Леонид Якубович

Плюс минус 30: невероятные и правдивые истории из моей жизни

Предисловие

Самое печальное, что любое сказанное слово, любая написанная буква, любой шаг, любая секунда уже прошлое!

Мы все из прошлого. Мы там родились. Там гуляли с мамой за ручку. Там ездили на папиных плечах на Первомайской демонстрации. Там эскимо на палочке за одиннадцать копеек и пятак на метро! Там первый поцелуй и первая драка в подворотне. Там первый глоток вина и первая сигарета! Там аттестат зрелости и там диплом! Все там!

Это нельзя изменить или остановить! Это «там» неизменно и поглощает «сейчас», как черная дыра, иногда навсегда, иногда выплескивая в «сейчас» часть каких-то обрывочных всполохов в виде воспоминаний! Иногда это тревожит, иногда радует, иногда вызывает грусть или, наоборот, заставляет ухватиться в этом «там» и тянуть в «сейчас» что-то очень важное, очень дорогое, без чего совсем худо. Как будто это возможно!

Знаем, знаем же, что это бессмысленно, и все равно иной раз просыпаемся ночью, разбуженные каким-то мгновением из этого «там», и так хочется продлить его, или изменить, или вообще вычеркнуть, чтобы его в этот «там» не было вовсе!

И что особенно грустно, что в этом «там» как-то все перемешано, перепутано, и совершенно невозможно всё это систематизировать, как-то выстроить в ряд, одно мгновение за другим, одно за другим! Что-то крупное – да, а вот мелочи, те самые дорогие мелочи… никак.

И почему-то, когда особенно плохо, мы окунаемся в прошлое, как будто «там» есть ответ и надежда.

И лица. Лица расплываются и тают. Лица родных и близких людей. То есть они тут, с тобой, как будто никогда и не уходили, но вот черты… Улыбка… морщинки у глаз… родинка… Ускользают, теряются… Как ни цепляйся…

В сущности, моя жизнь похожа на фильм. На очень хороший фильм. Снятый каким-то гениальным режиссером. Который снял его почти целиком. Но не смонтировал. Не знаю почему. Может, спился. Может, влюбился. А может, ему просто надоело. И эти обрывки замечательного фильма валяются теперь на монтажном столе, и уже не разобрать, в каком порядке, когда и где они были сняты. Можно часами перебирать эти кадры, выхватывая из памяти лица, события, даты, но так и не создать цельную картину. Но, судя по ним, жизнь промелькнула в один миг, и эти кадрики как верстовые столбы за окошком скорого поезда, который мчится все быстрей и быстрей, не давая остановиться, оглянуться назад. Постоять и подумать, что это было там, позади. Год назад. Десять лет. Сорок. Или час. Память выборочна, как эти кадры. В сущности, мы помним только хорошее. Но и оно расплывается со временем. То есть сам факт того, что было, – вот он, перед тобой. Но подробности, все эти милые сердцу мелочи… Слова, нет, даже междометия, эти взгляды, это так необходимое иногда просто молчание. Вот он, на этом кадре, стоит, смеется, машет рукой. А его уже лет пятнадцать как нет на свете. И дома этого нет. И сквера! Как нет? Вот же он! И дом вот! И вывеска эта на доме. И даже эти бабки на лавочке у подъезда. Я все очень хорошо помню! А этого нет. Только этот неизвестно откуда взявшийся кадрик из прошлого.

На этих обрывочных кадрах ничего нет. Кроме всплохов сознания, которое пытается выудить из памяти что-то очень важное, очень нужное. И не может.

Только застывшие мгновения куда-то умчавшейся жизни.

В этой книге как раз и собраны эти кадры. Собраны без всякой хронологии и смысла. Просто я сгреб их с монтажного стола и уложил между двумя обложками.

Если кому-то из вас они покажутся интересными или даже просто забавными, или, может быть, кто-то уловит в них какую-то закономерность, я буду рад, если потом вы сможете объяснить мне, что же это все-таки было – моя жизнь.

Или бросьте это дело, и пусть они так и валяются грудой, пока какой-нибудь очередной гений не удосужится все-таки смонтировать их и предъявить на ваш суд.

Леонид Якубович, сентябрь, 2020

Истории из моей жизни

Автобиография

Я родился в два часа в ночь с 30 июня на 1 июля. То есть, как истинный мужчина, я в доме появился ночью.

Я был единственным ребенком, хотя мать хотела иметь по крайней мере четверых. Но маленьким я так орал, что она решила, что лучше иметь одного, чем четверых с глухой мамашей.

Как ни странно, я не разговаривал до двух лет. Родители страшно волновались по этому поводу и понесли меня на консультацию к профессору Домбровской, великому педиатру, которая когда-то преподавала моей матери педиатрию, когда та училась в медицинском. Это была крупная седая женщина с громоподобным голосом, очень похожая на Фаину Георгиевну Раневскую. Жила она в большой, типично московской квартире одна, если не считать домработницы и кота.

– Совершенно нормальный ребенок, – сказала она после осмотра.

– Ради бога, извините, что мы вас побеспокоили, профессор, – произнесла мать, – но он же ничего не говорит!

– Значит, ему не о чем с вами разговаривать! – мудро заявила Домбровская.

Второй раз меня принесли к ней в четыре года. Я упал с дивана. Бабушка моя, Полина Савельевна, жила в коммунальной квартире на Нижней улице, в доме работников МПС. Окна ее комнаты выходили прямо на Белорусский вокзал. Как она там жила, понятия не имею. И днем и ночью слышны были гудки паровозов и станционные объявления. Прямо около окна стоял диван. И я вечно прыгал со спинки этого дивана на подоконник и как заведенный орал не переставая: «Поезд апавляется в пять в минут!» и еще «Сталино-Фили! Без астановков!». Ну, и однажды я допрыгался и со всего размаха ляпнулся лбом о мраморный подоконник. И у меня, как вспоминала моя мать, выросла такая шишка, что ее можно было запросто принять за вторую голову. Перепуганные родители тут же помчались со мной по врачам, которые все как один сказали: «Резать!» Отец сказал, что, пока не скажет Домбровская, ни на какие операции он согласия не даст. И меня опять понесли к ней.

Юлия Фоминична меня осмотрела, сказала, что ничего резать не надо, что это все само рассосется. И что, вероятно, я просто такой умный, что мозг в одной голове не умещается, поэтому выросла вторая.

Уходя, отец незаметно положил на мраморную полку камина конверт с деньгами.

Они успели спуститься до первого этажа, но выйти на улицу из подъезда не успели, как их догнала перепуганная домработница.

– Римма Семеновна! Римма Семеновна! – задыхаясь, пролепетала она. – Идите скорее, профессор просит вас вернуться!

Отец с матерью ринулись наверх, полагая, что случилось что-то ужасное. Они не ошиблись. Случилось действительно ужасное.

В дверях квартиры стояла огромная седая женщина с багровым лицом и растрепанными волосами.

– Как ты посмела! – гневно пророкотала она на весь подъезд, глядя на мою мать сверкающими от гнева глазами. – Как ты посмела! Врач врачу оставил деньги!!! Я тебя этому учила?! Вон отсюда! Чтоб я тебя больше не видела!

Она швырнула на пол конверт и захлопнула дверь.

Из соседних квартир выглядывали испуганные соседи.

Больше мы у Домбровской не были никогда. Несколько месяцев отец приносил цветы – она их выкидывала. Мать звонила – она бросала трубку. Она умерла, так и не приняв никаких извинений. Это было несовместимо с ее понятиями о совести и чести.

И всю жизнь потом, когда при матери произносили фамилию Домбровской, она краснела, поджимала губы и уходила в другую комнату.

Отец перед войной закончил МВТУ имени Баумана по специальности «Паровозостроение». Он успел поработать в Коломне в депо, успел жениться и в июле сорок первого ушел на фронт в ранге младшего лейтенанта. Поскольку он в глаза никогда не видел ни одной пушки, его тут же приписали к артдивизиону. Дивизия формировалась под Можайском, и пока они ехали в эшелоне к месту назначения, солдаты на открытой платформе объясняли ему, как обращаться с орудием. Куда при случае нужно смотреть, за что дергать и куда, главное, суют снаряд перед выстрелом.

Отец о войне не рассказывал практически никогда. Мрачнел, сопел, потом молча наливал себе рюмку водки, выпивал залпом и переводил разговор на что-нибудь другое. От всей его войны осталась только маленькая черно-белая фотография, где ему вручает орден Красной Звезды маршал Буденный.

Была еще отцовская шинель и портупея с кобурой. Шинель была обычная, но вот ремень от портупеи был прямо-таки невероятный. В нем было три рваные отметины, две с одной стороны и одна с другой.

В сорок втором, во время боя где-то подо Ржевом, легла цепь. И никак. Ни вперед, ни назад. Тогда командир дивизии полковник Терентьев встал в полный рост, вышел перед цепью и зашагал вперед. Офицеры, естественно, бросились его закрывать.

Вот как шла пулеметная очередь, так и пробила в отцовском ремне три отметины, справа и слева.

Куда потом подевалась эта шинель с портупеей, представить себе не могу. Вещи вообще имеют обыкновение приходить и уходить, когда им вздумается.

Между прочим, если бы не этот орден Красной Звезды, меня вообще бы могло не быть на этом свете, о чем через много лет, когда отца уже не было, поведала мне мать.

Орден отцу вручали в Москве. Получил он четверо суток «туда и обратно» и на перекладных двинулся в столицу. На каком-то богом забытом полустанке эшелон стоял минут пять, ну, может, десять. Он вообще не должен был там останавливаться, но пропускали литерный и его притормозили. Отец курил у теплушки и вдруг обратил внимание на оборванного доходягу, который цыганил еду у солдат. Доходяге было лет тридцать, был он чудовищно худ, нечесан, грязный и весь в каких-то прыщах. Почему он обратил на него внимание, таких были тысячи, почему эшелон остановился именно тут, а не на следующем полустанке, черт его знает. Ну, совпало так. И отец накормил этого парня, и уговорил коменданта, и тот разрешил отцу взять этого доходягу с собой. И отец мало того что довез его до Москвы, так он еще, на свою голову, приволок его к себе домой, заставил жену переодеть этого оборвыша в свое же довоенное, гражданское. И сводить в милицию и к врачу. Короче говоря, отец получил орден, уехал обратно на фронт, а этот остался у них жить.

А куда ж его, в самом деле, не на улицу же. Как известно, каждый добрый поступок наказуем. Через два месяца отец получил от жены письмо, в котором она просила его дать ей развод, поскольку они тут полюбили друг друга прямо-таки неземной любовью и жить друг без друга теперь не могут. А отец, значит, это была ошибка молодости, и пусть он ее простит, и защищает нашу любимую Родину от фашистских захватчиков, а она тут уж как-нибудь без него.

Папаня напился, поскрипел зубами, дал развод и стал воевать дальше уже холостым.

В канун сорок четвертого года на фронт привезли традиционные подарки тружеников тыла воинам Красной армии. Там кроме собственно посылочки была открытка, начинавшаяся с «Дорогой товарищ боец Красной армии, поздравляю тебя с наступающим Новым, 1944 годом…».

Отцу тоже досталось такое послание, подписанное: «Римма С.».

В посылке были: пачка махорки, печенье, шоколадка «Три богатыря» и почему-то зеленые детские варежки на одну руку. Отец решил, что это какая-то ученица, видимо, седьмого или восьмого класса, и в шутку написал в ответ: «Дорогая Римма С…»

Дорогая Римма С. меж тем была совсем не школьницей восьмого класса, а дипломированным врачом, работала в клинике и ездила в санитарном поезде с бригадой под руководством самого Бурденко!

Она тут же отписала отцу свои извинения, пообещала прислать взамен что-нибудь другое, и что она вообще никогда не вязала, и что ее недавно научила санитарка, и что вообще это ее первый опыт в этом деле. Отец вежливо ответил, что, мол, спасибо, не стоит волноваться, ну и так далее. К двадцать третьему февраля он получил вторую посылку, в которой были шерстяные носки. Нормальные толстые вязаные шерстяные носки. Один примерно сорок третьего размера, а второй – тридцать девятого.

Отец понял, что это судьба.

В сорок четвертом отца после контузии откомандировали в Москву, в штаб БТМВ, они познакомились, в результате чего на свет появился я. То есть если бы не эти носки с варежками, я бы, наверное, родился совсем в другом месте у других родителей. И был бы, к примеру, не мальчиком Леней, а девочкой Леной.

Отец служил до пятьдесят третьего года. Великий вождь и учитель, как известно, спал мало, поэтому все работали, как и он, по ночам.

Штаб находился на Красной площади прямо напротив Спасских ворот. Мне уже было года четыре, и я очень хорошо помню, как мы с матерью ходили ночью пешком от Земляного вала к нему на работу с кастрюлькой манной каши. У отца была раневая язва, и он ничего, кроме каши, не ел. Кастрюльку принимал у матери дежурный с повязкой и относил отцу. Потом мы шли обратно. Отец приходил домой после дежурства часов в пять утра. Когда дежурств не было, он работал с восьми утра до одиннадцати вечера. Тогда утром он отвозил меня в детский сад. Мы ехали на трамвае до «Балчуга», потом шли пешком до Софийской церкви на набережной Москвы-реки и прямо напротив Кремля уходили в подворотню, где находился детский сад Министерства обороны.

Однажды, когда мы уже вышли на остановке, трамвай тронулся с места и резко звеняще взвизгнул на повороте. Отец мгновенно схватил меня в охапку и упал ничком на асфальт, подминая меня под себя. Мышечная память. Ему показалось, что это минометный обстрел.

В этот день мы в сад не попали. Мы полдня отмачивали мои ссадины на лице.

До пятьдесят первого года мы с отцом регулярно девятого мая ходили к Большому театру на встречу однополчан.

Сначала я сидел у него на шее, потом уже шел рядом. Одной рукой он держал меня, чтобы я не потерялся в толпе, а другой – табличку с надписью «108-я стрелковая Бобруйская ордена Ленина дивизия». Мы приходили к восьми утра и уходили в час, в два. И ни разу не встретили никого. Отец переживал очень. Он ничего не говорил, но было видно, что ему горько. Мать ничего не спрашивала, они так хорошо знали друг друга, что она по одному только взгляду все понимала. Мы садились за стол. Отец выпивал рюмку, съедал кусочек селедки, потом выпивал вторую, все молча, вставал и уходил на черный ход. Стоял там и курил одну за другой.

И вот однажды, как сейчас помню, в субботу мы ехали к бабушке, то есть, значит, к папиной маме, на Нижнюю улицу. Доехали на метро до «Белорусской» и только встали на эскалатор, как с противоположной стороны кто-то громогласно крикнул: «Аркадий!» Отец вздрогнул, обернулся и дальше, я даже охнуть не успел, понесся вниз, расталкивая всех и бесконечно повторяя на бегу: «Извините!.. Прошу прощения!.. Ради бога!..» А с той стороны ровно с теми же словами скакал вниз по ступенькам здоровенный дядька в военной форме.

Я, не очень понимая, что, собственно, произошло, доехал до верха, перешел на другую сторону и поехал обратно вниз.

Все, кто стоял на эскалаторах, смотрели в одну сторону. Те, кто ехал вверх, стояли уже спиной к движению, а те, кто ехал вниз, поднимались на цыпочки, перегибались через поручни, подпрыгивали, чтобы лучше видеть. Свистела дежурная, бурлила толпа, возник невесть откуда взявшийся милиционер, и все улыбались. Все! Я очень хорошо помню, улыбались все. Остановили эскалатор. Люди все подходили и подходили.

А посреди всего этого стояли, стиснув друг друга, отец и этот дядька.

Выяснилось, что встречаются однополчане не девятого мая, а восьмого, и не в скверике у Большого театра, а в Александровском саду у Итальянского грота.

И на следующий год мы туда и пошли.

Никогда ни до, ни после не видел ничего подобного. Не забуду никогда.

Никогда не забуду и похороны вождя народов.

Шестого марта.

Сначала долго не начинались уроки. Мы сидели и ждали, но никто не приходил. Потом открылась дверь и вошла Елизавета Андреевна, наша классная. Маленькая, сухонькая, с забранным назад пучком седых волос. Боялись ее в школе ужасно.

Вошла, молча встала у окна и застыла там. Минут десять стояла так и молчала, только плечи у нее мелко тряслись.

Потом повернулась к нам, оглядела класс совершенно сухими, ничего не видящими глазами и сказала хрипло: «Можете идти домой. Уроков не будет…»

И опять отвернулась к окну.

Мы ринулись на улицу. Уже, как обычно, перебегая улицу Чкалова, мы вдруг остановились посредине, не понимая, что происходит.

Мало того что никто не свистнул, никто не заорал «Стой, куда под машины?!», происходило вообще что-то совершенно необычное.

Стояло все!

Машины, троллейбусы, трамваи, люди на улице. И гудели паровозные гудки на Курском вокзале. Гудели долго, наверное, минут десять.

А потом стало тихо. Совсем тихо. Совсем-совсем тихо.

Люди шли и плакали. Кто вытирал лицо рукавом, кто – закрыв рот ладонью, кто просто шел и плакал на ходу, даже не утирая слез.

Дома тоже все было как-то не так. Как-то непривычно тихо и как-то настороженно, что ли… И во всех комнатах на полную были включены радиоприемники, по которым непрерывно передавали траурные речи и музыку.

Отца не было. Его срочно вызвали.

Он вернулся только на следующий день поздно вечером. Весь измятый, без фуражки, с половиной пуговиц на шинели и с одним оторванным наполовину погоном. Пришел, ничего не сказал, с ходу налил себе стакан водки, выпил залпом, сквозь зубы выругался, выпил еще… Похлопал маму по щеке, сказал: «Ничего, ничего…» – и ушел на черный ход, прихватив бутылку.

Сидел там и курил почти до утра.

Я ничего не понял.

Мать проработала гинекологом больше сорока лет. Она была очень хорошим врачом. Своих пациенток она называла «мои бабы», и «бабы» ее просто обожали.

Она окончила Первый мед в сорок первом, как раз перед войной, и даже пару раз ездила на фронт в санитарном поезде с самим Бурденко, о котором всегда вспоминала с легким трепетом. По ее словам, это был совершенно гениальный хирург, с рук которого надо было делать золотые слепки! Но характера был непростого. В операционной мог наорать, швырнуть инструмент. Единственной, кто в такие моменты мог его одернуть, была его старшая операционная сестра, с которой он проработал долгие годы. Как только что-нибудь случалось, раздавался ее голос: «Тихо в операционной», и он тут же успокаивался. Меж тем руки его продолжали работать безостановочно, четко и уверенно делая свое дело.

Потом она работала в судмедэкспертизе, и уже потом, после аспирантуры, много лет гинекологом.

Каждый раз, когда ее спрашивали о работе, она гордо отвечала: «Я работаю в органах!», и, что характерно, ее тут же пропускали без очереди везде и всюду.

Собственно, мы все жили у ее родителей, моих бабушки и деда.

Квартира была коммунальная, и жили там восемнадцать соседей.

И квартира была прямо-таки историческая, и дом наш тоже был, безо всякого преувеличения, исторический.

Дом построил в начале XX века некий миллионщик Шмаков. На Москве он объявился в первой половине XIX столетия безусым пацаном, точно так, как Михайло Ломоносов.

Пришел пешком издалека, бос и гол, с одной котомкой за спиной. Мыкался, мыкался, да и пристроился в артель к золотарям. Кому интересно, могу пояснить, что золотарь – это по поводу дерьма, сиречь ассенизаторы. Профессия, что и говорить, не самая приятная, однако куда денешься. Парень он, видимо, был работящий и через какое-то время даже стал «нижним». То есть, значит, стал работать внизу, в выгребной яме. И не надо морщиться, ибо по тем временам дело это было немало выгодное, потому как в этой самой яме можно было найти, вы не поверите, и золотое кольцо, и дорогой портсигар, и много чего еще стоящего. Даже с учетом артельного «котла» все равно оставалось немало. Потом вырос до артельщика и через какое-то время забрал под себя едва ли не все золотарское дело на Москве. Разбогател и построил доходный дом, одна часть которого была гостиницей, а другая, с квартирами, сдавалась внаем обеспеченным господам.

Так вот, квартира, в которой мы жили, была его личными апартаментами, а мы ввосьмером – мама, папа, я, тетя, дядя, моя сестра и дед с бабушкой – жили в его личном сорокаметровом кабинете, разделенном на три части.

Дед с бабушкой въехали туда в восемнадцатом году, когда Шмаковых потеснили. К тому времени самого Шмакова уже в живых не было, а в одной из комнат жил его сын с красавицей женой. Сыновей у Шмакова было два. Один был архитектор, а второй – что-то там по коммерции. Про того, который архитектор, неизвестно ничего, он успел сбежать в семнадцатом году, а вот тот, что еще жил в этой квартире…

По рассказам бабушки, жена его было насколько красива, настолько же и капризна до умопомрачения, с утра до вечера она закатывала скандалы по любому поводу и бесконечно визгливо требовала: «Давай уедем от этого быдла! Давай уедем!»

Вы можете не поверить, но, по свидетельству очевидцев, когда она выводила его из себя окончательно, он выволакивал ее на кухню и, задрав подол, порол ремнем чуть не до крови. И на всю квартиру она орала благим матом: «Люди добрые, помогите! Умираю, умираю, умерла!»

Но совсем уже невтерпеж стало после того, как в квартиру с обыском пришел патруль. Солдат, матрос и чекист в кожанке.

Чекист с матросом, распределившись по комнатам, стали проверять документы, а солдатик с трехлинеечкой ввалился как раз к ней. Самого Шмакова-младшего дома не было, так что мадам была одна.

Встретила она солдатика в прозрачном насквозь пеньюаре, под которым абсолютно ничего не было. Солдатик, стараясь не глядеть на хозяйку, спросил документы. Она, призывно улыбаясь, подала. Он взял, уронил. Поднял, опять уронил. Проверил, глядя в потолок, вернул и, заикаясь, спросил, показывая на стоящую на столе большую шкатулку: «А тут у вас что?»

«А тут… – сказала она, поднимая пеньюар до груди, – тут мои любовные письма!»

Солдатик выронил винтовку и, багровея, вымелся из комнаты.

Меж тем в шкатулке были все их драгоценности.

Через неделю они уехали, говорили, куда-то в Аргентину.

А еще через день после того, как они уехали, в квартире раздался звонок.

Бабушка открыла.

В дверях стоял солидный господин в шубе, подбитой мехом, с бобровым воротником, и с большим саквояжем в руках.

Господин спросил Шмакова.

Бабушка сказала, что их нет.

– А когда они будут? – спросил господин.

– Теперь уж и не знаю! – ответила бабушка.

– Позвольте, как это «теперь»? Что значит «теперь»? – заволновался бобровый воротник.

– Уехали они! – терпеливо объяснила бабушка.

– Куда уехали?! – господин бледнел на глазах.

– Совсем, совсем они уехали! За границу! А куда, я не знаю!

Господин схватился за сердце, сказал: «Ах!» – и без сознания рухнул на пол.

Выяснилось, что Шмаков «продал» ему здание бывшего генерал-губернатора, где теперь правительство Москвы. Продал с большой скидкой, о чем и выдал соответственно заверенный «документ» с «печатями» и «подписями». И господин этот, собственно, пришел с распиской за деньгами.

Жили в квартире, повторяю, восемнадцать человек. Болдыревы с сыном – в дальней комнате. Рядом маленькая сухонькая Мария Моисеевна Ботвинник, профессор то ли органической, то ли неорганической химии МГУ, которую я с детства называл Масюська. Она была из старой школы, невероятно обаятельная и добрая. Студенты ее, видимо, любили. О чем можно судить по одному случаю, который она мне рассказала.

К ней на экзамен пришел студент. Достал билет, стал отвечать. На два вопроса кое-как ответил, а на третий нет. Она его и оправила до другого раза. Он, естественно, стал ныть, выпрашивая троечку.

– Послушайте! – сказала она ему. – Вот вы сели в трамвай. Билет стоит три копейки. А у вас – две! Повезет вас кондуктор или не повезет?

– Если не сволочь, то повезет! – не моргнув глазом ответил он.

И она поставила ему три.

Еще жила Ольга Михайловна со взрослой дочерью, и рядом с нами еще одна старушка, о которой я знал только, что ее зовут Ганька. Кто она, было загадкой, но бабушка с ней не разговаривала вовсе никогда и никогда даже не здоровалась. Не знаю почему.

Бабушка Анна Львовна Черняк была женщиной, мягко говоря, дородной. Голос имела громобойный и характер, который мог выдержать только дед. Она была еще тот Черняк!

– Аня! – говорил дед. – Давай съездим за город?

– Не говори ерунду! – отвечала она – Какой загород?! По радио обещали заморозки на почве!

– Ну так мы не будем ложиться на почву! – флегматично отвечал дед.

– Будешь со мной так разговаривать, не получишь подарок ко дню рождения!

– Аня, я живу с тобой столько лет и столько же раз удивлялся, что у меня вообще был день рождения!

– Все! Хотела купить тебе ремешок для часов, теперь пойду и на эти деньги куплю себе набрюшник!

– Купи себе лучше намордник!

Дальше начиналось битье посуды, валокордин и прочие радости.

У бабушки было три подруги. По странному стечению обстоятельств, две, тетя Наташа и тетя Эсфирь, и до войны, и во время, и после служили в военной контрразведке, а тетя Рика в разведке.

Ни та, ни другая, ни третья никогда ничего не рассказывали о работе. Я потом, уже через много лет, когда хоронили бабушку, увидал, как двое военных под руки привели тетю Наташу. Сама она уже ходила с трудом, но кофта, кофта ее потрясла меня совершенно. Кофта сползала спереди так, что ворот был где-то на уровне груди, от количества боевых наград.

Потом, уже на поминках, за столом, я от нее узнал, что бабушка моя во время войны вывозила детей из школ и детских домов Сталинграда. Вывозила на маленьком пароходике через Волгу в тыл.

И была у нее медаль «За боевые заслуги», которую вручали в штабе Чуйкова.

Я ничего об этом не знал.

В самом начале 1946 года тетя Рика была у нас в гостях. Они с бабушкой протрепались за чаем допоздна, и, когда надо было уходить, бабушка взялась провожать подругу до трамвая, который тогда ходил по улице Чкалова, и остановка была как раз напротив нашего подъезда. Бандитизм в Москве в ту пору был страшный, пока по приказу Берии не были пущены пешие и конные патрули с приказом стрелять без предупреждения.

Ну вот. Тетя Рика надела шинель, а бабушка накинула на плечи старую шубу, у которой весь вечер отпарывала подкладку, чтобы перелицевать. Поэтому накинула она ее ватином вверх. И в таком виде они пошли до остановки.

Меж тем в подъезде курили двое, на которых они не обратили никакого внимания.

Бабушка посадила Рику на трамвай, а когда возвращалась…

Один стоял на площадке второго этажа, а другой – в пролете между вторым и третьим. И когда она прошла второго, он схватил ее, приставил нож к горлу и рявкнул: «Скидай шубу, стерва!»

Они, видимо, в полутемном подъезде приняли ватин за мех. Ну, ошиблись люди, бывает.

Бабушка моя, ни слова не говоря, потеряла сознание и навзничь рухнула на этого, с ножом. И оба они с маху опрокинулись на стоящего внизу второго. То есть, значит, бабушкины сто десять плюс этого килограммов восемьдесят.

В результате, как потом установили, у одного сломана рука и два ребра, а у другого тяжелая черепно-мозговая травма.

Единственно, кто не пострадал совершенно, была Анна Львовна, которая выползла из подъезда на улицу и вызвала милицию.

Много лет потом у нас хранилась грамота «За задержание особо опасных преступников», подписанная зам. министра НКВД Кругловым.

Дед мой, Семен Цезаревич Шенкер, был тот самый тип людей, с которых Бабель писал «Одесские рассказы». Он был совершеннейший Шенкер везде и во всем! У него были бездонно-голубые глаза в прямом и переносном смысле этого слова. И всю свою жизнь он и прожил на этом «голубом глазу».

Дед свято верил во все, что пишут газеты и о чем говорит радио. И все мое детство прошло под бесконечные споры отца с дедом по поводу всего, что творилось за окном!

Дед в шестнадцать лет, в 1914 году, ушел добровольцем на фронт, был ранен, попал в австрийский плен, бежал, был пойман, опять бежал, был вторично ранен и, наконец, еле живой добрался до своих.

И вот представленных к наградам выстроили на плацу, и какой-то «Их высокопревосходительство» стал вручать награды.

Он шел вдоль строя, останавливался, спрашивал фамилию, одобрительно кивал головой, адъютант подавал орден или медаль, и он лично прикреплял его к груди награжденного.

Так он дошел до деда.

Спросил фамилию.

Дед сказал: «Шенкер!»

Их превосходительство удивленно спросили: «Как?»

Дед повторил.

Высокий чин поморщился, обернулся к адъютанту и сказал: «Чтоб это было в последний раз!»

Сунул деду медаль «За храбрость» в руку и пошел дальше.

С дедом, удивительно добрым, тихим и застенчивым человеком, как утверждали все окружающие, было невероятно трудно жить. В этом нет противоречия. К концу жизни он был уже тяжело болен, у него была водянка и пошаливало сердце, но, как и всю жизнь, он никогда и ни о чем никого не просил. Никогда и ни о чем! Он был уверен, что как есть, так и надо! И это было невыносимо.

Мать, к примеру, приходила с работы:

– Дедуля, ты ел что-нибудь?

– Да, не волнуйся, пожалуйста!

– Что ты ел?

– Там на кухне в кастрюльке суп, я его похлебал немножко…

– В какой кастрюльке?

– В синенькой, на подоконнике.

– Боже мой! Это не супчик, это я поставила мочалку отмокать!

Врача ему мы вызывали вечно тайком, делая вид, что это материн товарищ по работе пришел в гости.

При этом, как рассказывала мать, он был потрясающий «ходок».

Раз в месяц дед «уезжал в командировку». Это могла быть кратковременная командировка на субботу и воскресенье, а могла быть длительная, дня на четыре, на пять.

Несколько раз, когда дед был в очередной «командировке», мать встречала его под ручку с очередной дамочкой на Покровском бульваре.

Естественно, они делали вид, что не знают друг друга.

Мать говорила, что рядом с дедом всегда были отменные, хорошо одетые, красивые холеные женщины, которых совершенно нельзя было отнести к представительницам пролетариата. Где он их находил и, главное, что они в нем находили, невозможно было представить. Нет, вероятно, при самом близком знакомстве они обнаруживали в нем какую-то могучую мужскую силу, но до этого!

Как можно было в этом застенчивом синеглазом существе, с тихим голосом и такими же тихими движениями даже предположить что-нибудь мужское, невообразимо. Вероятно, он с первого взгляда вызывал у них чисто женское любопытство. Они подходили просто посмотреть: что это за симпатичная такая кулема с такими синими глазами? Он их не звал, они подходили сами. Они слетались к нему как мухи на липучку, но из-за своей застенчивости он просто не мог им отказать.

И дед тут же «уезжал» в очередную командировку.

Случаи, которые происходили с дедом, тоже были какие-то кулемные.

У него было длиннополое коричневое кожаное пальто с поясом.

Пальто было гораздо старше деда, но снаружи выглядело несколько моложе своих лет. О возрасте пальто говорила подкладка.

Однажды во время очередной «командировки» в гостинице «Савой», целуя на прощанье утром свою очередную «товарища по работе», он, надевая пальто, попал рукой не в рукав, а в дырку за подкладку.

Поскольку рука наружу не вылезла, он стал вроде как такой однорукий инвалид в кожаном пальто.

Показать свой конфуз дед из-за своей стеснючести не мог, поэтому сунул рукав с рукой в карман и пошел на работу.

Работал он помощником министра то ли речного, то ли морского флота.

Пришел он, как обычно, раньше всех. В наркомате, как назло, сменилась охрана. На вахте стоял молодой сотрудник, который не знал деда в лицо и потребовал предъявить пропуск. Пропуск был в левом кармане, но достать его правой рукой дед не мог, поскольку она была в рукаве. А без пропуска его не пускали. И они стали препираться.

Наконец дед сказал: «Тут вот какое дело», вытащил рукав из кармана и сунул охраннику под нос, чтобы объяснить, что это недоразумение. Увидев направленный на него пустой рукав, охранник решил, что инвалид сейчас саданет его протезом по башке, схватился за кобуру. Тут подкладка прорвалась, и у деда из рукава выскочила рука.

Оттого что у инвалида отросла конечность, охранник стал бел лицом, крикнул: «Ложись!» и выстрелил в потолок. Прибежал караул.

На следующий день дед сдал пальто в комиссионку и в командировки не ездил почти полгода.

Приятели у него были точно такие же.

Очень хорошо помню Александра Александровича. Высокий, седовласый, с прямой спиной и поднятым подбородком. За версту было видно, что идет потомок древнего дворянского рода. Он был коренной петербуржец. Предки его действительно были родовиты и служили при царе по военно-морской части. И сам он и до войны, и потом много лет работал в Ленсовете в промышленном отделе, связанном с флотом.

Когда он приезжал в Москву, он останавливался в «Метрополе» и каждый вечер приходил к нам.

Была у него слабость. Он любил утку с яблоками. И бабушка подавала ему ее в первый же вечер целиком на большом блюде Кузнецовского фарфора, которое в доме доставалось только по особым случаям!

Никогда не забуду, как он ел.

Салфетка за вторую пуговицу, острый нож, и все.

Он съедал утку целиком, потом вытирал два пальца на каждой руке, промакивал салфеткой губы, и все! И ни капли жира или кусочка на скатерти. Ничего. Только чистые косточки на тарелке! Как он ухитрялся это делать, не понимаю до сих пор!

Во время войны в блокадном Ленинграде он поздно вечером возвращался домой с работы.

Какой-то невзрачно одетый прохожий спросил у него, который час.

Он не глядя ответил и пошел было дальше, но схватившись за карман, понял, что часов нет.

В два прыжка догнал человека, сцапал за грудки и грозно рявкнул: «Часы!»

Тот беззвучно отдал и сгинул во тьме.

Александр Александрович пришел домой и жене своей, которую звали Александра Александровна, задыхаясь от гнева, поведал о происшествии со словами:

– Ты только подумай, Шурочка, какие сволочи! Люди кровь свою проливают, помирают от голода, а эти сволочи грабят на улице! Своих, ты подумай, своих грабят! Какая гадость!

Александра Александровна тихо сползла в кресло и, бледнея, прошептала:

– Что ты наделал, Саша? Ты ограбил человека, твои часы дома!

И много лет потом они подавали объявления в газеты, но никто не пришел. Часы эти так и лежали у них всегда на тумбочке при входе.

Война болела у отца всю жизнь до самого конца. Он не выносил анекдоты про войну и совершенно не мог смотреть на эту тему фильмы.

Как только по телевизору шли «Отец солдата» или «Судьба человека», он начинал курить папиросы одну за одной, и у него начинали трястись плечи. Мать тут же бросалась к нему, обнимала и начинала шептать: «Аркадий, Аркадий…» И так они вдвоем и досматривали фильм. Телевизор отец выключать не давал.

В пятьдесят третьем отца выперли из армии, не почему-нибудь, а потому что, как сказал ему тыловой боров в военкомате, «в русской армии развелось слишком много Якубовичей!».

Отец надел ему стул на голову, отсидел трое суток в милиции, откуда его, слава богу, удалось вытащить.

Еще раз он чуть не загремел туда, когда они с матерью пришли в ателье перелицовывать древнюю шубу, которую мать называла «мое китиковое манто».

– Гражданка! – сказал старый закройщик матери. – Я с вас смеюсь! У вас же слабая мездра!

– Что?! – взревел отец, хватая его за грудки. – Что ты сказал о моей жене?! Повтори! У кого слабая мездра?! У моей жены?! Повтори, что ты сказал?!

Мать его еле оттащила, отпоила водой закройщика, и они успели удрать до прихода милиции.

И потом много лет дед издевался над отцом, говоря по любому поводу: «Конечно, мы тебе отдали здоровую, а ты ее до чего довел? Теперь у нее уже и мездра слабая, и вообще…»

Другая моя бабушка, Полина Савельевна, папина мама, была совершеннейший божий одуванчик с железным характером! Замуж она вышла в 1912-м. Через год родила сына, стало быть, моего отца, еще через год второго моего деда тоже призвали. Его отец, то есть, значит, мой прадед, Филипп, был главным врачом на санитарном поезде. И чтобы невестка с внуком не померли от голода, взял ее с собой.

Бабушка, нужно отдать ей должное, была, что называется, «горный ручей»! Она все время говорила. Все время. Он начинала говорить, когда просыпалась, и говорила, пока не засыпала! Впрочем, по-моему, во сне она говорила тоже!

Дед терпел, видимо, долго. И, наконец, поняв, что она не заткнется никогда, чтобы не задушить своими руками мать собственного внука, «выслал» ее на кухню помогать кашеварить!

Вот же опять какое совпадение! За главного там был один из бывших поваров в доме князей Юсуповых, который научил бабушку готовить потрясающе!

Я писал об этом в рассказе «С пылу с жару» в первой моей книжке.

Через много лет бабушка, уже будучи начальником аптеки Центральной клиники МПС, поселилась в доме на Нижней улице.

Именно так – не заведующая, а начальник аптеки ЦКБ МПС! МПС в ту пору была организация полувоенная, бабушка, как все, ходила в черной форме с узкими зелеными погонами, и аптека, которой она командовала, была очень большим подразделением одной из самых крупных клиник Москвы!

Жила она в 15-метровой комнате трехкомнатной коммунальной квартиры.

Две другие комнаты занимала семья железнодорожного генерала, звали которого Иван Терентьевич. Фамилию не помню. Был он жуткий солдафон, и жить с ним в одной квартире было нелегко.

Собственно, из двух комнат семья его занимала одну. Он с женой, тихой и милой женщиной, и взрослой дочерью жил в одной комнате, а другую занимало все, что он смог вывезти в 1946-м из Германии. Там друг на друге стояли два рояля, и все остальное пространство занимали тюки, свертки и коробки.

Еще у него была немецкая овчарка Аза, которую он тоже привез оттуда. Это была приземистая невысокая сука, которая взята была из своры собак, охранявших какой-то лагерь военнопленных.

Аза боялась и ненавидела своего хозяина и обожала моего отца.

По воскресеньям, традиционно, мы приезжали к бабушке на обед, при воспоминании о котором у меня до сих пор текут слюнки!

После обеда, пока мать с бабушкой убирали со стола, мыли посуду и вообще занимались домашними делами, отец ложился отдыхать на диван.

И тут в комнату тихо, прижав уши и хвост, входила Аза. Несколько минут стояла, потом тихонько подходила к дивану, где лежал отец, клала голову и замирала. Потом тихо-тихо рядом с головой клала одну лапу… потом немного погодя вторую… Потом не впрыгивала, а вползала на диван, ложилась рядом с отцом и прямо по-человечьи облегченно вздыхала.

Однажды, когда никого не было дома, в квартиру влез вор.

Аза, когда услышала, что чужой вскрывает дверь, не залаяла, как какая-нибудь беспородная дворняга, а тихо ушла в ванную и замерла там.

Этот человек раскинул простыню, сложил туда что нашел, свернул в узел и, взвалив на плечи, шмыгну к выходу.

А там молча сидела Аза.

Когда приехали милиция и «скорая», квартира была залита кровью. На полу корчился человек с перекушенной рукой, а над ним, вцепившись ему в горло, застыла Аза. Как обычно без звука.

Первые два класса я учился в знаменитой на Москве 330-й школе. Порядки там были, по сегодняшним временам, просто фантастические!

Каждое утро весь преподавательский состав во главе с директором Мостовым выстраивался на широкой лестнице перед входом в школу, приветствуя учеников. С первого класса все учителя обращались к нам только на «вы».

– Леонид! – говорила мне учительница, глядя на мое заляпанное лицо. – Зачем вы дунули в чернильницу-непроливайку?

Откуда ей было знать, что это я на спор решил доказать, что чернильница не только непроливайка, но даже и невыдувайка! Я ошибся. Она была очень даже выдувайка.

Вообще, следует сказать, везенье и невезенье бог поселил во мне в пропорции один к трем. Мне почти всегда везло по-крупному и просто катастрофически не везло в мелочах.

А так все было замечательно! И школа, и дом, и двор, да и вся жизнь вообще была замечательная!

В нашем дворе я всегда был Чапаевым, потому что у всех были самодельные деревянные пистолеты, а у меня был хромированный расширитель из маминого инструментария!

Двор наш, кстати, как, наверное, и все дворы в тогдашней Москве, был, мягко говоря, не совсем интеллигентский. Выяснения отношений, драки были вполне привычным, едва ли не ежедневным делом. Однако правила соблюдались неукоснительно! «До первой крови», «Лежачего не бить» и все такое – это не нарушалось никогда! Равно как и экстерриториальность двора, которую плечом к плечу мы отстаивали много раз.

И чтобы покататься на катке на Чистых прудах, надо было сначала договариваться с местными. В договор, собственно, входило несколько простых пунктов: не задираться, не приставать к местным девчонкам, не лезть без очереди за коньками и не втюхивать лишние билетики перед входом в кинотеатр «Колизей».

С третьего класса нас перевели в 336-ю школу, и мы стали учиться с девочками.

До седьмого класса ничего особенного не происходило. Так, мелочи.

Однажды мы затащили на крышу школы арбуз, и он у нас выскользнул и грохнулся вниз. А там завхоз как раз орал на кого-то. По лысой башке его арбуз, слава богу, не попал, но грохнулся прямо у его ног. Завхоза, всего в корках и семечках, увезли с сердечным приступом, а мы отправились к директору. Скандал был страшный. Отца вызвали в районо по поводу моего исключения из школы, но ему как-то удалось замять дело.

Второй раз дело чуть не дошло до милиции. Как известно, в ту пору главным делом пионеров кроме учебы и пионерских собраний был сбор макулатуры и металлолома.

В назначенное воскресенье все как угорелые метались по свалкам, подворотням, подъездам и квартирам и тащили все, что могли, во двор школы.

В понедельник на утренней линейке объявлялся победитель!

Наш седьмой «А» был победителем всегда, пока нас не зацапали.

Дело в том, что рядом с Курским вокзалом были ремонтные мастерские, в которых кроме охраны в виде тетки с пустой кобурой было все для завоевания первого места! У мастерских был свой план по металлолому, который в виде железного хлама аккуратно складировался в углу депо. Чего только там не было. И, справедливо полагая, что мы делаем одно общее государственное дело, мы потихоньку воровали оттуда, что могли, через дыру в стене и волокли к себе в школу. И все было неплохо, пока однажды, когда тетка с кобурой куда-то отлучилась, мы не утащили новенькую колесную пару вместе с тележкой. Мы ее перли, обливаясь потом, через улицу Чкалова, потом по нашему переулку до самой школы. Как мы ее дотащили, не знаю до сих пор, все-таки почти полторы тонны, но дотащили. Отмечали нас, правда, опять в кабинете директора школы в присутствии охраны депо, родителей и участкового милиционера.

Меж тем учителя у нас были замечательные. И учили нас превосходно, приучая не зубрить механически, а думать. И учиться мы не то что любили, но нам это нравилось, потому что школа была едва ли не вторым домом. Половина кружков и секций были в школе. И с первого класса по выходным, получив по 15 копеек на карманные расходы, мы всем классом во главе с учителями ходили в театр, или в музей, или в кино. И не было у нас никого, кто бы не ходил в какую-нибудь секцию или кружок. Ни одного не было. Я ходил в секции конькобежного спорта и бокса в Институт физкультуры. Плюс в радиокружок, на шахматы и в театральную студию на Покровке, где и сейчас стоит знаменитый «Дом-комод».

И учились мы, несмотря на безалаберное веселье, хорошо! Может быть, потому, что учили нас правильно, что ли.

Ну, к примеру, учительница наша по русскому языку и литературе Римма Николаевна Успенская неделю вместе с нами по ночам ездила на подмосковные станции колоть лед на платформах, чтобы заработать денег и поехать в Ясную Поляну, где и начать знакомить нас с романом «Война и мир»! Наверное, поэтому до сей поры стоит у меня в книжном шкафу полное собрание сочинений Льва Николаевича, и я нет-нет да и начну перечитывать оттуда что-нибудь.

И физика нам нравилась, и математика. И рисовать мы учились не в классе, а в Пушкинском музее.

И что такое ЕГЭ мы, слава богу, знать не знали, потому все без исключения легко поступали потом в институты.

В седьмом классе случились три знаковых для меня события.

Во-первых, я впервые вышел на театральную сцену. Конечно, это была не настоящая сцена, а небольшое возвышение в актовом зале школы, но все равно это была Ее величество сцена!

Ставили «Двенадцатую ночь» Шекспира. Мне досталась роль Шута. Декорации и костюмы, естественно, готовили сами. Сами строгали, сами пилили, сами красили. Родители шили костюмы.

Вот тут случилась история, которую запросто можно отнести к неразгаданным тайнам века!

Костюм Шута, как принято, должен быть яркий и разноцветный. Поэтому мать купила два отреза ткани – синюю в горошек и красную в горошек. Два абсолютно одинаковых по размеру отреза! И они с теткой сели шить.

Я не знаю, как они шили, ответа на этот вопрос как не было, так и нет до сих пор, но из красной ткани были пошиты полкурточки, половина штанов, колпачок с бубенчиками и перчатки.

Синей не хватило даже на курточку.

Причем не осталось даже лоскутка! Ни от той, ни от другой!

Все это мелочи. Успех был грандиозный! Но дело даже не в этом. Наверное, нет, даже наверняка с этого представления я заболел театром!

И тут начинается «во-вторых».

Я записался в Народный театр ЗИЛ. Тоже совершенно случайно. Нет, не в театр случайно, а в театр Завода им. Лихачева.

Я шел с тренировки и увидел объявление о наборе в школу-студию.

И я пошел и записался.

Несмотря на звание «Народный», это уже был театр в полном смысле этого слова. И при нем была школа-студия, где нам преподавали сценическую речь, танец, фехтование и все такое прочее, как в любом театральном училище. Руководил театром Сергей Львович Штейн, в те времена главный режиссер Театра имени Ленинского комсомола! А танец мне преподавала Кира Прошутинская. Кира Александровна, как все ее звали. Кира, с которой мы дружим уж страшно сказать сколько лет!

Что сказать – в этом театре играли Лановой, Земляникин…

Все свободное время я жил в театре! И тогда, и сейчас я люблю запах кулис, я люблю эти маленькие гримерки, я люблю учить роли и я боготворю сцену!

Я пропадаю в придуманной атмосфере настолько, что иной раз просто забываю, кто я есть на самом деле. Профессионалы говорят, что так нельзя. Понимаю, но…

Мои первые роли – в спектаклях «Кондуит и Швамбрания» и «Овод».

Первый выход на сцену прошел без эксцессов, да и роли там не было. Я сидел в классе вместе с другими «учениками» – и ни слова весь спектакль.

Зато в «Оводе» у меня настоящая роль. Маленькая, но роль! Со словами!

Я изображал «Джибанса – слугу в доме Бартонов», так значилось в программке.

Сцена, придуманная Сергеем Львовичем, представляла собой высокий станок с широкой лестницей вниз на пол сцены, граничащий с рампой, за которой была оркестровая яма.

В конце первого акта я должен появиться на станке, в колете, штанишках, берете с пером и с подсвечником. Я должен был выйти и сказать сидящему в кресле Василию Семеновичу Лановому, который играл Овода, следующее: «Господ нет дома, сэр! Барыня просила передать, что она просит вас зайти к ней, когда она вернется!» И все!

Был полный зал. Во втором ряду сидела вся семья – мои папа, мама, дед, две бабушки и тетя с сестрой!

И я вышел. И я пошел по станку с подсвечником в руке. И Овод поднял голову и посмотрел на меня.

И я сказал: «Господ нет дома, сэр! Ба…»

Больше ничего сказать я не успел, потому что сделал лишний шаг и с грохотом покатился вниз по ступенькам, прижимая к себе подсвечник! Последнее, что я увидел, прежде чем рухнуть в оркестровую яму, был багровый от смеха Овод.

Зал, как обычно, решил, что так и надо, и даже поаплодировал моему мастерству.

Ну, и в-третьих, в седьмом классе я влюбился. Любовь моя, как и вся моя дальнейшая жизнь, была похожа на веселый, радостный, умопомрачительный бег с препятствиями. Ее звали Оля. Папа ее служил по дипломатической линии и чаще находился за границей. Она жила с теткой. У нее еще был старший брат, но я его не видел ни разу.

Все складывалось как обычно. Безоблачно, но с препятствиями.

Стадию танцев-прижиманцев, поцелуев в подъезде и прочую прелюдию мы прошли за полгода. И тут, когда я уже был в полушаге от повышения статуса от «мальчика» до «мужчины», она вдруг поставила условие!

Она сказала, что готова подарить мне право быть «первым» при условии, что я прыгну с парашютом! Я сказал, что готов быть «вторым», получил по морде, мы две недели не разговаривали, но потом я согласился.

Месяц я должен был ходить в секцию. В каком-то полуподвале в Тушине был класс, по стенам которого были развешаны плакаты и инструкции, а с потолка свисали парашютные стропы. И я ездил туда по вечерам на метро, потом на троллейбусе, потом еще пешком. Мы слушали инструкции, висели на этих стропах, приучаясь держать ноги вместе под тридцать градусов, и, что особенно было приятно, проходили курс оказания первой медицинской помощи при ушибах и вдавленных переломах! Через десять дней мне это надоело смертельно.

Я объявил, что лучше останусь «мальчиком», чем состарюсь в этом подвале!

Ничего не вышло. Оказалось, что ее брат то ли работает в ДОСААФе, то ли сам прыгает с парашютом, короче, тут его все знают. И она, не объясняя причины, уговорила его добиться, чтобы мне разрешили прыгнуть досрочно!

И вот в солнечный воскресный день я обнаружил себя в шеренге таких же «перваков» с полной парашютной выкладкой на плечах. В отличие от всего, что я читал в книжках и видел в кино по поводу радостного ожидания первого прыжка, счастья и гордости от того, что тебе предстоит преодолеть себя и пространство, я не увидел, как ни вглядывался в лица стоящих рядом со мной. На всех лицах явно читался один вопрос: «На хрена мне это надо?!»

В отличие от остальных, я чувствовал себя более-менее спокойно, потому что почти был уверен, что, конечно, никто мне прыгать не разрешит и вообще все это проверка на вшивость! Поэтому имел возможность с интересом наблюдать за обстановкой вокруг.

Нас было двенадцать. Мы стояли у трапа АН-2 в ожидании погрузки. Кто курил тайком, пряча цигарки в рукав, кто начинал что-то рассказывать, тут же прерывался, перескакивал на другую тему, замолкал и начинал сначала. Один все время шептал что-то, то ли стихи читал, то ли молился на прощанье. Другой перелистывал записную книжку, задирал глаза к небу, потом опять заглядывал в записи и опять задирал глаза.

Короче, мы стояли и ждали. И чем дольше мы ждали, тем все больше и больше как бы сгущалась атмосфера.

Наконец пришли инструктор в комбинезоне и еще один здоровенный старшина в летной куртке и шлемофоне.

Инструктор еще раз со списком обошел строй, а старшина сразу полез на борт.

Прошла команда, и мы обреченно один за одним стали карабкаться в кабину.

Все расселись по откидным сидушкам, двери закрылись, пару раз что-то оглушительно хлопнуло снаружи, и тут же двигатель заработал ровно и мощно.

Взлетели. Набрали шестьсот метров. Замигала лампочка над кабиной. Все встали, защелкнули, как велели, карабины на тросе под потолком. Инструктор прошел, проверил, все ли так.

Старшина открыл дверь и встал напротив.

Зажглась красная лампочка, прозвучали два коротких звонка и началось.

Первые трое вывалились нормально, но вот четвертый…

Четвертого заклинило. Он стоял у открытой двери, вцепившись пальцами так, что посинели ногти, и ни туда, ни сюда.

Тут сразу выяснилось, для чего здесь этот двухметровый старшина. Он стоял, пригнув голову, лицом к дверце, спиной упираясь в переборку.

И в тот момент, когда этот застрял в дверях, он, ни слова не говоря, ботинком сорок шестого размера саданул его изо всех сил по заду так, что тот пулей вылетел в никуда, как мне показалось, даже с куском обшивки! И крик его мгновенно утонул в шуме набегающего потока и рева мотора!

Дальше все пошло гладко. Народ исчезал в проеме без пауз, как патроны из обоймы. Я был седьмым.

Честно сказать, я не столько думал о том, что будет после того, как я шагну в пропасть за дверцей, как о том, чтобы не получить сапогом по жопе. Поэтому, бесконечно бормоча «Я сам! Я сам! Я сам!», я не выпрыгнул, а вывалился боком, даже не поняв, что, собственно, произошло! Я не только понять ничего не успел, но даже испугаться! Я и ахнуть не успел, как он раскрылся!

Тут надо кое-что пояснить. Кто знает, тот может подтвердить, что парашют – это целая система, которая кроме купола включает в себя еще и стропы, слайдер, стреньгу и, главное, подвесную систему. То есть то, на чем держится сам парашютист. У нее есть лямки. Плечевые и те, которые проходят между ног. Их надо затягивать. Сильно затягивать, потому что…

Потому что если их не затянуть, то, когда раскроется купол, ты со всего размаха ляпнешься самым сокровенным местом на эти лямки, которые между ног, и, может так случиться, будешь вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь!

Я их не затянул. И когда раскрылся парашют, говорят, мой крик заглушил рев пролетающих самолетов!

Месяц я ходил «циркулем», не помышляя ни о каких мирских удовольствиях, а слово «любовь» вызывало у меня болезненные эмоции.

Однако все проходит, и через месяц-два я опять стал вожделеть.

Самое интересное, что она без хихиканий и идиотских насмешек дождалась моего выздоровления, никому не сказав ни слова о моем фиаско!

И все вернулось на круги своя. Опять пошли танцы-обжиманцы, поцелуи и, наконец, настал день, когда…

Была зима. Хлопьями шел снег, падал и хрустел под ногами. Был сказочный вечер. Или мне так казалось. Мы шли по улице к ней домой. И все было бы замечательно от предвкушения, если бы она не сводила меня с ума, все время повторяя, чтобы я не волновался!

Она буквально через каждые пять минут говорила: «Ну мало ли что! Ты не волнуйся, я тебе потом все объясню!» Пройдем еще немного, опять: «Ну хочешь, давай в другой раз! Сначала зайдешь к нам просто так, а?» Еще минут пять – и снова: «Я тебе просто объяснить хочу, человек боится того, чего не знает! И все! Мало что у кого дома, люди ведь разные, понимаешь?» Мы уже в подъезд вошли, она меня дернула за рукав и опять: «У тебя дома кто есть? Ну, кошка, собака есть? А мышки?.. Ну, неважно, это же хорошо, когда дома кто-то есть, правда?»

Вошли в лифт, поднялись на этаж, уже перед дверью она прижалась ко мне и, глядя в глаза, ласково так зашептала: «Ну, все, упокоились. Взяли себя в руки. Думаем о хорошем. И только без резких движений, ага?»

Мне аж в голову садануло! Ну какого черта, в самом деле, не хочешь – не надо! Что пристала? Успокойся, успокойся! Я и так спокоен!

Весь вечер бу-бу-бу, бу-бу-бу! Что пристала?! Что ты ко мне пристала со своим «не волнуйся»? Я, между прочим, к тебе не напрашивался, ты сама пригласила!..

И пока я все это бухтел, она открыла двери, мы вошли, и она щелкнула выключателем.

Шапку я, правда, успел снять.

И все! И окостенел мгновенно и наповал.

Прямо перед моим лицом качалась башка здоровенного питона. Тело его обвило массивную деревянную вешалку, а башка торчала прямо передо мной.

Впервые в жизни я понял, что такое «отнялись ноги». Их не свело судорогой, колени не подогнулись и никакие мурашки по мне не забегали!

Ног просто не стало! Не стало, и все! Я осел на пол и так застыл, с шапкой в руке.

Все мои желания испарились мгновенно. Я прямо видел, как они облачком выпорхнули из меня. Сконцентрировались в одно огромное единственное желание бежать отсюда к чертовой матери и обрушились на меня ледяным потным комом. Вероятно, меня разбил паралич.

Она гладила меня по голове, что-то говорила, принесла воды из кухни, я сидел, как жена Лота, на полу и не мог вымолвить ни слова.

А эта тварь мирно уместилась возле меня и положила башку мне на колени.

Потом уже, через какое-то время, я к нему привык. Не сразу, но привык. Оказался он существом удивительно добрым и умным. Звали его Тим. Тимофей. Никого он не трогал, лежал себе и лежал. Или подползал, чтобы его гладили. Кормили его два раза в месяц. И он замечательно играл с Олькиной младшей сестрой. Он сворачивался кольцом, и она сидела внутри, как в маленьком манеже, и играла или спала. Он позволял ей делать с собой что угодно. Единственное, он не подпускал ее к балконной двери. Как только она перелезала через него и начинала ползти к балкону, он тут же распрямлялся, тюкал ее носом и загонял обратно в круг, куда она с хохотом и опрокидывалась.

Ах, этот седьмой класс! Моя первая любовь и мои первые награды.

В седьмом классе я получил первый юношеский разряд по плаванию и по стрельбе.

К плаванию меня приучил отец, который с пяти лет возил меня по воскресеньям на «Автозаводскую» в бассейн ЗИЛа.

А стрелять я ездил два раза в неделю в Мытищи на стрельбище «Динамо». Стреляли мы из мосинских винтовок образца 1891 года по пистолетным мишеням. Нормальный стандарт: «лежа», «колено», «стоя». Сначала на 100 метров, потом на триста, а к концу я уже кучно клал на пятьсот и на шестьсот. Правда, с оптикой.

По воскресеньям вечером я еще ухитрялся ходить в конькобежную секцию в Институт физкультуры на улице Казакова и вместе с Колькой Болотовым записался в кружок «Радио и телемеханики». Но позаниматься там как-то не случилось.

То ли в самом конце мая, то ли в начале июня мы бездумно брели с ним по улице, поглядывая на девчонок и болтая ни о чем. Занятия в школе закончились, планов не было никаких. А какие планы? Как родители решат, так и будет. Может, в пионерский лагерь, может, на море, а может, снимут дачу под Москвой, и придется сидеть там до осени.

Но!

Это «но», как я уже говорил, преследует меня всю жизнь. Я не знаю, что это: судьба, случай, предназначение… не знаю. Оно есть, и все!

Разглядеть эту бумажку мы в любой другой ситуации не могли! Не могли, и все. Мы просто шли мимо, и она чуть отлепилась от доски объявлений и висела на одном уголочке. И я ее поправил. Все! Ничего больше!

Но с этого все и началось.

Прямо напротив планетария по другую сторону Садового кольца в ту пору находился Дом туриста. Здание то стоит там и сейчас, что в нем, понятия не имею, а тогда был Дом туриста. Даже, по-моему, центральный.

И бумажка эта висела на доске объявлений как раз на углу этого самого дома.

Там было написано: «Требуются два студента для работы в Восточную Сибирь в экспедиции профессора Вашкова. Обращаться в ЦНИИДИ, Миусская площадь, дом…».

Казалось бы, ну что особенного? Ну, бумажка! Что такого? Плюнуть и растереть!

Так нет же! Черт дернул нас зайти внутрь. Он же поволок нас в комнату орготдела, и в результате мы вышли оттуда с направлениями в этот самый ЦНИИДИ. Нас никто ни о чем не спросил. От нас не потребовали документы. Просто спросили, что надо. Потом – как фамилии. Потом заполнили бланки и сказали, куда ехать! Все!

И мы поехали в ЦНИИДИ. Как оказалось, это был Центральный научно-исследовательский дезинфекционный институт.

Мы показали при входе направления, и нас отвели в какой-то кабинет.

И мы вошли!

И именно с этой минуты как будто за нами закрылась дверь в один мир и открылась другая, в иное измерение.

В кабинете сидел совершенно обаятельный человек, которого звали Андрей Николаевич Алексеев. Был он профессором и завлабораторией чего-то.

Через полчаса беседы мы уже были готовы ехать с ним не только в Восточную Сибирь, но и к черту на кулички! Правда, в экспедицию брали студентов, но мы его уговорили. В два голоса мы сплели целую грустную историю о наших младших братьях и сестрах, которых надо кормить, и о родителях, которые зашиваются на двух работах, и что мы уже решили перейти в вечернюю школу, чтобы хоть как-то помочь несчастным нашим предкам!

Не думаю, что он нам поверил, мужик он был мудрый, но почему-то согласился взять нас разнорабочими, потребовав, правда, письменное согласие родителей.

При этом мы уговорили его взять в экспедицию еще и Юрку Тихомирова, который знать ничего, естественно, не знал, и эта новость должна была его, как мы полагали, обрадовать. Потому что он был нашим другом. И вообще!

Через час я явился домой с рюкзаком, в котором были резиновые сапоги, штормовка, две тельняшки и пара портянок.

Услышав, что я собрался уехать в Сибирь, мать сказала: «Поешь сначала!»

Отец помолчал, потом спросил: «Тебе десять рублей на дорогу хватит?»

И через два дня я уже ехал поездом Москва – Лена во взрослую жизнь.

Леспромхоз «Пашенный» находился в сорока километрах от Братска на небольшом разъезде, где поезд стоял всего минуту. Плюс еще четыре с копейками по таежной грунтовке.

Это был маленький поселок с единственным сельпо, бараками для рабочих, конторой и, по-моему, лесопилкой. Все это располагалось на берегу речки Шаманки. Жутко холодной речки, дно которой было сплошь выложено яшмой.

Именно там впервые я стал вычислять, где бы я хотел жить.

Я решил, что хочу жить в тайге.

Потом постепенно к тайге прибавилось «и чтобы рядом было море»… потом – «и чтобы рядом были снежные горы, чтобы кататься на лыжах»… потом еще «чтобы рядом был аэродром»… потом – «и чтобы рядом были дома моих друзей»… и еще многое, чтобы было рядом.

Но сначала была тайга.

Дело не в том, что я никогда даже не представлял, что может быть столько грибов и что за голубикой можно ходить на опушку не с корзинкой или ведерком, а с корытом, которое набиралось полностью за какие-нибудь полчаса! И дно Шаманки из яшмы, которую я видел только на картинках в школьном учебнике природоведения!

Но все это, разумеется, «чтобы не было мошки, комаров и мокриц», которые первое время доставали до умопомрачения!

Меня совершенно потрясло величие этой оглушающей тишины и покоя. До такой степени, что первое время я разговаривал в тайге шепотом.

Работа была, что называется, не пыльная.

Утром мы выходили в тайгу, снимали штаны и в одних трусах сидели где-нибудь на пеньке до обеда.

Работа заключалась в следующем. Перед выходом нам выдавали каждому разные репудины, такие препараты от насекомых, которые как раз испытывались в этой экспедиции. Значит, надо было сесть, намазать себе одну ногу одним репудином, вторую – вторым. Взять в руки часы с секундомером и блокнот. Считать и записывать.

– Девять ноль пять. Укус в левую ногу…

– Девять ноль шесть. Укус в правую ногу…

– Девять двенадцать. Укус в левую ногу…

И так до обеда.

Иногда нас ставили под «колокол». Круг из проволоки, прикрепленный на высоте метров двух, обтянутый материей. Надо встать под ним минут на двадцать, потом дернуть за веревку, ткань падала вниз, и ты оказывался внутри. И дальше сачком вылавливать всех, кто туда залетел кроме тебя. Аккуратно собрать и отдать лаборантам. Ходили мы в сетках Павловского, тоже пропитанных разными смесями.

Кроме всего прочего мне вменялось в обязанность ходить на станцию за молоком или за хлебом, с которым иногда были перебои.

Примерно четыре километра туда и столько же обратно.

Через пару-тройку недель уже выработался некий иммунитет, и укусы комаров не ощущались так больно, единственное, раздражала мошка, которая лезла в нос и рот и от которой некуда было деться!

Все было бы легко и замечательно, если бы не бык. Здоровенный такой бык. Не знаю, чем я ему не понравился, но он меня невзлюбил с первого раза. Когда стада не было, все было спокойно, но если идти приходилось под вечер, оно возвращалось, и он меня прямо-таки ждал.

Я прятался от него, пока не обнаружил толстую разлапистую сосну с низкими ветками, по которой легко бывало в случае чего взбираться. И как только бык начинал кровавить на меня глаза и бить копытом, я влезал вверх метра на два и сидел там, пока он бродил вокруг.

Через неделю ему это надоело. Мне, правда, тоже. И у нас наступило перемирие.

По тайге я ходил обычно с ТОЗовкой. Такой хорошо пристрелянной мелкашкой, которая почему-то хранилась в конторе.

Оружие нам не полагалось. Не знаю, как сейчас, но по тем временам бродить по тайге с оружием могли только местные опытные мужики, а не такие пацаны, как мы. Были «зоны», и редко-редко, но были беглые. Мало ли что. Их не то чтобы боялись, но при случае всех оповещали, что был побег. И временно женщин и детей глубоко в тайгу не пускали.

Тут, правда, были удивительные негласные правила.

К примеру, в тайге были сторожки.

Такое врытое в землю небольшое сооружение, оборудованное всем необходимым. Там было все, что нужно, чтобы продержаться в случае чего. Ну, мало ли, заблудился человек или вдруг заболел. Или рана какая.

Маленькая печка с вязанкой сухих дров. Аптечка. Спички. Соль, чай, сахар, сухари. Стол с вырезанной на столешнице картой. Лежанка и кой-какая одежда.

За этим всем следил лесник.

Условия простые. Надо – приди, возьми что хочешь. Перекуси. Переночуй.

Но хоть когда, хоть через месяц, хоть через год, возмести, что взял. Не можешь сам – передай через кого-нибудь. Взял пачку чая – верни. Взял сухари – верни… Или дай кому-нибудь денег, чтобы купили, раз сам почему-нибудь не можешь! Это незыблемо!

Однажды я спросил лесника а как же беглые? Им-то не все равно – правила, не правила.

Он сказал: «Нет!»

И на мое идиотское: «Что нет?» он ответил: «Тут не город. Судов, прокуроров нету… Тут болота кругом. И не найдут. Искать не станут».

Мелкашку мне все-таки дали. Патронов было коробок, наверное, десять, может, больше, стреляй хоть до посинения.

С этой мелкашкой у меня были два памятных случая.

Обычно я ходил и стрелял по шишкам, по наростам на деревьях, по сучкам. Сам себе выбирал мишени и расстояния и стрелял.

Однажды мы втроем сидели на полянке у небольшого болотца, курили и трепались обо всем на свете. Мир и покой царили вокруг. Птичий клин пролетел над нами. Проскакал заяц. Две коровы пришли и стали пить воду метрах в трех от нас. Пищали комары. Стаи мошки вились в воздухе, но особенно не досаждали из-за папиросного дыма.

Так нет же! Шило в заднице, как обычно, не дало насладиться уютом бытия!

Колька с Юркой заспорили, можно ли ездить на корове. Слово за слово, и дело чуть не дошло до драки.

Один орал: «Фигня вопрос!», другой: «Кишка тонка!»

Я пытался их разнять, куда там!

Я плюнул, взял мелкашку и стал выбирать, куда бы пальнуть.

Колька схватил корову за веревку на шее и повел ее к пеньку, на который уже взгромоздился Юрка. Корова особенно и не сопротивлялась. Шла себе спокойно.

В это время я высмотрел такую большую серую грушу на дереве, почти над тем местом, где на пеньке стоял Юрка. Она висела, покачиваясь, здоровенная такая, неровная, и из нее торчали несколько маленьких сосновых веточек. И сбоку у нее была дырка.

Колька подвел корову.

Юрка ухватил ее за рог и влез на спину.

Я выстрелил и попал в самое основание этой груши. Она рухнула на землю.

И из нее вывалился мохнатый ком диких пчел, который стал расти на глазах.

И они облепили Юрку вместе с коровой.

Мы с Колькой успели прыгнуть в воду!

Юрка не успел.

Корова тоже.

Через пару секунд мы с Колькой высунули голову из воды, чтобы хватить воздуха, и тут же чуть не захлебнулись от смеха.

Такого я не видел никогда.

По поляне в диком галопе скакала ошалевшая корова. Вымя ее моталось из стороны в сторону, и ровно так же на ее спине мотался Юрка, высоко подпрыгивая на хребте.

Смех смехом, но Юрка потом трое суток мог спать только на животе, а сидеть не мог вовсе и ел стоя. И рожи у нас были прямо на загляденье: только щелки вместо глаз, толстенные щеки и сардельки вместо губ.

Другой раз я набрел на малинник. Просто потрясающий малинник. Ягод было столько, что листья как-то были и не заметны.

Я отставил мелкашку и, как водится, не стал рвать ягоды, которые поближе, а полез внутрь.

Раздвинул ветки.

И окостенел.

Прямо передо мной сидел медведь.

Он сидел на заднице, обхватив лапами куст с ягодами.

Такой симпатичный медведь. Небольшой такой.

От неожиданности он, видимо, окостенел тоже.

И мы так сидели не знаю сколько.

Тут вдруг где-то рядом громко хрустнула ветка.

Мы как ломанулись в разные стороны!

Я винтовку потерял. А у него случилась медвежья болезнь. Винтовку потом, как я понял, по следам этой болезни и нашли.

Шестнадцать лет мне исполнилось там, в тайге. В прямом смысле этого слова.

Лесник, о котором я говорил, был огромный дядька, под два метра ростом, косая сажень в плечах, но со странно тихим и уютным голосом. Он нас учил, как не заблудиться в тайге, что можно есть, а что вообще лучше не трогать.

31 июля 1961 года он сложил гигантский костер из огромных веток в мою честь. Он жарил нам мясо и угощал самодельным малиновым вином и жутко крепким самогоном.

Именно там, в эту ночь, когда искры от костра поднимались до самого неба, он впервые наградил меня «Аркадичем»! С тех пор весь мир меня называет так, а не иначе. Без имени. Просто Аркадич! Но он был первым.

Он встал, с кружкой в руке, в отблеске костра, огромный, то ли казавшийся, то ли существующий на самом деле, и сказал:

– Аркадич! Что есть Бог? Тайга вон кругом, огонь этот, луна, звезды – все Бог! Вино, которое ты пьешь, тоже Бог! Друзья твои, вот рядом сидят, они тоже Бог! И птицы, и звери, и речка – это все Бог! Все, что просто и правильно, есть Бог! Вот, значит, я и желаю тебе… живи с Богом! И не ищи другого! Ничего другого искать не надо, потому что другого нет!

Сказал, выпил и ушел.

А мы сидели еще долго. Пока не погас костер.

Вообще, все было бы замечательно, но экспедиция закончилась в середине сентября. В школу я опоздал.

И меня выгнали.

И я пошел работать.

И это были опять лучшие годы в моей жизни.

Завод находился на улице Радио и назывался п/я 116. Знаменитая Туполевская фирма! Тогда знаменитая. Сейчас на этом месте почти ничего и не осталось.

Меня оформили учеником токаря. Через год перевели в электроцех. И я стал электромехаником по грузоподъемным устройствам. Лифты, краны и т. д.

Господи, как мне повезло! Спустя много лет я услышал песню «Меня зовут, меня зовут Рабочий класс!». Вот я и попал именно в такую бригаду. Это был рабочий класс, в совершенно истинном смысле этого слова! Нет, они были нормальные ребята, как все, что ли. Но у них было какое-то обостренное чувство рабочей чести! Это они приучили меня, что то, что ты делаешь, делать нужно один раз! Чтобы потом никому не пришлось переделывать все заново! И оно так и было! Но это не все. Казалось бы, ну какое им дело, чем я занимаюсь после работы! Ну, не все ли им равно, с кем я встречаюсь, с кем пью пиво, какие у меня отметки в вечерней школе и вообще! Фигушки! Курить мне запрещалось! С собой они меня брали и в баню, и на посиделки, но следили строго, сколько мне можно выпить! И, главное, что меня поразило, время от времени отправляли кого-нибудь в вечернюю школу узнать, что и как. Но при этом, повторяю, они были нормальные парни, тоже не монахи какие-нибудь, но они были мужики!

Меня прикрепили к Феде. Федя был моим мастером. У Феди были золотые руки, Федя мог сделать все что угодно из всего чего угодно, но у Феди была «слабость»! Нет, на работе он не пил, но часто по лицу его было видно, что «вчера жизнь удалась»!

Сам электроцех находился на территории «Б», но наша с Федей мастерская, такая маленькая комнатка, располагалась на территории «А», на четвертом этаже, по-моему, в восьмом корпусе. Не помню. Но это неважно. В мастерской был верстак с тисками и дрелью, полный наборов всяких инструментов и приспособлений, телефон, но главное, там был диван! Старый потертый кожаный диван!

На двери мастерской был круг со стрелкой. Круг был разделен на сектора с надписями: «Цех 2», «Сборочный цех», «Столовая», «Гальваника»… Секторов было штук двадцать. Если куда-то вызывали, то надо было повернуть стрелку на нужный сектор, и все знали, где тебя искать!

Я иногда на программе стою возле барабана и вспоминаю тот диск со стрелкой.

Поскольку электрики были нужны везде, у меня был пропуск «проход всюду» со всеми печатями. Я страшно гордился этим своим пропуском и гордо предъявлял его охране во всех закоулках завода!

Когда не было вызова, я мотался по производственным цехам просто из любопытства. А там было на что посмотреть.

Был цех раскройки, где буквально кроили фюзеляж! На огромно полу ползали по металлическим частям люди и, как в ателье, раскраивали обшивку. Я забирался на кран и мог смотреть на это сверху, пока не позовут.

Из «сборки» я мог вообще не выходить часами! Я видел, как на моих глазах рождалась огромная машина, вокруг которой как муравьи копошились сотни человек!

Машину, кстати, собирали в трех экземплярах. Один потом «рвали» на части в ЛИК, замеряя прочностные характеристики, один уходил в ЛИИ на летные испытания, а третий – третий делали в дереве. Полностью. Со всеми деталями, с приборной панелью, в натуральную величину! Потрясающее зрелище!

Я пришел на завод, когда на стапеле собирали ТУ-134. «Иголку». Говорят, любимую машину Туполева.

Его самого я видел! Три раза в жизни я видел Андрея Николаевича Туполева! Один раз в коридоре, один раз в цеху и один раз в столовой.

Вот это я запомнил. Надолго запомнил.

Столовая была огромная. Бывший цех с высоченными потолками.

Две третьих, может, больше – столы, и остальное кухня и длиннющий «раздаток» с подносами и едой.

И над всем этим висели на штангах светильники – полуметровые стеклянные шары в проволочных сетках.

Их надо было время от времени мыть.

Процедура простая. Четырехметровая стремянка, стоишь наверху. Стремянка между ног. Тут же болтается ведро. «Разбираешь» светильник, стеклянный шар туда же, между ног. И тряпкой, смоченной водой с нашатырем, обмываешь шар. Все! Ничего особенного.

Ну вот.

Значит, я стоял наверху и протирал плафон. А Федя внизу держал стремянку.

И тут вдруг появился Туполев. Никогда он тут не был! Что ему делать в заводской столовой? И вдруг!..

Невысокого роста, плотный, в рабочей куртке, чуть сползающей с плеча… Наполеон! Жуков! Явление Христа народу!

Он шел не торопясь впереди свиты, и было ощущение, что воздух расступается метрах в трех перед ним.

Народ замер. Кто у кассы, кто с подносом в проходе, кто с ложкой во рту!

Он прошел и ушел не оглядываясь но еще какое-то время царила мертвая тишина.

И все это насмерть впилось мне в голову, потому что, когда он появился, Федя, как и все, вздрогнул и обернулся.

Ладно бы просто обернулся! Но он вздрогнул!

И вместе с ним вздрогнула и покачнулась стремянка.

Повторяю, четыре метра, подо мной котлы с супом и «раздаток».

Я успел крикнуть «Ой!» и схватился за штангу двумя руками. Больше рук, чтобы держать плафон, у меня не было, поэтому он качнулся и ахнул вниз.

Дальше опять как в замедленной съемке.

Вот уходит Андрей Николаевич… Вот люди, застывшие кто где…

Вот Федя с выпученными глазами… И медленно летящий вниз плафон…

Чуть перед самой кассой…

Вот мужик с подносом отходит от кассы… Лысый толстый мужик с подносом, полным еды.

Дальше все понеслось вскачь!

Плафон об лысую башку бздинь, но не разбился, а подскочил и об пол вдребезги.

Федя прыснул от страха по прилавок «раздатка».

Я повис на штанге, ногами удержав падающую стремянку.

Все, кто был рядом с мужиком, замерли и втянули головы в плечи в ожидании неизбежного смертоубийства!

Но этот дядька как стоял с подносом, так вроде как застыл.

Потом хрипло так сказал: «Ну, бл…» – и ушел. Ушел не в смысле к себе за столик, а вообще ушел из столовой вместе с подносом!

Как меня снимали, как вытаскивали Федю из-под прилавка, как народ хохотал до колик – это все неважно. Интересно другое.

Мужик этот исчез вообще! Вместе с подносом. То ли к себе в цех ушел, то ли в медпункт, то ли вообще ушел с завода вместе с подносом! Не знаю.

И никто не знает.

Но шутки шутками, а к этому времени я уже имел третий разряд и мог работать самостоятельно.

И я мотался по цехам, ремонтировал станки, тельфера, где надо менял проводку, в общем, работал! И работал, клянусь, с удовольствием! Мне это нравилось – когда у нас в мастерской раздавался звонок телефона и кто-то говорил: «Алло, кто это? Аркадич, ты? Слушай, зайди в литейку, там чего-то с подъемником!»

И я шел и чинил подъемник.

Но главное, были праздники!

Перед Седьмым ноября, Двадцать третьим февраля, Восьмым марта, Первомаем, Днем Победы и, разумеется, перед Новым годом по заводу ходила комиссия и проверяла чистоту и порядок. Это был строжайший ритуал, с соблюдением всех формальностей и со всеми вытекающими последствиями, вплоть до лишения 13-й зарплаты и премий!

Поэтому перед приходом комиссии из столов, шкафов, углов и закоулков выгребалось все лишнее и выкидывалось на свалку во дворе.

После праздников все тащилось обратно.

На свалке в эти дни можно было обнаружить все! Мотки любой проволоки, приборы любые, включая самолетные, просто металл и профили какой угодно формы, изготовленные втихую настольные лампы и торшеры, то есть вообще что душе угодно! За пару шоколадок девчонки-вохровки закрывали глаза, поэтому через проходную можно было вынести весь завод в разобранном виде.

Народ ждал праздников как манну небесную.

Особенные дни были, конечно, когда из ворот вывозили изделие. Как правило, это было вечером или вообще ночью. Но все равно глазеть выползали все, кто был на заводе.

Через три года я был квалифицирован «электромонтажником шестого разряда» и не собирался вообще никуда уходить, тем более что завод мог дать бронь от армии. И я бы не ушел, потому что завод обожал и на работу шел ну если не как на праздник, то уж с удовольствием точно! Я любил заводской гул, запах горелого металла и масла, я любил этих людей, которые ценили меня за то, что я делал, а не за то, что говорил! И там я был свой!

Но бригада решила, что я должен учиться. И сколько я ни отнекивался, меня вызвали в комитет комсомола, показали решение бригады и дали направление в Энергетический институт.

Я не попал туда случайно.

Куда поступать, я вообще не задумывался. Мне было все равно. Но мне нравилась эта сумасшедшая суета моих приятелей, которые мотались по Москве, сдавая документы то в один институт, то в другой.

Это броуновское движение абсолютно совпадало с моим внутренним темпоритмом. Поэтому я за компанию мотался вместе с ними, испытывая тот же азарт и даже то же волнение. Как-то само собой получилось, что я в дикой толпе протолкнулся на собеседование в Школу-студию МХАТ и прошел первый тур. Тут же в кулуарах мне объяснили, что поступить сюда нереально ни в каком случае, и мы рванули в ГИТИС. Там дело продвинулось до второго тура, и я уже было решил остановиться на достигнутом, но был еще шанс в «Щуке».

Собеседование там было назначено на завтра на девять утра.

Басню я знал. Отрывок из монолога Сатина тоже. Оставался стих.

Почти уверенный в успехе, я стоял перед зеркалом и на всю квартиру орал: «Над седой равниной моря гордо реет Буревестник, черной молнии подобный!..»

Полуоглохшие родственники и соседи говорили шепотом, вероятно, ощущая величие момента, в надежде что когда-нибудь они будут рассказывать всем о том, что им было подарено судьбой присутствовать при рождении Великого артиста!

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел с работы отец. Он постоял, послушал мои сиплые вопли и сказал: «Делай как знаешь, но послушай моего совета – сначала получи специальность, а потом занимайся чем хочешь!»

И пошел ужинать.

Повторяю, мне было все равно. Тем более что мне до чертиков надоело повторять «Песнь о Буревестнике». Поэтому я отбросил томик Горького, взял карту и стал смотреть, какой институт ближе к дому.

Я выбирал полчаса, потом бросил это дело, нарвал листочки бумаги, написал названия, все это кинул в коробку, перемешал и вытащил наугад один. Название было красивое и заманчивое – МИЭМ. Это было просто замечательное совпадение. Я электромонтажник шестого – и тут вдруг Московский институт электронного машиностроения! А куда же мне еще? Был, правда, еще и Энергетический институт, куда меня приняли бы вне конкурса с заводским направлением, но он был дальше. И я пошел подавать документы в МИЭМ.

Экзамены пролетели как один день. Никаких затруднений. Я был абсолютно уверен, что прошел, и поэтому, как это часто бывает в таких случаях, буквально получил оглушительный удар по голове, не обнаружив себя в списках поступивших.

Я хорошо учился, я безошибочно писал на русском, я прилично знал математику и литературу. Да бог мой, я с седьмого класса водил школьные экскурсии по Пушкинскому музею. Поэтому я не был огорчен, нет, я был удивлен до крайности! Я прямо обиделся, честное слово. И я решил, как это сейчас говорят, подать на апелляцию. Но не сам. Тоже не дурак! Я уговорил отца пойти проверить, что там у меня не так.

По тем временам можно было затребовать в приемной комиссии экзаменационные листы абитуриентов для проверки.

Отец нацепил орденские планки на пиджак и пошел в институт.

Ему сначала ничего показывать не хотели, но он насупил брови, и мои листочки ему выдали. Тут же выяснилось, что ошибок у меня нет ни одной. Нигде. Вообще нигде. Но в некоторых местах мои правильные ответы были зачеркнуты и стояли красные галочки «ошибка». Таких галочек по разным предметам набралось шесть. На отца, в праведном гневе, тут же накатило ощущение предстоящего штыкового боя, но его под ручку взял председатель приемной комиссии и отвел к ректору, который по случаю оказался в этот день тут же.

И ректор сказал моему папе сакраментальные слова.

Он сказал: «Не надо сердиться! Прошу понять меня правильно, я хотел сделать для вашего сына как лучше. Поймите, у нас специфическое учебное заведение, по окончании которого выпускников распределяют, как правило, на закрытые предприятия с повышенной секретностью. И куда я вашего сына с его фамилией смогу распределить?»

Они просидели почти час. В результате первого сентября я сидел в аудитории со студенческим билетом.

Мне повезло. Во-первых, я поступил, во-вторых, мне это понравилось. Мне понравилось все. Хвостов у меня не было, я тут же влился в самодеятельность, и мы стали организовывать замечательные студенческие вечера, да еще сами придумали и сами стали строить студенческое кафе «Селена» со светомузыкой и напичканной такой, нами же сделанной, музыкальной аппаратурой, которой почти нигде не было.

Все было отлично. Единственно что напрягало, как, впрочем, и всех студентов вообще, – где взять денег?

Это портило атмосферу, мешало безоблачному существованию, тем более что красивых девушек вокруг по какой-то загадочной причине становилось со временем все больше и больше! А их надо было водить в кино, в театры, покупать мороженое и угощать вином.

В размышлениях о том, как стать миллионером, мы брели солнечным июньским днем с Сашкой Шейниным, куда несли ноги. По вышеуказанной причине делать было абсолютно нечего, в карманах что у него, что у меня не было ни копейки, поэтому перспектив не было никаких! Мы шли и от нечего делать читали объявления, которые во множестве висели там и тут.

И наткнулись наконец. МПС коротко сообщало о наборе проводников поездов дальнего следования на постоянную или сезонную работу.

С воинственным кличем индейцев майя мы ринулись по указанному адресу и тут же записались на курсы проводников дальнего следования.

«Электрооборудование вагона», «Безопасность на транспорте», «Сигнализация» и пр., но сначала медкомиссия.

В семь утра мы с Сашкой встретились в метро. Каждый имел в кармане необходимые для сдачи анализы: пакетик, в котором был спичечный коробок и баночка. Был час пик. Мы стояли в вагоне, прижатые толпой к задней дверце. Пошевелиться было практически невозможно. И тут я краем глаза заметил, как стоящий рядом с Сашкой мужик как-то незаметно тянется рукой к Сашкиному карману. Он уже почти залез туда пальцами, как Сашка тоже почувствовал что-то и уже было дернулся, но я так сжал его руку, что он замер, вперив в меня совершенно недоуменный глаз.

Мужик тем временем, мягко, по-кошачьи, засунул руку в Сашкин карман, достал пакетик, вытащил руку и, прямо-таки ввинтившись в толпу, успел выскочить из дверей вагона. И пока они не захлопнулись, он стоял и, улыбаясь, делал нам ручкой. Двери закрылись, и мы уехали.

Никогда ни до, ни после я так не хохотал. Я ясно представил себе этого дурака. Вот ведь день задался. Семь утра, а уже навар! Я просто мечтал увидеть его лицо, когда он где-нибудь в подворотне или в темном подъезде развернет этот пакетик с Сашкиными анализами…

Короче, в этот день мы на медкомиссию не попали. Мы стрельнули денег у родителей и пошли пить пиво.

Через две недели нас расписали по бригадам. И мы поехали в рейс.

Я попал в резерв Ярославского вокзала и стал мотаться Москва – Владивосток, Москва – Лена, Москва – Забайкальск и оборотом Москва – Воркута.

Когда-нибудь я напишу об этом. Это длинная удивительная жизнь на колесах, о которой мало что знают даже те пассажиры, которые часто пользуются этим видом транспорта.

Но об одном рейсе я расскажу сейчас.

Мы работали «три проводника на два вагона». То есть две девчонки дежурили днем по одной на «общий» вагон, а ночью – я один обслуживал два вагона. В купе и мягких, там другое дело. Там каста, а мы, в «общих», черная кость.

Короче, «оборот» – это три четыре раза туда-обратно Москва – Воркута. Ничего особенного. Довольно денежный рейс со своими нюансами.

Вдруг сообщают – спецрейс. Это бывало, но редко. Например, однажды везли целый состав китайцев. Спецобслуживание, чуть другое питание, все вагоны «общие». Ну, и, естественно, сопровождение.

А тут инструктаж по линии МВД, собеседование с каждым и все такое прочее.

Выясняется – везем в двух вагонах освобожденных зэков из Воркуты до Москвы.

Ну, везем и везем, что особенного, что за паника такая.

Короче, в Воркуте подаемся под погрузку. Все как обычно, но в наши два вагона не сажают. Минут за десять до отправления команда «выкинуть красные флажки».

Ну, выкинули, стоим, семафорим.

Подкатывают крытые «ЗИЛы». И из них с вещичками в две вереницы побежали к нам «откинувшиеся».

Это, чтобы было понятно, почти по восемьдесят человек в вагон. Места все сидячие.

Загрузились. Еще полчаса проверка документов.

Наконец поехали.

В этот рейс в «общие» девчонок не брали, только мужской контингент. То есть один проводник на вагон.

Особенность тут в чем. Ты себе сидишь в служебке, особо не высовываешься. Ну, там чай, туалет открыть на перегоне и все такое, не больше. Остальное не твое дело. Поезд, как собачка, останавливается у «каждого столбика». Тут же вооруженный наряд. Проход по вагону, внешний осмотр и ко мне. «Претензии есть? Нет? Распишитесь!»

И в случае чего тут же могут ссадить нарушителя и отправить обратно до выяснения. Такой порядок, пока он не добрался до места следования. А там отметка о прибытии в местном ОВД, и дальше как пойдет.

То есть я вроде как «персона грата». Меня не то чтобы боялись, но и не трогали. Сами хозяйничали, сами себе кипяток наливали из титана, все сами. Обращались мало. Так, по мелочи. Пришли, говорят, жарко в вагоне, дышать нечем, мы окна откроем, не возражаешь? А что я, открывайте, говорю.

Ну, они окна побили, стало легче. Тут надо понять, я за боковые окна ответственности не несу, мало ли, камень кинули, бывает. Я отвечаю только за тамбур. Потом чаю спросили, у меня столько и не было. Дали денег, я смотался по эшелону, насобирал, у кого что было, принес им.

Едем себе. Вроде ничего, так, по мелочи. У них с собой спирт. Тогда продавался на северах. Бутылка с синей этикеткой «Спирт питьевой. Крепость 95 градусов. Стоимость 8 руб. 30 коп.». А на северах подальше и вообще 5,95.

Ну, значит, горлышко в рот, буль-буль, потом бутылку об угол бац и радостно по вагонам пассажиров «розочкой» загонять на верхние полки, пока свои же не скрутят и не затащат обратно к себе в купе от греха подальше. А так тихо.

Повторяю, у меня их было 76 человек. Сидели как сельди в бочке. Кроме одного купе. Там ехало всего шестеро. Пятеро приближенных и Паша. Это я потом узнал, что его зовут Паша, а там они его как-то иначе звали, не помню как. Паша у них был за главного. Не знаю, как объяснить, но он был с виду какой-то ненастоящий, что ли. Как из страшного мультика. Огромный, даже не жирный, а какой-то рыхлый. Он не сидел, а как бы расплывался по полке. Уважали они его смертельно. Это было видно. Говорил он мало и ел мало, только все время курил.

Тут еще надо сказать, что по неписаным правилам у меня в служебке кроме всего необходимого обязательно в тумбочке две бутылки водки и под каждой червонец. Если контроль или СКП, о чем «бугор» обычно предупреждал, то сразу дверцу в тумбочке нараспашку. Они входили в последний вагон, шли по составу, выборочно проверяли билеты или санобработку, забирали из каждой служебки бутылку и червонец и шли дальше.

Однажды под утро я глянул – нету моих бутылочек. И червонцев тоже нет. И взять больше неоткуда. И не то что жалко, а как-то даже обидно. Сами же, как тронулись, сказали: «Не боись, пацан, своих не трогаем!» – и на тебе.

И тут из туалета выпрыгивает один. Маленький такой. В синих труселях до колен, в синей же майке и сам весь синий от татуировок, как баклажан.

«Чего грустишь?» – говорит. Ну, я: так, мол, и так. Он постоял, постоял, стрельнул у меня папиросу и ушел. Минут через десять явились двое. Сказали: «Тут сиди!» – и испарились. Еще минут через двадцать вернулись. Но уже не одни. Приволокли какого-то третьего. Ни слова не говоря, этот третий поставил на стол бутылку, сунул под нее червонец, и их не стало. Я посидел, посидел и пошел покурить в тамбур. А там эти двое. Курят у открытой двери. Я спросил, а где этот? Они кивнули головой «за борт», сказали, «гулять пошел», захлопнули дверь и ушли.

На вторые сутки ночью меня растолкали. Выволокли из-под одеяла и с воплями потащили по вагону.

Народу тьма. У шестого купе столпотворение. Все орут. Меня втиснули внутрь. Я глянул, мать честная, Куликово поле после битвы.

Все вверх дном, на полу лужа крови чуть не в палец, пятеро в обмороке, один орет, зажав руку.

Потом уже выяснилось. Он открывал консервную банку и крышкой почти снес себе большой палец.

То, что кровопотеря большая, видно было сразу, он в полуобморочном состоянии, весь белый и уже не орет, а сипит. Я всех вытолкал, выхватил у него из штанов ремень, один жгут на предплечье, разорвал наволочку и замотал кисть! Все, как мать учила. Разогнал всех. Одного послал в штабной вагон за аптечкой (у меня в служебке, кроме пирамидона, ничего не было) и сказать бригадиру, чтобы дал радио на Коношу, чтобы выслали «скорую» к поезду. До Коноши чуть больше часа, там, правда, с медициной не очень, но до Вологды я бы его не дотащил. Еще одного отправил бегом в шестой вагон за Ленкой. За Ленкой, потому что в этой ситуации никто, кроме нее, помочь бы не смог. Ленка была бой-баба! В «мирное» время она работала надзирательницей в Красноярской тюрьме, а в отпуске подрабатывала на «железке». Обычно трудилась она в прицепном вагоне от Красноярска до Владика, но случайно оказалась здесь.

Ленка прибежала минут через десять и тут же стала вытирать тряпкой пол. Принесли аптечку. И вовремя. Мой уже стал заваливаться. Я сунул ему нашатырь в нос, развязал ремень, подложил под него кусок от наволочки, опять затянул ремень и занялся кистью. Рана была глубокая. Мне это совсем не понравилось. Кровь была ярко-красная и пульсировала. Я не стал ничего делать, а просто замотал туго и велел ему держать кисть повыше. Он, правда, ни фига не понял и весь обмяк. Я сел рядом, так что он навалился на меня, и поднял его руку повыше.

Ленка, умница, к этому времени уже все прибрала, сбегала и принесла крепкого чая.

И мы поехали дальше. Я с этим в обнимку и Ленка, как челнок, со свежим чаем туда-сюда. Ну, и, естественно, сочувствующие. Гоняй не гоняй, толпа в коридоре и дым коромыслом!

Прибежал бригадир. Сначала решили пойти по составу поискать врача. Но ночь же, до Коноши минут пятнадцать, чего будить всех.

До станции оставалось еще минут пять, как стало еще хуже.

Повязка намокла совсем, и из нее густо капало. Он навалился на меня, как тюфяк, видимо, кровопотеря была большая. Я, правда, намотал еще бинт, но что делать дальше, просто не знал. Он белый как простыня и дышит прерывисто.

Тут, как обычно, время остановилось! Поезд двигался еле-еле, станция наплывала за окном со скоростью черепахи, бригадир, как в замедленной съемке, поплыл к выходу встречать «скорую», а я как будто оглох. Как суетятся вокруг и орут, видел, но звука не было никакого, только раскрытые рты.

Потом сразу как навалилось. Ввалился бригадир с таким матом, какого я не слышал ни до, ни после! Правда, кроме мата с ним больше никто не приперся, ни врач «скорой», ни санитары. Из его рева я понял, что вся бригада в хлам! В стельку!! В жопу!!! Единственный, кто «боле-мене», шофер, но он тоже «хорош»!

Дальше я объяснить не могу! Все, что я делал и почему, было вне меня на абсолютном автомате. Объяснить я это не могу. Я рванул к Паше.

Он понял все с двух слов. Соскочил с полки, все врассыпную, и рванул к выходу.

Дальше, клянусь, все, как в фантастическом фильме.

Вот только что вбежал бригадир. Заорал, что вся санитарная бригада в полной отключке. Вот Паша рванул из купе. Ну, сколько нужно времени добежать до выхода? Ну, секунд пятнадцать! Ну, еще столько же обратно! Ну, там минута, не больше! Итого две, две с половиной минуты! Ну, максимум три! Ну, на уговоры еще сколько-то…

Фигушки! Ровно через две минуты в вагон вбежала СОВЕРШЕННО ТРЕЗВАЯ бригада «скорой». Впереди врач, позади двое с носилками. Повторяю, все трезвые! Но без лиц. Одни сопли с кровью.

Позади Паша с папиросой во рту.

Что произошло? Как он это сделал? Не понимаю до сих пор!

Из МИЭМа я ушел со второго курса.

Я перевелся в МИСИ.

Перевелся не почему-нибудь, а потому что там был КВН.

Трудно даже представить себе сейчас, что такое был в то время КВН. Страна замирала, когда шла трансляция с площади Журавлева! Согласно милицейским сводкам в стране в эти часы падала преступность! Я даже не знаю, что еще обладало такой всенародной популярностью.

Нас знали все! Нас узнавали в метро и на улице! Когда шел выездной конкурс, из окон ближайших домов высовывались люди и орали: «МИСИ, давай!»

Но при этом мы как-то счастливо и навсегда избежали звездной болезни!

Страна делилась не на профессии, возраст или национальность, а на болельщиков КВН!

А какие были команды! «Нефти и Газа» со Славой Хоречко во главе. Команда Баку с Юликом Гусманом! «Фрязино», «Электролампового завода», сборная Кишинева. И, конечно, сборная «Джентльменов из Одессы» во главе с Валерой Хаитом.

В сущности, мы все выросли из КВНа. И те, кто остался в профессии, и те, кто ушел из нее в творчество. Пересказать, сколько писателей, музыкантов, артистов эстрады и театра дал КВН, просто невозможно! Рассказывать о КВН можно часами, но совершенно точно могу сказать: это опять были лучшие годы моей жизни!

КВН был не просто телевизионной игрой-забавой! Конечно, по эффективности он не мог сравниться с «Фитилем» или с передовицей в «Правде», но…

Однажды во время очередной встречи мы сыграли пародию на всякие идиотские пропагандистские выставки под названием «Интерштаны-69». Ну, сыграли и сыграли. Посмеялись и забыли!

Но через неделю нас вызвал Стрельчук! Он был ректором, и не то что попасть в его кабинет, но даже увидеть его мог далеко не каждый! Это было, как если бы небеса разверзлись и Бог поманил нас к себе на чашку чая!

Мы вошли на цыпочках и замерли в дверях. Николай Антонович усадил нас за стол, достал внушительный конверт с правительственными надписями и зачитал вложенную бумагу. Там было сказано следующее.

«На заседании Политбюро ЦК КПСС в разделе «Разное» рассмотрена критика малоэффективных зрелищных мероприятий. Критика признана правильной. Приняты соответствующие меры!»

В очередной раз мы были у Стрельчука где-то через полгода. Он принял нас за накрытым столом, отчего мы пришли в ступор, и рассказал, что вчера он был в ЦК. И в коридоре он встретил Михаила Андреевича Суслова. Они десять минут говорили о КВН, и за две минуты был решен вопрос о строительстве Большого МИСИ! Вопрос, который не решался годами! За две минуты!

Несмотря на всеобщую любовь и благосклонность ректора, учиться приходилось, как всем! Единственные поблажки были в виде дополнительной возможности «скинуть хвосты». То есть пересдавать мы могли больше, чем остальные. Все! И ничего больше! И мы сдавали и пересдавали при случае, как все! Еще, правда, сквозь пальцы смотрели на пропуски лекций и семинаров! Репетиции – святое!

И снова! Снова, без преувеличения, это были лучшие годы моей жизни!

Такой жизни, такой дружбы у меня потом долго не было!

Дружили мы втроем. Светлой памяти Марк Спивак, мой первый соавтор. Ныне народный артист, а тогда просто Генашка Хазанов. И я!

Ах, как мы дружили!

В этой книжке есть рассказ «Ку-Ку». Он как раз об этом!

Батюшки мои! Это ведь было пятьдесят четыре года назад!

Не может быть!.. М-да…

КВН был для нас больше чем просто игрой, это было такое огромное братство, в полном смысле этого слова. Это был клан, сообщество, со своими правилами, своими традициями, своими «табу» и вообще со всеми представлениями, что можно, а что нельзя!

Вот пример.

Игра команда МИСИ – команда Кишинева.

Нужно представить себе десять студентов против сборной всего города! Нет, всей республики! Несмотря на то что поселили нас в лучшей гостинице, несмотря на солнце, фрукты и даже то, что на рынке стакан вина стоил 13 копеек, настроение было так себе.

И вот!

Полный зал. До эфира минут сорок. Выходит Масляков, чтобы сказать пару слов зрителям перед началом, и вдруг!

Из-за кулис выпархивает девушка, отодвигает Сашу в сторону и говорит:

– Товарищи! Сегодня к нам в гости в гости приехала команда КВН МИСИ. Они будут сражаться с нашими за выход в следующий тур! Но получается не очень хорошо! За наших болеет полный зал, а у них болельщиков нет вообще! Поэтому мы посоветовались и решили, чтобы все было по-честному, предложить вам вот что! Давайте сделаем так! Пусть левая половина зала болеет на наших, а правая – за МИСИ! Согласны?

Тут вся правая половина встает и уходит!

Мы замерли.

Проходит минута… две… десять… двадцать!

Все в панике. Прямая трансляция. Беготня, толкотня, крик, мат…

И вдруг распахиваются двери и потоком в зал человек двести, и все с канистрами вина в каждой руке! И на каждой канистре мелом: «Для МИСИ».

И они болели за нас! Боже мой, как они за нас болели!

Чем кончилась встреча, согласитесь, не важно! И не в этом же дело!

Просто такой был в ту пору КВН.

Кроме КВН в институте был еще театр, которым руководила Лидия Федоровна Руцкая. Это был студенческий, но уже почти настоящий театр. Репетировали мы там же, где и КВН, на Спартаковской улице в клубе МИСИ.

И я играл там Казанову, Хлестакова и Дона Сезара де Базана!

Но все равно главным, конечно, был КВН!

Однажды нас вдруг всех вызвали в клуб на Спартаковскую. Мы приехали.

Кто-то из комитета комсомола начал нам втирать про долг, про высокое звание советского студента… Тут встает молоденький летчик-старлей и говорит:

– Ребята! Я комсорг Звездного городка. Зовут меня Валерий Латышев. Есть предложение пролететь с концертам и по гарнизонам военно-транспортной авиации. Если согласны, вылет послезавтра в семь утра!

И послезавтра в семь ноль-ноль команда КВН МИСИ, с приданным ей студенческим же ансамблем «Горожане», вылетела на первые гастроли!

На две недели ИЛ-14 начальника штаба ВТА стал нашим домом.

Это было почти 55 лет назад, но память услужливо высверкнула даже имена экипажа: капитан Чумаченко и второй пилот весельчак и хохотун Сашка, вот фамилию не помню!

Мы мотались на этом самолете по гарнизонам, и это было замечательно вообще, но для меня эти перелеты стали еще и потрясающим открытием неба!

В этом самолете за спиной пилотов, между штурманом и радистом, наверху расположен блистер, такая пластиковая полусфера для различных замеров. Если встать на табуретку и почти по пояс вылезти в этот блистер, ты попадаешь в совершенно иное измерение. Шума двигателей не слышно, и ты, как Икар, один в бездонном небе! Это что-то потрясающее! Особенно ночью, когда борт заходит на посадку! Практически все эти две недели я и простоял в этом блистере, прямо таки обалдевший от впечатлений!

Это сильно усугублялось еще и тем, что я в очередной раз влюбился! Довольно трудно описать это состояние, но все эти две недели я, что в воздухе, что на земле, вроде как находился в этом блистере! Я ничего не видел и не слышал, я не отвечал на вопросы, я не очень понимал, где нахожусь, я не ходил – я парил! Пить, правда, я мог наравне со всеми!

На этот раз дело зашло так далеко, что я женился!

После этого перелета как-то само собой получилось, что я стал часто бывать в Звездном, перезнакомился почти со всеми, а с Валерой мы дружим до сих пор!

Меня несколько раз брали на запуски, и забыть это невозможно совершенно!

Там я впервые увидел звук! Это не метафора, это так на самом деле!

И еще много чего было за эти счастливые мои студенческие годы!

Была целина. Был Бузулук, степь, жара и работа! Вообще, полагалось по восемь часов, но нам же нужно было первое место! Нам же нужны были грамоты и медаль «За освоение целинных и залежных земель»! Поэтому мы работали и по девять, и по одиннадцать часов! Мы строили коровники, свинарники, еще что-то, и мы были счастливы!

Потом был стройотряд в Осташкове на Селигере. Полуразрушенный сарай, где нас поселили, и пешком три километра до работы! Командиром у нас был Андрюша Строев. Он меня позвал и сказал: «Аркадич, нужна машина!»

И я пошел на автобазу!

Завбазой, хороший такой мужик, выслушал меня, похлопал по плечу и изрек:

– Понял я, понял! Нужна машина! Но машины нет. Есть слесарь, бери слесаря, он тебе покажет, что надо! Сделаешь, бери! Все, будь здоров!

И слесарь Витек показал мне раму от ГАЗ-51 и ведомость со списком всего, что нужно, что бы поставить это железо на ход!

За десять дней мы собрали «газон», и я приехал на нем в наш отряд! Народ был в восторге. Все, кроме меня. Я от усталости заснул тут же и проспал весь день до вечера! Но зато потом месяц я шоферил на этом «газоне», как заправский водила, и меня как своего признавали и на автобазе, и на заправках, и в дорожных столовках!

А потом был первый студенческий стройотряд в ГДР!

Мы строил ТЭЦ возле Липендорфа. Строили вместе с немцами. Это были не совсем простые немцы. Все рабочие были «освобожденные» эсэсовцы из пехотных и танковых частей, отсидевшие положенный срок и отправленные дорабатывать на стройку. Ходили они все в полувоенной форме с ремнями, на пряжках которых сияло «Gott mit uns» и орел. Свастика была затерта.

Мы работали и жили вместе с ними.

Это был поселок с десятком бараков, в одном из которых жили мы.

Работа начиналась в 5 утра и до двух с двумя перерывами. Потом можно было ехать куда угодно на автобусах, которые во множестве стояли у проходной.

Ровно в 4:30 мы, как у нас было принято, выходили на линейку. На флагштоке поднимался красный флаг, и командир отряда Костя Данилин принимал рапорт от дежурного.

Однажды, в самом начале, чуть было не отказались от этого мероприятия, но!

Пока мы стояли на этой линейке, из всех бараков под свист и улюлюканье в нас летели банки, пустые бутылки и всякая вообще дрянь.

И тут мы решили – хрен вам всем!

И месяц стояли как каменные, несмотря ни на что!

Такого чувства патриотизма я в своей жизни не испытывал никогда!

И они нас в некотором смысле даже зауважали. И в конце уже и не свистели, да и кидаться перестали тоже!

Там, в Германии на стройке, мы впервые столкнулись с немецким «ordnung»!

К примеру, щиты для опалубки надо было снять и аккуратно сложить в штабель. Аккуратно не то слово! Специальный человек ходил с отвесом и замерял точность укладки этих щитов! Непонятно, на черта, если завтра их опять разбирали и устанавливали в другом месте!

Или вот двое несут носилки. Раздается сигнал на завтрак или на обед! Вот где были в этот момент, носилки бросили и ушли. Обед кончился, пришли, подняли и понесли дальше!

Все выдернутые гвозди калибровались по длине и укладывались в разные ящики! Мы сначала думали, что их потом, наверное, будут выпрямлять. Ничего подобного!

Я уже не говорю о том, что в столовую они все приходили в чистом! Когда и как они успевали переодеться, ума не приложу!

Поначалу от всего этого мы несколько дурели, но к концу привыкли и сами стали поступать так же.

Потом дома пришлось отвыкать!

Диплом я защитил легко.

Но просто поразительные совпадения присутствуют в моей жизни.

Через много лет в этой же самой аудитории защищал диплом мой сын! Мало того, я сидел на его защите на том же месте, где сидел мой отец, когда защищался я!

Но этого судьбе показалось недостаточно!

Меня распределили в конструкторское бюро ЗИЛа.

Там мне довольно быстро объяснили, что все, чему меня учили в институте, это, конечно, неплохо, но!.. И я начал учиться работать по специальности с этого «но».

Я проработал там два года, «набил руку» и перешел в строительно-монтажное управление треста Мосмеханмонтаж. Я мотался по промышленным предприятиям Москвы, налаживал вентиляционное оборудование и писал объемные отчеты о проделанной работе.

И все, как обычно, было замечательно, но тут меня вызвал начальник управления!

Он закрыл дверь, усадил меня перед собой, долго молчал, подбирая слова, и наконец сказал:

– Послушай, Аркадич, мне нравится, как ты работаешь. Но вот отчеты твои… Нет, они толковые, даже очень толковые, но… Понимаешь, они, как бы сказать, слишком уж… Вот, смотри! Вот, к примеру, твой отчет по Карачаровскому механическому заводу, сто две страницы! Да еще с чертежами и формулами расчетов… Это хорошо, но, понимаешь, много. Слишком много! У меня тут работают простые люди. Вот, смотри, отчет пятнадцать страниц! А у тебя – сто две! Им же обидно. Они что, хуже тебя? Заставить их писать такие отчеты, как у тебя, я не могу, да и не хочу! Меня и их отчеты устраивают. Поэтому вот что. Ты иди-ка домой! И работай дома. Я прикажу присылать тебе все отчеты, и ты будешь писать сводный по управлению. Хоть на сто страниц, хоть на двести! Идет?

Еще бы «не идет»! Еще как «идет»!

И я стал работать дома.

О чем еще можно было мечтать?

Полная свобода, 110 в месяц, плюс премии, плюс тринадцатая зарплата, и на работу ходить не надо!

Как-то мне позвонил Марк и сказал, что у него есть приятель, который прошел первый тур артистов эстрады, и нет ли у меня какого-нибудь текста, а то ему не с чем выступать на втором туре.

Я понятия не имел о том, что такое «текст», и об эстраде тоже имел смутное представление. Но я сказал: «Ну, приезжайте!»

И он привез молодого симпатичного парня, с которым мы просидели до самого вечера. Звали его Вова. Так он представился. Вова, и все!

Сначала мы вообще не знали, о чем говорить, а он и объяснить толком не мог, что ему надо. И он просто рассказывал обо всем. О том, как после армии учился в ГИТИСе, как работал в Театре оперетты и, главное, о том, как служил.

Он жутко смешно обо всем этом рассказывал, перескакивая с одного на другое, пародируя своих командиров, и по поводу и без повода вставлял анекдоты и забавные случаи из жизни!

И я за ночь написал что-то наподобие рассказа и утром отдал его Маркуше, чтобы он передал своему приятелю.

И, естественно, тут же забыл об этом.

Но не тут-то было!

Надо сказать, что Марик в это время работал «мастером» на строительстве комплекса в Крылатском. Они там клали теплоизоляцию или что-то в этом роде.

Ну вот! Он мне позвонил и сказал, что текст нужен срочно, причем не в рукописном виде, а отпечатанный на машинке в трех экземплярах!

А никакой машинки у меня не было. Зато была у них на стройке в прорабской.

И я поехала к нему в Крылатское. И туда же приехал этот Вова.

Я одним пальцем напечатал текст, и мы с ним поехали в Театр эстрады, чтобы показать режиссеру!

Почему-то надо было успеть до двенадцати, и Марик выпросил у прораба грузовой «Москвич» с закрытым кузовом.

И мы с Вовой в этом закрытом кузове, без окон без дверей, поехали покорять вершины эстрадного искусства. Кроме нас покорять эти вершины ехала еще и открытая бочка с олифой. Дороги, как известно, у нас не тишь да гладь, поэтому на каждой кочке олифа плескалась. Мы держали бочку двумя руками, а Вова, чтобы, не дай бог, не запачкать «классику жанра», листки держал в зубах.

В Театр эстрады они ушли вдвоем – Вова и полбочки олифы. Я с остальной олифой поехал домой. Почти пустая бочка вернулась на стройку в Крылатское.

Все, что на мне было, пришлось выбросить, оно не отстирывалось ни от пятен, ни от запаха! И я думал, что мое знакомство с великим искусством закончится, но я ошибся.

Я очень сильно ошибся!

Марк позвонил мне через три дня и радостно сообщил, что этот Вова прошел на третий тур с моим монологом!

Еще через три дня обрадовал меня сообщением, что Вова этот стал лауреатом конкурса артистов эстрады, и меня как автора приглашают на заключительный концерт в Театр эстрады!

Не очень понимая зачем, я явился в назначенный день на Берсеневскую набережную, где на меня набросились какие-то незнакомые мне люди и стали умолять дать им тексты для исполнения. Несколько ошалевший от всего этого, я оказался в зале.

Объявили о начале заключительного концерта лауреатов конкурса артистов эстрады, и пошло-поехало! И все было довольно мило и интересно, пока на сцену не вышел конферансье и не объявил:

– Выступает лаурет первой премии конкурса артистов эстрады Владимир Винокур! «Монолог старшины»! Автор Леонид Якубович!

Я облился холодным потом и вжался в кресло!

Вот с этого все и началось.

Сначала один, потом уже с Маркушей мы лет пять или шесть писали для Володюшки, с которым подружились на всю жизнь, монологи и пародии. И нам за это даже платили по сто рублей за каждый!

Однажды мы написали сценарий по заказу Министерства культуры РФ. И нам определили гонорар в пятьсот рублей. По правилам эти деньги нельзя было получить просто так в кассе, их должны были перевести на сберкнижку. Ни у него, ни у меня никакой сберкнижки не было. А чтоб открыть ее, нужно было положить по двадцать рублей или даже по двадцать пять, а у нас их тоже не было! И вот на мой день рождения друзья подарили мне пятьдесят рублей, и мы открыли сберкнижки и получили первый наш с ним гонорар!

Но ведь главное, как я уже говорил, воспоминания! Черт с ними, с деньгами, деньги – это, в конце концов, бумажки, пока они не превращаются во что-то: пусть мелочь, пусть недорогое, но желанное. Лучше во что-нибудь неожиданное.

Рассудив так, мы с Маркушей сообщили нашим женам, что есть решение отметить событие! Все-таки первый гонорар! Заказ Минкульта, это не хухры-мухры!

Отмечать решено было в ресторане аэропорта Внуково. Потому что, как мы сообщили женам, у нас там знакомый повар и он обещал накормить их чем-то восхитительным! Мы велели им взять с собой паспорта, потому что принимать нас должны в зоне ВИП, а туда без документов не пускают!

В назначенный день мы приехали во Внуково и там, в аэропорту, мы вручили обалдевшим нашим женам билеты на самолет. И увезли их в Тбилиси, где был заказан обед в ресторане! Вечером мы вернулись обратно. Эффект, как вы понимаете, был оглушительный! Такие восхищенные женские глаза я встречал в жизни, может, раза два, ну, три, не больше!

И все было замечательно!

Но тут у судьбы нашлась свободная минутка, и она обратила внимание, что у меня уж слишком все гладко.

И пошло-поехало!

Стали расселять нашу коммуналку. Отцу выделили квартиру в сталинском доме на Народной улице. Это была очень странная квартира. Сначала это была довольно большая угловая однушка с объемной кухней. В ней жил старший прораб строительства этого дома. Потом, когда стали пристраивать к дому еще одно крыло по Краснохолмской набережной, он оттяпал себе еще одну, тоже угловую, квартиру и соединил их обе длинным коридором!

Мы все, то есть папа, мама, мы с женой и бабушка Полина Савельевна туда и въехали.

Папа с мамой в одной комнате, мы с Галей – в другой, а бабушку поселили на кухне, разделив кухню на две части.

Но к этому времени жена моя была уже на седьмом месяце, и нам с ней тоже полагалась отдельная квартира.

И я стал как на работу ходить в райисполком, где мне, как водится, предлагали черт знает что черт знает где через год, два, три…

При этом мне все время предлагали то однокомнатную типа хрущевку в только еще проектируемой новостройке. Хотя нас уже было «трое» и мы имели право на как минимум двушку!

И вот в очередной раз в исполкоме мне один местный гнидюшник сказал:

– Берите однокомнатную, где дают, иначе вообще ничего не получите!

– Как же так, – сказал я, – у меня жена беременная, на уже почти восьмом месяце. То есть нас, можно считать, уже трое. Нам по закону положена двухкомнатная квартира!

И тут он сказал такое, отчего у меня потемнело в глазах.

Он хмыкнул и сказал:

– Это еще неизвестно, будет вас трое или нет! А вдруг она родит мертвого?

Я бы его задушил, если бы меня не оттащили! Они еле разжали мои пальцы, он уже синеть стал и хрипел, как паровоз.

Очнулся я, естественно, в милиции.

Примчался отец, заперся с начальником отделения, и через час меня освободили.

Тот, из исполкома, правда, пытался подать жалобу, но отец как бывший фронтовик, орденоносец и коммунист съездил в райком партии и замял эту историю. Там, к счастью, выяснилось, что у этого гада рыльце в пушку, на него, как тогда говорили, есть материал. Его уволили. И все рассосалось.

Но квартиру все равно надо было получать. Мне со всех сторон советовали дать денег. Дескать, все так делают, что особенного! Без этого ничего и никогда не выцыганишь. Дай денег, и все!

И я уже было решился, но отец мудро заметил: «Не делай этого! Ты не умеешь! У тебя на лице все написано! Тебя посадят, и все!»

Я послушал, послушал и решил сделать, как советовали и те, и как сказал отец.

Я взял газету «Советский спорт» оторвал половину, порезал на ровные квадратики и все это аккуратно засунул в конверт. И с этим конвертом явился на прием к зампредисполкома.

Вот, значит, мы сидим за столом, напротив друг друга. Передо мной конверт. Я его закрыл рукой и вроде как даже и не обращаю на него внимания.

Мы так говорим некоторое время. Он мне предлагает разные варианты, я отказываюсь, и тут из меня выскакивает неожиданно:

– Если вы дадите мне трехкомнатную квартиру, моя благодарность, в пределах разумного, будет безгранична!

И подвинул ему конверт.

Я по его глазам видел, как работает его мозг. Он минуты две молчал и все никак не мог сообразить, что такое я ему сказал!..

Потом рукой сдернул мой конверт со стола себе в ящик, встал и, сказав: «Подождите здесь!», ушел.

А я, весь в поту, остался.

Я сам еще не очень понял, что из меня выпрыгнуло, но, вероятно, это произвело впечатление.

Между прочим, потом, через много лет, как-то в компании я рассказал этот случай Сене Альтову, и он написал смешной рассказ про это, где героя так и зовут Ленька.

Меж тем вернулся исполкомовец, положил передо мной «смотровой ордер», велел расписаться и сказал: «У вас есть три дня!»

Я выскочил и как угорелый бросился к автомату и позвонил отцу. Отец велел ждать на месте. Он подъехал через полчаса, которые показались мне вечностью, и поехали. Сначала заехали зачем-то в хозяйственный магазин. Я ждал в машине, отец сбегал и купил замок и табуретку. Я ни о чем не спрашивал. И мы тут же поехали по адресу, указанному в ордере! Это было у черта на рогах, вблизи Кольцевой автодороги на улице Строителей недалеко от Новогиреево! Взлетели на четвертый этаж, и отец, не заходя даже в квартиру, стал менять дверной замок! Это была просторная трешка, даже с балконом.

Отец закончил с замком, сел посреди комнаты на табурет и объяснил, что и как.

Оказывается, если я врезал собственный замок и завез в квартиру «мебель», я автоматически считаюсь хозяином квартиры, несмотря на «смотровой», а не на фактический, и меня теперь можно выселить отсюда только по суду.

Так я стал владельцем первой в моей жизни своей квартиры.

Дальше мы стали ее постепенно приводить в порядок и обставлять.

И тут у меня родился сын Артем, которому сейчас уже почти под полтинник, и у него давно своя семья и взрослая дочь, моя внучка Сонечка.

Его зовут Артем не случайно!

По одной из версий, имя Артем произошло от имени богини Артемиды, означает «посвященный Артемиде» и переводится как «обладатель безукоризненного здоровья». А по другой – имя это переводится как «счастливый»!

И то, и другое совпадает абсолютно!

Он, тьфу-тьфу, здоров как бык, и ему везет, слава богу, везде и во всем.

Дело в том, что жена моя во время беременности все рекомендации матери «меньше, больше ходить» и тому подобное легкомысленно пропустила мимо ушей, и мы хлебнули по полной!

Ночью отошли воды. И, как назло, в этот день отключили электричество и телефон.

Я рванул на улицу в поисках такси, но, естественно, ни одной машины не было! И я бросился напротив, в отделение милиции. И на патрульной машине их отвезли в роддом!

То есть путь «на свет божий» у него начался с милицейского «уазика».

Через трое суток я стоял под окном родильного отделения, как все, сучил ножками от счастья и радостно размахивал руками.

Меж тем мне из окна жена показывала пальцем на нос и все недоуменно пожимала плечами. Потом я уже узнал, что она сообщала мне, что парень дышит не очень.

У матери была подруга, зам. главного гинеколога Москвы. Пока до нее дозвонились, пока она узнавала, что и как, жену мою вместе с сыном выписали. То есть не совсем чтобы выписали, а на «скорой» перевезли в больницу.

Тут надо знать советскую систему учета и статистики.

Его выписали из роддома буднично и просто, и через двадцать минут он поступил в больницу уже с диагнозом «двустороннее воспаление легких»!

То есть по статистике роддома ничего особенного. Выписали и выписали, а что там дальше, мы понятия не имеем.

И это в его жизни была уже вторая машина!

На пятые сутки в больнице врач «как мужик мужику» порекомендовал мне «делать нового», поскольку, как он сказал, «этого мы вряд ли вытащим»!

«Делать нового» мне было не с кем, поскольку жена моя лежала в больнице вместе с сыном. У меня и без этого хватало забот! От нервного перенапряжения у нее пропало молоко, и я каждый день мотался туда, в эту больницу, с молоком от «молочницы», которую где-то нашел отец.

И через три месяца мне сообщили, что, несмотря на жуткие прогнозы, все в порядке. Можете забирать!

Дело было в субботу, выписку производили только в понедельник, но я встал на дыбы, и мне сказали: ладно, берите сегодня!

Денег на такси не было ни гроша, и я ринулся в пожарную часть. Я так сиял, что в части где-то полыхнуло, дали дежурку, и они с сиреной на пожарной машине наконец прибыли домой!

То есть сына я увидел через три месяца после рождения. Но живого и здорового!

И эта была третья в его жизни машина!

Он уехал в роддом на «милиции», оттуда в больницу на «скорой» и в конце концов домой – на «пожарной»!

Ну, и как после этого его назвать: Артем, только Артем!

И мы переехали, как я говорил всем, в «Новоевреево» и стали жить самостоятельно.

Денег не хватало совершенно ни на что! Работал я один, Галя сидела с ребенком, и как мы выжили, ума не приложу.

После работы четыре раза в неделю я подрабатывал водителем. Я нанялся возить официантов, мужа и жену, из пивняка «Валдай» до их дома в Малаховке. Я забирал их в двенадцать с Калининского проспекта и вез за город. Домой я возвращался к двум-трем.

К этому времени нас с Маркушей приняли в Союз московских драматургов.

То есть я уже считался профессиональным «автором» и мог не работать.

И я ушел.

Ушел в никуда. Сам еще не очень соображая, что буду делать и на что мы будем жить.

Но в который уже раз вмешалось провидение.

Посыпались заказы. Мы писали днем и ночью. Для Винокура, Петросяна, Клявера и Казакова и еще во множестве для всех, кто работал в речевом жанре на эстраде.

Мы уже примелькались в Москонцерте, нас знали и кроме писания скетчей и монологов я сам стал выступать в концертах как «автор-исполнитель».

И нам платили за это. Не так чтобы много, но платили!

Однажды нас вызвал к себе главный редактор Москонцерта Владимир Экк. Мы пришли. В кабинете были Экк и еще один очень симпатичный человек, который представился как «Жак! Валерий Жак! Режиссер!».

И с этого с момента началась совершенно другая жизнь!

А именно – взять артиста Ольшаницкого, которого отобрал на конкурс худсовет, написать репертуар и подготовить к участию.

И мы втроем, мы – авторы и Валера Жак – режиссер, впряглись в работу.

О, это было непросто, очень даже непросто! Теперь уж никто и не знает, что такое Горлит.

А в то время! Это была организация, которая следила за политической грамотностью всего, что пишется, издается и произносится вслух со сцены. Там хранились тома «слов и выражений, запрещенных к публичному исполнению»! К примеру, словосочетание «безбрежные просторы» упоминать было нельзя категорически! «Трагедия» на Чернобыльской АЭС мне однажды заменили на «происшествие», потом на «случай», а потом вообще велели вычеркнуть!

И вот в монологе на конкурс мы в одном месте после отвлеченного от темы смешного абзаца, чтобы вернуться к смысловой линии, написали: «Но давайте вернемся к нашим баранам!»

Казалось бы, ничего особенного. Это вам так кажется! А нам в числе прочих замечаний было указано фразу эту вычеркнуть как «неполиткорректную».

На наш недоуменный вопрос, а тут-то что, Экк сказал дословно:

– Ребята, не надо о мясе! Вы же знаете, как в стране сейчас трудно с животноводством!..

Тем не менее, несмотря на все эти шероховатости, мы прошли с Мариком Ольшаницким и первый тур, и второй, и третий. И стали лауреатам, и грамоту вручал нам Аркадий Исаакович Райкин!

И пошло-поехало!

Теперь кроме монологов мы стали писать сценарии больших эстрадных представлений. К примеру «Парад пародистов» в Лужниках, где впервые на большую сцену вышли Галя Базаркина и Миша Евдокимов, «А у нас во дворе», где впервые Жак вывел на сцену в Москве Валеру Леонтьева, и много еще чего.

Мы мотались втроем по Союзу, писали, ставили. Нас уже знали во всех филармония. Мы стали «своими» окончательно!

Ах, эта гастрольная жизнь. Можно написать повесть, роман, сценарий стосерийного фильма! Любой из прошлых и нынешних может поведать массу историй, потрясающих случаев и неожиданных встреч из этой кочевой гастрольной жизни.

Ну вот, к примеру.

Кроме простых концертов существовало еще множество заказных мероприятий по линии ЦК комсомола, не считая правительственных концертов к государственным датам, в которых обязаны были участвовать все, кого назначали!

Правда, были еще и специальные мероприятия, что называется, для внутреннего пользования. Это концерт, к примеру, на телефонном узле или в больнице. Это сразу, по звонку, где бы ты ни был и чем бы ни занимался, мгновенно мчались все! Никто ни разу не отказал, это было святое.

Так вот, был один фестиваль, который назывался «Огни магистрали».

Человек триста артистов: солисты, коллективы и т. д.

Все это движется на поезде по трассе БАМа с остановками в узловых пунктах.

Там большой концерт. Это называется «начало куста».

После концерта отдельные группы артистов разъезжаются по рабочим участкам трассы.

Через неделю все вновь собираются в узловом пункте с заключительным концертом.

Это называлось «окончанием куста».

Потом на поезде все переезжают дальше, до следующего узлового пункта.

И вот очередной «узел». Когда-нибудь тут, видимо, будет городок… А пока маленький поселок строителей.

Заключительный концерт на стадионе. Стадиона, собственно, нет. Заросшее футбольное поле и длинные, из досок, скамейки в три ряда по обе стороны.

Все как обычно. Приветственные слова благодарности артистам от райкома, исполкома. Ансамбль песни и пляски, Лева Лещенко на открытой машине, массовки, бронетранспортер с лентами, сводный хор… Мошка, комары…

Ведет все это Борис Сергеевич Брунов.

Заканчивается все салютом где-то около десяти вечера.

Потом ужин.

«Великие» – с райкомом-исполкомом, «черная кость» – сама по себе в выделенном бараке.

Все это до утра, по причине а) окончания куста, б) мошка и комары в таком количестве, что создается полное ощущение, что их специально собрали по всей тайге именно в это место на заключительный концерт. По причине последнего никто, разумеется, не спит до утра.

Поезд в пять.

И вот где-то примерно в четыре – четыре тридцать вся элита эстрадно-циркового искусства медленно движется в сторону железнодорожной станции.

Зрелище само по себе ошеломительное. То ли заблудившийся цыганский табор, то ли остатки татаро-монгольского ига, то ли беженцы… Все это, облепленное мошкой, наконец доползает до полустанка и валится вповалку тут же, возле рельсов.

Собственно, никакой станции нет. Есть рельсы и одиноко стоящее деревянное строение с двумя нолями на повисшей на одной петле дверце.

Кто доедает, кто допивает, кто-то ищет то ли вещи, то ли смысл жизни. Куликово поле наутро после битвы.

Посреди всего этого, как обычно, в черном костюме-тройке, при бабочке и с сигарой во рту, в шляпе по шпалам расхаживает Брунов. «На-ну-на-ну!.. На-ну-на-на!..»

Повторяю, пять утра!

Где-то вдалеке за поворотом раздается «ту-ту-ту!».

И вдруг откуда ни возьмись выныривает мешочник. Абсолютно как из фильма «Коммунист». Откуда он взялся, черт его знает. В кургузом ватничке, драных сапогах, в шапке-ушанке с болтающимися тесемками и с двумя мешками на плече. Ну, прямо 1918 год!

Выныривает и начинает метаться туда-сюда, перепрыгивая через актерскую братию.

Туда-сюда, туда-сюда!

И вдруг видит Брунова. Костюм, сигара, шляпа. «На-ну-на-ну!.. На-ну-на-на-на!..»

Он к нему.

– Товарищ! Товарищ! Где тут вокзал?

И Брунов мгновенно, не вынимая сигары изо рта:

– Пошел на х…, шпион!

И зашагал дальше по шпалам: «На-ну-на-ну!..»

Что сказать? Тайга содрогнулась от хохота! До слез, до икоты, до синевы!

Другой фестиваль именовался не менее звучно: «Утро родины на Сахалине».

1980 год. Открытие фестиваля.

ИЛ-62 с артистами летит до Хабаровска, там перегруз на два ИЛ-18, потому что сахалинский «Сокол» большие борта не принимал.

Мы прилетели втроем первыми «заделывать» открытие фестиваля. Мы – это Валера Жак, режиссер-постановщик, Игорь Носов, директор, и я как автор сценария. Прилетели за неделю до всего состава, который включал в себя человек двести исполнителей!

Неделю мы мотались как угорелые, решая оргвопросы, согласовывая с местной властью сценарий, план мероприятий и еще какие-то дурацкие мелочи, включая время начала и окончания, количество приглашенных, список коллективов местной самодеятельности, оформление трибун и, особенно, правительственной ложи!

Стадион, где должно было состояться торжество, располагался прямо возле сопки. И вот Жак придумал, чтобы оттуда слетел дельтапланерист с красным флагом и приземлился прямо на стадионе.

Планерист на Сахалине был один. Где его разыскал Игорь Носов, неизвестно. Игорь мог разыскать что угодно и где угодно. Но кто это и как он вообще парит на своем дельтаплане, черт его знает. А тут все-таки правительственное мероприятие!

Поэтому решено было устроить тренировочный полет, кстати и узнать, он вообще долетит до стадиона с этим красным флагом или рухнет где-нибудь, опозорив символ великой державы.

И вот рано утром, никому ничего не сказав, мы, то есть «головка» фестиваля и этот дельтапланерист, собрались на вершине сопки и стали еще раз обсуждать «план полета». Во сколько, по какой команде, куда именно приземлиться и где развернуть в воздухе полотнище.

Вот они стоят на вершине, орут, размахивают руками, дым коромыслом, а я меж тем наблюдаю сверху, как от города к нам движется кавалькада черных машин.

Весь этот вороной «табун» добирается до нас, тормозит и, как горох, из дверей посыпалась власть!

И началось.

– Кто разрешил? По какому праву?!

– А мы что, должны спрашивать?

– А мне плевать! Я запрещаю!

– А мне плевать, что вы запрещаете!!

– Это дело государственной безопасности! Тут вам не Москва! Рядом Япония!

– Плевать я хотел на вашу Японию!!

– А вдруг он улетит туда?!

– Куда улетит?!

– В Японию! Кто будет отвечать? Вы будете отвечать?!

– Как он улетит?! На чем?! До Японии 50 километров!

– Именно!! Это же вжик и там!!!

– На чем вжик, на этой картонке?!

– Не смейте пинать мой дельтаплан!!

В общем, орут они так минут двадцать, и вдруг председатель облисполкома поворачивается к начальнику УВД и говорит, тыкая пальцем в планериста:

– Возьмите у него подписку о невылете! Мы «рухнули» с сопки!

Между прочим, как потом выяснилось, несчастного этого планериста на всякий случай арестовали на трое суток.

Коротко говоря, наконец все вопросы были увязаны и утрясены, и у нас было еще двое суток отдыха до прилета артистов.

Нам были приданы две машины, два такси, с двумя местными разбитными водителями Сашей Фейгиным и Апальковым, которые взялись показать нам остров.

И они показали.

Я объездил почти весь земной шар, я побывал в сотнях стран на всех континентах, но, клянусь, такой красоты, такого разнообразия всего, что растет на земле, я не видел нигде! То есть было и ярче, и разноцветнее, но такого не было!

Лиственницы, японские вязы, полярные и каменные березы! Вы видели где-нибудь каменные березы? Я – нет! Кедры и сахалинский бамбук, не очень высокий, но заросли такие, фиг проберешься, и жутко острые листья.

И еще там растет «кладовка». Я не знаю, как она называется по-научному, «кладовка», и все! «Кладовка» потому, что если ее раздавить – стойкий запах лесного клопа. Такая красненькая ягодка. Собирали ее тогда вручную. Удивительное свойство этой ягодки в том, что если ее перетереть с сахаром и добавлять по чайной ложке в чай утром и вечером, нормализуется давление. Там ее все пьют.

И черные пески. Такого я не видел нигде!

За двое суток и потом, после фестиваля, мы объездили остров вдоль и поперек, и я влюбился в Сахалин раз и навсегда!

Там, на Сахалине, я родил легенду! Ну, может, не легенду, слух…

Нас привезли к рыбакам. Дощатая хибара на высоком берегу. Четыре здоровенных мужика и кухарка. Почему-то у мужиков руки в бородавках. Из всей обстановки в хибаре сколоченный из досок стол и две лавки.

На столе большой таз, полный красной икры, штук пять бутылок и граненые стаканы… В тазу три столовые ложки.

С берега в море видны балберы от сетей. Прибрежный лов. Чуть дальше два сейнера. Погода не очень. Моросит мелкий дождик, небо серое, хмурое. Штормит.

Сели. Мужики немногословные, цедят сквозь зубы.

«Кто? Что? Откуда?» – весь разговор.

Налили… Чокнулись. Я выпил и чуть не рухнул со скамейки. Чистый спирт. А еды, кроме икры, никакой!

Мне тут же сунули в рот ложку. Я выдохнул, хотя глаза как полезли на лоб, так оттуда и не слезали! Мужики гогочут!

За столом стало чуть веселее. Валера стал рассказывать про фестиваль, про Москву…

Налили по второй.

Пошло обычное «Да что вы там? Вот мы тут!». Но не всерьез, а так, с подковыркой.

Меж тем где-то рядом: пук-пук, пук-пук!

Я по звуку слышу – мелкашка.

Мужики объясняют: «Нерпа. Перелезает, паскуда, через тросы в сети и ворует рыбу! Ну, вот мы ее и пугаем!»

– А сейнеры тоже ловят?

– Ага.

– Оба?

– А это, брат, соцсоревнование!

– Не понял, как это?

– А вот так! По нашему, по-советски! Вон у того, слева, план по крабам, а у этого – по рыбе!

– И что?

– А то! У которого план по крабам, он, если рыбу поймает, полчасика подержит и выкидывает, чтоб тому не досталась, а тот то же с крабами делает!

И ржут все!

И тут Валера, черт его за язык дернул, вдруг и говорит:

– А Аркадич кандидат в мастера по стрельбе!

И началось.

– Чего он?

– Кандидат в мастера!

– Кандидат не мастер! У нас таких кандидатов хоть жопой жуй! Мастеров нету!

– У кого у вас?

– Ну, сколько? Сколько их у вас тут?

– А ты не ори! Все больше, чем у вас там, в Москве!

– У вас больше? Ой, не смешите меня! У них больше!

– Ладно, наливай, поглядим, у кого чего больше!

Налили. Выпили.

И опять бу-бу-бу, бу-бу-бу!

Сначала вроде как в шутку, но, как бывает, чем дальше, все серьезнее.

Смотрю, уже желваки на скулах пошли, уже кулаки по столу, уже морды багровеют!

Да еще эта баба ихняя подзуживать стала.

Все повскакивали, орут, мат…

Я смотрю, сейчас дело до драки дойдет.

Налил всем, ору: «Стоп! Все назад! Разольете!»

Ну, это святое. Сели все, выпили, черпают ложками икру из таза!

И тут баба эта:

– А ну-ка, стаканы вздымь! – фартуком со стола смахнула, и с подковыкой так: – Чего спорить-то, да он с десяти шагов в бутылку не попадет!

И опять понеслось! Все как с цепи сорвались!

– А давай?

– Ну, давай, давай!

– А поглядим!

– А на что спорим?!

– На ящик, пойдет?!

– На ящик чего?

– Коньяка!!

– Ах, так?!

– А вот так!!

– Ну, все, – говорю, – поставьте бутылку и отвалите!

Они все ковыряются и ковыряются! То так приладят, то эдак. Отойдут, на корточки присядут, чего-то там разглядывают, потом опять к чурбаку!

Наконец приспособили, отошли. «Давай!» – говорят.

И тут только я понял, что имелось в виду! Бутылка не стоит, а лежит на боку, и надо попасть в горлышко, чтобы выбить дно!

Ну, ладно, думаю, подумаешь, какое дело.

Встал в стойку, вскинул мелкашку на руку.

Видно, правда, хреново. Море серое, небо серое, дождик… И бутылка эта на боку, горлышком ко мне!

Я все еще думаю, что не всерьез все это, ну не попаду – и что? Да какая разница!

И тут меня как в спину толкнуло. Я обернулся и по взгляду Валерки понял, что лучше бы мне попасть! Плохой у него был взгляд. Как у волка.

Я прицелился, замер и нажал на спусковой крючок.

Дальше рапид. Я летел к этой бутылке вместе с пулей. И вместе с ней вошел в горлышко и с треском вышел из дна!

То, что я попал, конечно, чистая случайность! Не мог я попасть! Не мог! При такой погоде, да еще после спирта… Не мог!

Но попал! Не знаю как! Попал!

Тут сразу такое началось!

Крик! Визг! Пошли стаканы по кругу!

Как мы до гостиницы добрались, не помню!

На следующий день местный администратор за обедом рассказал нам, что у них тут пару дней назад один охотник с двадцати шагов выбил через горлышко дно у бутылки.

Я было хотел что-то вякнуть, но Валера наступил мне на ногу, и я заткнулся.

Еще через пару дней, уже в аэропорту, нам поведали о том, что тут один милиционер из пистолета с тридцати шагов… Ну, и так далее!

Через год я опять прилетел на Сахалин с фестивалем, но уже директором был Эдик Смольный.

Эдуард Михайлович Смольный! Человек-легенда! Кто его знал, подтвердит! Это категория тех, старых директоров, он, Бендерский и так далее, которые умели все! Таких больше нет!

– Алло, Ленчик, такое дело! Алло! Ленчик, такое дело! Надо, такое дело, завтра в Красноярск, алло, две ставки, алло, такое дело!..

И никто, вообще никто никогда не мог ему отказать!

Об этом человеке в двух словах не расскажешь! Это надо писать повесть! Роман!

Эдик был похож на цунами! Я его звал Председатель землетрясения! Директор всесоюзной паники!

Он «заделывал» такие концерты, такие «стадионы» и «Дворцы спорта», какие никому не удавалось вообще! У него одновременно мероприятия проходили в пяти-шести городах с такой афишей, какой не было в Кремлевском Дворце съездов!

И это все с грудой таблеток, которые везде и всегда возила за ним его жена, с давлением, как у трансформатора, 220 на 127, с диким сахаром в крови!

Он жил только работой, только работой, больше ничем!

Повторяю, говорить о нем можно бесконечно, но пару случаев я тут, пожалуй, приведу.

И связаны они еще с одним удивительным человеком – с Савелием Крамаровым. Они со Смольным работали довольно много.

И вот однажды Савва вдруг отказался выходить на сцену. Это было примерно за год до его отъезда.

Мать честная! Красная строка! Полный стадион! Смольный в панике! Бьется в падучей у Саввы под дверью номера в гостинице!

Час да начала!

Тот ни в какую! Шаббат! Работать нельзя!

Но надо знать Смольного!

– Ладно, такое дело! Савва, слышишь меня, такое дело! А если раввин разрешит, выступишь?

– Если ребе разрешит, выступлю!

И через полчаса к Савелию в номер уже стучал местный раввин.

Десять минут разговора за закрытой дверью, и через час Савелий Викторович, как обычно, под громобойные аплодисменты вышел на сцену.

Это было в пятницу. А назавтра, в субботу, Крамаров вышел на улицу прогуляться и ровно напротив гостиницы в дверях местного ателье увидал закройщика, в котором он узнал вчерашнего «раввина».

Ничего особенного, просто Смольный за десять рублей уговорил его, «такое дело», на пятнадцать минут стать раввином!

За десять рублей? О чем вы говорите, конечно!

Не могу вам передать, что было потом! Крик, шум, скандал на «всю Европу»! Их только что не разливали водой!

Где-то через полгода, в очередных гастролях, Смольный говорит Крамарову:

– Савва, такое дело, есть работа, такое дело! Десять километров, такое дело, номером в сельском клубе, два подряд, такое дело, плачу четыре ставки!

– Эдик, точно десять километров?

– О чем ты говоришь, такое дело!

Ладно. Сели, поехали. Зима, снегу по колено. Едут.

Савва у водителя спрашивает: а далеко ехать?

Тот ему говорит: «Нет, не очень. Километров сорок по трассе и там за поворот еще, может, три, не больше!»

Савва сидит, молчит.

И вдруг ровно на десятом километре говорит шоферу: «Стоп!»

Вылезает из машины и в чистом поле по колено в снегу читает свой монолог.

Потом садится в машину, отогревается, вылезает и опять в чистом поле честно читает второй раз этот же текст!

Возвращается и, что характерно, «вынимает» из Смольного свои ставки за честно отработанное выступление на «десятом километре»!

Нет, о них можно писать и писать…

Но вернемся к этим гастролям на острове!

Открытие, как и в прошлый раз, было на стадионе, недалеко от сопки.

Мероприятие всесоюзного, по местным меркам, масштаба. Лично сам товарищ Третьяков почтил своим вниманием!

Товарищ Третьяков был первым секретарем Сахалинского обкома партии! Что характерно, Петр Иванович Третьяков был невысок ростом, и весь обком партии был такой же. И исполком. Однажды, говорят, в исполкоме завелся один высокий, но его быстро убрали после очередной партконференции.

Правительственная трибуна располагалась как раз напротив сопки. И когда солнце стало клониться к востоку, оно заходило за сопку, и тем, кто сидел на этой трибуне, било в глаза, мешая наблюдать за мероприятием.

Увидев это, Смольный выхватил микрофон у ведущего, выбежал на поле стадиона и закричал:

– Товарищи! Переходите все на запад! Там вам будет лучше! Все на запад!

А это 1981 год!

Товарища Третьякова чуть не хватил удар!

Но дело этим не ограничилось!

По сценарию кроме «пионеров», «бронетранспортера с лентами», «сводного танцевально-хорового ансамбля», «звезд эстрады первой величины» были запланированы еще и парашютисты! Парашютисты, которые должны были появиться в финале в небе над стадионом с огромным флагом СССР и флагами всех союзных республик. И после них салют!

Но погода! Прогноз дал грозу после девятнадцати, поэтому «Антон» с парашютистами вылетел раньше, и они появились не в двадцать, как планировалось, а в девятнадцать с копейками!

Увидав в небе купола и флаги, Смольный сорвался с места и вне себя от ярости стал орать в микрофон:

– Куда?! Все назад!!! Рано! Все назад!!!

Нет, это были замечательные люди! Я знал почти всех и счастлив оттого, что был с ними знаком.

Был еще один грандиозный человек.

Феликс Дадаев! Феликс Гаджиевич Дадаев! Никогда не унывающий дагестанец, который по молодости лет сыграл самого вождя народов в кино, о чем, впрочем, вспоминать не любил и говорил мало и неохотно.

В жизни весельчак, балагур, хулиган и душа компании, всегдашний тамада, дай ему бог многих лет жизни!

Много лет работал он на эстраде и был народным артистом Дагестана и РСФСР.

Вообще, он Дадаев по маме. У папы фамилия была Рисман, но в то время человеку с такой фамилией выступать на эстраде, а уж тем более стать не то что народным, но даже заслуженным было не просто!

Поэтому он взял фамилию мамы – Дадаев!

И в первых же гастролях в Минске, сойдя с поезда, увидел огромный плакат с надписью: «Концерт артистов Дагестана в Белоруссии. Концерт ведет Феликс ДадаеР!»

Он потрясающе травил разные байки, и отличить, где он говорил правду, а где выдумывал, было совершенно невозможно!

Я был у него за «оруженосца». Он таскал меня за собой и был прямо-таки отцом родным! И сколько я его знал, этот балагур и весельчак каждый раз поражал меня своими поступками.

Ему было уже под семьдесят.

Однажды в каком-то городе в Забайкалье мы стояли в гостиничном буфете в очереди. Вдруг с улицы ввалилась приблатненная троица. Кепочки, походочки, папироски, ножички за голенищем сапог.

«Да вы! «Да мы!», «Закрой пасть, сука!» и так далее.

Перед нами в очереди стоял молодой паренек, радист какого-то коллектива. Худенький такой.

Они его по-хамски за шиворот и шварк в сторону!

Феликс сначала пытался их угомонить, дескать, товарищи, ведите себя прилично, встаньте в очередь и все такое. Естественно, был послан в …, и дальше я даже не успел толком уследить, что было!

Он гнал их стулом в хруст, в кровь, кепочки в одну сторону, ножички в другую, так, что было страшно смотреть!

Потом как ни в чем не бывало встал в очередь, поставил перед собой этого паренька и еще при этом извинился перед онемевшей публикой!

Как сейчас помню, Архангельск. Концерт во Дворце спорта. Проводит Смольный. Красная строка на афише чуть не полметра. Весь эстрадный синклит!

Почти вся ночь перед этим в номере у Вити Ильченко. И рассказано и выпито немало. Уж за полночь пошла тема, кто кого и как разыграл! Повспоминали, похохотали, и тут Феликс говорит:

– Это все детский лепет! Я вам завтра покажу, что такое розыгрыш!

На следующий день за кулисами на стене повисло объявление со списком: «Артистов, приглашенных для участия в правительственном юбилейном концерте в Баку в честь дня рождения первого секретаря ЦК компартии Азербайджана тов. Г. А. Алиева! Просьба срочно всем сдать номера паспортов Ф. Дадаеву для получения аккредитации!»

И там не вся «красная строка», а выборочно пять известных фамилий. И Максимова, и Ляховицкого там тоже нет.

Тут один нюанс. Максимов – брат Аркадия Исааковича Райкина. Ляховицкий – один из артистов в его театре миниатюр. Оба известны по рассказам как участники «бунта на корабле», когда они вдруг вознамерились высказать мэтру все, что они думают о нем, о работе с ним и о том, что они тоже «имеют право»… Ну, и так далее. Райкин молча выслушал их, потом сказал: «Взбесившийся гарнир!» – и ушел. И с тех пор оба, по слухам, в некоторой обиде на всех и вся.

А тут еще их нет в списке!

Они – к Феликсу!

– Как же так, мы же заслуженные артисты? Почему нас нет? И все такое.

Он им говорит:

– Ребята, я тут совершенно ни при чем! Мероприятие правительственное, списки утверждались в ЦК! Там представители от каждой республики, утвержденные местными товарищами! От Москонцерта список курировал Шимелов. К нему и обращайтесь.

Левушка Шимелов! Лев Палыч! Один из лучших конферансье на советской эстраде!

Ах, сколько бессонных преферансных ночей в его небольшой квартире на первом этаже на улице Усиевича! А какая была компания!

Сам Левушка, Жора Териков, Леонид Броневой и я. «Броневик» ненавидел проигрывать, рвал «пулю» и смешно орал, что он «просил Гитлера оставить в живых пару евреев, так они, нет чтобы сказать спасибо, так еще его и обыгрывают!».

Так вот, сразу после выступления Максимов с Ляховицким бросились звонить Шимелову.

Шимелов, которого Дадаев уже успел предупредить, им говорит:

– Ребята, я ничего не знаю! Кандидатуры утвердил партком Москонцерта! Вы поймите, там же еще кроме гонорара предусмотрены в качестве именных подарков золотые часы с дарственной надписью! Фамилии уже переданы гравировщикам! Не знаю, что можно сделать!

Как, еще и золотые часы?!

Они стали ныть, что «нам позарез! Лева, ты же знаешь! да мы что хочешь, только помоги!». Он им говорит:

– Тут еще вот что! Концерт вроде как семейное торжество, все будут выступать на родном для Алиева азербайджанском языке! У вас же ничего нет на азербайджанском! Как вы поедете, с чем?

– Мы выучим, Лева, мы все выучим! – они уже прямо чуть не в слезы. – Только включи нас в список!

– Ну, не знаю, – говорит Шимелов. – Попробую! Вы только вот что! Завтра дайте телеграмму в Министерство культуры Азербайджана, что вы не возражаете против участия в концерте! Телеграмма должна быть заказная, с уведомлением о вручении! А я тут постараюсь вас включить в список! И тексты! Учите тексты на азербайджанском! Без этого никак!

Эти двое с утра рванули в библиотеку искать русско-азербайджанский разговорник или хотя бы словарь!

Но сначала сбегали на почту и отбили телеграмму, что они «не возражают»!

В Азербайджане несколько, естественно, обалдели, получив это сообщение. Мало того что никакого юбилея Алиева и связанного с этим правительственного мероприятия нет вообще, так еще они, видите ли, «не возражают»!

Справочника не нашли и опять бросились к Феликсу: что делать?

Он мне велел где хочу, но достать: а) справочник и б) приволочь ему какой-нибудь непростой бланк телеграммы с почты.

Никакого азербайджанского справочника я не нашел, но милейшая старушка в центральной библиотеке Архангельска под расписку выдала мне на два дня «русско-турецкий разговорник для начинающих». И на почте я за две шоколадки, рассказав умирающим от хохота девчонкам ситуацию, получил специальный бланк, на который приклеили полоску со словами «kabul et gravür için soyadlarını gönder!» (согласны, высылайте фамилии для гравировки!), взятыми из этого разговорника!

И три дня гастролей самым большим удовольствием было слушать под дверью, как эти двое мучительно учат свои эстрадные скетчи на турецком языке!

В Москве был грандиозный скандал с походом в партком, в дирекцию, с обещаниями подать в суд, и все такое прочее!

Больше ни Максимов, ни Ляховицкий с Шимеловым и с Дадаевым не разговаривали!

Еще где-то Смольный узнал, что у местного секретаря обкома какая-то годовщина чего-то.

Тут же все народные артисты были отряжены с ним во главе идти поздравлять. Плюс еще, для массовки, несколько остальных.

Длиннющий коридор обкома, вереница народных во главе со Смольным, мы с Дадаевым в конце процессии.

Как только все вошли в приемную, Феликс дернул меня за рукав и велел «смотреть в оба»!

Достал из кармана наборный складной ножичек, вытащил пилку для ногтей и, к моему ужасу, вскрыл дверь кабинета рядом с приемной.

Вошел, огляделся, очень спокойно взял вазу с цветами, цветы вытряхнул, вазу протер салфеткой, вышел и закрыл за собой дверь.

И с этой вазой вошел в кабинет секретаря обкома и, дождавшись, когда Смольный, закончив свою поздравительную речь, выступил вперед и, держа эту вазу, на полном серьезе сказал:

– Позвольте мне! Я как представитель маленького, но гордого народа Дагестана хочу преподнести вам в дар эту вазу, которую просил меня вручить вам наш великий поэт и мой друг Расул Гамзатов!

И сунул эту вазу в руки хозяину кабинета!

Пошло братание. Секретарь обкома улился слезами радости! У остальных от удивления полезли глаза на лоб. Я лично не знал, под какой стол залезть от страха. Один Дадаев гордо пил на брудершафт с секретарем обкома уже как старый добрый приятель!

Ах, какое это было время! И ах, какие это были люди!

Через много лет, когда я уже вел программу на телевидении, мне выпала честь познакомиться с Гамзатовым.

Поразительный это был человек.

Дом его в Махачкале, который, по слухам, ему подарил Брежнев, был открыт всегда и полон народа.

Он очень тепло ко мне относился. Когда меня первый раз привезли к нему, он повернулся и вдруг сказал:

– Я знаю, ты кто! Ты заведующий лабораторией радости в нашей стране!

Я облился потом от смущения, а он позвал меня к столу, посадил рядом и так, как будто знал меня много лет и знал обо мне все, сказал то, что я буду помнить всю мою жизнь!

– Послушай, что я тебе скажу! Жить нужно только со своими! Можешь уехать на заработки, можешь жить, уехать куда-нибудь, или что-то делать можешь, где захочешь, на здоровье!

Но жить вернись к своим! Потому что когда-нибудь где-нибудь, кто-нибудь все равно даст тебе понять, что ты тут чужой! Или ты сам это почувствуешь! Только свои всегда все поймут и все простят, только свои! Запомни это! Только свои!

Я запомнил! Навсегда запомнил!

И все было замечательно!

И тут как гром среди ясного неба Маркуша заболел. Плохо заболел.

Это был жуткий год.

Я как-нибудь напишу об этом.

В общем, почти через год его не стало.

И я остался один.

Но! И опять это «но», которое нет-нет да подбросит мне судьба!

Стали организовывать семинары Министерства культуры РФ для молодых «авторов». Руководила семинарами от министерства некая Стельмах, хорошая такая тетка, как звали, убей не помню.

Снимался какой-нибудь санаторий или дом отдыха под Москвой, и туда на неделю съезжалась вся «авторская» братия со всей страны!

Там читались и обсуждались произведения для эстрады и, главное, распределялись заказы на работу.

Лекции и семинары до четырех, а потом!..

Потом начиналась разудалая вольница!

И вот там познакомился и подружился раз и навсегда с дорогими моими, тоже светлой памяти уже, Витечкой Биллевичем и Вовой Николенко! Были тогда такие ленинградские авторы!

И они уговорили меня влиться в питерскую программу «Шоу-01».

И я уехал с ними в гастроли по Союзу.

«Шоу-01 – программа-розыгрыш!» – так это именовалось на афише.

Ее придумали Семен Альтов, Городинский, Виктор Биллевич и Вова Николенко!

И можете мне поверить, другой такой программы не было на нашей эстраде, нет и, наверное, не будет!

Два с половиной часа розыгрышей, шуток, музыки, импровизаций! И эти же два с половиной часа почти непрерывного хохота зрительного зала!

Действие начиналось с фойе и перманентно переходило в зал.

Мы объездили почти всю страну, и не было места, где бы нас не провожали восторженными аплодисментами!

Ну, разумеется, не без курьезных случаев.

В фойе, еще до начала, были придуманы замечательно смешные и остроумные розыгрыши. И среди них один, ни на что особо не претендующий. Перед входом в зал стоял столик, где сидела наша ведущая с листком бумаги, и над ней висело объявление: «Запись на концерт Аллы Пугачевой».

Это 1982 год! Пик популярности певицы!

Естественно, к столику очередь. Кто верил, кто не верил, но записывались на всякий случай.

В середине действия на цену выходила эта ведущая со списком и говорила:

– Товарищи! Сейчас для тех, кто записался на концерт Аллы Пугачевой, будет перекличка. Товарищ Сергеев в зале?..

Тут же кто-то из зала орал: «В зале!» Не было случая, чтобы не орали!

И она тут же объявляла:

– Следующая перекличка завтра в семь утра дома у товарища Сергеева!

И все!

Смех, аплодисменты.

В Днепропетровске после концерта к нам в комнату отдыха заходит подполковник.

– Здрасьте, скажите, кто у вас главный?

– Я! – говорит Биллевич. – А в чем дело?

– Скажите, а можно подать на концерт Пугачевой коллективную заявку?

У нас челюсти отвисли!

Виктор говорит:

– Простите, а вы всю программу смотрели?

– Ну?

– Что ну?

– Смотрел! Так можно подать коллективную заявку?

– Так. Ну, хорошо, а от кого заявка?

– Заявка от оперативного отдела штаба округа.

– Ага!.. И сколько там человек?

– Не могу сказать!

– Не понял, а как же заявка? Нужен список, с фамилиями!

– Завтра к восьми утра вам в номер доставят! Честь имею! И исчез.

Ну, мы посмеялись и разошлись.

Наутро в гостиничный номер Биллевича этот подполковник принес пофамильный список всего личного состава оперативного отдела штаба округа, с адресами и телефонами!

Но это еще не все!

Вручая список, он сказал Виктору полушепотом:

– Прошу не разглашать!

Витюшка жил в ту пору в Питере на улице Рубинштейна, на первом этаже в жуткой коммуналке, с женой своей Людой и новорожденной дочкой Катюшкой.

Когда я приезжал в Питер, я останавливался у них. Спал на раскладушке на кухне.

Соседи у Витюшки были, что называется, как на подбор!

Один рано поутру стрелял у него или у меня «трундель», через полчаса возвращался из магазина с парой бутылок и хрипло спрашивал Витю на всю квартиру:

– Вихтор, ахнешь?

Получив отказ, не обижался, закрывался у себя, потом уже, уговорив одну бутылку, выглядывал в коридор и опять на всю квартиру хрипло орал теперь уже:

– Ахтор, вихнешь?!

Еще он с бодуна, в котором находился перманентно, ссорился со своими вещами.

– Ты должен свистеть! – говорил он чайнику. – Понял меня, как закипишь, ты должен свистеть! Все, и не спорь со мной!

– Это что такое?! – грозно спрашивал он у дверного замка. – Ты, что не заперся? Почему? Ты должен запираться, если меня нет, понял, должен запираться!

Второй, Олег, однажды растолкал меня среди ночи и, прижав палец к губам, прошептал:

– Тсс! Секретное дело! Прошу Вас передать в Москве этот чертеж и докладную записку в ЦК КПСС товарищу Брежневу! И тут еще копия в КГБ!

Сунул мне рулон ватмана и конверт и исчез.

Я развернул рулон. Там был чертеж канала от Черного моря до Москвы. Прямой такой канал, от Ялты до Кремля, все дно и бока которого были облицованы кафелем! И в описании говорилось, что это решение вопроса обеспечения столицы крабами!

Утром, слава богу, Витюшка успокоил меня, объяснив, что Олег немного «не того» и у него бывают, особенно по весне, обострения. Так-то он тихий, но когда обострения, у него начинается «мания великого первооткрывателя» и его забирают в дурдом. Потом выпускают, и так до следующего обострения!

Последний раз его забрали при мне, когда он заштриховал по линейке мелкими ровными линиями свой паспорт, объяснив, что это в целях маскировки, потому что за ним следит американская разведка.

Еще в этой квартире жили какие-то соседи, но я их никогда не видел и не слышал. И на кухне коммунальной они не появлялись ни разу, из чего я сделал вывод, что они и есть американские шпионы, которые охотятся за несчастным Олегом!

Потом Витечка с семьей переехал на Московский проспект. Квартира была, правда, уже отдельная, но переделанная из бывшей коммуналки. Там был такой длиннющий коридор, когда-то соединявший две квартиры. Потом коридор поделили стеной на две части и из каждой сделали свой выход в два подъезда!

Поделили все, кроме слышимости. И еще зачем-то в этой разделительной стене оставили дверь!

И, что поразительно, время от времени оттуда, из той квартиры, выходили в эту дверь люди, извинялись и через Витюшкину половину выходили на улицу. И наоборот!

Однажды у них отключили воду. Отключили, и все. Без объявления, без объяснений, просто отключили. И они стали жить без воды! Они звонили, звонили во всякие места, ничего не помогало. Воды не было! И надо было таскать ее из соседнего двора ведрами. Там тоже воды не было, но был пожарный кран.

Я приехал, день, другой, без воды, как-то неуютно!

Я взял телефонный справочник, поковырялся в нем, выписал что надо!

И пошел на улицу в телефон-автомат.

И позвонил в их ЖЭК.

Тогда это действовало безотказно!

– Добрый день! – сказал я вежливо. – С вами говорит корреспондент газеты «Ленинградская правда»! Мы бы хотели просить вас прислать кого-нибудь из вашего ЖЭК, по адресу Московский проспект… (и я дал Витин номер дома). Послезавтра по указанному адресу будет проводиться инспекция по жалобе жильцов этого и рядом стоящих домов по поводу отсутствия воды. Представители райкома партии, райисполкома и прокуратуры города уже подтвердили свое участие. Нужна только фамилия вашего представителя, чтобы внести в список для получения пропуска. Там режим, будут охраняемые лица!

Если вам что-то не понятно, вот телефон орготдела райкома! Всего хорошего!

И я продиктовал телефон орготдела, и редакции, и еще телефон приемной КГБ города, которые выписал из телефонного справочника.

Я знал, что никто никуда из простого ЖЭКа звонить не будет! А если даже и позвонят, то что, что они скажут?

И я угадал! «Совок» сработал безотказно!

Я позвонил в десять утра. К двенадцати дня весь двор и часть улицы были наглухо заставлены техникой.

Долбили и сверлили весь день и всю ночь! К утру следующего дня в их доме была вода! И в соседнем доме тоже!

И холодная, и горячая!

Вечером я честно позвонил в ЖЭК и сказал:

– Это опять из «Ленинградской правды»! Совещание по адресу… отменяется! Ложный вызов! Приняты соответствующие меры, виновные буду наказаны!

Мы в то время писали просто запоем! Замечательные были рассказы. И повести были замечательные! И сценарии!

И все опять было замечательно!

Я по тем временам чаще жил в Питере, чем в Москве, и «Красная стрела» стала для меня просто родным домом!

Потом Витюшка перебрался на набрежную Красного флота в отдельную квартиру с женой и тещей, Людиной мамой. И даже чудную завели собаку! Катюшка к тому времени вышла замуж, и они жили втроем в довольно большой квартире, где откуда-то была потрясающая печь со старыми изразцами!

И все вообще стало прекрасно!

Я даже стал жить у них в отдельной комнате!

Именно в этой квартире Витя придумал праздник «Очень-89», из которого через год родился всесоюзный фестиваль сатиры и юмора «Золотой Остап»!

О, это был не просто фестиваль! Это был праздник города! Неделю в Питере шли выступления всех, кто работал в жанре сатиры и юмора на эстраде, и во всех кинотеатрах шли фильмы комедийного жанра!

Это начиналось с проезда старинных автомобилей по Невскому проспекту. В ландо сидели участники фестиваля, все одетые под Остапа Бендера, в фуражках и с белыми шарфами через плечо! Колонна шла вереницей через весь город до исторического места, где мэтры жанра стреляли в двенадцать часов из пушки, и обратно к Октябрьскому дворцу, где было открытие!

Это было феерическое событие!

Там были все, кого только можно вспомнить! Все! Жванецкий, Карцев и Ильченко, Хазанов, Винокур, Шифрин, Тришкин, Коклюшкин, Смолин, Клара Новикова, Женя Петросян, Эльдар Рязанов, Юра Мамин, Масленников, Данелия… Все! Со всего Союза!

Председателем жюри фестиваля был Александр Анатольевич Ширвиндт.

Город гулял неделю!

Там на фестивале я подружился с Вадюшей Жуком, поразительной эрудиции человеком и потрясающим импровизатором. Он гулял меня белыми ленинградскими ночами и, не останавливаясь, читал до самого утра по памяти стихи. Разные. Но не просто читал, а комментировал, углубляясь в философию, историю, аналогии и иносказания! Вадим Семенович Жук, милый моему сердцу товарищ и замечательный поэт!

Однажды после закрытия, уже в «Красной стреле», я поймал себя на мысли, что попал в иное измерение!

То есть такого быть не могло!

Могло присниться! Но быть на самом деле не могло!

В купе рядом сидели: Шура Ширвиндт, Горин, Арканов, Рязанов, Данелия, Карцев, Басилашвили, Мягков, Никулин, Хазанов, Сеня Альтов, еще кто-то из великих. Мы с Витечкой толклись в дверях вместе с «остальными» и перманентно бегали за водкой к проводникам!

Естественно, никто не спал до утра ни в этом вагоне, ни, думаю, в соседних!

Хохот стоял до утра!

Так мы замечательно жили и сочиняли много лет! Витя, Вова и я!

К тому времени я уже женился опять, и у меня родилась дочь!

С ее рождением связано прямо-таки мистическое воспоминание.

Жена было уже в роддоме, и мы ждали, когда же, наконец!

Я был дома один.

Среди ночи я проснулся от яркого слепящего света. Щурясь от рези в глазах, увидал стоящую в ногах кровати женщину. Была она лет сорока, дородна. Одета во что-то голубое, с широкополой шляпой на голове. Чем-то отдаленно напоминающая даму из «All That Jazz» Боба Фоса.

Я обалдел! Я никак не мог понять: что? Кто? Какого черта? Как она вообще сюда попала? Я что, не закрыл дверь? И почему свет? Как я вообще заснул с таким светом?

Она стояла, молчала и как-то даже не улыбалась, а чуть кривила губы. И только глаза говорили о том, что она вот-вот рассмеется.

Я сел на постели и уж было хотел сказать: «Здрасте, вы к кому?», как она подняла руку, ласково погрозила мне пальцем и произнесла:

– Родится девочка – назовешь Варвара!

И исчезла.

Я вскочил, заметался в темноте туда-сюда, долбанулся лбом о шкаф, бросился к входной двери, потрогал запертую задвижку замка, сел и, ничего не соображая, просидел бы так, наверное, до утра, если бы не телефонный звонок.

Я схватил трубку и услышал тещин голос:

– Поздравляю, у вас родилась доченька!

Я не знаю, как все это объяснить. Возможно, это был сон.

Может быть, галлюцинация. Не знаю. Но это было настолько явно, настолько реально, что никак не могу отделаться от мысли, что это было на самом деле! Наивно, конечно, знаю, но поделать с собой не могу ничего!

Тем более что Варвара Леонидовна, которой уже двадцать два, такая Варвара, такая Варвара, что дай бог каждому!

Моя семья, мое счастье, моя основа, мой берег!

Витечка Биллевич умер от страшной болезни!

Вова Николенко ушел через год после него от того же!

Так что семья моя – все, что есть у меня в жизни.

Со мной в жизни еще было много всякого, о чем я не хочу особенно распространяться, не почему-нибудь, просто это личное.

Да и, кроме того, об остальном рассказывать уже и неинтересно, об этом все все знают из интернета!

После того как я стал ведущим «Поля чудес», я стал жить как под микроскопом!

Ощущение, что обо мне все знают все лучше, чем я сам!

И о программе, которую я веду уже тридцать лет, и о полетах, и о моих поездках в горячие точки, о моей семье – обо всем!

О первом Конкурсе красоты, где мы с Биллевичем были авторами, а я еще и ведущим!

Из многого из того, что обо мне написано, я узнал много интересного о собственной жизни, о чем даже не догадывался!

О том, например, что я давно умер, и даже теперь знаю несколько мест, где похоронен!

О том, что мне сделана полостная операция в Германии. Об этом я узнал, находясь на гастролях с театром в Сибири!

О том, сколько я получаю на работе! Господи, если бы это было правдой!

О том, что у меня полтора десятка домов, два собственных самолета и сорокаметровая яхта! Дома – черт с ними, но вот самолеты! Писали, что у меня что-то вроде ЯК-18Т и АН-2! И все!

Это обидно до слез! Почему не ИЛ-62 или «Боинг Джамбо»? Почему?

О программе за тридцать лет сообщали такое, что меня просто зависть брала, отчего люди могут такое придумать, а я нет! Писали, что под барабаном «Поля чудес» сидит специальный человек и по моему тайному знаку ногой останавливает его в нужном месте! Это, кстати, я подтвердил! Я объявил, что это все правда, да, сидит внутри! Потому что это динамо-машина, потому что шток от барабана проходит со второго этажа на первый, и, пока барабан крутится, на первом этаже горит свет!

Писали, что статистов в студии на съемках держат в черном теле, не кормят, платят через раз и какие-то просто копейки! Хотя ни разу за тридцать лет в студии, кроме зрителей, никаких статистов не было! И билеты пригласительные, бесплатные, а не по полторы тысячи, как писали!

О том, что у меня есть двойник и я хожу только на спецпрограммы!

Писали о моей квартире, даже с фотографиями. Хотя это вовсе не моя квартира, а квартира, в которой живет моя дочь!

Однажды дал интервью мой охранник, который «проработал» со мной двадцать лет! Хотя у меня в жизни никогда никакого охранника не было, зачем? Он радостно сообщил, что мы с Ярмольником… Ну, вы понимаете? Не скрою, мы Леней отметили этот неожиданный для нас факт в ресторане, пригласив по случаю и наших жен!

Иной раз писали обо мне такое, что складывалось ощущение, что люди, которые это пишут, живут не просто рядом со мной, но внутри меня, ежедневно проскальзывая внутрь и, проходя от «входа» до «выхода», описывают, что видели!

Так что рассказывать дальше о моей жизни после моего появления в телекомпании «ВИД» на Первом канале, полагаю, не имеет смысла!

Вы и так все знаете!

Ку-ку

Адрес был замечательный. Проспект «Му-му», дом «Ку-ку». В переводе это означало – Коровинское шоссе, дом, где «Культтовары».

Маруська Спивак с молодой женой жил там, на втором этаже девятиэтажки, прямо над этим самым магазином в маленькой однокомнатной квартире. Почему «Маруська», понятия не имею. Вообще его звали Марк, но для всех он был Маруська. Официально их в квартире числилось двое, но на самом деле там было гораздо больше народа.

Во-первых, там еще был я. Мы с Марусей были соавторами и с утра до вечера сочиняли разные эстрадные миниатюры. Ночью иногда, впрочем, тоже. Тогда я спал в кухне на старенькой раскладушке, между кухонным столиком и плитой, носом прямо в духовку. Дверца духовки была закреплена еле-еле, и чтобы она держалась, в щелочку вставлялась сложенная вчетверо бумажка. При любом неосторожном движении бумажка выскальзывала, и дверца с грохотом падала на меня. Я вскакивал, отталкивал ее обратно, она ударялась об плиту и тут же отскакивала обратно. В полной темноте мы бились друг с другом, пока раскладушка подо мной не складывалась и я не ляпался на пол, а сверху на меня ляпалась эта проклятая крышка. Тут же, естественно, на кухню влетали полуголые молодожены и начинали заливаться идиотским смехом. Ни о каком сне дальше не могло быть и речи, мы зажигали свет и садились пить чай. Потом Ленка шла спать, а мы с Маруськой трепались до утра и сочиняли всякую чепуховину.

Ленка была из той поразительной категории женщин, для которых жизнь – это праздник. Ей все удавалось легко и весело. И даже разные там мелкие неприятности она воспринимала как анекдот и хохотала над ними прямо до слез. Смеялась она вообще чудесно. Заразительно и звонко, как умеют смеяться только дети. Она была маленького роста, никогда не ходила, а бегала, переваливаясь, как утка, быстро-быстро переставляя ноги, и была ужасно симпатична. Ее любили все, но ей было на это наплевать. Она обожала Маруську. Маруська был для нее единственный «свет в окне», и больше ей в жизни никого не надо было.

Ленка работала аккомпаниатором в театре Станиславского, и пол-театра, естественно, приезжали к ним в гости. Кроме того, у Ленки были три близкие подруги – Нонна, Манана и Машка. Они встречались чуть не каждый день и по вечерам пили на кухне кофе, курили и хохотали как умалишенные, мешая нам с Маруськой работать.

Ленка обожала Маруську, а у меня был роман с Мананой. У нас был потрясающий бурный роман. Прямо-таки книжный роман, со всеми классическими страстями, с цветами и ссорами. Я ее очень любил. Она была потрясающая девчонка, и черт его знает, почему мы расстались.

Но по тем временам она иногда спала со мной в кухне на раскладушке.

Когда родился Аркашка, ничего не изменилось. Просто стало на одного человека больше, и все.

Кроме того, время от времени, то есть пять раз в день, к ним приходила Маруськина мама Ева Львовна. Они с Маруськиным папой жили в десяти минутах хода, на Бескудниковском бульваре, и она успевала по дороге еще заходить в магазин.

Если бы Бабель увидел ее хотя бы раз, его Фроим Грач отступил бы на второй план и все «Одесские рассказы» были бы посвящены только ей.

Это была каноническая еврейская мама. Она была воплощением всех еврейских мам на свете. Все ее мировоззрение сводилось к одному постулату. Муж был Богом, дом был раем! Все остальное, включая детей и внуков, входило в понятие «дом» и было свято и неприкосновенно. Но Бог в доме был один – муж. Сыновей было трое – старший Леня, средний Юра и младший, разумеется, самый любимый, Марик. Внуков было столько же. Никто из сыновей, включая всех трех их жен, никогда не называли ее Евой Львовной, даже за глаза. Для всех она была Евочкой. Для внуков тоже. Не «мамой», не «бабушкой», Евочкой, и все. Маруськин папа Борис Владимирович тоже никогда не был ни просто папой, ни Борис Владимировичем. Для всех он был «папа Боря». Папа Боря был крупным театральным администратором и в два счета мог обеспечить полные залы любого театра в любой точке Советского Союза.

Для Евочки мир вращался вокруг ее Бори неправильно и неуклюже. И она по мере сил старалась это исправить. Она буквально сдувала с него пылинки. Она вставала в пять утра, переглаживала его брюки, потому что они помялись за ночь. Она начищала до блеска его ботинки и перешивала пуговицы на пиджаке, чтобы они, не дай бог, случайно не оторвались. Потом она раскладывала на столике в коридоре все, что Боре нужно было взять с собой. Часы, расческу, носовой платок, записную книжку, портмоне с деньгами, отдельно кошелечек с мелочью. Все это рассовывалось по карманам его пиджака, а отдельно в нагрудный карманчик засовывалась бумажка с указанием, что где лежит и что ему нужно сделать сегодня. Потом она начинала готовить ему завтрак. Она готовила завтрак так, как будто к ним в семь утра должна была прийти в гости вся дивизия имени Дзержинского в полном составе.

К восьми утра она успевала накрыть на стол, на стулья, на подоконник, на холодильник и на табуретку в прихожей. Потому что все, что она успевала пожарить, потушить, сварить и нарезать, на одном столе не умещалось.

Потом она шла будить папу Борю. Она включала будильник, телевизор и радио на полную громкость и начинала трясти мужа за плечо.

– Боря! Боря, вставай, ты опоздаешь, уже десять! Ты слышишь, что я сказала, уже десять, Боря!

– Сколько?!

– Десять!

– Как десять?!

– Так. Десять минут девятого. Иди уже завтракать.

Потом она шла и включала горячую воду, предварительно заткнув дырку в ванне, чтобы она наполнилась, когда он встанет. Папа Боря никогда не принимал ванну утром. Он не любил принимать ванну. Он любил душ. Но Евочка каждое утро наполняла полную ванну, на всякий случай, а вдруг ему когда-нибудь захочется!

Потом он брился. А она стояла под дверью и ждала.

– Боря! Ты почистил зубы?

– …

– Боря! Чистое полотенце справа, ты меня слышишь?

– …

– Не забудь попшикаться после бритья! Что ты молчишь? У тебя все в порядке?

– …

– Почему так долго, уже все остывает! Ты подстриг ногти?

Наконец, он выходил.

– Что случилось, Евочка, что ты кричишь?

– Ты будешь завтракать?

– Нет.

– Ну так садись, все готово!

Потом он садился за стол, и она заставляла его съесть две котлеты с картошкой, стакан простокваши и два стакана сладкого чая с ее фирменным «Наполеоном». Потом он уходил на работу. Она провожала его до дверей со свертком в руках, чтобы он мог перекусить по дороге, и тут же начинала жаловаться кому-нибудь по телефону, что у Бори плохой аппетит и его нужно отправить в Кисловодск.

Здоровенный холодильник «ЗИЛ» должен был быть забитым до отказа, что бы ни случилось. Если, не дай бог, она открывала дверцу и на нее немедленно что-нибудь не вываливалось, то раздавался такой крик, что содрогался весь дом.

– Мара! Ма-ара!! – кричала она в телефонную трубку.

– Что?! – Марик холодел, отчетливо понимая, что случилось что-то страшное.

– Мара, иди быстро в магазин, папе нечего кушать!

И он бежал к ней, и она совала ему в руки деньги и толстую тетрадь в коленкоровом переплете, которая вся была исписана мелким почерком. Там на тридцати страницах было написано, что нужно купить из продуктов немедленно.

Все три ее снохи жили по стойке смирно, потому что она регулярно проверяла, чтобы у них в доме был такой же порядок, как у нее. Она приезжала к детям в гости с такими авоськами, что если бы она хоть раз появилась с ними где-нибудь на соревнованиях, тяжелая атлетика как спорт прекратила бы свое существование.

Она держала всю семью в ежовых рукавицах, и они ее обожали.

Сейчас ей девяносто пять, она по-прежнему сама ходит по магазинам, сама готовит и три раза в неделю навещает детей, чтобы проверить, как там дела.

Когда Маруська еще не был женат на Ленке, он жил с родителями.

Формально у Евочки было три сына. На самом деле их было четверо. Четвертым сыном в их семье всегда считался Генашка. Они с Маруськой были самыми близкими друзьями еще со школы и практически не расставались никогда. Генашка тогда еще не был народным артистом и художественным руководителем Театра эстрады Геннадием Викторовичем Хазановым, а был просто Генашкой, и все мы учились в МИСИ имени Куйбышева, только на разных факультетах.

Дружили мы замечательно. Легко и весело. Мы были холостыми. И вокруг всегда была одна весна.

Но самая настоящая жизнь начиналась в конце апреля, когда папа Боря уезжал на все лето до сентября «заделывать» гастроли. Квартира оставалась в нашем полном распоряжении.

Мы ждали этого целый год, мы целый год сучили ногами от нетерпения, и наконец этот день наступал.

Как Евочка собирала мужа в дорогу, я не знаю. Но перед самым отъездом она созывала нас троих, для того чтобы объяснить, что и как нужно делать, когда их не будет дома.

Войти в квартиру было практически невозможно. В коридоре перед дверью стояло столько чемоданов и свертков, что каждый раз нам казалось, что они уезжают не на четыре месяца, а на ПМЖ в Антарктиду.

Мы садились на диван в большой комнате, Евочка садилась за стол и выкладывала с десяток этих самых тетрадок в коленкоровом переплете, где было расписано все по минутам и миллиметрам. Обращалась она в основном к нам с Генашкой, поскольку Марик был «босяк» и «никогда не слушал, что ему говорит мама!».

Сам инструктаж напоминал последние наставления Кутузова своим бестолковым генералам перед Бородинским сражением, которые даже не знали, где это Бородино и с кем надо сражаться.

Подробнейшим образом Евочка объясняла нам, как добраться до прачечной и магазина. Мы были там сто раз, но это не имело значения. Потом – где находится парикмахерская, куда надо ходить два раза в месяц, потому что Мара ужасно обрастает, до неприличия. А также – где милиция, поликлиника, аптека и остановка автобуса. Потом начиналась экскурсия по квартире с мельчайшими пояснениями, где что лежит. Она ходила из комнаты в комнату, а мы ходили за ней, как бараны на веревочке. Ходить нужно было аккуратно, потому что везде стояли трехлитровые банки и коробки. Банки стояли на столе, под столом, под диваном, под кроватью, на подоконниках и на балконе. Их было примерно сто. Или двести. В банках были варенье, компоты, соленые огурцы, томатная паста, подсолнечное масло с рынка, сгущенное молоко и вообще все, что она смогла «закрутить». В коробках были консервы и сухая колбаса. Еще там были крупы и сахар. Отдельно в белом мешочке, сшитом из пододеяльника, лежали сухарики. «Черные» в основном, потому что они нам нравятся, и «белые» на всякий случай. Всего этого спокойно могло хватить для автономного существования всех студентов не только МИСИ, но и МГУ, и Высшей школы милиции года на три. Нам это оставлялось на лето, потому что мы лодыри и будем наверняка питаться всухомятку и испортим себе желудки, а она этого не переживет. Кстати, насчет желудка. Ту т доставалась аптечка, и нам объяснялось, что от чего принимать, если что. Аптечку каждый год специально, по просьбе Евочки, собирал какой-то ее знакомый заведующий райздравотделом, и, судя по ее размерам, легко было догадаться, что больше в этом районе никого лечить не будут. Просто нечем!

Все это продолжалось часа полтора. Наконец, приезжал папа Боря на двух такси. В одно они с вещами не помещались никогда. Еще час шла погрузка. Перед самым отъездом Маруське выдавались сто рублей на проживание, с последним строгим предупреждением не тратить по пустякам. Потому что больше он не получит ни гроша, как ни проси. И если деньги кончатся, пусть живет как хочет или идет и зарабатывает сам где хочет. И все, мама умывает руки. Но, в крайнем случае, пусть немедленно позвонит Ирине Петровне, та даст, сколько нужно. Затем вручалась бумажка с телефонами милиции, скорой помощи, пожарной охраны и «Мосгаза». Напротив «01», «02», «03» и «04» было написано, куда звонить от ее имени, если что, и кого нужно попросить к телефону.

Потом машины отъезжали. Но не сразу. Раза два Евочка вылезала из машины и возвращалась домой, что бы узнать хорошо ли мы все запомнили.

Наконец, такси трогались с места. Мы стояли у кухонного окна и махали руками, как исключительно послушные дети, жутко боясь, что они передумают уезжать.

Потом машины скрывались за поворотом.

Мы на всякий случай ждали еще полчаса.

И потом наступала настоящая жизнь.

Сначала мы расселялись. Маруська занимал, по традиции, большую комнату с телевизором, я – маленькую, а Генашка поселялся в стенном шкафу. Это была такая кладовка, куда на пол стелился матрас от Маруськиной кровати и ставилась на пол же настольная лампочка с длинным шнуром, который дотягивался до розетки в коридоре. Еще ему полагался приемник «Спидола».

Правила экстерриториальности соблюдались неукоснительно. Никто не мог войти ни к кому без стука, даже ночью, включая Генашкину кладовку. Но и он сам не мог, к примеру, выйти ко мне в комнату из нее, не постучав в дверцу. Он стучал, я орал: «Войдите!», он выбирался из своего шкафа и шел в туалет.

После расселения мы сходились на кухне, откупоривали бутылку славного портвейна «777», выпивали по стакану и давали страшную клятву никому не говорить, что квартира свободна.

С этого дня дверь больше не запиралась вообще. Запирать ее было бессмысленно, звонок дребезжал постоянно, и надо было бы, в противном случае, все время вскакивать и бежать отпирать. В унисон с дверным звонком так же непрерывно звонил телефон. В квартире постоянно было человек десять. Кто-то все время приходил и уходил. Кто-то пил, кто-то ел, кто-то тренькал на гитаре, кто-то заводил магнитофон «Яуза» и крутил песни Галича и Высоцкого. Девушки были просто постоянной частью сменяемого интерьера. Запомнить их всех было абсолютно невозможно, мы все время путали их имена, но никто не обижался. Было шумно и весело. Самое интересное, что мы никому не мешали. Иногда приходили соседи, приносили кто что. Кто жареную картошку, кто арбуз, кто еще что-нибудь вкусненькое.

Под утро, когда уходили последние, мы садились играть в «Кинга». В «Кинга», потому что Генашка больше ни во что играть не умел, а нам было наплевать. И хотя играли, естественно, просто так, он беспрерывно орал, что мы его нарочно обыгрываем, что играет он лучше нас, нам просто везет, и все!

Потом он швырял карты, заявлял, что «Геночке надоело все время быть в заднице!», и запирался в своем шкафу с криком, что больше он с нами не играет.

Назавтра все повторялось сначала.

Несмотря на разудалое наше времяпрепровождение, учились мы довольно сносно, как-то даже относительно легко проскакивая зачеты и экзамены. Единственным серьезным «затыком» на первом курсе была начертательная геометрия. Почти все в институте сдавали ее как минимум со второго раза. Говорят, были какие-то отличницы, которые сдавали начерталку с первого раза, но, поскольку их никто не видел, думаю, что это слухи.

Дело не в том, что это был уж какой-то сверхсложный предмет, нет. Дело в том, что начертательную геометрию у нас преподавала баба Зина. Не знаю, как ее звали на самом деле и было ли у нее вообще отчество, все звали ее баба Зина, и все. Когда мы поступили в институт, ей было, наверное, лет восемьдесят или девяносто. Когда мы окончили, ей было столько же. Во всяком случае, внешне она не изменилась абсолютно. Уверен, что если я сейчас, через сорок пять лет, снова зайду в институт, ей будет тоже девяносто. Она застряла во времени и в нашем институте навсегда. Это была маленькая сухонькая седая старушка, которая передвигалась совершенно бесшумно, как будто скользила по воздуху. Если мимо нее кто-нибудь пробегал, она начинала колыхаться, и иногда ее разворачивало в другую сторону. Куда она и шла как ни в чем не бывало. Она появлялась рядом как-то неожиданно и вдруг прямо из пустоты, как ведьмочка из тумана. Баба Зина при жизни уже жила в другом измерении, в котором, кроме законов начертательной геометрии, других законов не существовало вовсе. Я думаю, что она преподавала начертательную геометрию еще древним грекам. И ей тогда еще было девяносто. Она никогда не повышала голоса. Никогда ни на кого не сердилась и никогда не меняла своих решений.

Вот она брала в руки твою эпюру. Такой стандартный лист ватмана А2, на котором ты уже в десятый раз разноцветной тушью вычерчивал следы некой линии на плоскости. Лист обязательно должен был быть обрамлен разметкой. Линии разметки ни в коем случае не должны были отступать от края листа больше чем на пять миллиметров. В правом в нижнем углу должен был быть вычерчен штамп с указанием твоих фамилии, имени и отчества, факультета и номера группы. Штамп тоже должен был быть стандартным, миллиметр в миллиметр. Все это, кроме самого чертежа, баба Зина измеряла самолично и тщательно. И так все десять раз. Десять раз она перечеркивала твои политые слезами и по́том «кривые» и отправляла на переделку. На одиннадцатый раз, после того как она час разглядывала твой чертеж через лупу, после того как тебя уже раз тридцать бросало то в жар, то в холод при каждом ее вздохе, наконец раздавалось долгожданное:

– Ну, что же, Якубович, хорошо… Только вот в этом месте, где ваша фамилия, буква «Я» пишется не так…

И она брала красный карандаш и, прорывая насквозь ватман, исправляла букву «Я» в штампе.

– Это не имеет значения, но надо, чтобы было как надо. Все хорошо, но это надо исправить. Хотела поставить вам четверку, но не могу… Следующий!

И это был только зачет. А еще был экзамен.

Почему ее не убили, не знаю. Думаю, это было бессмысленно. Ничего бы не вышло. Баба Зина была бессмертна. Самое удивительное, что она умудрилась не только вбить нам в башку эту науку, но даже в некотором смысле заставила полюбить свой предмет.

Поскольку жила она вне времени и вне пространства, сдавать и пересдавать можно было когда угодно. Хоть днем, хоть ночью, хоть двадцать раз, лишь бы давали направления в деканате.

Лично я сдал начерталку тридцать первого декабря. Тридцать первого декабря мы вошли в аудиторию на первом этаже здания МИСИ на Шлюзовой набережной. Мы – это я и еще трое таких же «галерников». Мы пришли пересдавать начерталку. Баба Зина сидела перед ними за столом и глядела в вечное. Мы сидели напротив нее и маялись над билетами, проклиная бабу Зину, начертательную геометрию и все высшее образование вообще.

Баба Зина не знала, что такое Новый год и чем он отличается от старого. Ей было все равно. Она исчисляла время веками. Она могла так сидеть до следующего тысячелетия.

Я вошел в аудиторию в одиннадцать утра. Я вышел оттуда в семь вечера, мало соображая, какой сейчас год. В девять с копейками я был дома. В десять мы сели за стол. Без трех минут двенадцать я встал, снял с елки ватного зайчика и на его место повесил свою зачетку с автографом бабы Зины. А потом взял бокал и выпил за здоровье тех, кому предстояло встретиться с ней в новом году.

Генашка сдал начерталку со второго раза. Он бы не сдал ее вообще никогда. Он и начертательная геометрия находились на расстоянии миллионов световых лет друг от друга и никогда бы не встретились, если бы не баба Зина. Но ему повезло. Она ушла за чаем. И он успел достать шпаргалку и списать половину. Она пришла со стаканом на блюдечке. Поставила его на стол, сверху на стакан положила бумажку, а на бумажку конфетку.

– Хазанов, вы готовы?

– Можно, я еще?..

– Хорошо…

И она ушла за вторым стаканом. И он успел списать вторую половину и чего-то там начертить даже. То есть у него было все.

Она пришла и принесла второй стакан. Положила на второй стакан вторую бумажку, а на нее вторую конфетку.

– Хазанов, вы готовы?

– Еще чуть-чуть…

– Хорошо…

И она опять ушла. А он стал пытаться разобрать то, что он списал. Он жутко нервничал, понимая, что никогда в жизни не сможет повторить написанное своими словами. И от волнения, чисто рефлекторно, взял с бумажки ее конфетку и съел. А потом вторую. Вероятно, он впал в коматозное состояние, потому что мало того что сожрал ее конфетки, но при этом фантики не выбросил под стол, а аккуратно свернул и положил их обратно на бумажки.

Тут она и пришла.

Вероятно, что-то случилось. Может быть, ее куда-то вызвали или еще что, но она даже не присела.

– Ну, вы готовы?

– Да… вот…

– Давайте.

Она взяла его каракули, бегло просмотрела, сказала «хорошо», подвинула к себе его «зачетку» и уже собралась расписаться, как вдруг увидела эти самые скомканные фантики. Мир рухнул.

– Хазанов! – вскричала она, белея лицом. – Вы съели мои конфетки!

– Это не я…

– Во-он!

И он ушел. Его бы выгнали из института, потому что он бы не сдал ей экзамен никогда до старости. Мы с Маруськой очень хорошо представляли себе эту картину, когда совершенно седого Генашку на каталке с зачеткой и капельницей ввозят к ней в аудиторию. И она его опять выставляет вон, хотя ему не только уже нечем жевать ее конфетки, но нет уже сил даже развернуть фантики.

Его бы выгнали из института, это точно. Но она заболела, и он попал к другому преподавателю. Этот другой относился к Генашке не то чтобы с любовью, но с нежностью, что ли. Звали его Виктор Михайлович Полунин. В некотором смысле он чувствовал себя в долгу перед Генашкой. Дело в том, что этот самый Виктор Михайлович, по природе своей человек милый и добрый, имел одно увлечение. Он втайне писал басни. То есть он так думал, что пишет басни. И они ему самому, естественно, очень нравились. Больше никому они понравиться не могли в принципе. Это были такие не очень хорошо зарифмованные отрывки из «Морального кодекса строителя коммунизма», но про зайчиков и лисичек. И об этом никогда бы никто не узнал, кроме его несчастной семьи, если бы не Генка.

Не знаю как, но к нему это попало в руки, и он сразу понял, что это небесное провидение. Он взял этот бред, выучил и прочел на каком-то институтском вечере. Прочел по-актерски замечательно. Прочел так, что никого, в принципе, не интересовало, о чем это он. Все смотрели на то, как он это читал. Зал громыхнул аплодисментами. Мудрый Генашка тут же вызвал на сцену автора, и тот в этот вечер сразу состоялся как баснописец. То есть как дедушка Крылов и Сергей Владимирович Михалков в одном лице.

И, надо отдать ему должное, он это запомнил. Поэтому на экзамене он посадил Генашку рядом с каким-то отличником, который должен был решить за него все задачки и ответить на все вопросы, и потом просто передать листок Генашке, чтобы тот так же просто отдал его этому преподавателю. И все.

Так и было. Но поскольку в аудитории находился еще и ассистент, который тоже принимал экзамены, то, чтобы никто не мог не кого уже совсем ни в чем заподозрить, Виктор Михайлович громко задал Генашке дополнительный вопрос.

– Скажите, Хазанов, будут ли видны следы вот этой линии на этой плоскости? Да?

– Что?

– Я говорю, да?

– Какой линии?

– Так «да»?!

– Да.

– Отлично.

Через полгода Генашка уже учился в цирковом училище, но при этом числился в МИСИ. Два года его «прикрывал» замечательный наш математик Марк Иванович Сканави, который прекрасно видел, что у Генки дар божий и ему нужно учиться на актера. «Прикрывал», потому что в МИСИ была военная кафедра, а в цирковом училище нет. А позволить Хазанову попасть в армию было бы равносильно порушить всю систему обороноспособности не только нашей страны, но и всего социалистического лагеря.

Маруська сразу легко сдал начерталку с пятого раза, вымелся из института, позвонил нам, получил указания, что купить из выпивки, и поехал в Бескудниково, где мы его уже и ждали.

Добираться было довольно долго. Сначала пешком до «Павелецкой», потом на метро до «Новослободской». И дальше на автобусе. Это был такой вроде как экспресс, который делал всего одну промежуточную остановку на Савеловском вокзале и дальше шел прямиком до Бескудникова.

Маруська относился к тому поразительному типу мужчин, на которых как-то сразу и прочно западают женщины. Он был сух, подтянут, весь как будто на пружинах, всегда весел и потрясающе обаятелен. Он был смугл лицом, у него были черные волосы, такие же глаза и весь он был абсолютно такой типичный «итальянец», с итальянским же темпераментом. Вероятно, он был похож на какого-то своего далекого предка. Этот предок, видимо, еще в дохристианские времена в Палестине сошелся с женой какого-нибудь римского легионера, за что его прокляли все фарисеи и сундукеи и выгнали к чертовой матери из Иерусалима в пустыню Негев. Вот, наверное, там, среди барханов, и родился Маруськин прапрадедушка, который вошел в библейские легенды как страстный ходок, что и передал по наследству своему потомку.

Маруська, как утверждали все знакомые девушки, был потрясающим любовником, и его буквально передавали с рук на руки. Он был неугомонен и неутомим. И у него была одна отличительная особенность. Как только он «чуял добычу», у него тут же начинали двигаться ноздри, и на лбу вертикально вспухала и начинала пульсировать вена.

Нас могло идти по улице человек двадцать. Но та незнакомка, которая шла по противоположной стороне улице и на которую мы все пялились, вдруг переходила через дорогу, расталкивала всех, подходила к Марусе и задавала тот самый потрясающий по своему идиотизму вопрос, который мы сами задавали по сто раз в подобной ситуации.

– Простите, молодой человек, сколько сейчас времени?

Он легко и мгновенно знакомился со всеми, кто ему нравился, так же легко приводил их домой, и не было при этом никакой грязи, что ли. Все было как-то легко и естественно. Как настоящий друг, он еще ухитрялся приводить с собой не только ее саму, но и двух подруг для нас с Генашкой.

Они приходили с ним в нашу квартиру и уже не пропадали никуда. Им всем у нас нравилось. И они становились нашими товарищами. Они ходили по магазинам, относили наши вещи в прачечную, мыли посуду, покупали нам газеты и готовили всякие вкусности. И нам это очень нравилось тоже.

Короче говоря, после экзамена он привез с собой не только бутылку, но и стюардессу. Где он ее взял, понятия не имею.

В честь столь знаменательного события, как сдача экзамена, мы ее тут же окрестили Начерталкой.

Звали ее Надя. Это была очень крупная Надя. Рост у нее был что-то около метра восемьдесяти. Плечи, грудь, талию и бедра она имела одного размера. Когда они с Маруськой шли по улице, было ощущение, что мама ведет своего недоразвитого сына к диетологу.

Если бы она пришла одна, нам уже негде было бы присесть. Но она пришла не одна. Она поставила условие, что поедет с Марусей к нему домой, если он согласится взять еще двух ее подруг. Потому что все они в одном экипаже. Завтра в рейс, а ночевать в поганой аэропортовской гостинице им осточертело.

Ночь мы провели, как в самолете ТУ-134, который летал по маршруту Москва – Ленинград в зоне повышенной турбулентности туда и обратно, как умалишенный. Экипаж обслуживал нас до самого утра, во время «посадок» поил чаем и приносил сигареты и водку. Утром они исчезли, оставив в квартире запах духов, пудреницу, прозрачную аэрофлотовскую косыночку и три неподвижных одеревеневших тела.

Они вернулись через три дня. Они привезли с собой из Ташкента арбузы, дыни и курагу и еще двух стюардесс из другого экипажа. И тем тоже у нас понравилось. И они в следующий раз привели к нам еще и своих подруг тоже. Слухи о веселой квартире, где можно переночевать между рейсами, множились на высоте десять тысяч метров со скоростью восемьсот километров в час.

Но стало еще хуже, когда Начерталку назначили каким-то начальником. И она стала заведовать всеми стюардессами то ли Внукова, то ли Домодедова.

Длинноногие девушки в синей форме с «птичками» на пилотках шли к нам теперь непрерывным потоком днем и ночью.

Дело дошло до того, что в районе решили, что у нас открылась аэрофлотовская касса, и к нам несколько раз приходили с улицы за билетами.

Мы похудели и почти не выходили из дому.

Все это происходило на втором этаже типовой хрущевской многоподъездной девятиэтажки. А на первом этаже в соседнем подъезде жили Альперовичи.

Папу мы не видел никогда. Маму тоже. Мы видели их сына Алика.

Алик был младше нас. Ему было, вероятно, лет восемнадцать. Чем он занимался, неизвестно. Но он все время сидел возле окна на первом этаже и тоскливо смотрел, как мимо него к нам идут разномастные представительницы прекрасного пола.

Алик был довольно пухлый молодой человек, у которого вечно текло из носа. Он был простужен всегда, зимой и летом и при любой погоде. На подоконнике перед ним грудой лежали мокрые носовые платки. Еще у него, наверное, всегда болело ухо, потому что голова была обвязана шарфом, из-под которого с одной стороны торчал здоровенный кусок ваты. Отличительной чертой Алика был нос. Никогда ни до, ни после я не видал такого носа. Он начинался у окна, пронизывал узенький палисадник, доставал до тротуара и об него спотыкались прохожие. И из него все время текло. Было ощущение, что Алика приделали не к своему носу. Просто так случайно вышло. При рождении не того ребенка присобачили не к тому носу. При этом мама Алика, видимо, считала, что Алик простужен, потому что плохо кушает. Кроме носовых платков перед ним на подоконнике всегда стояла тарелка с какими-то булочками, конфетками и пирожками. И он все время жевал.

И он нам завидовал. Он завидовал нам страшно. Дело в том, что у Алика никогда никого не было. Алик был девственником. О том, как появляются дети, он знал только от мамы, на примере пестиков и тычинок. Но природа брала свое, и он ныл. Он был потрясающий «ныла». Он звонил нам по телефону и ныл. Он звонил утром и вечером, ночью он звонил тоже. Он ныл по телефону и иногда, когда мамы не было дома, у нас под окнами. Он ныл у нас в подъезде у лифта и под нашей дверью. Иногда он шел за нами до автобусной остановки и ныл. Он ныл отовсюду. Мы уже боялись включать телевизор, радио и утюг. Мы боялись, что он начнет ныть оттуда тоже. Мы его ненавидели, но ничего сделать не могли. И до этого-то было худо, а когда косяком мимо него к нам пошли стюардессы, стало совсем невыносимо.

– Ребята… – ныл он гнусавым своим голосом. – Ну что, вам жалко, у вас вон сколько, ну подарите мне одну…

– Отстань!

– Ленчик, ну ты же добрый, ну что тебе стоит, ну скажи им…

– Уйди!

– Генашка, скажи им, ну что они издеваются, я вам тоже что-нибудь подарю!

– Алик, отвали!

– Марик, ну хоть ты, а? Я быстро, вы даже не заметите, а? Ну Маркушечка. А, Маркушечка?

Это было ужасно. Он уже стал сниться нам по ночам. Мы боялись сойти с ума или, что еще хуже, вдруг, проснувшись, обнаружить его рядом на своей кровати. Или под ней.

Был еще один человек, которого мы ненавидели. Был еще Илюшка. Илюшка, который сейчас народный артист Илья Олейников и один из славной пары «Городков», тогда учился тоже в цирковом училище на эстрадном отделении и жил в общежитии. Был он, как и теперь, высотой с телеграфный столб, с таким же «гуттаперчевым» лицом, но по тем временам еще и худ невероятно, потому что жрать было нечего. Поскольку они с Генашкой учились в одном училище, только Илюха был на курс младше, он регулярно приходил к нам питаться. Как сейчас, так и тогда он был ужасно симпатичный малый, какой-то весь трогательный, нескладный и веселый. Мы с ним дружили, но мы его ненавидели. Он особенно любил приходить к нам, когда по телевизору передавали футбол. Тогда он приходил, закрывался в большой комнате, включал телевизор на всю громкость, брал из-под дивана трехлитровую банку с вареньем, столовую ложку и болел. Болел он так тяжело, что за первый тайм сжирал всю банку. В перерывах между таймами он репетировал. Арканов написал ему монолог какого-то идиота, на которого никто не обращал внимания. И он вроде ходил босой и топал ногами по лужам, обдавая прохожих брызгами, чтобы его заметили. И вот в перерыве между двумя таймами Илюша засовывал под диван пустую банку, снимал ботинки и показывал нам, как у него это получается. Он топал босой ногой так, что звенели стекла и прибегали соседи снизу узнать, что случилось.

Он топал ногами, внизу под окнами ныл Альперович, стюардессы сушили волосы феном, в дверь трезвонили перепуганные соседи и на всю громкость орал телевизор.

Потом начинался второй тайм, Илюха вытаскивал другую банку с вареньем и садился смотреть. Потом он уходил, и нам казалось, что он уже обожрался этим вареньем, и оно уже лезет у него из ушей, и что он уже никогда даже не посмотрит под наш диван. Но проходило два дня, и он опять являлся к нам смотреть футбол. Когда у нас кончалось варенье, он начинал хрустеть нашими сухариками и вообще всем, до чего мог дотянуться. И мы жались по углам, опасаясь, что когда-нибудь, когда у нас кончатся и сухарики, он дотянется до кого-нибудь из нас.

Мы с ним дружили, но мы его ненавидели.

Правда, Альперовича мы ненавидели больше. Илюшка приходил время от времени, и с ним было весело. А Альперович ныл всегда, и с ним было тоскливо до обморока.

Мы пробовали уговорить хоть кого-нибудь спасти нас от него, но ни одна не соглашалась. Мы просили Начерталку помочь, но она тоже не смогла ничего поделать. Она даже обещала повышение по службе и даже устроить на международный рейс, ничего не помогало. Он им не нравился. Они боялись, что в пылу страсти он зашибет их своим сопливым носом и их выгонят с работы на пенсию по инвалидности.

Лето стремительно катилось к приезду Маруськиных родителей, а мы никак не могли придумать, как избавиться от этой напасти, которая портила нам весь праздник. Мы отчаялись, мы не знали, что делать, и Начерталка уже всерьез предлагала нам переехать в их ведомственную гостиницу, в небольшой восьмиместный номер. И мы уже были готовы на это, но тут Всевышний, вероятно, решил, что с нас хватит.

Однажды, в конце августа, Маруська поздним вечером возвращался откуда-то домой. Мы с Генашкой его ждали. Мы вообще договорились устроить себе выходной и этот вечер провести втроем. Поужинать и поиграть в «Кинга».

Пока его не было, мы смотались в магазин, понапокупали продуктов, отключили к черту телефон и стали готовить мальчишник. Был жаркий душный вечер, и мы сидели на кухне в одних трусах. То есть сидел один Генашка, я стоял у плиты и чего-то там жарил. А Генашка сидел и читал вслух какие-то тексты для экзамена по актерскому мастерству. Бутылочка на столе потихоньку пустела, благость растекалась по нашим жилам, мясо шкварчало на плите, и по кухне плыл умопомрачительный запах. Альперович, видимо, от утомления, спал или был в обмороке, и нам опять стало казаться, что жизнь прекрасна.

Мы накрыли на стол, включили телевизор и стали ждать Маруську.

Он сел, как обычно, в экспресс возле метро «Новослободская».

У Савеловского вокзала пара вышла, и в автобусе остался один Марик. Двери уже закрывались, когда в последний момент на подножку вскочила разбитная деваха в короткой юбке и прозрачной кофточке с таким вырезом впереди, что у водителя выкатились глаза и хрустнула шея. Поскольку было уже поздно, автобус был практически пустой. Кроме Маруськи там ехала еще какая-то пожилая пара, и все. Он сел позади них, привалился плечом к борту и задремал.

Вместе с девахой на подножку экспресса вскочил великий Случай.

Двери закрылись, автобус тронулся, и тут привычная всем ситуация вывернулась наизнанку. Все произошло как обычно, только наоборот. В смысле, наоборот для любого нормального человека. Для Маруськи все было как всегда.

В совершенно пустом автобусе она подошла к спящему Маркуше, тронула его за плечо и спросила томно:

– Простите, тут свободно?

Маруська сонно кивнул головой и опять закрыл глаза. Она села рядом с ним.

– А куда вы едете? – девица «клеила» его настойчиво и нагло. – А почему вы один?.. А как вас зовут?.. А почему вы молчите, вы что, меня боитесь, да?.. Эй, я с вами разговариваю!.. Вы далеко живете? А давайте я вас провожу, а?..

Он бы легко от нее отделался. Во-первых, он устал и хотел спать. Во-вторых, она ему не нравилась. В-третьих, мы же договорились сегодня только втроем. Короче, он бы послал ее, конечно, но тут его как ударило. Он прямо подпрыгнул от этой мысли.

– Слушай! – рявкнул он. – Тебя как зовут?

– Зина, а что? – девушка маленько обалдела от неожиданности.

– Слушай, Зинка, ты же нормальный человек, так?

– Ну… А что?

– С тобой можно говорить нормально?

– А что?

– Значит, такое дело. На фиг я тебе нужен? Мы с тобой потом как-нибудь. Ты где живешь?

– Я пересяду, а?

– Где ты живешь, тебя спрашивают!

– В Бескудникове.

– Где?!

– В Бескудникове… Я больше не буду…

– Точнее!

– Бескудниковский бульвар, дом семь, корпус один…

– Как?!

Маруська чуть не выпал в окно. Она жила в соседнем доме. Просто-таки прямо напротив наших окон. У нее был корпус один, а у нас – два. Такое бывает только раз в жизни.

– Слушай меня, – Маруська ухватил ее за плечи и придвинул к себе. – Слушай, Зинка, от тебя все зависит. Кроме тебя, больше некому! Ты одна можешь нас всех спасти от смерти, поняла?..

– Я милицию позову…

– Милиция тут не поможет. Только ты. Проси что хочешь, только выручи, ради бога.

– Что вам надо? Что вы ко мне пристали? Что вам надо?

– Слушай, хочешь мальчика?

– Кого?!

– Мальчика. Ну, мальчика, что ты на меня вылупилась! Совершенно еще не целованного мальчика! Хочешь?

– Как это?

– А так…

И он рассказал ей про Альперовича.

Сначала она не поверила. Сначала она решил, что нарвалась на психопата и он ее тут же и изнасилует вместе с водителем автобуса, а потом пришибет их обоих на конечной остановке, чтобы не оставлять свидетелей. Но когда до нее дошло, она чуть не упала с сиденья от хохота. Она прямо-таки визжала, она била себя по ляжкам и так высоко задирала ноги, что водитель остановил автобус. Ехать все время с вывернутой назад головой он больше не мог, а в зеркальце не все было видно.

И Маруська ее уговорил. Если б ее не было, он уговорил бы водителя автобуса.

Они договорились, что завтра утром он даст Альперовичу номер ее квартиры и покажет, где ее подъезд. Только чтоб не рано. Она со смены, завтра выходной, и пусть ей дадут поспать. Короче, пусть приходит часов в десять, скажет, кто он, остальное – она сама…

Они вместе вышли из автобуса, как старые друзья, и вместе пошли по дорожке к дому. Они шли рядышком, она держала его за руку, они улыбались друг другу и со стороны выглядели как счастливые супруги, не расстающиеся никогда. И сейчас они вместе шагали с работы домой, в свое уютное гнездышко, чтобы обнять своих детей и родителей.

Они расстались у ее подъезда, еще раз уговорившись насчет Альперовича. Он записал ее телефон, дождался, когда за ней закроется дверь подъезда, и ринулся к нам, обгоняя собственную тень.

Когда он ворвался в квартиру с выпученными глазами и криком «А-а-а-а!!!», мы решили, что он рехнулся. На всякий случай я распахнул дверь туалета, мало ли что, может, у него живот схватило. Но он сиганул на кухню, налил себе полный стакан, выпил залпом, показал нам большой палец и стал бить чечетку. Потом выпил второй стакан и пошел скакать по квартире то на одной ноге, то на другой. При этом он бодал стенки, хохотал и орал, как морж перед случкой.

Я заперся в туалете, а Генашка стал по стеночке двигаться к телефону, чтобы вызвать «скорую». По дороге он выманил меня из туалета, схватил два больших полотенц, и мы вдвоем ринулись связывать Маруську, чтобы он не разбил себе башку до приезда «неотложки».

– Идиоты! – орал он, отбиваясь. – Вы что, очумели?! Я вас спас! Я спас вас от Альперовича!!

При слове «Альперович» мы замерли.

Он сел на диван и рассказал про Зинку. Мы не поверили ни единому слову. Мы заставили его рассказать все с начала и до конца еще раз, потом еще. Наконец мы поняли, что он говорит правду, и в воздухе заколебалась малюсенькая тень надежды на избавление.

Мы ринулись на кухню, смели со стола все продукты и стали составлять план. Было очевидно, что действовать нужно исключительно осторожно, иначе все пойдет прахом. Наконец, план был готов.

Мы дали Маруське выпить холодной воды, чтобы он успокоился. Я повязал ему на голову мокрое полотенце, другим стал обмахивать, а Генашка начал массировать ему спину и плечи. Вероятно, так готовили гладиаторов перед последней решительной схваткой с голодными львами.

Потом мы дали ему телефон, он набрал номер, на том конце сняли трубку, и мы услышали знакомый до одури гнусавый голос.

– Алло? – сказал Альперович. – Вам кого?

– Алик, это мы. Ты что, спал?

– Спал. А кто это «мы»? Вы куда звоните?

– Мы – это мы! Ты что, не узнаешь, что ли! Это Марик. Вон Ленчик и Генка рядом! Ну, узнал?

– Узнал. А какой это Марик?

– Идиот! Я вот сейчас трубку брошу, и будешь всю жизнь один сопли свои в окне пускать! Ты просил нас познакомить тебя с кем-нибудь или нет?

– Марик, это ты?

– Я, я!

– А ребята где?

– Рядом.

– Дай трубку Гене.

Маруська подвинул телефон Генашке. Тот нюхнул нашатырь и взял трубку.

– Алло!

– Гена, это ты?

– Я.

– А Марик что сказал?

– Он сказал, что если ты в самом деле хочешь, чтобы мы тебя с кем-нибудь познакомили, то завтра…

– Вы меня разыгрываете?

– Никто тебя не разыгрывает, с чего ты взял?

– Дай трубку Ленчику.

Мне сунули под язык валидол, и я вступил в игру.

– Да?

– Ленчик, это ты?

– Я.

– Ленчик, они надо мной шутят, да? Скажи, да?

– Нет, не шутят. Никто над тобой не шутит. Ты просил – мы сделали. Хочешь – на, не хочешь – сиди один, но больше не ной! Ты понял меня?

– Нет, серьезно?

Маруська стал биться головой об стенку, Генашка завыл и начал грызть подоконник. Я почувствовал, как у меня на ушах появляется иней.

– Слушай, ты! Хочешь, чтобы мы организовали тебе первую брачную ночь, бери ручку и записывай. Не хочешь – пошел к…

– Ту-ту-ту…

– Что он сказал? – спросил Маруська шепотом.

– Ничего не сказал. Он трубку повесил.

– Как повесил?

– Очень просто. Повесил, и все…

– Потому что ты перегнул палку. Что ты на него орал-то? Ты все испортил, Леха! – Генашка чуть не плакал.

– Я испортил?

– Ты, а кто же?

Ответить я не успел. В дверь позвонили.

Мы открыли.

На пороге стоял Алик в черном костюме, черном галстуке и черных перчатках. В руках он держал две красные гвоздики.

Мы застыли.

Когда он успел одеться и где взял цветы, было полной загадкой.

От момента, как он положил трубку, до его появления прошло секунд двадцать, ну, полминуты, ну, минута, не больше!

– Чего тебе? – осторожно спросил Марик.

– Вы же сказали, чтоб я пришел.

– Куда пришел?

– Ну, знакомиться… Вы же сами сказали…

– Идиот! Тебе сказали завтра!

– Ну.

– Что ну?

– Я пришел.

– Так еще сегодня. Понимаешь, еще сегодня! Вот смотри, двадцать один час сорок три минуты! Это сегодня! А тебе надо завтра. Завтра, понимаешь? Завтра!

– А во сколько завтра?

– В девять. Нет, в десять.

– Сюда?

– Нет. Вот смотри…

Маруська подтащил его к кухонному окну, ткнул пальцем в корпус напротив, показал подъезд и сунул ему в руки бумажку с номером квартиры и телефоном Зинки.

Алик взял бумажку, достал из кармана записную книжку и аккуратно переписал все на отдельную страничку. Потом спрятал книжку в один карман, из другого вынул другую книжку и все переписал еще раз.

Нас стало трясти. Если бы он достал третью книжку, мы бы убили его тут, и нас бы оправдали!

Он не достал третью книжку. Он взял Маруськин листок и стал все учить наизусть. Он стоял и шевелил губами, а мы вдвоем держали Генашку, у которого начались судороги.

Наконец терпение наше лопнуло.

– Все, пошел отсюда! – заорали мы хором. – Пошел отсюда, тебе говорят!

– А когда приходить?

– Тебе же сказали, завтра!

– Значит, завтра?

– Завтра, завтра.

– А во сколько?

– В десять!!

– Утра?

– А-а-а-а-а-а!!!

– Ну, ладно, я пойду, да?

– Да!

– Ну, я пошел…

И он пошел к двери. У нас даже не было сил дать ему пинка под зад. Мы стояли и ждали, когда за ним захлопнется дверь. И мы дождались. Он вернулся.

– Что, Алик, что опять?

– А можно, я у вас подожду?

– Почему?

– А вдруг я опоздаю…

Мы не сказали ничего. Мы вообще ничего даже не сделали. Мы молча кивнули и пошли спать.

А он сел в своем черном костюме возле входной двери в прихожей прямо на пол и стал ждать.

Лучше бы, конечно, мы его удавили.

Это была кошмарная ночь.

Мы легли около десяти. Еще полчаса мы ворочались с боку на бок, пытаясь угомонить сердцебиение.

В десять сорок мы заснули.

В одиннадцать он уже тряс меня за плечо.

– А? Что? Что такое? Тебе чего?

– Ленчик, извини, я забыл, завтра в девять или в девять тридцать?

– В десять, Алик, в десять…

– Извини.

В полпервого ночи он разбудил Маруську.

– Марик, прости, а я могу пойти к ней пораньше?

– Ты в жопу сейчас пойдешь пораньше! Дай спать!

– Ладно, извини, я думал, можно к девяти…

– Уйди!

В три тридцать он заполз в шкаф к Генке.

– Генаша, это я…

– Кто это?

– Это я, Алик.

– Сколько времени?

– Полчетвертого…

– Ну и чего тебе надо?

– Я не опоздаю?

В пять мы поняли, что спать он нам не даст. Заспанные и злые, с опухшими красными глазами мы сидели в трусах на кухне, пили чай и смотрели на часы. Мы ждали, когда будет десять.

Алик стоял в прихожей у входной двери и каждые пятнадцать минут говорил, как механический попугай, у которого что-то заело в мозгу.

– Ну, я пошел?..

Время остановилось вообще. Оно никуда не шло, ни вперед, ни назад. Раз десять мы заводили часы. Тридцать раз мы набирали «100», все равно было пять, хоть тресни. Потом стало десять минут шестого. Потом – одиннадцать минут… Потом – двенадцать…

К девяти мы выглядели так, как будто всю ночь разгружали вагоны с Альперовичами.

Ровно в девять пятьдесят пять мы вытолкали его из квартиры.

В девять пятьдесят шесть он выбежал из дома.

В девять пятьдесят семь он вошел в подъезд напротив.

В девять пятьдесят девять он вдавил кнопку звонка у двери указанной ему квартиры.

Зинка спала как убитая. Естественно, она забыла о вчерашнем тут же, как пришла домой. Она вообще все это приняла за шутку.

Когда раздался звонок, она решила, что это будильник. Она его сунула под подушку. Но звонок не прекращался. Он звенел и звенел. Это был хороший звонок. Сейчас таких уже не делают. Это был такой звонок, который был слышен с автобусной остановки. И он звенел не переставая. Он бы мертвого мог поднять, этот звонок.

Зинка была еще жива, и он поднял ее.

Она встала, и в одной ночной рубашке пошла, и, не открывая глаз, открыла дверь.

– Здрасте, – сказал Альперович. – Я к вам!

И он сунул ей гвоздики под нос.

Зинка открыла глаза и отшатнулась.

Перед ней стоял некто весь в черном, с двумя красными гвоздиками и еще в черных перчатках. И у него текло из носа и слезились глаза.

Увидеть такое со сна в десять утра в воскресенье и не обосраться сразу – нужно быть либо врачом с очень большим стажем, либо разведчиком-нелегалом. Зинка была лимитчицей на заводе железобетонных конструкций. Ей было по фигу все.

Она резонно решила, что в подъезде кто-то умер. И этот, вероятно, из похоронного бюро, пришел за покойником, но ошибся дверью.

– Вы, наверное, этажом выше. Вы за кем приехали?

– Вы Зина?

– Да.

– Тогда я к вам. Можно войти?

– Ты кто?

– Я Алик. Меня Марик прислал. Он сказал, что сам не может. И прислал меня.

– А чего с двумя цветками? Чего с двумя-то?

– Один вам!

– Ладно, зайди, а то дует…

Она пошла и легла опять в кровать. А он пошел за ней. В десять ноль две он придвинул стул к ее кровати и сел. В десять ноль три он задал вопрос, от которого она проснулась окончательно.

– У вас радио есть?

– Есть.

– Где?

– На кухне.

Он пошел на кухню и включил радио на полную громкость. Это было именно радио. Не приемник, а радио. Такая коробочка пластмассовая. Там не было никаких разных программ. Там было одно колесико «громче-тише», и все. Он сделал громче.

Передавали хоральные прелюдии и фуги Баха.

Он вернулся в комнату. Зинка сидела на кровати и вспоминала, что было вчера.

Он подошел к ней, шмыгнул носом и сказал:

– Потанцуем?..

Он ушел от нас в девять пятьдесят пять.

К ней он пришел без одной минуты десять.

В десять часов семь минут у нас стали выламывать дверь.

Мы открыли, и он вошел.

Нет, он не вошел, он впал в квартиру.

Он въехал в нее на белом коне, даже на двух конях. Или даже на белом танке.

Это был уже не Алик Альперович. Это был Александр Македонский, Жуков и Казанова в одном лице.

Он так саданул ногой по двери, что Маруська едва успел отскочить. Дверца с грохотом распахнулась, шарахнулась об стену, отлетела обратно и захлопнулась с такой силой, что покосилась вся дверная коробка.

Вид его был страшен.

Он был в одном ботинке и без пиджака. Пиджак он волочил за собой. Жилетка была разорвана пополам на спине, и обе ее части болтались справа и слева на его хилых плечах. Галстука не было вообще, равно как и половины пуговиц. Один клок рубашки вылезал из-под ремня, второй торчал у него из ширинки. Потные волосы стояли дыбом, и глаза горели сумасшедшим огнем.

Мы окостенели.

Он презрительно глянул на нас, откинулся назад и так привалился спиной к двери, что посыпалась штукатурка.

Потом он, цыкнув, сплюнул сквозь зубы на пол тонкой длинной струей. То есть он хотел так сплюнуть, у него не очень получилось. Все, что он сплюнул, сползло у него по подбородку на рубашку, но выглядело впечатляюще.

Потом он задрал подбородок вверх, прикрыл глаза и сипло произнес:

– Одна готова!

Мы рухнули на пол.

Больше мы его не видели. С этого дня его окна были плотно зашторены. И только по судорожным движениям ткани можно было догадаться, что он, вероятно, еще сидит там с мамой и сморкается в занавески.

Турок-91

Дураки бывают разные. Бывают дураки везучие, бывают наоборот! Но хуже, когда везение и невезение обрушивается на дурака спонтанно и непредсказуемо!

Круиз «Мисс Россия 91» по Средиземному морю начинался на Рижском вокзале в Москве.

Собственно, и к «мисс Россия», и к «91» это имело малое отношение!

Нет, не так! Именно потому, что все происходило в 1991 году, это, как все тогда в стране, вообще ни к чему отношения не имело!

То есть девушки с конкурса красоты действительно были, и даже были запланированы их показательные выступления, для чего фирмой «Бурда моден» даже были предоставлены фирменные купальные костюмы и дорогущие шубы! Но это был всего один вечер за четырнадцать дней круиза. И то даже не вечер, а всего час. Но формально вроде бы придраться было не к чему!

И билеты расхватали буквально за неделю!

Всего в путь двинулось человек шестьсот с гаком. Из них пять человек дирекция круиза, плюс десять «миссок», плюс жены дирекции. Итого человек двадцать, ну, максимум двадцать пять!

Остальные делились на спонсоров и остальных! Кто такие спонсоры и кого они представляют, знала только «головка» дирекции, но тоже не наверняка. Правда, при взгляде на лица некоторых спонсоров сразу хотелось не только вернуть им деньги, но и оплатить им всю стоимость этого круиза и двух следующих.

Но это было неважно! Главное, спонсоры заткнули дыру в бюджете, а кто и что они, согласитесь, не имело значения!

Почему купили путевки остальные, можно только предположить! Первые шальные деньги будоражили кровь и требовали фешенебельного веселья! Народ рвался за кордон не столько тратить, сколько показать всем, сколько они тратят!

Когда я увидел погрузку на Рижском вокзале, у меня возникли большие сомнения в том, что: а) не закончится ли этот круиз в Одессе еще до отплытия и б) если мы и отплывем, то вернемся ли обратно или сгинем в тумане, оставив за собой только тяжелый запах водочного перегара!

Народ затоваривался так, как будто мы отправлялись на зимовку в Антарктиду. По перрону вереницей сновали электрокары, доверху забитые коробками с водкой. И это были не просто поллитровки, нет, это были литровые бутыли с ручкой! Отдельно тащили сумки с коньяком, вином и жигулевским пивом!

И хотя директор круиза надрываясь орал в мегафон, что состав специальный, и на борту уже все есть в избытке, и что все бесплатно, его никто не слушал!

Но тащили не только что выпить, но и чем закусить в таких количествах, что становилось очевидно – мы в Антарктиде будем не просто зимовать, мы останемся там навсегда, осваивать этот богом забытый континент до тех пор, пока он не превратится в цветущий сад!

Но больше всего поражал размер чемоданов, сумок и баулов, которые тащили с собой, видимо, в надежде не купить что-то за границей, а продать! Или просто боялись оставить это добро дома, опасаясь, что, пока они будут в круизе, родня разворует нажитое или пропьет!

Картина отъезда была настолько устрашающей, что проводники попрятались по служебкам, а машинист отогнал тепловоз подальше и не подавал до самого последнего момента!

Но все это даже отдаленно не напоминало то, что стало с Одесской таможней в порту!

Когда автобусы с туристами подъехали к зданию порта, отдыхающие, которые любовались тут изящными обводами океанских лайнеров, вжались в парапеты. Хотя одесситов мало чем можно удивить, а уж тем более напугать, однако зрелище было не для слабонервных!

За двое суток пути из более-менее респектабельного сообщества народ превратился в вереницу каторжан, бредущих по Владимирскому тракту на Колыму. Все это вывалило из автобусов и, роняя шмотки, двинулось к зданию порта.

Был жаркий одесский полдень, солнце припекало, поэтому все, что выползло из автобусов, вползло в здание порта и попадало на выложенный плитами прохладный пол!

Таможня объявила, что у нее обед и надо ждать до 13:30. Но потом обед наступал у «границы», и попасть за кордон можно будет только после 16.

Если бы они только знали! Если бы они только знали, чем это кончится!

Две фуры, две здоровенные фуры, рыча, медленно съехали по пандусу и остановились у входа!

Две фуры. Одна с шампанским, другая с «Киевскими» тортами!

Черт его знает, кто и о чем договаривался, но это был бартер, которым местные спонсоры расплатились за участие в круизе!

И началось!

Несмотря на обед, таможня решила проявить бдительность и тут же объявила, что все это она без декларации и без таможенного сбора не пропустит ни за что!

Несмотря на все уговоры, рыдания дирекции круиза и обещания озолотить не только саму портовую таможню, но и вообще всю таможню Незалежной, служивые уперлись! Тем более что Украина уже почти отделилась от России, и они смотрели на нас, как папанинцы с отплывающей льдины!

То есть они фигурально вытирали глаза и махали нам на прощание ручкой, но пропускать груз не хотели нипочем!

Они забыли, откуда откололись!

Тут же общим голосованием было решено провезти и шампанское, и торты в себе!

И началось.

Вскрыли фуры, достали содержимое, пробки жбахнули в потолок, и рев осатаневшей толпы заглушил гудки перепуганных пароходов!

Шампанское лилось рекой, за неимением ножей и тарелок, «Киевские» торты ломали руками и ели от куска! Все это падало на пол и растекалось липкими лужами! Народ гулял, как в последний раз!

Но, несмотря на все старания, опорожнить фуры не удавалось никак!

Тогда кто-то позвонил в город знакомым!

И над Одессой повис клич: «Дают!!!»

Через час в порту Украина обратно воссоединилась с Россией!

Через два часа администрация порта на всякий случай отогнала стоящие у причальной стенки корабли на дальний рейд!

Через три часа ликующие, полные шампанским и тортом толпы стали разбирать здание порта на сувениры!

Понимая, что еще через пару часов вся эта орава уйдет в круиз по Средиземному морю самостоятельно безо всякого теплохода, таможня сдалась! Вслед за ней сдалась и «граница»!

Медленно, шатаясь и скользя по заляпанному полу, разудалая компания полезла на борт!

Но это было только начало!

Дело в том, что замдиректора круиза по финансовой части должен был еще вчера получить в банке валюту, чековые книжки и банковские сертификаты!

Нет, разумеется, кто что мог, пронес с собой в трусах, носках и прочих интимных местах, но официально обменяенные деньги должны были выдать как раз уже на корабле в момент отхода.

Это мотивировалось тем, что никто толком еще не знал правил провоза валюты через одесскую таможню. То ли как раньше, по 50 долларов на человека, то ли теперь можно больше! Но сколько больше, тоже никто не знал! И кроме того, никто толком не знал, где и по какому курсу меняют валюту. Поэтому рубли сдали в Москве по существующему курсу и теперь ждали, когда положенное без проблем выдадут уже здесь!

Но замдиректора был дурак! Тот самый дурак третьей категории, о котором я начал говорить в самом начале!

Он должен был получить деньги в банке в четверг утром и, чтобы не везти такую сумму на поезде, самолетом прилететь в Одессу к отходу теплохода.

Но он опоздал в банк в четверг утром.

Черт его знает почему! То ли его прищемило в лифте, то ли автобус, на котором он ехал в банк, упал дверцей вниз, то ли он вместо своего паспорта взял паспорт жены и вынужден был вернуться домой, а жена в это время вышла замуж за другого и сменила фамилию в паспорте! Не знаю! С ним могло случиться что угодно! Потому что он был дурак. И ему не везло!

Он приехал в банк только после обеда!

Но ничего страшного.

Несмотря на полное отсутствие билетов, ему повезло, кто-то отказался от брони, он переделал билеты и должен был вылететь в Одессу не в 14:40, как планировалось, в 16:10, и оказался бы через три, максимум через четыре часа уже в порту на борту лайнера!

Но он был неудачник! Потрясающий неудачник!

Рейс задержали. То ли поздним прибытием борта, то ли ушел в запой весь экипаж, то ли, узнав, что этот идиот собирается лететь этим рейсом, пилот отказался подниматься на борт, не знаю!

Задержку дали сначала на два часа, потом вообще до утра!

Он дал телеграмму «Одесса порт начальнику порта для директора круиза “Мисс Россия 91”», в которой просил сообщить ему, что делать.

Получив сообщение, директор круиза сразу сообразил, что, как только народ узнает, что денег не будет, его самого порвут на десятидолларовые купюры, и включил все свои связи!

Куда он звонил, что обещал, неизвестно, но через два часа в Шереметьево примчался его администратор с запиской в кассу международного терминала.

И этому дураку продали билет на рейс Москва – Стамбул на 7:10 утра!

Таким образом, он должен был оказаться в Турции к 11:30 утра и уже через час-полтора быть в порту как раз к приходу нашего теплохода!

Правда, возникли сложности. У него не было турецкой визы! Он объяснил, что и не собирается в Турцию, он сразу по прилете в порт, на наш пароход, и все! У него и вещей нет, один дипломат, и все! Все вещи уже на борту, так что…

Вызвали пограничников и таможню.

Естественно, спросили, что он везет.

Он открыл дипломат. Присутствующие несколько обалдели. И было от чего. Сто тысяч в валюте наличными плюс банковские сертификаты и чековые книжки! Правда, все подтверждающие документы на месте, так что… Оно, конечно… Но нет визы!

Он опять стал бить себя в грудь, что ему не надо в Турцию, ему надо на пароход! Ему объясняют, что все равно нужна хотя бы транзитная виза, без нее никак! То есть они выпустят, но его там без нее не впустят, депортируют обратно, и все!

Он стал умолять, орать, что если он не привезет деньги, его буквально лишат мужского достоинства, заляпал слезами мундир пограничника, стал жрать обложку своего загранпаспорта и объявил, что, если его не выпустят, он прямо тут кончит жизнь самоубийством, бросившись под самолет!

Как я и говорил, везение и невезение ему были отмерены поровну, но что и когда, не знал никто!

Появился какой-то пограничный чин, прямо как с неба свалился! Он тут в ресторане с компанией отмечал очередное звание!

Ну, естественно, в меру «веселый» и по той же причине не в меру добрый!

Узнав, что случилось, неожиданно махнул рукой, дескать, пусть летит! Нам-то что! Впустят – впустят, нет – вернется взад!

И его пропускают. Перед самым вылетом он успевает дать телеграмму в Одессу, что, мол, все нормально, лечу!

Получив телеграмму, директор круиза по громкой связи объявил, что деньги летят и к приходу судна в Стамбул будут уже там!

Раздалось троекратное громоподобное «За отход!!!», и лайнер отвалил от стенки.

А этот, до утра просидев в аэропорту, ровно в 7:10 вылетел со своим атташе-кейсом в Стамбул.

И оказался в аэропорту имени Ататюрка, как и планировал, в 10:45 без происшествий!

Ну, повезло человеку!

Но он был неудачник!

Поэтом из сотен прибывших «таможня» выхватила именно его! Тут, правда, следует оговориться, что неудача тут была косвенная, потому что он зачем-то поперся через «красный» коридор, хотя у него из вещей был всего один атташе-кейс!

Ну, дурак, что возьмешь!

Они его спрашивают:

– Вы откуда, сэр?

Он на чистом английском языке отвечает:

– Я есть Москоу! Их бин в порт… цурюк параход и ту-ту в круиз плыть!

И руками показал для убедительности, что, собственно, он собирается делать в Турции!

Один таможенник другому говорит:

– Он, наверное, спортсмен! Пловец!

– Не похоже! – говорит второй. – Ты посмотри на него, какой он пловец!

– А чего тогда так руками машет?

– Я понял, он не пловец, он летчик!

– А чего он тогда здесь идет, а не через «For crew»?

– Аллах его знает!

Тут наш смотрит на часы и понимает, что теплоход уже швартуется к пирсу и что если он через час, ну максимум через полтора не будет в порту, ему кирдык! И он начинает говорить с таможенниками на своем английском, зачем-то надрываясь так, как будто говорит с глухими! И при этом для лучшего понимания чудовищно коверкает слова!

– Комраден! Их бин порт шнеллер виз пароход цурюк!! Хинди руси пхай-пхай иначе мне кирдык, понимайт?!

При этом для убедительности сует им в нос часы и водит себя ладонью по горлу!

Таможенники все поняли как надо!

– Слушай! – говорит первый. – Ему врач нужен, он больной! У него скоро начнется приступ удушья! Звони в «скорою»! А где его вещи?..

Вещи, где ваши, господин? Ве-щи! Чемоданы где?

И он постукал пальцем по кейсу, пожал плечами, посмотрел в разные стороны и развел руки, дескать «где? не вижу!».

Наш понял, что его просят показать, что в чемоданчике, и со словами «Счас, счас, минуточку!» набрал циферки на кодовом замке и открыл крышку!

Таможенники глянули и онемели! Судя по их лицам, стало понятно, что «скорая» понадобится не только ему!

Доллары! Причем наличные! И в таком количестве!

Тут надо знать Турцию! По тем временам к долларам вообще, а уж тем более к наличным было чуть не благоговейное отношение! И потом это был 1991 год! Русские миллионеры еще не лежали на приват-пляжах штабелями, и никто еще по пьяни не пытался купить собор Святой Софии, дворец Долмабахче или мост через Босфор!

А тут сто тысяч! Плюс чеки! Плюс сертификаты еще на сто пятьдесят тысяч!

Стали проверять, все точно, все на месте, все печати, штампы, банковские гарантии…

– Я понял! – говорит первый – Он лечиться приехал!

– А зачем столько денег?

– Наверное, он хочет купить больницу!

– Зачем?

– Ну, чтобы лечить свой кирдык! Наверное, у нас его не лечат! Вот он и хочет купить себе больницу и выписать откуда-нибудь врачей!

– Слушай, а это не заразно, этот его кирдык?

– Аллах его знает! Давай отойдем от него на всякий случай! И они стали пятиться от него и махать руками, мол подальше от нас, подальше!

А он так понял, что они его пропускают! И рванул к выходу!

Но они нажали блокиратор.

И он застрял в турникете и стал биться там, как Финист – Ясный сокол в клетке, и орать: «Цурюк порт шнеллер! Я эм пароход!! Мне надо ту-ту!!»

Тут прибежали врачи и переводчик!

Пока переводчик выяснял у таможенников, что случилось, врачи вкатали нашему успокоительный укол, сунули в нос нашатырь, усадили в кресло-каталку и бегом помчались с ним в медпункт!

Но ему повезло.

Переводчик, разобрав, в чем дело, вытащил его из каталки, отвел к пограничному контролю, что-то объясни офицеру и велел нашему дураку предъявить свой паспорт.

Тот предъявил.

Пограничник поглядел, вышел из своей будки и попросил показать, что у него в чемоданчике.

Тот показал.

У пограничника фуражка встала дыбом!

Он, весь бледный, приложил руку ко лбу, к груди, к сердцу, поклонился, взял нашего под руку и отвел в VIP-зону.

Усадил его на диван, позвал дежурного, что-то приказал ему и исчез вместе с паспортом и переводчиком!

Понабежали официанты с подносами, заставили весь стол сладостями, дежурный, сто раз поклонившись, лично налил ему чай, кофе, лимонад, воду со льдом и свежевыжатый апельсиновый сок!

Мальчик в феске принес кальян.

Трио музыкантов, на дудуке, давуле и кеманче, начали ублажать его слух, как он понял, национальным похоронным маршем!

Прошло полчаса. Час.

Он упился кофе и, весь липкий от сладостей, уже начал думать, что они этот похоронный марш играют для него не зря, как появляется пограничник и переводчик.

И с ним – какой-то чин.

Все сначала.

– Как же вы без визы, не имеем права к нам пускать!

– А мне не надо к вам, мне на корабль, у меня пароход!

– А что у вас в чемодане?

– Деньги, я же уже показывал!

– А сколько?

– А сто тысяч! И еще вот чековая книжка! И еще вот сертификаты! Еще что показать?! Вот, смотрите! Смотрите!

У чина глаза на лоб! Такие деньги.

Счас, говорит, уточню.

Десять раз кланяется, что-то приказывает дежурному и исчезает.

Опять чай-кофе, мальчик с кальяном и похоронный марш, но теперь уже с танцовщицами!

Проходит еще часа полтора.

Наш уже сомлел окончательно и все больше привыкает к мысли, что хоронить его под этот марш будут не одного, а вместе с этим танцовщицами, которые вертят бедрами уже почти у него на коленях!

Являются четверо.

Да, говорят, действительно пароход ваш уже в порту! Все верно, но без визы не можем никак!

Он в слезы, чуть не на коленях ползает, прямо волком воет: «Их бин кирдык! Кирдык! Пароход! Алес цузамен кирдык!! Шнеллер ту-ту! Шнеллер!»

Они говорят, ну, раз такое дело, пишите бумагу, что вы – это вы, директор и все такое.

Он пишет. Они говорят, это оно конечно, но нужно на бланке вашей организации.

Откуда бланк?! Какой бланк?!

Они говорят, ладно, нет и не надо, но нужна печать.

Печать? Какая печать?

Но вот оно, везенье!

Он раньше хрен знает где только не работал и, к счастью, печати эти зачем-то хранил и таскал везде на всякий случай!

И он говорит: да ради бога!

И начинает ляпать все, что у него было, на все, что видит: «Уплачено», «Разрешаю», «Утверждаю», «Госкино», «Госцирк», «Родильный дом имени Грауэрмана», «Хлебозавод № 8»…

У турок начинается падучая!

Тут опять надо знать страну!

У них прямо-таки благоговение перед бумагой с печатью, а тут сразу столько, и какие! Да еще деньги налом! Полный чемодан!

И турки понимают, что это очень, ну очень большой человек! Непонятно, правда, почему один, без сопровождения, и паспорт без визы!

Но кто его знает, может, он чей-то личный гость, кого-то из «этих»!

Дело тонкое!

Они опять говорят: счас!

И исчезают.

Он опять сидит.

Уже, правда, вроде как в бреду!

Кофе у него уже в ушах булькает, весь липкий от сладостей, и, так ему кажется, что танец живота исполняет для него этот самый его кирдык!

Проходит еще час.

Тут он вспоминает, что у него старый товарищ работает в нашем консульстве в Стамбуле.

Он начинает метаться в поисках. Хватает одного, другого – дайте позвонить в консульство, сейчас все решим.

Ну, уважаемый человек с деньгами, с печатями. Его ведут в кабинет начальника. На, звони. Он звонит.

Но он же «везун», каких свет не видывал!

Выясняется, что товарищ его уж как месяц назад помер.

Как помер?

Так помер. Сердце.

Батюшки, а как же теперь быть?

А никак. Ничем помочь не можем. Пока.

И ту-ту-ту…

Его обратно ведут.

Он орет: черт с вами, отдайте паспорт, я все прощу! Ничего мне не надо! Отдайте паспорт! И веревку, я полечу домой, я повешусь на родной березе, и пусть мне на могиле поставят мраморный кирдык!

Проходит еще час.

Он начинает биться в падучей.

А корабль в порту уже как полдня! Которые провезли кое-что в трусах и носках, ушли в город, остальной народ без денег, и, естественно, начинается буза! Директор с перепугу заперся в трюме и вылезать не хочет нипочем!

И этот, понимая, что смерть его легкой не будет точно, уже решает идти в Москву пешком, как какой-то незнакомый турок в военной форме спрашивает: а в чем, собственно, дело? Вы зачем тут у нас в Турции орете?

Опять снова-здорово.

Переводчик как попугай слово в слово повторяет всю историю!

Турок уходит, приходит обратно и говорит: те, которые с вами тут разбирались, сменились.

Вам вообще чего?

И все по новой.

Он бьется в истерике! Орет: «Яду мне!!! Яду!!! Яду мне турецкого!!!»

Скандал, звонки туда-сюда…

Но Турция! Человек с чемоданом денег, двадцать непонятных печатей.

Говорят: все, счас решим ваш вопрос. Пейте кофе!

И уезжают!

Врачи! Камфора! Кислородные подушки!

Но он же везун!

В VIP-зоне начинается легкая паника!

Все забегали, засуетились! Какие-то в штатском, военные, полиция…

Его с камфарой и врачами задвинули в уголок. Переводчик шепчет: ради Аллаха, тихо! Лично министр внутренних дел! Лично!

Свита, охрана!

Впереди невысокого роста седой такой господин с усами.

Наш, как был с капельницей, ураганом, врачей смело, к нему в ноги!

Ну, конечно, охрана! Его мордой в пол, руки за спину, рев, визг, скандал!

Ту т этот седой с усами делает знак рукой, мол, отпустите! Усаживает его на диван рядом с собой, пальчиком подзывает переводчика, и тот ему в поклоне объясняет, что и как!

Тот слушает, кивает, потом спрашивает нашего:

– Так чего же вы, господин мой, хотите? Вернуться в Москву или все-таки остаться здесь?

Нашего как молния ударила надежда на спасение! И он, уже ничего не соображая, стал как параноик бормотать:

– Хочу в Турцию! В Турцию хочу! Ради бога, пустите в Турцию!

Министр встает, подзывает помощника, что-то говорит ему, тот испуганно качает головой, но тот уже грозно: ну, ты еще тут!

Помощника смело, как и не было!

И вся свита вместе с шефом удаляется на посадку!

На прощание министр даже удостоил нашего одобряющим кивком!

И опять тишина.

Этого уложили на диван, сунули новую капельницу, кислородную подушку, и он впал в дрему!

А ему уже все равно. Он уже готов принять ислам, сам себе сделать обрезание и прямо сейчас предстать перед Аллахом с просьбой обратить его в почтового голубя, чтобы он мог долететь до корабля и нагадить на голову директору круиза за все муки, которые он тут претерпел!

Через час его растолкали.

Нарочный в форме, при погонах торжественно вручил ему запечатанный сургучом конверт и на хорошем русском пожелал: «Всего хорошего!»

И прямо чуть не на руках несут его с чемоданчиком к машине.

И говорят: вам куда?

Он тихо уже хриплым шепотом говорит: в порт хочу. Везут в порт.

Вон, говорят, ваш корабль, видите флаг, туда и идите. Он пошел.

Подходит к трапу.

Все на борту, естественно, орут: «Идиот, где тебя носит?!» Он машет рукой, дескать, все в порядке, привез я деньги, привез, счас всем все раздадим.

Подходит к трапу.

Там турок в форме. Ваш паспорт!

Он дает важно так конверт, мол там, смотри!

Турок рвет конверт, достает паспорт…

Смотрит…

Потом говорит: а где виза?

– Какая виза?!

– Как какая?! Ваша. Без визы вас на территорию чужого государства пустить никак не могу.

– Как чужого?! Это мой корабль, мое государство, видите, мой флаг висит, видите, видите!

Турок говорит: вижу, но это не ваш флаг, а ваш флаг вон над портом реет.

Он говорит: как это, я же русский!

Турок говорит: были, да, до недавнего времени, а теперь вы наш, турок, поздравляю!

Он в паспорт смотрит. Твою мать! Они из огромного уважения к нему, к деньгам, к печатям вляпали ему гражданство!

Привет…

Ну, слава богу, тут все мы с борта хлынули на пирс и в сутолоке и в толпе его завели на корабль.

Деньги он роздал, но весь оставшийся рейс сидел на борту, поскольку ни в одном из портов его на берег не пускали, как он есть турок, а турка с такой фамилией в групповой визе нет.

Русский есть, а турка нет.

Через две недели пришли обратно в Одессу.

Все сошли, а его не пускают.

Он орет: я наш.

Как наш, ты не наш, ты турок, перебежчик ты, гадина!

Продержали трое суток в КГБ, паспорт отобрали вообще.

Потом, слава богу, депортировали!

Еще в Москве вызывали несколько раз на Лубянку.

Больше он никуда никогда не ездил!

Не повезло человеку!

Хотя как сказать…

Аукцион

Аукцион замечателен тем, что это потрясающая концентрация. Нужно мгновенно реагировать на поднятый лот (или руку). Нужно при этом видеть весь зал одновременно, нет, неправильно, нужно чувствовать весь зал одновременно. Этот еще даже не среагировал, но ты уже внутренне понимаешь – созрел, сейчас клюнет. А тот вроде и торгуется, но он не покупатель, отступит точно. Темпоритм иной раз жуткий: 30 секунд лот. А если их, скажем, сто. Или сто пятьдесят. Плюс подготовка к аукциону.

В принципе, безразлично, что выставлено: антиквариат, машины или, к примеру, памперсы. Какая разница. Но в любом случае ты обязан знать или хотя бы иметь представление о предмете торгов, чтобы понимать конъюнктуру спроса, а не просто махать молотком. Интересно очень.

Был аукцион «старой ювелирки». Все как обычно, но при одном условии: номеров нет, рук никто не поднимает. То есть реагируй как хочешь. Черт его знает, то ли он глаз почесал, то ли цену поднял. И при этом полутемный зал. Начало девяностых годов, никто светиться не хочет, а цены «потолочные». Я взмок к десятому лоту.

А второй случай был в Грозном. Еще до войны, с моим старым приятелем Гелани Товбулатовым. Он при советской власти был простым опером в московской милиции. Потом ушел, организовал кооператив, потом фирму, стал довольно известным бизнесменом, попросил меня провести аукцион. Они со товарищи решили построить мечеть в Грозном.

Со всего света свезли в Чечню товар: холодильники, телевизоры, компьютеры, люстры, машин штук пятнадцать, какие-то картины, мебель и все такое прочее. Вы себе представляете этот набор по тем временам? Да еще в Чечне. Да еще все деньги на мечеть. Ажиотаж страшный.

Приехали, поселились в гостинице, прямо напротив Дома правительства.

Повторяю, это еще до войны было.

Аукцион назначен на 12. Клуб, или, вернее, маленький кинотеатр. Человек на четыреста. Зал полный, яблоку негде упасть. Жара страшная. Я, естественно, в черном смокинге.

Все очень доброжелательно, все улыбаются. Главное дело – до всего еще сажают за стол. Я говорю: мне нельзя. Они так в шутку, вроде, говорят: не пить нельзя, обида страшная, зарежут прямо тут, и все. Еле-еле отбился. Перед началом вышел имам, все встали и начали молиться. Причем имама должен был представлять я. Но мне сказали: если перепутаешь имя – зарежут тут же, я и не пошел.

Потом выступал еще кто-то. Мне опять сказали: если перепутаешь имя, ну ты понял! Короче, к началу я уже был готов продать смокинг, молоток, лакированные ботинки и сам построить мечеть, лишь бы остаться в живых.

Наконец, пригласили меня. Я вышел. Все встали, аплодируют. Имам что-то сказал, все опять стали молиться.

Потом имам ушел, все сели, и я начал. А лотов, меж тем, штук четыреста пятьдесят. Я и погнал в ритме. Где-то к пятидесятому лоту чувствую – устают. Ага. Следующий лот – какой-то огромный американский холодильник красного цвета.

Я говорю: один рубль! Ну, и пошло. Рубль, два, три… Десять, двадцать… Триста, триста тридцать, четыреста… Тысяча сто, тысяча двести… Мгновенно добрались до двадцати тысяч. Это по тем-то временам. Я смотрю – остались трое. Причем двое еще торгуются, а третий вроде как хочет, но сомневается. А ритм, повторяю, бешеный. Двадцать тысяч, двадцать две… двадцать три…

Один руку опустил. Двадцать четыре! Раз!.. Двадцать четыре! Два!.. И тут, черт меня дернул, я на того, кто, по моему мнению, еще сомневался, глянул и как рявкнул на весь зал: «Ну!!! Он вскочил от неожиданности и как заорет: «Тридцать пять!» Я тут же: «Тридцать пять – раз! Тридцать пять – два! Тридцать пять тысяч – три! Продано!»

И забыл тут же, потому что впереди еще ого-го сколько. Продолжалось все это дело часа полтора-два. Продалось все с большим превышением. Причем я завелся и под конец так ахнул молоточком, что пробил трибуну. Ну, и тут же продал ее, вместе с молоточком, к ужасу директора зала. Все, конец.

Я мокрый как мышь иду по проходу. Все жмут руки, обнимаю, благодарят.

Вдруг кто-то по плечу сзади тук-тук. Я поворачиваюсь и упираюсь ровно в живот. Задрал башку и обомлел. Стоит передо мной огромный чеченец, метра два ростом, я ему как раз до пупка. Лицо багровое, шапка, глаза бешеные. В руке двустволка. Тот самый, который холодильник купил.

«Ты, говорит, зачем на меня накричал?! На меня мама так никогда не кричала!»

Я понял: конец. Мямлю, что, вроде, вы поймите – это аукцион, я этого не хотел, оно как-то само вышло… А он меня не слышит.

Наклонился прямо к лицу и говорит: «Я этот холодильник купил не потому, что он мне нужен, на фиг он мне не нужен! Я его купил, потому что испугался!»

И ушел. Никогда не забуду.

Адамыч

Жару лучше всего переносить в ущелье, рядом с речкой, сидя позади башенки бронетранспортера на заботливо подложенной под тебя подстилке от сидушек.

Коробочка шла ходко, временами сбавляя газ там, где дорога переходила в грунтовку. А так шла, как тут принято, восемьдесят в час, чтобы в случае чего вынесло из-под подрыва.

Рядом на броне сидело еще человек шесть бойцов. Внутри только экипаж и еще кто-то.

Тут вообще стараются ездить верхом. При мощном подрыве внутри «кильки в томате». Наверху, правда, хотя немного безопаснее, но тоже не сахар. Один мой знакомый из военной прокуратуры при подрыве слетел с брони башкой о камень и потом полгода находился в госпитале между смертью и жизнью цветка. Но потом как-то выкрутился и даже вернулся в строй.

Иногда дорога петляла прямо у самой воды, иногда забиралась выше. Ущелье вставало справа и слева, то совершенно поросшее зеленкой, то каменистое и лысое.

Они тут все вообще хорошо ко мне относились, немного снисходительно, но уважительно. Поэтому мы пару раз встали сполоснуться: у родника Чанты, потом у водопада Нихалой и потом еще у одного водопада возле Шатоя.

Прошли Шатой. Последний раз по моей просьбе встали сфоткаться у здоровенной то ли ингушской, то ли чеченской башни какого-то богом забытого века. Потом еще раз у Ушкалойских башен.

Потом я получил по башке, потому что надо было ехать.

Погода была замечательная.

Сверху ущелье выглядит совершенно иначе, чем тут, когда вот так катишься между гор и такое ощущение, что они вежливо, но настороженно расступаются перед тобой, открывая что-то таинственное и сокровенное.

Стас сидел рядом со мной и был необычно немногословен.

Где-то тут недели три назад тыловая колонна 245-го полка попала в засаду у деревни Ярыш-Марды. Бой был страшный. И каждый раз, проезжая тут, все невольно замолкали.

Я знал эту историю, ее, собственно, все знали, и хотя я тут ни разу не был, но как-то поддался общему настроению и кончил балагурить.

Стас был единственный человек, который, в отличие от всего белого света, называл меня не Аркадич, а Дружище.

– Подъем, Дружище, труба зовет!

– Вот что, Дружище, надо бы смотаться в Нижние Атаги на пару дней!

– Как смотришь, Дружище, вон там блокпост. Заскочим на часик, а то там уж недели две никого не было?

Знакомство наше было в некотором роде неожиданное и странное.

На второй или третий день начала первой кампании я явился в ФСБ узнать, может, надо съездить или чего отвезти. Логично был послан чуть дальше Чеченской Республики со словами: «Во-первых, как-нибудь без вас обойдутся! А во-вторых, если там с вами что-нибудь случится, нам головы поотрывают!»

В Минобороны фразу повторили дословно, прибавив несколько уточняющих координат.

И я поехал в Лефортово, в штаб Внутренних войск.

У здоровенных витых ворот встал, подошел к дежурному и попросил доложить кому-нибудь из начальства, что, мол, хотел бы поговорить.

Я ждал минут сорок, наверное, потому что там решали, к кому меня направить.

Наконец ворота открылись, мне указали, куда подъехать, где поставит машину и куда дальше.

Меня встретил подполковник и отвел к командующему, чего я совершенно не ожидал.

Минут через пять я вошел в кабинет. Командующий был один, с кем-то говорил по телефону и, не отрывая трубки от уха, коротко велел принести чаю.

Принесли чашки, печенье, поставили на стол, и мы остались вдвоем.

Я сидел и пил чай. Он говорил по телефону, потом по селектору, потом опять по телефону. Пару раз входил адъютант с бумагами, он их подписывал, что-то коротко говорил, извинялся передо мной и опять снимал трубку.

Наконец он освободился.

– Слушаю вас, Леонид Аркадьевич! – устало сказал он, и было понятно, что мой приход ну совершенно не к месту и абсолютно не вовремя!

– Собственно, я к вам спросить, что нужно? – мне тоже было неловко, потому что я не знал, зачем меня привели в этот кабинет, хотя вопрос, в сущности, гроша ломаного не стоит. – Я хотел спросить, ну, все-таки война, может, нужно съездить, отвезти чего-нибудь. Если надо, я могу выступить или просто с ребятами пообщаться. Могу фильм. Вы скажите, что надо, я съезжу…

– Куда съезжу?

– Ну, как куда, туда, в Чечню.

Помолчали.

– Леонид Аркадьевич! – спросил он тихо. – Вам что нужно?

– Ничего, а что? – Я несколько обалдел от вопроса.

– Вы мне прямо скажите, вы зачем пришли? Я могу вам помочь?

– Нет, вы не поняли, мне ничего не надо! Я спросить, возможно, я съезжу туда, скину ребятам напряжение. Мало ли. Вы скажите, я съезжу.

– И?

– Что «и»?

– И что вы хотите?

– Э… ничего, а что?

– Вы меня извините, но я хочу знать, чего вы от нас хотите? Я помогу по возможности, но мне нужно знать, куда вас направить, в какое управление?

– Вы меня не поняли! Мне ничего не надо. Я как раз думал, что могу быть полезен. Там ведь ваши… Ну, я и решил…

Наступила тишина. Он сидел и смотрел на меня. А я смотрел на него.

Вошел адъютант.

Он махнул рукой. Адъютант исчез за дверью.

– Так! – сказал он. – Я так понял, что вы приехали ко мне. Но я не понял зачем? Куда вы собрались ехать? Зачем? Говорите прямо, вам что нужно? Если у вас что-то случилось, то извините, тут не милиция и не прокуратура, здесь Внутренние войска! Мы чем можем вам помочь? Говорите прямо! Вы приехали, ну и говорите, что надо?

– Ничего мне не надо…

– Если вам ничего не надо, то зачем вы тут?

– Так я же сказал… Хотите, я туда съезжу… Выступлю, поговорю… Если надо…

Он нахмурился, полуобернулся к селектору, нажал клавишу и сказал:

– Стас, зайди ко мне!

– Слушаюсь! – ответил кто-то.

И опять повисла тишина.

Он молчал. Я молчал тоже.

Несколько раз звонил телефон, он не брал трубку. Сидел и смотрел на меня.

Открылась дверь.

Вошел генерал-майор. Кивнул командующему и сел напротив меня.

– Знакомьтесь! – сказал командующий. – Мой зам по воспитательной работе. Решите с ним свой вопрос, меня прошу простить, занят!

И он открыл папку с документами.

– Я вас слушаю! – сказал генерал. – Вы по какому вопросу?

Я повторил, не очень понимая, чего от меня хотят.

Диалог повторился практически слово в слово.

Генерал посмотрел на командующего.

Потом оба посмотрели на меня.

– Леонид Аркадьевич! – сказал командующий после паузы. – Вы не могли бы подождать в приемной?

Я вышел.

Минут через пять вышел генерал.

– Вот что, Дружище, пойдемте-ка со мной!

Мы пошли длинным коридором, как я понимал, к выходу. Я, честно сказать, не особо-то и расстроился. Ну, на самом деле, какого черта я сюда приперся, меня никто и не звал. С другой стороны, даже, может, и хорошо, что так получилось. Что мне, в самом деле, больше всех надо? Куда? Зачем? Вот лезу вечно не в свое дело!

Короче, я уже совсем стал отходить от своей шальной идеи и уже решал, с кем бы мне сегодня встретиться, чтобы нормально посидеть, рассказать, где был и куда чуть не занесла меня нелегкая. Потом я решил плюнуть и поехать домой, купить по дороге бутылочку белого хлебного солдатского вина и сварить пельмешек, как мы неожиданно вошли в другой кабинет.

Принесли чай, и мы с генералом просидели, наверное, минут сорок, пока он не убедился, что перед ним не чокнутый на всю голову проходимец, а нормальный городской сумасшедший, который толком и сам не понимает, о чем просит. Но, вероятно, искренен в своем желании помочь.

И через неделю я с ним улетел туда.

Потом было еще много чего.

И вот теперь мы опять ехали с ним на «коробочке» по ущелью, передвигаясь от одного поста до другого, от одной заставы до другой.

Останавливались по плану, он проводил оперативки, потом я выступал около часа, потом мы фотографировались с бойцами, потом я собирал записочки с номерами телефонов, и мы ехали дальше.

Связи не было никакой, и записочки эти я как-то стал собирать с самого начала, потом приезжал в Москву и неделями обзванивал родственников, сообщая, что я, мол, только что оттуда, и что ваш сын передает вам привет, и что у него все в порядке. Записочек набиралось много, один раз я притащил 757 штук. Я, конечно, не помню каждой, но очень хорошо помню эту груду скомканных бумажных обрывков с номерами телефонов и фамилиями. Я звонил дней десять, пока не соединился со всеми. Несколько раз я нарывался.

– Алло, здравствуйте, это Сергей Николаевич?

– Да, слушаю, кто говорит?

– Это Якубович, который «Поле чудес», я от вашего Миши, он просил передать…

– Кто? Не понял, кто?

– Сергей Николаевич, Якубович с «Поля чудес», я от Миши…

– Пошел ты на …, я что, голос Якубовича не знаю! И ту-ту-ту-ту…

Остановились мы где-то возле Ушкалой, я сфоткался на фоне «козла» на каменном выступе, нас накормили замечательным мясом, и мы поехали дальше, теперь только в сопровождении четырех бойцов спецназа.

Часам к шести вечера добрались до предпоследней заставы.

Дальше пути не было. Крайняя застава была чуть за поворотом, уже на границе с Грузией, и можно было только по спецпропускам.

Стас пошел принимать доклад, а я остался стоять возле каменной башни и грелся на солнышке.

Настроение было прямо-таки благостное.

Не знаю почему, но, когда я оставался один, я прямо-таки впадал в какой-то анабиоз. Нет, я тут никогда в жизни не был в бою, стрелял я только в тире, правда, изо всего на свете, но только в тире или на стрельбище, но меня распирало. В компании такого никогда не было, но, видимо, оттого, что был рядом с этими мужиками, тут, в Чечне, я сам становился другим. Нет, конечно, поначалу все кажется каким-то несерьезным, похожим на съемки фильма, но это все до первой медсанчасти. Там с тебя мгновенно слетает шелуха, и при виде этих мальчиков под капельницами с желтоватыми лицами, этих бинтов, гипса, запаха, их глаз ты понимаешь, насколько это противоестественная штука – война!

И все-таки, несмотря на всю грязь, кровь, мат и бесконечные колонны машин с «грузом двести», все здесь было как-то чище и понятнее.

И все предельно просто: тут – «свои», там – «чужие»! И это давно забытое «свой» настолько, как наркотик, въедалось в кровь, что, приезжая оттуда, я по-другому говорил, по-другому ходил, по-другому разговаривал с людьми, по-другому смотрел на, казалось бы, привычные вещи. И меня все время тянуло обратно сюда.

Вот я стоял и грелся под лучами слепящего солнышка, которое медленно заваливалось за вершину.

Ощущения мужественности добавляло еще и то обстоятельство, что был я в полевой форме, туго перетянутый ремнем с личным оружием. Я всегда любил форму. Еще с того времени, когда отец вернулся с войны. Эту навсегда въевшуюся подтянутость, запах кожаного ремня и портупеи, особенный блеск начищенных сапог. Я люблю носить форму, правда, сейчас уже негде, но тогда… И обязательно складку двумя пальцами назад под ремень…

Короче, ощущая себя как минимум Великим воином Албании Скандербегом, я стоял, грелся на солнышке и не думал вообще ни о чем.

– Слушай, Аркадич, у тебя деньги есть? – раздался рядом со мной чей-то голос с характерным чуть заметным армянским акцентом.

Я сначала решил, что мне послышалось.

И как бы сам себя спросил: «Чего?»

– Я говорю, у тебя деньги есть?

Я раззявил глаза и обернулся.

Рядом со мной стоял невысокого роста прапорщик-армянин, с темным от загара лицом и, несмотря на застегнутую на все пуговицы форму, выпирающим отовсюду животом.

Я даже не очень удивился этому началу разговора, хотя был в форме старшего офицера, а он всего-навсего прапор. Я все еще думал, что мне просто напекло маковку.

– Вы что-то сказали? – произнес я, выдергивая из-под погона кепарь.

– Я говорю, у тебя деньги есть?

Мне понадобилось секунд десять, что для меня вообще вечность, чтобы врубиться наконец в смысл сказанного.

И от этого нахальства я прямо растерялся.

Мало того что он не доложил, как положено, да еще вместо «здрасте» вдруг это – «деньги есть?»!

Я стоял и смотрел на него, как на соткавшееся невесть откуда видение, и не знал, как себя вести.

– А зачем тебе деньги?

– Детей кормить!

В голове звякнуло. Многодетный прапорщик. На горной заставе. В Аргунском ущелье. Нет, видимо, я все-таки перегрелся.

– Каких детей?

– Моих.

– И сколько их у тебя?

– Семнадцать… С приезжими.

– А жена где?

– Цавт танэм! Причем жена? Жена там, в Краснодаре!

Хорошее дело, жены нет, семнадцать детей и, судя по животу, ждет восемнадцатого!

Я собрал мозги в кучку.

– А дети где?

– Здесь!

– И сколько тебе денег надо?

– Там килограмм двадцать пять, может, больше. По двенадцать тысяч, будет…

– Стоп! Все сначала еще раз! Какие деньги, какие дети?

И тут он выдал такое, что у меня отвисла челюсть.

– Аркадич, что не понятного! Какие дети, какие дети! Вон они, все в строю стоят. Тушенка, тушенка, тушенка! Ну, там, еще что по случаю. А их кормить надо, они есть хотят! Понимаешь?

Я обернулся. Рядом с башней у флагштока стоял строй, и старлей о чем-то докладывал Стасу.

И тут я врубился.

– Так это ты про личный состав?

– Ну…

– А деньги зачем?

– Свинью хочу купить.

– Откуда тут свинья?

– Русские уезжают, продают.

– Так. И что, там только одна свинья, больше нету?

– Вроде еще порося были. Только зачем они? Я свинью куплю, зарежем, я пацанов накормлю.

И тут меня осенило!

– Тебя как зовут?

– Адамыч!

– Что, Адамыч, имя есть?

– Адамыч и все! Ты Аркадич, я Адымыч, что особенного?

– Ладно! Слушай, Адамыч, денег дам! Условие одно. Возьмешь свинью с поросенком…

– Да зачем они, и свиньи за глаза…

– Не перебивай! Возьмешь с поросенком. Свинью хоть забей, хоть отпусти! Но порося, дай слово, будет жить на заставе, пока я не скажу. Как память о том, что я у вас тут был.

– Ну?

– Не, ну! И назовешь его Аркадич, понял?.. Я спрашиваю, понял?

– Так точно! – он засиял, забрал у меня деньги и исчез.

Я оказался там еще через полгода, потом через два, потом еще крайний раз в 1999-м.

Аркадич подрос, возмужал и превратился в здоровенного хряка. Что характерно, признавал он только людей в форме. Как только «пиджак», прямо-таки бросался с визгом.

Настоящий пограничный хряк.

Где они теперь? Где Адамыч, где Аркадич?.. Какая разница. Все это было в другой жизни.

И тает, как легкая дымка на еле ощутимом ветерке.

Через год я получил открытку, на которой был здоровенный хряк в фуражке и надпись на обороте: «Аркадичу от Адамыча!»

От винта! Или как я стал вертолетчиком

Часть 1. Начало

1999 г.

Она была похожа на комара, который раздражает не тем даже, что больно кусает, а тем, что зудит и зудит…

Кто ей дал мой телефон, понятия не имею, знал бы, убил, но она его достала. Вместе с телефоном она достала меня. Она звонила утром, днем и вечером. Ночью она звонила тоже. Она ныла и ныла в трубку, что учится на факультете журналистики в каком-то институте и что если я не возьму ее на аэродром, чтобы она могла написать о том, как она со мной летала, ее отчислят. Потому что она на практике в какой-то газете, и это ее зачетная работа или что-то в этом роде. Я ей сто раз объяснял, что, во-первых, давно уже не даю никаких интервью, во-вторых, что это тренировочные полеты и пассажиров на борт не пустят хоть убейся. Ее это не интересовало. Она ныла и ныла. Сначала я был спокоен и даже насмешлив, потом я стал терять терпение, потом я начал орать, потом я стал бросать трубку. Я бы вообще отключил телефон, или сменил номер, или выбросил его к чертовой матери, но на мне висела куча народа по работе, по делам и вообще.

И она звонила.

Обидеть ее было невозможно. На все мои крики, вопли и посылания к чертовой матери она отвечала только тем, что звонила опять. Она звонила и звонила и доводила меня до истерики своим тихим, писклявым и поразительно занудным голосом. В конце концов она стала мне сниться. Я прямо видел во сне этого проклятого комара, который висел у меня над ухом и зудел, чтобы я взял его полетать. Потом он привел с собой жену, потом детей, потом друзей, соседей, и они всем роем кружили возле меня и ныли. Я стал плохо спать, я просыпался, иногда я вздрагивал и кричал во сне. В результате жена переселила меня на диван, но это помогло мало. Теперь по ночам во сне ко мне стали прилетать тучи комаров, но, что странно, они не кружили вокруг толпой, они выстраивались в очередь, подлетали по одному и по одному ныли и ныли, чтобы я взял их в полет. Их уже было столько, что даже если бы я согласился, мне надо было пилотировать как минимум «Боинг» или «Антей».

У меня появилась навязчивая идея взять ее с собой, подняться метров на триста и выкинуть где-нибудь над болотом, чтобы уже наверняка!

Клянусь, я бы сделал это, но тут позвонил один большой начальник, друг которого был хорошим знакомым сослуживца папы (или что-то в этом роде) этой зануды и умолил меня согласиться на все ее просьбы, потому что она уже достала и его, и его приятеля, и соседа его приятеля, а ее папа уже лежит с инфарктом в реанимации, которую она уже достала тоже!

И я сдался. Не потому, что это был большой начальник, а потому, что я понял – жизнь слишком коротка, и надо еще хоть что-нибудь познать в жизни, кроме этого занудства!

Я сказал ей, чтобы она была готова приехать в Вязьму в следующее воскресенье к 8 утра. Я был уверен, что она откажется. Тащиться часа три до Вязьмы в воскресенье, да еще в такую рань! Но она согласилась.

Мы с Юркой, как обычно, решили долететь до Вязьмы на «маленьком», час лету, да и обратно удобнее. Вечером в Москву по пробкам – это долго, да и зачем.

Как она об этом узнала, понятия не имею, но узнала и тут же сделала вялую попытку напроситься с нами, но была отшита сразу и безоговорочно! И она отстала.

В пятницу мы подали заявку на маршрут и в воскресенье в 7:50 на «якушке» вылетели в Вязьму. И взяли с собой жен. Лоханулись по полной! Мы еще не знали, как мы лоханулись, это пришло потом, но что-то еще на старте подсказывало, что зря. И не послушались мы этого «чего-то», что тоже зря. Короче, вылетели. Юрка «рулил», я сидел рядом и всю дорогу пел ему в уши, что надо сделать. Юрка схватил идею сразу, и за час мы разработали целый сценарий. Благо никто не мешал и не лез со своими «а что?», «а куда?». Жены чирикали сзади о чем-то своем. Их, как обычно, мало интересовали наши эскапады.

В 9:20 мы были на месте. Сели, зарулили, выключились, и Юрка рванул к местным договариваться. Жен тут же, как и договаривались, увез зам по тылу за грибами.

А я остался знакомиться с представителем прессы.

Она была уже там. Не узнать ее было невозможно. Это было то, что прилетало ко мне во сне. Маленькая, худенькая, с длинным острым сопливым носом. И привезла ее на машине ровно такая же мама.

Как их пропустили через КПП, не знаю, но они как-то проехали, и теперь обе были здесь и, судя по всему, уже успели достать всех в радиусе километра от их машины.

Они увидели меня метров за триста и начали ныть в унисон, благодаря меня, большого начальника, их папу и Бога одновременно. Еще немного, и они поползли бы ко мне на коленях, воздевая руки кверху!

Но я тут же сделал строгое лицо и металлическим голосом объявил им, что тут не богадельня, а военный аэродром, и чтобы они вели себя соответственно, потому что посторонним тут вообще нельзя, иначе военная полиция, трибунал и расстрел вон у той березы, возле солдатского сортира!

Потом я посадил их за столик под навесом у старого капонира и пошел узнавать, как дела.

Судя по сияющим лицам, Юрка все объяснил очень грамотно и толково. Весь аэродромный народ вел себя, как дети, растянувшие веревочку возле дверей учительской. В предчувствии «цирка» сбежались все, даже темнокожие курсанты из Сомали. Техники, инструкторы, заправщики, дежурные торчали из всех щелей, перешептывались и хихикали, глядя на «сладкую парочку» за столиком у капонира.

Приехал начальник центра Казимир Тиханович, с ним зам по летной подготовке и какой-то проверяющий из Москвы. Собственно, приехали они на полеты, но, узнав, что происходит тут, несмотря на погоны, включились в игру.

Юрка, держа в одной руке рацию, в другой джойстик от компьютера, пошел инструктировать маму с дочкой.

Он таинственным шепотом объяснил им, что, во-первых, тут все секретно и фотографировать запрещено категорически! Записывать можно, но так, чтобы этого никто не видел! Во-вторых, никого ни о чем не спрашивать, он будет рядом и сам все объяснит, если будет надо.

При этом, чтобы всем был слышен разговор, рацию он, конечно, не выключил.

И началось.

Принесли высотный противоперегрузочный костюм ВКК-17. Он был единственный, и им никогда не пользовались, поскольку центр был учебный и на высотах до 23 километров, естественно, никто не летал.

Явилась с носилками дежурный врач, очаровательная смешливая женщина, которая своим хихиканьем все время нарушала напряженность момента.

На глазах юной поклонницы богини Эриды меня раздели до трусов и стали облачать в этот «скафандр». Минут через сорок сделать это все-таки удалось, правда, только частично. На животе он, естественно, не сошелся, но в целом все выглядело очень внушительно.

Врач, еле сдерживаясь, категорически запретила мне нагибаться, поэтому проверяющий из Москвы лично зашнуровал мне ботинки. Потом она дала мне выпить капли, и меня не просто уложили на носилки, а еще и привязали простыней.

Газетчица немедленно достала блокнот и, глядя во все глаза на происходящее, стала записывать!

Меня подняли и понесли.

На ее недоуменный вопрос, что происходит, Юрка объяснил, что сейчас будет брифинг, сиречь инструктаж военных летчиков перед вылетом.

– А зачем его привязали? – спросила она шепотом.

– Что вы как маленькая, честное слово! – ответил Юрка, – Он уже два раз сбегал. Летать боится. Пожилой человек все-таки…

Она записала.

Солнце уже припекало, было довольно тепло, окна в классе были раскрыты, что позволяло прекрасно видеть и слышать, что происходит внутри.

Обе, дочь и мамаша, прямо-таки прилипли к подоконнику.

Меня занесли и уложили на сдвинутые стулья.

Врач прикрепила мне прибор для измерения давления и села рядом, держа меня за запястье. Ту т же «на всякий случай» установили капельницу.

Вокруг расселись курсанты. Собственно брифинг прошел для всех еще в 8 утра, и половина народа уже улетела по программе, остались только свободные от полетов. Но все равно набралось человек десять.

Руководитель полетов «включил» магнитофон и очень серьезно изложил полетные задания, круг полетов, зоны пилотирования, посадочные курсы и особые условия. Потом всем доложили метео в районе и по маршруту, и слово взяла дежурный врач.

Она доложила, что согласно предполетному медосмотру замечаний нет. Но! И дальше, еле сдерживаясь от смеха, стала говорить лично обо мне. О том, что у меня повышенное давление, учащенный пульс, потливость и сердцебиение, то есть что у меня, как обычно, невроз от страха на грани состояния аффекта. Выпалив все это, она выбежала из класса, зажимая руками рот.

Эта в окне судорожно записывала.

Дежурный выключил магнитофон и, глядя мне в глаза, грозно произнес:

– Вас, Леонид Аркадьевич, я попрошу ничего в кабине руками не трогать! Не как в прошлый раз, когда вы с перепуга стали хвататься за ручку управления! И это не просьба, это приказ! Иначе я вас вообще больше к полетам не допущу. Будете, как всегда, сидеть в ангаре в кабине и изображать аса для прессы! Я понятно говорю?

Я сказал «слушаюсь», и меня вынесли вон.

Эта все записала.

– Как же так, – сказала она, – я слышала, что у него большой налет!

– А вы и уши развесили! Фейк все это! Реклама! – ответил Юрка. – Не отвлекайте меня!

Пока все это происходило, инструктор мой Серега, золотой малый, уже залез в заднюю кабину Л-39 и заныкался там, согнувшись в три погибели.

Меня отвязали от носилок и стали поднимать по приставной лесенке в переднюю кабину. Двое толкали снизу, один тянул сверху, стоя на крыле.

Я изображал тушенку в целлофановом пакете.

Наконец, меня усадили в кресло, пристегнули, подключили ЗШ и подняли забрало.

– Так! – сказал Юрка. – Теперь вы держите рацию так, чтобы я мог говорить, у меня теперь будут заняты руки!

– А как же записывать?

– Хорошо! – сказал Юрка матери. – Тогда вы держите и, как я кивну, нажимайте вот сюда! Сейчас, минуточку, мы только запустимся…

Он поднес рацию ко рту и начал.

– Аркадич! Ты только не волнуйся, сейчас будем запускаться. Махни рукой, что понял!

Я махнул.

Юрка сказал: «Прошу запуск» и отдал рацию матери.

Та тут же вцепилась в рацию с таким лицом, как будто от нее зависел исход Сталинградской битвы. КДП ответил: «Запуск разрешаю!» Юрка кивнул, и по громкой раздался голос инструктора.

– Разрешили!

– Автоматика сработала! – сообщил Юрка индифферентным голосом. – Сейчас она его заведет. Слушайте!

– Читаем мантру! – сообщил инструктор.

– Что читаем? – она выпучила глаза.

– Так надо! – резко ответил Юрка. – Сказал же, автоматика работает!

– Включаем аккумулятор, двигатель, преобразователь РТЛ… Инструктор во второй кабине щелкал тумблерами. Я сидел, задрав руки вверх.

– Запуск разрешили… Бортовой Два-ноля-семь! Запускаемся… СЭР включился, загорелась зеленая… Протяжка есть… РУД плавно три хода… Защелка норма… Вибрация сорок, норма… Сигнализация пожара, норма… Табло работает… Радио… Чеки, заглушки снять! К запуску!.. От двигателя!.. Турбо… Секундомер пошел… Турбо горит!.. Двигатель!.. РУД малый газ!.. 15 секунд, обороты больше двадцати… Температура пошла!.. Максимальная пятьсот! Малый газ!.. Включаю АЗС… Генератор основной, запасной, преобразователи… ГДМК, РТЛ, МРП, РВ, ИСКРА, баки, вилы, СДУ…

Двигатель ревел оглушительно, и голос его уже был еле слышен в Юркину переносную рацию, что нас, кстати, вполне устраивало.

– Я ничего не успеваю записывать! – заныла она плачущим голосом. – Что она говорит, эта ваша автоматика?

– Потом объясню!

Юрка схватил джойстик двумя руками и кивнул матери головой. Та поднесла рацию к его рту.

– Аркадич! – заорал он. – Мы тебя запустили! Сейчас поедем!

– Как поедем? – она страшно заволновалась и вцепилась в Юрку мертвой хваткой. – А как же летать?

– С ума сошла! Хочешь устроить аварию?! – Юрка сдернул ее со своей руки. – Как поедем, как поедем! Вот как поедем!..

И он чуть отклонил ручку джойстика вперед.

В то же время инструктор мой уже запросил руление, получил добро, чуть прибавил обороты, и машина тронулась с места.

Получилось почти синхронно. И Юркино движение джойстиком, и начало трогания машины с места. Она ничего не заметила и просто обалдела от изумления.

– Как же это? Как же, а? – лепетала она, тараща глаза.

– Нет, вы объясните! Это что же такое? Мы зачем приехали? Вы просто обязаны объяснить, что тут происходит! – встряла ее мать, наскакивая на Юрку, как рассвирепевшая курица.

Меж тем Серега передал мне управление, я взял ручку, докатился по рулежке до «стопа» и запросил «исполнительный старт».

К этому времени уже было все равно, подняты у меня руки или нет. Единственнок, что Сережа все-таки сидел пригнувшись, потому что даже на таком расстоянии было заметно, один человек в кабине или два.

Мне дали «исполнительный», я выкатился на ВПП, еще раз прочитал мантру перед взлетом, запросился, получил «Добро», сунул РУД до упора и взлетел.

Ушли в «зону». Сорок минут «заправка». Успел все. Прямой штопор, петля, бочка… В общем, взмок порядочно.

А в это время на земле Юрка вел разъяснительную работу.

– Да поймите вы! – говорил он тоном уставшего лектора. – Л-39 – истребитель! Пусть учебный, но истребитель! Кто ж ему даст на нем лететь? Вы знаете, сколько он стоит?

Он ходил, заложив руки за спину, туда-сюда возле стола, и говорил медленно, давая этой дуре успевать записывать.

– Вы что думаете, это настоящие самолеты? Смешно даже! Это модели! И нечего делать такое лицо! Мо-де-ли! Да-да!

В натуральную величину, но модели. Вон, видите, у каждой антенны торчат? Это приемники. А это (Юрка потыкал перед их носом джойстиком) передающее устройство, связанное с управлением модели! Говорю вам, это все рекламный ход. Уж вы мне поверьте! Это все придумал Первый канал, чтобы повысить рейтинг программы! Об этом, конечно, писать не надо, это я вам так, по секрету говорю!

Юрка был невероятно убедителен, да тут еще окружение, в ожидании развязки, поддакивало как могло. В общем, через полчаса обе (и мать, и дочь) были абсолютно уверены, что рождается грандиозная сенсация, которая взорвет газетный мир!

Тут на горизонте появился я.

Юрка немедленно схватил джойстик и стал орать в выключенную рацию:

– Аркадич, ты как?.. Аркадич?.. – Молчит! – объяснил им Юрка – Наверное, опять в обмороке. Надо сказать Эрнсту кончать эту историю. Не дай бог что!

В это время я, как и договаривались, на трехстах метрах, стал ходить по кругам.

– Видите! – комментировал Юрка, бешено крутя ручкой джойстика. – Без сознания, а самолет идет ровно, потому что я управляю им с земли…

«Круг» был построен таким образом, что на третьем, четвертом развороте и над полосой меня не было видно, но сразу после первого и на втором я скрывался за деревьями и выныривал только на траверзе.

– Это еще хорошо сейчас, раньше гораздо труднее было! – Юрку несло уже неостановимо. – Сейчас, слава богу, модели, управляемые дистанционно по радио, а раньше все же по проводам. Понимаете?! Они же раньше за деревья цеплялись!.. Ладно, буду его сажать, а то не ровен час!..

И он стал наклонять ручку джойстика вперед.

– Все, поехали отсюда! – заявила мать. – Хватит с нас этого вранья! Я говорила! Говорила, что все это собачья чушь! А ты, как дура, уши развесила! Летает он! Как же! Я с самого начала не верила! Ну, убедилась? Странно, что никто еще ничего не раскопал об этом! Твое счастье, ты хоть первая! Все, поехали!

– Погодите! – сказал Юрка. – Сейчас его из кабины вынимать будут!

– Не на что там смотреть! Поехали!

– Ну мама!

– Поехали, я сказала!

И они, уже ни на что не обращая внимая, поперлись к машине.

В это время я зарулил на стоянку и дал остыть двигателю, выключился и повис на ремнях, изображая пластилиновую ворону. Серега сидел во второй кабине пригнувшись и щелкал тумблерами, отключая потребители.

Немедленно мимо них побежала к самолету толпа с носилками, врачом, кислородной подушкой и капельницей.

Приставили лесенку и стали выковыривать меня из кабины.

Последнее, что успела услышать начинающая журналистка, медленно двигаясь сквозь толпу, был голос врача:

– Леонид Аркадьевич!.. Ну что вы, в самом деле! Ну разве можно! С вашими нервами! С вашим давлением! Ах ты, господи, опять всю кабину заблевал! Леонид Аркадьевич! Леонид Аркадьевич!.. Кислород дайте! Капельницу сюда!..

Мамаша сердито подняла стекла машины и нажала на газ.

Раздался такой хохот, что в радиусе километра в небо взметнулись стаи перепуганных птиц.

Через две недели мне прислали посылку с вырезкой газеты, в которой была заметка на всю полосу под названием «Ложь под облаками!».

Поскольку заметку тут же перепечатали несколько раз, все, что в ней говорилось, по-видимому, было чистой правдой!

Часть 2. Канарейка

Погода была просто то что доктор прописал! Плюс двадцать пять, ни ветерка и видимость «миллион на миллион» или, как у нас говорят Clouds And Visibility OK. Короче, «кавок»!

Полеты шли полным ходом.

Мы сидели на лавочке с мужиками, пили крепкий чай с медом, ждали своей очереди и, давясь от смеха, вспоминали произошедшее. Мужики ржали вместе с нами, страшно жалея, что все так быстро кончилось. Тут же рождалось еще полсотни вариантов, как разыграть жен, тещ, соседей, дурака начальника и прочее.

Мне принесли трехлитровую банку парного молока, и я просто млел от стопроцентного человеческого счастья.

Пришел руководитель полетов.

– Парни! – сказал он нам с Юркой. – Кончай трепаться, у вас десять минут. Идите готовьтесь!

Мы с инструкторами, я с Сережей, Юрка с Николай Петровичем, пошли в класс повторять флайт-план.

И тут стало понятно, как мы лоханулись!

Приехали жены и, пока мы бегло «пробегали» по полетному заданию, они успели договориться насчет полетать.

Мы вышли из класса и увидели, что их уже грузят в кабины. На то, что их с заметным даже на расстоянии удовольствием инструктора подсаживают под задницы по приставной лесенке, нам было как-то наплевать, мы были как прямо-таки оглушены от неожиданности! Как это «они договорились»? В каком это смысле? Хоть бы спросили! Во-первых, это не дешевое удовольствие! Но даже не в этом дело! Летать – это мы! Мы за этим и приехали! Ну, ладно, я! Я хоть уже разок подлетнул, а Юрка вообще еще не летал!

Мы стояли и смотрели, как они радостно делали нам ручкой из кабин, как «элки» выруливали на исполнительный, как они взлетели и как скрылись за вторым разворотом.

Время было четырнадцать с копейками. Заправка – сорок минут, считали мы. Значит, они придут обратно около трех. Пока то да се, мы успеем слетать только один разок, и все, надо уходить домой. Базу закроют в восемнадцать, короче, в шестнадцать надо уходить!

Жуткое свинство!

Мы сидели под навесом и ждали. Юрка, как обычно, трепался по телефону, улаживая какие-то дела, я пил молоко и, вежливо улыбаясь, слушал, как техники рассказывали мне древние анекдоты.

Наконец они вернулись! Сели, зарулили, выключились, откинули колпаки и стали, естественно, с помощью инструкторов, сползать вниз.

Мы, багровея лицами, стояли и подбирали более или менее приличные слова, чтобы высказать все, что мы о них думаем!

Ничего не вышло!

Они с сияющими лицами повисли у нас шеях, они щебетали, как им все это понравилось, как они нам благодарны, и что мы единственные, любимые, неповторимые, и что им сейчас выдадут диплом о первом полете на истребителе, и что они хотят еще разочек!

Мы не успели рта раскрыть, как они уже бежали к заправленным самолетам, сами, безо всякой помощи, вслед за инструкторами, вскарабкались по лесенке, уселись по кабинам и улетели.

Мы стояли, раззявив рты, и молчали. Было какое-то детское ощущение, что у нас только что незнакомые тети отняли мороженое!

Сел еще один борт.

Прибежал Юркин инструктор и со словами «Пошли быстро! Я тебе очередь выбил!» утащил Юрку летать!

Я остался один.

Было три варианта. Напиться! Но нельзя, еще обратно лететь! Закурить! Но я бросил! Повесится! Но не на чем!

Положение было безвыходное…

И тут ко мне подсел невысокого роста человек в синем рабочем комбезе и кожаной летной куртке.

– Леонид Аркадьевич! – сказал он.

– Да?

– Не хотите на вертолете попробовать?

– То есть? – не понял я. – Как это, попробовать?

– Обыкновенно!

– Как обыкновенно, я же не умею!

– А я научу. Меня Валера зовут, Валера Ярик. Но лучше просто Валера. Я пилот. Вон там мой вертолет. Пошли?

– Пошли…

И мы пошли. Мимо стоянок, через все поле, через ВПП туда, где метров в десяти от «старта» в нарисованном круге стоял МИ-2. Рядом бродил механик.

Пока шли, Валера поведал мне, что он «афганец», и что там работал на МИ-8, и что у него три командировки туда, и что потом он списался по ранению и теперь здесь в учебке. Он не то чтобы говорил все это ради знакомства, а как-то так, как говорят с хорошим старым знакомым или однополчанином, с которым можно и вполслова, и чего-то не договаривая, потому что он и так все давно знает. И называть он меня почему-то стал сразу так, как меня весь мир называет, – просто Аркадич.

Сказать честно, от всего происходящего я был в некотором замешательстве, потому не то чтобы слушал его вполуха, но больше думал о том, куда мы идем и, главное, зачем.

Подошли к вертолету, техник доложил о готовности, Валера сказал: «Ну, пойдем, осмотрим!», и я за ним стал ходить вокруг машины по часовой стрелке слева направо. Он чего-то щупал, куда-то заглядывал, чего-то похлопывал ладонью и, наконец, подвел меня к дверце. Сказал: «Сначала я» и полез в кабину. Сел, пристегнул ремень и, посмотрев на меня, похлопал рукой по правому сиденью. Я понял, втиснулся в кабину, естественно, тюкнувшись обо что-то головой, и профессионально застегнул ремни. Он одобрительно кивнул, щелкнул двумя тумблерами и запросил «запуск».

КДП ответил: «Запуск разрешаю!» Потом дал погоду, ветер у земли и взлетный курс. Все, как обычно, ничего нового.

Валера «выдал квитанцию», крикнул в окошко «От винта!», показал технику палец и стал запускаться. Я пытался понять, что он делает, потом плюнул и стал ждать, что будет дальше. Двигатель загудел, набирая обороты, Валера показал технику два пальца и чего-то переключил на панели прямо передо мной. Загудело сильнее. Техник кивнул и полез в кабину через заднюю дверь.

Валера запросил «висение», что это значит, я не понял, но спросить не успел. Он сказал: «Ну, с богом!», и мы стали мягко подниматься вверх. Я даже не ощутил, как мы оторвались от земли. Зависли на высоте метров десять, и тут он сказал:

– Значит, так, Аркадич! Сейчас я отдам вам управление. Возьмете ручку. Ничего для вас необычного. От себя вперед, на себя назад. Вправо – вправо, влево – влево. Педали пока я буду контролировать сам. Главное, без резких движений. Все очень плавно, вот, смотрите, как… Возьмите ручку… Чувствуете, я почти ею не управляю… Так, я отпускаю, теперь сами!.. Не дергайте! Не дергайте!..

Что произошло дальше, я понять не успел. Меня сначала развернуло, отнесло куда-то вбок, потом вверх, потом опять вбок! Было ощущение, что эта штука возненавидела меня сразу и навсегда. Она брыкалась, бодалась, крутилась во все стороны, явно пытаясь освободиться от меня любым способом! Я боролся, как мог, совершенно не соображая, что делаю. Наконец, мокрый как мышь, я бросил ручку и поднял руки вверх!

Валера оказался золотым малым и очень терпеливым инструктором. Раз десять он сажал и поднимал машину, он отдавал мне управление, спокойно объясняя, что нужно делать. Ничего не помогало. Меня раскачивало под винтом, как сухой лист, до такой степени, что меня уже стало тошнить!

Наконец мы сели и выключились.

– Ничего! – сказал он, положив руку мне на плечо. – Сначала мало у кого получается. Привыкнете!

Шло время. Дела как-то сами собой заполняли все мое существование. Но проклятый вертолет не давал мне покоя. Он просто преследовал меня до такой степени, что я вдруг во время переговоров со спонсорами, репетиции или даже на программе как бы выключался на пару секунд и мысленно тянул на себя ручку управления, синхронно нажимая правую педаль.

Как-то само собой вышло, что вся наша группа – Давид Кеосаян, Соня Светлосанова, Миша Лифшиц и мы с Юркой – поступили в Калужское авиационное училище и два года летали туда на лекции и зачеты. Окончили и тут же записались на курсы повышения квалификации в учебно-тренировочный отряд «Быково» по курсу ЯК-40. Собственно, записал нас туда наш первый инструктор, светлой памяти, Дима Сухарев. Его отец, заслуженные летчик Союза, читал там лекции по самолетовождению.

Короче, поступили и сорок суток к восьми утра ездили в Быково. Это были вполне профессиональные курсы, так что мы сидели рядом с опытными пилотами гражданской авиации, которые здесь переучивались на иные типы летной техники. И преподавали нам все, что положено знать профессионалу: самолетовождение, штурманскую подготовку, аэродинамику, конструкции самолетов и двигатели, приборы, метео и даже специальный английский по учебнику «Небесный разговор» Джепессона.

Все было бы ничего, даже интересно, несмотря на вставание в шесть утра, но занятия продолжались до шестнадцати, и надо было еще по богом забытой Рязанке тащиться два-три часа до Москвы, по ее вечными пробками, чего делать не хотелось совершенно. А тут еще три раза в неделю надо было оставаться до шести на тренажере.

В результате на этот самый тренажер остался ходить только я.

По тем временам в УТО было два тренажера: древний ЯК-40 и современный АН-12 с потрясающей графикой, на которой отображались чуть ли ни все аэропорты мира.

Тренажер ЯК-40 представлял собой кабину самолета, стоящую в отдельном помещении перед натянутым полотном, на которое должна была проецироваться графика ландшафта. Ни фига там не проецировалось. Секунд двадцать – двадцать пять мутное черно-белое изображение показывало кусок пятиметровый рулежки и сразу за левым поворотом «старт». После «взлета» изображение исчезало через семь секунд и появлялось вновь за семь секунд до торца полосы. Так что весь «полет» проходил по приборам, к чему нужно было тоже привыкать.

В двух других комнатах располагалась КИП и автоматика управления с паутиной проводов и шаговыми пускателями, которые громогласно щелкали во время работы.

В первой комнате, прямо за стеной кабины, за специальным столиком сидели преподаватели. У них была прямая радиосвязь с кабиной и вместительный экран, на котором светящейся точкой дублировались все эволюции «самолета».

Я прямо заболел этим тренажером. Я вообще по натуре человек увлекающийся, и, как только мне что-то начинает нравиться, я просто забываю обо всем на свете.

А тут в настоящей кабине я чувствовал себя старым умудренным пилотом и готов был сидеть там, в отличие от других, по два-три часа. Инструктора меня любили, и это мое сумасшествие понимали очень хорошо и благодушно.

И я сидел в этом тренажере с удовольствием за всех.

В результате меня вызвал к себе начальник центра по фамилии Чирва.

– Вот что, Леонид Аркадьевич! Я все понимаю, но если твои товарищи хотя бы раз не пройдут тренажер, я им зачеты не выставлю! Ты можешь сидеть там хоть до посинения, но я учту только положенные по программе часы! Так им и передай! Все, свободен!

Я позвонил всем, и все с перепугу появились там даже раза два или три. Все, кроме Юрки.

Юрка был, как обычно, весь в делах. С утра до вечера он мотался по переговорам, телефон не отключался у него вообще, а по ночам он сидел в скайпе, общаясь то с Венгрией, то с Францией, то еще с кем-то очень нужным. Кроме того, еще и командировки, из которых он не вылезал неделями.

Тем не менее под угрозой исключения я все-таки вытащил его один раз на тренажер.

Лучше бы я этого не делал.

Он приехал, мы доложились как положено и пошли в кабину.

Он сел на командирское сиденье, я на правую чашку. Заранее я написал ему на бумажке, что должен делать командир сам, какие выдавать команды второму пилоту и что проверять перед запуском совместно.

Поначалу все шло как по маслу.

Юрка по бумажке доложил диспетчеру о готовности, получил «добро», и мы стали готовиться к запуску двигателя. Я справа, он слева повключали положенные перед запуском потребители, он по бумажке даже нашел и подключил систему опознавания «свой-чужой» и ухитрился запустить ВСУ. Я был в восторге.

Заработал двигатель. Юрка по моей выданной шепотом подсказке отключил ВСУ, запустил второй движок, громко по бумажке доложил о проделанной работе, сиречь о готовности к рулению и взлету.

Нам по громкой выдали задание, довольно, кстати, простое – полет по кругу без сопутствующих сложностей. Просто полет по кругу. И все.

Мы тронулись. Как мы проехали эти десять метров до «старта», ума не приложу, но доехали и встали.

Я пихнул Юрку в бок, он, как положено, прочитал инструкцию перед взлетом, и по команде мы взлетели.

Как я и говорил, графика с экрана исчезла тут же.

От растерянности он начал вытворять со штурвалом такое, что я едва успевал исправлять положение. «Самолет» мотало из стороны в сторону, и точка на экране в соседней комнате синхронно металась тоже. Я не знаю, о чем думали преподаватели, но я чуть не сошел с ума. Я, в отличие от него, был в реальном полете, и там за моей спиной сидели в салоне сорок пассажиров, и их надо было довезти до места без происшествий!

Как мы проскочили повороты, как выпустили шасси, я не помню, но на глиссаде я осознал, что дело плохо. Мы не попадали на полосу! Мы шли левее и выше! И в ту, именно ту в секунду, когда перед нами за пять секунд до касания показался торец полосы, у него зазвонил телефон.

И он как ни в чем не бывало встал и со словами: «Да, слушаю, кто это?» – вышел из кабины!

То есть у меня в полете ушел из кабины первый пилот. Вообще ушел. Из самолета! Перед посадкой!

Почему меня тут же не хватил кондратий, я не знаю. Я не знаю, как я посадил машину, но еще минут десять я сидел неподвижно, мокрый от пота с головы до пят, и хватал ртом воздух, как рыба в сетях. И из меня медленно выходил липкий страх от только что миновавшей катастрофы.

Нет, зачеты в результате поставили всем, и все мы получили сертификацию «пилотов коммерческой авиации третьего класса, с правом работать по найму вторым пилотом на самолете ЯК-40.

И я год возил чартеры, и все было бы хорошо, но у меня по-прежнему из головы не шел МИ-2.

Чего со мной только ни делали! Меня сажал на табуретку с одной ножкой и заставляли останавливать раскачанный на нитке шарик. Меня крутили на самолетном кресле до одурения, меня качали на качелях. Мне подарили ручку от МИ-2, и я сидел по ночам и крутил ее в разные стороны. Ничего не помогало. Он не желал меня слушаться. Я все слышал, я все понимал и ничего не мог поделать. Я злился страшно, но от этого становилось еще хуже.

И я решил плюнуть! В конце концов, на что оно мне надо, мало в жизни удовольствий? Да гори он синим пламенем!

Но бог, видимо, решил иначе.

Был юбилей «Норникеля». Концерт шел часов шесть или семь.

В 10 утра отделение для ночной смены, потом, без перерыва, то же для первой смены, потом для второй, потом для третьей. И так далее. Потом второе отделение для каждой смены. Тех из артистов, кто уже отвыступал, по порядку увозили на площадку и далее вертолетом на озера. Я все это вел. К концу я мало соображал, кого уже объявил, а кто еще и не выходил.

Финалили весь этот марафон Левушка Лещенко и коллектив Кубанского хора.

Потом нас рассадили по машинам, кубанцев в автобус, нас с Лещенко в «Волгу», и мы поехали.

На площадке бухтел с характерным присвистом готовый к вылету МИ-8.

Всех распределили по очереди, и мы строем полезли в кабину.

Я даже не успел занять свое место, как подошел техник и сказал, что меня зовет командир.

Я вошел в кабину. Причем меня туда пропустил молодой парень в летном комбинезоне, как я потом узнал, второй пилот.

Ну, я вошел и встал в дверях, вопросительно глядя на командира. Постоял, постоял, сказал: «Здрасте!» и опять замолк, не зная, что еще сказать.

Он кивнул, показывая мне на правое сиденье.

Я сел.

Меж тем личность он бы примечательная. Прямо глаз не оторвать.

Такой дед лет шестидесяти, с вырезанным, как из мореного дуба, лицом и седой шевелюрой. Сухонькая, чуть сгорбленная фигура его едва занимала полкресла. Но веяло от него каким-то могучим спокойствие и уверенностью. Напоминал он какого-то персонажа из эпического фильма. Я прямо засмотрелся.

Он раскурил трубку и спросил:

– А ты, Аркадич, собственно, куда собрался?

– На рыбалку. Нас на рыбалку пригласили.

– Нет, я про сейчас спрашиваю, вы куда направились? Вам что в салоне надо?

– Не понимаю! – оторопел я от этого вопроса. – Я, собственно, на свое место, а что?

– Ваше место здесь, нет?

– То есть как это? Почему?

– Как почему? Я читал, ты летчик! А раз летчик, твое место здесь! Я что, тебя еще возить должен? Раз ты летчик, вот и вези меня до своей рыбалки! Я тебе таксистом не нанимался!

– Да что вы! – я даже привстал в кресле. – Я не умею! Я на самолете могу. На ЯК-40, на «элке»-410. Немного могу на Л-39, а на этом нет, что вы! Нет!

– Пробовал?

– Пробовал.

– Не выходит?

– Ни фига не выходит!

– Это бывает… – он пыхнул трубкой, помолчал и сказал: – Слушай, что скажу, и запомни… Значит, так. Ты – одинокий человек. У тебя вообще никого в жизни нет!..

– Почему это? У меня жена, дети…

– Меня слушай! Ты – одинокий человек!..

До меня вдруг дошло: дед-то не в себе, наверное! Возраст все-таки. Во дела! А с ним лететь!

Он же невозмутимо продолжал, глядя прямо перед собой, не вынимая изо рта трубку.

– Никого у тебя нет на всем белом свете, кроме твоей любимой канарейки!..

Я вжался в кресло. Точно, у него что-то с головой! И кто его сюда допустил! При чем тут канарейка? Какая канарейка? Надо, что ли, врача позвать, может, у него приступ начинается! Во влип!

– Ни ты без нее, ни она без тебя жить не может! Любовь у вас…

Все! Точно с дедом плохо! Лещенко надо предупредить и мотать отсюда, пока не поздно, к чертовой матери!

– Теперь смотри! – негромко продолжал он. – Возьми ее в руку! Возьми, я сказал!

Я, чтобы его не раздражать, сделал вид, что «взял». Все время думая, как бы отсюда смыться!

– Не так! Что кулак сжал? Ты так возьми, чтобы она от удовольствия, как обычно, головку тебе на пальцы положила и глаза закрыла от счастья!

Я от страха покрылся гусиной кожей! Кто-то из нас явно сходил с ума.

– Теперь смотри! Сжал – удавил! Разжал – улетела. Держи, как я сказал! Запомнил? Вот так и ручку будешь держать! Все, пошли!

Мы зависли на мгновенье и, прибавляя обороты, чуть наклонившись, пошли вперед, набирая высоту.

Я сидел, как зачарованный, с этой канарейкой в руке, переваривая, что он сказал.

Набрали пятьсот метров, прошли минут пятнадцать, и он вдруг сказал:

– Сейчас отдам управление! Возьми ручку! Возьми-возьми! Теперь помни, что я тебе сказал про канарейку! Готов? Отдал!..

Я рефлекторно сказал: «Взял!» и влип в сиденье, осторожно держа ручку, как эту канарейку! Я вообще ни о чем не думал! Я боялся ее выпустить! Я боялся сделать ей больно! Я вообще больше ничего не видел и не чувствовал вокруг, кроме этой канарейки!

– Ну, вот, – сказал дед, – а ты говорил: не могу! Летишь же! 37 минут сам летишь! Ну все, теперь я, садиться будем! Отдай управление! Отдай, говорю!

Я отдал, не понимая вообще ничего!

Рыбалки не было. То есть для меня не было! Мы высадили всех и летали еще с час. То есть я летал! Сам! Сам летал! Довольный дед сидел рядом и курил трубку.

На обратном пути он опять отдал мне управление в горизонте, и я млел, управляя вертолетом.

Тут в кабину пришел Левушка Лещенко. Механик уступил ему место, и он сел между нами на откидной стульчик!

Он был страшно доволен рыбалкой, наловили они много и столько же выпили, оттого он был весел и многословен. Как человек обаятельный и невероятно располагающий к себе, он тут же покорешился с Дедом, рассказал ему пару анекдотов, спел «Все, что в жизни есть у меня» и тут вдруг обратил внимание, что дед сидит, сложа на груди руки.

Лева на секунду замер, потом спросил:

– А кто вертолет ведет?

– Автопилот!

– А где он?

– А вон сидит! – и дед мотнул головой в мою сторону.

Лева недоверчиво посмотрел на меня, потом на деда, потом опять на меня!

– Вы вот что, Лев Валерианович, – сказал дед, делая вид, что хочет встать. – Вы меня пропустите, пойду гляну, как там в салоне!

– Нет-нет! – несколько громче, чем надо, сказал Лещенко. – Я с вами! Я тут с ним один не останусь!

И тут я впервые увидел, как дед прямо-таки расцвел в лучезарной улыбке.

С этой минуты и до самой Москвы я был как бы в анабиозе.

Я ни с кем не разговаривал, я не отвечал на вопросы. Мне предлагали выпить – я пил, не ощущая вкуса. Я жил с канарейкой. Я держал ее в кулаке, и мне, и ей было невероятно тепло и уютно.

Дома жена спросила, как слетали, я ничего не ответил и пошел спать, боясь расплескать неожиданно приобретенное счастье.

Я заснул, твердя про себя только одно: ручку, как канарейку, и правой ноги при взлете.

Проснулся я от крика. Ничего со сна не понимая, привстал и не обнаружил рядом жену.

– Ты что, обалдел? – сказала она, сидя на полу. – Ты что пинаешься?

Я слишком сильно дал во сне правой ноги при взлете! И выпихнул ее вон.

Но канарейку, что характерно, из руки не выпустил!

С тех пор я летаю, и много, я работаю с газовиками по трассе на МИ-2, в моей жизни появился легендарный пилот Николай Гаврилов, человек-легенда, вертолетчик от Бога, который показал, как управлять МИ-8, и Коля Мочанский, и чемпион мира по высшему пилотажу Гарри Геворков.

Меня приняли в вертолетчики.

А больше мне ничего не надо!

Маска, я тебя знаю!

Не надо путать! Популярность и узнаваемость – разные вещи!

Популярность – это известность, помноженная на огромную любовь и уважение! Причем любовь эта удивительно теплая, порой восторженная, но чаще глубокая и тайная. Это почти обожание!

Так любили великих актеров замечательного советского кино!

Так любили артистов МХАТа, Вахтангова, БДТ, «Современника». Правда, артистов театра чуть, нет, не меньше, по-другому, потому что все-таки кино воистину всенародно и вседоступно!

Так любили когда-то Утесова, Шульженко, Сличенко! Так, как буквально боготворили Магомаева, я просто даже и не знаю!

А узнаваемость – это пшик, мимолетное виденье, солнечный зайчик, чик – и нет его. Как маска! Как выйдешь, она к тебе тут же прилепляется!

Узнаваемость – это: «Ой, смотри, ежик!», «Гражданин! Я вас узнала, вы опять без билета едете!», «Куда без очереди второй раз?!», «Слушай, этот гнусавый в телевизоре вроде вчера пел или я путаю?».

Узнаваемость иногда постепенно переходит в известность, только усиливая эффект неожиданности, но не больше!

К примеру, когда я прихожу навещать родителей на Ваганьковское кладбище, я практически регулярно слышу:

– Ой, Леонид Аркадьевич! Как я рада вас здесь видеть!

Это сначала удивляет, и ты шарахаешься от каждого незнакомого «здрасте!», потом постепенно к этому привыкаешь, как к чему-то обыденному и привычному, как дождь, снег, облако, запах домашних котлет, твоя подушка и прочие давно живущие рядом с тобой вещи!

Это приятно! Приятно, как вдруг улыбка постороннего человека! Как чья-то рука, приветливо махнувшая из окна автобуса! Как чей-то удивленный поворот головы в твою сторону в толпе! Как шепот у тебя за спиной!

Привычными становятся автографы и просьбы «сфоткаться на память»! И это тоже, не надо врать, приятно и привычно!

Правда, иногда это приобретает какие-то уж очень причудливые и неожиданные формы, к которым, как ни старайся, привыкнуть не можешь никогда!

Как все особи мужского пола, я не очень сентиментален и плакал, может быть, всего несколько раз в жизни по печальным поводам, но вот однажды…

1994 год

Пик «Поля чудес».

Все узнают. Все здороваются. Естественно, если три года мелькать по телевизору в каждом доме каждую пятницу, тебя все знают как родного!

Июль… Жара… Десять утра…

Я, в смокинге и бабочке, выхожу из дома на съемки!

Уже около лифта слышу голос соседки напротив:

– Леонид Аркадьевич! Леонид Аркадьевич!

Я, естественно, подхожу! Я ее прекрасно знаю! И ее, и ее мужа, и сына ее тоже!

Она, чуть приоткрыв дверь, в щелочку говорит:

– Леонид Аркадьевич! Будьте любезны, выбросьте, пожалуйста, помойное ведро!

Ну, и ничего особенного, ко мне с какими только просьбами не обращались. Подумаешь, помойное ведро!

И пока я все это в мозгу перемалываю, она открывает дверь, протягивает мне ведро и шепчет:

– Пожалуйста, а то я совершенно голая, вдруг кто-нибудь увидит…

Я потом ехал в лифте, прямо слезы на глаза!

Что значит «кто-нибудь»? А я тогда кто?

1994 год

«Юморина» в Одессе.

Вы даже представить себе не можете, что это за буйство смеха, музыки и всеобщего веселья! «Юморина», да еще в Одессе! Да еще созвал Жванецкий! Естественно, съехались все!

Мы живем в огромном номере гостиницы «Лондонская» на Приморском бульваре! Мы – это я, Фима Смолин и Витя Биллевич!

Утром врывается Ярмольник с криком:

– Что вы тут сидите, уже все пошли на Дерибасовскую! Там открытие!

Мы говорим:

– Ты с ума сошел! На какую Дерибасовскую? Там толпа! Ты вообще представляешь, что там творится? Открытие в 12, куда мы сейчас пойдем, зачем? Пусть толпа пройдет, а мы потом!

– Вы что, с ума сошли! Все наши там! Жванецкий просил быть всем! Пошли, пошли!

И мы пошли! А как не пойти? И дело даже не в Жванецком. Ленька из породы людей, которым легче дать, чем отказать! Он мертвого из гроба достанет, если ему нужно! И сопротивляться бессмысленно, все равно будет, как он хочет!

Я знал, чем это может кончиться! И Фимка знал, и Витечка! Но мы пошли!

Все было организовано, в смысле, проход колонны сатириков и юмористов во главе с «Одесскими джентльменами» под оркестр по Дерибасовской! И разметка, и площадки для выступлений, и даже милиция с цветами и плакатами!

Но это же Одесса!

Там каждый день, каждый дом, каждый перекресток, каждый куст – праздник!

А тут «Юморина»! Вакханалия веселья!

Естественно, колонну разодрали на автографы! Кого качали, кого целовали, кого поили, кого уже утащили к себе домой!

Нас оттащили в сторону несколько милиционеров, взяли в кольцо и поволокли сквозь ликующую толпу обратно к гостинице!

И уже около входа сквозь оцепление продралась разудалая пышнотелая молодуха, подскочила ко мне, сунула в руки тюбик помады и с воплем: «Аркадич, распишись хоть здесь!» – повернулась задом, наклонилась и задрала юбку на голову!

Толпа взревела так, что покачнулся Дюк на пьедестале!

И я помадой написал на двух ее половинках «Поле» и «чудес»!

1995 год

Нас с Александром Ивановичем Иншаковым приглашают летом в июле на детский фестиваль «Орленок» под Туапсе!

Только что вышел фильм «Крестоносец», где он в главной роли! Народ в восторге! Афиши, рецензии, статьи, фотографии во всех журналах!

И вот нас с ним привозят во Внуково ровно в тот день, когда уже как третьи сутки отменены все рейсы! Черт его знает почему! То ли керосина нет, то ли самолетов, то ли летчиков, то ли ни того, ни другого, ни третьего!

Воскресная ярмарка в Стамбуле, базар в Бухаре, толпа «челноков» на Казанском вокзале, лежбище котиков в брачный период ничто в сравнении с тем, что творилось в зале ожидания!

Мужчины, женщины, дети, чемоданы, тюки, детские коляски – все это вперемешку на стульях, на полу, на подоконниках, на лестницах!

И все это орет, храпит, ест, пьет, курит, визжит оглушительно! И над всем этим регулярно громогласное: «Граждане пассажиры! Ваш рейс номер … задерживается до 9… 10… 12… 15…» И так далее до бесконечности!

И всякий раз после объявления людское море с ревом вздыбливается девятибалльным штормом и потом медленно опускается в уже опостылевшее безразличное ожидание!

И тут появляемся мы с Санечкой!

Как два сизокрылых голубя, как два виденья «чистой красоты», спустившиеся с облаков, чтобы забрать их всех с собой на небеса!

Естественно, тут же нас начинают рвать на «маленьких Иншаковых» и «маленьких Якубовичей»!

Саня говорит: «Стой тут, я сейчас все устрою!», исчезает в зале официальных лиц и делегаций!

А я тут. Уже весь помятый, весь в чьей-то помаде, с оторванным «на память» рукавом, прижатый в углу, как зверь загнанный, зыркаю глазами, куда бы деться!

Какой-то мужик повис на мне, орет: «Аркадич, распишись, я твой кумир!»

Все, думаю, пропал!

И вдруг вижу – дверь в мужской туалет приоткрыта наполовину и загорожена стоящей наискось шваброй! И там здоровенная тетка в сиреневых портках до колен, подоткнув юбку, моет пол!

И я рванул туда!

Заскочил, на цыпочках к кабинке и заныкался там!

Она хоть бы что, ноль внимания, моет себе пол и моет!

Я посидел, посидел, вышел, походил.

Покурил.

Ну, как сами понимаете, природа взяла свое и я, уж извините, тихонько так притерся к писсуару!

И тут как гром среди ясного неба, как выстрел из базуки: ба-бах!!!

Меня вдавило в фаянс!

А это она плашмя с маху шарахнула швабру об кафельный пол, ногой распахнула дверь сортира и на всю толпу жутким пронзительным голосом заорала:

– Мартьяновна!!! Итить сюды! У меня «Поле чудес» ссыть!!!

Как я успел выскочить, понятия не имею!

Туда уже рванули за автографами все: здоровые, больные, убогие, беременные тетки, носильщики, таможенники, билетеры, мамы с детьми…

Нет, конечно, бывают, и очень часто, случаи просто трогательные!

Январь 1995 года

Мы с Листьевым гастролируем по Золотому кольцу! Втроем, мы с Владом и Альбина.

Заканчивается концерт в Сергиевом Посаде, и дальше у нас по плану Переславль-Залесский!

Это семьдесят километров! Ночью! Снег, метель, мороз градусов под тридцать!

Мы решили переночевать, а уж утром по солнышку…

Но тут Альбина прямо на дыбы: не хочу тут ночевать, едем сейчас!

Что? Куда? Первый час ночи!

Уперлась, едем и все!

Ну, едем так едем!

Тронулись!

Я впереди с водителем, они вдвоем сзади!

А надо сказать, у меня с детства прямо зуд на молоко! Я без него жить не могу! Раньше три литра в день, хоть убейся! Особенно если устал!

А тут после концерта толком не отдохнули, так, чего-то перехватили на дорогу и в путь!

Едем, а мимо деревухи, избы… Я прямо чувствую, есть тут где-то молоко! Не может не быть!

Сижу и ною: давайте остановимся, молочка купим! Давайте, а? На минуточку! Купим и дальше!

И, видимо, я его достал!

Усы дыбом! Стой! Пусть идет за своим молоком хоть к черту на рога!

Остановились. Я вылез, смотрю – на противоположной стороне в избушке свет мелькает.

Я и пошел!

Через дорогу перебежал. Калитку с трудом отворил, тропинка узенькая. Я по ней по колено в снегу!

Он за мной! Куда один?! Стой, тебе говорят! Я тебе одному запрещаю!

Ну, бредем. Я впереди, он сзади!

Собака забрехала!

Повторяю, второй час ночи!

Дверка в избушке отворилась, и бабушка, маленькая такая, в байковой ночнушке, в валенках, с платком шерстяным на голове:

– Кто тама?

И тут я вступил в полосу света…

Она меня разглядела и тихо так, с придыханием, как на привидение:

– Яку-бо-вич…

И тут он из-за моей спины.

Она:

– И Листь-ев…

И сползла без памяти по притолоке!

Мы ее подняли, внесли в дом и почти до утра пили у нее чай с сушками!

2001 год

Я в охотхозяйстве между Омском и Тюменью!

Мне утром улетать. Первый рейс в семь с копейками. До города километров 300.

Я, как обычно, за руль, Юрка, водитель шефа, рядом!

Педаль в пол и погнал!

Часов около половины пятого. Уже совсем рассвело, солнышко. Легкий туман в низинах стелется. Я пру под двести в час!

Вдруг на пустой совершенно дороге гаишник! Машет палочкой!

Юрка говорит:

– Не тормози, Аркадич, номера известные, их тут все знают! Но черт меня дернул, я по тормозам и к обочине.

Медленно, очень медленно идет ко мне через дорогу этот гаишник. Толстый такой, очень важный. И на лице издалека видно, зачем он идет! У него даже карман заранее оттопырен!

Я сижу. Окно открыл и сижу. Жду.

Он подходит, наклоняется ко мне.

Пауза.

Он на меня смотрит, я – на него…

Молчим.

Проходит, наверное, минуты две.

Потом он выпрямляется, оборачивается и через всю улицу другому в патрульной машине орет хрипло:

– Слышь, Витек! Ну и херню мы с тобой вчера пили!

И, уже отходя, мне:

– А вы езжайте, езжайте!

И затопал прочь…

Впрочем, таких случаев сколько угодно может рассказать каждый более-менее публичный человек!

Но вот один в буквальном смысле прибавил мне седых волос!

1996 год

В кои-то веки мы с женой решили отдохнуть.

Пригласили нас в красоту сказочную. На самом берегу Байкала в дом отдыха!

Да еще при этом разместили на даче, как нам сказали, в которой обычно селились первые секретари иркутского обкома и их гости!

Очень забавный такой двухэтажный особняк из прошлого времени! Все абсолютно типично советское. Мебель с бирками, белье, посуда – все со штампами. На стенах в каждой комнате пронумерованные списки имущества.

И точно такая же из «того» времени домоправительница! Большая такая, «застегнутая на все пуговицы» женщина, которая готовила, убирала и вообще следила за хозяйством! Немногословная, сухо вежливая и постоянно находившаяся везде и всюду!

Готовила она довольно вкусно, но тоже по утвержденному кем-то когда-то меню!

Жили мы вчетвером. Мы с женой и симпатичный армянин Гришка с супругой Надей, который, по случаю, собственно, и устроил нам эту поездку!

И вот на четвертый или пятый день, несколько обалдев от «совкового» меню, мы с ним заговорили о еде! О кулинарии, о рецептах, о национальных кухнях, о специях и вообще!

Поначалу, как это обычно бывает, мы вяло ностальгировали: я – о кислых щах на копченостях, он о хаше… я – о бабушкиных котлетах, он – о долме… Просто вечером сидели на лавочке, курили, смотрели на озеро и вяло так пытались материализовать видения из кулинарной книги народов мира!

Но жены же! Им же вечно больше всех надо!

– Чем языком трепать, вот взяли бы и приготовили чего-нибудь вкусненькое! А то болтать каждый может!

– Ой, правда, давайте, а? Ну давайте! Давайте!

И пошло!

Мы сначала отбрехивались, потом чего-то сами завелись, кто лучше готовит!

Дальше больше!

– Я не умею?

– Ты, а кто же!

– Да кто у вас вообще умеет готовить?

– У кого? У нас?!

– Да что говорить, русской кухни вообще нет! И не было! Пока вам Петр из Голландии чего-то там не привез!

– А вы, кроме своих танапур и долмы, что умеете? Вас даже хаш грузины готовить научили! И этот, как его, мацнабрдош! Какой это суп, это не то что есть, даже выговорить невозможно!

– Кто бы говорил! Ваша каша уже вот где стоит!

– Да моя бабушка!..

– Твоя бабушка?! Ха-ха-ха! Вот моя бабушка!

– А ты сам-то, сам что-нибудь можешь?

– Кто, я?!

– Да, ты!

Нас еле разняли.

В результате было решено, что мы будем готовить, а жены решат, у кого лучше! Приз – ящик шампанского!

Кинули монетку!

Мне выпал обед, ему – ужин!

И в воскресенье, прямо с самого утра, часов в семь, мы отправились в Иркутск на рынок закупаться!

Там езды-то всего километров шестьдесят!

Едем, сопим оба, не разговариваем. Каждый в голове крутит, чем будет удивлять!

По дороге я вдруг увидел небольшое стадо! Тут же попросил остановиться и пошел купить парного молочка!

Мужичок какой-то, пастух, на меня внимательно долго смотрел, потом головой тряхнул, вроде как отогнал видение, и сказал:

– Нет молока, коровы в запуске!

Я вернулся в машину и говорю:

– Братцы, вот мы тут ни черта не знаем, а оказывается, коров запустили!

– Куда запустил?

– Ну, куда! Куда запускают, в космос, наверное, куда же еще!

Шофер тут же выпал из-за руля!

Он ржал так, просто до икоты, мы его еле откачали!

Оказывается «в запуске» – это когда к коровам быка подпускают, или они уже стельные, не помню!

Ну, в общем, в запуске!

Всю дальше дорогу до города мы только и обсуждали, когда наши жены будут «в запуске»!

Но смех смехом, а я как-то совершенно забыл, что я это я и что воскресенье! И не надо бы мне в воскресенье ехать на рынок!

Лучше бы в будни. А еще лучше – чиркнуть список, что мне надо, и отправить кого-нибудь! Чего самому-то?

Ну, забыл! Просто из головы вон!

Приехали. «Рафик» с водителем на площади. А мы вчетвером на рынок.

И началось!

Появление трехголового четырехжопого инопланетянина с повязкой «дружинник» не произвело бы такого впечатления!

Сначала все встало и замолкло от удивления! Потом это все выдохнуло и взревело! И, побросав все, товары, продукты, деньги, стиснуло меня со всех сторон!

– Аркадич, яблочко!

– Аркадич, огурчик, огурчик спробуй!

– Аркадич, сметанка! Ты же любишь, свеженькая!

– Дай поцелую! Дай поцелую!

– Эй, подержи ребенка, я вас сфоткаю!!

– Слышь, парень, распишись вот тут, на сале!

– «Поле чудес», иди к нам, тут тетки самые справные! Иди, согреем!

– Э, дарагой, бастурма! Зачэм спешышь! Иди, чача пить будэм!

– Дай погадаю, дай погадаю!

Гришку куда-то оттеснили! Надя его вообще пропала! Жена моя еще какое-то время семенила рядом, вцепившись в меня мертвой хваткой, но потом и ее оторвало!

Наконец, я оказался за широким прилавком, припертый к стене, весь в сметане, муке и семечках! С плетенкой чеснока и лука на шее, селедкой в руках и полными карманами сухофруктов!

Я что-то непрерывно подписывал, улыбался по сторонам на вспышки фотоаппаратов, пробовал, хвалил, опять и опять пробовал…

Кто-то зычно, перекрывая шум, басом рявкнул:

– Аркадич!

Я поднял голову и…

В боксе это называется грогги!

Удар! Тяжелый, мягкий, липкий удар в лицо!

Я на мгновенье потерял сознанье!

Это он, через всю толпу, с криком «ВОЗЬМИ ХОТЬ ЭТО!!!», метнул в меня десятикилограммовый кусок мяса!

Хорошо хоть мякоть, без кости!

И вот меня, увешанного всем и вся, всего в подтеках и пятнах, с этим мясом, жена тащит через толпу к «Рафику».

Гришка с женой уже там! Уже водитель завел мотор! И жена моя уже запрыгнула внутрь…

А я остался.

И стою, прижатый спиной к машине, с этим куском мяса в руках!

Солнце. Площадь.

И толпа передо мной!

И вдруг что-то изменилось!

Что-то непонятное, незримое. И почти неуловимое!

Как солнечное затмение вдруг! Вот был свет – и вот не стало!

И сразу стало неуютно, тоскливо и как-то тревожно!

Из толпы прямо передо мной выросла старуха!

Сгорбленная, сухая, вся в черном и с хищным морщинистым лицом!

И тыкая в меня скрюченным пальцем, свистящим шепотом забормотала:

– Ну, ты! Смотри у меня!

Наступила жуткая тишина!

Вязкая абсолютная тишина!

Все замерло!

Площадь.

Толпа!

Старуха эта страшная!

И тишина!

– Ты смотри у меня! Только двинься! Только посмей! Мы тебя на куски! Ишь ты!

И вся толпа как бы надвинулась!

Я врос в землю!

Что? Что случилось?! Что я не так? Где? Что?!

У меня холодный пот по спине!

Это ж надо знать, это ж психология толпы! Тут от улыбок и цветов до «бей его, паскуду!» один шаг. Один миг!

А она все тычет в меня пальцем:

– Ишь ты какой… нашелся тут! Ты что себе думаешь! Что смотришь? Являются тут, думают, им тут намазано! Иди отселева! Кому говорят, а то мы тебя ногами вперед вынесем! Что сказала?!

Что скрывать, меня чуть кондратий не хватил!

У меня мгновенно перед глазами толпа, колья, я с пробитой башкой, милиция, «скорая»! На завтра все телевидение, все газеты…

И, главное, за что?!

И в эту секунду каким-то шестым чувством… почему-то… рефлекторно… Я даже не повернул голову, а как-то скосил глаза в сторону…

Позади меня, буквально в шаге, протянув ко мне растопыренные пальцы, еле стоял на ногах расхристанный, в хлам пьяный мужик!

Еще секунда, и он бы меня ухватил за шею!

Если бы не она!

Не эта старуха!

Это все она ему говорила!

Это она меня от него защищала!

И вся площадь тоже!

Как мы доехали… Сколько я выпил в этот вечер… Сколько сигарет выкурил…

Так полночи и просидел на лавочке у берега!

Рассказы и пьесы

Любовник для моей жены

Пьеса в 2 актах (комедия положения)

Москва

декабрь 2019 г.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Семен Яковлевич Цицик – лет 65, бывший гл. бухгалтер

Депутат Жирноклеев

Лариса Васильевна – жена депутата

Действие первое

Картина первая

Фонарный столб.

В луче фонаря стоит, прислонившись к столбу, человек. Лет 60. В несуразном пальто и помятой шляпе. Видно, что он либо чем-то очень расстроен, либо сильно не в духе. По всему видно, бомж. Но, может быть, и нет. Подходит второй. Импозантный костюм, лакированные ботинки. В руке атташе-кейс. Депутат. Или не депутат, но сильно похож на депутата.

Депутат. Добрый вечер! Моя фамилия Жирноклеев…

Цицик. Добрый! Кому добрый…

Депутат. Не понял!

Цицик. Что непонятного? Стоит себе человек, никого не трогает! Тут вы, со своим «Добрый вечер»! Если у вас такой добрый вечер, почему вы трезвый, как пророк Моисей на горе Сион?

Депутат. Простите, что помешал! Но я могу и ваш вечер сделать добрым! Вас как зовут?

Цицик. Цицик!

Депутат. Мда… это труднее…

Цицик. Не надо делать такое лицо! Да, Цицик! Семен Яковлевич Цицик, а что такое?

Депутат. Ладно, неважно! У меня к вам есть деловое предложение!

Цицик. Вот только не надо! Мне ваши предложения уже вот здесь, нет, даже выше, вот где! Вы уже приходили со своими предложениями к нам на работу. И что? Где это все, где, я вас спрашиваю?

Депутат. Не понимаю! Где что?

Цицик. Здрасте! Он не понимает! А где все эти «я вам по три тыщи на брата»? Где «всем по бутылке и билеты на лекцию «Секс после 70»? Где, я вас спрашиваю?

Депутат. Минуточку! Какие тысячи? Какой секс после 70?! Вы что, с ума сошли? Я вам никакого секса не обещал!

Цицик. О, он не обещал! Смотрите на него! А кто ходил тут три месяца, как плакальщик на отпевании? Я вам то, я вам се! Люди ко мне – ну что, надо идти или не надо за него голосовать? Я сказал – идите! Раз дает бесплатно, значит, либо идиот, либо сволочь! В любом случае, какая разница? И что? И что, я вас спрашиваю? И где все это? Хрен в сметане?

Депутат. Какой хрен? Какие три месяца?! Вы меня с кем-то путаете! Ни хрена я никому не обещал!

Цицик. Он не обещал! А меня потом чуть не порвали на сто маленький Цициков! Мне это надо? Мне это надо, я вас спрашиваю?

Депутат. Вы о чем, черт побери?!

Цицик. Депутат?

Депутат. Да, депутат!

Цицик. Ну, и не о чем говорить! Я вас сразу узнал! А что случилось? Что это вы вдруг зачастили? Мы же уже проголосовали за вас, что опять вдруг? Вас на сколько выбирают, года на два, на три?

Депутат. На пять!

Цицик. Ну? И что вы вдруг опять с таким лицом, полгода не прошло, а вы опять тут! Что случилось? Вас выгнали, да?

Депутат. Почему выгнали? Кого выгнали? Вы вообще о чем? Я совершенно по другому вопросу!

Цицик. Ой, перестаньте! По другому вопросу! Знаю я ваши вопросы! Я за вашу партию больше голосовать не буду!

Депутат. Да черт с ней, с этой партией, пропади она пропадом! У меня к вам деловое предложение как к мужчине!

Цицик. Ой, я вас умоляю, только не это!

Депутат. Да послушайте вы наконец!

Цицик. И не уговаривайте, я пожилой человек! В моем возрасте менять ориентацию? Нет!

Депутат. Вы с ума сошли, я не об этом, с чего вы взяли?!

Цицик. А о чем тогда говорить?

Депутат. Есть серьезный разговор…

Цицик. Ну, давайте ваш серьезный разговор!

Депутат. Ну не здесь же!..

Картина вторая

Накрытый столик в кафе…

За столом те же – Цицик и депутат.

Цицик (залпом выпивает рюмку). Я извиняюсь, нервы…

Депутат. Еще?

Цицик. Нет, у меня печень… Самуил сказал, капельку можно, но не больше! Хотите, я вас отведу к Самуилу, у вас мешки под глазами!

Депутат. Кто это – Самуил?

Цицик. Он не знает Самуила! Самуил – гений, он пользует мою жену уже 20 лет. Он такой гинеколог, каких свет не видел! Я, когда водил к нему Софу, он давал мне такие советы, я жив до сих пор благодаря его советам!

Депутат. Да пропади он пропадом, ваш Самуил! Вот, смотрите! (Протягивает Цицику фотокарточку.)

Цицик. Красивая женщина!.. Кто это? А, я понял, это ей нужно к Самуилу? Она что, беременна? Вы не хотите ребенка, да? Не о чем волноваться, Самуил сделает все на раз-два-три!

Депутат. Да нет же! Тут такое дело… Вы должны ее соблазнить!

Цицик. Кого?

Депутат. Ее!

Цицик. Кто, я?

Депутат. Вы, вы…

Цицик. Почему я?

Депутат. Потому что вы ее размер!

Цицик. Как это?

Депутат. Пятьдесят два, три, так?

Цицик. Так…

Депутат. Нога сорок два, так?

Цицик. Ну…

Депутат. Вес восемьдесят пять, так?

Цицик. Восемьдесят три…

Депутат. Шея сорок два! Идеально! И фигура, и походка, и лицо… Лицо, конечно, могло бы быть другое, но со спины просто то что надо!

Цицик. Вам что, не нравится мое лицо?

Депутат. Я навел о вас справки. Вы кто по профессии?

Цицик. Ты смотри, ему не нравится мое лицо!

Депутат. Вы же бухгалтер, так?

Цицик. На себя посмотри! Тоже мне Софи Лорен! Лицо мое ему не нравится! Софе нравится, а ему, видите ли…

Депутат. Потрясающее совпадение! Она как раз уволила своего бухгалтера! И, что характерно, фигурой он копия вы! Я почти уверен, она с ним жила!

Цицик. А я при чем? Если вам не нравится мое лицо…

Депутат. Вы должны его заменить!

Цицик. Заменить? Как заменить? Как бухгалтер?

Депутат. Как любовник!

Цицик. Кто, я?

Депутат. Вы, вы! И не бесплатно! Я вам заплачу две тысячи, согласны?

Цицик. Я извиняюсь, как это?

Депутат. Что непонятного? Вы должны ее соблазнить! Но не до конца!

Цицик. В смысле?

Депутат. Господи, что за идиот! Соблазняете, раздеваете, укладываете в кровать и…

Цицик (разглядывая фотографию). Ну, в принципе, я не против…

Депутат. Но не до конца!

Цицик. То есть?

Депутат. Ну, все как обычно, но не до конца!

Цицик. Я еще выпью?.. (Наливает, пьет.) Я правильно понял: соблазняю, раздеваю, кладу в постель и…

Депутат. Правильно!

Цицик. И в тот самый момент, когда я уже…

Депутат. Вхожу я!

Цицик. Я извиняюсь… (Наливает, пьет.) Входите вы и что, стреляете мне в задницу из двух стволов и я с полными штанами дроби бегу голый через весь город к Самуилу?

Депутат. Да нет же!

Цицик. А, я понял! Входите вы, я вылезаю из кровати, надеваю штаны, вы ложитесь на мое место и… сам уже… до конца, так?

Депутат. Да ничего подобного! Вхожу я и вас с ней фотографирую!

Цицик. Вы извращенец? Боже мой, конечно, как я сразу не догадался, раз депутат, то обязательно… Вам надо к Самуилу! У него есть знакомый сексопатолог, это, конечно дорого, но…

Депутат. Бред! Что вы несете, Боже мой, что вы несете?! Вы ничего не поняли! Это моя жена!

Цицик. Ваша, я извиняюсь, что?

Депутат. Жена! Моя жена, что особенного?

Цицик. То есть я должен соблазнить вашу жену?

Депутат. Ну, да!

Цицик. Черт с ней, с печенью!.. (Наливает, пьет залпом.) Если можно, поподробнее…

Депутат. Все очень просто. Моя жена мне изменяет!

Цицик. А я при чем?

Депутат. Но я в этом не уверен! То есть она точно мне изменяет, но я хочу убедиться, так это или не так! Сомнений нет, изменяет, причем со всеми подряд, но я точно не знаю, так это или нет!

Цицик. Минуточку!.. (Берет бутылку.)

Депутат. Перестаньте пить! Иначе вы ничего не поймете!

Цицик. Как раз наоборот!

Депутат. Вы мне как раз и нужны для этого! Клюнет она на вас, значит, точно! Готова лечь хоть с кем! Хоть с первым встречным! Хоть с козлом, хоть со свиньей, хоть с кобелем!

Цицик. Со свиньей? В Шаббат?

Депутат. Я в переносном смысле!

Цицик. Я извиняюсь, а что бы вам не развестись? Я позвоню Самуилу, у него сестра жены работает в ЗАГСе, вас разведут в два счета, это, конечно, дорого…

Депутат. Так в том-то и дело! У нас брачный контракт! И там абсолютно точно оговорено: в случае измены одной стороны при разводе все имущество, то есть три квартиры в центре, дом трехэтажный за городом со всей обстановкой, вилла в Ницце, счет в Барклайз-банке, машины, плюс все, что лежит в банковской ячейке, – короче все безусловно передается другой стороне безвозвратно!!! И все бы ничего, можно было бы решить, но у нее папа зампрокурора, может такое устроить…

Цицик. Простите, а это все… квартиры, машины, вилла в Ницце, счет в банке… Это, я извиняюсь, вы про что?

Депутат. Это имущество.

Цицик. Чье?

Депутат. Как чье? Мое!

Цицик. А, ну да… Вы же депутат, я забыл…

Депутат. Ну, согласны?

Цицик. Три тысячи!

Депутат. Как три, вроде, было две!

Цицик. А вилла в Ницце, а счет в Барклайз-банке, а…

Депутат. Хорошо, три! Значит, сейчас подпишем договор…

Цицик. Нет! Вот как раз это нет! Я ничего подписывать не буду!

Депутат. Сейчас подпишем договор!..

Цицик! Нет и не суйте мне эти бумажки!

Депутат. Ну в чем дело, что вас не устраивает!?

Цицик. Меня не устраивает подписать!

Депутат. Что? Почему?

Цицик. Вы меня прямо ножом по больному! Я всю жизнь что-то подписывал! Такая работа – подписывать все, что можно и что нельзя! И что в результате? У меня самого все описали. Вы не поверите, я же был по финансовой части. Ну, недостача, обычное дело… Мелочь, по сегодняшним временам… 17 миллионов, кто считает… Но, понимаете, я материально ответственный… все описали… ничего не могу иметь… Ничего… Софа, когда узнала, что все конфисковано, сказала: я прожила с тобой 27 лет и только сейчас поняла, что эти годы вырваны из моей жизни! Из ее жизни! Знаете, когда я был маленький, мама читала мне сказку о золотой рыбке. Я еще тогда никак не мог понять, а что он сразу не попросил у рыбки другую старуху?

Депутат. Ерунда! Мы вас спрячем на даче, а месяца через два-три.

Цицик. Перестаньте тыкать в меня своими бумагами! Я не буду подписывать! Оно мне надо? Вам надо, вы и подписывайте! Я не буду. Опять придут: чья подпись? Цицика! И что дальше? Расстрел пожизненно?! Тридцать лет каторги условно? Надо мне это?.. Прости меня, Самуил… (Наливает, пьет.)

Депутат. Да я не об этом! В смысле, это не то, что вы думаете!

Цицик. А что?

Депутат. Понимаете, если все получится, как я говорю, то все имущество временно, временно, я повторяю, временно, перепишут на ваше имя а потом опять перепишут на мое имя…

Цицик. Зачем потом? Оно же все ваше? Вы себе имеете, ну и имейте!

Депутат. А декларация?! Я же не могу вписать все это в декларацию!

Цицик. Почему это, все же ваше!

Депутат. А налоги? А статья? А депутатская этика, в конце концов?!

Цицик. А, ну да! О депутатской этике я как-то забыл!

Депутат. Мы подпишем договор, согласно которому все перейдет вам.

Цицик. Я не понял!

Депутат. Объясняю! Вы будете якобы являться владельцем всего! Но без права продажи и с обязательством через три месяца оформить дарственную на все имущество на меня как на единственного наследника по материнской линии! И за это вы получите три тысячи, ясно?

Цицик. Как это?

Депутат. Господи! Ну вроде вы мой дядя… нет, отчим, или даже нет, лучше дед-инвалид, герой войны за независимость Анголы! Вы меня нашли перед смертью и все завещали, с условием, что я поставлю вам памятник в Аддис-Абебе…

Цицик. В Луанде.

Депутат. Какая разница! Из эбенового дерева! Хотите после смерти памятник из эбенового дерева? А хотите перед?!

Цицик. То есть как это перед смертью?

Депутат. Ой, пусть вас не волнуют эти мелочи! Я все оформлю. За деньги я из вас не то что героя, я вас сделаю бабушкой Фиделя Кастро или, если хотите, внучатого племянника Тутанхамона! Ну, согласны?

Цицик. Четыре!

Депутат. Что четыре?

Цицик. Четыре тысячи!

Депутат. Черт с вами, пусть будет четыре! Ну, теперь согласны!.. (Цицик пожимает плечами.) Что это значит? Вы согласны или нет, говорите конкретнее!..

Цицик (кивает). Пять!

Депутат. Хорошо, пять! Распишитесь… здесь… и вот здесь… Замечательно! И дайте мне ваш паспорт!..

Цицик. Минуточку.

Депутат. Спокойно! Паспорт пока останется у меня. На всякий случай, мало ли что!

Цицик. Мне кажется, у вас в роду тоже были евреи!

Депутат. Оговорим детали. Сколько вам нужно времени на все про все?

Цицик. Ну, не знаю, недели две… три… может, месяц! Как себя буду чувствовать… Мне ж не 20 лет, возраст все-таки, давление… и потом, геморрой…

Депутат. При чем тут геморрой! Геморрой с другой стороны!

Цицик. И потом, надо вспомнить, что как…

Депутат. День! Ну, два, не больше! Ну, максимум три!

Цицик. Вы с ума сошли! Три дня в моем возрасте? Я что, похож на мартовского кота? И то кот в марте это на крыше, а сейчас февраль… можно на крыше все себе отморозить…

Депутат. На какой крыше? Слушайте меня! Я все придумал! Вы будете как бы я, не перебивайте! Я вас потому и выбрал. Размер 52 3, нога 40–41…

Цицик. У меня такое ощущение, что вы-таки снимаете мерку для гроба!

Депутат. Какой гроб? Почему гроб?

Цицик. Вы же сами сказали: перед смертью! И размеры мои зачем-то…

Депутат. Ах, да перестаньте молоть ерунду! При чем тут гроб?! Вы сейчас поедете вот по этому адресу, там для вас на пару дней приготовлен номер в гостинице «Лира»…

Цицик. Вы с ума сошли! «Лира» – это пять звезд! Откуда у меня такие деньги? Я же сказал, все описано! Послушайте, я могу за недорого договориться с Самуилом. У них в клинике ремонт, если хотите, я могу совершенно свободно переночевать в операционной на столе!

Депутат. Это мой номер! Мой личный номер! Я арендовал люкс для приватных деловых встреч! Примете душ, побреетесь, переоденетесь. Там мой костюм, белье, носки, ботинки, короче, приведете себя в порядок! Поешьте, я там велел, вам все принесут, рум-сервис. Официанту ничего не давать, совсем обнаглел, паскуда! И ровно к двум двадцати пяти в ресторан «Брюинс», это в центре, вас довезут! У нее обеденный перерыв с двух до трех… то есть у вас будет 35 минут, чтобы…

Цицик. Как, прямо в ресторане?

Депутат. Чтобы уговорит ее поехать к нам домой, и там уже, понимаете, все остальное. А потом приду я! И все, и разбежались! Четыре тысячи ваши…

Цицик. Пять!

Депутат. Пять, пять! Костюм можете оставить себе, встретимся через три месяца, я сообщу, что где! Да, чуть не забыл! Там в прихожей цветы в вазе, не забудьте взять с собой! Сейчас, погодите минуту!.. (Достает телефон, набирает номер.) Алло! Лариса, это я!.. Как дела?.. Ты где сегодня обедаешь?.. Отмени!.. Я говорю, отмени или перенеси!.. Ничего, просто я хочу с тобой пообедать, ты не против?.. Ничего не случилось, просто спросил!.. Слушай, я подъеду, вместе пообедаем, а?.. Что, почему? Ну, просто так! Могу я раз в год пообедать с женой?.. Что ты придумываешь? Говорят тебе, ничего такого, у меня пленарка, я не пойду!.. Ой, не придумывай себе! Ладно, все, я приеду к двум… Ну, ты точно будешь?.. Нет, ты скажи, точно будешь?.. Просто спрашиваю: ты точно будешь?.. Ничего мне не надо! Я спросил, что особенного!.. Все, привет, в два!.. И я тебя!.. (Прячет телефон.) Все, в два! Значит, вы должны там быть где-то в два-тридцать, два-сорок. Раньше не надо, она, когда голодная, очень раздражительная…

Цицик. Как я ее уговорю, я ее даже не знаю!

Депутат. И не надо! Я же говорю, я все продумал! Вот, берите эту штучку… берите, берите! Так! Суйте в ухо!

Цицик. Что это?

Депутат. Да не бойтесь вы, это прибор! Мне в ФСБ знакомый дал, последняя разработка! Суйте в ухо, вам говорят! Вот! Теперь я буду слышать, что вы говорите, что она говорит, а вы будете слышать меня, понимаете? Вы меня будете слышать, а она нет, понимаете?

Цицик. Счас… (Наливает стакан, пьет залпом.) Давайте еще раз!

Депутат. Господи! Еврей-алкоголик! Довели страну! Что непонятного?! Вставляете в ухо, вы меня слышите, она нет! Я буду сидеть неподалеку в машине и подсказывать вам, что говорить!

Цицик. А это… ну там, помыться, побриться, костюм ваш… ботинки, это все…

Депутат. За мой счет!

Цицик. То есть это не из тех шести тысяч.

Депутат. Пяти!

Цицик. Шести!

Депутат. Черт с вами, шести! Но ни копейки больше!

Цицик. Ни цента больше!

Депутат. Хорошо, хорошо. Ну, по рукам?

Цицик. А это…

Депутат. Что?

Цицик. Ну, она… эта в ухе… она не…

Депутат. Нет! Я же сказал, это из ФСБ, все проверено, стопроцентная гарантия!

Цицик. Вы смотрите, мне электричество вообще нельзя, у меня стимулятор…

Депутат. Где?

Цицик. В сердце, где же еще! Конечно, в данной ситуации я бы хотел, чтобы он был совсем в другом месте, но…

Депутат. Ну, по рукам?

Цицик. Погодите! Дайте хоть какие-то вводные! Как зовут, чем занимается, что любит! О чем с ней разговаривать, ее что интересует?

Депутат. Господи, да о чем угодно! Зовут Лариса! Лариса Васильевна. У нее салон красоты. Ну, что еще… Смотрит дурацкие сериалы… В кино не ходит… Библиотеки у нас отродясь не было… О, кстати, можете что-нибудь из классики воткнуть…

Цицик. Что? Достоевский, Коэльо, Маркес, Шекспир подойдет?… (Цитирует с пафосом.) «Две равно уважаемых семьи, в Вероне где встречают на событья! Ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья! Друг друга любят дети главарей! Но им судьба устраивает козни… И гибель их у гробовых дверей кладет конец непремеримой розни! Их жизнь и смерть… Их жизнь и смерть, и сверх того мир их родителей на их могиле на два часа составят существо, разыгрываемой пред вами были!..»

Депутат. Что-нибудь попроще!

Цицик. Могу «Войну и мир». Второй том… Или даже лучше Шолом-Алейхем… сейчас… как это… «Кто не ел чеснок, от того и не пахнет!»

Депутат. Про чеснок ни слова, она его просто ненавидит!

Цицик. Ну, я не знаю… Самоучитель по бухгалтерскому учету Кондракова подойдет?

Депутат. Перестаньте валять дурака!

Цицик. А что? Я могу сыграть третью симфонию Брамса для фортепиано с оркестром. Но, во-первых, у нас нет фортепиано, кстати, оркестра тоже нет! У вас есть знакомый оркестр? Нет? У меня тоже нет! У племянника Самуила есть фортепиано, правда, оно в филармонии, но я не умею играть! У меня нет слуха. Я могу в преферанс.

Депутат. Ой, делайте что хотите!

Цицик. Но что она любит?

Депутат. Пельмени! Пельмени она любит! С маслом и со сметаной!

Цицик. Я не умею лепить пельмени! Я могу сварить яйцо в мешочек! И форшмак! Софа научила меня делать форшмак! Вы знаете, что такое настоящий форшмак? С антоновкой, яйцами, чуть-чуть сахарочка и лимонного сока…

Депутат. Ну, по рукам?

Хлопают друг друга по рукам.

Картина третья

Цицик уже в смокинге. Смокинг ему немного великоват, но в целом смотрится он в нем неплохо. В руках цветы.

Рядом депутат в наушниках с рацией в руках. Сильно смахивает на Кренкеля, радиста полярной экспедиции Папанина.

Депутат. Зачем вы это надели? Я же просил костюм, там же были костюмы. Где вы взяли смокинг?

Цицик. У официанта. Мы поменялись.

Депутат. Как поменялись, на что?

Цицик. На ваш костюм!

Депутат. Вы с ума сошли? Костюм от Бриони на смокинг из подбора?

Цицик. А что? По-моему, очень неплохо смотрится.

Депутат. На похоронах! Ладно, давайте проверим аппаратуру… (Уходит в кулисы).

Цицик. Алло! Алло! Ничего не слышно!

Голос депутата из – за кулис. Я еще ничего не сказал! Господи, какой идиот!

Цицик. О! Кто это?

Депутат (выглядывает из кулисы). Я это! Я! Не вертите головой! И не надо так орать, говорите шепотом, я вас прекрасно услышу!.. (Исчезает.)

Цицик. Хорошо, хорошо, я понял. Не надо нервничать!

Голос депутата. Один, два, три, четыре, пять…

Цицик. Вышел зайчик погулять!

Депутат. Замечательно! Вы меня хорошо слышите?

Цицик. Да. Только трещит что-то…

Голос депутата. Это наводка… Сейчас, минуточку!..

Цицик (хватается за ухо). Ой!

Голос депутата. Извините, пробой… ничего страшного, напряжение скакнуло!

Цицик. Что значит «скакнуло»? У него скакнуло, а у меня чуть не замкнуло! Я же сказал, у меня стимулятор! У вас там скакнет, и я там лягу без сознания в самый ответственный момент! Тогда не я ее, она меня соблазнит, вам это надо? Мне не надо! Самуил говорит…

Голос депутата. Ладно, все! Повторите, о чем мы говорили! Цицик. Зовут Лариса!

Голос депутата. Васильевна!

Цицик. Да!.. Пельмени… Цирк…

Голос депутата. Какой цирк? Откуда вы взяли про цирк, она там была, когда ей было года четыре…

Цицик. Хорошо, не цирк… Планетарий. Кстати, она была в планетарии после реконструкции?

Голос депутата. Нет!

Цицик. Я ее туда свожу!

Голос депутата. Не надо!

Цицик. Хорошо, не надо! Слушайте, а можно сделать потише, а то я так оглохну! Вам надо, чтобы я оглох? Мне не надо! Самуил говорит…

Голос депутата. У нее салон красоты, помните?

Цицик. Что?.. Что вы сказали? Тут опять трещит!

Голос депутата. Черт! Что у них за аппаратура… Алло! Алло! Вы меня слышите?… (Появляется из кулисы.) Я говорю, вы меня слышите? Цицик. Так да!

Депутат. Ладно, все, идите! Если что, я повторю…

Цицик. А это, где находится ее салон красоты?

Депутат. Вам зачем?

Цицик. Ну, не знаю. Свожу туда Софу, когда все успокоится!

Депутат. Это совершенно другой салон, вам туда не надо!

Цицик. Почему не надо? Софе так идет каскадное каре! Вы знаете, что такое каскадное каре? Я нет! Но Самуил говорит, что Софе это ужасно идет!

Депутат. Ой, идите уже!.. (Исчезает.)

Цицик. Иду-иду… Уже пошел!..

Картина четвертая

Накрытый столик в ресторане. За столиком Лариса Васильевна. Допивает кофе, ставит чашку на стол.

Лариса (громко). Счет, пожалуйста!.. Эй, кто там, счет!

Появляется Цицик с букетом.

Цицик (полушепотом). Я тут!

Голос депутата. Хорошо. Вы ее видите?

Цицик. Вижу…

Голос депутата. Ну так идите к ней, что вы встали?

Цицик. Вы не сказали, где ее салон красоты… Алло… Алло… Вы пропали…

Голос депутата. Блин, где они берут эту аппаратуру… Алло… Алло! Цицик!.. Семен Яковлевич?.. Черт побери, не слышит!.. Цицик, что вы пристали с этим салоном?… Алло, Цицик?.. Это салон для собак!.. Для собак! Алло!..

Цицик. О!

Голос депутата. Вы поняли, что я сказал?

Цицик. Вы сказали «алло»!

Голос депутата. Я повешусь. Идите уже! У нее обед кончается!

Картина пятая

Лариса смотрит на часы. Достает из сумочки телефон, набирает номер.

Лариса. Странно, не отвечает!.. (Убирает телефон в сумочку.) Да что ж такое, заснули они там, что ли!.. Официант! Принесет мне кто-нибудь сегодня счет или нет?!

Подходит Цицик в смокинге с букетом.

Лариса. Наконец-то! Счет, пожалуйста! И что вы принесли мне эти красные гвоздики, я просила георгины! И почему их восемь, у вас кто-то умер? Сегодня что, похороны или 40 дней? Ну, в чем дело, что вы застыли, вас что, парализовало?

Цицик. Э… видите ли…

Голос депутата. Здрасте! Скажите здрасте!

Цицик. Добрый день!

Лариса. Счет, я просила принести счет! Мне что, два раза повторять? Вы что, новенький?

Голос депутата. Ну говори уже что-нибудь! Алло, слышите меня? Алло!.. Черт, опять замкнуло…

Цицик. Почему новенький? В каком смысле?

Лариса. Вы что, не официант?

Цицик. Нет.

Лариса. А кто вы тогда?

Голос депутата. Алло!.. Алло!!! Да, что ж это такое, в самом деле!.. (Цицик морщится. Видимо, очень громко звучит голос в ухе.)

Лариса. Вы что морщитесь, болит что-то?

Голос депутата. Ну говорите же, черт вас возьми! Представьтесь! Скажите, как вас зовут! Не молчите!

Лариса. Я спрашиваю, вы кто? У вас болит что-то?

Цицик. Цицик!

Лариса. Цицик? Что это за болезнь такая? Первый раз слышу! И давно это у вас этот «цицик»?

Цицик. С детства!

Лариса. Так что вы по ресторанам ходите? Ну и лежали бы себе со своим «цициком»! Еще заразите кого-нибудь!

Цицик. Послушайте, вы меня не за того приняли! Я не официант, я Цицик! У меня такая фамилия – Цицик! У меня в роду все были Цицики. И папа Цицик, и мама, и дедушка Авигдор! Все! Вы себе это представляете? В доме одни Цицики! Это не болезнь, просто такая фамилия – Цицик. Хотя многие считают, что это болезнь, причем неизлечимая!

Голос депутата. Господи, что он несет!.. Алло! Алло!..

Лариса (смеется). Ха-ха-ха! Так вы не официант?

Цицик. Нет.

Лариса. Ради бога, извините, я вас приняла за официанта!

Цицик. Ничего, ничего… Хотя, наверное, было бы лучше, если бы я был Официант! Семен Яковлевич Официант, а? Впрочем, какая разница? Что Цицик, что Официант…

Лариса. Официант? Разве может быть такая фамилия?

Цицик. Как говорил Чехов – нет такой вещи на свете, которая не могла бы быть еврейской фамилией!

Голос депутата. К делу! К делу переходите! Подарите ей цветы, наконец!..

Лариса. Слушайте, я вас узнала! Ну, как ваша сука? Я ей подстригала уши, кажется, и холку!.. Да точно, уши и холку! Я вспомнила! У вашей суки тяжеловат зад, она, когда садится, это видно сразу! Как ее звали?..

Цицик. Софа! Софья Абрамовна!

Лариса. Какое странное имя для собаки – Софья Абрамовна!

Цицик. Почему для собаки? Это моя жена! Хотя в некотором смысле она, конечно…

Лариса. Погодите-погодите! Так вы не приходили ко мне в салон со своей сукой?

Цицик. Нет, она ходит в свой!

Лариса. Ну-ка, сядьте! Сядьте, вам говорят!..

Цицик (присаживается). Видите ли…

Лариса. Минуту!.. (Достает телефон, набирает номер.) Хм… Вне зоны, странно!.. (Убирает телефон в сумочку.) Значит, вы не собачник?

Голос депутата. Цветы!.. Алло! Цветы! Подарите ей цветы!..

Цицик (вручает ей букет). Вот! Просили вам передать!

Голос депутата. Цицик, вы очумели?! Кто просил передать?! Не просили передать, а ты, ты сам, сам хочешь подарить ей цветы!.. Алло!..

Цицик. Извините, я не расслышал… в смысле, не так сказал… (Забирает букет, снова протягивает.) Это вам от меня!

Лариса. Ничего не понимаю! Минуту… (Достает телефон, набирает номер.) … Хм… Абонент недоступен!.. (Убирает телефон в сумочку.) Ну, погоди, я тебе то же самое скажу ночью!.. Вот козел! (Цицику.) Так что вы хотели? Давайте только быстро, я уже опаздываю!..

Цицик. Знаете, я уже немолодой человек. Я кое-что видел в жизни, можете мне поверить. Но я всегда хотел иметь женщину, с которой не стыдно попасться на глаза жене!

Голос депутата. Браво, Цицик!..

Лариса. О как! Неожиданно! Знаете, ваша наглость очаровательна! И что?..

Цицик. Только не торопите меня! Я уже давно не в том возрасте, когда глупости делают спонтанно, я предпочитаю медленно и с удовольствием…

Лариса. Замечательно! Читаете мои мысли! Я тоже предпочитаю медленно и с удовольствием!

Цицик. Я, конечно, извиняюсь, вы замужем?

Лариса. К сожалению!.. О, кстати! Минуту, извините!.. (Достает телефон, набирает номер.) … Вот скотина какая, вне зоны он!.. Сам предложил, сам назначил на два часа, а теперь он вне зоны!.. Ладно, я тебе устрою… (Кидает телефон в сумочку.)

Цицик. Возможно, мне только кажется, но, по-моему, вас кто-то огорчил, нет?

Лариса. Кто? Он? Он не может огорчить! Он вообще давно уже ничего не может! Нет, ты подумай, сам же назначил!..

Цицик. Будь я помоложе, я бы его заменил прямо сегодня же! Но мне еще надо в два места на процедуры. К проктологу и в налоговую инспекцию. Давайте встретимся завтра? Как говорит Самуил, завтра – это то, что будет. А то, что только еще будет, всегда возбуждает больше, чем то, что было вчера!

Лариса. Сейчас вы попросите номер моего телефона, так?

Цицик. Если вы не возражаете!

Лариса. Запишете?

Цицик. Я запомню…

Лариса. Ноль два рабочий, ноль три домашний!

Цицик. Как?

Лариса. Фу! Как хорошо начал… Цветы какие-то… Фамилия эта дурацкая… Мне даже стало интересно! Что-то даже новенькое, нетривиальное… И чем закончил? Как все мужики – дайте телефончик! Вы меня огорчили! Прощайте, Цицик! Привет налоговой инспекции!.. (Встает из-за стола, направляется к выходу. На ходу достает телефон, набирает номер.) Алло! Матвей Георгиевич, это Лариса!.. Да, здрасте! Вот что, ко мне приехала клиентка из Люксембурга с двумя бернскими овчарками, мой номер приготовьте, она останется на три дня!.. Что значит занят? Мой личный номер? Как это занят? Кем занят?.. Слушайте, мы арендовали у вас в гостинице апартаменты до конца года… Да при чем тут мой муж?!.. Ах, вот как, ладно!.. (Швыряет телефон в сумочку яростно ходит взад-вперед.) … Ну козел! Ну подонок! Даже не предупредил! Вот же сволочь какая!.. (Натыкается на Цицика.) … Ну?! Что вы тут встали, видите же, тут люди ходят!

Цицик. А где вы хотите, чтобы я встал? Тут? Тут? Может быть, здесь? Вам где удобно ходить? Вы скажите, я встану!

Лариса. А, это опять вы!.. Слушайте, Цицик, я встречусь с вами завтра! Вы кто по профессии?

Цицик. Главный бухгалтер! То есть я был бухгалтер Цицик! Я теперь я просто Цицик, без «бухгалтер»!..

Лариса. Очень хороша! Я вас беру!

Цицик. Вообще-то, мне бы лучше, чтобы наоборот…

Лариса. Что вы сказали?

Цицик. Ничего, ничего, вам показалось!

Лариса. Здесь, в шесть вечера, можете?

Цицик. Могу… Не всегда, но могу!

Лариса. Даже нет, я вас приглашаю к себе домой! Мы договоримся! Мне как раз нужен хотя бы один мужчина в салоне!

Цицик. Как я понял, в вашем салоне вам нужен не мужчина, а породистый кобель!

Лариса. Не городите чушь, Цицик!.. (Протягивает ему визитку.) Вот адрес! И смотрите не опаздывайте!..

Лариса уходит.

Картина шестая

Вбегает Депутат.

Депутат. Ну, в чем дело? Я же двадцать минут ору как оглашенный, вы не отвечаете!

Цицик. А что отвечать, когда там один треск!.. Между прочим, там все время пробивались какие-то голоса. Что-то говорили об С-400 для Турции и еще что-то про нашего агента в Мозамбике… И все как с ума сошли: коронавирус, коронавирус!.. Между прочим, вас просили не подходить ко мне ближе чем на полтора метра!

Депутат. Такая связь. Импортозамещение! Раньше закупали японские передатчики, а теперь сами делают, где-то то ли в Саранске, то ли в Йошкар-Оле! Поэтому связь такая! А где Лариса?

Цицик. Ушла. По-моему, она была чем-то расстроена. Скажите, а тот номер в гостинице, куда вы меня поселили, он не…

Депутат. У вас что, ничего не вышло?

Цицик. Смотря с какой стороны смотреть! Как говорит Самуил, у всего есть две стороны, одна плохая, другая очень плохая… Вот! Это она мне дала!.. Мы встречаемся завтра у нее дома. То есть, значит, у вас дома в шесть часов!

Депутат. Потрясающе! Нет-нет, все правильно, у нее дома! У нас две квартиры на одном этажа. Слева от лифта – моя, справа – ее!

Цицик. А любовью вы занимаетесь на лестничной клетке!

Депутат. Цицик, вы гений! Я не ожидал! Теперь я верю, что вы избранный Богом народ!..

Картина седьмая

Квартира Ларисы. Хозяйка сидит в домашнем халате на диване с чашечкой кофе. Рядом на столике розетка с вареньем, печенье, вазочка с цветами. Депутат ходит по комнате, незаметно, как ему кажется, заглядывая то за спинку дивана, но в шкаф, то под стол…

Лариса. Потерял что-то?

Депутат. Ничего не потерял, просто хожу. А почему такой ехидный тон?

Лариса. Ты что приперся ни свет не заря? Тебе что надо? Иди к себе и ходи там!

Депутат. Начинается! Ты чем недовольна? Что опять случилось?

Лариса. А с чего мне быть довольной? Ты где был вчера? Я как дура просидела целый час в этой забегаловке, пропустила открытие нового салона! Хоть бы позвонил! Ты где был?

Депутат. Мог бы, позвонил! У меня встреча была с моими избирателями! Там проблем куча! У кого крыша течет, у кого электропитание отключили за долги, мусор не убирают! И все я, все я! А кто еще? Я-то как раз работаю, а ты по ресторанам шляешься!

Лариса. Я шляюсь?! Ты же мне сам назначил! И, между прочим, мои салоны приносят, в отличие от тебя, вполне легальный доход!

Депутат. Ой-ой, салоны! Парикмахерские для собак! Совсем уже обалдели, собакам прически делать! Из-за этих сук у нас весь дом в собачьих причиндалах!.. (Берет с полки розовый ошейник с блестками.)

Лариса. Положи на место! Это лакшери-ошейник для случки! И это прибыльные допуслуги, между прочим! Я же тебе не говорю про избирательные агитки с твоей рожей, которыми у нас весь балкон завален.

Депутат. Между прочим, если бы не эти агитки, фиг бы у тебя были эти собачьи подстригалки!

Лариса. Элитные салоны для домашних питомцев! Между прочим, даже последняя сука достойна того, что бы ее подстригли…

Депутат. За пять тысяч рублей?

Лариса. За шесть.

Депутат. С жиру беситесь? Откуда такие деньги? Я подниму этот вопрос на профильном комитете! Безобразие какое!..

Лариса. Кто бы говорил!

Депутат. А ты что, меня допрашиваешь? Где был, где был? Где надо, там и был!

Лариса. А что телефон выключил? Абонент, видите ли, вне зоны? Вот я пожалуюсь папе, и ты со своими левыми счетами в Барклайз-банке лет пять будешь в зоне видимости конвоя на Колыме!

Депутат. Не надо пугать, твой папа давно не зам. прокурора! И потом, почему «мои»? Не мои, а пока еще наши! Так что при случае оба окажемся в зоне видимости!

Лариса. Да наплевать! Я уже 18 лет живу с тобой, как в тюрьме строго режима! И вообще, что ты пристал, иди к себе, тебя уже, небось, какая-нибудь избирательница заждалась! Иди отсюда, мне одеться надо!

Депутат. Зачем?

Лариса. Что зачем?

Депутат. Зачем одеваться, в халате ведь удобнее! Распахнулась, и готово!

Лариса. Что ты несешь! Иди уже, надоел!

Депутат. Ждешь кого-то?

Лариса. С чего ты взял?

Депутат. Ну, я не знаю… Кстати, а ты сама где вчера была?

Лариса. На работе.

Депутат. Ты мне голову не морочь! На работе это с утра, а потом? Потом, где ты была потом?

Лариса. Когда потом?

Депутат. Днем! Где ты была днем с двух до трех?!

Лариса. Что ты орешь? В ресторане я была, ты же сам мне назначил!

Депутат. Одна?

Лариса. Одна. Ты же не пришел!

Депутат. А цветы откуда? Ты же не любишь гвоздики!

Лариса. М-м… Нашла.

Депутат. А почему их четное количество, хоронить меня собралась?

Лариса. Я бы с удовольствием, но у тебя даже ни одной болячки, только прыщи на…

Депутат. Ты мне зубы не заговаривай! У тебя любовник? Ты с ним вчера обедала?

Лариса. Ну, любовник, тебе-то что? Мои любовники – мое дело!

Депутат. Пока мы в браке, у нас все общее!

Лариса. Хорошо, общее. В следующий раз пойдем с ним на свидание вместе, устраивает?

Депутат. Ну и кто он?

Лариса. Нет у меня никакого любовника, отстань!

Депутат. Нет, ты скажи, скажи, кто он? Грузин, небось, какой-нибудь?

Лариса. Почему грузин?

Депутат. А кто? Татарин, немец, француз, кто?

Лариса. Индус! Доволен?

Депутат. Какой индус?

Лариса. Обыкновенный индус, брахман! Целый час, пока я обедала, стоял на голове у меня в салатнице, с коброй на шее, скрестив ноги узлом! Доволен?

Депутат. Не ври мне!

Лариса. А ты не ори! Надоел со своей ревностью!

Депутат. Ладно. Я ухожу, у меня переговоры. Приду в шесть!

Лариса. Нет, в шесть меня не будет!

Депутат. А где ты, интересно, будешь в шесть?

Лариса. У меня деловое свидание!

Депутат. С кем, с индусом? С коброй?

Лариса. Что ты пристал! Мне надо кое-кого проверить на проф пригодность! И вообще, какое тебе дело, чем я буду заниматься в шесть!

Депутат. Ах вот как!.. Ну-ну!.. (Уходит, тут же возвращается, забирает цветы из вазы.) … Плохая примета – восемь гвоздик в доме, к покойнику! Пойду выкину!.. Хотя нет, пожалуй, оставлю! Кто его знаете, что может произойти, могут пригодиться! (Ставить цветы обратно в вазу.) Индусу привет!.. (Уходит.)

Картина восьмая

Цицик и депутат.

Депутат. Так, отлично, она готова! Вы наушник не потеряли?

Цицик. Если бы! Я не могу его выковырять из уха! Всю ночь он орал мне прямо в мозг, причем почему-то то по-английски, то по-арабски, то еще на каком-то! Почему я должен слушать о поставках чего-то в Сирию, я все равно половины не понял, они говорили по-французски! Я, конечно, учил в школе иностранный язык, но, во-первых, немецкий, а во-вторых, у нас был такой учитель, что я не мог выучить немецкий, даже если бы был немцем! Эта штука еще при этом играла мне в ухо современные вариации на темы вальсов Штрауса на балалайке, а под утро мне начал петь Киркоров так, как будто он меня ненавидит с детства! И потом! Кто вам сказал, что эта штука абсолютно безвредна! Плюньте ему в лицо два раз, и оба раза за меня! Она била мне в ухо так, как будто в меня ударила молния, причем не одна, а вместе с громом! Пару раз меня так трясло, что прибежал какой-то Матвей Георгиевич и велел убираться к чертовой матери, поскольку началось землетрясение! Я вам скажу, мне нельзя так волноваться, у меня слабый мочевой пузырь, мало ли что в самый ответственный момент!

Депутат. Ну все, успокойтесь, там просто контакт отошел…

Цицик. Причем тут ваш контакт, когда я сам чуть не отошел!

Депутат. Главное, она готова! Теперь только не теряйте напор, и дело в шляпе! Идите, Семен Яковлевич, на вас с надеждой смотрит все прогрессивное человечество!

Цицик. У меня такое ощущение, что уже второй день на меня смотрит мой дедушка Авигдор с того света. И тянет меня к себе за это ухо, где торчит ваш ваш эфэсбэшный наушник! И я вам скажу, я не уверен, что мне именно сегодня пора уже обнять дедушку Авигдора! Я не до такой степени скучаю о дедушке Авигдоре!

Депутат. Ну знаете, шесть тысяч стоят того, что бы немножко потерпеть неудобства…

Цицик. Семь!

Депутат. Это шантаж!

Цицик. Это борьба за существование! Вы знаете, сколько стоит ампутация уха у Самуила? А пришить новое? И то, если он возьмется! Он же по другому профилю! Конечно, он хороший гинеколог, но вы себе представляете, что он мне может пришить вместо уха? И как я буду с этим ходить? Мне это надо, я вас спрашиваю?

Депутат. Я начинаю жалеть, что с вами связался!

Цицик. Если бы вы знали, как я об этом жалею!

Депутат. Ой, идите уже!

Цицик. Вы не толкайтесь, а то будет восемь!

Депутат. Хорошо, хорошо! Только идите!

Картина девятая

Квартира Ларисы.

Звучит мелодичный сигнал.

Лариса подходит к висящему на стене домофону. Нажимает кнопку.

Лариса. Кто?

Голос Цицика. Я!

Лариса. Я? Кто я?

Голос Цицика. Цицик!

Лариса. А, это вы! Открываю, заходите! Пятый этаж, из лифта направо! Только не перепутайте, направо, а не налево!

Голос Цицика. Уже иду!

Лариса на мгновение задумывается, потом убирает со стола чашку, ставит бутылку коньяка и рюмки…

Входит Цицик.

Здесь и далее в наушнике у Цицика временами раздается какой-то треск, шум, слышны чьи-то переговоры на разных языках, морзянка, обрывки песен, выстрелы, «обратный отсчет» и рев взлетающих ракет (все это мы, естественно, слышим)… Полное ощущение, что крутят ручку радиоприемника…

Цицик морщится, вздрагивает, когда раздается сильный резкий звук, вскрикивает и хватается за ухо.

Голос депутата не слышен вообще, лишь изредка доносится его ругань и бесконечное «Алло! Алло!».

Цицик. Добрый день!

Лариса. Здравствуйте, Цицик, проходите, садитесь! Вы чего вздрагиваете, замерзли? Выпьете что-нибудь?

Цицик. Нет, спасибо, печень, знаете ли… Почему вы спрашиваете?

Лариса. Просто так, а что вас смущает?

Цицик. Просто так об выпить не спрашивают. У меня такое чувство, что вы на меня в чем-то рассчитываете! Знаете, я и без выпить согласен на все! За такие деньги можно и без выпить!

Лариса. Не понимаю, что вы имеете ввиду, но вы правы! Я очень даже на вас рассчитываю!

Цицик. Куда мне лечь?

Лариса. Вам что, плохо!

Цицик. Пока средне, но будет, видимо, хуже, поскольку мне приказано не до конца! Если бы до конца, было бы, согласитесь, лучше, если бы до конца! А как может быть лучше, если не до конца? Вы пробовали когда-нибудь не до конца? Я нет! Самуил говорит, что это вредно, когда не до конца…

Лариса. Что вы там бормочите, Цицик? У меня к вам есть деловое предложение!

Цицик. Хорошо, хорошо, вы хотите называть это деловым предложением, пожалуйста! Я готов заняться этим «деловым предложением» прямо сейчас! И давайте не будем терять время, у меня может подняться давление, и я стану, что называется, нетрудоспособен!

Лариса. М-м-м… Даже не знаю, как начать… Давайте выпьем! Вас как зовут, Цицик?

Цицик. Семен… Семен Яковлевич! Меня так назвал светлой памяти дедушка Авигдор в честь Буденного! Он не был знаком с Буденным и даже никогда с ним не встречался, но однажды на Первомайской демонстрации он увидел маршала на плакате в полный рост верхом на коне, и ему страшно понравилась его лошадь. А так как он не знал кличку лошади, он назвал меня в честь седока, понимаете? Можете себе представить, если бы на коне сидел Падмасамбхава?..

Лариса. Боже мой, кто это?

Цицик. Я знаю? Какой-то тибетский гуру! Можете себе представить, меня бы сейчас звали Падмасамбхава Цицик! Это можно выговорить?

Лариса. Понимаю… А что вы не наливаете, Семен Яковлевич? Наливайте, наливайте! Сейчас мы с вами выпьем и спокойно обо всем поговорим!

Цицик. Вы знаете, меня что-то настораживает это ваше «спокойно поговорим». Может быть, уже перейдем к делу? Семь тысяч на дороге не валяются!

Лариса. О чем вы, не понимаю! Ну давайте я сама налью…

Цицик. Вы знаете, я уже говорил, у меня печень… Когда Самуил увидал мою печень, он сказал Софе, чтобы она уже искала себе другого Цицика!

Лариса. Ну, ваше здоровье!..

Чокаются, выпивают.

Лариса. Вот, другое дело! А что, скажите, значит, вы бухгалтер, да?

Цицик. Был.

Лариса. Замечательно! Еще по рюмочке?..

Цицик. Не хочу вас пугать, но, когда я выпью, я становлюсь агрессивным! Когда я был молодым, стоило Софе налить мне буквально рюмочку, и я всю ночь…

Лариса. О! Я ей завидую!

Цицик. Не выходил из туалета!

Лариса. А сейчас вы уже повзрослели и одна рюмочка вам, наверное, уже не повредит… (Наливает.)

Цицик. Или мне кажется, или мы хотели перейти к этому, как вы говорите, «деловому предложению». Вам не кажется, что этот диванчик слишком узкий для этого предложения?

Лариса. Да, кстати, о деле! Собственно, это так, мелочь, пустяк. Я думаю, вы легко с этим справитесь… Вам как бухгалтеру это будет нетрудно!

Цицик. Интересное дело! А если бы я был парикмахером, мне что, было бы труднее?

Лариса. Дело вот в чем! Сейчас я покажу вам одну фотографию… Хотя нет! А давайте еще выпьем!.. (Наливает.)

Цицик. Знаете, вы начинаете нравиться мне бесплатно!..

Чокаются. Выпивают.

Цицик. Ну, и где фотография?

Лариса. Какая фотография?

Цицик. Вы хотели показать мне фотографию!

Лариса. Ах, ну да, ну да!.. Послушайте, дело вот в чем! Я в таком положении…

Цицик. Здрасте вам! Так вы в положении? Что же вы сразу не сказали? Ну, во-первых, вам нельзя пить! А во-вторых, мы сейчас же едем к Самуилу, он все сделает, что надо, а недели через две-три, когда вы придете в себя, мы займемся этим вашим «деловым предложением» медленно и с удовольствием! Нет, вы подумайте, какая дрянь, какая сволочь! Ведь же знал, что вы в положении и послал меня!.. Боже мой, какое чудовищное свинство! Нет, это же просто сойти с ума! Чтобы я, чтобы беременную женщину?! Главное, за шесть тысяч! Подумать только! Семь тысяч! Какие семь тысяч, какие, я вас спрашиваю?! Как можно вообще говорить о каких-то семи тысячах, когда тут минимум десять!

Лариса. Погодите, вы о ком это?

Цицик. Неважно! Цицик сказал – десять, значит, десять! Что вы сидите, одевайтесь, поехали к Самуилу!

Лариса. Ха-ха! Ой, Цицик, вы очаровательны! Вы что, подумали, что я в положении? Ха-ха-ха! Вы с ума сошли, я совершенно не это имела в виду!

Цицик. Значит, мы не едем к Самуилу?

Лариса. Да причем тут ваш Самуил! Я имела в виду финансовое положение! Я в трудном финансовом положении, и вас, Цицик, я попрошу мне помочь из него выпутаться как бухгалтера, как мужчину, наконец!

Цицик. Здрасте! Значит, все-таки получится семь. Какая неприятность, я уже рассчитывал на десять!

Лариса. Значит, так! Я покажу вам фотографию одного человека…

Цицик. Вы обещаете мне это уже в третий раз! Если так пойдет дальше, я увижу эту фотографию на собственных поминках, не раньше!

Лариса. Вот, смотрите!.. (Дает ему фотографию.)

Цицик. И?

Лариса. Это мой муж!

Цицик. Что вы говорите! Вот это? Ваш муж?

Лариса. Да, а в чем дело?

Цицик. Я где-то видел это лицо…

Лариса. Ничего удивительного, он депутат, его лицо расклеено по всему городу!

Цицик. Ну да, конечно, конечно, вспомнил. И что?

Лариса. Так вот, повторяю, у меня к вам есть очень серьезное предложение.

Цицик. У меня нехорошее предчувствие! Как только разговор всерьез идет о деловом предложении, у меня начинается изжога! Мне уже сделали вчера одно деловое предложение, и я до сих пор не знаю, как его выполнить, чтобы не получить по физиономии!

Лариса. Я хочу, что бы вы его соблазнили!

Цицик. Я так и знал!

Лариса. И не бесплатно, разумеется!

Цицик. Кого?

Лариса. Его!

Цицик. Или мне кажется, или я уже слышал что-то подобное!

Лариса. Так вы согласны?

Цицик. На что?

Лариса. Вы согласны его соблазнить?

Цицик. Вы с ума сошли, он же мужчина!

Лариса. И что? По сегодняшним временам это вполне обычное дело!

Цицик. Ой, мне что-то плохо с головой! Вы что себе позволяете? Чтобы я?! Чтобы вашего мужа? Да за кого вы меня принимаете?! Если бы это услышал дедушка Авигдор, он бы умер второй раз, но сначала удавил бы и меня, и моего папу, который родил такого извращенца, как я!

Лариса. Что вы так разволновались, ничего ведь особенного!

Цицик. …Ну, ладно бы просто мужчину, это еще куда ни шло, но соблазнить депутата, или я ненормальный! Или что вы себе думаете? Депутата! Мне могут пришить что угодно! Я знаю? Политическую диверсию, терроризм, оскорбление чувств верующих, он же верующий?..

Лариса. Нет, конечно, с чего вы взяли!

Цицик. Ну, значит, в проникновении в частную собственность, причем в извращенной форме!

Лариса. Да, никто вас ни в чем не обвинит, успокойтесь! И потом, я же не прошу, чтобы вы его… ну, это… ну, понимаете… до конца!

Цицик. Не то что не до конца, но даже и не до начала!

Лариса. А что вас не устраивает?

Цицик. Что вы все как сговорились: не до конца, не до конца!

Лариса. Не надо до конца, нет, если хотите, пожалуйста! Но мне достаточно и не до конца! Просто в самый последний момент…

Цицик. Знаю, входите вы и нас фотографируете!

Лариса. Вы ясновидящий?

Цицик. Я еврей!

Лариса. Отлично, значит, вы согласны?

Цицик. Слушайте, у вас просто потрясающая семья! Вы похожи как две капли воды! Вам надо жить вместе и умереть в один день, предварительно соблазнив друг друга! А я вас буду фотографировать на память! И потом этой фотографией буду шантажировать налоговую инспекцию! Так вас устраивает? Почему нет, хорошее предложение!

Лариса. Перестаньте нести чушь! Да или нет?

Цицик. Сейчас вы скажете, что не можете с ним развестись и вам нужен повод…

Лариса. Мне нужен скандал в прессе! Я бы просто развелась! С удовольствием! Он же не мужик! От него польза в постели, как от самолета на земле! Но вы угадали, у нас брачный контракт…

Цицик. …И там сказано, что в случае измены…

Лариса. …С одной стороны при разводе все имущество, то есть три квартиры в центре, дом трехэтажный за городом со всей обстановкой, вилла в Ницце, счет в Барклайз-банке, машины плюс все, что лежит в банковской ячейке, короче, все безусловно передается другой стороне…

Цицик. Безвозвратно!

Лариса. Именно, безвозвратно!

Цицик. И квартиры, машины, вилла в Ницце, счет в банке… Это все…

Лариса. Имущество.

Цицик. Правильно! И оно все принадлежит ему, так?

Лариса. Не ему, а нам! Это имущество наше! Но он думает, что его, понимаете? Он считает, что вообще все вокруг его!

Цицик. А, ну да… Он же депутат, я забыл…

Лариса. А на самом деле оно все должно принадлежать мне! Если бы не я, он бы имел фигу с маслом! Мой папа, когда был зам. генерального прокурора, прикрывал этого недоумка со всех сторон! Его бы давно уже посадили, если бы не папа, понимаете? Вы что думаете, все эти денежные переводы, все эти вклады…

Цицик. О чем вы говорите, когда папа прокурор…

Лариса. Откуда вы знаете про папу?..

Цицик. Если бы у меня папа был прокурором, а не заведующим аптекой, я бы был главным бухгалтером пожизненно, причем в налоговой инспекции!

Лариса. Странно… очень странно… Впрочем, это неважно! Вы согласны? Я вам заплачу шесть тысяч долларов!

Цицик. Десять!

Лариса. Шесть, почему десять?

Цицик. Во-первых, шесть мне уже предлагали, а во-вторых, десять как-то уже прозвучало…

Лариса. Прозвучало, когда вы решили, что я в положении, но теперь, когда все рассосалось, шесть!

Цицик. А вилла в Ницце, а счет в Барклайз-банке, а папа – зам. генпрокурора, наконец?!

Лариса. Ну хорошо, десять!

Цицик. Вы не поверите, у меня есть встречное предложение!

Лариса. Кончайте, Цицик, я вам не девочка-превоклашка! Сказано десять, значит десять! Или идите к своему Самуилу, пусть он вам что-нибудь отрежет!

Цицик. Глупо идти с этим к Самуилу, во-первых, у него это дорого, во-вторых, все, что нужно, мне уже отрезали в детстве! Я вообще не об этом!

Лариса. Ну вы и зануда, Цицик, что вы хотите, говорите уже!

Цицик. Поскольку я еще никогда не соблазнял мужчину, а тем более депутата, и понятия не имею, как это надо делать, я предлагаю прорепетировать! Давайте я вас соблазню, как-будто вы – это он… (В сторону.) Все-таки шесть тысяч тоже на дороге не валяются…

Лариса. Кого вы собираетесь соблазнить, меня?! Вы что, Цицик, с ума сошли?

Цицик. А что такого, не понимаю, не до конца же!

Лариса. Вы себя когда-нибудь в зеркало видели, Цицик? Не говорите ерунду!

Цицик. Жаль… Вам было бы потом о чем вспомнить…

Лариса. Ошибаетесь, я бы этого никогда не смогла забыть! Сделаем так! Я уйду! Вы сейчас спрячетесь, я ему позвоню с улицы, он придет, и тут вы… Смотрите, вот тут фотокамера, постарайтесь не загораживать объектив…

Цицик. Зачем эти хлопоты, я могу и сам к нему пойти! Это же напротив, да? Позвоните, предупредите, что я приду…

Лариса. Нет, это хуже! Если вы пойдете к нему, он будет вас ждать в костюме и галстуке, а если я его позову сюда, он наверняка явится в халате и тапочках на босу ногу! Понимаете, в халате!

Цицик. И?

Лариса. Что «и»? Вам же будет сподручнее!

Цицик. Вы знаете, мне как-то неловко… Все-таки мужчина…

Лариса. Ой, да какой он мужчина!

Цицик. Ну, депутат…

Лариса. Так, все! Прячьтесь, я звоню!

Цицик. Прячьтесь, как это прячьтесь?! Мне нравится это прячьтесь! А куда? Куда тут у вас обычно прячутся?

Лариса. Да не здесь же! Идите вон туда, по коридору направо, там туалет! Вот и сидите там, пока вас не позовут!

Цицик. Если я засяду в туалете, меня уже оттуда не вытащить, у меня такие запоры!

Лариса. Ну хорошо! Рядом с туалетом ванная комната, там такая стеклянная кабина со шторками. Заберитесь туда, задвиньте шторки и готовьтесь! Только, ради бога, не нажимайте там никакие кнопочки, я вас умоляю! Все, идите, что вы стоите!.. Стойте! Надо вас как-то приодеть соответственно… Черт, что же на вас надеть… Вот, нате… (Берет ошейник с поводком со стразами.)

Цицик. Это зачем?

Лариса. Ну, вы же видели этих, которые друг с другом… Надо, чтобы он сразу, как вас увидит, понял, что вы из этих, понимаете?.. Вот! Возьмите это!.. (Протягивает Цицику ошейник.) Ну-ка наденьте на шею!.. Замечательно! Ну, идите, идите, что вы стоите! Идите прячьтесь!

Цицик в ошейнике уходит. Длинный поводок волочится за ним.

Лариса звонит по телефону.

Лариса (игриво). Алло, это ты?! Не зайдешь ко мне?.. Почему, одна, тебя вот ждала… Голос игривый? Настроение такое, приходи, узнаешь почему! Ну, придешь?.. Ничего я не затеяла, с чего ты взял?.. Одна я, одна, почему ты спрашиваешь… Просто так?.. Ну, приходи, буду не одна!.. Нет, нет, именно в шелковом, который до колен, такой с завязочками… Да, да, да! Мне этот твой халат больше всего нравится!.. Через десять минут? Жду!..

Кладет трубку, надевает кокетливый берет, берет сумочку, направляется к выходу.

Картина десятая

Раздается громкий шум льющейся воды.

Входит совершенно мокрый Цицик, по-прежнему с ошейником со стразами на шее.

Лариса. Господи, Цицик, вы все-таки что-то нажали! Я же вас предупреждала! Это же душевая кабина!.. Боже мой, что же делать, он же сейчас придет!.. Знаете что, раздевайтесь! Я вам дам во что одеться! Снимайте штаны уже, что вы застыли, как истукан! Ну что, помочь?

Общими усилиями с Цицика стаскивают ботинки и штаны. Теперь он стоит посреди комнаты в смокинге и бабочке, но без брюк, в длинных семейных трусах и несуразных старомодных, высоких, по колено, носках на резинках.

Лариса. Нате полотенце, вытритесь, с вас течет!.. И перестаньте дрожать!

Жуткий треск разряда.

Цицик. Ой!

Хватается за ухо, падает без сознания.

Лариса. Боже мой! Что с вами?.. Цицик! Цицик! Семен Яковлевич, что с вами, вам плохо?.. Господи, он что, умер, что ли?.. Что же делать, что же делать?.. Цицик! Да очнитесь вы наконец!.. Батюшки, да он еле дышит!.. (Начинает делать искусственное дыхание.) И раз… и два… И раз… и два… (Наклоняется к нему.) Не помогает!.. Цицик! Цицик! Да что это?!.

Начинает делать искусственное дыхание «рот в рот».

Картина одиннадцатая

Входит депутат. В коротком шелковом халате, с фотоаппаратом на шее, в наушниках и с рацией в руках.

Немая сцена.

Лариса. Только не стреляй!

Треск электрических разрядов, радиопомехи, сквозь которые пробивается бравурная музыка.

КОНЕЦ ПЕРВОГО АКТА

Акт второй

Картина двенадцатая

Все то же и все те же.

Бездыханный Цицик на полу. Лариса на коленях над ним.

Напротив – в халате и наушниках, с фотоаппаратом на шее и рацией в руках, депутат Жирноклеев.

Лариса. Только не стреляй!

Депутат. Стреляй? Зачем это? Продолжай на здоровье! Что ты остановилась? (Показывает на лежащего Цицика.) Боже мой, какая фигура! Атлет! Какие кривые ноги, какая впалая грудь! Где ты его нашла, в журнале «Плейбой»? По телефону «Муж на час»? Дай угадаю, он не грузин… и не якут… Он китаец!

Лариса. Это не то, что ты думаешь!

Депутат. Не китаец?.. Права, конечно, не китаец!.. Судя по кривым ногам… он монгол! А где его лошадь? Он что, к тебе без лошади? Чего это вдруг к даме и без лошади? Так кочевники не поступают! Если бы не эти боевые трусы истинного степняка, я бы подумал, что он еврей!

Лариса. Я все объясню!

Депутат. Ничего не надо объяснять!.. (Похлопывает рукой по фотоаппарату.) Объясняться ты теперь будешь с моим адвокатом во время бракоразводного процесса. Когда все имущество перейдет ко мне и у тебя останется только этот Геракл (показывает на Цицика) в сатиновых трусах, я с удовольствием предоставлю вам свой номер в гостинице минуты на три! Судя по всему, на большее твоего любовника, не хватит!

Лариса (встает с пола). Какого любовника, что ты несешь?!

Депутат. Не любовника? Да? А кто тогда это распластался у тебя на полу в позе Царевны-лягушки?

Лариса. Это мой брат!

Депутат. Ах, это брат?

Лариса. Родной брат, что особенного… То есть… не совсем родной… Двоюродный!

Депутат. Я о нем никогда не слышал!

Лариса. Ну, он дальний родственник, мы редко видимся!

Депутат. Как это дальний? Ты же сказала – двоюродный!

Лариса. Даже скорее тро… четвероюродный!

Депутат. О как!

Лариса. И не надо делать такое лицо! Четвероюродный брат из Белгорода!

Депутат. Из Белгорода, ну-ну… Можем позвонить в Белгород, у меня там знакомый в управделами делами мэрии… Где он живет в Белгороде?

Лариса. Почему в Белгороде, он из Брянска, плохо слышишь?

Депутат. Хорошо, пусть из Брянска! Ну, и как его зовут, этого твоего брата из Брянска?..

Лариса. Как зовут, как зовут?.. Что ты привязался ко мне со своими расспросами?

Депутат. А вот мы сейчас у него самого и спросим, как его зовут!

Лариса. Не смей! Ты что, не видишь, он спит!

Депутат. На полу?

Лариса. Он привык спать на твердом!

Депутат. А-а, понимаю, он сидел в тюрьме, его выпустили, и он сразу к тебе, прямо в трусах! А штаны от радости забыл на нарах в камере!

Лариса. У тебя извращенные мозги!

Депутат. Но почему посреди комнаты? Лег бы в уголочке, под половичок, что бы, не дай бог, не застудить предстательную железу! Без предстательной железы он тебе без надобности!

Лариса. Устал с дороги! Смена часовых поясов.

Депутат. Брянск с нами в одном часовом поясе!

Лариса. Он летел с пересадкой. Через Иркутск. Так дешевле…

Депутат. Он что, так и летел в одних трусах?

Лариса. Это шорты!

Депутат. А бабочка зачем? В трусах и в бабочке…

Лариса. Он летел бизнес-классом… с симпозиума…

Депутат. По лечению импотенции у людей нетрадиционной ориентации!

Лариса. С чего ты взял?

Депутат. А этот изящный ошейник для случек на шее?

Лариса. Ты что, идиот? Он абсолютно нормальный человек!

Депутат. И на этом ошейнике ты водишь его, как собачку, погулять в скверик, да?

Лариса. Ерунда какая!

Депутат. Интересно, где он задирает ножку, у деревца или у телеграфного столбика?

Лариса. У афиши с твоей рожей!

Депутат. Ну все, хватит! Мне твое вранье вот уже где!

У него в кармане звонит мобильный телефон.

Достает телефон.

Депутат (в трубку). Да, алло!.. (Ларисе.) В суде поговорим! (В трубку.) Да, слушаю!.. Кто? Минуту! (Отходит в другую часть комнаты.) Алло!.. Катя, это ты? Повтори, кто звонил, плохо слышно!..

С пола медленно встает Цицик.

Лариса. Боже мой! Слава богу, вы живы!

Цицик. Что это было?

Лариса. Не знаю, вы упали…

Цицик. Вы не поверите, у меня только что было свидание с покойным дедушкой Авигдором! Слушайте, там столько народу, там такая толчея, просто не протолкнуться! Очередь до горизонта! Мне кажется, у них там выборы президента! Дедушка сказал, что занял мне место!

Лариса. Что с вами было?

Цицик. Мне так стрельнуло в ухо, что, по-моему, прошел геморрой! Лучше бы, конечно, наоборот…

Лариса. Цицик!.. Цицик! Эй, посмотрите на меня!.. (Показывает пальцем на депутата.) … Вон ваши десять тысяч!.. (Берет в руки фотоаппарат.) На вас смотрит все прогрессивное человечество!

Цицик. Опять? Что, ему больше не на кого смотреть, этому прогрессивному человечеству?!. Иду, иду… (Осторожно двигается в сторону депутата, широко растопырив руки.)

Депутат (в трубку). Но ты им сказала насчет депутатской неприкосновенности?.. Неприкосновенности! Что за связь, в самом деле!..

К нему на цыпочках подбирается Цицик, обхватывает сзади руками. Лариса хватает фотоаппарат.

Депутат. Кто? Лариса, ты? Ну, перестань! Перестань, тебе говорят! Отпусти немедленно, что ты, с ума сошла? Надо уметь проигрывать, моя дорогая! Да отпусти же!

Вырывается, поворачивается.

Лариса. Фас, Цицик, фас!

Цицик. А-а-а-а!!!

Бросается на депутата, страстно целует.

Лариса яростно щелкает затвором фотоаппарата, снимая с разных ракурсов.

Депутат (вырываясь). От… стань от меня!.. Очумел?! Да от… …тойди ты! Что ж т… акое! (Отталкивает Цицика.) Вы что, с ума сошли? Что вы себе позволяете? Ну, в чем дело?

Лариса (поднимая вверх фотоаппарат). Задашь этот вопрос моему адвокату! Завтра во всех газетах, на первой полосе! Депутат Жирноклеев со своим избирателем! Ха-ха-ха!..

Депутат. Это провокация! Да я тебя!.. Да я!

Лариса. Что «я», ну что «я»? Теперь уж не ты, а я! Кстати, могу вам с ним свой номер в гостинице в аренду сдать, еще кого-нибудь позовешь! Вон, Цицик своего Самуила приведет, вот повеселитесь!

Депутат. Дрянь!

Лариса. Бомж подзаборный!

Депутат. Проститутка!!!

Лариса. Похотливый скунс-импотент!

Цицик. Браво! Прямо сцена из «Ромео и Джульетты»! Теперь для полноты картины вы оба должны отравиться! Но перед этим мне бы хотелось получить деньги!

Оба. Какие деньги?!

Цицик. О, ты смотри, они интересуются, какие деньги! Я извиняюсь, вы, согласно нашему договору, свои снимки сделали? Сделали! Теперь я хочу, что бы вы оба сфотографировали меня с деньгами!

Депутат. Не понимаю, о чем вы говорите! Лично я с вами ни о чем не договаривался! Вы вообще кто? Я вас спрашиваю! Почему здесь? Почему мокрый? Почему в трусах? Лариса, что это за спортсмен у тебя в комнате?

Лариса. Понятия не имею. Наверное, был марафон пенсионеров за пенсией, он пробегал мимо и заблудился!

Депутат. Судя по его возрасту, марафон начался лет сорок тому назад! А почему он без носилок? Его должны нести не носилках впереди забега! (Цицику.) Ну что вы стоите, бегите, догоняйте своих! Они, наверное, уже финишируют у приемного покоя! Все, бегите, я сказал, пока я не вызвал полицию!

Лариса. В самом деле, Цицик, вы что, сами не понимаете, насколько вы тут лишний? И потом, вламываться в чужой дом в трусах… Хоть бы штаны надели!

Депутат. Как ты сказала, Цицик?

Лариса. Да, Цицик! Это его фамилия, ты что не знал?

Депутат. Первый раз слышу! Это что, твой знакомый?

Лариса. Какой знакомый? Он бухгалтер, пришел наниматься на работу!

Депутат. А почему в трусах?

Лариса. Видимо, у него была недостача…

Цицик. Я, конечно, извиняюсь, но через это (стучит себя пальцем по уху), что вам выдали в ФСБ, они как раз все и слышали! Они, правда, еще не очень знают, кто и о чем тут говорит, но, стоит сделать один наводящий звонок, и… О! Они просят, что бы вы оба громко и отчетливо произнесли свое имя, отчество, фамилию, номер паспорта и прописку…

Лариса (мужу). О чем он говорит? Что ты ему выдал? Ты что, работаешь на ФСБ? Ты что, стукач? Вот я приду к вам на пленарное заседание и прямо с трибуны сообщу всем, кто ты есть на самом деле! Они там несут всякую чушь про власть, про народ, про пенсии и думают, их никто не слышит!..

Депутат. Какой стукач, ты о чем?!

Лариса. А почему у тебя руки дрожат? Теперь я поняла, кто это! Это твой связник!

Депутат. Ты с ума сошла?! Что ты несешь?! Какой связник, посмотри на него! Ничего я ему не давал! Сама-то сообрази, может человек с фамилией Цицик работать в ФСБ?

Лариса. Хорошо, значит, ты работаешь на израильскую разведку! Ты агент Моссада! А он ихний шпион!

Депутат. Ага, а шифровка у него в трусах! Ты тоже думай, о чем говоришь!

Цицик. Я извиняюсь, но по поводу шифровки. У вас так дует из окна, что то, что вы называете шифровкой, скоро превратится в микропленку. Если не возражаете, я надену брюки?.. Ходить без штанов и при бабочке как-то нелепо. (Ларисе.) Я могу попросить утюг? Прийти в ФСБ в мятых брюках…

Депутат. Забирайте свои штаны и убирайтесь вон!

Цицик. Хорошо, хорошо… Я уйду. Но, как это ни странно звучит, мне бы все-таки хотелось уйти с деньгами!

Лариса. Слушайте, это в конце концов начинает надоедать! Какие деньги? (Мужу.) Ты что, обещал ему деньги?

Депутат. Я?! Нет! А ты?

Лариса. Понятия не имею, о чем он говорит!

Цицик. Как говорит Самуил, я достиг финансовой стабильности! Денег нет и, видимо, не будет! Что делать, придется идти в ФСБ. Там, конечно, не заплатят, но я хотя бы получу моральное удовлетворение. Всего доброго! Никуда не уходите, вас скоро вызовут!

Лариса (мужу). Что ты стоишь, выкинь его к черту! Ты что, не видишь, он нам угрожает!

Депутат (берет Цицика за локоть, отводит в сторону). Нате, держите! (Сует ему конверт.) И перестаньте устраивать тут цирк!

Цицик. О чем вы говорите? Какой цирк? Это скорее похоже (стучит пальцем по уху) на театр у микрофона!

Депутат. Хорошо, хорошо, идите уже!

Лариса (мужу). Что ты ему дал? Я видела, ты что-то ему дал!

Депутат. Ничего я ему не давал, тебе показалось! (Цицику.) Ну скажите, вам кто-нибудь что-нибудь давал?

Цицик. Ну, как сказать… С одной стороны – да, с другой – пока еще нет…

Лариса. Не верю ни одному слову! Подойдите сюда, я вас обыщу!

Цицик (подходя к Ларисе). Такое ощущение, что я уже в ФСБ. Будете производить личный досмотр? Так я не буду надевать брюки!

Лариса. Не надо хамить! Поднимите руки!.. (Делает вид, что обыскивает Цицика, незаметно сует ему в карман конверт.) Странно, ничего нет! (Мужу.) Твое счастье! Иначе я бы устроила тебе… Варфоломеевскую ночь! И вообще, убирайтесь оба вон отсюда! Вы мне надоели!

Цицик. Счастливо оставаться! (Депутату.) На всякий случай, если что, вы всегда знаете, где меня найте! (Ларисе.) И не надо делать такое лицо, как будто вам грустно, что я ухожу так рано! Как говорит Самуил, все вспоминают Левшу, который подковал блоху, и никто не помнит имя того мастера, который сделал ей обрезание! То есть, если что… Ухожу, ухожу! Всего доброго! (Уходит.)

Пауза.

Лариса. Ты тоже иди к себе! У меня от всего этого голова распухла!

Депутат. Послушай, давай поговорим спокойно.

Звонок телефона.

Депутат (жене). Извини!.. (В трубку.) Алло!.. Что, не понял! Кто это?.. Я слушаю вас!.. Это совершенная ложь!.. Повторяю, у вас неверные сведения!.. Какая недвижимость, где?.. Ничего я не должен!.. Вы мне не угрожайте, у меня депутатская неприкосновенность, наконец!.. Пожалуйста, вызывайте!.. (Прячет телефон в карман.)

Лариса. Кто звонил?

Депутат. Избиратели!

Лариса. А, ну-ну…

Депутат. Оставь этот тон! Поговорим спокойно!

Лариса. Не о чем нам разговаривать!

Депутат. Как это не о чем? Ты же хотела развестись!

Лариса. Я хотела? Это ты хотел!

Депутат. Хорошо, хорошо, мы! Мы хотели развестись, так?

Лариса. Ну, предположим… И что?

Депутат. Вот именно, что? Что нам мешает прямо сейчас пойти в ЗАГС и подать заявление на развод. Потом ты подпишешь бумагу о том, что материальных претензий не имеешь…

Лариса. Минуточку! Это не я, а ты подпишешь бумагу, что материальных претензий не имеешь!

Депутат. Не дури! Тебе нужен скандал, суд, который ты наверняка проиграешь! Давай все сделаем тихо, так сказать, полюбовно! Я готов выделить тебе десять процентов, плюс буду оплачивать все твои собачьи радости! И все, что я тебе подарил, можешь оставить себе! Согласись, после того, что ты натворила, это неимоверная щедрость с моей стороны!

Лариса. Что ты придумываешь, какой суд, какой скандал? Стоит мне только скинуть эти фотки (поднимает фотоаппарат) в сеть, интернет взорвется от восторга, и статьи в прессе под заголовком «Депутат Жирноклеев со своим голожопым избирателем обсуждают возможность повышения пенсионного возраста до ста лет!». Это не я, это ты подпишешь бумагу, что все имущество передается мне безвозмездно и навсегда! Готова выплачивать тебе пенсию по старости девять тысяч рублей в месяц!

Депутат. Сколько?!

Лариса. Девять тысяч! Вы же сами такой закон приняли, о минимальных пенсиях для работающих пенсионеров. Ты же будешь работать, я надеюсь? Дворником или, я не знаю, сторожем на кладбище! Будешь по ночам мертвецов пугать своим депутатским удостоверением! А, нет, я забыла, при твоих теперешних наклонностях ты будешь работать мальчиком по вызову!

Депутат. Дура!

Лариса. Да, дура! Но я дура богатая, а ты такой умный, что, кроме мозгов у тебя ни хрена нет! Да и мозг у тебя спинной, и тот ниже поясницы! Ты на нем сидишь, на своем мозгу! И вообще, иди отсюда, я по субботам не подаю!

Депутат. Ты с кем так разговариваешь?! Забылась! Что у тебя есть, шиш с маслом? Одни слова! А у меня вот (поднимает фотоаппарат) факты!

Лариса. Плевать я хотела на твои факты! Кто угодно легко докажет, что это монтаж! Да стоит только цикнуть на твоего Цицика, он тут же признается, что это провокация, которую ты и подстроил! Вот у меня факты (поднимает фотоаппарат) так факты! Неопровержимые! Я и в суд ни в какой не пойду! Скину в фейсбук и все!

Депутат. Давай скидывай! Давай, давай, что стоишь? Иди, скидывай свои факты, хоть в фейсбук, хоть в унитаз! По сегодняшним временам, как только увидят твои фотки, знаешь, сколько человек начнут за меня голосовать двумя руками?!

Лариса. Замечательно! Представляю это предвыборное собрание! Твои избиратели, и ты на трибуне спиной к залу!

Депутат. Лариса!

Лариса. Ну что Лариса? Что Лариса? Что пыхтишь, сказать больше нечего?

Пауза.

Депутат. Так! Давай поговорим спокойно, без взаимных оскорблений!

Лариса. И что…

Депутат. Сядем…

Лариса. Ну, давай сядем…

Депутат. Выпьем!

Лариса. Ну, давай выпьем…

Депутат. Так, успокоились… Выдохнули… Начнем сначала!

Послушай, ты же умная баба, ты не можешь не понять, что мы просто должны договориться полюбовно! Все висит на волоске!

Лариса. У тебя всегда что-нибудь висит на волоске!

Депутат. Прекрати!..

Звонок телефона.

Депутат (жене). Извини!.. (В трубку.) Да, слушаю!.. И что?.. Не давать! Ничего без меня никому не давать!.. Плевать я хотел на их ордер!.. Не пускать ни в коем случае, поняла?! Скажи, потеряла ключ от кабинета, и все!.. Нет, ты не знаешь, где я сейчас! Скажи, уехал на встречу с римским папой! Или нет, лучше скажи, он умер, похороны через неделю! Пусть приходят со своим ордером на сорок дней!.. (Прячет телефон в карман.)

Лариса. Опять избиратели?

Депутат. Ага! Эти избиратели могут избрать только меру пресечения! Между прочим, тебя это тоже касается!

Лариса. А я-то тут при чем?

Депутат. Как это при чем?! Все имущество на нас двоих расписано! Загребут, так уж обоих, не сомневайся, с полной конфискацией!

Лариса. И что ты предлагаешь?

Депутат. Во-первых, сотри к черту свои фотки! Не время сейчас в игрушки играть!

Лариса. Сотри! Как же! Нашел дурочку! Сначала сам сотри!

Депутат. Ну, давай на счет «раз», ты сотрешь и я сотру…

Лариса. Нет, ты первый, я тебя знаю!

Депутат. Господи! Не время торговаться! Ну, давай… раз!..

Лариса. Нет, так не пойдет! Откуда я знаю, что ты там нажимаешь на своем аппарате?

Депутат. Вот, смотри! На счет «раз» я нажимаю на пипочку и…

Лариса. Не уж, я это уже столько раз слышала и никакого результата! Давай так, на счет «раз» ты мне отдаешь свой аппарат, я тебе свой, устраивает?..

Депутат. Хорошо!.. Раз!..

Кидают другу другу фотоаппараты.

Лариса. Ну вот… Теперь можешь сколько угодно нажимать на свою пипочку!

Депутат. Ой-ой, пошутила! Я прямо обхохотался весь!

Лариса. Ну и дальше что?

Депутат. Теперь надо что-то решать с нашими счетами, с имуществом…

Лариса. И что ты предлагаешь?

Депутат. Давай, ты напишешь дарственную на мое имя! Что, мол, так и так, все имущество передаю безвозмездно своему мужу, то есть мне!

Лариса. И что?

Депутат. И все, ты чистая! Никаких претензий, ни у прокуратуры, ни у налоговой, ни у кого!

Лариса. Идиот! Ну, перепишу и что? Тебя загребут с конфискацией, и куда мне потом эту дарственную, на гвоздик в туалете?

Депутат. М-да… Ну, давай на тебя все перепишем. Ты столько раз была замужем, что пока они там разберутся со всеми твоими фамилиями… Можно на твою девичью!

Лариса. Не годится. До девичьей они докопаются, есть же свидетельство о рождении…

Депутат. Ну, давай на фамилию твоего третьего мужа!

Лариса. Я что, ее помню?

Депутат. Ну, давай на четвертого! Четвертого помнишь?

Лариса. Смутно…

Депутат. А пятого?

Лариса. Что ты пристал! Пятого, шестого! Там же под дарственной будет твоя подпись, они тут же и определят, на кого ты ее выписал. Да ты сам первый признаешься, кому и что! Я что, тебя не знаю?!

Депутат. И что ты предлагаешь?

Лариса. Надо все переписать на кого-то другого!

Депутат. Знаешь, я тоже об этом думал…

Лариса. Но на кого?.. На совсем уж незнакомого нельзя. Подпишем, а он вжик, и с концами! Ищи-свищи! Я бы, например, так и сделала!..

Депутат. Можно на знакомого! У тебя есть кто-нибудь на примете? На моих нельзя, сдадут сразу, я их знаю! У нас там вообще никому доверять нельзя! На каждом заседании так врут, что прямо оторопь берет! И все единогласно!

Лариса. И надо еще так оформить, чтобы он ни продать, не передать никому не мог! И чтобы временно, понимаешь?

Депутат. Но кому?..

Пауза. Оба думают, делают вид, что перебирают варианты.

Оба (в один голос). Цицик!

Депутат. Ты почему это сказала?

Лариса. А ты почему?

Депутат. Не знаю, само как-то вырвалось…

Лариса. И у меня…

Депутат. Но где его искать теперь? Зря ты ему деньги дала!

Лариса. Я? Я дала? Здрасте! А кто ему первым конверт сунул? Я все видела.

Депутат. Может, я ему пустой конверт сунул!

Лариса. Зачем?

Депутат. Написать чистосердечное признание в налоговую инспекцию!..

Лариса. Тогда и я чистый конверт сунула!

Депутат. Ага, пусть для убедительности напишет два чистосердечных признания!

Лариса. Не валяй дурака!

Депутат. И ты не валяй!

Лариса. Не смей на меня орать!!!

Депутат. Хочу и ору!!!

Пауза.

Картина тринадцатая

Входит Цицик.

Цицик. Судя по всему, я успел ко второму акту!

Лариса. Боже мой, Цицик, мы только что о вас вспоминали!

Цицик. Не буду скрывать, я об вас вспоминал все время, с того момента, как обнаружил у себя два пустых конверта!

Депутат. Семен Яковлевич! Неужели вы могли подумать, что вас обманули? Мы же интеллигентные люди! Вы так быстро ушли, я просто не успел положить в конверт деньги!

Лариса. А я элементарно перепутала конверты! Вы своими трусами производите такое впечатление на женщин, что у меня просто закружилась голова!

Депутат. Что же вы стоите? Проходите, садитесь! Хотите выпить?

Лариса. О! И мне налей капельку!

Депутат. Ваше здоровье!

Цицик. Спасибо, спасибо! Вы меня тронули прямо до слез! Я тоже хочу сделать вам что-нибудь приятное! В знак благодарности я хочу вернуть вам ваши конверты! Я так полагаю, это семейные реликвии? Они дороги вам как память, и я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я отобрал у вас самое дорогое, что у вас есть! Мне это надо? Конечно, я мог бы отнести эти конверты Самуилу, он как раз начал собирать марки. Но тут нет марок. Если вы приклеите сюда марки, он возьмет за недорого, это все-таки хоть какие деньги…

Депутат. Послушайте, вам же сказали, произошла нелепая случайность!

Лариса. Давайте еще выпьем! Кто старое помянет, тому, как говорится, глаз вон!

Цицик. Или, как говорит Самуил, кто забудет, пусть у того отсохнут его фаберже!

Депутат. Ну хватит, в самом деле! Вам заплатят, хотите, я вам дам слово?

Цицик. Лучше, конечно, деньги!

Лариса. Ну не будьте занудой, Цицик! Отдадим мы вам ваши деньги… Давайте поговорим о перспективах… А что это за музыка все время? Где это?

Цицик. Это здесь! (Показывает на ухо.) Узбекский карнай!

Депутат. Какой карнай?

Цицик. Я знаю! Такая здоровенная дудка. Репетирует ансамбль кишлака Чимган. Вы знаете, где это? Я нет! Они репетируют уже второй час, и у меня такое ощущение, что они все сидят у меня в ухе и готовятся сыграть у меня на похоронах! (Подставляет ухо Депутату.) Поглядите, по-моему, должны торчать их ноги!.. Я вас прошу, нельзя ли уже выключить ваш передатчик, пока они все не полезли наружу вместе с моими мозгами!

Депутат. Не выключается он! Пробовал уже, не отключается, черт бы его побрал!

Цицик. Ужас в том, что они будут играть еще очень долго, а я не собираюсь умирать!

Лариса. Ну, все мы когда-нибудь умрем…

Цицик. Я нет!

Лариса. Почему это?

Цицик. У меня нет денег на похороны!

Депутат. Так, давайте перейдем к делу!

Лариса. Да! У нас к вам есть деловое предложение!

Цицик (депутату). Простите, но не могли бы вы вытащить эту штуку у меня из уха?

Депутат. Господи, ну что вы как маленький! Потрясите головой… да не так! Попрыгайте на одной ноге и одновременно трясите головой, вот так, смотрите!.. (Показывает.)

Цицик. Ой, престаньте! Что вы прыгаете, как козел перед случкой!..

Депутат. Я попросил бы!!

Цицик. Он мне будет говорить, что делать! Я прыгал! Я прыгал, я так тряс головой возле вашего подъезда! И что? Ничего, кроме того, что мне стали подавать милостыню! Самуил за недорого отвел меня к знакомому ухо-горло-нос! И что? Тот смотрел мне в ухо целых полчаса и рыдал как ребенок, потому что передавали траурный марш Шопена, а у него неделю как умерла его старшая медсестра, с которой он жил душа в душу, пока их не застукала его жена! Кстати, Самуил тоже не смог ничего сделать, хотя как гинеколог может достать что угодно откуда угодно! Она не вынимается! Это не то чтобы мешает, но это надоедает! Мне все время что-то предлагают, у меня просят совета, меня приглашают на разные совещания, и, главное, все время звучит музыка! У меня такое ощущение, что я сижу во время концерта в оркестре со слуховым аппаратом! Причем не посреди на стуле, а внутри большого барабана, и мне прямо по башке отбивают ритм барабанными палочками! Это можно выдержать? Послушайте, я не могу договориться с ОПЕК о снижении поставок нефти на мировой рынок, я не знаю, как изменилось расписание поездов во Внутренней Монголии! Я понятия не имею, кто получит «Оскара» в номинации «Голос за кадром»! Я не знаю! Мне по вашей вине раз двадцать предлагали кого-то соблазнить! Жену, соседку, секретаря директора, самого директора! Секс по телефону мне тоже предлагали, хотя это то же самое, что обед по телевизору! (Ларисе.) Кстати, вам привет от какого-то Арапетяна! Просил передать, чтобы вернули ему кольцо с бриллиантом, которое он подарил вам на Новый год!

Депутат. Кто это Арапетян?

Лариса. Мой пятый муж! (Цицику.) Плевать я хотела на его просьбы! Передайте, между нами все кончено! Пусть сидит и не рыпается!

Цицик. Как вы угадали? Он именно что сидит и именно что не рыпается! Он в колонии строгого режима!

Лариса. Так что, он хочет, чтобы я к нему поехала?

Депутат. Если мы сейчас не договоримся, мы все к нему поедем!

Его перекрывают звуки государственного гимна.

Цицик. Прошу всех встать!

Депутат. Не понял?

Голос диктора. Президент Российской Федерации…

Аплодисменты, морзянка, гудки паровозов, сирены, милицейские свистки, которые, впрочем, тут же прерываются.

Цицик. Прошу садиться!

Депутат. Что это было?

Лариса. Вероятно, обращение президента к народу!

Цицик. Я извиняюсь! У меня такое ощущение, что он обращался лично ко мне!

Депутат. Ой, перестаньте делать из мухи слона! Что трудного сунуть палец в ухо и достать ее оттуда!

Цицик. Он мне будет советовать, что куда совать! А то я не пробовал! Еще как совал! И я, и Софа, и Самуил, и даже инспектор из налоговой инспекции, который хотел ее конфисковать! И что? Единственно, чего мы добились, что эта штуковина утопилась совсем, так что, если взглянуть поглубже, ее уже видно с двух сторон!

Лариса. Я знаю, что нужно сделать!

Уходит. Тут же возвращается обратно с вантузом.

Лариса. Вот! Это должно помочь! Как только у меня засоряется туалет, я беру эту штуковину…

Цицик. О, ты смотри! Мало того что из меня сделали радиостанцию, теперь они хотят сделать из меня унитаз!

Депутат. Так! Прекратите вы оба! (Жене.) Выкинь к черту эту дрянь! Ты что, не понимаешь, что мы висим на волоске! (Цицику.) Вы достали уже со своей рацией!..

Цицик. С моей рацией?!

Депутат. Хорошо, с моей рацией! Вам предлагают заработать большие деньги, ради этого можно и потерпеть! Заткните себе в ухо ватку, пробку, я не знаю, большой палец, наконец! Мало, заткните два! Только помолчите и выслушайте, что вам предлагают!

Цицик. Я знаю, вы оба хотите, что бы я вас соблазнил. Вы его, а вы ее! Так мы теряем время! Поскольку вы оба здесь, так давайте, соблазняйте друг друга, я вас сфотографирую, и потом вы купите у меня это занимательное фото за те деньги, которые вы мне должны!

Лариса (мужу). Ах, вот, значит, что ты ему предлагал!

Депутат. Похоже, ты предлагала ему то же самое!

Цицик. О, ты смотри! Полное взаимопонимание! Вы оба мыслите одинаково! Теперь обнимите другу друга, поцелуйтесь и отдайте мне мои честно заработанные деньги!

Лариса. Опять он о деньгах!

Депутат. Это действительно становится невыносимым! Что вы все об одном и том же, об одном и том же! Вам же сказали, получите вы свои деньги, что вы переживаете? Неужели у вас в роду все такие? Судя по вашим словам, ваш дедушка был очень мудрым человеком!

Цицик. Он был таким мудрым, что перед смертью переписал свое завещание на себя!

Звонит телефон.

Депутат (в трубку). Да, слушаю!.. Кто, не понял!.. Иванов? Какой Иванов?.. Ну вот что! Вы, пожалуйста, меня по этому поводу не беспокойте!.. И что, что вы из Следственного комитета! У меня депутатская неприкосновенность!.. Как лишили, когда?! Я буду жаловаться! Как это вдруг лишили, на основании чего?.. Какое дело, кто возбудил?.. У меня? Чушь, у меня ничего нет!.. Да, именно, совершенно ничего!.. Сейчас, подождите минуточку…

Откладывает в сторону телефон, открывает кейс, достает папку с бумагами. Листает… что-то подписывает…

Депутат (бормочет). Так… так… так… (Жене.) Сегодня какое число?

Лариса. Двадцать девятое, а что?

Депутат. Очень хорошо… Допустим, это было в прошлом месяце… Скажем, девятнадцатого…

Лариса. Что было, ты о чем?

Депутат. Что надо, то и было!.. (В трубку.) Алло, вы слушаете?.. Так вот, повторяю, у меня ничего нет! Все имущество давно уже я передал по дарственной своей жене! И недвижимость… Да, и счета, все! Абсолютно все!.. Вот передо мной заверенные документы!.. Когда-когда, примерно месяц назад! Да, точно первого числа!.. Да, так что все претензии к ней!.. Всего хорошего!.. (Прячет телефон.) Ну вот, все как ты хотела! Радуйся!.. Пойдемте, Цицик, нам тут быть совершенно не обязательно! Сейчас сюда приедет полиция, начнется обыск, вас сделают свидетелем, вам это надо?

Цицик. О чем вы говорите, каким свидетелем, ни в коем случае! Единственное, мне бы не хотелось, чтобы во время обыска тут обнаружили мои деньги! Мне бы хотелось получить их до! Знаете, эти вопросы… Что? Где? Когда? Я хочу вам сказать, у меня не стальные нервы… И потом энурез, знаете ли… недержание… Я вам говорил, что у меня жуткое недержание! Стоит мне понервничать… все! Причем безостановочно! И, главное, я тут же начинаю рассказывать, что видел и что слышал, хотя меня об этом никто не спрашивает! А я так понимаю, тут могут начать спрашивать! Так я вам скажу, у них не хватит туалетной бумаги, чтобы записать все, о чем я знаю с ваших слов!..

Лариса (мужу). Ты что сделал, сволочь?! Ты что там наподписывал?!

Депутат. Как что? Твое заявление на мое имя с требованием все переписать на тебя! Нотариально заверенное! Не хватало только моей подписи! Вот твоя подпись, вот моя… В чем дело, ты же сама просила!.. Так что теперь все твое! Абсолютно все, включая статьи УК 159 «Мошенничество в особо крупных размерах», 193 «Совершение валютных операций по переводу денежных средств в иностранной валюте по подложным документам», неуплата налогов, ну, и там еще по мелочи… И кстати, шантаж собственного мужа с целью вымогательства, вот – господин Цицик свидетель!

Лариса. Ах вот как! Ну, погоди!!. Цицик, я увеличиваю ваш гонорар вдвое, берите аппарат, поставьте режим «съемка»… Наводите на меня!.. Включайте камеру!..

Начинает рвать на себе одежду… разлохмачивает волосы на голове… бьет себя по лицу… размахивает вантузом…

Лариса. Люди! Смотрите, что он со мной сделал! Помогите! Полиция!!! Убивают!!! Он меня избивал, он пытал меня этой штукой, он травил меня собаками!! Он заставил меня подписать какие-то бумаги! Я понятия не имею, что там было! Цицик свидетель, он меня морил голодом! Он садист! Извращенец! Какой депутат, он даже не знает второй куплет гимна! Он вор! Он меня обобрал до нитки! У меня ничего нет! Я нищая! Помогите! Убива-ют!!! Поли-ици-ияаа!!! Цицик! Цицик! Спаси меня!!!

Депутат. Ты что, очумела?! Прекрати немедленно! Что ты орешь, дура! Прекрати, я сказал!!!

Лариса. Уже прекратила! Цицик, дайте сюда камеру!.. (Мужу.) Поздравляю с полным набором! Можешь звать своего адвоката, он тебе разъяснит суть статей 131 об изнасиловании и 110 о преступном доведении до самоубийства!

Депутат. Какое самоубийство, ты о чем?

Лариса. Обыкновенное! Меня Цицик из петли вынул, вот следы на шее! Вот еще… И вот…

Депутат. Чушь собачья, кто тебе поверит?! (Цицику.) Цицик, вы же, как порядочный человек, подтвердите, что весь этот спектакль чистой воды инсценировка? Ее никто и пальцем не тронул! Ведь так, ну, скажите, так ведь?

Цицик. Видите ли, как порядочный человек, я не могу утверждать, но мне показалось…

Депутат. Что? Что вам показалось?!

Цицик. Ну… как сказать… я не говорю, что это было, но…

Депутат. Ну, говорите уже!!

Цицик. Когда вы ее вешали за шею на этой люстре, у вас из кармана выпал конверт с моими деньгами…

Лариса. Правильно, Цицик, я тоже видела! Выпал, точно выпал!

Цицик (Ларисе.) А когда я, извините, делал вам искусственное дыхание (депутату) как вы просили, изо рта в рот… (Ларисе) вы, в благодарность за спасение, тут же выдали мне, как и обещали, двойной гонорар…

Лариса. Черт вас побери, Цицик, с вами невозможно иметь дело! Нате, подавитесь!.. (Отдает Цицику конверт.)

Цицик. Теперь я точно видел, что именно так и было! (Депутату.) Или мне показалось?

Депутат. Хорошо, хорошо, я понял! Вам показалось! Возьмите ваши деньги!

Лариса. Таких, как вы, Цицик, надо держать на цепи, как кота у Пушкина!

Цицик. Возможно, я ошибаюсь, но, как говорил Самуил, кота-ученого у Пушкина держали на цепи, что бы он не эмигрировал!

Депутат. Так, все, хватит!.. Хватит, я сказал!.. Успокоились все! Давайте решать, что делать!

Цицик. Лично я свои проблемы решил. Счастливо оставаться! Я не хочу обременять следствие лишними подробностями, но, судя по тому, что вы тут друг другу уже наобещали, мы увидимся лет через десять-пятнадцать! Не надо так горевать, время летит быстро… Все, я пошел!.. Да, вот еще что! Как говорит Самуил – не страшно оказаться в заднице, страшно начать там обживаться!.. Пока!

Депутат. Куда?! Я вам дам «пока»! Ну-ка сядьте! Сядьте, я сказал!

Цицик. Я как чувствовал, надо было уйти не попрощавшись!

Депутат. Давайте решать, что делать!

Лариса. А что решать? Если все отдать, без всего и останемся! Если ничего не отдавать…

Депутат. Все равно останемся без всего! Плюс такие неприятности, что лучше бы, чтобы ничего и не было!

Лариса. И что ты предлагаешь?

Депутат. Не знаю… Надо все хорошенько обдумать… взвесить…

Лариса. Взвешивай, только быстрей! А то сейчас как позвонят в дверь, и ты уже будешь все обдумывать и взвешивать под протокол!

Депутат. Где-то должен быть выход… должен быть выход… должен быть выход…

Лариса. Что ты там бормочешь? В конце концов, можно просто дать двадцать, сорок, сто тысяч наконец, не знаю, сколько сейчас дают, и закрыть дело!

Депутат. Не все измеряется деньгами, моя дорогая! А скандал, а позор – это в чем измерить?

Цицик. Я бы не хотел вмешиваться, но мой дедушка Авигдор всегда говорил, что не стоит мерить там, где давно уже отрезано!

Депутат (смотрит на Цицика, хлопает себя по лбу). Господи, какой же я идиот!

Лариса. То же мне новость!

Депутат (жене). Лариса, мы же с тобой уже все решили! Мы же все так замечательно придумали! Это же гениально! Просто гениально!

Лариса. Ты о чем? Перестань метаться по комнате! О чем ты говоришь, что решили?

Депутат. Мы же с тобой придумали все временно переписать на кого-нибудь другого! Временно, пока все не уляжется!

Лариса. На кого на кого-нибудь?

Депутат. Так вот же он сидит!

Лариса. Кто, Цицик?

Депутат. Ну конечно! Тем более что я с ним об этом уже практически договорился!

Лариса. Как договорился? Когда?

Депутат. Ну какая разница, когда! Тебе не все равно?!

Лариса. Ну, во-первых, не ты, а я договорилась! А во-вторых, какая же ты сволочь! А я-то думала, что это за Цицик такой лезет ко мне под юбку! А это, оказывается, вы с ним договорились…

Депутат. Господи! Да возьми же, наконец, башку в руки! Неужели ты не понимаешь, да пусть хоть весь депутатский корпус залезет к тебе под юбку, лишь замять всю эту историю!

Цицик. Я извиняюсь, уже можно я немножечко пойду отсюда к чертовой матери? Видите ли, мне кажется, что бы вы там ни придумали, виноватым все равно окажусь я. Так исторически сложилось. У нас, что бы где ни случилось, виноват все равно всегда какой-нибудь Цицик. Я бы хотел, чтобы на этот раз это был не я! Пусть это будет какой-нибудь другой Цицик. Послушайте! Вам нужен человек, который сможет вам помочь? Пожалуйста! Я поговорю с Самуилом, он гинеколог, он всегда знает, где выход! Это, конечно, дорого, но… (Встает, направляется к выходу.)

Депутат. Куда?! Сидеть!

Лариса. Послушайте, Семен Яковлевич, чем, собственно, вы рискуете? Ничем. От вас даже подпись не требуется. Так, маленькая загогулина! Мы составим на вас дарственную, и все!.. Ну не ломайтесь, это же не бесплатно!

Депутат. Минутное дело! Вот смотрите, это моя дарственная на Ларису Васильевну… мы ее рвем… (рвет документ) вот так… вот так… Фу!.. И нет ее! Теперь достаем такую же, но! фамилии дарителей есть, а фамилии одаряемого, то есть в данном случае вашей, нету!.. (Достает ручку.) Мы ее впи-сы-ваем… Вот, видите? И все! Остается вам подписать, и дело, как говорится, в шляпе!

Цицик. Я ничего подписывать не буду!

Лариса. Ну почему?

Цицик. Во-первых, у меня плохой почерк! Я так понимаю, этот документ стоит целое состояние, зачем портить его какой-то корявой закорючкой! Давайте я попрошу Самуила, у него наверняка есть человек с каллиграфическим почерком. Он придет, тут вам так распишется, вы вставите это в позолоченную раму, выставите эту бумагу в Лувре, и все! Люди перестанут молиться на Мону Лизу, все будут толпами ходить смотреть на его подпись! Это, конечно, дорого, но…

Депутат. Я его сейчас удавлю!

Лариса (мужу). Погоди!.. (Цицику.) Так, это во-первых, а во-вторых?

Цицик. При таком во-первых зачем вам во-вторых?

Депутат. Нет, это невыносимо!

Лариса. Нет, а все-таки, что во-вторых, Семен Яковлевич? Ну не ломайтесь, здесь все свои!

Депутат. Да денег он хочет, денег! Это же ясно, он хочет денег!

Лариса. Вы из-за этого не хотите подписать?

Цицик. Ну, как сказать…

Лариса. Так прямо и скажите!

Цицик. Не знаю, удобно ли это…

Лариса. Говорите, Семен Яковлевич, говорите!

Цицик. Он подслушивает!

Лариса (мужу). Отвернись!.. (Цицику.) Он не подслушивает. Так в чем дело?

Цицик. Пусть он отойдет…

Лариса (мужу). Отойди! Ты что, не слышишь, тебя просят отойти!.. (Цицику.) Он отошел!.. Ну, теперь все! Теперь вы можете сказать, что вас удерживает?

Цицик. И пусть заткнет уши!

Лариса (мужу). Заткни уши, тебе говорят!

Депутат. Да он просто измывается!.. (Затыкает уши пальцами.)

Лариса. Так почему вы не хотите расписаться, Семен Яковлевич?

Цицик. Не знаю, удобно ли это…

Лариса. Удобно, удобно, говорите!

Цицик. Вы никому не скажете?

Лариса (крестится). Вот вам крест!

Цицик. Ну…

Лариса. Я последний раз спрашиваю, почему вы не хотите расписаться по этим документом? По-че-му?

Цицик. Честно?

Лариса. Честно!

Цицик (после паузы, вздохнув.) Бздю…

Депутат. Ну все! Вы у меня сейчас кровью распишитесь!

Лариса. Ты с ума сошел?!

Депутат. Погоди! Ты знаешь, я сейчас подумал… и не надо! И очень хорошо!.. Пусть не расписывается!

Лариса. Это почему это?

Депутат. А я ему не верю! Ни одному его слову не верю!

Лариса. То есть, не поняла…

Депутат. А чего тут непонятного! Он же притворяется! Он же все время дурачком прикидывался! Как я сразу не догадался! Ты взгляни на его рожу! Какой он бухгалтер! У него же на лбу написано – проходимец! Его из-за этого и с работы поперли! Он сейчас подпишет, и все! В одну секунду вжик с дарственной, только мы его и видели!.. Ты тоже нашла кому доверять! Вечно приводишь в дом всякий сброд!

Лариса. Я привожу?!

Депутат. А кто, я, что ли? Лично я пришел, когда он тут в трусах уже лезгинку выкаблучивал!

Лариса. Не придумывай, какую лезгинку? Он же не грузин!

Депутат. Ну, тебе виднее, грузин не грузин! Лично мне вообще плевать, из какого он рода-племени! Хоть марсианин!

Цицик. Не хочу вмешиваться, но на всякий случай, если вас это интересует, я человек нетрадиционной национальности!

Депутат. Вот! Что и требовалось доказать!..

Цицик. Послушайте, но мне кажется, я уже тут немножко лишний! Нет, конечно, вы оба мне симпатичны, но пока я вас не знал, я спал как убитый. Меня даже несколько раз обводили мелом. Мне бы не хотелось, чтобы меня обвели мелом по-настоящему! Давайте я уйду своими ногами, пока их не понесли впереди меня! Если вам нужен мальчик для битья, так я скажу Самуилу, и он за недорого пришлет вам какого-нибудь не очень пожилого боксера, и вы оба получите полное удовлетворение, лежа на двуспальной койке в реанимации! Не надо, не провожайте! Как говорится, долгие проводы – лишние слезы! Если не возражаете, я свои утру по дороге… (Собирается уходить.)

Депутат. Деньги! Верни наши деньги, негодяй!

Цицик. Я не понял, деньги? Какие деньги? Лично я свои обязательства выполнил…

Лариса. Минуточку! Что? Что вы сейчас сказали?!

Цицик. Что я сказал? Я сказал, что я лично сделал все, что вы просили! Или вы что-то имеете против?

Лариса. Нет, нет, как раз наоборот! Боже мой, какая я дура! Идите, Цицицк, идите! Вам сказать, где находится уголовный розыск? Я вам рекомендую пойти туда самому! Говорят, чистосердечное признание смягчает вину!

Цицик. Я извиняюсь, вы о чем?

Депутат. Ты что, хочешь, чтобы он ушел? А подпись?!

Лариса. Куда он пойдет? Как же! Он останется! Он останется и как миленький подпишет и эту бумагу, и вообще все, что мы ему дадим! Он свой смертный приговор у меня подпишет!

Цицик. Вы о чем? Вы о чем?!

Лариса. Как это о чем?! Я не знаю, кто и о чем с вами договаривался, но… (Поднимает фотоаппарат.) На этих фото ясно видно, что вы ворвались ко мне в дом без штанов и хотели меня изнасиловать…

Депутат. И меня!

Лариса. И его!

Цицик. Но вы же сами просили!

Лариса. На этих фото этого не видно! Здесь ясно видно, что вы сексуальный маньяк! Вы извращенец! Садист! Это улики, Цицик, неопровержимые улики!

Цицик. Хорошо, хорошо! Нате, возьмите свои деньги! Можно, я уже пойду?

Лариса. В камеру вы пойдете!

Цицик. Минуточку, в какую камеру, почему это?

Лариса. Я вам советую внимательно прочитать статью 131 часть вторая УК РФ об изнасиловании в извращенной форме!..

Цицик. Кого?

Лариса. Да вот его!

Депутат. Да!

Лариса. А что касается меня, так это статьи 134, 136 «Изнасилование малолетних»…

Цицик. Минуточку! Кто здесь малолетний, вы?!

Лариса. А что, вы хотите сказать, что я старуха?!

Цицик. Нет, но…

Лариса. Ну так подписывайте!

Цицик. Хорошо, хорошо, я подпишу, о чем разговор! И не надо так волноваться! Где, здесь?

Депутат. Здесь!.. Здесь… и вот еще здесь!

Цицик. Завтра же возьму у Самуила справку, что я импотент с детства!

Депутат. Напоминаю! Согласно этой бумаге вы теперь официальный владелец всего нашего имущества! Но! Вы ничего не можете ни продать, ни передарить, ни завещать! Вы вообще ничего не можете! Если вас спросят, откуда у вас все это, вам надлежит говорить, что это все наследство вашего дедушки Авигдора! Справку об этом я организую завтра!

Вам все понятно?

Цицик. Значит, я так понимаю, теперь все ваше – мое?

Депутат. Да!

Цицик. Но в то же время она как бы и не мое!

Лариса. Именно!

Цицик. Напоминает Конституцию.

Депутат. В каком смысле?

Цицик. Недра принадлежат народу, но пользоваться ими он не может!

Лариса. Ну вот теперь можно и выпить!

Депутат. Идите сюда, Рокфеллер, выпьем на брудершафт! Цицик. Я с нищими не пью!

Лариса. Но-но, не забывайтесь!

Поднимают бокалы, чокаются…

Картина четырнадцатая

Полицейские сирены, лай собак, отрывистые команды, настойчивый звонок в дверь.

Входит человек в форме налогового инспектора.

Инспектор. Добрый вечер! Прошу прощения, кто тут гражданин Цицик?.. Вы Цицик?

Депутат. Нет, что вы, как будто по мне не видно! Вон Цицик!

Инспектор. Вы Цицик?

Цицик. Если вас это устроит, я… А в чем дело?

Инспектор. Согласно судебному постановлению, все ваше движимое и недвижимое имущество, где бы оно ни находилось, подлежит обращению в доход государства!.. (Берет папку с подписанными документами.) Есть возражения?

Цицик. Какие возражения, о чем вы говорите! У меня как гора с плеч!

Инспектор. Очень хорошо! Счастливо оставаться! (Цицику.) Если что, звоните!

Цицик. Конечно, конечно, о чем вы говорите!

Депутат и Лариса (хором). А мы?!

Инспектор. А что вы? К вам у нас претензий нет. Попрошу освободить государственную площадь!.. (Депутату.) А вам рекомендую зайти в Следственный комитет!.. (Ларисе.) Вам, кстати, тоже!.. Удачного дня!.. (Уходит.)

Пауза.

Что-то со звоном падает на пол.

Лариса. Господи, это еще что?

Цицик. Это у меня от испуга выпала из уха рация!

Депутат. Идиот!

Цицик. Простите, каким числом вы подписали дарственную на мое имя?

Депутат. Девятнадцатым…

Цицик. О! Так давайте выпьем не чокаясь!

Лариса. Почему не чокаясь?

Цицик. Так сегодня как раз сорок дней! Поздравляю!

Гимн… морзянка… голоса… веселая музыка…

КОНЕЦ

Шопен из-за угла

Пронзительный женский визг прорезал тишину ночи. Затем второй… третий…

Дикие звуки взрывали тишину эхом, дробясь и множась, проносились по коридорам и таяли где-то по темным углам старого дома.

Хозяйка соскочила с кровати, в темноте нашарила рукой ночник, зажгла его и почти бегом бросилась вон из комнаты, на ходу надевая шелковый халат и шлепанцы…

Вновь где-то в глубине дома раздался душераздирающий крик…

Она кинулась по коридору, теряя то один тапочек, то другой… Ухватилась рукой за ручку какой-то двери и, не очень еще соображая спросонья, стала рвать ее на себя, пытаясь открыть… Оторвала ручку и упала бы навзничь, если бы не противоположная стена, об которую она и шваркнулась спиной… Тут же ей на голову свалилась медвежья шкура, до того мирно распятая на стене гвоздями… Женщина выругалась, рванулась вперед, ударилась о дверь и вместе с ней, как была – в медвежьей шкуре, ввалилась в комнату…

На высокой спинке старинной кровати, поджав ноги, сидела толстая Горничная и дико вопила, тыкая пухлым пальцем куда-то в угол. Седые волосы ее стояли дыбом, глаза вылезали из орбит и из широко раскрытого рта неслись по всему дому ужасные звуки!..

– Что? Что случилось?! – громко спросила Хозяйка, пытаясь перекричать вопившую. – Ну, в чем дело?!

Последняя на секунду умолкла и обернулась за помощью… Увидала перед собой стоящего на задних лапах «медведя» и рухнула без сознания на кровать…

Сам собой включился торшер… Игла упала на вертящийся диск граммофона, труба которого повернулась, и из нее глухо зазвучал Похоронный марш Шопена…

Хозяйка, чертыхаясь, скинула с себя шкуру и бросилась к бездыханному телу на кровати… Похлопала несчастную по щекам… Достала из рядом стоящей тумбочки пузырек, и, откупорив пальчиком крышечку, сунула пузырек под нос лежащей…

Горничная вздрогнула, замотала головой, пришла в себя и резко села, с ужасом уставившись на Хозяйку…

– Ну, все? Успокоились?.. Перестаньте трястись! Что опять, ну что такое?!

Горничная всхлипнула, скосила глаза куда-то в сторону и опять стала тыкать дрожащим пальцем в угол, непрерывно повторяя: «Там… там… там…»

– Что там? Там, там, где там?

Не получив никакого ответа, кроме непрерывного «Там… там…», Хозяйка обернулась в указанном направлении…

Легкое туманное облачко клубилось в углу у стены… И в нем, медленно тая, раскачивался покойник с синим лицом, выпученными глазами и вывалившимся языком… Толстая веревка обвивала его шею, но под подбородком была почему-то завязана изящной бабочкой с бриллиантовой пупочкой посредине… Одет он был в совершеннейшую рванину, от которой на теле остался только воротник и лацканы, когда-то, видимо, бывшие сюртуком или даже фраком. Но на остатках в розетке торчала большая красная свежая роза, рядом с которой сверкал бриллиантами же орден, пурпурная лента которого висела у него через плечо… На ногах он имел подштанники, сшитые, видимо, из тельняшки, и толстые домашние тапочки, с игривыми пуфами на носках и шпорами на пятках…

Заметив на себе хозяйский взгляд, повешенный пощелкал синим языком, поправил съехавшую на бок бабочку, подмигнул и растаял вместе с облаком совершенно, оставив на полу мокрое пятно.

Горничная зарыдала в голос…

– Вероника Францевна, ну что вы самом деле, как маленький ребенок! Нельзя же так! Каждый раз одно и то же!

– Не могу я так больше! – всхлипывая, отвечала Горничная, прижимаясь к хозяйской груди, как ребенок. – Отпустите Вы меня, ради бога, боюсь я их…

– Ну, все… все… Нате вот, выпейте рюмочку… И перестаньте рыдать, вам говорят!

С этими словами Хозяйка взяла пузатую бутылку бренди, стоявшую тут же на тумбочке, и протянула Горничной. Затем подолом ночной рубашки стала протирать маленькую рюмочку… Однако напрасно – Горничная ухватила бутылку и стала большими глотками пить прямо из горлышка, обливая себе грудь и живот…

Хозяйка покачала головой, зевнула и вышла из комнаты…

Спать расхотелось.

Она спустилась по лестнице в холл, щелкнула выключателем… Вспыхнула огромная люстра под потолком… Некоторое время она бесцельно бродила, не зная, чем бы заняться… Потом подошла к камину…

Тут же вспыхнул огонь… Гулко пробили часы… Раз… два… три… четыре… Хотя стрелки показывали половину второго… С пятым ударом стрелки со скрипом сдвинулись с места и переместились назад на одиннадцать…

Опять раздался дикий визг со второго этажа…

Она недовольно поморщилась, подошла к резному дубовому буфету, достала старинный, венецианского стекла графин, увитый серебряной виноградной лозой, и высокий бокал на ножке… Налила вина…

И уселась в глубокое кресло у камина…

Тут же одновременно включился телевизор и музыкальный центр. Но ничего невозможно было ни рассмотреть, ни услышать. В телевизоре программы мелькали, переключаясь сами. А музыкальный центр ставил пластинки на диск, опускал адаптер, но при первых же аккордах поднимал его и убирал пластинку на место с такой же скоростью, с какой мелькали телевизионные программы на экране…

Потом выключились оба…

Погасла люстра… Зато зажглись бра на стенах…

Затем поднялась крышка рояля, клавиши стали нажиматься сами по себе, как будто по ним ударяли пальцы невидимого пианиста… Опять зазвучал Похоронный марш Шопена…

Тут же за спиной Хозяйки отворилась дверь, и в зал в туманном мареве вплыла траурная процессия. Четыре странные фигуры медленно несли полуистлевший гроб, с которого лохмотьями свисали обрывки некогда дорогой ткани, с золотой тесьмой и такими же вензелями…

Вся процессия как бы «висела» в воздухе на некотором расстоянии от пола, хотя перебирала ногами, шагая в такт музыки…

Впереди гроб несли Толстый и Длинный…

Толстый – тучный господин в длинной ночной рубашке и ночном колпаке. Страшно потел, непрерывно вытирал пот со лба куском свисающей с гроба материи, что, однако, не очень помогало – пот ручьями стекал по его лицу, груди и спине… Господин был насквозь проткнут мощным копьем, тупой конец которого торчал спереди, а острый – с другой стороны, страшно пугая окровавленным наконечником шагающего позади…

Длинный – слепой, нескладный, худющий тип в черных очках. Видимо, несмотря на слепоту, палач. Был гол по пояс и одет лишь в черный кожаный фартук и такие же кожаные штаны. На ногах красные туфли с высокими загнутыми носами… На голове имел красный капюшон с маской и с прорезями для глаз, на который и были нацеплены черные очки. На свободном плече покоился здоровенный топор с зазубренным ржавым лезвием, который он придерживал обрубком руки с деревянным протезом…

Позади шагали остальные – Старик и Мумия…

Старик – очень древнее существо. Лысый, как коленка, однако с белой довольно густой бородой, которая клочьями торчала в разные стороны. Был он крив на один глаз, и жуткий глубокий шрам пересекал его лицо ото лба до скулы. Старик шамкал беззубым ртом, пытаясь что-то сказать, и надсадно кашлял. При этом единственный глаз его горел огнем в прямом смысле этого слова. Когда он открывал его, яркий «лазерный» луч яростно бил вперед, в спину Толстого, рубашка которого тут же начинала дымиться, а сам он потел еще интенсивнее. Старик был одет довольно прилично, но весь был покрыт тиной и водорослями. На шее имел он железный обруч с привешенным на цепи большим камнем…

Мумия была мумией. Нечто, совершенно закутанное в саван.

Странная четверка была, кроме всего прочего, закована в ржавые кандалы, которые глухо гремели при каждом шаге тоже в такт с Похоронным маршем…

Вся компания печально двинулась поперек зала…

Неожиданно крышка гроба стала с усилием приподниматься… Со скрежетом выползли удерживающие ее гвозди… С визгом вылетели и стали, как пули, со свистом летать по залу, рикошетируя от стен…

Крышка откинулась прочь, сполз в сторону рваный полог, и в гробу приподнялся и сел Скелет с гармошкой в руках. Растянул меха и, перебирая по клавишам голыми костяшками пальцев, запел неожиданным фальцетом:

Умер наш дядя,

Хороним мы его,

Он нам в наследство не оставил ничего…

А тетя хохотала,

Когда она узнала,

Что дядя нам в наследство не оставил ничего…

Допел, упал навзничь, и крышка захлопнулась с грохотом…

Одновременно дуплетом рухнула крышка рояля…

В жуткой тишине процессия проследовала через зал и «ушла» сквозь стену… На ковре осталась только мокрая цепочка следов босых ног, которая доходила до стены, поднималась по ней вверх и исчезала где-то под потолком…

Бра погасли… Вспыхнула люстра…

Самое поразительное было то, что сидящая в кресле женщина не только не испугалась, но вообще не обратила на это абсолютно никакого внимания…

Она некоторое время сидела неподвижно, потом залпом выпила вино… Резко встала, подошла к буфету, налила еще и снова выпила залпом…

Сняла трубку телефона и набрала номер…

– Алло!.. Кто это?.. А вы, голубушка, почему хватаете трубку, когда я звоню по личному?.. Мне плевать, куда он переключил! Ну-ка, соедини меня!.. Значит, пусть прервет свой сраный совет директоров!.. Так и скажи!..

Рыцарь на старинной картине неожиданно громко пукнул… Страшно застеснялся, покраснел, мотнул головой так, что на лицо с лязгом упало забрало, и опять застыл впереди войска со штандартом в руках…

Женщина дернула презрительно плечиком…

– Алло!.. Где ты ходишь, я уже час жду у телефона!.. Ничего не случилось! Что случилось? Как будто тебя интересует, что случилось!.. Ты когда обещал приехать?!.. Совет директоров? Очень хорошо! Тогда и живи со своим советом директоров! И спи с ним, и трахай свой совет директоров, извращенец, если я тебя не устраиваю! Можешь заниматься этим где угодно – в зале заседаний, в кабинете, в клубе, только не здесь! Потому что я не желаю видеть твой совет директоров у себя в постели!.. Почему-почему! Потому что я так больше не могу! Все, чтобы завтра был дома!..

И бросила трубку на рычаг…

Тут же погасла люстра… Зато зажглась толстая свеча в тяжелом подсвечнике… Мерзкое хихиканье раздалось у окна… Смолкло на мгновенье и опять повторилось…

На подоконнике сидела Смерть и, как деревенские косари, оселком точила лезвие косы.

Хозяйка сняла с ноги тапочек и раздраженно швырнула его, целясь ей в голову…

Смерть опрокинулась навзничь и исчезла вместе с косой…

Створки высокого окна с грохотом захлопнулись…

Раннее утреннее солнце осветило дом и сад…

На площадку прямо перед входом заходил на посадку вертолет…

Мягко сел, поработал винтом и заглушил двигатель…

Открылась дверца… Вышел пожилой мужчина, в костюме, при бабочке… С дорогим перстнем на пальце…

Прибывший был Хозяином дома, и звали его Андрей Иванович. Был он седовлас, солиден, и за версту было видно, что человек этот богат и знает себе цену.

Он принял от почтительно козырнувшего ему пилота крокодиловой кожи «дипломат» и направился к дому…

Чуть не сбив его с ног, из дверей выскочила Горничная… Растрепанные волосы ее стояли дыбом… Она тащила за собой здоровенный чемодан, из которого падали какие-то шмотки… Не обращая на это внимания, она семенила прочь, хрипло выкрикивая на бегу: «Нет, нет, не надо мне ваших денег… Ничего мне не надо… Я больше тут не останусь… Ни за что не останусь… Я боюсь их… Я их боюсь…»

Андрей Иванович постоял некоторое время, глядя ей вслед… Поднял с земли необъятный бюстгальтер, аккуратно повесил его на ручку двери и вошел в дом…

Некоторое время он стоял молча, прислушиваясь к звонкому грохоту, доносившемуся из гостиной, потом распахнул тяжелые створки высоченных дверей и шагнул внутрь.

Лариса Васильевна, стоя у резного буфета, доставала из него посуду, аккуратно протирала салфеткой и швыряла на пол. В момент, когда появился муж, она держала в руках старинный тяжелый фужер на витой ножке. Подняла его, полюбовалась на отблески света в хрустальных гранях, пальчиком смахнула невидимую пылинку и шваркнула об пол.

Андрей Иванович невозмутимо закурил, подошел к окну, закрыл его. Потянул позолоченный шнурок, задвинул шторы и, хрустя подошвами по осколкам, стал гасить свечи в канделябрах, переходя о одного к другому. Потом швырнул окурок в камин и повернулся к жене.

– Ну, в чем дело? – мягко спросил он.

– Мне скучно… Они мне надоели, эти твои привидения… – Лариса Васильевна говорила отрывисто, как будто отстукивала телеграмму, продолжая меж тем в том же ритме швырять на пол тарелки.

– Ты же сама просила дом с привидениями!

– Да, но не с такими же! Эти – как вареные мухи. Одно и то же, одно и то же! Гроб этот дурацкий таскают по ночам туда-сюда… Цепями звенят все время! Надоело! И марш этот похоронный все время, надоел!!!

– И что же ты от меня-то хочешь?

– Не знаю, договорись с ними! Пусть делают что-нибудь другое!

– Что другое?

– Не знаю что! Что-нибудь!

– Что значит договорись? Как ты себе это представляешь? Это же привидения, им по триста лет… Других не бывает! Это же пар, дым, ничто! Может, их вообще нет! Может, они существуют только в твоем воображении! Как это договорись, с кем? И о чем? Они всегда и везде себя ведут одинаково – ходят по ночам, гремят цепями, ухают! Не знаю, что еще им положено! Пятна кровавые оставляют… Они должны пугать, это их профессия!

– Так в том-то и дело, что мне не страшно! Они только прислугу пугают. Сегодня последняя удрала, дура старая!

– Но тебе ведь нравилось!

– Нравилось? Тебе бы нравилось, если бы за тобой какая-то рожа из зеркала подглядывала в ванной, когда ты моешься?

– Не знаю, наверное, нет. Но я же не ты. Ты сама говорила, что это даже пикантно!

– Но не каждый же день! Хоть бы кто-нибудь помоложе, что ли, хоть раз заглянул, а то старик одноглазый! Или мумия! Может кого-нибудь завести мумия?

– Но ты же меня заводишь…

– Не умничай!.. И потом, почему только ночью? Они днем спят, что ли? Почему их днем нет?

– Не знаю! Так у них принято – бродить ночью! Я не знаю почему! Наверное, ночью страшнее!

– Кому страшнее, им?! Мне не страшнее, я ночью сплю!

– Что ты от меня хочешь?

– Или пусть эти ведут себя по-другому, или гони их к чертовой матери и найди мне других!

– Очумела! Как этот гони? Кого гони? Их можно прогнать только вместе с домом! Могу дом продать, хочешь?

– Хочу! Хочу другой дом!

– Пожалуйста, только такого больше нет! Есть другие, но без приведений! С приведениями кончились!

– Как это кончились?! Ну, не здесь, пусть в Англии, в Германии, во Франции… Не знаю где! Захочешь – найдешь!

– Нету! Все, что было с приведениями, давно раскупили! Ты что, одна, что ли, такая?! Все хотят с приведениями! Этот дом был последний, больше в Европе нет!

– А в Америке?

– А на Колыме! Хочешь, я куплю тебе дом на Колыме, и ты сама через месяц станешь чудным приведением с кайлом!

– Ах, так! Тогда я уезжаю к…

– К маме?

– Мама умерла три года назад!

– Ну, я думал…

– Размечтался!

– Успокойся, ради бога!.. Ну куда ты?..

– Прощай! Сообщи, когда что-нибудь придумаешь!..

– Ну перестань, что ты, в самом деле? Ну хочешь, поедем куда-нибудь к морю! Отдохнешь, позагораешь, флиртанешь с папуасами, хочешь?

Она не желала ничего слушать. Визжала, била посуду, саданула его серебряной супницей по лысой башке и укатила невесть куда на шикарном лимузине, снеся к чертовой матери ворота.

Ветер за окном рвал листья с деревьев, глухо завывал в трубах, дождь барабанил по стеклу и тяжелыми каплями стекал вниз.

Трещали дрова в камине, однако стоящий возле огня Андрей Иванович зябко кутался в дорогой стеганый халат.

Плеснул в золоченый кубок из пузатой бутылки, выпил залпом, поморщился, бросил в огонь окурок сигары и нервно зашагал по кабинету из угла в угол.

Мерцающие отблески свечей в высоких подсвечниках причудливо отражались в старинных картинах, развешанных по глубоким резным стеновым панелям, создавая полное ощущения, что лики на портретах косят глазами туда-сюда, следя за шагами Андрея Ивановича.

Наконец, приняв решение, Андрей Иванович решительно подошел к дверям и несколько раз дернул за кисть плетеного шнура.

Раздался затихающий звон колокольчика.

Андрей Иванович отошел к письменному столу, но не сел в глубокое кресло, а остался стоять, опершись рукой о столешницу.

Двери распахнулись, и вся пятерка, гремя кандалами, ввалилась в комнату.

Поскольку грим с лиц был смыт, лишь одежда напоминала ту странную процессию, которая проследовала по гостиной мимо Ларисы Ивановны.

Но теперь нормальные человеческие лица ужасно диссонировали с лохмотьями, веригами и прочей ерундой, которая казалась нелепой и бутафорской.

Вся гоп-компания дотащилась до середины кабинета и остановилась прямо напротив Андрея Ивановича, шагах в пяти от него, и застыла, уныло опустив головы, изображая абсолютно искреннее раскаяние.

– Ну-с… – произнес Андрей Иванович, неторопливо обрезая кончик сигары золотой гильотинкой. – Я собрал вас, господа, чтобы, как сказал Александр Васильевич Гоголь, сообщить пренеприятное известие. Вы уволены!

– Николай… – поправил Старик. – Николай Вас…

– Что? – тихо спросил Андрей Иванович, не поднимая головы.

– Ижвините… – прошамкал Старик и сверкнул глазом, отчего кончик сигары в руке у Андрея Ивановича вспыхнул и загорелся.

– Я вас зачем нанял? – Андрей Иванович затянулся и пустил кольцо дыма. – Я спрашиваю, я вас зачем нанял?.. Напомнить? Могу напомнить! – Андрей Иванович говорил тихо, время от времени попыхивая сигарой. – Я вас нанял, чтобы вы работали…

– Так мы это… – пробормотал Длинный. – Мы все, как вы просили…

Андрей Иванович коротко глянул на него, отчего Длинный вздрогнул, мгновенно вытянулся во фрунт и уронил топор на ногу Толстого. Тот взвыл, нагнулся, хватаясь за ушибленное место, и концом копья снес Мумию, которая плашмя рухнула на пол.

– Мда… – Андрей Иванович пустил кольцо дыма. – Видимо, я ошибся.

Наступила мертвая тишина. Все замерли. Только Мумия на полу судорожно корячилась, не в силах выпутаться из савана.

– Поднимите его!

Мумию подняли и поставили на ноги.

– Клоунада! Дешевая поганая клоунада! – Андрей Иванович швырнул сигару в камин и сложил на груди руки. – Теперь я понимаю, о чем речь! Вы не артисты, вы шуты! Я вас зачем нанял? Чтобы вы тут изображали привидений! Настоящих английских приведений! Которых боятся, понимаете, боятся! Они должны быть страшные! Это традиция! такая старая идиотская английская традиция – чтобы в доме по ночам бродили усопшие родственники! А вы тут цирк устраиваете! (Андрей Иванович повысил голос.) Ну в чем дело? Все, что вам надо было, я купил… Цепи эти, гроб, скелет музыкальный… На одни дымы 350 тысяч долларов! И что вы играете все время? Что это?

– Это Шопен из-за угла… – сказал Скелет.

– Что? – Андрей Иванович повернул голову в его сторону.

– Похоронный марш Шопена…

– Почему из-за угла?

– Так называется. Когда музыкантов приглашают подхалтурить на похоронах, это называется сыграть Шопена из-за угла…

– Бред! Откуда это пошло?

– Из Одессы…

– Короче! Я хочу знать, почему вы не выполняете условия контракта? Не можете – так и скажите, я найму других! Ну в чем дело?

– Так вы же сами сказали, – просипел Толстый, – поаккуратней с ней… Чтоб мы не очень…

– Так, для вида… – сказал Старик и сверкнул глазом. Лазерный луч пронзил пространство в сантиметре от головы Андрея Ивановича и прожег дырку в орденской ленте на портрете какого-то знатного вельможи времен королевы Виктории.

– Извините! – сказал Старик. – Вырвалось…

После чего сунул руку куда-то за пазуху, вытащил разъем, из которого торчали разноцветные проводки, вырвал с корнем, бросил на пол и хряснул по нему каблуком. Искры брызнули в разные стороны. Саван на Мумии задымился густо и едко, отчего Скелет, гремя костями, зашелся в приступе хриплого кашля.

– Идиот! – невозмутимо произнес Андрей Иванович. – Ты тоже! И ты! И ты! Вы все бездарные идиоты! Да потушите его наконец, дышать уже нечем!

Длинный подхватил невесть откуда взявшееся ведро с водой и окатил Мумию с ног до головы. После чего протянул ведро Скелету. Тот глотнул через край и перестал кашлять.

Опять стало тихо.

– Самодеятельность! – Андрей Иванович нахмурился. – Дешевая поганая самодеятельность! Я не понимаю, вам что, деньги не нужны? Хочу напомнить, согласно контракту гонорар вы получите только по выполнении всех взятых на себя обязательств! И при условии, что она будет абсолютно удовлетворена! Абсолютно! И вот еще что! Хочу напомнить, судимость с вас не снимал никто! Я вытащил вас из тюрьмы, где вы отбывали за… Не слышу!

– Банк…

– Вот именно! Пять цирковых акробатов, нацепив клоунские носы и рыжие парики, средь бела дня… так?

– Так…

– И вас взяли, потому что вы, идиоты, забыли, что в городе в это время гастролировал только один цирк-шапито! И нет ни одного магазина, где бы продавалась вся эта дурацкая бутафория! Короче! Или все будет сделано как надо, или ни денег, ни свободы! Я понятно говорю?

– Мы думали, – сказал Скелет, – что это все в шутку! Ну, как бы понарошку…

– Как бы не по-настоящему! – добавил Толстый.

– Вроде игра, что ли… – откуда-то из-под савана донесся голос Мумии.

– Именно что не игра! – рассердился Андрей Иванович. – Именно что не игра! Она хочет, чтобы было страшно по-настоящему? Очень хорошо! Пуганите ее так, чтобы она на всю жизнь запомнила, что такое дом с привидениями! Но прислугу не трогать, только ее, только! Прислуга вообще ничего не должна подозревать! Пусть все думают, что у их хозяйки что-то с головой! Ну, дура дурой, раз ей мерещится всякая нечисть, я понятно говорю? И помните, деньги только в конце и только если я буду доволен работой!

– Мы пугнем, – прошамкал Длинный, – пожалуйста! Но, смотрите, чтобы потом не было претензий!

– Все, когда будете готовы, скиньте смс на вотсап, я сообщу жене, что можно вернуться!

– Мы вам голубя пошлем… – угодливо поддакнул Толстый.

– Лучше утку! – сказал Андрей Иванович и раскрыл папку с документами.

– С яблоками?

– Пошли вон!

– Добрый вечер, сэр! С возвращением! – сказал пилот, войдя в салон. – Мы готовы к взлету! Погода по трассе хорошая, ветер попутный! Считаю время до Хитроу – один час сорок две минуты! Ваш самолет на стоянке «два бис», экипаж на борту!

– Чего ждем? – недовольно произнес Андрей Иванович, не отрывая глаз от лежащих перед ним на столике документов.

– Две минуты, сэр! Ждем стюардессу. Там вам кое-что просили передать!

– Что передать?

– Не знаю, сэр!

Вбежала запыхавшаяся стюардесса с коробкой в руках.

– Вот! – перевела дух и продолжила. – Это вам. Сказали, что вы просили послать вам это, когда они будут готовы!

Андрей Иванович оторвал глаза от бумаг, открыл коробку и хмыкнул.

Перед ним лежала медицинская утка, полная яблок.

– Идиоты! – произнес Андрей Иванович и махнул рукой. Вертолет мягко оторвался от земли и, набирая скорость, исчез в сумерках.

Солнечный зайчик запрыгал по стенам, скользнул вниз по шелку расписанного золотыми лилиями балдахина и многократно отразился от здоровенного бриллианта, вделанного в корону, венчавшую изголовье кровати.

Лариса Васильевна сладко потянулась, открыла глаза… и отпрянула в сторону, пытаясь закрыться одеялом.

Рядом с ней лежал совершенно голый горбатый карлик, судя по полуистлевшему савану, обмотанному вокруг чресел, умерший довольно давно. При маленьком росте, маленьких же ручках и ножках имел он непропорционально большую голову, неизвестно как держащуюся на тонкой шейке, перерезанной почти пополам. На жирном обрюзглом теле его багрово выделялся здоровенный шрам от горла до лобка, зашитый кое-как суровой ниткой.

Карлик похотливо ухмылялся полубеззубым ртом и тянул к ней короткие ручки с кривыми пальчиками.

Лариса Васильевна завизжала от ужаса, схватила эту омерзительную руку, пытаясь оттолкнуть ее от себя, оторвала к чертовой матери и, содрогаясь от омерзения, отбросила в сторону.

Карлик, не обращая никакого внимания на потерю, полз к ней, издавая сладострастные стоны слюнявым ртом.

Она рванулась от него, пытаясь прикрыться пологом балдахина, и, падая, потянула его за собой. Потолочная балка, на которой крепилась ткань, затрещала и со страшным грохотом рухнула вниз, придавив и ложе, и карлика. Клубы пыли взметнулись вверх и стали медленно оседать, закрывая все и вся толстым серым слоем.

Лариса Васильевна сидела на полу, кутаясь в обрывки полога, и крупно дрожала, беззвучно судорожно открывая и закрывая рот, как рыба, выброшенная на берег.

Наконец пришла в себя, закуталась в полог, как в древнеримскую претексту, и, не оборачиваясь, пошла прочь, оставляя на пыльном полу отпечатки босых ног.

Исторгаясь из двух золоченых кранов, шумела вода, наполняя изящную инкрустированную мраморную ванну чем-то приятно пахнущим и пенным.

Лариса Васильевна в короткой шелковой ночнушке стояла у большого зеркала и смотрела на свои покрытые пылью голову и тело.

Потом некстати зло усмехнулась, произнесла «ну-ну» и, чуть приподняв подол, уселась на золотой унитаз.

Тут же, издав звериный рык, отпрыгнула в сторону, хватаясь руками за ягодицы.

Из унитаза торчала оторванная ею рука карлика и приветливо махала ей окровавленными пальцами.

Лариса Васильевна на цыпочках, прижимаясь к стене, приблизилась к унитазу и нажала на спусковой механизм. Раздался приглушенный всхлип, и все потонуло в шуме низвергающейся воды.

Рука исчезла.

Лариса Васильевна подошла к ванне, но не полезла в нее, а, минуту постояв, взяла в руки щетку на длинной ручке и стала со злостью тыкать в пенную гущу.

Ничего не обнаружив, все же не рискнула полежать, как обычно, полчасика в подогретой до нужных сорока двух с половиной градусов водичке, осторожно приняла душ и пошла одеваться.

Больше в это утро ничего особенного не произошло. Если не считать многократного исчезновения содержимого сваренных всмятку яиц из скорлупы, которая оставалась нетронутой совершенно, что приводило в истерику повара, и горничной, укушенной за задницу чучелом ирбиса, стоящим в углу столовой.

На Ларису Васильевну это не произвело ровно никакого впечатления, она только шваркнула с размаху палкой по спине чучело, выбив клуб пыли, и велела повару приготовить яичницу, которая, впрочем, исчезла со сковородки тут же, как только была готова. Вместе с ней из кипящей кастрюли исчез кусок мяса, на месте которого обнаружился довольно облизывающийся облезлый кот, и прямо на плите сидела полуголая тетка в кокошнике, призывно манящая повара пальчиком.

Услышав крик, Лариса Васильевна сняла со стены старинное ружье, переломила пополам, вставила патроны и, войдя в кухню, дважды бабахнула в потолок.

Тетка, подхватив кота вместе с кастрюлей, саданулась куда-то в кладовку, где и пропала, вызвав грохот хранящейся там посуды.

Лариса Васильевна помогла повару выбраться из холодильника, налила себе чашечку кофе и удалилась в гостиную.

Днем она поездила по магазинам, пообедала в кафешке и с грудой коробок и пакетов приехала домой.

Ничего особенного не обнаружив, она недовольно дернула плечиком и ушла к себе, где и занялась разбором покупок.

Поздним вечером, осторожно войдя в спальню с ружьем на изготовку, она дважды обошла кровать, потыкала стволом по одеялу, но все-таки не легла, а уселась в углу в глубокое кресло, держа перед собой заряженное дробью оружие.

Под утро она задремала.

Что ее разбудило, она не поняла, но какой-то холодок, пробежавший по телу, заставил ее проснуться. Она вздрогнула, но глаза не открыла, а лишь прищурилась, делая вид, что все еще спит.

Перед ней стояла группа полуголых каннибалов из африканского племени мамбила в набедренных повязках, прикрывающих только низ живота, и с копьями в руках. Лица были покрыты густой белой краской так, что остались видны лишь черные провалы глазниц и безгубые, от уха до уха нарисованные зубастые рты. Головы были покрыты причудливыми уборами из меха и перьев, носы проколоты огромными клыками каких-то животных, на груди же болтались ожерелья из человеческих ушей. Жуткое зрелище усугублялось тем, что они располагались полукругом возле разложенных прямо монастырских плит, покрывающих пол гостиной. Один из них, странный и толстый донельзя, стоял у большого плаката, на котором она узнала себя. На плакате она была изображена схематично в виде разрисованной на прямоугольники туши, как обычно изображают это у мясников.

Толстяк тыкал в плакат копьем, как указкой, что-то гортанно вещал на тарабарском языке, временами показывая на Ларису Васильевну.

Двое держали здоровенный шампур, готовый к употреблению.

Один, качая ногой, точил на станке большой нож так, что искры летели в разные стороны.

Другой держал в руках поднос с человеческими головами, которые, судя по стекающей на пол густой крови, были отрублены совсем недавно. Головы синхронно разевали рты и вполголоса тянули какой-то африканский ритмичный мотив.

Еще один, с сантиметром в руках, стоял возле нее и что-то записывал прямо у себя на ладони.

Удивительно было еще и то, что на голых задах каннибалов белой же краской были нарисованы мишени, с цифрами и пулевыми пробоинами в разных местах.

Как ни крепилась Лариса Васильевна, сердце ее от страха сжалось в комок и тело покрылось холодным потом.

Она вскрикнула, поджала под себя ноги и, не задумываясь, нажала на спусковой крючок.

Когда дым рассеялся, в зале никого не было. Лишь Лариса Васильевна мелко дрожала в кресле да на полу догорали угли костра.

Шли дни.

Привидения обнаглели до крайности и вели себя все более и более безобразно и разнузданно.

По ночам по дому бродили траурные процессии, где-то раздавались дикие крики пытаемых в подвале людей… Шастали полупьяные пираты с веревками на шеях, багровыми лицами и вывалившимися языками, которые за косы волочили за собой по полу развратных девок, распевающих фривольные частушки… Водолазы в полной экипировке вылезали из пены, когда она, уже сняв халат, хотела принять ванну… Самоубийцы регулярно вешались, стрелялись, падали головой вниз с потолка об пол, пили яд прямо из бутылок и, хрипя, испускали дух прямо перед ней, где бы она ни появлялась… Регулярно к ней обращались покойники с идиотскими вопросами типа: «Вы не подскажете, как пройти в морг, а то я выходил за сигаретами и заблудился?..» Иногда, судя по звукам в подвале дома, начинало ходить метро или поезда дальнего следования, с характерным перестуком колес на стыках рельсов. Иногда это были просто маневровые паровозы времен Первой мировой войны, издававшие свистки и гудки, после которых оставался вонючий угольный дым. Особенно действовали на нервы объявления по радио о прилетах, вылетах и задержках рейсов в аэропорту Гонолулу, трансляции футбольных матчей чемпионата Ботсваны и съездов Коммунистической партии Советского Союза из Кремлевского дворца, которые регулярно передавались ночью.

Прислуга, хотя с ней ничего особенного не происходило, уволилась, даже не попросив зарплаты, а нанимать другую Лариса Васильевна уже и не хотела, все равно никто долго не задерживался.

Завтрак она готовила себе сама, обедала в городских ресторанчиках, а ужин… ужинать она перестала вообще.

Спала только в кладовке, теперь больше похожей на музей оружия спецназа. Старинные, с инкрустацией багинеты и дуэльные пистоли хранились в стеллажах, готовые к употреблению. Гранаты лежали на полу рядом с матрасом, на котором она теперь спала. Перед дверью стоял пулемет Максима, заряженный лентой без патронов.

Пользоваться всем этим арсеналом она, правда, не умела, но выглядело все это железо внушительно и грозно.

Ночью она спала в нагруднике кирасы (breathplate или panziera), надетой поверх ночной рубашки, с шлемом (Helmet) на голове и в памперсах.

Успокоительные помогали мало, хотя она пила их горстями, и, чтобы заснуть, на ночь выпивала бутылку коньяку, отчего утром вставала с головной болью, раздраженная и злая.

Она заметно похудела, на голове обозначилась седая прядь, и временами дергался глаз.

Муж звонил Ларисе Васильевне несколько раз, но она не брала трубку, опасаясь какой-нибудь пакости. Не брала с тех пор, как однажды телефон в ее руке превратился в крысу, отчего она чуть не упала в обморок, а в другой раз телефонный провод превратился в змею и уполз под стол вместе с трубкой.

По дому она передвигалась теперь рывками, пригибаясь, как солдат под обстрелом, и стреляя из ружья во все, что двигалось. Правда, не попадала она никогда, оттого что дрожали руки.

Так продолжалось недели две или три. Она перестала замечать время, и если бы не листки календаря, которые теперь обрывались сами собой и, построившись в клинья, летали по комнатам точно с севера на юг и обратно, вообще нельзя было бы определить, какое сегодня число.

Однако шестого июля, в свой день рождения (она узнала об этом по бою старинных часов, которые обычно не ходили вообще, но именно в этот день традиционно били густо и громко), она, как обычно в этот день, скинув одежду, встала возле большого зеркала с бокалом шампанского в руке. Увиденные в отражении разительные перемены отнюдь не обрадовали Ларису Васильевну. Она постояла, молча, около получаса, разглядывая себя с ног до головы, потом зло сказала: «Ну, все!», залпом выпила шампанское, быстро оделась и укатила из дома прочь.

Вернулась она через два часа в сопровождении девяти мужчин, одетых во все черное, которые довольно долго таскали в дом что-то тяжелое и громоздкое. Она же сама сразу, хлопнув дверью, заперлась, но не в кладовке, а у себя на втором этаже в спальне.

Все это время, пока люди в черном шастали туда-сюда, изо всех углов за ними настороженно следили пять пар глаз и невесть откуда раздавался тихий шепот.

– Они что, еще кого-то наняли?

– С чего ты взял?

– Ну а зачем они тут тогда?

– Черт его знает, может, она ремонт затеяла…

– Да тише вы…

– Гроб подвинь, торчит из стены, не видишь?

– Это не гроб, это его задница…

– Жрать меньше надо…

– Что они делают, не знаешь?

– Откуда?

– Да замолчите вы оба!

– Куда ты полез?

– Мне не видно отсюда…

– Тихо, я сказал!

Она не выходила из спальни весь день, кроме одного раза, когда вышла, взяла трубку телефона, набрала номер и громко попросила мужа сегодня не прилетать, ибо сегодня она ничего отмечать не собирается, а назначит банкет в день их свадьбы двадцать второго сентября. Потом бросила трубку и опять заперлась в спальне.

И все это время до самого вечера незнакомцы двигались россыпью по дому, монтировали что-то тут и там, оставляя в местах монтажа мигающие датчики с надписью «Не прикасаться, опасно для жизни!».

И так же двигались за ними загадочные тени и шепот.

– И что теперь?

– Что, что теперь?

– Ты что, не видишь? Опасно для жизни…

– Плюнь.

– Слушайте, они же все проемы в стенках заделали…

– И что, другие проделаем.

– Говорят тебе – опасно для жизни…

– Надо боссу сообщить…

– Я тебе сообщу!

– Тише!..

– А баба где?

– У себя она, заперлась в спальне…

– Тише, я сказал!..

– Иди, пугни ее!..

– Как? Говорят тебе – заперлась она. А лаз в полу эти замуровали…

– Вы заткнетесь или нет, наконец!..

Лариса Васильевна вышла из спальни около половины одиннадцатого вечера. Была она одета в охотничий костюм: короткий изящный пиджак, с кожаными вставками, такие же галифе для верховой еды, ботфорты и тирольскую шляпку с пером. В руке она держала стек, коим и постукивала себя по ботфорту.

Она расплатилась с незнакомцами в черном, задала несколько уточняющих вопросов и поставила размашистую подпись на листе бумаги.

«Черные» исчезли, как и не было.

Как только они уехали, она, постукивая стеком, стала не торопясь бродить по дому, гася свечи через одну.

В полутьме резко стали проступать очертания мебели, злобные пасти звериных чучел, стоящих по углам, стали еще страшнее, отражения в зеркалах углубились многократно, и перезвон многочисленных часов стал звучать неестественно гулко и тревожно.

Дикий хохот эхом разнесся по всему коридору, и навстречу ей привычно выпал из потолка очередной «самоубийца» с вывалившимся синим языком и выпученными глазами. Он было уж совсем, ударившись об пол, чуть не исчез в небытии, но случайно задел рукой предупреждающую табличку, получил удар током, дернулся, отлетел к стене, шмякнулся об нее затылком и замер там в бессознательном изумлении. При этом выпученные глаза его и вывалившийся язык стали смотреться очень естественно и правдоподобно.

Лариса Васильевна, как будто она ничего другого и не ждала, достала из кармана коробочку, вынула шприц и всадила иглу ему в шею за ухом.

«Самоубийца» сразу обмяк, выпученные глаза впучились обратно, и, тихо выдохнув, он осел и растянулся на полу.

Убедившись, что дело сделано, она набрала кодовый замок на маленькой панели возле злосчастной таблички, выкатила из открывшейся дверцы садовую тележку и укатила на ней бессознательное тело на кухню.

Там, чуть поразмыслив, размотала веревку с его шеи, оставив, впрочем, петлю на месте, отмерила шагами расстояние от холодильника до плиты и привязала свободный конец к чугунной батарее у подоконника.

Затем подошла к одной из табличек, висевших тут же, на кухне, набрала код, достала приборчик в виде наручных часов и накрепко пристегнула его стальным браслетом на запястье несчастного.

Постояла минуту, оценивая проделанную работу, удовлетворенно кивнула головой и вышла вон, оставив подле него «Книгу кулинарных рецептов Е. Молоховец».

Большая столовая была пуста. Свет свечей от единственного старинного паникадила тускло отражался в столовых приборах. Стол был приготовлен для двенадцати персон. И каждое место было соответственно накрыто на «двенадцать хрусталей». По двенадцать хрустальных фужеров, разной высоты и предназначения, стояли подле каждой тарелки, по бокам которых располагались ложки, вилки и ножи, по шесть с каждой стороны. Посреди стола высилась тяжелая хрустальная ваза с фруктами, которую держали три золотых ангелочка с крылышками.

Почему было накрыто именно на двенадцать гостей, никто уже не помнил, осталось от прежних владельцев дома.

Войдя в столовую, Лариса Васильевна опустилась на один из двух стульев с высокими спинками, которые венчались маленькими золотыми гербами, стоящих во главе стола, и стала ждать.

Часы по всему дому пробили двенадцать.

В ту же минуту двери распахнулись, и в залу вплыла женщина, видимо, горничная, с подносом в правой руке. Совершенно обыкновенная горничная, правда, без головы, кружевной ворот белого платья которой и рюши были заляпаны пятнами крови и порваны в некоторых местах. Следует, однако, заметить, что голова у нее была. Она держала ее за волосы согнутой левой рукой так, как носят ридикюль.

– Что пожелает госпожа в этот поздний час? – неизвестно каким местом произнесла она, присев в реверансе. – Чай, ликер, рюмочку конь…

Договорить она не успела.

Сверху на нее обрушилась тяжелая сеть, в которой она моментально запуталась, грохнувшись на пол. Голова при этом откатилась куда-то в сторону, где и застыла, удивленно вытаращив глаза.

Лариса Васильевна достала коробочку со шприцем, сделала укол и прямо в сети поволокла обмякшее тело в гостиную.

Там, нажав невидимую кнопочку, она привела в движение механизм, который выкатил из стены здоровенный промышленный пылесос, на котором размещались ведра, тряпки, различные метлы и веники, а также бутыли и упаковки моющих средств.

Кое-как размотав сеть, она приковала наручниками тело к пылесосу, не забыв при этом застегнуть стальной браслет с приборчиком на запястье безголового существа.

Потом достала длинный мундштук, вставила сигарету, чиркнула золотой зажигалкой и вышла.

Топот потряс дом до основания, на голову Ларисе Васильевны посыпалась с потолка пыль, и тут же сверху раздался могучий воинственный клич.

Лариса Васильевна отряхнула волосы и, не выпуская мундштук изо рта, стала подниматься по лестнице на второй этаж.

Поднялась, подошла к дверям спальни, чуть приоткрыла их и заглянула в щелочку.

По спальне на палочке верхом, с копьем наперевес скакал средневековый рыцарь, с ног до головы закованный в доспехи. Был он невероятно похож на Дон Кихота, такой же высокий и несуразный.

Рыцарь скакал туда и обратно, яростно поражая копьем своих врагов в виде подушек, накидок и ковриков.

Лариса Васильевна, не отрывая глаз от щели, протянула в сторону руку и дернула за небольшой рычажок.

В ту же секунду рыцарь с маху налетел на растянувшуюся посреди спальни проволоку и со страшным грохотом рухнул на пол.

Лариса Васильевна привычно вкатила ему укол, прикрепила к запястью браслет с прибором и, напрягаясь, с трудом подтащила его к стене. Там распахнула две дверцы, за которыми открылась пугающая чернота, и головой вперед запихала туда рыцаря, который и загремел вниз, в подвал, в постирочную.

Постояла, прислушиваясь к затухающему грохоту, подняла с пола рыцарскую перчатку и швырнула ее туда же.

Потом аккуратно закрыла дверцы, посмотрела вокруг на разгром, который учинил бравый вояка, и пошла вниз на звуки треска и скрежета.

По коридору, как репинские бурлаки, двое, утробно ухая и кряхтя, за лямки волокли тяжеленный гроб.

Лариса Васильевна, выглядывая из-за угла, наблюдала за ними до тех пор, пока они не дошли до середины коридора, нажала кнопочку в стене, достала противогаз, нацепила его и вновь нажала кнопочку.

Струи белого едкого дыма хлынули на «бурлаков» с двух сторон, отчего оба испуганно вздрогнули, рванулись в стороны, но были отброшены обратно постромками и повалились на пол, судорожно хватая ртом воздух. Через минуту они затихли. Трубочки, через которые подавался дым, иссякли тоже и утопились в стены, презрительно фыркнув на прощанье.

Лариса Васильевна подождала около минуты и, убедившись, что дым кончился, сняла противогаз и вызвала лифт. Открыв ажурную дверь, за три раза запихнула в лифт «бурлаков», сначала одного, потом другого, и уже потом (не забыв, естественно, прицепить им на запястья браслеты с прибором), кряхтя от напряжения, затолкала туда и гроб. Потом нажала кнопку «чердак» и закрыла дверь.

Механический голос начал обратный отсчет, и на цифре «ноль» лифт задрожал, загудел и увлек «бурлаков» в звездные выси.

Лариса Васильевна расправила плечи, потерла ладони одна о другую так, как это делают работяги после долгой, но плодотворной работы, и с чувством выполненного долга пошла спать.

Утром она проснулась свежо и радостно. Приняла душ, привела себя в порядок, оделась и спустилась в зал под крики и стоны, раздававшиеся по всему дому. Совершенно не обращая на это внимания, она налила себе кофе и с чашечкой в руках пошла в кабинет.

Постояла у камина, допила кофе, села за письменный стол и раскрыла довольно большой ящик, в котором оказались армейская рация, микрофон и наушники.

Она вынула микрофон, надела наушники, закурила и произнесла неожиданно командным голосом.

– Внимание в отсеках!

Сразу стало тихо.

Почему она это сказала, она не поняла и сама. Она даже удивилась, откуда из нее выскочило это – возможно, от прадедушки, который служил когда-то на подводной лодке и чей портрет висел на стене в полной парадной форме прямо напротив нее.

– Внимание в отсеках! – повторила она, глядя на портрет прадеда. – Говорит жена командира! С сегодняшнего дня в доме вводится строжайшая дисциплина и объявляется комендантский час! Прошу обратить внимание на браслеты у вас на руке. Это полицейские браслеты с радиусом свободного передвижения от точки нахождения не более пятнадцати метров! Выход за периметр карается ударом тока!

Вы будете работать с шести утра до восьми вечера, после чего все вместе отправитесь спать в цокольный этаж. Обед полчаса в три, ужин – в девять. Задание для каждого определено тем местом, где вы сейчас находитесь. Ну, кухня и постирочная, понятно. Тот, кто сейчас в гостиной с пылесосом, отныне будет мыть полы и окна, убирать пыль, короче, поддерживать идеальную – слышно меня? – идеальную чистоту!

Вы двое, там, на чердаке! Вы переложите кровлю на крыше и прочистите все камины, это ясно? Теперь так! Если кто-то допустит любое нарушение распорядка, буду наказывать лишением жратвы всех! Все, приступайте!

И в доме началась совершенно другая жизнь.

Грязные, изможденные и оборванные, они с утра до вечера мыли, готовили и стирали. Хозяйка бродила по дому, орала по поводу и без повода, раздавая пинки и оплеухи. На все жалобы и просьбы она отвечала визгом и швырянием всего, что попадалось под руку.

По вечерам они спускались в каморку, где не было ничего, кроме стола и тусклой лампочки под потолком.

– Все, ухожу!

– Куда? А деньги?

– Терпи, немного осталось…

– Не могу больше!

– Не доживу я, не доживу…

– Он прав! Черт с ними с деньгами! Пусть тюрьма, пусть каторга, хоть виселица! Все одно лучше, чем такая жизнь!

– Как, а браслеты?

– Сколько терпели, еще чуть-чуть! А? Чуть-чуть ведь…

– Она нас доконает!

– Ты вообще молчи, притерся там, на кухне!

– Иди сам и попробуй! Она же каждый грамм считает! Вчера кусочек отломил, гляди, какой синяк под глазом…

– Такое чувство, что я уже сам привидение…

– Может, удавить ее к чертовой матери, а? Нас оправдают, точно говорю, оправдают…

– Ага, еще и медаль дадут!

– Я вам говорю, за такую стерву точно оправдают!

– Хозяину позвонить надо.

– Как? Все телефоны заблокированы. Реагируют только на ее руку.

– Терпите, братцы, сколько там осталось.

– А сколько, кто скажет?

– Черт его знает, календарей-то нет.

– Дня три… или два…

– А-а-а-а-а!

– Тихо ты!

Мало того, в доме регулярно проводились занятия по специальности.

– Замок Берри Поумрой? – говорила она.

– Двенадцатый век! – хором отвечали они. – Призрак Белой Леди!

– Замок Бран?

– Румыния, четырнадцатый век! Призрак Дракулы!

– Замок Данлюс?

– Ирландия, пятнадцатый век! Призрак в фиолетовом плаще с хвостиком на голове!

– Замок Драгхольм?

– Дания, пятнадцатый век! Призрак Эйлера Брокенхауза, известного как Сумасшедший эсквайр!

– Замок Гоуска?

– Чехия, пятнадцатый век! Призрак безголовой черной лошади!

За неправильные ответы начислялись штрафные баллы, сиречь лишение половины обеда или ужина.

Но все когда-нибудь кончается. Закончился и срок пребывания несчастной пятерки, положенный согласно контракту.

Свечи в гостиной сверкали ярко и празднично. Пылали, потрескивая, дрова в камине. Из-за дверей доносился шум банкета. Двери были затворены неплотно, поэтому, хотя и приглушенно, отчетливо слышна была музыка, смех, звон бокалов и прочие атрибуты радостного безмятежного веселья.

Лариса Васильевна и Андрей Иванович, оба в приподнятом настроении, он в смокинге, с бутоньеркой на лацкане, она – в шикарном вечернем платье, с дорогой меховой накидкой на плечах, улыбаясь, смотрели на стоящих перед ними персонажей.

Она – презрительно, он – удовлетворенно.

Вся пятерка выглядела донельзя измученно и жалко. Бледные небритые лица с синяками под глазами, обрывки мятого замызганного, некогда дорогого бутафорского одеяния смотрелись по-нищенски нелепо и несуразно.

Толстый и Длинный с двух сторон поддерживали Мумию, которая непрерывно оседала на их руках, издавая приглушенные стоны.

Скелет и Старик, обнявшись, раскачивались из стороны в сторону и, всхлипывая, утирали текущие слезы грязными кулаками.

Лариса Васильевна скривила губы и, одной рукой придерживая мех у подбородка, другой взяла бокал шампанского и отошла ближе к камину.

Андрей Иванович достал сигару из инкрустированного хьюмидора, закурил и, взяв в руки контракт, обратился к присутствующим.

– Ну-с, господа привидения, наши с вами договоренности выполнены полностью и до конца! Во всяком случае, с вашей стороны! Жена довольна! Более того, она просила меня оставить вас здесь еще на год-два!..

Наступила мертвая тишина.

– Поэтому! – продолжал Андрей Иванович, пустив в потолок кольцо сигарного дыма. – Я предлагаю вам тройной гонорар, новые паспорта и возможность беспрепятственно покинуть страну в любом направлении. Новые паспорта не только потому, что вы их заслужили, но еще и потому, что старые жена сожгла.

Еле слышный «ох» пронесся по помещению.

– Таким образом, – Андрей Иванович поцеловал руку жене и продолжил: – Таким образом, выхода у вас практически нет! Конечно, условия содержания… э… я хотел сказать пребывания будут изменены… Я думаю, да?.. (Андрей Иванович посмотрел на жену. Та пожала плечами и отвернулась.) М-да… Впрочем, это неважно! Главное, вы остаетесь здесь работать и за это, как я уже говорил, получите тройной гонорар! Что скажете?.. Ну, я жду!.. Хорошо, начнем с вас! (Андрей Иванович ткнул пальцем в сторону Толстого) Да или нет?!

Толстый испуганно хрюкнул, метнулся в сторону и исчез, пройдя сквозь стену, оставив только мокрое пятно на шелковых обоях.

Скелет вдруг набычился, в два прыжка пересек гостиную и головой вперед нырнул в камин. Пламя вспыхнуло каким-то неестественно зелено-синим светом и осело, пустив облако бурого дыма.

Старик гортанно каркнул «ку-ка-ре-ку!», взмахнул крыльями и птицей вылетел в окно.

Длинный, рыдая в голос, медленно таял в воздухе и, поднимаясь все выше и выше, исчез под потолком прозрачным облачком, вызвав печальный перезвон хрустальных подвесок люстры.

Мумия неожиданно превратилась в старуху, одетую во все черное, с черной же вуалью на лице. Она медленно прошаркала к стене, подтащила стул, с трудом взобралась на него и протянула руку вельможе на картине. Тот вежливо поклонился, взял ее под локоток, и они оба, зашагав в глубь холста, наконец, скрылись в тяжелых воротах нарисованного замка.

– Они что же, настоящие? – тихо произнесла Лариса Васильевна, изумленно расширив глаза.

– Дура! – сказал Андрей Иванович, держа в одной руке сигару, в другой – зажженную спичку.

– Я думала, это актеры…

Андрей Иванович ничего не ответил.

Он так и стоял с догорающей спичкой, задумчиво вглядываясь в багровый закат за окном.

Агентство «00»

В офисе царила рабочая обстановка. Звонили телефоны, что-то печатала Секретарша, по экрану монитора бесконечно бежали биржевые новости.

Стрелки сдвинулись с хрустом и показали ровно девять.

Старинные настенные часы колокольно пробили три раза и с грохотом обрушились вниз на факс.

Через дыру в стене, образовавшуюся в том месте, где только что висели часы, довольно хорошо просматривалась башня с курантами, которые продолжали бить, отсчитывая время.

От удара факс включился, и с противным скрежетом пополз рулон бумаги.

Секретарша встала из-за стола, как обычно, опрокинув на документы чашку кофе. Ткнула на ходу окурком сигареты в металлическую пепельницу в виде ежа. Еж взвыл и смылся. Задела ногой рефлектор на полу и бедром – огнетушитель. От упавшего рефлектора вспыхнул ковер. Рухнувший огнетушитель выдал струю и загасил пламя. Не обращая на это никакого внимания, секретарша на ходу зацепилась подолом за ручку ящика стола и, уже практически без юбки, но все так же невозмутимо подошла к факсу и резким движение выдрала оттуда половину листа.

На оставшемся у нее в руках обрывке можно было прочесть следующее:

«Агентству 00. Задание – званый обед у герцога Ме…

Обеспечить – чистоту, охрану, сервис, поря…

Форма одежды – вечерняя, blaсk-tie-butterfly обяз…

Начало операции в…

Окончание…»

Взвыла сирена.

Группа собиралась на выезд споро, но без излишней суеты. Практически все было готово, оставался последний штрих.

Красавчик напомадил пышные усы, вытащил из шкафа гербарий, отколупнул пинцетом бабочку и прикрепил себе под горло.

Длинный воткнул себе в петлицу красный бутон и полил его из миниатюрной лейки. Бутон тут же распустился и зацвел.

Коротышка надел кепи с большим козырьком, достал из-под дивана ботинки на чудовищно толстой подошве, напоминающие лакированную обувь водолаза, скинул шлепанцы и стал почти такого же роста, как Длинный.

После чего все стали застегивать брюки на Толстом. Занятие это было чрезвычайно утомительное. Как только брюки застегивались спереди, они тут же с треском распарывались сзади по шву. Но стоило только соединить половинки штанов сзади, тут же разрывало молнию ширинки спереди. Наконец общими усилиями удалось закрепить брюки спереди и сзади на две огромные медные булавки.

Толстый надел смокинг, застегнул пуговицу и расправил плечи.

Мгновенно с пистолетным выстрелом отлетела пуговица и стала летать по комнате, с визгом рикошетируя от стен. Срезало бутон в петлице Длинного. Начисто снесло козырек кепи у Коротышки. Сама собой вспыхнула и сгорела до губ сигарета во рту Красавчика, и пышные усы превратились в «ниточку» под носом. Со звоном разбилось предохранительное стекло в сигнальном устройстве.

Включилось и замигало табло.

Раздался механический голос: «Пять… четыре… три… два… один…»

При слове «ноль» раздвинулось отверстие в полу, сверху скользнул отполированный шест, и комната стала сразу похожа на дежурку в пожарной части.

Вся четверка немедленно стала вытаскивать отовсюду и швырять вниз посуду, бутылки, бокалы, графины, скатерти, салфетки, подсвечники и прочее, необходимое для обеда.

Трудились все, кроме Коротышки. Последний только изображал бурную деятельность, поскольку не мог даже оторвать от пола ноги в своих ботинках и стоял, как пришпиленный, размахивая руками.

Проревела сирена, и на табло вспыхнула надпись «приготовиться».

Толстый обхватил Коротышку за талию, ужасно напрягся и с треском оторвал его от пола. В результате подошвы остались на месте, а сам Коротышка повис в воздухе, болтая ногами, на которых был только верх лакированных туфель, из которого торчали босые пятки.

Раздался пароходный гудок, замигала надпись «пошел!», и все ринулись по шесту вниз.

Ринулись не совсем все. Первым ринулся Толстый, который тут же и застрял по пояс.

Понадобилось немало усилий, чтобы протолкнуть его вниз, куда он в результате и обрушился вместе с шестом и частью перекрытия.

Остальные попрыгали за ним, как пловцы с вышки.

Грузовой пикап с номером «00» просел под тяжестью тел.

Длинный, держа одной рукой руль, протянул другую из кабины и дернул за витой шнурок, висевший на стене.

Послышался звук спускаемой в туалете воды, и створки ворот поползли вверх. За ними обнаружилась кирпичная кладка с надписью «Запретная зона. Во дворе злая собака!».

Взревел мотор, и машина, протаранив стену, вынеслась наружу.

В оседающей пыли Секретарша невозмутимо отметила в журнале время выезда. После чего опрокинула на журнал чашку кофе, вырвала залитую страницу и бросила в корзинку для мусора.

Пикап мчался на задание.

На шесте, насквозь пробившем крышу, гордо плескался на ветру фирменный вымпел агентства. Кроме шеста над крышей торчала голова Длинного, который категорически не помещался к кабине.

Опаздывать было нельзя, поэтому даже не заметили, как на полном ходу снесли шлагбаум с угрожающей надписью «Стой, стреляю!». При этом одна часть поперечины с хрустом отлетела в сторону, а другая, прикрепленная к полосатой будке, стала с бешеной скоростью вращать строение, в отрытую дверь был виден охранник в форме, сидевший, спустив штаны, на унитазе с газетой в руках.

Дико завизжали тормоза, и пикап замер у парадного входа. При этом из кузова посыпалось привезенное добро, а передние колеса вырвались из-под капота и по инерции помчались дальше.

Коротышка и Длинный собрали в скатерть весь скарб, свернули в кулек и уволокли в зал.

Красавчик и Толстый собрали огромный обеденный стол, закрепили ножки и прибили столешницу.

После чего все четверо мучительно стали пытаться протащить его внутрь. Но он не пролезал ни так, ни эдак. Стол крутили, вертели, ставили на попа – ничего не получалось.

С каждой попыткой ряды редели на глазах.

Сначала задели при развороте углом Длинного. Он, согнувшись, отлетел к окну, разбил его вдребезги и вместе с осколками исчез внутри здания.

Затем придавили Красавчика, и он оказался притиснутым к какой-то мраморной скульптуре, изображавшей обнаженную купальщицу с веслом. Она тут же покраснела, прикрылась стыдливо руками и тюкнула Красавчика веслом по голове.

Коротышка исчез в самом начале под крышкой стола, и все его попытки выбраться наружу немедленно пресекались ею в зародыше.

Наконец, Толстый озверел. Он широко расставил ноги, лег животом на стол, обхватил края руками, напрягся, взвыл, оторвал крышку и вместе с ней опрокинулся навзничь.

На земле остался каркас с ножками, между которыми лежал Коротышка.

Последний вскочил на ноги и вместе с Красавчиком, хотя и не сразу, все же протиснул каркас в дверь.

Долго измеряли рулеткой расстояние от стен и, наконец, установили каркас ровно посреди зала.

Затем все трое тяжело и трудно затащили напольные башенные часы и поставили в простенок между двумя окнами.

Коротышка залил в них масло, подтащил канистру, вставил шланг, «подсосал» и сунул шланг куда-то в часы. Забулькало.

Красавчик взял в руки разводной ключ, лег на спину, отталкиваясь ногами, вполз под часы и загремел там, что-то прикручивая. Выполз, принес аккумулятор и подсоединил провода.

Длинный ухватил заводную ручку, судя по размерам, от артиллерийского тягача, сунул в отверстие часового механизма и крутанул… Раз… Другой…

Заухало… Запыхтело… Вырвался столб пара… Раздался паровозный свисток, и часы пошли со звуком дизеля небольшого миноносца.

Коротышка занялся камином.

Длинный принялся повсюду устанавливать подсвечники и втыкать в них свечи.

Красавчик, как плащом, изящно взмахнул скатертью и накрыл ею каркас.

Длинный зажег спичку.

Коротышка, перегнувшись через витой экран, поправлял в камине разгоравшиеся дрова.

Красавчик приволок похожую на саркофаг супницу и поставил ее в центр стола.

Скатерть, естественно, сразу просела. Раздался чудовищный грохот.

Длинный обернулся. Рука его с горящей спичкой прошла мимо свечи и подожгла гардину на окне.

Длинный отпрянул и спиной толкнул Коротышку, который тут же упал в камин.

Красавчик шарахнулся в сторону и задел трубу граммофона. Труба развернулась на 360 градусов, с силой толкнула Красавчика в спину, и он встал на место. Головка с иглой упала на пластинку, и все заполнили звуки клавесина.

Посередине зала валялась разбитая вдребезги супница и разломанный в щепки каркас стола.

Красавчик поднял за края скатерть и уволок звенящий кулек вон.

Коротышка, весь в саже, выбрался из камина, сгреб ножки стола и бросил их в камин. Сразу вспыхнуло и загудело.

Вошел Толстый. То есть вошла крышка стола, по краям которой торчали толстые пальцы.

Толстый с трудом доволок крышку до того места, где, как он полагал, должен был стоять каркас, и, ничего не видя, стал наклоняться вперед, медленно опуская тяжеленную столешницу…

От удара содрогнулись потолок и стены, у рыцарей в средневековых доспехах с лязгом захлопнулись забрала, один сказал: «Ой, мама!», пал на колени и уполз за камин. На одной из картин в массивной раме упала в обморок дама в кринолине, на другой – на фоне Дворца дожей затонула гондола с гондольером и двумя монахами в рясах. Сами собой загорелись свечи.

Трое молча смотрели на Толстого, распростертого на столешнице и усыпанного хрустальными висюльками люстры.

Пробили часы.

При каждом ударе содрогались стены и сыпалась лепнина со стен и потолка.

Подняли Толстого и занялись делом.

Коротышка с «рамочками» в руках стал искать воду.

Нашел. Отметил крестиком точку.

Отбойным молотком продолбили в полу дыру.

Оттуда брызнул вверх столб воды. Закрепили колонку, растянули шланг и начали заполнять кастрюли.

Толстый дюбелем прибил к стене телефон с тремя кнопками: 01, 02, 03.

Красавчик просверлил наружную стену и ломом расширил отверстие.

Длинный вкатил старинную пушку, уложил горкой ядра и всунул дуло в отверстие в стене.

Стали готовить обед…

Коротышка крутил в камине тушу на вертеле. Огонь то гас, то разгорался опять, и он время от времени брызгал на дрова из длиннющего баллона какою-то жидкость. Пламя тут же вырывалось вверх чудовищным всполохом, он отскакивал, хватал кочергу и начинал тыкать ею, как сталевар в мартене. Одет он был соответственно – огнеупорная куртка и защитный шлем с темными очками. Туша в камине сгорала моментально дотла, огонь гас, Толстый приносил другую тушу, насаживал на вертел, и все повторялось сначала.

Красавчик бензопилой нарезал хлеб, колбасу и вообще все, что попадалось под руку. Рядом с ним в бетономешалке варился суп-пюре из морепродуктов, над поверхностью которого время от времени в клубах пара появлялись то креветки, то щупальца осьминога, то выпрыгивали рыбки и тут же исчезали, увертываясь от вращающихся лопастей. Тут же у его ног стояли корзины с овощами и зеленью, и он кромсал их своей бензопилой и бросал в суп горстями. При этом брюки его были закатаны до колен, и он, стоя в деревянной бадье, босыми ногами топтал виноград. Шланг из бадьи уходил в самогонный аппарат, из краника которого капало в старинные хрустальные графины разной формы и величины.

Толстый носился с тушами между холодильной камерой и камином, уворачиваясь каким-то образом от бензопилы Красавчика. Когда он выскакивал из морозильной камеры и бежал к камину, то был в тулупе и валенках, весь в инее и сосульках. А когда бежал обратно от камина, был мокрый и потный, голый по пояс, в простыне и в банной шляпе.

Длинный раскатал два рулона ковровой дорожки. Установил в два ряда козлы, уложил на них обе ковровые дорожки, установил электродвигатель и пусковое устройство. Весь этот туда-сюда «конвейер» подвел к середине, где лежала столешница, и стал устанавливать на него специи, соусницы, графины, утятницы, разносолы, салаты в салатницах, вазы с фруктами, пирожные на блюдах и торты. Бесконечный ряд закусок и вин уходил куда-то вдаль и там скрывался. Несколько раз его все-таки задевала бензопила Красавчика. Сначала срезала поясной ремень, и брюки свалились по щиколотку. Затем цепануло пиджак и рубашку. И в результате он бегал вдоль «конвейера» вприпрыжку мелкими шажками, как опасный преступник в ножных кандалах и болтающихся лохмотьях. Он все время спотыкался и падал на закуски, так что весь был в салате и в зелени.

Время от времени Длинный подбегал к Красавчику за очередным графином. И тот не глядя опускал ему в протянутую руку мелкие монетки. Длинный прятал монетку в лохмотья, крестился, кланялся как заведенный, дробно бормотал «Спаси тебя, Господи!» и убегал…

Помещение было заполнено паром, дымом, визгом бензопилы, гудением камина, сопением Толстого и звоном посуды под телом Длинного.

Часы пробили еще раз.

Стаи птиц сорвались с насиженных мест и клиньями потянулись в дальние края.

Вчетвером, царапая паркет, втащили сундук, открыли, переоделись. Сундук бросили в камин.

Собрались у крышки стола, которая лежала на полу, и стали размышляли, что делать.

Длинный сложил руки на груди, Коротышка – за спиной, Толстый – на животе, а Красавчик засунул их в карманы брюк.

Решение пришло довольно быстро, они переглянулись и начали действовать.

Коротышка и Длинный подняли столешницу с двух концов и застыли, держа ее на весу.

Красавчик и Толстый принялись «накрывать» на стол.

Под тяжестью посуды крышка медленно накренялась в сторону Коротышки, куда так же медленно и неотвратимо стала съезжать вся сервировка.

Красавчик повел подбородком, Толстый подошел к Коротышке, приподнял край столешницы и поставил его Коротышке на голову.

Стол выровнялся.

Однако чем больше на столе появлялось предметов, тем больше и больше он оседал вниз.

Наконец, картина приобрела следующий характер…

Длинный стоял на коленях, подсунув руки под крышку. С другой стороны лежал Коротышка, передняя часть которого была под крышкой, как руки Длинного. Торчали только задница и ноги.

Красавчик и Толстый смотрели на красиво сервированный стол, лежащий у их ног.

Толстый вопросительно взглянул на Красавчика – так?

Красавчик прищурился и представил себе…

Вокруг стола, пожав ноги, сидели турки в чалмах и халатах…

Красавчик встряхнул головой, видение исчезло.

Он отрицательно покачал головой: нет!

Толстый сделал знак рукой. Длинный и Коротышка, кряхтя, приподняли крышку на метр.

Толстый опять взглянул на Красавчика: так?

Красавчик зажмурил один глаз и почесал подбородок. Перед ним встала иная картина…

Вокруг стола на маленьких стульчиках сидели лилипуты.

Красавчик покачал головой: нет!

Толстый нахмурил брови. Длинный и Коротышка подняли стол как можно выше. Теперь Длинный держал его на уровне подбородка, а Коротышка – на вытянутых над головой руках.

Толстый вновь посмотрел на Красавчика: ну, теперь так?

Красавчик вставил в глаз монокль и представил себе…

Вокруг стола сидели гости, но не стульях, а на стремянках.

Видение исчезло.

Красавчик скривил губы: нет, нет и нет!

И показал, как надо.

Стол повис на нужной высоте.

Держать было тяжело, стол дрожал, звенела посуда.

Толстый подошел к Коротышке, ухватил столешницу руками и показал Коротышке глазами: дескать, перейди на ту сторону, к Длинному.

Тот исполнил команду мгновенно и прямолинейно: перешел на сторону Длинного, не отпуская краешка скатерти, за которую держался. Вся сервировка тут же повернулась на 180 градусов.

Красавчик тем временем, закончив готовить стол к приему, приволок здоровенную вазу с цветами, водрузил ее в центр и едва успел подхватить стол со стороны Толстого.

Все застыли, каждый держа свой край.

Пробили часы.

Суслики нырнули в норки.

Столб огня и дыма поднялся над вулканом.

Тайфун сорвал с домов крыши и с корнем вырвал деревья.

Огромная волна цунами обрушилась на берег.

С грохотом рухнули несколько портретов, зеркало и створки массивной двери.

Вошли гости и расселись вокруг стола:

Дама с бюстом восьмого размера, декольтированная «на 24 персоны», в очках с невообразимо толстыми стеклами – рядом с Красавчиком…

Мальчик-гниденыш в коротких штанишках, которого Дама привела за ухо, – возле Толстого…

Полковник, судя по пробковому шлему колониальных войск, весь в орденах, хромой, со вставным глазом и протезом правой руки – возле Коротышки…

Худой чопорный Господин, крайне болезненного вида, который явился на обед почему-то с аптечкой и тут же открыл ее, моментально расставив вокруг себя какие-то баночки, скляночки, пузырьки, облатки, шприцы, пипетки, пробирки и прочее, включая стерилизатор на спиртовке, которую тут же и поджег. А также медицинскую утку, которую на всякий случай засунул себе под стул, – сел он не на кресло, а на унитаз, рядом с Длинным, возле Мальчика…

Все застыли в ожидании.

Пробили часы.

Стадо слонов в испуге рванулось с места.

Упал самолет.

Сошел с рельсов поезд.

Обвалилась часть стены.

И в этот проем в зал вошел Герцог.

Небольшого роста, еще меньше, чем коротышка, кривоногий, худой и удивительно противный.

На поводке он волок собачку, вероятно, смесь бульдога со скунсом, очень похожую на хозяина – такую же кривоногую и противную. В другой руке Герцог держал тонкую изящную трость, на которую опирался. При этом трость каждый раз изгибалась дугой, и Герцог почти заваливался на бок.

Все встали.

Герцог совершил ногой какое-то сложное винтообразное движение и замер в полупоклоне, широко расставив руки. С одной стороны в воздухе болталась тросточка, с другой – собачонка на поводке.

Все поклонились.

При этом…

Полковник снял шлем левой рукой, щелкнул каблуками сапог и резко опустил подбородок на грудь. В супницу со звоном булькнул стеклянный глаз, и с головы упал парик. Полковник был лыс, как коленка, и на самой макушке у него была металлическая блестящая заплатка с гайкой посередине…

Мальчик тюкнулся головой в фаршированную рыбу…

Дама навалилась бюстом на салат оливье…

Болезненный Господин попытался ногой повторить движение Герцога и тут же надел себе на ботинок утку, от которой так и не смог избавиться до конца обеда, как ни старался.

Коротышка выхватил из руки Герцога тросточку, подсунул ее под край стола.

Вновь пробили часы.

Начался падеж скота… лесные пожары… землетрясение… засуха…

Все выпрямились.

При этом…

В салатнице перед Дамой образовались две круглые впадины, ее декольте красиво оформилось зеленым горошком под майонезом…

Во рту Мальчика торчал рыбий хвост…

Хилый Господин дернул ногой, пытаясь сбросить утку, смахнул со стола стерилизатор, обдал себя кипятком, взвыл, сел на шприц, вскочил и замер с выпученными глазами…

Полковник резко, по-военному, поднял голову. Гайка с лысины сорвалась, отлетела назад и вдребезги разнесла зеркало…

Герцог оперся рукой на теперь уже не существующую тросточку и завалился на бок.

Раздался общий «ах!»…

Полковник сделал четкий поворот, правой рукой в черной перчатке опрокинул все, что стояло возле него на столе, заехал в лоб Коротышке и, печатая шаг, отправился на помощь Герцогу.

Идти ему было крайне неудобно. При каждом шаге он съезжал по ножному протезу вниз – набок, верхний край протеза вылезал у него из-под руки в районе подмышки, и он, опираясь на него левой рукой, вытягивал себя вверх, занимая исходное положение.

Здоровой рукой Полковник помог Герцогу подняться и тут же съехал вниз по протезу.

Кое-как добрались до стола. Полковник, чтобы удержать равновесие, оперся рукой о край столешницы. Тросточка со звуком басовой струны вылетела, распрямилась, прошила весь зал и насквозь проткнула чучело кабана. Тот страшно завизжал и ускакал галопом.

Коротышка едва успел подхватить свой край.

Полковник помог Герцогу сесть в резное кресло с высокой спинкой, как раз между Длинным и Коротышкой.

Герцог исчез под столом. Торчала только спинка кресла и его седая макушка.

Полковник отодвинул кресло и начал качать ногой педаль. Сиденье поползло вверх, и Герцог медленно стал появляться перед гостями.

Полковник качал и качал педаль до упора. Щелкнул стопор.

Теперь Герцог сидел так, что над столом торчали его коленки.

Но он, как и все присутствующие, сохранял полную невозмутимость.

Полковник щелкнул каблуками, и у него выскочила вставная челюсть. Он подхватил ее на лету, вставил в рот и отправился на свое место.

Все сели.

На одной из картин ожил военный духовой оркестр.

Грянул походный марш.

Обед начался.

Из-за музыки разобрать, о чем говорили гости за столом, было совершенно невозможно. Но происходящее завораживало.

Поскольку кресло сползало вниз, Длинному приходилось его непрерывно подкачивать, так что Герцог в течение всего обеда то появлялся за столом, то исчезал под ним. Это происходило именно в те моменты, когда кто-то произносил тост в его честь или когда он подносил ко рту вилку… Кроме того, он время от времен швырял обглоданные кости собаке и каждый раз попадал в рот Коротышке. Тот их, естественно, выплевывал обратно, и Герцог с удивлением находил эти обглодки у себя на тарелке…

Собака ненавидела Коротышку лютой ненавистью, поскольку она справедливо считала, что он ворует ее кости, которые ей швырял хозяин. Она рычала, скулила, лаяла и хватала Коротышку за икры.

При этом по какой-то загадочной причине, когда кресло с Герцогом опускалось вниз, она появлялась над столом, как противовес в шахте лифта, и жрала все, до чего могла дотянуться…

Гости в эти минуты обращались к собаке так, как будто это был сам Герцог…

Коротышка безмерно страдал как от собаки, так и от Полковника, который каждый раз, поворачиваясь, бил его протезом по лицу, а защититься ему было нечем. Он уворачивался, отодвигался, сколько мог, и, наконец, сунул голову под столешницу…

Длинный мучился по трем причинам. Во-первых, один вид лекарств, которые все время принимал болезненный господин, вызывал у него тошноту, а во-вторых, вонючий пар, поднимающийся над стерилизатором, щипал глаза и заставлял надсадно чихать и кашлять, отчего на столе все подпрыгивало, и соусы текли ему на брюки. В-третьих, одной ногой он был вынужден качать педаль герцогского кресла, а другой – нажимать под столом кнопку пускового механизма, то вперед, то назад, чтобы обе ленты двигались от стола и к столу, подавая еду и напитки и увозя грязную посуду…

Красавчик багровел от смущения. Вид сверху на декольте Дамы был грандиозен и возбуждал его безмерно. Кроме того, сама Дама кокетничала с ним, принимая за Герцога, томно водя глазами и так тряся бюстом об стол, что за версту были слышны ухающие удары.

Она непрерывно подносила ему руку для поцелуя, наступала под столом на его ботинок своей туфлей 45-го размера и шептала, что готова стать герцогиней прямо здесь и при всех. Она дышала так громко и сладострастно, что сидящий напротив Полковник никак не мог раскурить трубку, из которой при каждом ее выдохе вылетали клубы дыма с искрами и табаком…

Толстый страдал невообразимо. Во-первых, у него расстегнулись булавки на брюках и спереди, и сзади и кололи его все время. Во-вторых, Мальчик-гниденыш не желал есть то, что ему подавали, и незаметно сбрасывал все это со стола прямо в расстегнутые штаны Толстого. Кроме всего, Мальчик первым за столом обнаружил, что Толстый не просто стоит у стола, а держит столешницу, и, поняв полную свою безнаказанность, издевался над ним как хотел. Он бросал в него крошки, щекотал, щипал и вообще вел себя мерзко. Толстый от всего этого начал икать, отчего все предметы на столе при каждом его «ик!» сдвигались со своих мест и меняли положение, так что тот из гостей, кто уже занес вилку над мясом, в результате тыкал ею в кусок сладкого пирога.

И, что особенно было неприятно, на них ополчились блюда на столе.

Половина фаршированной рыбы, с разинутой пастью, подъезжала на блюде к Длинному, тыкалась ему в штаны под животом, зубастая пасть ее смыкалась, и «Длинный тонко взвизгивал то ли от боли, то ли от удовольствия.

Голова свиньи, украшенная остатками зелени, нападала на Коротышку, каждый раз тюкаясь в него нос к носу. Хрюкала, заливала ему лицо жирной гречневой кашей и отскакивала назад, оставляя у него во рту то картофелину, то собственное ухо, то кусочек пятачка. В конце концов он стал совершенно похож на нее, и возникало ощущение, что это целуются братья-близнецы.

Жареный гусь, видимо, принял Красавчика за свою пассию. Выскакивал с серебряного противня, садился ему то на грудь, то на плечо, то на голову, подпрыгивал там, сладострастно крякая, и падал обратно на противень. При этом каждый раз из гуся на Красавчика выпадали печеные яблоки. Две утки ревновали страшно и щипали его, как только исчезал гусь.

Полковник принял ухаживания Дамы на свой счет. Встал, перегнулся через стол, лично налил ей бульон в тарелку, уронил туда свой парик, пальцами выловил и нацепил его себе на голову с прямотой римского гладиатора. Сел на место и принялся за еду. Смотреть, как он ест, было страшно. Он не оставлял после себя ничего: еда, напитки, вилки и ножи перемалывались с хрустом. Вставная челюсть выскакивала постоянно и начинала прыгать по столу, лязгая металлическими зубами. Он ловил ее и вставлял на место, она выскакивала опять, и так без конца.

Временами он начинал рассказывать, вероятно, о своих былых подвигах, и тогда над столом начинали летать ядра и пули, гремели взрывы, все заволакивало дымом сражений. Слышны были хриплые команды, стоны раненых и громогласное «Ура!».

Мальчик лепил из мороженого снежную бабу, получал подзатыльник от Дамы, извинялся, вытирал руки то о скатерть, то о штаны Толстого и тут же принимался лепить снова. Кроме этого он, как ему казалось, незаметно подкидывал в стерилизатор болезненного Господина объедки со стола, сыпал туда соль и перец. Самое большое удовольствие он получал, когда Господин привставал, чтобы дотянуться до чего-нибудь на столе, а он подкладывал шприц иглой вверх на его сиденье и дико хохотал, когда тот садился. Мальчик тут же получал подзатыльник и тюкался носом в мороженое.

Желтолицый Господин по-птичьи крякал, взвивался, хватаясь за уколотое место, и оказывался на коленях у Дамы. Та, естественно, принимала его за Герцога и, сжимая в объятиях, целовала взасос. Он вырывался, падал на место и принимался горстями пить таблетки. Потом вставал, гремя уткой, шел с бокалом к Герцогу, но силы покидали его, он терял сознание и опять падал на колени Дамы. Та целовала его, он вырывался, падал на свое место ровно на подставленный Мальчиком шприц, и все повторялось сначала.

Герцог однажды, в очередной раз съехав под стол, с удивление обнаружил, что ножек нет, а крышку держат на руках. Это заинтересовало его до крайности.

И каждый раз, опускаясь, он вставлял в глаз монокль и представлял себе, что…

Он с Дамой в спальне в страстных объятиях, а четверо наших героев с любопытством наблюдают за происходящим, держа кровать на руках…

Он же с ней же в ванне. Четверо в плавках держат ванну на весу с двух сторон…

Он же с ней же на кушетке у врача, которую держат на весу четверо в белых халатах…

И, наконец, он же с ней же в двуспальном гробу, который несут четверо в рясах…

Герцог практически ничего не ел, но пил много, хмелел на глазах и обращался с Полковником галантно и нежно, принимая его за Даму, которая поэтому и являлась ему в видениях под столом в офицерском мундире с шашкой наголо.

Меж тем силы таяли.

Столешница опускалась все ниже и ниже и, наконец, снова легла на пол.

Четверо стояли по углам, растирая затекшие руки.

Гости продолжали обед в каких-то диких позах – сидели на стульях, но ели с пола.

Конвейер меж тем продолжал исправно работать, но теперь десерт и фрукты падали на стол и на гостей сверху.

Коротышка вложил ядро в дуло пушки и поджег фитиль.

Ахнул выстрел.

Пробили и рухнули часы.

Вспух атомный «гриб».

Упала комета.

Подломились стойки, конвейер рухнул на пол и заработал с дикой скоростью, унося со стола все, что там было…

Рухнули люстра и стены…

От камина осталось только высокая труба, из которой продолжал вырывать столб черного дыма…

Что-то взорвалось с жутким грохотом…

Все охватило пламя…

Гости разъезжались сытые и довольные.

Герцог прощался с ними, сидя в кресле, которое держала на весу наша четверка в обгоревших смокингах и с перепачканными сажей лицами.

Полковник ускакал, размахивая саблей, верхом на палочке с конской головой.

Дама с Мальчиком уехали на велосипедном тандеме.

Болезненного Господина унесли на носилках санитары.

Пикап мчался по шоссе обратно, оставляя позади руины замка.

Обгоревшие обрывки вымпела «Агентства 00» гордо развевались на ветру.

Задание было выполнено.

Почор «Поле чудес общего режима»

(киноповесть)

Часть первая

За иллюминатором мерно уплывал назад бескрайний лесной пейзаж.

В салоне вертолета чинно расположились два высоких военных чина. Судя по лицам, летели уже долго и хорошо. Вертолет был старенький и весь какой-то разболтанный. Из-за шума винтов оба друг друга практически не слышали, но несколько дорогих и уже опустевших бутылок говорили о полном взаимопонимании.

Генерал-лейтенант (кивая на пейзаж за бортом). Красиво тут!!

Генерал-майор. Еще минут двадцать!!

Генерал-лейтенант. Уйду в отставку, сюда с Натальей переселюсь! И внуков заберу!!

Генерал-майор. Давай по последней!!

Генерал-лейтенант. Как думаешь, Федор, согласится Наталья моя на эту глухомань?!

Генерал-майор. Тогда я один!!

Генерал-лейтенант. Полагаю, еще минут двадцать!!

Генерал-майор. Я бы на твоем месте, Константиныч, взял бы отпуск и пожил бы здесь недельку с женой и с внуками!!

* * *

Кабина вертолета.

Из кабины хорошо видны лес и поляна, на которой жарко горят три огромных костра, выложенных треугольником. Второй пилот держит ручку управления, первый – вяжет носок.

Второй пилот. Они там что, блин, совсем одурели?

Первый пилот (отрываясь от вязания). Чего?

Второй пилот. Чего, чего?! Как садиться-то, блин, я что цыпленок табака – жопой на огонь? На кой хрен они костры днем развели?

Первый пилот. Из уважения, дурень! Они их всегда разводят, когда генерал летит! Он их как видит, так в умиление впадает. У него дед в этих местах партизанил. На его костры по ночам наши самолеты садились.

Второй пилот. А-а!

* * *

Салон вертолета.

Генерал-майор (глядя в иллюминатор). Хор-рошо! Грибов тут – косой коси, и охота, доложу я вам, прямо-таки царская охота!! Но не дай бог тут спичку бросить – полыхнет до небес, сушняк вокруг!!

Генерал-лейтенант (выпив и взглянув в иллюминатор). Костры жгут! Молодцы, черти, уважают!! У меня прадед здесь партизанил. Он в отряде кашеваром был, вот на таких кострах похлебку для всего отряда варил. Немцы бомбили их каждую ночь, потому что он костры на ночь тушить забывал, старый хрен. Ха-ха!!

Генерал-майор. И потушишь нечем, если только дождь на неделю!! Ну, по последней!!

Генерал-лейтенант. Что?!

Генерал-майор. Тогда я один!

* * *

Вертолет медленно, поднимая вокруг столбы пыли, сел на площадку.

Генералов встречали на поляне несколько военных: подполковник Сосонин, майор Кручина, майор Титов, прапорщик Чиж, несколько рядовых. Все придерживают руками фуражки, чтоб не унесло. Прапорщик держал в руке холщовый мешок, чем-то наполненный.

Сосонин (пытается перекричать шум вертолета). Прапорщик! Пошли кого-нибудь к пруду, одного-двоих! Пусть раздеваются и сидят в воде, на всякий случай. Вдруг они опять после обеда порыбачить надумают… (Вдогонку.) И рыбы пусть целую авоську возьмут!

Кручина. Миклазян!

Рядовой. Я, товарищ майор!

Кручина. Беги, встань, как в прошлый раз, за поваленной елкой в малиннике. И шкуру, шкуру волчью не забудь напялить!

Титов. Это зря, Лева! Во-первых, они, даже если и захотят пострелять после обеда, все равно, как в прошлый раз, ребята холостыми заряжать будут, а во-вторых, зачем Миклазяну шкура, ты на его лицо взгляни, ему только раз из-за куста выглянуть, дураку ясно – вожак самку ищет!

Рядовой. Товарищ майор, может, кто другой? А то я с прошлого раза неделю сидеть не мог.

Чиж. В прошлый раз холостых не было!

Сосонин. А потому что не надо поворачиваться к начальству спиной!

Рядовой. Товарищ майор!

Кручина. Вы-пал-нять!!

Вертолет наконец-то приземлился. Вдалеке грянула музыка. У военных сразу же снесло куда-то в сторону кустов фуражки.

Прапорщик невозмутимо вынул из мешка точно такие же. Военные водрузили их на головы. Все по-мужски обнялись, и компания быстро пошла, придерживая фуражки рукой, вдоль высокого, окантованного рулонами колючей проволоки забора.

* * *

Кабина вертолета.

Второй пилот (протягивая руку к тумблерам управления). Вырубаем?

Первый пилот. Я те вырублю. Его же потом не заведешь ни в жисть. Будем так сидеть, тарахтеть.

* * *

А высокие гости уже шли по уютной ухоженной аллее. Все здесь радовало глаз: клумбы с яркими цветами, белоснежные поребрики дорожки, несколько довольно приличных гипсовых изваяний – девушка с веслом и мальчик-горнист в коротких штанишках.

Генерал-майор. Да! Красиво тут у вас, прямо пионерлагерь.

Генерал-лейтенант. Сосонин свое дело туго знает! Я считаю, тебе давно пора давать подполковника, Сосонин!

Сосонин. Товарищ генерал-майор, так я уже подполковник. Полгода как.

Генерал – лейтенант. А то ты что-то засиделся в майорах, Сосонин.

* * *

Когда группа отошла от парковых скульптур на приличное расстояние, мальчик-горнист неожиданно ожил, опустил свой горн и потянулся.

Горнист (мужским голосом). Бляха-муха! Затек весь! Сколько еще стоять-то?

Девушка с веслом (тоже мужским голосом). Стой как стоишь, Хруня! Другим еще тяжелей! Замри, трубочист!

Скульптуры замерли.

* * *

А гости уже вышли на плац.

Им навстречу выскочили три огромные расписные матрешки. Две на вытянутых руках держали подносы с караваями хлеба и деревянными солонками на расшитых рушниках. Матрешки были выполнены гуашью на фанере, дырки для рук были проделаны низковато, держать было крайне неудобно, и потому матрешки все время клонились вперед, роняя хлеб и соль. Расторопные солдаты тут же ставили все на место.

Третья матрешка была выполнена в виде бутылки с крантиком на причинном месте.

Генерал-лейтенант. Это по-нашему, Сосонин! Молодец!

Генерал-майор. Как говорит мой зять – ноу-хау! Новинка сезона! Жалко, фанерные.

Генерал-лейтенант. Прошлый раз ты мне этого не показывал.

Сосонин. Стараемся, Борис Константинович! Я три дня как из отпуска. Поэтому не все успел. В другой раз, даст бог, настоящих матрешек приготовим!

Генерал-майор. О! Это дело, откуда возьмешь?

Кручина. Над нами шефство хохломская фабрика взяла. Они матрешек выпускают. Можем заказать неваляшек в полный рост.

Генерал-майор. Тьфу!

Генерал-лейтенант. Вот это верно. Генерал-майору вечно одни неваляшки достаются, так Федор Платоныч?

Сосонин. Ну, как говорится, отведайте наши хлеб-соль!

Все отщипнули хлебушка, макнули в соль, пожевали.

Генерал-майор. Что-то соль… какая-то несоленая. Или мне кажется?

Сосонин (смущенно и гордо одновременно). Это толченый сухой спирт, я прошу прощения.

Генерал-лейтенант. А хлеб из чего?

Генерал-майор что-то шепнул на ухо генерал-лейтенанту и оба заржали.

* * *

На плацу замер строй.

Мужчины разных возрастов были одеты в темно-синие рубашки и брюки. На рукавах были видны какие-то эмблемы, на груди сверкали на солнце бейджи с фотографиями и какими-то надписями.

Гости прошли вдоль строя. Встали в центре плаца.

«Рав-в-няйсь! Смир-р-но!!» – скомандовал Сосонин.

«Здравствуйте…» – успел лишь крикнуть генерал-лейтенант, как, заглушая все, грянул духовой оркестр. Не очень стройно, достаточно фальшиво, но зато невыносимо медленно он играл «Турецкий марш» Моцарта.

Генерал-лейтенант что-то воодушевленно говорил строю. Понять, что именно, было невозможно, все заглушал «Турецкий марш». В конце речи строй гаркнул: «Ур-р-р-а!!!», и тут же сначала пошатнулась, затрещала, а потом и вовсе рухнула стена стоящего позади строя одноэтажного строения.

Сосонин. Это была наша старая баня. В честь вашего прибытия мы решили ее сегодня же снести! Будем строить сауну! Ура!

«Ур-р-р-а!!!» – гаркнул еще раз строй. У бани рухнула крыша. Сосонин (себе под нос). Не удержали, паскуды! (Гостям.) А теперь прошу к столу!

* * *

Кабина работающего на полных парах вертолета.

Второй пилот. Слушай, мы ведь так всю горючку выжгем.

Первый пилот. Вряд ли. Их обычно сразу после обеда приносят обратно, и мы улетаем. Хотя всякое бывает. Знаешь, что было с моим двоюродным братом?.. Он на Байкале служил. Лето было. Жара под сорок. Шли домой на «кашке». Проверяющий с ними летел, то ли полковник, то ли тоже генерал, говорит: стой, раз-два, купаться будем. Ну, и они зависли над озерцом, автопилот врубили, лесенку за борт. Тот говорит: все за мной, я плавать не умею! Ну, они разделись и бултых. Плескались, плескались, подплывают к лесенке, а лесенку не достать. А почему?

Второй пилот. А почему? «КА» – аппарат толковый, на автопилоте будет висеть на месте как привязанный.

Первый пилот. Он и висел на одном месте. А горючее-то выработалось, вертолет стал легче и чуть поднялся вверх. Совсем чуть-чуть, на полметра. Из воды уже не достать.

Второй пилот. А они что?

Первый пилот. А что они, утонули.

Второй пилот. А вертолет что?

Первый пилот. Тоже утонул. Сколько он может висеть в воздухе один, без экипажа? Их осудили посмертно. Дали гуманно, по десять лет строгого режима.

Второй пилот. А могли бы и расстрелять за такое.

Первый пилот. Между прочим, насчет утонули не знаю, а история правдашняя, нам еще в училище про это рассказывали.

Второй пилот. Я покемарю, командир?

Первый пилот. Давай, давай.

* * *

Уютная столовая офицерского состава ИТУ, чрезмерно и довольно безвкусно украшенная деревянной резьбой. За хорошо сервированным столом сидели оба генерала, штатский и руководство ИТУ. Все были уже навеселе. Говорили одновременно.

В углу негромко играл самодеятельный джаз-банд.

Генерал-майор. Хочу поднять стакан вот за что. Потише там! Главное управление исполнения наказаний – это, я бы сказал, наша элита! Не каждому дано служить там и не каждый способен подняться до уровня начальника отдела. Я хочу выпить за вас, товарищ генерал-лейтенант, за тебя Борис Константиныч, за твое отношение к людям, за твое, я бы сказал, доброе сердце, за двадцать девять лет службы и вообще! Дай я тебя расцелую, дорогой ты мой!

Титов. За товарища генерал-лейтенанта… Залпом!.. Рука на уровне орденов!.. Два коротких, третий с раскатом!!.. Ура!!

Все. Ура! Ура!! Ура-а-а!!

Генерал-лейтенант. Вот что я вам сказать хочу, ребятки! (Оркестру.) Эй, вы там, «Катюшу» давай! Что они у тебя тут, Сосонин, какие-то сопли с сахаром развели, пусть «Славянку» сыграют и погромче, чтоб сердце дрогнуло!

Сосонин погрозил кулаком оркестру, тот врубил на полную мощность.

Генерал-лейтенант. Другой разговор! Наливай, Николай Дмитрич, наливай всем по полной. Вот что я хочу сказать вам, ребятки. Прадед мой, Борис Константиныч, когда еще в партизанах был, ты не хмыкай, майор, у нас в роду все или Борис Константинычи или Константин Борисовичи, да! Традиция семейная у нас такая. Я ведь почему Борис Константиныч, потому что отца моего звали Константин, Константин Борисович. А деда Борис. Борис Константинович. Потому что прадеда звали Константин…

Генерал-майор (на другом краю стола). А что это у вас, майор, за часы такие оригинальные?

Титов. Где, товарищ генерал?

Генерал-майор. А вон на стене.

Титов. А это тут один умелец был, его от нас в позапрошлом году перевели. По сто второй отбывал. Часы он сварганил. Причем, обратите внимание, они ведь в обратную сторону ходят, не слева направо, а, наоборот, справа налево…

Генерал-майор. Еврей, что ли? Голда Мейер?

Титов. Да нет, вроде.

Генерал-лейтенант (Кручине). Вы меня понимаете, майор?

Кручина. Так точно, товарищ генерал-лейтенант!

Генерал-лейтенант. Товарищи офицеры! (Все встают.) За наших славных предков! За Борисов и Константинов! (Все выпили стоя.) Прошу садиться! Сосонин, хотел спросить, это что за часы такие на стене?

Титов. Разрешите, товарищ подполковник? Я, товарищ генерал-лейтенант, как раз докладывал товарищу генерал-майору про эти часы. Часы эти отсчитывают не сколько ему сидеть осталось, а сколько он уже отсидел. Причем вроде как пробьет последний час, они разваляться к чертовой матери! Как же его фамилия, забыл.

Генерал-лейтенант. И много у тебя такого всякого, Сосонин?

Сосонин. Да пруд пруди! Так, примерно сотни четыре всякого говна накопилось, я прошу прощения!

Титов. Часы, ножи, заточки, шахматы штук пятнадцать инкрустированные; три самореза, компас деревянный, между прочим, работает дай бог! У меня одна камера в БУРе до верху забита! Это еще до меня собирать начали.

Кручина. Можем открыть музей народного творчества.

Генерал-лейтенант (встает). Хочу я поднять тост за тебя, Сосонин! За таких, как ты! Хочу при всех отметить твои успехи, подполковник! И порядок у тебя, и оркестр играет. Правда, оркестр у тебя маловат. У Привалова оркестр человек тридцать или даже тридцать один, но не в этом дело! Хватка у тебя, Николай, и смекалка отличная! Между прочим, ты, майор, хорошую идею подал, музей – этого я еще нигде не видел! Музей – это ого-го, это мы самому Мурзину нос утрем! Давай музей, Сосонин, будем к тебе экскурсии возить. Верно я говорю, майор?

Кручина. Точно так, товарищ генерал-лейтенант! Будет музей, как в «Поле чудес», даже лучше!

Генерал-лейтенант. О! Вот это сказанул так сказанул! Ай да майор! Дай-ка я с тобой чокнусь! Молодца, ай молодца!! Тебя как зовут, Константин?

Кручина. Нет.

Генерал-лейтенант. Борис?

Кручина. Не совсем.

Генерал – лейтенант. Жаль. А башка у тебя хорошая! Слышь, Сосонин, а что, в самом деле, забабахай тут «Поле чудес»!

Кручина. Да хоть «Устами младенца»! Да хоть «В мире животных»! Вы только прикажите, товарищ генерал-лейтенант!

Титов (Кручине). Завязывай пить!

Генерал-лейтенант. Дело говоришь, майор! В такой зоне, как ваша, в образцовой, обращаю внимание, зоне, должно быть все!

Генерал-майор. Ты бы сел, Константиныч!

Генерал-лейтенант. Давайте же выпьем за тех, кого уже нет с нами. Товарищи офицеры!

Все встали, выпили до дна и, как по команде, грохнули стаканы об пол.

К крыльцу управления ИТУ подкатил «уазик».

В столовую вошел офицер, строевым шагом подошел к генерал-майору, что-то шепнул ему на ухо и застыл.

Генерал-майор. Константиныч! Слышь, Константиныч, машина пришла! Пора.

Генерал-лейтенант (поднимаясь). Определенно, ты молодец, Сосонин! И в документах порядок у тебя, и ЧП всего три за год, и по производственной линии, и принять умеешь, и вообще! За тебя! За наше с тобой «Поле чудес»! А из чего пить-то? (Ему тут же подсунули чашку из сервиза, он выпил и грохнул ее об пол.) На счастье!

Сосонин (резко встал). Товарищи офицеры! (Все встали «смирно».) Что-то вы совсем не побыли, Борис Константиныч! Я еще хотел клуб показать, мы ведь и рыбалку запланировали, и волка пострелять…

Генерал-лейтенант. Не беда, Николай! Служба! Удочки мы сейчас по дороге, конечно, забросим – рыбешка у вас тут отменная! (Офицеру.) Скажешь водителю, что мы у пруда остановимся минут на пятнадцать. Ну, чтоб не в последний раз! (Все подняли чашки, выпили и, по традиции, шваркнули их об пол.) «Поле чудес»! Хор-рошо, очень даже, доложу я вам, хор-рошо! (Музыкантам.) Ну-ка, ребята, сыграйте мне «Полюшко-поле» на прощанье! Николай, рассчитываю на тебя. Через неделю-другую заеду! Ну, прощай! А наверх доложу о твоей затее, можешь не сомневаться! Ну, жди гостей на свое «Поле чудес»!

* * *

«Уазик» сорвался с места и скрылся в клубах пыли.

Ворота закрылись.

Офицеры вернулись в столовую.

Заключенные стали сдавать синюю парадную форму. Солдаты, пыхтя, скатывали с газонов сетки с прикрепленными к ним неимоверно яркими искусственными цветами. Двое стучали молотками по лежащей на земле девушке с веслом, отбивая куски гипса. При каждом ударе, «девушка» басом вскрикивала: «У-е! У-е». Горнист лежал рядом, ожидая своей очереди.

Полувзвод разбирал остатки бани.

Снимали флаги, шарики, транспаранты.

* * *

Кабинет Сосонина.

Перед сидящим за столом начальником навытяжку стоял прапорщик Чиж.

Чиж. Товарищ подполковник! Я ума не приложу, как это получилось. Четверо держали, четверо на подстраховке стояли…

Сосонин (налил из графина полный стакан; залпом выпил; по привычке чуть не грохнул его об пол, но одумался). «Ума не приложу»! Тебя к другому месту надо прикладывать, если ума нет! Он это точно запомнит! Ну как это может быть, чтобы баня рухнула прямо на глазах у проверяющего?! Это же не кто-нибудь, это генерал Попов! Он же меня теперь достанет этой баней. Точно достанет! Приходи ко мне за баню… я тебя… обратно, взад, в майоры…

Чиж. А мы сауну построим. Разборную. На два человека. На товарищей генерал-майора и генерал-лейтенанта. Они приеду в другой раз и, это самое, прямо в сауне!

Сосонин. Что «это самое»?! Сауну он построит! С кегельбаном, блин! Ты в своем уме?! (Хватает со стола металлический бюстик.) Иди отсюда, пока я в тебя Дзержинским не запустил!

Чиж. Разрешите идти?

Сосонин. Сейчас точно брошу! Уйди с глаз!

* * *

Смеркалось. Прошел развод. Двое потащили куда-то огромную, больше метра в диаметре кастрюлю с надписью «Первое». Собака пробежала. У бараков началась перекличка.

Зажглись фонари на столбах.

* * *

У пруда искали сержанта, которому было поручено сидеть на глубине и подцеплять рыбу для генералов. Солдаты шарили баграми по воде.

Руководил поисками прапорщик Чиж.

Солдат. Нет, товарищ прапорщик. Вот, только авоська с рыбой.

Чиж. Что значит нет? Ищите лучше. Человек же не иголка, чтобы вот так взять и исчезнуть! Он же не мог там раствориться. Как его фамилия?

Солдат. Радов, товарищ прапорщик, его звали младший сержант Радов.

Чиж. Ну, если нет самого Радова, значит хоть тело то его должно быть. Ищите. Сейчас стемнеет, к чертям, и будем здесь во мгле кувыркаться.

Солдат. А может быть, здесь второе дно?

Чиж. Не умничайте, сержант. Ищите. Не найдете, будем считать, что это побег во время вашего дежурства.

Из тумана к берегу чуть слышно подплыла лодка.

Солдат. Стой! Кто идет?!

Рыбак. Да я это, я, Кузьмин!

Чиж. Степан Ильич! Ты тут нашего солдатика не видел? Он тут у нас купался. Вот теперь обыскались все.

Рыбак (неторопливо подплыл к берегу, неторопливо сложил весла, закурил). Солдатика не видел. А «уазик» давеча подъезжал. Мужики рыбачили… час, наверное, сидели тут… А потом поймали, видать, что-то… В багажник забросили и уехали… Они здоровую рыбину вытащили. Я такой в этих местах отродясь не видел…

Чиж. Та-ак! Живой был?

Рыбак. Чего? А! Трепыхалась сильно. И вроде как даже выла. Даже как бы матом. Я далеко был, на том берегу. А что? Случилось чего?

Чиж. Нет, нет. Все в порядке. Эй там, снимайте наряд! Пойду поделюсь этой радостной новостью с командованием. Вот ужас-то!

* * *

Кабинет Сосонина.

Сосонин, Кручина и Титов хмуро сидели за столом. Все время пили из графина.

Сосонин. Этого мне только не хватало… Мало мне бани…

Кручина. Да.

Титов. Что да? Иди вон рассолу глотни, еле на ногах стоишь!

Сосонов. Они мозгами там все поедут, когда он в багажнике орать начнет!.. И теперь с этим еще «Полем» что делать?

Титов. Каким полем?

Кручина. Чудес! «Полем чудес».

Сосонин. Помело ты, Лева, как пьяная баба! Кто тебя за язык тянул? «Поле чудес», «Поле чудес»! И что теперь? Ты будешь эту кашу расхлебывать?! Он ведь действительно запал плотно.

Титов. Да бросьте вы, мужики, это уж совсем несерьезно. Ляпнул человек под этим делом чушь какую-то. Это же исправительно-трудовая колония, какое здесь может быть «Поле чудес»?!

Сосонин. Ты его, Стасик, плохо знаешь! Он просто так ничего не говорит. Это у него вид такой… запанибрата, туда-сюда, а сам себе на уме. Нет, это он неспроста сказал. Сообрази, генералов всех посокращали к хренам, а ему уже шестьдесят четыре года. Ему выпендриться надо!

Кручина. Ну, давайте сделаем барабан или как он у них там называется. Призы наковыряем как-нибудь. Сектор «Приз» – дополнительная пайка, сектор «Плюс» – срок увеличивается.

Сосонин. «Суперприз» – условно-досрочное освобождение.

Титов. Вы, по-моему, оба рехнулись.

Кручина. Да я шучу. Шучу я, Стас.

Сосонин. Так. (Встал, пошел к двери.) На сегодня все! Пили ели – веселились, подсчитали – прослезились! Кто дежурит?

Титов. Я.

Сосонин. Не завидую я тебе. После встречи с Поповым надо в отпуск идти, а не на дежурство заступать. Ладно, поеду домой. Моя там извелась вся, звонила раз пятнадцать. (Кручине.) Идем, трепло, я тебя до дома довезу.

* * *

Затархтел мотоцикл.

Свет фары вспорол темноту и тут же растаял где-то в ночи.

Немного еще был слышен звук мотора. И все стихло.

* * *

Квартира Сосонина.

Хозяин ел, сидя у стола в майке, галифе и тапочках. Его жена тут же гладила белье и одновременно смотрела телевизор.

Елизавета. Сегодня Верка заходила.

Сосонин. Ну.

Елизавета. Сказала, что разводится с Чекмарем.

Сосонин. Туда ей и дорога. Сделай потише.

Елизавета. А я считаю, что он без нее пропадет.

Сосонин. Пропадет точно.

Елизавета. Он сопьется окончательно, вот что я тебе, Коля, скажу.

Сосонин. Сопьется.

Елизавета. Тебе что, все равно?

Сосонин. Я не понял. Ты предлагаешь мне что-то предпринять? Пить вместо него, например. Или что?

Повисла пауза. Сосонин придвинул к себе сковородку и стал есть котлеты прямо оттуда.

Сосонин. Кстати, а кто такой Чекмарь? Поставь, пожалуйста, чайник. И переключи на другую программу, смотришь дрянь всякую!

Елизавета. Что ты дурака-то валяешь. Ты что, не знаешь, кто такой Чекмарь? Высокий такой, лысый с насморком. То ли еврей, то ли грузин. А может, и нет – кто его знает. Картавит сильно. Вообще понять нельзя, что говорит. Верка его только с четвертого раза понимает. Если его разогнать и подойти поближе, тогда да. Но он плюется, когда шипящие произносит. Вспомнил теперь?

Сосонин. Понятия не имею, о ком ты! (Взял пульт от телевизора.) И кто такая Верка, я тоже не знаю. Это какая программа?

Елизавета. А-а! Ты же тогда не был с нами. Это из райцентра, такой толстый, вроде зам у Полетаева. Подожди. Вы же с ним на брудершафт еще пили у мэра. Не переключай! Сейчас «Поле чудес» начнется. Я его просто обожаю. Такой душечка этот Якубушечка. Так бы и съела с усами.

Сосонин. Господи! И здесь «Поле чудес», гори оно огнем! Можно хоть минуту прожить без «Поля чудес»! И не пил я ни с каким Чекмарем. Оставь меня в покое! У меня сегодня был ужасный день.

Елизавета. Не заводись! Я тебе что, мешаю? Кстати, «Поле чудес» – нормальная передача. А что еще смотреть? Тем более у нас вообще больше ничего не показывают! Николай!.. Колюня!.. Ты что, меня к Якубошке этому ревнуешь, совсем обалдел? Скажи, ревнуешь? Ну скажи, а…

Сосонин. Отстань! Если бы ты сказала, что звонил Никита и рассказал, как у него дела, я бы тебя с радостью выслушал. Но сын наш, судя по всему, не звонил. А про какого-то Чекмаря я слышать не хочу! Между прочим, если я еще раз в этом доме кто-нибудь ляпнет что-нибудь типа «Якубушечка», я его собственными руками вобью в черный ящик!!

Елизавета. Я тут не кто-нибудь!!

Сосонин. Я сказал!!

Отпихнул сковородку и закурил.

Зазвонил телефон.

Сосонин. Трубку сними.

Елизавета. Тебе надо, ты и снимай!

Сосонин. Не понял?!

Елизавета (в трубку). Квартира Сосониных!.. Стасик, ты? Сейчас позову. (Сосонину.) Тебя к телефону, псих.

* * *

КПП. С трубкой в руке Титов.

Титов. Николай, ЧП у нас!

* * *

Квартира Сосонина.

Сосонин. Слушай, дай пожрать, я только за стол сел! Вы там что, сами разобраться не можете? (Жене.) Тише сделай, я сказал!

* * *

КПП.

Титов. Послушай, здесь такое дело. Тут два летчика с того вертолета. Говорят, у них горючее кончилось.

* * *

Квартира Сосонина.

Сосонин. А генералы где?

* * *

КПП.

Титов. Летчики не знают. Они ждали до упора. Я так полагаю, генералы на машине уехали, а про вертолет забыли. Я запрашивал город, еще, говорят, не приехали. И с базы звонили, требуют вернуть борт до ноля часов. Грозят рапорт подать!

* * *

Квартира Сосонина.

Сосонин. Выезжаю. Лиза, котлет мне заверни. Ночую у себя, не жди!

Елизавета. Коля, я вспомнила, где ты мог видеть Чекмаря! На дне рождения Суржикова.

* * *

Плац ИТУ.

Раннее утро. Перекличка. Начинается новый исправительно-трудовой день.

В центре плаца стоит вертолет, который охраняет часовой.

* * *

Кабинет Сосонина.

Сосонин говорил по телефону. Кручина стоял у окна и курил, пуская дым в форточку.

Сосонин. Во-первых, вы мне не угрожайте! А во-вторых, я не понимаю, что такое «отправьте». Это легко сказать. На чем мы их отправим? У нас один автозак, и тот на ладан дышит – он по дороге развалится. У вас-то возможностей больше. Пришлите за ними еще один вертолет! Что значит на поезде? Вы, капитан, что думаете, что у нас здесь сортировочная? Ошибаетесь. От нас до ближайшей станции 20 км. И на этой станции ни один поезд не останавливается!.. Какое топливо?.. Нет, авиационного у нас нет и быть не может. Мы не авиапредприятие! У нас есть солярка…

Кручина задумчиво наблюдал, как к вертолету подошли два солдата с большим военным походным термосом, разложили кашу половником в миски. Один, встав на лесенку, подал миски в открытую дверцу кабины вертолета. Второй стал есть половником прямо из термоса.

Сосонин. Не знаю, что делать!.. Мы ваш вертолет на территории зоны хранить не имеем права… Забирайте и летчиков, и вертолет свой забирайте к хренам! Я жду до вечера, а потом мы его выкатим в чисто поле!.. А мне плевать, что с ним будет! Все, конец связи! (Бросает трубку.) Уму нерастяжимо! Мы еще должны их вертолетом заниматься!

Кручина. У меня, Николай Дмитриевич, одна мыслишка появилась насчет «Поля чудес». А что, если действительно пригласить сюда «Поле чудес» вместе с Якубовичем. Ну, скажем, подгадать к годовщине управления. Под это дело пригласить руководство и как забабахать все это в клубе. Они же кипятком писать будут!

Сосонин. Раскладываю все, что ты сморозил, на детали. Деталь первая. Что такое – забабахать в клубе? Во-первых, считай, клуба у нас нет. Этот барак, который ты имеешь в виду, рухнет, не сегодня завтра, как эта гребаная баня! Деталь вторая. Очень просто у тебя получается – взял и привез сюда Якубовича этого…

Оба посмотрели в окно, как летчики вылезли из вертолета и в сопровождении часовых куда-то направились.

Кручина. Куда это летчиков повели?

Сосонин (выглянув в окно.) В сортир. Я им запретил покидать борт вертолета. Только по нужде… И только в сопровождении.

Кручина. Так ездят же артисты выступать в такие места. Вон, в 32-м чуть ли не каждую неделю кто-нибудь приезжает. У них, говорят, даже «Любэ» было.

Сосонин. «Любэ». Ты знаешь, кто в 32-м сидит? Бывший худрук филармонии. А у нас кто? Зам. директора театра кукол? И кто к нему поедет, Буратино? Деталь третья. Ты с ним сам разговаривать поедешь?

Кручина. С кем? С Буратино?

Сосонин. Ой, ой, какие мы тут все юмористы! С Якубовичем!

Кручина (помолчал, глядя в окно). Слушай, а ведь у нас свой «Поле чудес» есть. (Открыл дверь и рявкнул коридор.) Никодимов! Дай дело Блажникова!

Сосонин снял трубку.

Ефрейтор Никодимов вошел, положил на стол папку, повернулся косолапо и вышел.

Кручина открыл папку и стал листать.

Сосонин. Слушаю!.. Так! Очень хорошо… До связи! (Вешает трубку.) Задергались! Сказали, что сегодня же привезут горючее. И вечером они улетят своим ходом. «Создайте пилотам нормальные условия и обеспечьте бесперебойное питание!» Создали уже, обеспечили! Извини, Лев, что ты сказал?

Кручина. Вот он, смотри сам. «Блажников Василий Аркадьевич, 1947 года рождения, так, место рождения, статья…»

Сосонин (заглядывая в папку). Екарный бабай, вылитый Якубович! Пошли!

* * *

Офицеры подошли к бараку, на котором было написано «Клуб». Поднялись на крыльцо и вошли, пригнув голову, чтобы не удариться о притолоку.

Ряды старых разношерстных стульев с ободранной тканью на сиденьях заполняли пространство возле какого-то подобия сцены, на краю которого стоял старый рояль без крышки. Над ним висел мятый, с разрывами экран. В полумраке у сцены кто-то шевелился.

Кручина попытался нащупать выключатель и тут же с криком «У, мать твою!» отдернул руку.

Голос. Не ищите выключатель. Дернет. Там два оголенных провода.

Из полумрака к офицерам вышел дед в стандартной робе.

Дед. Сейчас.

Ловко скрутил провода на стене – загорелись две лампочки.

Дед кашлянул, потер руки, произнес: «Только по быстрому, а то, не дай бог, кум нагрянет!», повернулся и замер, увидев, кто перед ним.

Дед. Гражданин начальник! Заключенный, это самое, Скобейда, статья… ну, вы знаете, это самое! Доброго здоровьичка, гражданин подполковник! Здрасьте и вам, гражданин начальник Лев Николаевич!

Кручина. Ты что тут делаешь, старый хрен?

Дед. Я, видите ли, привожу в порядок, это самое, библиотеку. То есть, значится, поднимаю культурный уровень вашего, то есть нашего, это самое, зэка до общероссийских стандартов! Как говорится: «На свободу с чистой культурной совестью!»

Сосонин. Это что, вся наша библиотека?

Дед. Так точно, гражданин начальник Николай Дмитриевич! Еще двенадцать книг на руках.

Сосонин. Где Блажников? Его сюда киномехаником поставили. Он должен в сидеть будке от побудки до побудки! Тьфу, стихами уже говорить стал!

Дед. Блажь? А на работе он, а как же, на работе, где же ему быть, он в будке. То есть, будка сама заперлась как-то, это самое. И он побег ключ точить. Можно, конечно, через окошко, это самое, но там решетка. Может, он там внутри, а вылезти не может.

Кручина. Отставить!

Дед. Извиняйте, гражданин начальник. Блажь, то есть, это самое, Блажников, по-вашему, он, это самое… Он ведь Блажь, потому, это самое Блажь, что Блажников его фамилия, да. Да еще Василий! И, этот самое, как сюда наладился, так сразу стал величаться Василий Блаженый, а потом и просто, это самое, Блажь. Он и вправду, граждане начальники, вроде как блаженый какой-то. За всех письма пишет. Слезные такие.

Кручина. Все! Хватит! Где он?

Дед. В лазарете. Заболел. Что-то у него с сердцем. Нет, прошу прощения, это самое, с почками у него что-то. Насморк.

Сосонин (Кручине). Пошли в лазарет.

Оба вышли из клуба.

Когда они уже спустились с крыльца, в проеме двери появился дед.

Дед. Я прошу прощения, гражданин начальник. Он что-то натворил?

Кручина. Тебе-то что?!

Дед. Видите ли, у нас сегодня, насколько мне известно, суббота, если я не ошибаюсь.

Сосонин. Короче.

Дед. Во вторник, четверг и, это самое, в субботу у нас здесь всегда кино.

Сосонин. И что?..

Дед. А крутит кино, я извиняюсь, всегда один человек, который умеет это делать, – это самое, Блажников. Его гражданин начальник майор Титов самолично назначил, потому что никого другого рядом не было.

Кручина. Короче, тебе сказано!

Дед. Гражданин начальник Николай Дмитриевич, я уважаю вас и гражданина майора, я это самое, считаю вас порядочными, интеллигентными людьми, хотя и в форме.

Сосонин. Господи, в чем дело-то?

Дед. Так вот сегодня ему бы пришлось девятнадцатый раз крутить «А зори здесь тихие», вторая серия. А в среду его предупредили, что если он еще раз запустит «А зори здесь тихие», вторая серия, то они его… сами понимаете, это самое, прямо в сортире. Вот он и слег. А так-то он здоров как бык. Вы уж, граждане начальники, мер не применяйте. Ни при чем он.

Сосонин. Все! Идем, майор!

* * *

Лазарет.

Несколько железных коек. Несколько больных. У одного стоит капельница, у другого нога в гипсе, подвешенная через блок, торчит поперек палаты, как гаубица.

Офицеры вошли в палату. За ними шмыгнул перепуганный фельдшер.

Фельдшер (на ходу). Поступил сегодня в шесть пятнадцать, еще до подъема. Был госпитализирован с диагнозом грипп. Гражданин доктор уехали еще вчера, поэтому… Вот он.

Кручина. Блажников, встаньте!

Из-под одеяла появилась небритая физиономия Блажникова и скрылась опять.

Кручина. Встать!

Блажников (резко сел на кровати). Я болен! У меня насморк. Филя, скажи!

Фельдшер. Да.

Кручина (фельдшеру). Кругом, шагом марш! (Блажникову.) Встать, сказал! Я сказал ВСТАТЬ!!

По этой команде вскочили все и застыли по стойке «смирно».

Блажников. Ну, встал.

Кручина. Встать как положено!

Блажников (становясь по стойке «смирно»). Заключенный Блажников. Второй отряд. Нахожусь в «больничке» по причине гриппа!

Сосонин. Мать твою, с ума сойти, как похож! Одевайтесь! Где его одежда?

Блажников стал медленно одеваться.

Блажников. Я все равно не буду показывать. Вы хоть меня расстреляйте – не буду!

Кручина. Помолчите, Блажников!

Блажников. Девятнадцатый раз вторую серию! Они меня замордуют! Не буду, что я себе, враг, что ли! Кручина. Сейчас оденетесь, и в административный корпус, там поговорим! Блажников. Можно подумать, что я это кино сам снимаю, как Бондарчук! Мне что дают, то я и кручу! Почему надо сразу крайнего искать?! У меня самого эти «Зори здесь тихие» вот где стоят! «Бричкина, прикрой меня!» Лучше сразу в БУР! Сосонин. Через пять минут чтобы был в моем кабинете! Все!

Через пять минут!

* * *

Офицеры вышли из лазарета.

Сосонин задумчиво протер платом фуражку. Кручина закурил.

И оба пошли в сторону управления.

Сосонин. Но это, честно говоря, форменное безобразие, Лев! Ты – замповос, это твой прокол, твой!

Кручина. Так у них там старый киномеханик помер, а новый, видимо, пока еще не родился. Я уже звонил туда сто раз. Они говорят, ждите, завтра привезем вам новый фильм. И так третий месяц.

Сосонин. Ну, ты мне-то лапшу не вешай! Радио нет, самодеятельности нет! Хоть бы футбол организовал бы, что ли! Что, в самом деле, за дела?

Кручина. А деньги? Полгода ни копейки! У нас кризис, мать его!

Сосонин. Это твой вопрос!

Кручина. Я – заместитель по воспитательной работе! Я что, замфин? Нет, ты скажи, я что, замфин?

Сосонин. Слушай, откуда он взялся, этот Блажников? Просто поразительно, до чего похож, прямо двойник, честное слово! Если ему немного физиономию отрихтовать…

Кручина. С последним этапом пришел, перевели из 86/417. Ты как раз в отпуске был. Между прочим, не ты один заметил, он у них прямо легенда ходячая был, первое место на конкурсе двойников по Дальневосточному управлению.

Сосонин. Интересная история. Прямо в яблочко история! Ну прямо в десяточку!

Кручина. Я вот как раз об этом и подумал! Но…

Сосонин. Что «но»?

Кручина. Боюсь, не выйдет ни фига. Понимаешь, он тюфяк! Действительно вроде как блаженный какой-то. Они его и там на конкурс чуть не в наручниках на сцену выволакивали.

Сосонин. Прорвемся, майор, ох, чует мое сердце, прорвемся! Не по центру, так с фланга, но прорвемся!

* * *

Кабина вертолета.

Второй пилот. Если они со «Слепцова» машину послали, то часов шесть еще куковать.

Первый пилот. Откуда же еще. Ясно, что из «Слепцова».

Ближе неоткуда. Вот, блин, в автомобиле проще. Кончился у тебя бензин – открываешь бензобак и писаешь туда. Второй пилот. Зачем?

Первый пилот. Остатки бензина поднимаются и немного можно проехать.

Второй пилот. А если писать не хочется.

Первый пилот. В нашей стране всегда найдется человек, которому хочется пописать в чужой бензобак. Слушай, чем они их здесь кормят? У меня изжога страшная.

Второй пилот. Сказали, из офицерской столовой. Не знаю, я, вроде, ничего.

* * *

Кабинет Сосонина.

За столом сидел Сосонин. Кручина стоял у окна.

На стуле, у стены, насупившись, сидел Блажников.

Сосонин. И больше не будем об этом, Блажников, успокойтесь. Никакого кино. Я обещаю. У нас к вам другой вопрос есть. На Первом канале есть один телевизионный ведущий. Так вот, нам с майором кажется, что…

Блажников. Пошло-поехало! В «Северном» достали с этим «Полем чудес», и здесь все сначала!

Кручина. Вы что, его родственник?

Блажников. Ага! Сын! Дочь внебрачная!

Сосонин. Не надо так, Блажников. Мы же с вами по-человечески разговариваем.

Блажников. Да потому что у меня это все вот где сидит!! Что я, клоун? По-человечески. Они тоже по-человечески начинали, а потом стали как дрессированную мартышку всем показывать. Скажи «Рекламная пауза», скажи «Рекламная пауза»! И попробуй не скажи! В шесть утра «рекламная пауза» – все на завтрак! Днем «рекламная пауза» – на обед! Вечером «рекламная пауза» – на ужин! «Черный ящик в студию» – тащи телевизор в красный уголок! Зверье, блин! Не, я ни в каком конкурсе участвовать не буду. Хватит с меня!

Кручина. А мы никакого конкурса и не предлагаем. Никаких конкурсов. Мы просто сделаем вам барабан и будете вести у нас «Поле чудес».

Блажников. Чего? Я? Вы что, думаете, меня из Кащенко к вам перевели? Да я лучше повешусь на крючке, чем буду позориться! Моя фамилия Блаж-ни-ков! Я осужденный по статье «217-прим» и в настоящее время отбываю наказание в ИТУ 48/322. И мне плевать, похож я на Якубовича или нет! Разрешите идти?

Кручина. Послушайте, Василий Аркадьевич, а ведь вы не просто похожи с Якубовичем, вы же с ним, можно даже сказать, даже знакомы.

Сосонин. Кто знаком? Как это знаком, не понял!

Кручина. Погоди, Николай Дмитриевич, погоди. Тут целая новелла, эпистолярный роман. Наш Василий Аркадьевич лично набрались наглости и отписали в столицу нашей Родины на центральное телевидение ведущему программы «Поле чудес» письмо. Так, мол, и так, я, заключенный Блажников, отбываю за мелкое хулиганство, так Блажников?

Сосонин. Мелкое хулиганство?

Кручина. Ну. Дал по роже одной гниде, которая к его жене в ресторане лезла, так, Блажников?

Сосонин. И что, за это два года? Вы апелляцию подавали?

Блажников. Между прочим, вскрывать чужие письма нехорошо. За это в угол ставят.

Кручина. Да бросьте, ваши письма только ленивый не читал! Их даже в газете публиковали!

Сосонин. И что дальше?

Кручина. И вложил в конвертик вырезку с фотографией и статью о конкурсе двойников. Мол, тяжело мне морально, помогите, раз уж мы с вами как две капли воды! А то, мол, до генпрокуратуры письма мои не доходят. А у вас там…

Сосонин. Погоди! И он ему что, ответил? Ответил он вам, Блажников?

Блажников. Ну, не ответил.

Кручина. И вы ему опять написали. А он опять вам не ответил. Итого три письма за истекший период. А вот, кстати, газетка и заметочка с двумя фото: вот он, вот вы. Как говорится, «найдите десять отличий»!

Сосонин. Так ответил он вам или не ответил?

Блажников. Ну, ответил. И не он, а его директор.

Сосонин. И что?

Блажников. Ничего. Написал, что Леонид Аркадьевич постарается вам помочь, но он очень занят. Ну, и все такое…

Кручина. Из чего и следует, что вы и с ним знакомы, то есть он о вас знает, так?

Блажников. Вы из меня «попку» не делайте. Не выйдет. Писал, не писал, а клоуном не буду! Не буду, и все! Вы что, не понимаете что ли?! Я и он? Есть разница? Я строитель, сколько раз повторять! Мало ли кто на кого внешне похож! Это ж застрелиться – все время себя с телевизором сравнивать! И потом, не умею, не умею!! Я строитель! Строить я умею! А кривляться при всех не буду! Не мое это дело! Хотите, я вам новую баню построю, а?

Сосонин. Можете идти, Блажников.

Блажников встал, нахлобучил шапку и вышел.

Раздался оглушительный взрыв. Со звоном вылетели стекла.

Кручина. Что это было?

Сосонин. Видимо, топливо для вертолета привезли.

Кручина. Да нет, скажешь тоже, это на карьере. Слушай, зачем ты его отпустил? Сейчас дожали бы в два счета.

Сосонин. Не. Не дожали бы.

Кручина. А сделать надо.

Сосонин. А сделать очень даже надо.

Кручина. И что теперь?

Сосонин. Теперь, Лева, остается у нас единственный выход.

Кручина. Князев?

Сосонин. Князь.

Кручина. Не круто?

Сосонин. Нет, не круто, Лева, в самый раз! Зови Стаса, это по его части.

Кручина. Стас спит. Ему двое суток положено.

Сосонин. Может, и к лучшему. Вызывай Князева!

Кручина. Смотри, Коля, как бы чего не вышло. Это уж вообще…

Сосонин. Товарищ заместитель по воспитательной работе! Зови Князя, Лева.

Кручина. Слушаюсь, товарищ подполковник!

* * *

Барак.

Задвинутый столом в угол, угрюмо сидел Блажников.

Перед ним, почти заслоняя Блажникова широченной спиной, сидел Князев. На столе мерцала свеча, стояла бутылка виски «Блю лейбл», тарелка с французским сыром, фрукты, пачка сигарет «Мальборо».

Блажь. Да как вы не понимаете?! Я даже не знаю, как они там, на телевидении отбирают игроков, о чем договариваются! За какие бабки! Да там же все туфта: в «черном ящике» дно двойное точно! Под барабаном козел какой-то сидит наверняка и тормозит, гад, когда надо! Вы что, думаете, они все эти подарки действительно дают с собой уносить? Счас! Отбирают при выходе, это же ежу ясно, и выставляют тут же опять на следующую передачу. Да у них там суперпризы только свои и выигрывают! Это же целая система!

Князев. Откуда знаешь?

Блажь. Знаю, в газетах читал.

Князев. Ладно. За базар ответишь. А без этого никак нельзя?

Блажь. А как?! Без этого мы в первом же туре все призы просрем!

Князев. Значит никак?

Блажь. Никак!

Князев. Ну, допустим, ты прав, дорогой товарищ. И я кругом на твоей стороне. Но! Вот в этом «но» вся твоя правда рассыпается, как махра на ветру! Ты знаешь, кто я?

Блажь. Знаю.

Князев. Хорошо. Выпей, пока я говорить с тобой стану. Ты, салага, сопля на веточке, ты пришел и ушел, тебе ведь полгода осталось, всего полгода. И прожить, как говорил писатель Островский, эти полгода надо так, что бы тебе лично не было бы мучительно больно.

Блажь. Ну не могу я, ну не умею, хоть режьте, не умею! Я налью еще, а?

Князев. Налей, налей. Сыр возьми. Он вонючий, но вкусный. За что же мы с тобой выпьем?

Блажь. За здоровье.

Князев. За чье, за твое? Тогда не чокаясь!

Блажь. Почему это?

Князев. Потому что из-за такой пыли, как ты, меня от дел оторвали. Потому что граждане начальники лично просили меня посодействовать в организации данного мероприятия. Слово я дал, что все будет правильно. Ты понимаешь, чмо, что это значит, что я слово дал? И люди ждут, когда тут у нас покажут свое «Поле чудес». Обрати внимание – не «как», а именно «когда»! И когда же оно у нас пройдет?

Блажь. Это вы, простите, у меня спрашиваете?

Князев. У тебя, у кого же еще мне спрашивать, нас тут двое.

Блажь. Да не могу я!

Князев. Очень надо это сделать, Аркадич, очень. Сделаешь – живи себе свои полгода тут при кормушке, нет – будет тебе «Спокойной ночи, малыши!». Такое мое решение. Мы тебя в сортире удавим. В смокинге и в бабочке.

Блажь. Послушайте, вы же разумный человек. Да ведь если не выйдет ничего, это позор и для вас тоже. Ну ладно, на меня плевать, но вы же слово дали, что все будет в порядке! Ну, не будет в порядке, не бу-дет!! Откуда он возьмется, порядок, с чего?! Я же вам говорю, у них там на телевидении все замазано, все! Машины, дачи, квартиры, холодильники эти в «черном ящике» – все подстроено! Вопросы, ответы! Как они все это делают?! Ну как?!

Князев. Усохни… Позор, говоришь. Позор – это плохо, это мы допустить не можем. А сделать надо… И что это значит? Значит, есть у нас с тобой только один выход.

Блажь. Какой?

Князев. Придется тебе, мил человек, притащить сюда этого самого Якубовича… Да, пожалуй. Эта мысль верная… Если не ты, значит, он, больше некому. Согласен? Вот и славно. Давай действуй. Даю тебе неделю. Семь дней тебя никто трогать не станет, ни на работы, ни на поверку, ни шмонать. Нет тебя семь дней, понял? Сгинул!

Блажь. Да где ж я его возьму?! КАК?!

Князев. Семь дней тебе, помни! Езжай и сделай!

Блажь. Какие семь дней? При чем тут семь дней? Как я поеду, куда? Через полгода я поеду! Это же зона!! Кто меня выпустит?!

Князев. А это наш вопрос. Мы тебе побег сорганизуем. А через неделю вернешься обратно… Это, пожалуй, мысль дельная, это можно. Деньги, билеты, встречи-проводы…

Блажь. Я в бега не пойду, мне всего полгода осталось! Хоть задавите, не пойду! На хрена оно мне сдалось! А если поймают? Пятерик как пить дать навесят! Нет уж, лучше хоть на куски порвите!! Да лучше я себе рожу напильником счешу!!! Нате давите меня на своей «бабочке»!!!

Князев. Дня за три до Москвы доберешься. Забьешь с Якубовичем стрелку. Ну, на базар день. Договоришься о дне его приезда, и назад. Сегодня у нас 4-е. Числа 28-го уйдешь, 5-го, ну максимум 6-го обратно. Пошло?

Блажь. Нет! Не пошло! Ничего не пошло!! Я сам сейчас на этой «бабочке» удавлюсь!!

Князев. Ну вот и хорошо, вот и договорились.

* * *

К КПП подъехала автоцистерна. Дважды вякнул сигнал. Потом еще дважды.

* * *

Кабинет Сосонина.

Сосонин (в трубку). Что значит въехать?! Еще не хватало. Ни в коем случае! Сейчас выкатим вертолет за территорию, пусть там заправляют, от греха подальше. Кручина сейчас будет у вас – все вопросы к нему.

* * *

От вертолета, который уже стоит на поляне за территорией, открепляют буксировочный трос. Рядом – цистерна.

От ворот группа заключенных тащит огромные ящики. Судя по тому, что каждый ящик волокут вшестером, они очень тяжелые. Подносят и ставят на землю у вертолета.

У открытой дверцы – Кручина, Чиж и оба пилота.

Первый пилот. Вот эти ящики?!

Кручина. Да. Полковник ваш просил помочь. Вы там небоскреб строите, что ли?

Второй пилот. Да нет, дачу, товарищ майор, типа дом отдыха для зам министра. Это, может, знаете – семнадцать километров от города, у Синих холмов, ближе к озеру…

Первый пилот наступил второму на ногу. Второй закрыл рот.

Заправщик отъехал в сторону.

Пилоты с Кручиной полезли в вертолет.

Человек шесть принесли очередной ящик, жутко смахивающий на гроб. Поставили на землю. Впечатление траурности момента усиливается из-за того, что каждый счел своим долгом склониться на крышкой и прошептать что-то. Полностью фраз было не разобрать, но иногда ветер доносил отдельные странные реплики, типа: «Не забудь, Петровичу пять двести, не забудь…», «Прям, как войдешь, дай ей по морде, чтоб не забывала…», «Слышь, скажи Семену, что Кот ссучился…».

Из двери кабины выглянул второй пилот, очумело посмотрел на происходящее, перекрестился и исчез в чреве вертолета.

Заключенные отошли в сторонку и закурили, пряча сигареты в рукава бушлатов.

Один остался. Сел на ящик. Постучал по крышке.

Заключенный (сидя на ящике). Ну, ты как там? Блажь (из ящика). Нормально.

Заключенный. Ну-ну. Сейчас мы тебя загрузим, а там, как говорится, «Черный ящик в студию»!

Блажь. Боюсь я.

Заключенный. Это зря. Как сказано, так и будет сделано, не сомневайся. Сгрузят тебя, как обычно, на складе, и все, больше про эти ящики никто и вспомнит. Так уже сто раз было. Вылезешь к вечеру и пойдешь себе спокойно куда глаза глядят.

Блажь. Об одном мечтаю.

Заключенный. Да брось ты! Тебе всего полгода осталось.

Блажь. Да нет! Мечтаю, чтоб в этом ящике сейчас не я, а этот Якубович бы лежал!

Заключенный. Все, замри!

Из кабины выпрыгнули второй пилот и Кручина.

Кручина. Вон, целый список продиктовали. Отводы, полуотводы, тройники, сгоны дюймовые, сгоны на три четверти, краны – тут черт ногу сломит. На десяти листах. Три ванны, унитазов 16. На хрена столько унитазов, обосраться, что ли? Плитка кафельная, ковровое покрытие… Прапорщик, дай-ка список! (Пилоту.) Распишитесь здесь… здесь… и вот тут еще.

Заключенные, пыжась, стали загружать ящики в вертолет.

Кручина. Ни пуха!

Второй пилот. К черту!

Пилоты забрались в кабину. Командир крикнул: «От винта!», и все торопливо отбежали в сторонку.

* * *

Кабина вертолета.

Второй пилот (надевая наушники). Только бы завелась! Только бы завелась!

Первый пилот (надевая наушники). Не причитай! Ну, с богом!!

Второй пилот. К черту!

Оба крестятся, стали щелкать тумблерами управления. Командир еще раз крикнул: «От винта!!» Запустился один двигатель. Потом второй. Вертолет поднялся, завис на минуту и, набирая скорость, ушел на восток, почти цепляя брюхом макушки деревьев.

Первый пилот. Гром – район, 48432, взлетел с точки, пойду через «Красное», «Березовку», «Песчаный остров». Базу считаю пятнадцать сорок пять! «Красное» доложу!

Диспетчер. 48432! Набирайте пятьсот метров, давление семь четыре восемь, «Красное» доложите!

Первый пилот. Пятьсот метров, семь четыре восемь на приборе, «Красное» доложу, 48432!

Вертолет пошел вверх и скоро превратился в точку.

* * *

На шум двигателя стали накладываться звуки и музыка из фильма «А зори здесь тихие».

В темном зале видны спины и головы. «Ах, не любил! – поет, отстреливаясь, героиня Ольги Остроумовой. – Нет, не любил он!» Автоматная очередь. Героиня падает.

Часть вторая

По огромному складу со свечами в руках медленно брели две деревенские старухи.

Склад напоминал то ли терминал таможенного конфиската, то ли магазин оптовой торговли; здесь было все: рулоны ковров и обоев, упаковки облицовочной плитки, бронетранспортер, чучело медведя, какие-то картины в рамах, десятки унитазов, мраморный «Писающий мальчик», катушки разнообразных кабелей и ящики, ящики, ящики. С потолка свисали люстры. Пыль, паутина и тишина. Было жутковато.

Первая. Последний раз я тута. Ноги прямо отмирают от страха. Говорю тебе, Зинаида, гиблое это место, как есть гиблое. Господи, спаси и помилуй!

Вторая. Ой же, и надоела ты мне, Кирилловна, с нытьем со своим! Кажный раз одна песня. Не ходи! Я вон в другой раз Маньку Слепову с собой возьму. Она хоть и не видит ни черта и глуха как пень, зато не боится. Тянет на ощупь, что под руку попадет, и довольна. Подержи свечу-то, я пару упаковок «Олвейс» возьму. Мой их в сапоги кладет. Говорит, все, как на этикетке – сухо и не пахнет.

Первая. Как же, не ходи, а жить на что? Пенсию не видала с тех пор, как на нее вышла. А тут вона добра сколько, почитай, пятый год вся деревня кормится. А все одно – место гиблое! Вон дед Семен тут о прошлом годе черта видел. Толстый, говорит, такой и в погонах.

Вторая. Какого черта? Погоди-ка, порошка стирального полмешка отсыплю…

Первая. Вот тебе крест святой! А кто ж еще? Матом крыл, прям нечеловеческим голосом. Черт это, верно говорю. Спаси, Господи!

Вторая. Унитаз брать будешь, вон голубой стоит?

Первая. Не, я в прошлый раз взяла, еле жива осталась. Он же тяжелый. Ну, я тащила, тащила. Прям спину свело. Села передохнуть. А тут участковый наш Егоркин на мотоцикле. Глядь, посреди дороги я на унитазе сижу. И, главное дело, кряхчу еще. Спину-то свело не сказать. Он как увидел, прям с мотоциклом в кювет. Кричит: ты что, старая карга, другого места не нашла, хоть бы за куст присела! Почему на дороге?

Я говорю: не ори, Егоркин, прихватило меня. Он, веришь ли, за пистолет схватился. Думала, так Богу и предстану на унитазе.

Вторая. И что, застрелил он тебя?

Первая. Не, не успел. Он потом как понял, в чем дело, от смеха прям с пистолетом в руке и обосрался.

Вторая. О, глянь, опять обои навезли… А это чего за ящики?

Первая. Брось ты, Зинаида, это-то навряд до дому допрем, куда еще-то? Пошли отсель, чего-то нехорошее чую. Прям сердце книзу подъекивает.

Вторая. Держи свечу повыше! Еще! Да не капай ты! «Верх. Не кантовать… Спецгр…» Что это «спецгр»? Дура старая, ты всю табличку воском закапала! Держи ровней! Придется открывать.

Первая. Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! Ой, не открывай!

Вторая. Ага, как же! А вдруг там чего нужное. Лом подай! Куда ты, не это, это коса! Вон лом лежит!

Первая лихо поддела ломом доски и, с противным скрипом выдирая гвозди, сорвала крышку с ящика.

Пламя свечей осветило Блажникова, небритое лицо которого слабо проглядывалось из-за каких-то позолоченных деталей и промасленных свертков и стружки, которыми он был засыпан с головы до ног.

В полной тишине картина была прямо-таки вдохновенная: две старческие фигуры со свечами, склонившиеся над святыми мощами.

Потом события сразу и вдруг стали наслаиваться одно на другое.

Блажников открыл глаза. Сел в ящике, мягко улыбнулся и сказал: «Доброе утро!»

Бабки уронили свечи в ящик. Тут же вспыхнула стружка. Бабки отпрянули. Кругом затрещало, покатилось, забабахало.

Сверху на старух сыпанул то ли цемент, то ли гипс. В один момент они превратились в жутковатые приведения со страшно выпученными глазами. При этом одна как была, так и осталась с ломом в руках, вторая с косой. Блажников заорал и вскочил в ящике, стряхивая с себя горящую стружку. Бабки взвыли от ужаса. В отблесках горящего ящика Блажников увидел перед собой две страшные белые фигуры и, наверное, решил, что за ним пришла смерть с косой, причем не одна, а с подругой с ломом. Видимо, чтоб уж наверняка. Он дико заверещал по-поросячьи и рванул к выходу. Упал, вскочил, упал снова, опрокинул на себя бочку с чем-то липким, зацепился обо что-то, рванулся, тут же был весь обсыпан пухом из разодранной перины. За ним с воем, потрясая косой и ломом, неслись старухи.

Слава богу, выход был рядом.

Как раз в это время на территорию стройки торжественно и громко вошла СВАДЬБА. Во главе шли молодые и красномордый полковник с огромным образом в руках. Рядом, переваливаясь, топала полковничиха.

Все остановились посредине двора, ровно напротив ворот склада. Полковник успел произнести только: «Это все вам, дети мои! Покой вам и уют!»

И именно в эту секунду из распахнутых ворот склада, дико воя, вывалились три страшные до ужаса фигуры: одна вся в пухе и перьях и две других с косой и ломом – белые и жуткие до обморока.

* * *

Останкино. Второй этаж.

Музыка. Аплодисменты. Милиционер распахнул тяжелую створку дверей с надписью «4 студия», козырнул и отступил в сторону. Из студии в холл вышел Якубович. Усталый, потный. В водолазном костюме и свинцовых ботинках, правда, без шлема. Видимо, только что закончилась съемка.

Цветы, улыбки, приветственные выкрики.

На ходу раздавая автографы, пожимая чьи-то руки и фотографируясь, привычно принимая те или иные позы, шоумен, плохо скрывая раздражение, тяжело топал по коридору в свинцовых ботинках. Едва успевая за ним, рядом семенила «свита»: Лиана – молоденькая ассистентка с термосом, Наташа – редактор и Анатолий Борисович – директор программы.

Директор. Аркадич, ну не могу я в каждый «черный ящик» класть по машине! Где я их возьму? Товарищи, дайте пройти.

Якубович. Где хочешь, там и бери! Ты директор, это не моя головная боль! Девушка, вы мне сейчас носом глаз выколеите! Нищета хренова! Это я не вам! Абсурд, Борисыч, абсурд! Это должна быть очень дорогая по призам программа, очень!! (На руках у Якубовича оказывается ребенок.) Чей это ребенок? Хорошо, я подержу вашего мальчика. Куда смотреть? Только быстрее, пожалуйста!

Лиана. Товарищи, товарищи! Да расступитесь вы, дайте пройти человеку! Мы всем все подпишем! Леонид Аркадьевич, у вас совещание, Леонид Аркадьевич! Товарищи!

Якубович. Где Дронов? Я его выгоню к чертовой матери! Он меня описал! Где его мама?

Лиана. Дронова? А, поняла! Товарищи, где мать ребенка? Товарищи!

Директор. Что ты заводишься по пустякам, у тебя еще две съемки! Ну, вышли девчонки чуть позже, ну что такого?

Наташа. Леня, честное слово, это не я – это компьютер. Я вообще с этим игроком не встречалась, это замена. Понимаешь, Мамукашвили сняли с самолета, он вместо своего паспорта взял случайно паспорт жены брата. А Шапиро никто не вызывал, это вообще из «Сам себе режиссер». Случайно дни перепутали. Я и поставила вместо Мамукашвили. Я же не могу за всем уследить – полторы тысячи писем на каждую передачу. Кто знал, что он женщина с двумя детьми. А петух классный, правда, классный петух?

Якубович. Это совсем не пустяки, Толя! Я говорю: «Приз в студию!» – и шесть минут никто не выходит! Это совсем не пустяки!! А Шапиро твой!!

Наташа. Он, вообще то, твоя, он женщина, так получилось.

Якубович. Мне плевать он «он» или «она», этот твой Шапиро! Он все время писает! Я весь мокрый! Слушайте, есть, в конце концов, у этого ребенка мать?!

Лиана. Товарищи, кто мама Шапиро? Мама Шапиро, возьмите своего Шапиро у Леонида Аркадьевича!

Директор. Да разойдитесь вы наконец, дайте же дверь открыть!! Все, все, все, потом!

Вся компания вваливается в комнату. Дверь с надписью «Поле чудес» закрывается перед носом двух десятков поклонников.

* * *

Колодец у дороги.

Блажников вытянул ведро с водой и принялся кое-как счищать с себя пух. Потом запрокинул ведро и стал пить через край.

Голос. Мил человек!

Блажников опустил ведро и замер. Прямо перед ним – «лицо в лицо» – стоял здоровенный бык. На одном роге висела милицейская фуражка. На боку быка был привязан кусок картона, на котором коряво было написано: «Скот пасется на траве! Чарльз Дарвин». Блажников икнул от страха. Бык пустил слюну и угрожающе наклонил голову.

Блажников отступил на шаг, повернулся, чтобы рвануть прочь, споткнулся и рухнул, опрокидывая на себя ведро.

Голос. Вставай, блаженный, эк тебя!

Блажников встал, поднял руки вверх и открыл глаза. Прямо перед ним стоял старый пастух в вытертой шинели и с кнутом.

Пастух. Ты чо дергаешься-то, мил человек? Больной, что ли? А ну, дайкася ведро-то!

Пастух забрал ведро, достал воды, попил, полил себе на голову. Подошел к быку и со словами «Спасибо, Митрич!», снял с рога фуражку и водрузил себе на голову. Поставил ведро с водой перед скотиной.

Пастух. Куришь?

Блажников. Нет.

Пастух. Ну-ну… Рожа у тебя больно знакомая. (Свернул гигантскую самокрутку.) Сбежал?

Блажников. Кто, я? А что? Я, это самое…

Пастух. Вижу, что сбежал. Я тоже сбегал. Разов восемь.

Блажников. Нет, что вы, то есть да, конечно, но это не то, что вы думаете!

Пастух. Точно, разов восемь или девять. А по-другому их нипочем не взять. На, затянись разок.

Блажников. Не курю.

Пастух. Зря, оттягивает. Ты правильно сделал, что сбежал. Оне, бабы, только когда сбежишь, ценить начинают. Но характер держи. Дней шесть-семь, никак не меньше, а то все спортишь. Но и не более. Без мужика застояться может.

Блажников. Ну, в общем, я как раз на неделю.

Пастух. И правильно.

Блажников. Ну, как сказать.

Пастух. А мы в Москву идем.

Блажников. Вдвоем с быком?

Пастух. Почему вдвоем, всем обществом. Вон, глянь.

Старик ткнул самокруткой куда-то за спину Блажникова. Тот обернулся.

Мимо колодца по дороге двигалась живописная группа стариков. Одеты они были так же, как Пастух, – кто во что горазд, а разнообразие головных уборов просто поражало – от зимней шапки-ушанки до соломенной шляпы с пером. У всех за плечами были котомки и оранжевые каски. Многие с посохами. Двое стариков посвежее держали впереди транспарант «Всероссийское движение ПАСТУХИ РОССИИ» с гербом. Шли медленно.

Позади всех так же медленно двигался микроавтобус «скорой помощи», в котором сидел духовой оркестр.

Рядом бежала облезлая дворняжка.

Народ поглядывал на Блажникова, добродушно посмеивался, перешептывался.

Из толпы как-то мягко, по-кошачьи вынырнул вдруг неказистый старикан. Сунул в руки Блажникову сторублевку. И замер, по-птичьи наклонив голову набок.

Блажников, оторопело произнес: «Спасибо» – и спрятал сторублевку в карман.

Старик нахмурился.

Старик. А ну верни деньги взад!

Блажников (вынимая деньги). Извините.

Старик. Распишись!

Блажников. Зачем?

Старик. Что, трудно, что ли?

Блажников расписался на сторублевке. Старик выхватил у него денежку из рук, аккуратно сложил вчетверо, завернул в тряпочку и сунул куда-то за пазуху. Сказал: «Спасибо».

Потом погрозил почему-то Блажникову пальцем и со словами «А то ишь ты, паскуда!» исчез в толпе, как и не было.

* * *

Москва. Угол Садового кольца и Каретного ряда. Вдали виднеется Останкинская телебашня.

Марина стояла, прислонившись спиной к своей машине, и, набирая номер на мобильном телефоне, выклянчивала у постового права. Рядом в милицейском «жигуленке» с мигалкой курил капитан.

Марина. Ой, ну что вам, жалко, что ли? Ну, хотите, я перед вами на колени встану! Черт, опять занято! Честное слово, я больше не буду!

Постовой. И давайте не надо, это самое! Нарушили, такое дело, отвечайте. Вон сберкасса. Оплатите, и квитанцию привезете в это самое. Понедельник, среда, пятница, такое дело, с 10 до 14. Вторник, четверг, это самое, с 15 до 19. И не надо козырять тут, такое дело, знакомыми артистами. Вы сами по себе, это самое. Они сами по себе. И давайте, такое дело, пройдем с проезжей части.

Марина. Какими знакомыми?! Это мой муж! Якубович Леонид Аркадьевич. А я Якубович Марина Викторовна, вот же написано! Ну честное слово! Ну честное-пречестное. Вон Останкинская телебашня, видите?

Постовой. Ну, вижу, это самое, и что?

Марина. Ну вот, а вы не верите!

Капитан (из машины). Пикалов, кончай базар, поехали!

Марина. Минуточку, я дозвонилась! Алло, Ленюшка, это я, Марина!.. Я знаю, что у тебя съемки, знаю. Не сердись, но у меня опять права отобрали… Я на Каретном проехала на желтый свет…

Постовой. На красный!

Марина. На желтый! Честное слово на желтый! А он не верит, что ты мой муж… Вас к телефону!

Постовой (в трубку). Младший лейтенант дорожно-патрульной службы Пикалов!.. Честно, это самое, это вы или не вы?.. Нет, это самое, честно?! Да, Леонид Аркадьевич, да зачем? Да какие два билета! Говно вопрос! Конечно, отдам!

Капитан (выходит из машины, берет у постового телефон). Алло, Аркадич, это Киреев из 89-го! А можно четыре?.. Класс, теща обалдеет!

Поскольку горел красный, рядом стоял пожарный «ЗИЛ». Брезентовый с головы до ног майор, услышав последние слова, вывалился из машины и выхватил у капитана трубку.

Майор. Алло, Леонид Аркадич! Леонид Аркадич, а еще восемь можно? Грабников говорит. Шесть лет нашему депо, вы поймите, Леонид Аркадьевич, они ж прямо с дежурства. Вот спасибочки! Век не забуду! Если что, звоните прямо мне! Ноль один!

Тут же трубку из рук пожарного майора вырвал человек в белом халате. За его спиной как горох высыпались из «рафика» санитары и привязанный к носилкам загипсованный больной. Врач вымолил еще четыре билета.

Трубка стала переходить из рук в руки. Подъезжали все новые и новые машины, водители и пассажиры узнавали, в чем дело, и вливались в толпу страждущих попасть на передачу.

Сделалась пробка. Стали записывать номера на руках. Уже никто не знал, что дают, но очередь к телефону росла как на дрожжах.

Движение встало окончательно.

* * *

Они шли прямо позади транспаранта: пастух с быком и Блажников. Остальные тащились сзади с песней «Шел отряд по берегу, шел издалека…».

Блажников. Интересное кино, значит, всем по бутылке?

Пастух. Всем до одного. По тыще рублей и по бутылке на брата. Вообще-то, нас раньше больше было. Кто ж откажется. Но многие отпали в прямом смысле. Все же возраст. Нас когда за это дело агитировать стали, да еще по тыще рублей, да по две бутылки – одну сразу, вторую, значит, кто дойдет, – так даже те записались, которые почитай уж годов по пять-шесть вообще с коек не вставали. А что скажешь, денег то нет ни хрена.

Блажников. Твою мать! Блядство это. Вот все вот это называется простым русским словом блядство!

Пастух. Называется все это не блядство, а акция протеста.

Блажников. Ага, так значит. И против чего же вы, если не секрет? Вам сказали, против чего вы?

Пастух. Да вроде мы и не против.

Блажников. Что значит – не против? Что же это за акция протеста, если вы не против?

Пастух. Нам как-то так объяснили, что мы не против, а вроде даже как бы за.

Блажников. Не понял, как это?

Пастух. Ну, мы, то есть, против тех, кто против! Что ты пристал ко мне? Хрен его знает! Сказали, до Москвы дойдете, там скажут – за мы или против! Ты сам-то сообрази – таким ходом нам черт его знает сколько до Москвы шагать. А за это время все с ног на голову поменяться может. Кто ж сейчас сказать может – за мы тогда будем или против!

Блажников. А каски зачем?

Пастух. Стучать!

Блажников. А бык?

Пастух. Ты дурак или у вас все там такие? Чего глаза таращишь, я тебя сразу признал! У нас кроме него никого больше и не осталось! Митрич – это все наше поголовье и есть. Кто же его одного бросит? Сожрут же.

Тут как раз поравнялись со столбом, на котором висела на одном гвозде проржавевшая табличка «Автобусная остановка». Остановились, пропуская мимо себя «Акцию протеста».

Пастух. А то можешь с нами идти, ежели есть такое желание.

Блажников. Нет, спасибо. Мне так долго никак нельзя. Мне быстро надо. Очень быстро. И потом, я ведь не пастух.

Пастух. Смотри, дело хозяйское. А то, что ты не пастух, – это плохо. Надо быть пастухом. Сегодня все должны быть пастухами. Как президент. Курить будешь?

Блажников. Не курю.

Пастух. Тогда прощай, мил человек! Жаль, к пятнице до Москвы не дойдем. Пятница – святой день. Как в субботу баня. Благодарность тебе за это от всего обчества. Ладно, пошел я, а то у нас по графику через два часа встреча с общественностью в Старых Битюгах! Надо успеть, товарищ!

И он зашагал по дороге, ведя на поводу рогатого Митрича.

А Блажников остался ждать автобуса.

Ничего особенного не происходило. Так, по мелочам:

бабка с козой замерла на ходу, вскрикнула по-вороньи, перекрестилась и рванула в кусты, волоча козу за удавку;

группа младшеклассников строем с учительницей прошла мимо, строем же оглянулась, повернула назад, прошагала в другую сторону и так и стала курсировать взад-вперед с открытыми ртами;

велосипедист с пухлой подругой на раме, выпучил глаза, вывернул голову назад, на полном ходу сиганул в кювет и остался там сидеть с подругой на руках и выпученными глазами;

грузовичок с бабами в кузове затормозил резко, бабы с визгом посыпались через кабину, тут же заткнулись, как по команде ойкнули и остались сидеть на обочине кто как;

пожилой пьяный человек в кургузом пиджаке и с медалькой на лацкане попросил было закурить, вмиг протрезвел и на подгибающихся ногах поскакал куда-то с криком: «Ратуйте, люди, немци в городи!!!»;

из-за всех плетней торчали протянутые руки с бутылками, салом, колбасой, яблоками, пуховыми платками, подушками. Из калитки выпала старушка, неся, как знамя, старинные синие трусы с начесом.

* * *

Москва. Останкино. Офис телепрограммы.

Все было завалено коробками, какими-то вазами, кувшинами, разделочными досками, коврами и ковриками, самодельными картинами и чучелами птиц и животных. В углу рулоны чего-то. На всем вырезаны, нарисованы, прикреплены проволочками кроссворды.

На стенах фотографии в рамочках и без – везде Якубович в разных костюмах. Посреди комнаты на полу водолазный костюм.

Справа, у заваленного чертежами и бумажными обрезками стола, художник программы Юля «выясняла отношения» с рабочими постановочной группы (два несильно трезвых молодых человека в синих комбинезонах). В углу Лиана, не глядя, гладила утюгом рубашку Якубовича – она вся в экране стоящего рядом телевизора, с которого на полную громкость лились сладострастные ахи и охи. Слева, за редакторским столом, Наташа щелкала клавишами компьютера, набирая на экране фамилии следующей группы игроков, и, прижав телефонную трубку плечом к щеке, выясняла у кого-то точное правописание кровососущих насекомых Экваториальной Африки. У стены на кожаном диване Анатолий Борисович вел переговоры с двумя японцами через переводчицу. Над ними на стене часы, которые громогласно били каждые пять минут. По комнате туда-сюда непрерывно бегала режиссер программы Таня. Безостановочно поедая конфету за конфетой из праздничного набора, она беспрерывно тараторила всем и обо всем. Полуголый Леонид Аркадьевич, с ребенком на руках, сидел за большим столом спиной к окну. Стол завален бумагами. На шоумене только брюки с подтяжками. Перед ним: тарелка с кашей, бутерброды, термос и чашка. Одновременно он говорил по двум телефонам, правил какой-то документ, ел и давал интервью. Рядом на стуле – восхищенная молоденькая корреспондентка с блокнотом.

Говорили и курили все сразу, стараясь перекричать друг друга. Понять, что происходит, было совершенно невозможно.

В самый разгар в комнату, жутко воняя дешевой сигарой, ворвался кинорежиссер Эмиль Полонский.

Полонский. Лапулечка, ты гениальный дурак! Ты знаешь, кого я приводил сегодня? Форже был, лапа моя, и Сержио Марчиоли! Оба ни черта не поняли, но хохотали как зарезанные! Короче, они купились! Ты понимаешь, что это значит?!

Журналистка. Леонид Аркадьевич, читатели интересуются – сколько раз вы изменяли Мариночке и, если можно, с кем?

Директор. Аркадич, слушай, тут предлагают сделать игру с борцами сумо про японский Новый год! Но тогда мы снимаем девятого, чтобы они вышли в эфир семнадцатого. И им нужно сто билетов, но будет пятьдесят человек – по одному на два места! Ты не против?

Полонский. Это значит, лапулечка, что тебя утвердили на главную роль!! Ты понимаешь, что значит главная роль в таком фильме?! Что ты молчишь? Надо быть идиотом, чтобы не согласиться! Другого такого шанса у тебя не будет никогда! Правда, придется постричься наголо и сбрить усы, но это мелочи!

Лиана. Леонид Аркадьевич, снимайте брюки, я поглажу!

Наташа. Леня, я забыла тебе сказать, тебе телеграмму принесли до востребования с уведомлением о вручении. Я расписалась. Где она? А, вот. Какой-то Блажников. Пишет, что приезжает завтра, будет в Останкино в первой половине. Просит никому об этом не говорить!

Полонский. Ты же не мальчик, лапуля, тебе пятьдесят семь! Ну сколько ты еще будешь повторять: «Есть такая буква, нет такой буквы»?! Ну, год, ну, два, а дальше?! А тут Франция, Италия и через полтора года, ну, «Оскар» не «Оскар», а Канны я тебе, лапулечка, гарантирую!! Роль классная! Просто класснющая! Итальянская тюрьма, грязь, вонь. Кругом, лупулечка, мразь, одна шпана. Ну, ужас, лапулечка! И там ты – мелкий воришка, случайный человек. А становишься по сценарию главой клана! «Капо ди капо тути»! Ты меня слушаешь, лупулек? Голова лысая, лицо тоже, полный рот золотых зубов! Прелесть что за роль, лапулечка! И потом, учти – 30 миллионов бюджет! Это не хухры-мухры, лапа моя!

Таня. Ленька, очень хорошая запись, я на пульте чуть не уписалась от смеха! Тетка с петухом просто чумовая! Дай сюда ребенка! Слушайте, а давайте сделаем детскую игру, у нас давно не было! Деточка, тебя как зовут, хочешь конфетку? Юлька, слушай, ты мне второй этаж дачи нарисовала, а то они первый уже заканчивают?! Толя, это кто, корейцы? Слушай, выпроси у них путевку, я там не была никогда! Е-мое, всего полчаса осталось! Ой, он писает!

Журналистка. Леонид Аркадьевич, ради бога, у меня с диктофоном что-то! Вот, смотрите, видите, не крутится? Должна в эту сторону, куда стрелочка, видите? Надо вот тут два винтика вывернуть, у меня так уже было, я знаю! У вас есть пилочка для ногтей? Товарищи, Леонид Аркадьевич спрашивает, у кого есть пилочка?!

Лиана. Леонид Аркадьевич, давайте я на вас поглажу! Вам чаю еще налить? Ой, вы почему бутерброды не ели? Вы попробуйте, это с котлеткой, я сама делала! Ну попробуйте! А давайте я половиночку отломаю. Вот смотрите, это вам на сейчас, это на после записи!

Директор. Аркадич, мы предварительно договорились. Я их отправляю в спонсорский отдел! Снимаем девятого, Таня, ты слышишь?! И Аркадич выходит не в смокинге, а в самурайском костюме с мешочком риса! Не десятого, а девятого, все меня поняли?!

Наташа. Алло, мама, повтори, я не поняла, как называется эта мокрица? Лень, хорошее слово откопалось – «Сосюльница», давай поставим на игру со зрителями?

Полонский. Пошли ты их к черту, лапулечка, вместе со всем их телевидением! Подумай о себе! Пусть ставят повторы, пусть, что хотят, какое твое дело! Ты меня знаешь, я в кино тридцать лет! Если я говорю – это твое, значит, это твое!! Ты мне как режиссеру веришь?! Нет, ты скажи, лапулечка, веришь ты мне как режиссеру или нет?! Это же прорыв! Где ты видел такую историю – русский уголовник бежит из итальянской тюрьмы в нашу, чтобы воссоединиться со свой невестой, которая была его подельницей по прошлому ограблению и которую он полюбил во время зачтения им совместного приговора! Сойти с ума, лапулечка, просто сойти с ума!!

Журналистка. Леонид Аркадьевич, у меня не крутится. То есть оно крутится, но не в ту сторону. И ничего не записывает. Только стирает. Давайте мы послезавтра продолжим. Только я послезавтра сама не смогу. К вам наша завотделом придет. Вы ей расскажите, о чем мы говорили, а то видите, все стерлось. Она толстая такая. С линзами. Очень хороший журналист, а?

Лиана (уронив утюг на ногу). А-а-а-а!!!

Распахнулась дверь, и в комнату влетел молодой человек. За ним – оператор с телекамерой, который тут же стал устанавливать аппаратуру.

Ассистент. Леонид Аркадьевич, для Си-эн-эн, буквально два слова! Тишина! Мотор! Начали!!

* * *

На развилке дорог рядом с заржавевшей заправочной станцией остановился автобус. Из него вышли несколько пассажиров. Среди них был Блажников. Он оглянулся по сторонам, увидел кафе с призывным названием «Тормозни в своем формате!» и, непрерывно проверяя, нет ли за ним слежки, направился к нему.

В застекленной стойке лежал джентльменский набор обветренных деликатесов: винегрет, яйцо под майонезом, капустный салат, бутерброды.

Громко звучала песня в исполнении ансамбля «Самоцветы». Громко, но как-то странно. «Не надо», – пели «Самоцветы» и замолкали. Потом вдруг: «Вся жизнь» и опять тишина. «Надейся и жди». Опять тишина. Изнывающая от безделия буфетчица лениво пыталась привести в чувство большой допотопный транзистор. Время от времени она что есть мочи била приемник кулаком. В приемнике, очевидно, не было контакта.

Блажников, нервно озираясь, вошел в пустое кафе, подошел к стойке.

Буфетчица хлопнула приемник так, что он надолго замолчал, подняла глаза и обомлела. Некоторое время она не мигая смотрела на Блажникова, а потом заплакала навзрыд.

Буфетчица. У-у-у! Я знала, я знала… Мне еще бабушка говорила: верь, дура, и будет тебе явление… А я ж не верила… Думала – вранье… Извините, Аркадьевич, это от неожиданности… (Достала платок, высморкалась.) Радость же какая… Вы, честное слово, как обухом по голове!.. А мне ж и угостить вас нечем… Сюда не смотрите – это есть нельзя. Это ж несовместимо с жизнью, как сказал один клиент. Ой, что же делать-то?! Знаю! Да вы ж садитесь, Аркадьевич, я мигом.

Блажников, не зная, как себя вести, осторожно сел за столик и замер.

Буфетчица появилась мгновенно. Она поставила на стол глубокую тарелку с помидорами и сало на дощечке.

Буфетчица. Вот вилочка, вот ложечка, вот ножичек. Вот хлебушек. Я сейчас.

Блажников робко стал есть.

Буфетчица вновь образовалась рядом теперь уже с бутылкой коньяка и двумя рюмками.

Блажников. Нет, нет! Этого не надо.

Буфетчица. Это как же это еще «не надо»?! Еще как надо!

Это ж праздник какой! Вы что?!! Ну, со свиданьицем!

Чокнулись, выпили.

Буфетчица. Хорошо?

Блажников. Хорошо.

Налили, чокнулись, выпили еще по одной. Буфетчица раскраснелась. Блажников подозрительно понюхал рюмку.

Буфетчица. Ой, так вы ж не сомневайтесь, Аркадьевич! Я что, дурная, вам наш коньяк предлагать. Это вы там у себя прямо с кем угодно, я ж сама видела! Как же не боитесь, отравить же могут! Я ж прямо за вас иной раз так переживаю, так переживаю! Это свое! Свекор на прошлой неделе самолично гнал! Ну, бог троицу любит!

Налили по третьей, выпили.

Буфетчица. Можно, я вас поцелую?

Блажников. Зачем?

Буфетчица. Спасибо вам, Аркадьевич, что вы есть! (Резко обняла Блажникова и поцеловала взасос.) Эх, нет никого! Кто ж мне поверит, дуре! (Поцеловала Блажникова.)

Блажников. Да не надо же!

Буфетчица. Так вы ж ешьте, ешьте – простынет же. Это ж все свое, домашнее, вкусное. И еще, это, ну… автограф. Ой, ну вы ж прямо как живой! Дайте я вас поцелую! (Поцеловала Блажникова.) Ой, а чего ж вы не едите? Я еще помидорчиков подрежу! А потом напишите на этой скатерти, ладно? Ой, ну прямо не могу! Это ж надо же! (Поставила на стол баллончик с нитрокраской.) Вы уж, когда поедите, вон на этой скатерти прямо вот так вот (взяла баллончик, провела жирную черту на скатерти) напишите что-нибудь, а? Типа «Серафиме от Аркадьевича с любовью!», и подпись, а? Ой, я ж вам есть не даю, вот дура-то! А вы тут лучше даже, чем там, честное слово! Ну, прямо не могу! (Поцеловала Блажникова взасос.)

В этот момент сам по себе на полную громкость врубился приемник.

Буфетчица оторвалась от Блажникова и исчезла за стойкой, где тут же стала лихорадочно молотить по рычагу телефонного аппарата. Потом зыркнула глазами на Василия, схватила телефон и попыталась скрыться с ним в подсобке. Со звоном посыпалась на пол посуда. Провод был слишком коротким, а при госте говорить не хотелось.

Чертыхнулась, рванула провод и выбежала на улицу. И заметалась туда-сюда, держа в руке телефонный аппарат с оборванным проводом.

Подбежала к телеграфному столбу, пару раз подпрыгнула. Потом оглянулась вокруг, увидала тарные ящики и стала устанавливать их один на другой у столба. Установила штук пять и тяжело вскарабкалась вверх. На высоте метров трех застыла в нелепой позе и стала прикручивать провод своего телефонного аппарата к магистрали на столбе. Прикрутила кое-как и, рискуя свалиться вниз, стала набирать номер.

Ящики рухнули.

* * *

Дежурная часть милиции.

В помещении двое – Дежурный с повязкой на руке и его помощник лейтенант Крюков.

Крюков (вешая трубку). Ни хрена себе!

Дежурный. Что такое?

Крюков. У Серафимы этот сидит!

Дежурный. Кто?

Крюков (тыкая пальцем в телевизор). Ну, который этот!

Дежурный. Врешь!

Крюков. А мне-то что.

Дежурный. Ну, сука, да его своими руками! (Выхватывает пистолет.) Останься за меня!

Крюков (обхватывая его руками). Ты что? Ты что? Охолонь, что он тебе сделал?! Ты что, Гришка?!

Дежурный (вырываясь). Удавлю! Своими руками удавлю!! Триста шестьдесят рублей взял, гад! Третий раз взял!! Первая программа не работает, у второй один звук, НТВ черно-белое!! Удавлю паскуду!!

Крюков. Кто, кто взял? Ты о чем? Дай пистолет, дай, тебе говорят!

Дежурный (успокаиваясь). Гад этот, который из телеателье приходил! Вот ведь тварь. Сидишь тут сутками, ведь же нет же больше ничего, только телевизор! Третий раз чинит, пьянь болотная, сказал бы: «Не могу» – и все! Так нет, еще деньги каждый раз берет! Все равно удавлю!

Крюков. Да при чем тут он, при чем?! У Серафимы – Якубович!

Дежурный. Как Якубович? Какой Якубович?

Крюков. Так. Очень просто. Сидит у Серафимы тот самый Якубович. Откуда, что, я не понял.

Дежурный. Мать честная, как он туда попал?

Крюков. Да откуда я знаю!

Дежурный. Так, надо сообщить в райотдел и позвонить Быкову! Черт его знает, зачем он тут. Провокация это, точно провокация. Или проверка.

Крюков. Что ты мечешься, что ты мечешься?! Чем он тебя проверять будет, барабаном своим? Ты вон лучше возьми и попроси у него квартиру или машину, ему это как два пальца об асфальт.

Дежурный. Нет, точно провокация! Майор что сказал: во время предвыборной кампании могут быть любые провокации! Точно, точно, точно, точно!

Крюков. Что? Что ты несешь?! Да сядь ты наконец!!

Дежурный. Он у Серафимы траванется, это факт. Причем траванется капитально. Тут же телевидение, «Московский комсомолец», «Голос Америки»! Покушение на Якубовича! Отстрел любимцев нации!! Министр взял под личный контроль!! И пошло-поехало!

Крюков. И что…

Дежурный. И все! Вся головка администрации в говне, мы в жопе, а мэра пошлют на…

Крюков. Звони Быкову!!

* * *

Москва. Останкино. Офис программы.

Якубович сидел у гримерного столика и читал какую-то записку. На коленях – пачка писем. Над ним колдовала гримерша.

Рядом прямо на столике сидел ребенок, который увлеченно замазюкивал гримом все, до чего дотягивался.

Полонский шагал, как маятник, туда-сюда, дымя сигарой.

Таня с Лианой курили на диване, увлеченно обсуждая впечатления от последнего прет-а-порте.

Анатолий Борисович пил с японцами саке на брудершафт, сидя на полу за невесть откуда взявшимся низким столиком, заставленным блюдами.

За спиной шоумена располагались участники следующей записи «Поля чудес»: цыганка, вся в монистах и с кучей детей; томный молодой человек с подведенными ресницами, ужасно манерный и ужасно противный; ветеран в кургузом пиджаке, с орденскими планками и с гармошкой на коленях; толстенная украинка, вся мокрая, суетливая, говорящая и поющая одновременно, с безумным количеством кульков, свертков и бутылок, которые она то засовывала в корзину, то доставала обратно, снося необъятным задом все вокруг; громадный спецназовец в камуфляже, с уханьем и аханьем имитирующий «бой с тенью». В углу прижалась маленькая перепуганная девушка, все время повторяющая сквозь слезы как заклинание: «Хочу передать привет нашему любимому директору Абду… Аббу… Абдулхазли Гар… Гад… Газдраллалиевичу… Тахту… Тахтаа… Тахтабелды… Тахтабалды…»

Ветеран выдавал на гармошке «Прощание славянки». Цыганка плясала, гремя монистами, и гадала всем одновременно. Дети галдели и крали все, что подвернется под руку. Украинка пела басом «Я ж тэбе пидманула, я ж тэбе пидвила!», временами прикладываясь к плетеной бутыли. Полонский, что-то рисуя на ходу в блокноте, бесконечно бухтел: «Такой шанс, лапулечка, такой шанс!» При этом все довольно синхронно уворачивались от огромных свистящих кулаков спецназовца и доставали шоумена вопросами: «Леонид Аркадьевич, скажите…»

Посреди всего невозмутимый, как Будда, восседал Якубович, повторяя только одно слово, вне зависимости от того, о чем его спрашивали: «Можно».

Полонский. Нет, это что-то потрясающее! Это просто потрясающе! Такая роль, такая роль!! Месяц в Италии, год у нас в зоне! Да об этом можно просто мечтать! Вот, погляди, лапулечка, я тут прикинул, и вовсе не так страшно. И даже не очень даже и противно, лапулек! Да никто ничего и не заметит. Вот сам посмотри. Типичный итальянец!

И протянул Якубовичу карандашный рисунок.

С листа бумаги на Якубовича смотрел лысый небритый Блажников.

* * *

Блажников уже заканчивал «художественную роспись» скатерти, когда к дверям кафе подкатил милицейский «газик» с мигалкой.

Милиционеры вошли в кафе.

Крюков. Свиридов! Осмотри подсобку, может, там засада.

Свиридов исчез за стойкой. Крюков сел. Блажников встал, рефлекторно сложив руки за спиной. Крюков встал тоже.

Крюков. Присаживайся, Аркадич, что вы в самом деле. В ногах, как говорится, правды нет. Какими судьбами в наших краях? На неделю, на две? Только, если можно, без этого: «Как пойдет», «Я тут случайно»! Колись, Аркадич!

Блажников. Как пойдет. Вообще-то, я тут случайно. Хотел на неделю… теперь не знаю, вам виднее.

Крюков. Не представился – лейтенант Крюков, вот мое удостоверение. Сейчас поедем, там для вас уже все готово. Вы один или, как говорится, с группой лиц? Где ваша камера? Где камера-то?

Блажников. Э… как сказать… там осталась.

Крюков. Да ладно темнить-то! Как говорится, чистосердечное признание облегчает участь, но удлиняет срок! Ха-ха! Шучу! Вы зачем сюда-то? Нехорошо. Надо прямо к нам в райотдел. Так что в другой раз…

Блажников. Теперь уж когда… Года через два, да?

Крюков. Суд решит! Ха-ха! Шучу. Так, давайте сразу к делу.

Крюков достал из планшетки бумагу и ручку. Блажников встал и заложил руки за спину.

Крюков. Распишитесь вот здесь… Здесь… Здесь… Здесь… И вот тут тоже… И тут… И здесь еще… И здесь… И тут… А вот тут напишите: «Прокурору Минникову с любовью» и распишитесь. Вот спасибо!

Блажников. Все?

Крюков. Пока все. Скажи, Аркадич, только честно: поедешь с нами или начнешь из себя звезду строить? Свиридов, ты где пропал?!

Блажников. Поеду, я что, себе враг, что ли…

Крюков. Посошок на дорожку? Да вы садитесь. Как говорится, раньше сядешь – раньше выйдешь. Ха-ха! Шучу! Вам нехорошо? Давайте, я вам в стакан налью. (Оба выпили.) Свиридов, где ты там?!

Из подсобки появился что-то жующий Свиридов, увешанный гроздьями сосисок.

Свиридов. Там все тихо. Но, что поразительно, Серафимы тоже нет.

Крюков. Черт с ней, поехали!

* * *

Все трое вышли из кафе: впереди Блажников с руками за спиной, позади оба милиционера. Сели в «газик» и уехали.

А на столбе за кафе сидела Серафима и причитала: «Как же я сюда забралась-то? Снимите меня отсюда! Эй, кто-нибудь?! Алле!» Но ее никто не слышал.

* * *

Милицейский «газик» мчался по дороге. На заднем сиденье – Крюков и Блажников. На переднем крутил баранку Свиридов, повторяя как заведенный: «Никто не поверит. Гадом буду, никто не поверит!» Включилась рация: «Бутон вызывает Розу! Бутон вызывает Розу! Прием!»

Крюков (перегибаясь через сиденье). Роза слушает!

Голос в рации. Ну что там у тебя, Крюков?

Крюков. Нормально, все нормально.

Голос. Он где, с тобой?

Крюков. А куда он денется! Аркадич, чего молчите? Мы вас напугали чуток, наверное? Ну, прости, если что, работа такая.

Блажников. Да нет, ничего!.. Только учтите, я никакого сопротивления не оказывал. Прошу занести в протокол – я сам. Я, это самое… явка с повинной.

Милиционеры в голос заржали. «Во, юморист!» – сказал Свиридов.

* * *

Москва. Останкино. Кабинет генерального директора. Все орали осипшими голосами: Якубович, директор и три-четыре очень известных всей стране телеведущих.

Якубович. Что вы орете? Ну что случилось, что такого случилось?

Первый. Ты, Аркадич, дурака из себя не строй! Как ты на съемку выйдешь лысый? Да еще без усов!

Якубович. Ну и что такого. Я вам восемь программ уже записал, так? Так. Это два месяца. Дальше лето. Пустите четыре повтора. Это три месяца. За это время я опять обрасту. Ничего страшного.

Первый. А зубы? Где ты видел у ведущего золотые зубы?!

Второй. Аркадич, зубы – это «ту мач». Насчет лысый я не уверен, но фиксы золотые – это «ту мач»!

Генеральный директор. Короче! Я сказал: нет – значит, нет! У тебя в контракте что написано: «Не имеет права без согласия с каналом изменять свою внешность!» Вот и не меняй. Я тебе как канал такого согласия не даю!

Якубович. Да что мне, подохнуть на этом «Поле чудес»?! Что б меня, как десять золотых, закопали под этим сраным барабаном?! Один раз за двенадцать лет, один раз согласился сняться в кино!! Я сколько отказывался! Все, пошли вы все! Понимаешь, это Форже! Ты знаешь, что такое Форже?!

Второй. Хоть Фаберже! Нельзя этого делать, Аркадич, нельзя!

Якубович. Да почему?!

Второй. А потому!! Есть как минимум две причины. Их тридцать две, но эти главные! Во-первых, сколько раз повторять: никто тебе кардинально внешность менять не позволит! Лысый и без усов Якубович не Якубович!

Якубович. Я отрасту! Я вам клянусь, через три месяца эти усы, эти мои вторичные половые признаки будут прикрывать первичные! Что вы волнуетесь?!

Генеральный директор. И главное. Тебе что за роль предлагают? Уголовника! Киллера! Ты это понимаешь?

Якубович. Ну, во-первых, не киллера, а мелкого воришки. Ему сидеть-то всего полгода-год. А во-вторых, ну и что?

Генеральный директор. А имидж? Твой имидж! Народный любимец – уголовник! Ты по определению не можешь сниматься в роли уголовника. Не может Якубович оказаться в тюрьме. Где угодно, только не в тюрьме! Неужели ты не понимаешь?!

Якубович. А в сумасшедшем доме я могу оказаться?! Это на имидж не повлияет? С усами, с прической, но псих! Чокнутый! Чеконашка с усами! Ты сам-то башкой своей пойми – я двенадцать лет кручу барабан! Двенадцать!! У меня библиотека пять тысяч томов. Я Пушкина наизусть цицирую, Шекспира с любой строчки, хочешь? «Две равно уважаемых семьи, в Вероне, где встречают нас событья, ведут междоусобные бои и не хотят унять кровопролитья!» Может, из Евангелия чего-нибудь? От Матфея хочешь? «Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали…» Я на двух языках говорю свободно! И двенадцать лет только и занимаюсь тем, что как попугай талдычу: «Есть такая буква, нет такой буквы!»

Генеральный директор. Ну, хорошо, хорошо! Найдем мы тебе другую программу. Хоть две! Дело же не в этом. Ты образ, черт тебя подери! Символ! Ходячее добро, чтоб ты сгорел! Так вышло, ну что поделаешь. Но разрушать это нельзя! Никто тебе это не позволит! Нельзя разрушать образ! НЕЛЬЗЯ!!

Якубович. Да это же роль! И потом, где, в Италии! Год съемки, потом монтаж, озвучка. Пока то да се – кино года через два здесь увидят!

Генеральный директор. Сколько съемки, год?! И все это время ты тут лысой рожей своей народ будешь пугать? Не разрешаю! Ничего не разрешаю!!

Первый. У тебя звездная болезнь! Ты звезданулся, вот что я тебе скажу!!

Якубович. Кто звезданулся, я звезданулся?!

Первый. Да, ты!!

Якубович. Повтори, что ты сказал?!

Первый. И повторю!!

Второй (первому). Ты тоже не перегибай! Уж кто бы уж говорил!! Ты сам звезданулся!! Причем давно!

Первый. Кто, я?!

Второй. А кто же еще?!

Генеральный директор. Вы все тут звезданутые как один!

Я замечаю – у вас давно уже крышу снесло!! Третий. Минуточку!! Я, конечно, извиняюсь, но он, что, сам по себе из ничего, что ли? Я хочу знать! Из ничего вдруг раз и все сразу! Так и любой может! Хочу туда, хочу сюда!

И что тогда? Я хочу знать! Что это такое! Так можно до чего угодно! И что тогда? Я хочу знать! Тут или – или! И что тогда? Я что, не прав?

Генеральный директор. Ты это о чем?

Третий. Я что, не прав?

Генеральный директор. При чем тут прав – не прав, я не понял, ты что имел в виду?

Третий. Ну, вам виднее. Извините.

* * *

На окраине города милицейский «газик» свернул с дороги и углубился в лес. Остановился рядом с причалом, у которого был пришвартован белоснежный катер. Человек в белой рубашке и галстуке торопливо открыл дверцу «газика». Рядом с подносом суетился милицейский полковник.

Быков. Здравствуйте, Леонид Аркадьевич! Помощник главы администрации Быков Николай Дмитриевич!

Полковник. Начальник УВД полковник Хрящ! Здравия желаю!

Быков. Добро пожаловать на нашу землю. Вы, Аркадьевич, если что не так, на них не обижайтесь. Они тут у нас совсем дремучие. Вы, уж, ради бога, извините, мусора, что возьмешь. Знаете, как милиционер проверяет, есть ли спички в коробке? Вот так. (Поднес руку с коробком к уху и начал трясти головой.) Ха-ха-ха!

Полковник. А знаете, зачем на наших машинах желтая полоса?

Блажников. Не-а.

Крюков. А чтоб ручку дверцы не искать. Шутка. В порядке самокритики!

Быков. Все! Свободны, орлы! Езжайте с богом! Аркадьевич, Игорь Харитонович вас ждет. Прошу! Только вид у вас, прости господи. Нет вопросов! Сейчас решим проблему.

* * *

Шикарный салон катера. Очень хорошо сервированный стол. В кресле сидел глава администрации Игорь Харитонович Горбенко – крупный, солидный, холеный мужчина лет шестидесяти в спортивном костюме и кроссовках. Смущаясь, в салон вошел Блажников.

Горбенко. Боже мой, кого я вижу! Какие люди в Голливуде! С ума можно сойти! Дай я тебя поцелую! Сколько же мы с тобой не виделись, а?

Блажников. Да мы, вроде, и не…

Горбенко. Три года или четыре? Садись. Вот здесь. Три года. Бежит время. Угощайся. Чем богаты, как говорится, тем и рады. Водочка, коньячок, бренди, виски?

Блажников. Я, вообще-то, не пью.

Горбенко. Это мы знаем, видели! Каждую пятницу не пьешь!

Блажников. Нельзя мне. У меня времени нет. Я зарок дал. У меня неделя всего…

Горбенко. Зарок. Зарок – он и в Африке зарок. Но по чуть-чуть можно. Как говорится, «от тюрьмы и от сумы не зарекайся»!

Блажников. Типун на язык!

Горбенко. Ты чего вздрагиваешь? Выглядишь хреново.

Блажников. Да так…

Горбенко. А в этом смысле? Ну, тьфу-тьфу, что б не сглазить! Давай за это и выпьем!

Налил. Выпили. Помолчали.

Горбенко. А я вот город на ноги поставил и… Ух, хорошо пошла! У меня же, сам знаешь, хватка, як у бульдога. Уставший ты какой-то. Расслабься. А то с твоими делами запросто можно под капельницу загреметь! Вот сейчас еще по рюмашке…

Блажников. Не, все!

Горбенко. За здоровье, святое дело! Держи, а то не дай бог! Знаешь, как бывает: «Все наградушки да победушки! Потом – раз! И помер раньше дедушки!»

Блажников. Какого дедушки?

Горбенко. Своего дедушки, внучек!

Блажников. Вы накаркаете… Тьфу-тьфу…

Горбенко. Тьфу-тьфу, согласен! Давай за «тьфу-тьфу»! Ну, поехали!

Налили. Выпили. Выдохнули.

Горбенко. Ну вот. И, понимаешь, тесно мне тут стало. Я же люблю, чтоб целина, чтобы с самого начала, с нуля. Ну, вот и решил я теперь идти на область! Ух, крепка зараза, где ее только гонят?.. Ты почему не закусываешь? Ты закусывай! И запивай!

Блажников. Нет, все! Точно все, я сказал!

Горбенко. Согласен. По последней!

Налили, выпили.

Горбенко. А претендентов понабежало, я тебе скажу, две дюжины.

Блажников. Передайте сало, пожалуйста. Спасибо. Куда набежало?

Горбенко. Куда-куда, на выборы, куда же еще! Бывший наш губернатор… ну, в смысле, сейчас который, Трапезников, рвется в бой. Один еще тут бизнесмен гребаный тоже туда же. Фискал фамилия. Фискал Семен Оскарович. Можно с такой фамилией жить? А он туда же, в губернаторы. В общем, я тебе доложу, стадо баранов. Но я их сделаю. Сделаю я их?

Блажников. Я думаю, что… э… Простите, а горчички у вас нету?

Горбенко. Вот. Я тебе верю. Ну-ка, тихо все!! Иди сюда. (Обхватил голову Блажникова рукой, прижал к себе и стал шептать на ухо.) Слушай, артист, сделаешь, что скажу – я тебе долю дам. Тут, конечно, нефти нет, бриллиантов – только у моей жены. Но! Порт. Таких на реке всего три. Плюс два акцизных склада. Оборонка. И там по мелочи. Много не много, но червонец в месяц зеленых я тебе гарантирую. Но если что – поимей в виду. Мы народ тихий, но… Видишь, вон в углу сидят. Отморозки. Кстати, тот со шрамом, без глаза, ты его запомни. Я его к тебе и пошлю. Давай за это по полной!

Блажников. Зачем пошлю?.. Не, я больше пить не буду… И не надо ко мне никого присылать! Тем более с такой рожей… С такой рожей не то что по телевизору, его по радио показывать нельзя… Не лейте мне, не хочу я!.. Послушайте, я вам правду скажу. Я не я. Только это тайна. Если я доберусь, тогда конечно. Но не знаю. А пока я – это не я. Я на самом деле – Блаженный. Что вы смеетесь? Я Блаженный, честное слово! А не то, что вы думаете! В смысле, вы думаете, что я – это он, а это я. А это я. И все! Что вы мне наливаете все время, нельзя мне. Мне ехать надо!

Налили, выпили.

Горбенко. Ничего, ничего… Ешь, артист! (Громко.) Я вот что надумал. Тебе это как два пальца… Пусть он сыграет в «Поле чудес», а ты это покажешь как раз накануне выборов. Он на всю страну скажет: Горбенко – наш человек. Он скажет, а народ, как это у нас заведено, подхватит. Пусть он только четко так прямо и скажет: Горбенко душа-человек, велел мне угадать все буквы, а потом отказаться и от приза и от денег в пользу всего народа! Горбенко – честный человек, такой воровать не будет. Такому можно верить. Идет?

Оба слегка поплыли, поэтому разговор пошел бессвязный.

Блажников. Все, не наливай больше! Я тебе так скажу… Не наливай, я сказал! Мне надо в Москву!.. Ну, по чуть-чуть!.. Но!! Слушай сюда! Еще раз при мне произнесешь «Поле чудес» – удавлюсь своими руками!

Горбенко. Да ладно, что ты!

Блажников. Я сказал, ты слышал! И прошу запомнить всех – это как друг я говно, а как враг – мне цены нет!.. Нет, все, больше не буду… В Москву, мне в Москву надо! Хочу в Москву! Драх нах остен! Ваше здоровье!..

Горбенко. В Москву – это тьфу! Я рукой махну – и ты в Москве, понял?! Ты мне скажи – играем в «Поле чудес» или не играем?

Блажников. Нужен кроссворд. А что это красненькое в графине?

Горбенко. Коля!! Давай сюда кроссворды! Все давай!

Быков с двумя помощниками внесли в салон какие-то диковинные предметы. Поставили на стол.

Горбенко. Вот! Смотри. Смотри и поражайся. Вот это что? (Поднял на руки панно.) Этот кроссворд для меня сделал… кто сделал?

Быков. Курдюмов сделал, Игорь, золотые руки.

Горбенко. Ты посмотри из чего? Из проволоки спаял. Тончайшей. Ты посмотри, какая работа! Он, говорят, ради меня провода на целом перегоне с железной дороги снял, сукин сын! А это? Это же загляденье, а не кроссворд. Ты на это посмотри, Аркадич! Это ручная работа, вышивка золотой и серебряной нитью. Кто делал?

Быков. Кирилловна, бабка одна, ослепла к чертям, пока вышивала.

Горбенко. А я ей пенсию по инвалидности выбил и мотоцикл подарил. А это? Смотри сюда. Полковник, дай микроскоп! Ну?

Блажников (посмотрел в окуляр). Не вижу ни черта.

Быков. И не увидите!

Горбенко. Никто не видит. Самый маленький кроссворд в мире. Выполнен на срезе макового зерна. Сто двадцать пять слов. Микроскопа такого не могу достать, чтобы посмотреть, понял? А ты говоришь. Ну, договорились? Эй, Нельсон хренов, иди сюда!

Блажников. Нет, не договорились. Ни черта мы не договорились.

Горбенко. Ты что, артист, очумел?

Блажников. И кроссворды твои говно! Ну-ка налей!.. Это ж, это же… Надо ж понимать, где его покажут!.. Ух, что вы мне налили, гадость какая. Запить дайте… Это надо, что б событие… что б все с ума сошли!

Горбенко. Что ты орешь! Ты скажи, что надо, мы сделаем.

Блажников. Ты мне такого человека, чтоб я сказал: ваш ход, а он бы, например, снял штаны, а у него там прямо на заднице кроссворд выколот! Можешь!

Горбенко. Нельсон! Едешь с ним Москву. И ты, полковник, тоже! По дороге чтоб все, как он сказал! Выколешь ему кроссворд…

Одноглазый. Убейте лучше!

Горбенко. И чтоб надпись была, типа: «Выбери достойного!» Или что хотите, сами придумайте. Но чтоб звучало!

Одноглазый. Я уколов боюсь!

Быков. Так мы же, Игорь Харитонович, завтра вечером в Эмираты улетаем. Всей семьей. Вы же сами… Я два года в отпуске не был… Билеты у меня, путевка…

Горбенко. Обговоришь все детали, понял? Ты будешь завтра в Останкине, артист?

Блажников. А как же. Кровь из носу.

Быков. Когда поезд?

Блажников. А черт его знает.

Горбенко. Все! Езжайте на вокзал. Сядете в 36-й. Он «скорый». В двадцать три с минутами будете в Москве. И соберите тут человеку на дорогу. Чтоб все путем. Сумку возьмите. Выпить чтобы, покушать. Извини, не провожаю – ко мне сейчас люди приедут. Ну, на ход ноги! Будь здоров! (Выпили.)

Блажников. Я что, свободен?

Горбенко. Ха-ха-ха! Мы все свободны! Пока! Ха-ха-ха!

* * *

Кабинет Сосонина.

Титов. В лазарете его нет!

Сосонин. Ну, значит в клубе.

Титов. Нет, я проверял!

Сосонин. В промзоне.

Титов. Нет его в промзоне, и в пищеблоке тоже нет, нигде нет!

Сосонин. Что ты орешь, как морж перед случкой, найдется твой Блажников. Куда он денется?

Титов. Ты соображаешь, что будет, если вы с Кручиной имеете к этому отношение? Соображаешь или нет? Это же ЧП!

Сосонин. Не ори, я сказал. К чему мы имеем отношение, какое ЧП? Я понятия не имею, о чем ты! Тем более что, по моим сведениям, его отправили на заготовку. Охота – спроси у Князева!

Титов. Николай, я обязан действовать по уставу! И, прошу понять правильно, я обязан подать рапорт, что во время моего отдыха…

Сосонин. Ну и действуй! Что стоишь, иди действуй! Иди, иди!

Титов. А что прикажешь мне делать?

Сосонин. Я же сказал, иди действуй! Только медленно.

Титов. Не понял?

Сосонин. Действуй медленно. Думай медленно. Ходи медленно, рапорт пиши медленно. И тревогу тоже объявляй медленно-медленно. Понял?

Титов. Его все равно возьмут. День, ну, от силы два. Глупо.

Сосонин. Неисповедимы пути Господни!

* * *

Черная «Волга» подъехала к вокзалу.

Блажников. Черт! Вещи я у вас забыл. (Ощупал себя.) И деньги там.

Быков. Я умоляю! Приоденем по полной программе: и пижамку в дорогу, и полотенчико. Ждите тут, я сейчас.

Полковник (по-прежнему с подносом). Может, покушаете на дорожку?

Быков вышел. Полковник принялся самозабвенно пить и закусывать. Одноглазый угрюмо молчал. А Блажников стал наблюдать, что творится на привокзальной площади.

* * *

В небольшом скверике толпились два десятка помятых бурными проводами призывников. Одеты, как принято, хуже некуда. Некоторые лежали прямо на траве. Пили воду из больших пластиковых бутылок, курили, плевались, базарили, орали песни.

В сторонке двое вяло дрались. Драка у них какая-то гуманистическая. Первый сильно бил второго кулаком в лицо. Второй падал. Первый начинал его поднимать, причитая: «Леха! Ты чего?! Вставай, Леха! Чего ты упал?! Ты живой, Леха? Не пугай меня, Леха!» Наконец второй вставал на ноги. Он неторопливо размахивался и бил первого. Первый падал как подкошенный. «Миня, блин! – начинал голосить второй, пытаясь поднять первого с земли. – Ты чего?! Ты не убился, Миня?! Вставай сейчас же! Кончай дурить, Минька!» И так без конца.

Вернулся Быков с билетом.

* * *

Блажников и Полковник с Одноглазым вылезли из машины и зашагали через площадь к зданию вокзала.

Впереди, как ледокол, двигался полковник с подносом. Они не глядя рассекали толпу, а за их спинами творилось что-то невообразимое.

Дерущиеся парни окаменели, и один, сплюнув кровавую слюну, сказал: «Все, Леха! У меня сотрясение мозгов. Мне уже Якубовичи мерещатся!»

Бабка, торговавшая яблоками, выронила из рук корзинку, и яблоки покатились по земле. Несколько человек споткнулись на яблоках, потому что тоже смотрели в сторону, и упали. Началась свалка.

«Якубович! Якубович!» – неслось над толпой.

Водитель легковушки вывернул голову назад и врезался в борт автобуса, отходившего от остановки.

Лошадь, запряженная в телегу с молочными бидонами, заржала и понесла. Бидоны с грохотом стали падать на асфальт, молоко потекло ручьем.

Маленькая девочка, сидя на руках у матери, ткнула пальчиком прямо в лицо Якубовича и звонко, во вдруг наступившей тишине сказала: «ПАПА!»

* * *

Одновременно, только в разных местах Блажников захлопнул за собой дверь вагона, а Якубович в Останкине – дверь кабинета генерального директора так, что она рухнула в кабинет вместе с притолокой.

Часть третья

Смеркалось.

В чистом поле на давно, видимо, заброшенной железнодорожной ветке прямо перед насыпью одиноко стоял пассажирский вагон.

Где-то вдали хрипло прокричал уходящий поезд. Стихло.

Возле вагона перешептывались три фигуры в фирменных кителях.

Тлели огоньки сигарет.

Первый. Ты что, очумел? Тебя посадят, точно посадят!

Второй. Да пошел ты! Посадят, посадят. Никто и не заметит. Зато какой случай! Вы мозгами-то пошевелите. В жизни больше так не подфартит!

Третий. Оно, конечно, но все же вагон отцепить – это не шуточки!

Второй. Ты вообще молчи! Ты кто? Ты проводник, твое дело водку из ресторана пассажирам таскать!

Третий. Как я ее теперь буду таскать? Уехала водка, вместе с рестораном уехала!

Первый. С ума сойти, просто сойти с ума! Машинист отцепляет пассажирский вагон! И зачем?

Третий. И Клава уехала. Пошла к Надьке в пятнадцатый вагон за пельменями и уехала. Сволочь ты, Михалыч! Отцепил бы два вагона, сейчас бы мы пельмени жрали!

Первый. На черта он тебе сдался?!

Второй. Слушай, да послушай ты наконец! Горячей воды нет, света нет, не топят ни хрена пятый месяц! Ты зарплату когда последний раз видел? Это что, жизнь? Народ не то что радио, газет три года не читал! Мы что, хуже свиней, что ли!

Третий. Главное дело, говорил ведь ей, дуре, куда ты в одних колготках за пельменями! Халат накинь, шалава! А она фырк в тамбур, дескать, кто ночью увидит! И что теперь? Одна, с пельменями, в одних колготках! Вот ужас-то! Она ж маленькая, всего метр шестьдесят. И в одних колготках! Сволочь ты, Михалыч!

Первый. При чем тут это?

Второй. А при том! Могут люди хоть раз в жизни удовольствие получить? Ты представь, если мы живого Якубовича в поселок приведем, бабы обоссутся! А дети?! Что молчишь? Это ж какой праздник!

Третий. Сто двенадцать килогаммов! Вы когда-нибудь видели сто двенадцать килограммов в одних колготках?! Где я еще такую найду? Сволочь ты, Михалыч! Чистой воды сволочь!!

Первый. А ты его спросил? Может, он занят? Может, у него съемки или там пресс-конференция! Вот пошлет он тебя куда подальше и правильно сделает!

Второй. Почему это? Что он, не человек, что ли? Должен понять, обязательно должен понять. Сегодня вторник, так?

Третий. И пельмени увезла, сволочь такая! Приедет – удавлю, прямо в колготках удавлю! Мужик голодный, а она там в одних колготках разъезжает! Сволочь!

Первый. Ну, во-первых, уже среда.

Второй. Неважно! Пусть среда. Значит, среда, полчетверга здесь, а потом я его на 18-м «скором» лично до Москвы довезу. К пятнице как раз успеет! Зато разговоров в поселке на год хватит! Это ж как день рождения, как Новый год!

Первый. Смотри, заметят. И потом, Митька там один.

Второй. Митька справится, Митька наш человек! А заметит кто? Кто заметит-то? Да им по барабану, что шестнадцать вагонов пришло, что пятнадцать. По сегодняшним-то временам. Да лучше б вообще ничего не приходило!

Третий. Ну, Клавка, сволочь! Ну сволочь!!

* * *

По железной дороге в шелковой старомодной пижаме угрюмо брел Блажников, перепрыгивая со шпалы на шпалу. Оглядываясь на едва темнеющий вдали вагон, он беспрерывно шептал: «Идиоты! Ну не идиоты?»

За ним строевым шагом двигался полковник с подносом и тоже в пижаме. Чуть позади, придерживая сползающие пижамные штаны, семенил одноглазый бугай со стаканом в подстаканнике.

* * *

Квартира Якубовича.

Ночь. Светила настольная лампа под зеленым абажуром.

За письменным столом сидел хозяин, тупо уставившись в черно-белую фотографию. Фотография была сплошь исчиркана размашистыми подписями, штампами «утвердить», печатями и какими-то стрелками и черточками с указаниями размеров по вертикали и горизонтали. Половина надписей была на русском, половина – на итальянском. Сквозь них едва можно было различить небритую физиономию с фиолетовым фингалом под глазом, лысым черепом и «золотой» усмешкой. Якубович смотрел то на фото, то в зеркало, стоящее прямо перед ним, то опять на фото. Сравнивал, цыкал языком, откидывался в кресле, щурился, ухмылялся, опять сравнивал отражение в зеркале и лицо на фотографии. Потом стал перебирать коробочки с театральным гримом, кисточки и баночки с какими-то кремами. Из ящика стола вытащил какие-то щеточки, щипчики для завивки, фены, ножницы, пилочки, очки в разных оправах. Из другого – неожиданно извлек противогаз, старинный фонендоскоп, часы с цепочкой, зажигалку в виде писающего мальчика и бинокуляр, которым обычно пользуются часовщики. Стол сразу стал напоминать прилавок антикварной лавочки.

Глядя то в зеркало, то на фотографию, Якубович стал гримироваться. Положил тон, губкой навел небритость на щеках и подбородке, затенил под глазом. Подумал. Натянул на голову «лысину», поправил гримом края. Потом отрезал кусочек золотистой фольги, вставил в рот и ногтем расправил по зубам.

Лампой осветил лицо, скривил зловещую ухмылку, страшным голосом прохрипел прямо в зеркало: «Драх нах Москоу, сука! Порву на спагетти!», отшатнулся и уронил лампу на пол.

* * *

На обочине у распахнутой кабины трейлера стояли Блажников, полковник с подносом и «одноглазый» с полуспущенными штанами.

Водитель. Куда?

Блажников. До Москвы.

Водитель. А эти?

Блажников. Что?

Водитель. С тобой, что ли?

Блажников. Ну, вроде… Сколько до Москвы, а то у меня денег-то не очень…

Водитель. Разберемся. Давай залезай!

Блажников залез и захлопнул дверцу. Грузовик тронулся и, набирая скорость, помчался по шоссе.

Оставшаяся парочка, некоторое время удивленно смотрела друг на друга. Потом оба вышли на шоссе и зашагали прямо по осевой.

Полковник привычно печатал шаг в обратную сторону, держа перед собой поднос. «Одноглазый», путаясь в штанах, семенил вслед…

* * *

Квартира Якубовича.

Утро. Кухня.

Хозяин в халате, с полотенцем на шее одновременно: жарил яичницу; варил кофе; вытирал мокрую голову; мазал хлеб маслом и говорил по мобильному телефону, прижав трубку ухом к плечу. При этом ухитрялся еще повторять текст, заглядывая в толстенный сценарий, который лежал на кухонном столе. Звонил телефон и кто-то в дверь. Трещал факс, выдавливая из себя бесконечную ленту.

Картина под названием «Многорукий Шива готовит завтрак безрукой жене».

Где-то в соседней комнате громобойно пробили часы. Из ходиков над плитой выскочил скелет кукушки, дико проорал «Куку!!» и рухнул вниз, повиснув на пружинке.

Якубович вздрогнул, привычно поднял голову со словами «Что б ты сдохла!» и так же привычно уронил мобильник в яичницу. Попытался достать его оттуда, взвыл от боли и сбросил всю сковороду на пол. Нагнулся, задел рукавом халата кофейник и опрокинул его на себя. Шипя что-то непечатное, сорвал с себя халат, схватил со стола сценарий и, как был, в трусах и тапочках на босу ногу, пошел открывать дверь.

Два мужика в ермолках и с пейсами, чертыхаясь и потея, на лямках стали втискивать в квартиру рояль.

Якубович. Так, минуточку. В чем дело? Что это еще за номера?

Первый. Поберегись в сторонку!

Второй. Что вы встали, как женщина с веслом? Уйдите сами, а то придавим, а вы в трусах!

Первый. Ножки, ножки заноси.

Якубович. Минуту! Какие ножки?

Второй. Какие ножки? От рояля ножки. Сначала ножки занесем, потом туловище, потом крышку, а потом…

Первый. А потом настройщика! Кстати, Фима, а где ножки?

Второй. Ножки? Он спрашивает, где ножки. Ножки – это то, что у вас, Иосиф, начинается ниже колен. Все, что выше колен – это живот. Вам надо худеть от колен и выше. Слушай, давайте оставим крышку в коридоре.

Первый. Крышку в коридоре. Крышка в коридоре – это знаете что? Это будут похороны.

Второй. Если он все время будет так стоять на проходе, боюсь что да. (Якубовичу.) Послушайте, что вы стоите все время на проходе в трусах? На улице минус два. Не дай бог, уроним на вас холодный рояль, вы ж простудитесь. Ося, вы все клавиши внесли?

Якубович. Какого черта? Какой рояль в семь утра?!

Первый. А что бы вы хотели в семь утра, скрипку?

Якубович. В семь утра я хочу спать!

Второй. По-моему, он не рад. Ему привезли такую вещь. Ося, вы где-нибудь еще видели, чтобы такую вещь встречали без радости и без штанов?

Первый. Между прочим, Беккер!

Якубович. Плевать я хотел! Я не заказывал никакой Беккер! На что мне ваш Беккер, у нас никто играть не умеет. Мне его даже поставить некуда!

Первый. Вы не поняли. Беккер – это я, здрасьте!

Якубович. Ага, а он Стенвей?

Второй. Почему Стенвей, я Кегельбаум, поздравляю!

Якубович. Очень хорошо. Буду играть на «беккере» в «кегельбаум»! Пошли отсюда вон все трое: вы, вы и рояль!

За спинами грузчиков хлопнула дверца лифта. Увешанная продуктовыми пакетами и сумками, появилась домработница Лена. Говорить начала еще, видимо, в лифте.

Лена. Я же просила без пяти семь. Не в семь, а без пяти семь! Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь. Что вы стоите, заносите, заносите! Леонид Аркадьевич, я вам кумыс купила на рынке. Гадость страшная, но Евсеева, это которая мой гинеколог, я вам рассказывала, сказала, что вам надо чистить организм. Осторожней, поцарапаете крышку! Ну-ка поднимите чуть-чуть, я пролезу снизу. Леонид Аркадьевич, я думала, они принесут до вас. Вы проснетесь, а он уже тут. Я же просила в дверь не звонить! Человек всю ночь работает. Аккуратней, дайте я сама! Леонид Аркадьевич, подержите пакеты. Тут еще овсянка, полкило «докторской», как вы любите. И яйца. Я взяла на всякий случай. У вас от них аллергия, но вдруг пройдет, а яиц нет. Вот видите, пролезла. Вы Ефим? Вы пока здесь его оставьте, я пыль сотру, а настройщик сейчас придет, я уже вызвала.

Якубович. Лена!!

Второй. Мы можем сами настроить. Осип, скажите!

Первый. О чем разговор. Если научимся.

Лена. Настраивайте. Между прочим, если вы такие настройщики, вы бы настроили часы у Леонида Аркадьевича в кабинете.

Якубович. Лена!!

Лена. Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, вам нельзя нервничать. Фима настроит рояль, а Ося часы в кабинете. Они у вас отстают все время. Они из Одессы, я их вчера во дворе встретила случайно. Между прочим, у меня осталось всего пятьсот сорок два рубля хозяйских денег, а стиральный порошок кончился! Вы уже завтракали?

Якубович. Лена!! Какой порошок в семь утра, ты очумела?! Господи, каждый день одно и то же! Кто эти люди с роялем из Одессы?! Я тебя просил до десяти меня не трогать? Я лег в четыре!

Первый. Я извиняюсь, это ваша жена?

Лена. Какая жена? Я помощник Леонида Аркадьевича по хозяйству! Леонид Аркадьевич, встаньте на коврик, тут дует. Давайте я вам халат принесу. Закройте дверь, вы что, не видите: Леониду Аркадьевичу сквозит! Я еще вызвала сантехника, у нас кран в ванной подтекает, и слесарь придет – у двери на балконе замок перекосило. Леонид Аркадьевич, а химчистка только в среду. Там Вера Геннадьевна заболела, а Римке я не доверяю – у нее муж наркоман…

Второй. Простите, я бы не хотел умереть в прихожей с роялем на руках. У вас какая квартира?

Якубович. В смысле? Трехкомнатная, а что?

Лена. Двести девяносто четыре! А где ножки? Леонид Аркадьевич, кстати, я хотела вам ножки купить на холодец, но потом подумала: а вдруг вы его не любите. Так что я купила пока три. Между прочим, Евсеева сказала, вам шпинат надо есть и желтый перец. Я потом еще за «боржоми» выйду, я забыла. А что вы стоите, двигайте рояль вот сюда, к стеночке! Я сейчас только тряпки под ножки подложу, чтобы пол не царапать. А где ножки-то? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, они сейчас все принесут. Аккуратней, вы на яйца наступили!

Второй. Сто вторая, часть два.

Первый. Часть три. «Убийство, совершенное группой лиц в особо жестокой форме».

Второй. Почему группой. Я ее один убью. Ножкой от рояля.

Первый. Нас будет двое, Фима!

Якубович. Трое! Нас будет трое!

Второй. Это точно двести девяносто четвертая квартира?

Лена. Что вы пристали к человеку в семь утра? Леонид Аркадьевич, вы таблетки пили? Я сейчас принесу.

Якубович. Да. Я тут живу. Я живу тут. Один. Я одинокий несчастный человек. Без рояля! Мужики, уйдите вы ради бога, мне работать надо. Господи, хоть бы один день без сюрпризов!

Первый. Так, хорошее дело.

Второй. Ее надо было убить еще вчера. Тогда бы мы сегодня не перли эту рухлядь на девятый этаж.

Первый (Якубовичу). То есть вы не ждете наследство от покойной бабушки Двойры Иосифовны из Херсона?

Якубович. А что, она умерла?

Первый. Да. Примите наши соболезнования.

Якубович. Какое горе… А кто это – Двойра Иосифовна?

Второй. Так, пошли отсюда.

Первый. Извините, мы ошиблись адресом. Ваша Лена сказала, что вы ждете рояль. Двойра Иосифовна расписала все и всем до последнего гвоздя. Ребе лично заверил печатью. Если вы Кацман, вам достался рояль. Нам досталось его вам доставить.

Якубович. Господи, я не сказал ей, что жду рояль! Я сказал, что хотел бы, что бы моя дочь, которой сейчас пять лет, года через два научилась бы играть на рояле!

Первый. Всего доброго, извините. Мы думали, вы Кацман.

Второй. Мы зайдем через два года.

Лена (из кухни). Леонид Аркадьевич, вы только им ничего не платите, пока они ножки не принесут!

Первый. Пойдемте, Фима.

Лена (из кухни). Леонид Аркадьевич, завтрак готов! Если они вам мешают, скажите, пусть придут с роялем завтра!

Второй. Если хотите, мы можем унести ее вместе с роялем.

Первый. А хотите – вместо.

Якубович. Да ладно, сколько я должен?

Первый. Аркадич, мы же интеллигентные люди!

Якубович. Мужики, Кацманы живут во втором подъезде, по-моему, в сто двенадцатой. Вы вот что, возьмите это. (Берет с полки пузатую бутылку коньяка, отдает.) Там откупорите на помин души. Все же у людей горе.

Второй. Какое горе? Если бы знали тетю Двойру!

Первый. Мы знали. Поэтому увезли рояль еще до того, как она официально скончалась. Еще раз извините. Фима, возьмите коньяк!

Второй. Да, спасибо, мы возьмем. Семь утра, надо отметить.

До свидания. Если что, вот визитка, звоните не стесняйтесь.

Отпеть кого или свадьба. Вам обрезание делали?

Якубович. Нет.

Первый. В любое время!

Второй. Пойдемте, Фима!

Оба, пятясь и с криками «Подавай на меня!», выволокли рояль на лестничную площадку.

* * *

Водитель крутил баранку. Блажников подпрыгивал рядом на сиденье.

Водитель. Поправишься?

Блажников. Не понял?

Водитель. Поправиться, говорю, со вчерашнего не хочешь?

Блажников. А что?

Водитель. Рожа у тебя. Надо меру знать. Помрешь ведь. На-ка, глянь в зеркальце, сам на себя не похож.

Блажников. Вы не могли бы смотреть на дорогу!

Водитель. Ты мне не выкай! Выкает он! Если ты артист, а я простой водила, так мне что, выкать можно?!

Блажников. Ну хорошо, я выпью.

Водитель. Другое дело. Бардачок открой. Что у вас за манера такая – народ доводить? Ничего в простоте. Все с вывертом! Все с подковыркой! Вот выкинуть тебя к чертовой матери на полном ходу, сразу мозги на место встанут!

Блажников. А стакан есть?

Водитель. В дверце. И пакет там с бутербродами… Нашел?

Блажников. Можно помедленнее, а то у меня все проливается.

Водитель. Не нравишься ты мне! Вот крест святой, не нравишься! Баба моя от тебя тащится, не скрою. А мне ты не нравишься! Фальшивый ты весь какой-то. Ничего в тебе настоящего нету! У всех у вас там нутро гнилое! Нет, ты мне прямо скажи: подарки, призы – все фуфло на палочке? Так или нет? Своим раздаете?!

Блажников. Я еще налью?

Водитель. Налей, налей! Ничего, скоро наша возьмет. Мы вас всех попрем! Из телевизора, из Москвы, вообще из России! Что вы приперлись сюда? Обнаглели вообще! В пижамах уже ходят! Чего ты в пижаме ходишь?!

Блажников. Холодно.

Водитель. Что?!

Блажников. Слушайте, я уже устал всем повторять – вы меня не за того принимаете. То есть принимаете за того, но это ошибка. Я к этому никакого отношения не имею. Просто так получилось.

Водитель. Во-о-от! Другой разговор! Я же говорил – гнилые вы все! Как в смокинге по телевизору среди голых баб скакать – так ничего! А как чуть прижмешь вас к ногтю, сразу – я не я!! Ошибочка вышла! Ошибка вышла, когда вы на этот свет вышли!! Мать вашу!

Блажников. Я посплю?

Водитель. Поспи, поспи…

Рука в перчатке с отрезанными пальцами до отказа врубила приемник. Нога в тяжелом ботинке вдавила педаль до упора, мотор взревел, трейлер окутался сизым дымом и помчался по трассе, болтая прицепом из стороны в сторону. Музыка гремела на всю округу.

* * *

Квартира Якубовича (продолжение).

Ревели пылесос и кофемолка. Орал Гарик Сукачев из телевизора и Уитни Хьюстон из проигрывателя.

Лена, не обращая внимания на включенный пылесос, гремела посудой, заунывно напевая: «Уйти в бега, сойти с ума, теперь уж поздно для меня!..» Рядом с грохотом билась в падучей стиральная машина. Временами она срывалась с места и, мелко подпрыгивая, начинала нападать на Лену с грязными намерениями. Тогда Лена пинала ее ногой со словами: «Пошла вон, тварь такая!» Машина тут же возвращалась на место и даже на некоторое время замолкала.

Марина, в длинном банном халате, с тюрбаном на голове, разговаривала по телефону. Тот, с кем она говорила, видимо, был глухой как пробка и, судя по всему, жил на другом конце света без телефона. Исключительно поэтому она кричала в трубку так, что временами заглушала и пылесос, и Уитни Хьюстон с Леной, Гариком Сукачевым и кофемолкой. Время от времени, когда басовитый гул кофемолки поднимался до визга, Марина не глядя сыпала туда то кофе, то соль, то муку, то вермишель, то еще что-нибудь, попавшееся под руку.

Регулярно из ходиков над плитой с треском выскакивал скелет кукушки, дурным голосом орал свое «Ку-ку!!» и падал вниз, в кипящую на плите кастрюлю. При этом ныряла в борщ и выныривал оттуда, раскачиваясь на привязанной к ноге пружине, как Иван-дурак из сказки о коньке-горбунке.

Непрерывно звонил мобильный телефон. Трещал факс. В соседней комнате каждые двенадцать минут часы гулко били три раза. Потом с задержкой – еще два. И останавливались. Тогда Лена бросала все дела и шла их заводить, каждый раз спрашивая: «Леонид Аркадьевич, а сейчас сколько время?»

В редкие минуты относительной тишины, было слышно, как за стеной кто-то разучивал гаммы на геликоне.

Посреди всего этого Якубович пытался учить роль.

Якубович. «Сперо че пердонерете куэлла порта сембрави унтразоне нелла востра вита привата!» (Задребезжал мобильник.) Алло? Вы не туда попали! (Бросает трубку.) «Соно си куро че нон авете маи сентита парлале ди ми!» Ну и что это значит? Хоть бы перевод прислал, кретин! Что это – «пердонерете куэлла»? Вот ведь бред какой. «Ма е молто пробабиле че сиамо лонтани паренти е сио ми сентире ил виво десидерио ди коноскерви!» (Марине.) Можно не орать, когда я работаю!! Каждый день одно и то же!

Марина (в трубку). Иришок, говори потише, а то мы Лене мешаем!

Лена. Леонид Аркадьевич, я опять чашку разбила! Вы только не волнуйтесь. У вас еще пять осталось. А эту я склею. Мы ее поставим в шкаф со всеми. И никто не заметит. А гостей, если что, можно звать пять человек, а не шесть. Ой, еще одну разбила! Теперь пусть по четверо приходят. Двое на двое, как раз и получится. (Стиральной машине.) Пошла вон, дрянь такая! (Якубовичу.) Вообще, я бы на вашем месте вообще бы в дом никого не звала. Они столько едят. И, главное дело, хоть бы раз яиц бы принесли или макарон пачку. Ничего. Ведь видят же – соли нет, муки прямо на донышке осталось. Хотите, я на завтра зразы сделаю? Вы же их любите. Только я не знаю как. Вы только не волнуйтесь, Леонид Аркадьевич! Мариночка телефон освободит, я Нине Петровне позвоню, у нее первый муж на Севере поваром работал. Правда, он умер пять лет назад, но, может, она помнит.

Якубович. «Пуо дарси че ина серта мисура ио посса рипараре ун торто че ви е стато фатта»! (В трубку.) Да, алло? Ну, сказал же – вы ошиблись номером! (Бросает трубку.) Черт, где я остановился? «Ун торто че ви е стато фатта!» (В трубку.) Да! Нет, это не Земфира Артишоковна, с чего вы взяли! (Бросает трубку.) Чтоб вы провалились с вашей связью!! «Пуо дарси че ина серта миура ио посса рипараре ун торто че ви е стато фатта»! Погоди, я уже это читал. (Женщинам.) Ну-ка, заткнитесь обе!

Марина. Иришок, давай ты за мной заедешь к двенадцати, мы заскочим к Галке в магазин, возьмем ее и Полину и пообедаем в «Пушкине». Только надо туда позвонить, а то мест нет никогда. Телефон у тебя есть, скажи, что ты жена Якубовича, и они дадут столик… Ну, на сколько? Ты, Галка, я и Полина. Человек на семь…

Лена. Леонид Аркадьевич, опять часы встали. Вы не волнуйтесь, я заведу. Сейчас сколько времени? (Стиральной машине.) Отстань от меня, дрянь такая!

Якубович. «Куэсто ми дареббе ун по ди пасе»! Осатанеть можно, честное слово! «Е троппо чиедерви ди венирме а троваре?» Выключит кто-нибудь эту кофемолку наконец!! (В трубку.) Кто это?! Слушаю… Нет! Не могу я ничего передать вашей Земфире Артишоковне, потому что ее здесь нет и никогда не было!!. Как это, если она придет? Если она сюда придет, ее отсюда вынесут вперед ногами! Не знаю куда! К Кацманам!.. Их будут поминать вместе с Двойрой Иософовной! Все, если вам еще потребуется ваша Артишоковна, звоните Кацманам, она будет там!! (Бросает трубку.) Ну что это, что это, что это?! Лена, я же просил позвонить насчет телефона! Так, все. Успокоились. «Е триппо чиедерви ди венирме а троваре…»

Лена. Леонид Аркадьевич, если вы заняты, то не надо. Сейчас Мариночка перестанет говорить, я наберу «сто» и узнаю. Вы мне, кстати, насчет настройщика так и не сказали. Если они рояль унесли, так что, значит, настройщик уже не нужен или все-таки позвать на всякий случай?

Марина (Якубовичу). Почему это «выключи»? Я хочу кофе, что тут такого? И нечего раздражаться по пустякам! (В трубку.) Иришок, представляешь, Светка купила-таки у Навицкого этот гобелен. Он ей отдал почти даром. Ну, не дурак старый?.. Ой, пойдем, а когда?.. Господи, позвони администратору, скажи, что ты сестра Якубовича, он нас в ложу посадит… Милка пойдет с нами? А кто?.. Верку я не люблю, она стерва… Значит, ты, я, Милка не идет, можно Юльке позвонить… Возьми билетов шесть на всякий случай!.. (Лене.) Ленка, выключи будильник, ты что, не видишь, Леонид Аркадьевич занимается!

Якубович (в мобильный телефон). Полонский, это я, доброе утро!.. Я тебя не разбудил?.. Жаль! Скажи мне, Полонский, что это «Ио нон соно пиу джиоване нон сто молто бене е ил пенсиеро ди ун виаджио а Рома»?!.

Лена. Я выключила, а он все равно звонит!

Марина (в трубку). Слушай, это потрясающе! В пятницу улетаем, в понедельник утром обратно. Ты гений, Иришок, я сто лет на море не была!.. Да ну их к черту! Полетим вдвоем. Ты, я, Юльку уговорим, Галка, Милка не полетит… Возьми восемь билетов! Да нет проблем, скажи Юрику, пусть позвонит в авиакассы, представится, что он директор Якубовича. И закажет бизнес-класс!.. Погоди! (Лене.) Ты что, оглохла? Будильник выключи! С ума сойти от тебя можно!

Лена. Я не знаю как. Вы сами сказали – поставь на пять, я поставила! Вы же не сказали, на вечер или на утро! А теперь сами же на меня ругаетесь. Он же все равно не ходит. Он только звонит. Хоть на пять поставь, хоть на одиннадцать, он все равно звонит когда хочет. Я не знаю, кто его заводит, у него и пружины-то нет никакой. А батарейки я еще в прошлом году выкинула. (Стиральной машине.) Да уйди ты от меня, паскуда стиральная! (Якубовичу.) Леонид Аркадьевич, можно, я из ваших инструментов отвертку возьму?

Якубович (в трубку). А кому я должен звонить? Какого черта мне не прислали текст на русском? «Се потесте венире вои ве не сареи естремаменте грато»! О чем это?.. Кому отдал? Когда?.. (Марине.) Маня, где второй экземпляр на русском?.. (Лене.) Лена, открой дверь наконец, ты что, оглохла, уже час кто-то звонит!

Марина (в трубку). Погоди, Иришок! Ничего не случилось. Ты, кстати, не знаешь, где найти хорошего невропатолога – Леня стал такой раздражительный!.. Как я его выпихну – он на улице вообще не бывает! Я думаю, надо купить собаку. Она его будет гулять два раза в день! Ты как считаешь, какую?.. Такса маленькая. Нужно купить три таксы или одного дога, чтоб он сожрал Ленку вместе с будильником! (Лене.) Лена!!

Якубович. Маня!!

Лена. Ой, это не будильник, это в дверь звонят. Я же говорила, он не работает. Леонид Аркадьевич, это, наверное, настройщик. Надо пойти сказать, чтобы рояль обратно принесли, а то неудобно получится – настройщик пришел, а рояля нету. Или можно его туда отправить, во второй подъезд к Кацманам. Но он ему ничего не заплатит, он такой жмот!

Марина (Якубовичу). Какой второй экземпляр? Откуда я знаю, где второй экземпляр? Что ты вечно все на меня валишь! И не надо багроветь, пожалуйста! Сам засунул куда-нибудь, а теперь злишься на весь белый свет! Ты бы лучше маме позвонил, она тебя сколько просила отвезти ее в Загорск! Смотри, день какой, взял бы да и съездил с мамой в Загорск. А то сидишь дурью маешься. На черта тебе этот итальянский? Лучше б ты английский учил! (Лене.) Лена, смотри, у тебя кофе убежал!

Якубович (в трубку). Кому ты отдал? Конкретно, кому ты отдал второй экземпляр, я тебя спрашиваю?!. Вот приезжай и разбирайся сам! Плевать я хотел, когда ты лег, чтоб через полчаса был у меня сценарий на русском!! (Бросает трубку.)

Лена. Мариночка, а разве кофе бывает такой белый? Хм, странно. Ой, вы же туда манку насыпали! (Стиральной машине.) Да отстань ты от меня!.. (Якубовичу.) Между прочим, Леонид Аркадьевич, у нас в стране такие дураки, просто с ума сойти можно. Я уже на почту звонила. Представляете, вчера приносят два одинаковых пакета на ваше имя, ну не идиоты? Я им сразу сказала: Леонид Аркадьевич не сумасшедший, ему по два раза повторять не надо. Он раз один прочтет – и на всю жизнь! Зачем ему два пакета? Я за два пакета платить не буду! Леонид Аркадьевич деньги не на дороге нашел, он с утра до вечера как заведенный. Вы б еще три пакета принесли или сорок! У нас что, прием макулатуры!

Якубович. Откроет дверь кто-нибудь или мне самому идти?! (В трубку.) Алло, ты что, еще дома?!. А я думал, что это ты ко мне в дверь звонишь! (Бросает трубку.) Идиот! Минуточку, какой второй пакет? Лена!!

Марина (в трубку). Слушай, тут ну просто сумасшедший дом! Я как белка в колесе, ни минуты покоя! Ты лучше ко мне приезжай, что мы все по телефону треплемся. Посидим, как раньше, вдвоем на кухне. Бери Милку, Юльку, Римке позвони, Алиску сто лет не видела, и приезжайте. Только чтоб никто не знал, а то набегут, ты же их знаешь, а Лене работать надо!..

Лена. Я пойду дверь открою, это сантехник насчет крана, я вспомнила. Вы, Леонид Аркадьевич, только не волнуйтесь так, вам нельзя волноваться. Подумаешь, пакет. Да вам еще тыщу таких пакетов принесут. Знаете, как вас народ любит! (Стиральной машине.) Да уйди ты с дороги, тварь! (Пнула машину ногой и ушла.)

* * *

Блажников стоял на шоссе возле трейлера и снизу вверх смотрел на водителя.

Водитель (в открытое окно). Все, дальше сам.

Блажников. Спасибо.

Водитель. А пижаму все же сними. Нехорошо это. Все люди как люди, а ты в пижаме. Получается, что никому нельзя, тебе одному можно. Может, я тоже бы сейчас в пижаме разъезжал! Но я же не в пижаме!

Блажников. Хорошо, я сниму. Спасибо вам.

Водитель. Вот за это вас и не любят! «Я сниму!» Надел пижаму – ходи! Дерись в кровь, но ходи! «Я сни-му-у!» Я тебе сниму! Я тебе так сниму, в другой раз вообще не на что надеть будет!! У, гады!!

Трейлер свернул куда-то налево и умчался.

Блажников вышел на перекресток, взглянул на указатель «Москва. 80 км» и зашагал по шоссе в указанном направлении, во весь голос напевая «В углу заплачет мать старушка, слезу рукой сотрет отец. И молодая не узнает, какой у парня был конец!».

* * *

Квартира Якубовича (продолжение).

Лена открыла входную дверь в прихожей.

Вошел благообразный старичок в длинном, до пола плаще, помятой шляпе, с саквояжем в руке. Прислушался к чему-то. Не обращая внимания на Ленино: «Здрасьте, вы кто?», аккуратно снял калоши, повесил на вешалку плащ и шляпу. Снял ботинки, надел тапочки. Опять прислушался. Потер друг о друга сухонькие ручки, произнес: «Ну-с, где больной?», взял саквояж и, по-птичьи склонив голову, вошел в комнату.

Якубович. «Е куанто пиу престо тант меглио сара перче хо унимпортанте…» (Хватает трубку.) Да?!. Какие теплые колготки?.. Мама, ты задаешь этот вопрос в сто первый раз! Во-первых, не в Швецию, а в Италию! А во-вторых, я еще вообще никуда не еду… Кто это – Нинель Борисовна?.. Хорошо, хорошо, если поеду, куплю! Мама, я не буду сейчас записывать ее размеры, я работаю!!. Я не ору, я говорю совершенно спокойно!! Просто я не понимаю, зачем твоей Нинель Борисовне при таких размерах нужны колготки? У нее, видимо, вообще нет того, на что их надевают! Я ей подгузники привезу!! Все, мама!! (Бросает трубку.)

Марина. Между прочим, у меня тоже нет ни одной пары целых колготок. (В трубку.) Иришок, извини, я последнюю фразу не расслышала, кто развелся?

Якубович. Лена, какого черта! Я тебе раз и навсегда запретил водить сюда своих мужиков, пока я дома!! Каждый день одно и то же!

Лена. Это не мой мужик. Я вообще не знаю, чей это мужик.

Якубович. А кто это тогда? Твой дедушка из Мариуполя, будет у нас жить? Кто это, я тебя спрашиваю?!

Лена. Это, наверное, муж Двойры Иосифовны из Одессы приехал. Мне нотариус один говорил, я у него еще до вас убиралась, муж имеет право на часть наследства. Он, например, может крышку от рояля забрать или, например, ножки. Но только по суду. Вы, Леонид Аркадьевич, ничего ему просто так не отдавайте. А то приехал, как же, счас мы ему крышку и отдали! А вазу куда ставить? Слушайте, а может, это Кацман? (Старичку.) Вы Кацман?

Якубович. В моих тапках?!

Старичок. Спасибо, я завтракал!

Якубович. Ну и слава богу! Ленка, проводи товарища!.. Маня! Освободи телефон наконец! Никто дозвониться не может!

Старичок. А паспорт я дома забыл.

Марина. Лена!! У тебя кофе опять убежал!

Старичок. Я подожду.

Лена (стиральной машине). Пошла вон, надоела уже!!

Марина. Ты как разговариваешь?!

Лена. Это я не вам.

Якубович. Мне дадут работать или нет! Это мой дом, я тут живу!!

Старичок. А почему все молчат?

Якубович. Это не Кацман!

Лена. Мариночка, вы в кофемолку вермишель насыпали. Леонид Аркадьевич, борщ почти готов. Мясо сыровато. И я еще свеклу не положила. Вы обедать сейчас будете или дождетесь, пока мясо доварится? Да, я забыла сказать, вам звонили от какой-то Земфиры Артишоковны. Спрашивали, кто это Двойра Иосифовна?

Старичок. Позже я не могу.

Якубович. Маня, кто это? Я с ума сойду! Каждый день, каждый божий день! Что-то про-ис-хо-дит! Все время что-то про-ис-ходит!! Маня!!

Марина. Ты что, не видишь, я занята! (В трубку.) Проходной двор, ты не поверишь! Как будто он один тут живет! О чем мы говорили?

Якубович. Мама!! «Танто меглио сара перче хо импортанте десисионе да прендере е ла востра опинионе ин пропозито потреббе ессерми ди гранде аиуто»… (В трубку.) Да?!.. Нет, я не сын Земфиры, и не внук, и не правнук!! Что «почему»?! Потому что ваша Земфира меня лично родить не могла! Я сирота!! Ясно вам, я физиологический сирота!! Меня вообще женщина родить не могла! У меня ни мамы, ни папы никогда не было! И дедушки не было! И бабушки!! Только прапрадед! И то он сам родился мертвым за сто лет до моего рождения! И не звоните сюда больше!! (Швыряет трубку в кастрюлю.) Что ж это такое, а? Дадут мне сосредоточиться или нет? Лена, ты позвонишь на станцию или нет?! Какого черта! Все время не туда попадают!!

Лена. Часы опять встали. Пойду заведу. Леонид Аркадьевич, сейчас сколько времени? Если будут звонить в дверь, не отвлекайтесь, я сама открою. (Ушла, опрокинув кофемолку.)

Старичок. Что же вы хотите, я сорок два года этим занимаюсь…

Якубович. Маня!!

Марина (в трубку). Извини, Иришок, он как ребенок – без меня вообще ничего не может! (Старику.) Вам что, товарищ?

Старичок раскрыл саквояж, достал наушники, напялил на голову. Провода вставил в зажимы в какой-то прибор, похожий на партизанскую рацию, торчащий из саквояжа. Воткнул в гнездо проволочную антенну армейского образца. Покрутил ручки настройки.

Старичок. Раз… раз… раз… Прием! Прием!

Якубович. Маня, я понял – это радистка Кэт на пенсии!

Старичок. Попробуйте вы!

Якубович. Раз… раз… раз…

Старичок. Ни черта не слышно. Наводит что-то…

Прислушался. Повертел головой в разные стороны. Выдернул из розетки провод от холодильника, кофемолки, стиральной машины и музыкального центра. Стало тихо. Размотал кабель от рации, воткнул в розетку.

Вошел Полонский и худой верзила-переводчик, который начал кашлять даже не в лифте, а еще в детстве.

Старичок. Раз… раз… раз… Прием!.. Ну-ка, вместе!

Якубович и Марина. Раз… раз… раз…

Полонский. Репетируете?

Переводчик. Кхе! Кхе! Кхе!!

Якубович. Наконец-то!

Переводчик. Кхе! Кхе! Кхе!

Якубович. Кто это?

Старичок. Знаете, старые вещи служат гораздо дольше, чем новые. Конечно, я бы смог купить себе современный слуховой аппарат, японский, с дистанционным управлением. Но этот живет у нас в семье уже столько лет… «Телефункен»… Мне жалко с ним расставаться… Ну-с, я готов!

Полонский. Кто это? Мариночка, лапулечка, доброе утро!

Марина. Привет! (В трубку.) Ничего не случилось, Полонский пришел! О чем мы говорили?..

Якубович. Я не знаю, кто это! Не зна-ю!! Его Ленка привела! Надел мои тапки, ходит тут в наушниках! Штирлиц хренов! Я работать хочу!

Марина (в трубку). Иришок, только никому не говори, по-моему, Якубович будет сниматься с Тихоновым! Наверное, будут делать продолжение «Семнадцати мгновений»!..

Полонский. Ну, в чем дело? Аркадич, ты что, решил вызвать на программу хор ветеранов Бородинской битвы? Кто это такой, лапулечка?

Якубович. Откуда я знаю? Он глухой как пробка!

Старичок. Не надо кричать, я вас прекрасно слышу. Я не Штирлиц. Я настройщик. Вы настройщика вызывали? Где инструмент? (Вытаскивает камертон.) Я вам настрою рояль, как женщину. Вы будете хотеть друг друга всю жизнь! (Тюкает камертоном по плите.) Это не рояль. Это дрянь, вас обманули.

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Старичок. Попрошу не спорить. Я больше понимаю!

Лена (вошла с мокрой головой). Леонид Аркадьевич, ужас, как вы кашляете! Ничего, что голову вымыла вашим шампунем? Я говорила – наденьте халат! Сейчас я вам теплые носки дам и чай с медом. Это от переутомления. (Полонскому.) Ой, здрасте, вы как вошли? Дура, это я дверь запереть забыла. А кто это тут все выключил? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, я сейчас все обратно включу.

Выдернула шнур от рации, повтыкала в розетку все, что было до этого. Пнула стиральную машину. Та взвыла и ткнулась под колени старичка. Тот осел как подкошенный.

В комнате опять стало грохотать до одурения.

Лена. Я часы поставила на шесть тридцать. А сейчас сколько? Девять уже, наверное. Ну и ничего страшного, я их все равно заводить не стала – ключа нет. А вечером наступит шесть тридцать, я их и заведу. Они вам сейчас все равно не нужны… Леонид Аркадьевич, вы что, телефон в борщ уронили? Ничего, ничего, я половник возьму… (Вытаскивает половником трубку из борща, заодно пробует ножом мясо.)

Ты смотри, мясо так и не сварилось… Батюшки, я же целлофановый пакет не сняла!.. (В трубку.) Алло, кто это?.. Что? Вы ему сами это скажите! Это вас, Леонид Аркадьевич! Погодите, я телефон оботру, а то он весь в супе!.. Ой, он опять в борщ упал!.. Там что-то с Земфирой, я не поняла. Ничего, перезвонят, когда борщ доедим. Я туда больше не полезу!

Якубович. Лена!!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!..Кхе!

Якубович. С таким кашлем надо ехать в Ялту, писать «Даму с собачкой», например.

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Якубович. Нет, пожалуй, при жизни не успеете. Лучше короткие рассказы. Полонский, это кто такой? Кто это, я тебя спрашиваю?

Старичок. Спасибо. Но я бы не хотел у вас задерживаться, мне к шести тридцати на процедуры. Несет, извините, все время. Недержание. Даже странно, ей-богу. После шести тридцати могу обгадиться, как мальчишка, извините.

Лена. Ну, а вы на меня все время ругаетесь, Леонид Аркадьевич! Хорошо, я часы ровно на шесть тридцать поставила. А поставила бы на позже? Мальчишка не мальчишка, а часам к семи нагадил бы, как взрослый, и еще, не дай бог, возле рояля!

Якубович. Лена, заткнись! Маня, повесь трубку!! Тихо обе!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Полонский. Это переводчик, лапулечка. Я тебе лучшего переводчика привез. Хоть бы спасибо сказал!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе.

Якубович. Что он может перевести, кроме кашля?

Старичок. А может это произойти и раньше. Так было уже. Так что лучше бы меня сейчас к роялю подвести. Мало ли что.

Лена. Леонид Аркадьевич, давайте я его к Кацманам отведу, пока не поздно. Что ему у нас до семи ждать? У нас и рояля нет. А у них и рояль, и гитара, я сама видела. Может, с ним у Кацманов это самое раньше случится. А нет, он там переночует, а утром я его опять к нам приведу. Может, и вы когда-нибудь рояль себе купите. Привезут, а настройщик уже тут. Но надо заранее предупредить в магазине, чтобы приносили до шести тридцати. Если позже – пусть сразу несут к Кацманам!

Якубович. Чтоб вы все провалились со своим роялем!! Дайте работать!!

Марина (в трубку). Иришок! У тебя случайно никто рояль не продает, а то меня Якубович просто замучил!

* * *

Блажников шагал по совершенно пустынному шоссе, временами пятясь задом с поднятой рукой, по-прежнему бубня: «И молодая-а не узнает, какой у парня был конец!..»

* * *

Квартира Якубовича (продолжение).

Пришла довольно пожилая, толстая девушка-журналистка в огромных очках с чудовищными линзами. Стала бродить по квартире туда-сюда, как будто искала что-то.

Пришла Лена, приволокла рулон толя, которым обычно покрывают крыши, и ведро гудрона.

Вместе с ней пришел здоровенный слесарь с чемоданом. Полуголый, в комбинезоне на одной лямочке. Ничего никому не объясняя, отодвинул плечом Полонского (тот с размаху влип в стену), ладонью шмякнул по спине переводчика (тот хрюкнул и влип в Полонского), с хрустом пожал руку Якубовичу (тот взвыл) и походя шлепнул Ленку пониже спины (та хихикнула глупо и томно повела глазами). Подошел к балкону, сорвал штору; одним движением, чуть поднатужившись, выдернул из петель балконную дверь, бросил ее на пол. Открыл чемодан, высыпал прямо на пол инструменты и стал с диким грохотом молотком выбивать замок. С первым же ударом стекла разлетелись по всему полу.

Якубович. Что? Кто? Господи!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Лена. Это слесарь, у нас замок на балконе заедает чуть-чуть, я же вам говорила. Между прочим, Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, Ванечка еще и массажист. У него такие руки, такие руки… Ой, прямо руки такие… Мы, пока в лифте ехали… Хотите, он вас после замка отмассирует?

Якубович. Лена!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Лена. А что Лена, что Лена? Как что, сразу Лена. Прямо обидно. Я для вас так стараюсь, так стараюсь.

Якубович. Что это? Что это такое?

Лена. Где, где? Вы о чем?

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Якубович. Ведро и это черное? Откуда ты это взяла?!

Лена. Этим у вас на доме крышу кроют, я сама видела. Они, дураки, обедать ушли, а дверь на чердак не заперли. Ну, я и взяла на всякий случай. Если вам с Мариночкой не надо, я обратно отнесу. А то могу пока в спальне под кровать положить, мало ли что. Часы вон опять встали, я бы завела, но я не знаю, сколько времени. И ключ куда-то делся.

Якубович. Лена, ради бога!! Полонский, я тебя умоляю, заткни ей рот этим ведром, иначе я за себя не ручаюсь!

Полонский. Леночка, прошу прощения, скажите, лапулечка, а там еще пары рулонов не осталось – мне на дом. Буквально пара-тройка рулончиков. Ну, максимум семь.

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Марина (в трубку). Слушай, ты просила толь для дачи, так Ленчик достал. Скажи Юрику, пусть пришлет машину… Ты с ума сошла, какие деньги!..

Якубович. Ма-ма!!!

Лена. А настройщика я к Кацманам отвела уже. Между прочим, еле успела. Мы как вошли, они его сразу к роялю подвели. А он Кацмана стукнул камертоном по голове, прислушался так, сказал: «По-моему, уже семь часов!» и сел мимо стульчика. Я ушла на всякий случай. Так что, сказать Ванечке, чтобы он вас отмассировал?

Якубович. Лена!! Помолчи пять секунд!! И скажи этому массажисту, чтобы перестал стучать, я оглох уже!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Лена. Борщ вскипел. Будете обедать или подождете, пока все уйдут?

Журналистка (переводчику). Леонид Аркадьевич?

Полонский. Простите, вы, лапуля моя, вероятно, что-то путаете! Слушайте, можно не стучать тут! Есть же мастерская, в конце концов!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Журналистка (протягивает Полонскому руку для поцелуя, тот наклоняет голову). Я так рада! Моя мама вас просто обожает! (Ощупывает его лицо.) Как у вас усы высоко растут.

Полонский. Это брови, мадам.

Якубович. Послушайте, вы ко мне?

Журналистка (Марине). Леонид Аркадьевич?

Лена (стиральной машине). Ну-ка пошла вон отсюда! (Журналистке.) Сказали же – нет у нас тараканов! И мышей нет! Я уже звонила на вашу санэпидстанцию! Хватит тут вонять неизвестно чем! Где ваша лицензия? Мы вам не разрешим тут вонять у известного человека без лицензии!

Переводчик. Кхе!..Кхе!..Кхе!!

Журналистка (Лене). Здравствуйте! Леонид Аркадьевич, если не ошибаюсь? Вы с моей корреспонденткой договаривались на сегодня. У нее диктофон не работал, помните? Я опоздала, извините. Представляете, села в троллейбус не в ту сторону, а это метро «Кольцевая». Я со вчерашнего дня к вам по кольцу езжу. Я, понимаете, объявления в вагоне слышу, а дверь найти не могу. У меня плюс восемь. Мне сейчас куда идти?

Лена. К Кацманам! У них в рояле полно тараканов! Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, я ее провожу! Тараканов она пришла морить. Как она их увидит с таким зрением, они же маленькие! С таким зрением ей слонов морить надо. Между прочим, Леонид Аркадьевич, мне бабушка, у которой я на рынке вам соленые огурцы покупаю, сказала, что глаза от переутомления надо не чаем, а мочой промывать. Вы бы попросили Анатолия Борисовича, раз он ваш директор, пусть прикажет Лиане, чтобы она вам между съемками в баночку писала. А вы бы ваткой глаза протирали. (Журналистке.) Слушайте, вы что, с ума сошли? Вы зачем пальто в холодильник вешаете?

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Якубович. Лена, отстань от нее! Это не из санэпидстанции, это, вероятно, ко мне из газеты, я вспомнил. (Журналистке.) Во-первых, уважаемая, мы с вашей сотрудницей договаривались о встрече на студии, а не дома. И не на сегодня, а на когда-нибудь, года через три. В принципе. Я занят! У меня нет на вас времени! Парано итальяно?! Нет? Все, аривидерче! Лена, проводи эту «белла донну» куда-нибудь, чтоб я ее больше здесь не видел!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Полонский (слесарю). Можно вас попросить стучать потише! Нельзя же так, лапулечка, тут люди работают! Я, кажется, к вам обращаюсь!

Журналистка (озирается по сторонам). Вы, простите, где сейчас?

Переводчик. Кхе!.. Кхе! Кхе!..

Журналистка (Полонскому). Вам лежать надо!

Лена (журналистке). Ну сказали же вам – у нас ни времени, ни тараканов! Что за народ, ей-богу? Леонид Аркадьевич, вы только не волнуйтесь, вам нельзя. Забыла сказать: звонила Земфира Артишоковна от Кацманов. Представляете, дедуля этот, настройщик, все-таки до семи не дотерпел. Они сейчас рояль оттирают. А Земфира к вам попозже зайдет, ей кто-то звонить должен. Она свой номер телефона забыла и случайно всем дала ваш, понимаете. У вас с ней телефоны одинаково кончаются. У вас на конце – семь-семь и пять, а у нее – четыре-четыре и два. А начала разные. Вот она и перепутала.

Якубович. Ванечка!! Умоляю, дай ей молотком по башке! Я заплачу как за замок, честное слово! Маня, повесь трубку!!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Полонский (Якубовичу). Лапулечка, скажи мне, мы работать будем или нет? (Слесарю.) И перестаньте стучать, вам же, кажется, ясно сказали! Прямо оглохнуть можно!

Журналистка. Ой, я вас опять потеряла, вы где?..

Якубович. Здесь я, здесь! Вы не туда смотрите, я с другой стороны!.. Я здесь, слева!.. Вы не туда идете!

Журналистка. О, вы такой горячий!

Лена. Куда к плите! Леонид Аркадьевич, она сейчас борщ опрокинет! Слушайте, она же слепая как крот. Леонид Аркадьевич, давайте, я ее к пылесосу привяжу, а то она тут все переколотит! Слушайте, а ну я ее к Кацманам отведу до кучи!

Полонский. И стукача этого захвати, если можно! Разговаривать уже невозможно!

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Якубович. Слушай, Полонский, его надо вместо кукушки в часы посадить! Он заходится ровно через каждые пятнадцать минут.

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!

Якубович. Полонский, черт тебя побери, дай ему быстрее сценарий. С таким кашлем он даже название перевести не успеет!

Марина (в трубку). Извини, я ничего не слышу! Кто родил?.. Мацуев? От кого?.. От Мацуева? Как это? Ничего не понимаю! Говори громче!!. (Переводчику.) Можно не кашлять мне над ухом, я и так ничего не слышу!

Полонский. Мы будем работать или нет? (Слесарю.) И перестаньте колотить тут, когда мы репетируем!

Журналистка (слесарю). Леонид Аркадьевич, можно, я напишу, что в свободное время вы еще и скульптор! Это вы сейчас над чем работаете?

Переводчик. Кхе!.. Кхе!.. Кхе!..

Якубович. Над памятником переводчику!

* * *

Блажников теперь шагал по-строевому, четко печатая шаг, ритмично размахивая руками и так же ритмично и четко отдавая честь каждому километровому столбику.

В такт же орал он и прилипшее уже, видимо, навсегда: «И молодая… раз-два… не узнает… три-четыре… какой у парня… раз-два… был конец…»

Сзади кто-то неожиданно стал подпевать старческим дискантом.

Блажников сделал поворот «налево кругом» и замер.

К нему приближался старый мерин, запряженный в такую же старую телегу.

Пел возница, по возрасту старше и Блажникова, и мерина, и телеги, вместе взятых.

* * *

Квартира Якубовича (продолжение).

Гремели стиральная машина, холодильник и кофемолка.

Вместо кукушки из ходиков время от времени падали вниз гирьки.

За стеной разучивал гаммы уже не один геликон, а, видимо, весь духовой оркестр.

Орала музыка и все, кто находиля в комнате.

Якубович, зажав уши руками, заучивал наизусть текст, шагая из угла в угол.

Посреди на стремянке неизвестно откуда взявшийся электрик с душераздирающим визгом дрелью сверлил дырку в потолке.

Время от времени он переставал сверлить, зажимал дрель между ног, вытаскивал из кармана штанов бутылку, делал глоток из горлышка и тут же хватался рукой за оголенный провод. Его било током, он отдергивал руку, хрипло говорил «Ух, хорррошо!!» и вновь принимался за работу.

Лена, вся обсыпанная с головы до ног пылью, держала у его ног снятую люстру. При этом она ухитрялась объяснять Якубовичу, что она вызвала всех, кого могла, на вторник, пока она сама здесь, потому что она уходит в отпуск, а без нее тут опять будет бардак.

Балконная дверь поставлена на два стула и покрыта сорванной шторой. На шторе в одном купальнике ничком лежала Марина. Потный слесарь-массажист разминал ей спину. При каждом нажатии на позвоночник у Марины перехватывало дыхание, и она говорила по телефону так, как будто вела радиопередачу «Учитесь говорить по-русски»: «И-ри-шок!.. Луч-ше зав-тра… ой!.. У не-го съем-ки… ой!.. При-хо-ди в во-семь!.. Ой! Пов-то-ри!»

Рядом в очереди к массажисту стояли две Маринины подруги, поддерживая согнутого в три погибели мужчину с радикулитом, который все время жутко, в голос стонал и которому они все время говорили: «Ну потерпи, Юрик, сейчас он тобой займется!»

Молодой человек в цветастой ковбойке ковырялся в разобранном компьютере, выпотрошив его совершенно. При этом по своему мобильнику он трепался с кем-то на своем птичьем языке про байты и килобайты.

Переводчик лежал на диване с капельницей. Возле него хлопотала бригада «скорой».

Журналистка с диктофоном интервьюировала всех, на кого натыкалась.

Полонский по другому телефону диктовал итальянский текст и вписывал русские слова в лежащий перед ним сценарий. Каждое итальянское слово он выкрикивал в трубку по несколько раз по слогам. Очевидно, тот, с кем он говорил, просто не мог понять, на каком языке орал Полонский.

Лиана заполняла анкеты для посольства на Якубовича и Марину. Бесконечно спрашивала, как пишется по-английски фамилия «Якубович», имя «Марина», город «Москва» и т. д., и так же бесконечно рвала анкеты и начинала заполнять новые.

Стоя на стуле, мальчик в коротких штанишках бил в барабан и читал в ритм стихи про любимый город Мончегорск. Рядом гордая, необъятных размеров мама смотрела на ходящего взад-вперед Якубовича страстно и с придыханием.

В ванной со страшным грохотом сантехники чинили кран и все, что попадалось им под руку. Валялась отбитая плитка, снятые полочки, разобранный унитаз. Рядом с открытой дверью стояла, прислоненная под углом к стене, новенькая белая эмалированная ванна. В ней, такой же белый и такой же эмалированный, стоя спал третий сантехник с вантузом в руках.

Принесли телеграмму.

Потом заказное письмо.

Пришли еще четверо и со словами: «Твою мать, вот же она» унесли ванну с сантехником и вантузом, заляпав при этом весь пол грязными ботинками. Те, которые чинили кран, с криком: «Стой, твою мать, это наша!» рванули за ними. При этом унесли с собой полочку и унитаз.

Необъятная мама сняла со стула мальчика в коротких штанишках и запела довольно приятным контральто арию Чио-Чио-Сан.

Пришел следователь и стал составлять протокол, спрашивая всех присутствующих, кто из них последним видел Земфиру Артишоковну.

Пришли из ЖСК предупредить, что горячей воды не будет до четвертого. Потом ее включат, но отключат холодную. А с двенадцатого отключат и ту, и другую, потому что не будет электричества и газа.

Бесконечно звонил будильник, и гулко, на весь дом били часы.

Пришел человек от Кацмана узнать на всякий случай, не передумал ли Якубович насчет обрезания.

Якубович грохнул кофемолку об пол.

Стало тихо.

Якубович. Да пропади оно все пропадом!!!

И выбежал из квартиры, саданув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Последнее, что он услышал, – это Маринин голос вдогонку: «Лечиться надо, псих недоделанный!»

* * *

Блажников трясся в телеге, отбиваясь от «нападающих» на него каких-то старых мешков, ящиков, пустых бидонов и прочей ерунды. Лошадь преклонных лет, покрытая старой, драной попоной, мерно волокла телегу, потряхивая головой. Маленький, сухонький, ужасно суетливый возница двигался во всех направлениях одновременно как заведенный. То соскакивал с телеги, осматривал ступицы колес, стуча по ним костяшками пальцев; то садился рядом с Блажниковым; то вдруг забегал впереди лошади и почему-то ей в морду кричал с надрывом: «Но, милай!»; или вдруг исчезал в придорожных кустах, мгновенно являлся вновь и, застегивая штаны, каждый раз объяснял исчезновение по-разному; один раз исчез вовсе, появился только через полчаса, сказал: «Ничего не вышло», выпил стакан и заснул сладко с храпом. Тут же повернулся на бок, свалился с телеги и опять исчез. Блажников крутил головой в разные стороны, как истребитель в воздушном бою, никак не зная, с какой стороны он появится.

Блажников. Слышь-ка!..

Возница (вспрыгивая на телегу сзади, глядя в обратную сторону, стеганул кнутом). Но, пошел, дефолт сраный!.. О! Лошадь сперли! Где лошадь-то?

Блажников. Слышь-ка!..

Возница. Все сперли: и оглобли, и упряжь, ну народ!.. Мать твою, я ж не в ту сторону сижу!.. Погоди-ка, милок! (Спрыгнул и исчез.)

Блажников (оборачиваясь). Куда?! (Крестясь.) Господи, помилуй, вся страна набекрень. Ни одного нормального. Все как ударенные!

Возница (оказался как-то на облучке с «четвертью» в руках). Потому что насухую едем.

Блажников (поворачиваясь). Слышь-ка!

Возница. На, подержи. Я сейчас… (Исчез в кустах.)

Блажников (хватая бутыль). Стой!

Возница (сел рядом с другой стороны, протянул соленый огурец). Во, теперь порядок. Ты кто?

Блажников. Очумел?

Возница. Посторонних не возим!

Блажников. Каких посторонних? Каких посторонних! Ты глаза разуй! Не узнаешь, что ли?

Возница. Как я узнаю, когда я без очков… Момент! (Исчез, тут же появился с другой стороны телеги; зашагал рядом, протирая очки тряпочкой.) Во, тряпочку чистую нашел. А то стекла грязные, через них не видно ни черта. Тем более что они от солнца. Чего ты не наливаешь-то?

Блажников (наливая в граненый стакан). Ты что, вправду меня не узнаешь? Ну! Ты на пижаму не смотри, в телевизоре я в смокинге и бабочке! Ну что, узнал? (Встает в телеге.) «Приз в студию!» Узнал?.. Где ты?

Возница (с другой стороны). Нет! Как я тебя узнаю? Я ведь телевизор не смотрю. У меня его нету. И радио тоже. Врачи запретили. Вот если б ты у меня в холодильнике в смокинге сидел, тогда другое дело. К холодильнику мне подходить можно. Утюг нельзя. Электропилу. У меня, правда, ее нет. Но все равно нельзя. Погоди, выпью!.. (Исчез со стаканом.)

Блажников. Куда?!

Возница (появился из кустов, вытер губы рукавом, сел в телегу). Вот еще – не могу пить при чужих. Тошнит очень.

Блажников. Да, дела. И давно это с тобой?

Возница. Не знаю. Вернее, не помню. Меня как в девяносто восьмом году шарахнуло, так с тех пор как отшибло!

Блажников. Чем шарахнуло?..

Возница. Ух, ты!.. (Спрыгнул с телеги, исчез.)

Блажников. Стой!.. Е-мое! Прямо как кузнечик с шилом в жопе.

Возница (на ходу застегивая штаны, догнал телегу, прыгнул в нее). Извини. Еле успел.

Блажников. Прихватило, что ли?

Возница. Не. Муравей залез. Чуть не обосрался от страха. Вот еще – муравьев боюсь. Но это с детства.

Блажников. Н-да… А чем шарахнуло-то?

Возница. А хрен его знает. Говорят, молнией.

Блажников. Насмерть?

Возница. В смысле? А, ну конечно, насмерть. Она через меня вот так сикось-накось прошла. Как перекрестила.

Блажников. Больно было?

Возница. Ух, ты!.. (Спрыгнул, исчез в кустах.)

Блажников. С ума сойти! Лучше б я пешком дошел!

Возница (сел рядом, застегнул штаны). Извини.

Блажников. Опять муравей?

Возница. Не, живот прихватило. А ты почему про муравья спросил? Вот тоже странность какая – как кто про муравья спросит, у меня живот схватывает. После молнии, наверное. Хотя у деда то же самое было. Да что у деда, почитай, вся деревня как что – сразу в нужник, и все. Неделями никого на улице. И притом никто не знает из-за чего. Срут и срут все время… Извини, выпью, а то как-то не по себе. Как вспомню про деда, так не по себе. Налей, а…

Блажников. В кусты пойдешь?

Возница. Зачем это?

Блажников. Ну, чтоб выпить.

Возница. Сдурел или как? С чего это я вдруг со стаканом среди ночи в кусты полезу?

Блажников. Ты же сам сказал – при посторонних тошнит.

Возница. Глупость какая. Твое здоровье!.. (Пьет залпом.) Фу, не в то горло… Ох, нехорошо мне… Извини, я на минутку… (Спрыгивает с телеги, исчезает.)

Блажников. Не доеду, наверное. Живой точно не доеду.

Возница (едет на велосипеде рядом с телегой). Потому что гиподинамия. Двигаемся мало. Я, после того как в меня молния шибанула, считай, полгода вообще не двигался. Ходил немного сам. И то только под себя… Ох, ты!.. (Падает в кювет.)

Блажников. Точно, не доеду.

Возница (сидя верхом на лошади, задом наперед, раскуривает трубочку). Куришь?

Блажников. Нет.

Возница. Я тоже. Так о чем ты?

Блажников. Я спросил – больно было?

Возница. Нет. Там же болотце. А велосипед вообще не мой. Стоял чей-то возле дерева, я и взял покататься.

Блажников. Я не об этом. Я про молнию. Больно было?

Возница. Не-а… А может, и было. Забыл все к хренам. Вот, веришь ли, все, что раньше было, забыл. Детей, работу. Жену вот помню, а что с ней делать – хоть убей, даже представить себе не могу. А видеть стал лучше. М-да. В темноте вижу, как днем, могу ночью без фонарика грибы собирать. Жаль, грибов теперь нигде нет. И фонариков тоже. Я махну еще, не возражаешь?

Блажников. Не, погоди. А то ты опять исчезнешь.

Возница. Кто, я? С чего ты взял? Вот балда, придумает же такое! (Выпивает, крякает, спрыгивает с телеги, исчезает.)

Блажников. Я так и знал. Господи, что ж это такое делается, а? Что ж это делается? Господи!

Возница (идет, хромая, рядом с телегой с дымящимся чайником в руке). Врачи говорят – стресс. Необратимые изменения в организме. Мне вот, к примеру, черный хлеб нельзя. Особенно если за рулем. Правда, я водить не умею. И машины нет. Но все равно нельзя. Представляешь, съедаю кусок черного хлеба и через десять минут пьяный не пьяный, а писаю чистым спиртом. Врачи говорят, во мне какой-то процесс происходит, вроде как в самогонном аппарате. Черный хлеб, дрожжи, сахар и томатная паста. Сам посуди, что будет?

Блажников. А дрожжи откуда?

Возница. Вот то-то и оно. Никто не знает.

Блажников. Чего хромаешь, оступился?

Возница. Нет, мозоль.

Блажников. А чего раньше не хромал?

Возница. Раньше не было. Чаю хочешь?

Блажников. Хочу. А сахар есть?

Возница. Во, забыл… Погоди… (Исчезает, тут же появляется с мешком; бросает мешок в телегу; из мешка высыпается пара десятков картофелин.) Вот, нарыл, можно запечь. Соли, правда, не нашел. Да и где ее ночью найдешь, сам посуди. Ни черта не видно.

Блажников. А сахар где?

Возница. Так ты на нем сидишь!.. Ну-ка, погодь. (Долго копается в сене, наконец вытаскивает из-под Блажникова кусочек сахара.) На. Только много не ешь – диабет будет.

Блажников. И что, значит, стоит тебе только корку черного – и ты вроде как готов?

Возница. В стельку. И я, и санитары, и врачи…

Блажников. Какие санитары?

Возница. Ну, которые анализы принимают.

Блажников. Да… У нас бы ты королем был…

Возница. Где это у вас?

Блажников. Да так, в одном учреждении. Закрытого типа.

Возница. А там что, не дают?

Блажников. Дают. Еще как дают. При случае могут так дать, не то что спиртом, кипятком писать будешь. Это, если что, регулярно. Таких фонарей понавешают, неделями будешь как елка новогодняя ходить.

Возница. Ты что, с такой рожей в пионерском лагере работаешь?

Блажников. Угу, в лагере.

Возница. В отпуск едешь?

Блажников. В служебную командировку. А ты чего спрашиваешь?

Возница. А так. Деньги есть?

Блажников. Не понял.

Возница. А чего тут непонятного? Спрашивает человек – деньги есть? Так и говори. Есть – есть, нет – значит, нет! А то начинается. (Исчезает, появляется с другой стороны, разворачивает на сене карту.) Вот, смотри. Вот у нас какой совхоз был. Миллионер. Все было: тут коровники, тут элеватор, тут сад яблоневый. Тут, тут и тут вот – пасеки. Тут, видишь, шесть черточек – это два трактора и сенокосилки. И что? А ничего! Все покрали подчистую. В селе четыре избы только и светятся. Ни денег, ни еды, ни воды. Вообще ничего… Погоди, махну, а то мне волноваться нельзя.

Сердце слабое… (Пьет залпом, дальше говорит уже лежа за спиной Блажникова.) Да… Эй, ты не туда смотришь, я тут, сзади… А клуб. У нас такой клуб был – Дворец съездов. Где он тут?.. Черт, темно, на карте не видно. Сейчас, погоди, подсвечу – сам увидишь. (Поджигает карту, исчезает. Тут же появляется с другой стороны с огнетушителем. Свинчивает крышку, засыпает огонь песком. И тут же оказывается на другом краю телеги со свечкой в руке – сидит, крестится.) Спасибо тебе, Господи! Чуть не погорели. Ты тут поаккуратнее с огнем. Прости меня, Господи! Чудны дела твои и на земле, и под землей, и на телеге! Жаль, карта сгорела. Ты вот что, мил человек, ты про карту эту никому не говори. Карта секретная, военная. Мы ведь посреди ракетной части жили. Каждый день пуски. Мне эту карту в Невельске в штаб передать надо. Не знаешь, где это – Невельск? (Исчезает.)

Блажников. Нет… Эй! Сейчас заплачу.

Возница (появляется вновь на телеге). И никто не знает. Что ж мне теперь до конца дней с этой картой мотаться! Ведь, не дай бог, кто еще эту карту увидит – расстреляют в момент… (Исчезает, тут же появляется опять с водолазным шлемом.) Ты про шлем спрашивал?

Блажников. Нет…

Возница. Ошибся, значит. Извините… (Исчезает.)

Блажников. Мамочка моя, мама! Родила бы ты меня на сорок лет позже, я бы ничего этого уже не застал бы. Я бы умер до этого вместо тебя и дедушки!

Возница (сидит рядом, болтает ногами). О чем мы говорили?

Блажников. Так сразу трудно сказать… Можно я вас за руку держать буду?

Возница. Так вот я и говорю. Раньше у нас все было: и куры, и клуб, и зарплата, и ракеты. Знаешь, какие у нас ракеты были? Зеленые! Теперь таких нет. Теперь у нас ничего нет! Кругом хоромы понастроили – при царе таких не было.

А у нас ничего. Хорошо еще меня молнией шарахнуло. Так вообще никому не нужен стал. А тут сразу понаехали. В институт свезли. Опыты, не поверишь, на мне ставили, как будто я кролик. Я даже размножаться стал, ей-богу! И что – ни копейки не дали. Знаешь, как обидно. Кормили, правда. Капустой, морковкой… А потом говорят: сомневаемся мы насчет молнии. Похоже, вы на высоковольтный кабель оперлись. И выгнали. Обидно, скажи? Денег нет. И размножаться больше не могу.

Блажников (протягивает деньги). На, возьми, что ты… Только у меня больше нет.

Возница (берет деньги). Мне они вообще-то ни к чему. Я на всякий случай. Вдруг спросит кто, а у меня ни копейки. Бывает. Но ты не думай, я еще о-го-го! Хочешь, я тебе сала принесу. Тут в овраге хохлы живут. Беженцы.

Блажников. Да ладно. Я теперь вряд ли когда-нибудь вообще есть смогу.

Возница. Вон твоя окружная… Я б тебя до самого Останкина довез, но не могу. Светофоров много. Мерин мой красного цвета шугается. Как увидит красный – так сразу на дыбы. И на желтый тоже. Пока зеленый не загорится. А как зеленый дадут, он танцевать начинает. Только держи. Это, как его… «семь сорок». Еврей, наверное. М-да… Я ведь его из цирка по старости взял. Так что с ним в город нельзя. А без него – у меня уже возраст не тот, тебя на себе таскать. Так что бывай, а то мне еще чайник отдавать… Такси лови!..

Блажников спрыгнул на дорогу. Возница щелкнул кнутом и погнал лошадь назад.

Блажников. Слышь-ка, эй! Так что, тебя и вправду молнией долбануло или как?

Возница что-то крикнул издалека, но что крикнул – было уже не разобрать.

* * *

У подъезда застыли «Волга» и «Мерседес».

Якубович прислонился к капоту «Волги» и, сунув руки в карманы куртки, угрюмо смотрел на генерального директора, который стоял перед ним.

Директор. Ну хорошо, черт с тобой! Хотя лично я абсолютно уверен, что из этой дурацкой затеи с кино все равно ничего не получится. Ты не актер, ты классный ведущий, и не больше! Кино – это не для тебя. Я уверен. Но я готов дать тебе шанс. Докажешь – флаг в руки! Нет – о кино забыли раз и навсегда. И договор подпишешь со мной на сто лет, ты понял?

Якубович. На двести. С пролонгацией.

Директор. Условия простые. Стрижешься, как они хотят, наголо; вставляешь золотые фиксы; щетина и все такое, только усы не брей! И ровно неделю живешь в таком виде, как – будто ты не Якубович, а бомж, шизофреник или, кто там у вас, беглый зэк! Ходи, жри, пей, делай вообще что хочешь. Но если тебя хоть кто-нибудь расколет – все! Согласен?

Якубович. Разводишь?

Директор. Пока нет. Я тебя разводить буду, если ты согласишься! Я тебя так разводить буду, ты через два дня сам ко мне приползешь. Я тебя предупреждаю – я на тебя натравлю всех: всех твоих знакомых и незнакомых! И Маринку, и маму твою, короче всех, ты понял, всех! И все будут знать, что ты их дуришь. Что ты – это ты, а никакой не бомж, только переоделся и башку обрил зачем-то. И снимать буду скрытой камерой! И ни секунды покоя! Ни секунды! Понял, ни секундочки! Не расколешься, ну, значит, я не прав!

Якубович. Согласен!

Они еще немного постояли, глядя в глаза друг другу, потом ударили по рукам, и генеральный директор уехал на своем «Мерседесе».

Якубович задумчиво посмотрел ему вслед, усмехнулся, покачал головой, повернулся и запрыгал, как ребенок, на одной ножке к подъезду.

* * *

Блажников сел в такси и со словами: «Давай в Останкино!» захлопнул дверцу.

Машина тронулась и через минуту затерялась в транспортном потоке.

* * *

Из подъезда вышел обритый наголо Якубович. Осмотрелся по сторонам. Поднял воротник куртки и, крадучись, подошел к машине.

Сел на заднее сиденье. Потер рукой лысину. Ощерился золотым ртом. Захлопнул дверцу и каким-то не своим, а противно-утробным голосом, подвывая «по-блатному», скомандовал водителю: «Слышь ты, водила, гони на дачу!»

Водитель обернулся и вылупил глаза.

Двигатель взревел, машина резко рванула с места.

* * *

Постовой милицейский сержант поднял жезл и свистнул в свисток.

Две черные «Волги», взвизгнув тормозами, остановились возле гаишника. Одна с одной стороны, другая с другой.

Постовой не глядя раскрыл планшетку, привычно произнес скучным голосом: «Нарушаем, граждане! Попрошу права и документики на машину!»

И поднял голову.

С двух сторон на постового из окон машин смотрели два Якубовича. Одинаково лысых, одинаково небритых и с одинаково усталыми печальными глазами.

Сержант выронил свисток и осел на мостовую.

«Волги» синхронно рявкнули клаксонами и умчались в разные стороны…

Светало. Было красиво и тихо.

Прямо на осевой посреди проспекта сидел постовой милиционер с усталыми печальными глазами и пел: «Я на солнышке сижу! Я на солнышко гляжу!.. Перед ним лежала фуражка с мелкими денежками.

Над городом вставало солнце.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

Продолжение следует.

Уважаемые читатели, вы также можете принять участие в продолжении истории и прислать свои варианты развития событий на почту bombora@eksmo.ru с пометкой «Поле Чудес общего режима – для книги Леонида Якубовича».

Уголовный кодекс по басням дедушки Крылова

Уголовно-процессуальные басни

(вступление)

Кхе-кхе… Как говорится, на любом собранье,

Я, господа, прошу минуточку вниманья!

Быть может, кто-то не узнал меня, друзья,

На всякий случай вам представлюсь я —

Иван Андреевич Крылов,

Напомню вам, без лишних слов,

Я баснописец и поэт,

И в каждой школе мой портрет

Висел всегда. Теперь уж нет.

Но бог с ним. Разговор другой.

О том, что, всяк, должно быть, под рукой.

У каждой женщины, у каждого мужчины,

Коль он себя страны считает гражданином!

И не в обиду, не в намек, и не в укор

Об Уголовном кодексе пойдет наш разговор!

Закон суров, но справедлив, без всякого сомненья,

Но иногда бывает суховато изложенье.

Порою смысл УК понять лишь тем дано,

Кто либо судит, либо уж сидит давно!

И было бы, по-моему, прекрасней,

Ежель бы всякая статья писалась басней.

И чем статья в УК и жестче, и ужасней,

Она тем более доступней будет в басне.

Ведь юмор смысл доносит без изъяна,

И, может, с юмором любая обезьяна,

Поймет, что суть закона в том, друзья,

Что без закона жить нельзя!

И вот, обдумав эту мысль слегка,

Я предлагаю вам весь вечер провести с УК.

Ну, то есть вот сейчас, когда экран погаснет,

Прослушать Уголовный кодекс в баснях.

Я не рискую лично вам давать по поводу УК советы,

Ведь обращаюсь к вам с того, простите, света.

Поэтому сегодня в этой роли главной

Пред вами выступит Хазанов.

И Уголовный кодекс, стало быть,

Он постарается вам в баснях изложить.

Несчастная

Статья 106. Убийство матерью новорожденного

У бегемотихи роман со скунсом завелся.

Ну, бегемот, конечно, извелся.

От ревности он сам себя не знает,

Но что поделаешь, когда соперник так воняет?

Короче, бегемотиха от скунса понесла

И родила, но не спасла!

Нет, бегемот, как оказалось, молодец,

Усыновил, хотя вонял младенец, как отец.

Но стал с тех пор вообще вне дома спать,

Ну, нечем было в комнате дышать!

А бегемотиха от сына ни на шаг,

Любой каприз, любой пустяк,

И ублажает все его и эдак вот, и так,

И все за ним хозяйский глаз да глаз,

Но не снимая все ж противогаз.

Одышка у нее сильнее и сильней,

Дышать в противогазе все трудней,

По телу от хлебала и до слива

От аллергии сыпь величиной со сливу,

Давление под двести двадцать пять,

Уже не может ни сидеть и ни стоять,

А вонь сильней, уже и пневмония,

Короче, началась шизофрения.

Маниакальный бред, другие отклоненья,

А, главное, опасные явленья —

Ни бегемот, ни скунс не нужен ей в мужья,

Вчера обоих чуть не застрелила из ружья,

А нынче сковородкою убила крокодила,

«Подводный флот долой!» – вскричала и убила.

И сына стала принимать не за ребенка, нет,

За деревенский трехочковый туалет!

И, потеряв остатки интеллекта,

Убила в состоянии аффекта.

Три года дали, как это ни грустно.

А бегемот теперь живет со скунсом.

Мораль. Коль у тебя и папа есть, и мать,

Не смеешь на родителей вонять!

Лошадь и слепень

Статья 108. Превышение необходимой самообороны

На лошадь как-то раз слепень напал,

И ну ее кусать за разные места, нахал,

И, главное, при всех, что, без сомненья,

В приличном обществе рождает подозренье,

Что лошадь со слепнем уж начали гулять,

Иначе вряд ли бы себя позволила кусать,

Что это в цирке, мол, она известная артистка,

А со слепнем в постели – мазохистка!

Он тоже только на людях артист,

А вот, смотрите-ка, – он садист!

Да все они, кто служит Мельпомене

с Терпсихорой,

Все тунеядцы, извращенцы, воры!

А лошадь замужем, и вдруг такой

скандал,

Когда бы муж ее кусал,

А то слепень! Скандал! Скандал!

А тот кусает и не дует в ус,

А у лошадки аллергия на укус.

Она ведь от укуса паразита

Отбросить может запросто копыта.

Она фырчит и гривою трясет,

А он укусит и сосет!

Она уже и плакала, и ржала,

А он в нее все тычет жало,

Она терпела, но потом

Взяла и вдарила хвостом!

Но лошадиных сил не рассчитала,

И от слепня осталось только жало!

Два года лошадь получила по закону

За превышение пределов самообороны!

Мораль: Слепень, конечно, был скотом,

Все ж аккуратнее маши своим хвостом!

Слон и сорока

Статья 109. Убийство по неосторожности

В лесу дремучем, как войдешь, направо,

Работал старый слон домоуправом,

Нелегкий труд, да плюс семью корми,

Да что сказать, работа со зверьми.

Рычат, визжат, ни часа без упрека,

С одной канализацией морока.

Ее у нас ведь кое-где и не было, и нет,

А гадят все, хоть это полный бред,

Как будто потерпеть никто не может,

Пока канализацию проложат.

И слон из хобота где мог что мог смывал,

За всеми подбирал и подметал,

Когда же становилось очень жарко,

Работал душем в семьях олигархов.

И, не бросая никого в беде,

Порою подрабатывал биде.

Слон от трудов слоновьих изнемог

И, отдохнуть решив, уселся на пенек,

А там сорока червячка клевала,

Раздался хруст, сороки с червячком не стало.

И по статье сто девять слон был осужден,

Три года без слонихи будет он.

Сорока? Всем теперь видна она —

Ее портрет на заднице слона.

Мораль: чтоб не случилось что-нибудь

подобное с тобой,

Смотри, куда садишься, дорогой!

Глупая кукушка

Статья 110. Преступное доведение до самоубийства

Кукушка кукушонка стала убеждать,

Что вроде как она ему не мать,

И этим стала попрекать. А как ему понять,

Что мать ему не мать?

Яйцо отца, по всем статьям отца,

И он из этого проклюнулся яйца!

И если не топтал отец ногами мать,

То как она вообще могла рожать?

Так с бабами всегда, как ни крутись,

Их не топчи, не будут и нестись!

А мать твердит ему опять,

Что у него совсем другая мать,

Что, мол, отец, как все вы, мужичье,

Гулял на стороне и неизвестно, чье

Подкинул в дом яйцо,

И, сделав сам невинное лицо,

Отправился малиновок топтать,

Нагадил, гад, а ей теперь страдать.

И кукушонку ну пенять,

Что он отцу растет под стать,

Короче, стала прогонять

И прям его в чужие гнезда класть,

Чтобы ему в чужих краях пропасть.

И кукушонок стал страдать.

И что сказать, коль мать не мать!

У кукушонка стал сопливеть нос,

Развился менингит, понос,

Некроз, чума и сколиоз,

Панкреатит, цистит, невроз

И выпадение волос,

В безматершиньи он усох,

Короче, скоро он издох.

За это на пять лет противную кукушку,

Чтоб поняла, что это не игрушки,

Судья засунул не в психушку,

За тридевять земель под Кушку

В особо строгую избушку!

Мораль: самоубийство – грех, скажу тебе в лицо,

Не доводи же до него яйцо!

Жираф и граф

Статья 116. Побои

Жирафа допекла его жирафа,

А было это в зоопарке графа,

Который ради прихоти нередко

Гостей водил смотреть жирафью клетку.

И вот жирафиха из-за высокого забора

Смотреть на графа стала томным взором.

То глазом вдруг скосит под длинною ресницей,

То задом вдруг к нему поворотится,

То вдруг башкой себя ударит по мослам,

Ну просто стыд и срам!

Жирафу было крайне неудобно,

Он ей пытался объяснить подробно,

Где граф и где жираф,

И даже если графа соблазнит жирафа,

То он допрыгнет до нее ну разве что со шкафа,

Что ростом он, ну, до ее коленки!

Все без толку. Ну, как горох об стенку.

Она флиртует все, не гладит, не стирает,

Не шьет, не жнет, все графа соблазняет.

Ну, тут жираф по русскому обычью,

Припомнив стать свою мужичью,

Сначала начал жутко пить,

А после стал жену «учить»!

Уж он ее топтал, топтал,

Уж он ее за хвост таскал,

Короче, он со всей жирафьей злости

Так потрепал жене-поганке кости,

Что уж она вообще почти что не дышала,

Недели две с постели не вставала,

Глаза заплыли от хвоста и до ресниц,

Примочек список был на несколько страниц.

Муж графа выбил из башки любимой,

Но оказался на скамейке подсудимых.

Об этом даже говорить не стоит,

По сто шестнадцатой он сел – «Побои».

Ну, дал бы раз по шее, не в живот, —

Полгода исправительных работ.

Но он же бил ее с заката до восхода —

И получил два года.

Мораль: не бить порой нельзя. Перебирать не стоит,

Иначе, друг, ты сядешь за побои.

Зараза стрекоза

Статья 121. Заражение венерическими заболеваниями

Баловница стрекоза лето красное пропела,

Оглянуться не успела,

Глядь – пора идти к врачу,

На анализ сдать мочу.

Злым предчувствием полна,

К муравью ползет она.

Посмотрите-ка скорее,

Что там, доктор, гонорея?

Доктор глянул, обалдел,

Доктор сам не раз болел,

Но такое первый раз!

У нее трихманиаз,

Триппер, герпес, вагинит,

Плюс лобковый паразит!

Как такой расцвел букет?

Стрекоза ему в ответ:

Летом красным я гуляла

Ну буквально с кем попало,

И все лето с князи, с грязи,

Были половые связи.

Муравей сказал: сильна!

Ты ж, голубушка, больна,

Да тебе, по крайней мере,

Нужно жить в вендиспансере!

Ты же всех позаражала, ты не знала?

Стрекоза сказала: знала!

Ненавижу мужиков,

Всяк под юбку влезть готов,

Летом, кто ж того не знает,

Словно их с цепи срывает,

И они блудят на воле,

И в лесу, и в чистом поле,

Где под каждым им кустом

Уж открыт публичный дом!

Муравей, как врач, ребята,

Вспомнив клятву Гиппократа,

Стрекозе намяв бока,

Вызвал тут же паука!

Участковый паучок

В суд путану уволок.

По статье сто двадцать первой,

Подлечив ее во-первых,

Церемониться не стали,

Ей два года и впаяли!

Мораль: ты сношайся с кем попало,

Только вылечись сначала!

Развратник осьминог

Статья 133. Понуждение к действию сексуального характера

Развратник-осьминог с медузою решил совокупиться,

Но все не мог понять, с какого края подступиться,

Вертел ее и так, и сяк, и весь дрожал от возбужденья,

Искал, где тут находится предмет для наслажденья.

И где конец, и где начало тут,

Откуда ноги у нее растут.

Ему бы дураку остановиться,

Взять справочник медуз и по нему определиться.

Тем более что он и у себя искал уже полгода,

Какое щупальце ему дано для продолженья рода.

Какое из восьми, а может, восемь сразу?

Ведь это важно для любовного экстаза.

Конечно, все это маразм,

Но в восемь раз сильней оргазм!

И вот со всех восьми сторон

Стал принуждать ее к соитью он,

При этом угрожал, что при сопротивленьи

Ославит он ее на восемь поколений,

Узнают все в просторах океана,

Что с малых лет она путана,

Что с нею спали от кита и до планктона

Буквально все, во всех портах и зонах!

Такого не было и быть бы не могло,

Но ей морально было тяжело.

Да плюс ее он в восемь ног

Уже скрутил в бараний рог.

В безвыходном таком вот положенье

Она свое признала пораженье.

И он ее к соитию склонил

И напустил в нее чернил.

И вот итог:

Ему оставили семь ног.

Восьмую завязали в узелок и дали срок!

На год отправлен осьминог

В далекий северный чертог,

Статья сто тридцать третья – «За понужденье

К сожительству с особым извращеньем»!

Мораль: приспичило? Женись. Все остальное прах и тлен.

Будь по закону муж, а не какой-то многочлен.

Воришка кенгуру

Статья 158. Воровство

Пришелся кенгуру природе по нутру,

Природою карман был даден кенгуру,

И с детства кенгуру чужое начал брать.

С таким карманом как не воровать?

Его ловили, он пускался на обман:

Карман не мой, не знаю, чей карман!

И что там в нем, и что почем,

Карман не мой, и я тут ни при чем!

Когда ему пеняли: это срам,

За это бьют по морде и рукам —

Он говорил: природою вопрос уже решен,

Я с детства права выбора лишен,

Мне с детства сказано с небес:

У нас кто не ворует, тот не ест!

Я что, один тут, что ли, псих,

Воруют все, я что, глупей других?

Он всех умней был от природы,

За что и получил два года!

Мораль: знай меру, ври – не завирайся.

Закон суров: воруй – не попадайся,

А лучше не воруй, спокойно будешь спать,

Пойди в чиновники и по закону будешь красть!

Шакал и клизма

Статья 158. Кража (вариант второй)

Уж сколько раз твердили миру,

Что воровать нехорошо.

Хоть миллион, да хоть кусочек сыру.

Что воровство – наследие царизма,

Все попусту.

Рецидивист-шакал упер из-под больного клизму.

Поймали бы, он бы милиции ответил,

Что дома, мол, больные дети,

Что, несмотря на все старанья, воды-то нет,

А клизма им нужна для умыванья.

Ну, спер и спер. Но в чем кошмар-то был:

Он из больного вытащить ее забыл.

И прямо с этим, у которого запор,

И с этой клизмой сиганул через забор.

Ну, и в бега, вдоль деревень, садов, лесов,

А сзади волочится тот, который без трусов,

Ведь шланг же из него не вылезает.

Я ж говорил, что он запорами страдает.

Ну, клизма – это тысяч пять, расчет простой,

Но вдвое ведь дороже, если с ней еще больной.

А с ним и с клизмою бежать, конечно, жарко,

А бросить жалко.

Шакал решил, что клизма и одна продастся, уж конечно,

И стал пытаться вынуть наконечник.

А он никак. И вынуть не удастся самому, похоже.

Он стал на помощь звать прохожих.

Ну, подошел один, потом еще, ну, лошадь запрягли,

Потом пригнали трактор, ну, не идет, ну, не на каплю.

Тут подошел из будки постовой,

Ему кричат: на помощь, дорогой!

Милиционер подумал крепко,

И тут же вспомнил сказочку про репку.

Ну, сразу, как и было при царизме,

Арестовали всех, включая клизму.

Шакалу объявили приговор —

За клизму, за больного, за запор.

Шакал через четыре года вроде

Опять украсть спокойно сможет на свободе.

Больной сей случай намотал на ушко,

Теперь он клизму прячет под подушкой.

Мораль: чужие вещи не бери без спроса,

Тут не запором пахнет, а поносом!

Мошенники и медведь

Статья 159. Мошенничество

Хорек медведю стал шептать,

Что тот министром может стать,

Что тут не нужно и особенно трудиться,

Что может все решить лисица,

Что, мол, она любовница койота,

Который служит референтом бегемота,

А тот женат на дочери осла,

Который в Турции советник у посла,

А тот посол с какого-то момента

Стал личным другом президента!

Медведь в ответ промолвил басом:

Но у меня всего четыре класса!

Хорек сказал: на это наплевать,

Тут главное – побольше денег дать,

Пять тысяч мне, лисе, ослу,

Сто тысяч надо дать послу,

Ну и, конечно, в качестве презента

Два миллиона сунуть президенту.

Медведь не смог от искушенья устоять

И стал давать, давать, давать…

Года идут, не происходит ничего,

Мошенники все тянут из него…

От этого у Мишки стала пухнуть голова,

И он в конце концов набрал ноль-два.

И сели все – хорек с лисой, лиса с ослом,

Посол теперь на Колыме послом…

Хорек просил у Мишки дать по пять,

Судья и дал: как можно отказать?

Посол велел ему сто тыщ отвесить,

Судья, отбросив ноль, назначил десять.

Медведь не стал большою шишкой —

Медвежия болезнь случилася у мишки!

Мораль: захочешь стать министром вдруг,

Не доверяй хорькам такое дело, друг!

Судно и судно

Статья 211. Угон воздушного судна

Решив из психбольницы смыться,

Да не куда-нибудь, а прямо за границу,

Маньяк-шакал, который тут от следствия косил,

У санитара-бабуина попросил

Его от койки отвязать,

Что, вроде, хочет он по***ть.

Ну, бабуин, ушедши на минутку,

Ему приносит утку.

Тот в крик – да мне мало оно,

Неси немедленно судно́!

Ну, тот принес, тогда маньяк

Залез туда с ногами, вот дурак,

Ведь он совсем не отличал,

Где су́дно, где судно́,

Ведь он в больнице был давно,

Газеты доктор запретил

И телевизор отключил,

Он новости от бабуина узнавал,

Когда ему судно́ он подставлял.

Он только от кого-то там слыхал,

Что для полета за границу

Ему воздушное судно́ годится!

Ну, перепутал су́дно и судно́,

Ему ведь было все равно.

Ему другой шакал твердил занудно,

Что, если с крыльями, то это точно су́дно,

Что надо сзади сесть, иначе не пойдет,

Ведь там уже сидит пилот,

А это лишь судно́, на нем кряхтят натужно,

Оно при катастрофе только нужно!

Но он, себя засунув до упора,

Рванул в разбег по коридору.

Короче, он взлетел, не слушая совета,

Но долететь смог лишь до туалета.

Его схватили, дали десять лет

Не за разбитый туалет,

За то, что су́дно он угнал,

Хоть он кричал, что это же судно́,

Ему за это тоже дали заодно.

Мораль: чтоб су́дно и судно́ не перепутать перед взлетом,

Учиться надо на пилота!

Звери и граната

Статья 218. Нарушение правил учета, хранения, перевозки и использования взрывчатых, легковоспламеняющихся веществ и пиротехнических изделий

Проказница Мартышка,

Осел, Козел да косолапый Мишка

Затеяли играть в футбол, поставили ворота.

Да чем играть? Так просто бегать неохота.

Козел сказал: капустой,

Мартышка крикнула: лангустой!

Медведь сказал: когда мне было год от роду,

С папашей я гонял бочонок меда!

Тут встрял Осел и заявил: ребята,

Вот у меня есть круглая граната,

Давайте ей.

Ну, кто смелей?

«Взорвется ведь», —

Подумавши, сказал Медведь.

«Плевать! – сказал Осел. – Еще я принесу.

Я целый склад нашел в лесу!»

«А что не сдал? – спросил Козел. —

Я бы в милицию пошел».

«Ну, ты козел!» – воскликнула Мартышка.

«Взорвется ведь», – опять промолвил Мишка.

«И ты козел!» – ему в ответ Мартышка.

«Послушайте! – сказал Осел. – Ну, это слишком!

Есть чем играть,

Во что играть,

Давайте, братцы, начинать!

Кто на ворота хочет встать?

Давайте же играть!»

Мартышка крикнула: годится!

Медведь ответил: «Не годится,

Давайте мы, как говорится,

Затеем-ка сыграть квартет.

Достанем нот, баса, альта, две скрипки,

И сядем на лужок под липки —

Пленять своим искусством свет».

– Ну, ты Крылов! – сказал Осел.

– А я в милицию пошел, – сказал Козел.

– Козел и есть козел, – сказал Осел. – А я держал тебя

за брата!

И, положив на бугорок гранату,

Пробил штрафной.

Итог такой.

Мартышка, уж поверьте,

Без носа, без хвоста, без шерсти

В горах Тянь-Шаня обитает,

Как оказалась там, сама не знает.

Медведь, поджавши ноги,

Считает, что сидит в берлоге.

На поезда глядит хитро,

Ведь оказался он в метро!

Козла, зверям в лесу на страх,

Козлиха носит на руках.

Один Осел был рад исходом,

Хотя и получил по двести восемнадцатой три года.

Не беспокоит происшедшее его,

Ведь он не помнит ничего!

Мораль: хоть ты Осел, но все ж играть с гранатой не годится,

Иначе нечем будет ублажать ослицу.

Мартовский ходок

Статья 220. Незаконное обращение с ядерными материалами или радиоактивными веществами

Однажды кот по кличке Мартовский ходок

Светиться стал на передок,

Ну, то есть у него меж ног,

Не то, что мужикам дано в подарок,

А вроде как свечи огарок.

И, главное, горит так ярко, так задорно,

Что перестал включать он лампочку в уборной,

Штаны как свалятся на нем,

Становится светло, как днем.

Жена ему сто раз уж ночью говорила:

Ложись-ка на живот, мой милый,

Глаза уже болят, а черная повязка полумер,

Уж очень ярко светит твой «торшер»!

А дело в том, что, отойдешь немножко,

Жила на складе проститутка кошка,

Военный склад, но дырочка в заборе,

Туда к ней кот и приходил себе на горе.

Не он один. Она ведь всем давала

За масло, за сметану и за сало.

И принимала всех своих клиентов

В хранилище радиоактивных элементов,

А там и стронций, цезий и полоний,

А главное, родон, уран, плутоний!

Давно у ней светились все места

От носа и до кончика хвоста.

Хоть черная, а в темноте ее коты по свету находили,

Ей в задницу как будто лампочку ввинтили!

И все, кто к ней испытывал влеченье,

Имеют между ног такое вот свеченье.

Как выскочат на крышу все они,

Так кажется, что вспыхнули бенгальские огни!

И по статье двухсот двадцатой дали кошке

Два года. Зря. Еще б немножко,

И все коты нам столько б света дали,

Что РАО бы ЕЭС опять у нас создали!

Мораль: коль бегаешь к кому не лень,

Хотя б трусы свинцовые надень!

Ядовитая сплетница

Статья 234. Хранение ядовитых веществ

В одном лесу все было до поры довольно складно,

Да завелась у них змея-гадюка, будь она неладна.

И сразу начались в лесу раздоры,

Размолвки, пересуды, даже ссоры.

В короткий миг змея, вот гадина какая,

Смогла разладить быт лесной от края и до края.

Она со зла, а может быть, от скуки

Такие о соседях распускала слухи,

Такие гадости поганым ртом шептала,

Как будто у нее был не язык, а жало!

Конечно же, змея, как баба: если одинока,

То с нею завсегда морока.

Сначала муж уполз. Но, правда, врать не буду,

Он пил, как два четырехгорбые верблюда,

И сам ходить уже не мог,

Как говорится, был без ног.

Но ползать мог.

Но с нею, обратить прошу внимание,

Никто бы жить не смог в тверезом состоянии.

Она ж ко всем сначала заползала как подружка,

А после по лесу такое говорила друг про дружку,

Шептала, что барсук живет с женой шакала,

Мол, ночью темною сама она видала,

Что волк – в законе вор-рецидивист,

Что ворон – старый извращенец и садист,

Что белка родила от кабана,

Что к муравьям приходит сатана,

Что кризис снова страшный на носу,

Затеял рыжий лис приватизацию в лесу.

Порой от слов ее краснели даже облака.

Ну, просто яд сочился у гадюки с языка.

Когда ж общаться с ней последняя зверюга перестала,

Змея от яда, ну, буквально пухнуть стала.

Опасно же. Ну, звери куда надо заявили.

Змею словили.

И судили.

Но не за сплетни. У нас статью за сплетни отменили.

А осудили

За то, что ядовитая змея

Хранила яды, где хранить нельзя,

Не где-нибудь в хранилище в Европе,

А у себя, простите, в жопе!

Мораль: коли в кого-то хочешь брызнуть ядом в самом деле,

Смотри, чтоб брызги до тебя самой не долетели!

Черепаха и ГАИ

Статья 264. Нарушение правил дорожного движения и эксплуатации транспортных средств

Напившись в хлам на дне рожденья волчьей свахи,

Решили до дому пойти две черепахи.

Одна, икая, прокричала —

Плачу вдвойне! Мне ехать два квартала.

Легла под куст и в спячку впала.

Другая, тоже уж почти что без сознанья,

Прыг в панцирь свой. Включила зажиганье

И понеслась со скоростью четыре маха.

Ну, ничего не соображала черепаха.

Нет, ни при чем тут скорость звука.

Я объясню. Тут вот какая штука —

Четыре маха в час она вот как давала —

Одной ногой махнет сначала,

Потом другой ногой махнет,

Потом на полчаса заснет,

Потом и заднею махнет.

Того – четыре маха

Примерно в час давала черепаха.

Она решила, что она Шумахер.

Ну что возьмешь от пьяной черепахи!

Причем ведь дуре пьяной невдомек,

Что мчалася она не вдоль шоссе, а поперек.

И натворила бед.

Был насмерть сбит червяк-сосед,

Жучок теперь похож на грязную открытку,

И инвалидом стал свояк улитки.

Ну, панцирь в хлам,

Передний бампер там,

Капот, мотор, карданный вал

И жуткий из капота перегар!

Приехала «Ги-бе-де-де»,

Нет, это, знаете, к беде —

Такое буквосочетание

Не выговорить в трезвом состоянии.

Приехала ГАИ,

А черепаха там внутри,

Из МЧС сноровистые мыши

Достали черепаху через крышу.

Пять лет в суде ей, дуре, дали,

Теперь за руль усядется едва ли,

А может получиться до десьти,

Ведь ей еще до «зоны» нужно доползти.

Мораль: за руль не лазь, коль состоянье рвотное!

Ты ж человек, а не животное!

Секретная корова

Статья 275–276. Государственная измена, шпионаж

Ученые, взяв атомы метана за основу,

Изобрели секретную корову.

Рога, копыта, в пятнышках бока,

К себе пускала деревенского быка,

Была, как все, мясиста и здорова,

Со спутника корова как корова.

Звалась она «Буренка – эм три восемь пять»,

И в стаде ее трудно было отыскать.

Но при доении в любое время года

Давала молоко с оксидом углерода

И гидроксидом натрия. Такая смесь

Ведро в момент могла разъесть.

Буренкин пастушок, майор Мурашко,

Ее доил в фарфоровую чашку,

И, чтоб не помереть при дойке от метана,

Майор доил ее в скафандре из титана.

Но, главное, Буренка, как ни странно,

Свои «лепешки» ляпала по плану,

Не так, как все коровы клали,

А там, куда из штаба указали.

Туда, где есть опасность наступленья,

Сиречь на танкоперспективном направленьи!

И ляпались «лепешки» так,

Что разглядеть их враг не мог никак.

Боезапас «лепешек» в полной комплектации

Хватало километров на двенадцать.

Ну, то есть, если враг к нам заползет,

Он точно мордою в говно и попадет,

А там по запаху его найдет майор Мурашко

И сапогом раздавит, как букашку.

И эту тайну лет, наверно, пять

Никто не мог из НАТО разгадать.

Их секретарь во сне мочиться стал,

Заикой сделался какой-то генерал,

На оборону сократили в НАТО траты,

И кто-то застрелился из сената.

Уже и НАТО сдаться был бы рад,

Но предал нас майор Мурашко, гад!

В конверт Буренкину «лепешку» положил

Да и отправил, гад, ее в Алжир!

Но наша контрразведка не дремала,

Она лепешку подменила для начала,

В конверт Мурашко положить она успела

Анализы начальника отдела.

Когда ж предатель деньги получил,

Начальником отдела схвачен был.

И грозно уперев в него глаза свои,

Спросил начальник: где анализы мои?

Мурашко отпираться перестал

И на суде вину свою признал.

И получил предатель двадцать лет

За то, что выдал наш секрет!

И по статье «За шпионаж» и «За измену»

Теперь он валит лес в районе Лены.

Мораль: коль ты родился здесь, Мурашко,

Не предавай же Родину, какашка!

Крот и взятка

Статья 290. Взятка

Уже подряд который год

Служил в прокуратуре крот.

И был он в прокурорском деле дока,

Он «вес» любого знал вещдока

И при желании легко

Копал довольно глубоко.

И шли чины, безбедно годы плыли,

Ему, конечно же, носили,

Но все как с гуся дождь с него,

Ведь он не видел ничего.

Чуть что, он сразу же в скандал,

Какая взятка? Не видал!

Конверт запрыгнул сам собой,

Я ничего не знаю, я слепой!

И все ему сходило с рук,

Хотя и знали все вокруг,

Что он берет, когда даешь,

Но крот, чего с него возьмешь?

Однажды ласточка к нему в нору влетела,

Сказала, тут такое дело,

Свояк хомяк попался на гашише,

Ему везли из Казахстана мыши,

Товар от них он получал

И кому надо продавал.

Ему за этот вот гашиш

Грозит «пожизненное», слышь?

Короче, как так сделать, кротик,

Чтоб про гашиш сказали – не наркотик.

Тут крот, слепым взглянувши глазом,

Сказал: полмиллиона евро сразу

И после, после оправданья,

Два миллиона переводите в Испанию.

Тут ласточке буквально плохо стало,

Она таких расценок не видала,

Дала, конечно же, дала,

Но на суде его сдала.

Тут сразу вся прокуратура

Пометила контрольные купюры,

Чего, конечно, крот не знал,

К нему вошли, когда он их считал.

Хоть он кричал, что он не знал,

Что как слепой их принимал

Как за листки календаря!

Наверно, зря!

Что по системе Брайля он с азартом

Искал в календаре Восьмое марта,

Его при полученьи взятки взяли,

Двенадцать лет с учетом обстоятельств дали

По части два статьи два девяносто, там, к примеру,

Дают как за «особо крупные размеры».

Мораль: хоть ты глухой, хоть ты слепой,

Не зарывайся, дорогой!

Лис и баран

Статья 290. Взятка (вариант 2)

В погожий день в родной «Лесплан»

Пришел за подписью баран,

Ну, чтоб на основании закона

Согласовать приватизацию загона.

Там рыжий Лис. Слова так мягоньки, так сладки,

Ему и говорит:

«С меня, – говорит, – и взятки гладки».

Баран в ответ: «Вы что, сказали что-то?»

И смотрит, как баран на новые ворота.

Лис говорит: «Я взяток не беру».

Баран в ответ: «А я и не даю».

Лис говорит: «Смотрю, хотите сунуть мне в карман?»

Баран в ответ: «Чего хочу?»

Ну, что возьмешь, баран.

Лис говорит: «Вы знаете, что взятка вне закона?»

Баран в ответ: «Да я насчет загона!»

Лис говорит: «Нет, я гляжу, вы сунуть мне хотите?

Хотите сунуть, так и говорите!»

Баран прям побелел с лица.

«У меня, – говорит, – для сунуть есть законная овца!»

Лис говорит: «Не понимаете, боюсь.

Хотите, я спиною повернусь?»

В башке барана началась буза,

И стали кровью набухать его глаза.

Лис говорит: «Никто не видит, так и знайте,

Я повернусь, а вы давайте!»

Баран сопит: «Я никогда не пробовал совать!»

Лис говорит: «Когда-то надо начинать!»

Баран говорит: «Стесняюсь я, мне как-то

несвободно!»

Лис говорит: «Да что стесняться-то, счас это модно!

Везде и всем суют, куда не заглянешь,

Как говорится, не подмажешь – не то

что не поедешь, не войдешь!»

Баран говорит: «Как, перед этим мне еще…

подмазать надо?»

Лис говорит: «Ну… в общем… да… такого типа…

А то ведь дело-то у вас пойдет со скрипом!»

Баран говорит: «Стесняюсь я. Вы дайте мне

подсказку,

Ведь мы с овцой всегда по-деревенски,

без подмазки!»

Лис говорит: «Ну, хорошо, я, в сущности, готов,

Достаньте это из штанов,

Проверьте, чтоб не было промашки,

Хотите, заверните вот в бумажку!»

Баран говорит: «Достать?»

Лис говорит: «Ну, ты меня, баран, достал!»

И тут баран привстал

И из своих штанов достал…

Не то, что вы подумали! Нет, нет!

Свой милицейский пистолет!

Баран был не баран, а был сержант Баранов,

Который был похож на настоящего барана,

И чтоб с поличным взять на взятке Лиса,

Его готовила великая актриса,

Которая, чтоб поддержать ловца,

В приемной Лиса поджидала, как овца!

И чтобы операцию, не дай бог, не сорвать,

Была готова всем в «Лесплане» дать!

И секретарше Лиса для начальства, молодец,

Передала конверт. Там были доллары с пометкой «образец».

Их всех на этой взятке взяли,

Двенадцать лет с учетом обстоятельств дали

По части два статьи два девяносто, там, к примеру,

Дают как за «особо крупные размеры».

Мораль: свой тыл привыкни брать в сохран,

А то за задницу возьмет какой-нибудь баран!

Звенящий пчел

Статья 340. Нарушение правил несения боевого дежурства

Обыкновенная пчела уж год служила «срочную» солдатом,

Фамилия ее была – Пчела. Так бог случил. Она не виновата.

Так вот, солдат-пчела с фамилией Пчела

В наряд… пошел… пошло… пошла…

Ну, черт их разберет! Пчела – «она»… «оно»?

А может, «он»?.. Ну, впрочем, все равно!

Пошла на пост. И встал… А может, встало…

И взял… взяло… Нет, все-таки взяла на изготовку жало.

И тут случились беспорядки.

Какой-то шмель полез к пчелиной матке.

Пчела, как жалом, тыкнуло… нет, тыкнула вперед,

Как заорет: «Стой, кто идет?!»

А это подвиг – тыкать тем вперед,

Что в жопе у тебя растет!

А тот из темноты в ответ:

«Чего орешь, я свой, привет!»

Кто свой? Тут в темноте и черт не разберет,

Кто там орет!

Оно… нет, он… Она в патронник как патрон дослала,

И ну куда попало тыкать жалом.

От страха-то он сам… оно само… она сама уж ничего

соображала!

И, видимо, попал… попала.

Тот в темноте как завизжит! Так тоненько, так гадко —

«Куда ж ты тыкаешь, дурак… Ты б тыкнул в пятку!

А ты куда попал…

Теперь мне незачем идти к твоей пчелиной матке!»

Что делать-то? Пчела оружие обратно в зад убрал… убрала,

И этому, который лез… ну, что осталось у него, она перевязала.

Ну, жалко стало.

А на Руси ведь как, раз ранили кого, то тащат не носилки,

А сразу достают бутылку.

Ну вот, налили по одной, уселись, как друзья,

У нас без этого нельзя,

Ну, он… она опять достала жало,

И, извернувшись вся, на жало мясо нанизал… простите, нанизало…

Пожарили шашлык, налили по второй… потом пошло подряд…

Тут прибежал наряд.

Построили всех в ряд,

И повели в отряд.

И что? Который лез, так у него все ладно, все в порядке —

Стоит теперь в охране у пчелиной матки,

Ему же все равно,

Ведь он с тех пор «оно»…

А этот пчел… пчела… пчело…

В дисбат на год служить пошло…

Статья трехсот сороковая гласит уже давно:

На боевом дежурстве пить запрещено,

Хоть ты она, хоть он, да хоть оно.

Мораль: коль бог тебе привесил жало,

Не тыкай им куда попало!

Маковый росточек

Статья 228. Незаконные изготовление, приобретение, хранение, перевозка, пересылка либо сбыт наркотических средств или психотропных веществ

Садись-ка поудобнее, дружочек,

Я сказку расскажу про Аленький цветочек.

И наберись, пожалуйста, терепенья,

Поскольку сказка в современном изложеньи.

Один кабан-купец, по-нашенскому – торгаш,

Собрав в дорогу дальнюю багаж,

«Что привезти?» – спросил своих любимых дочек.

Одна сказала: «Мне платочек!»

Вторая молвила: «Мне нужен, батюшка, щеночек!»

А третья, младшая, красавица-цветочек,

Зарделась вся и говорит: «Мне маковый росточек!»

Отец кричит: «Чаво?!» У ей стал гнуться стан,

Отец: «Я еду в Швецию!», она: «Вали в Афганистан!»

Отец в ответ: «Хошь, привезу брильянтовую розу?»

Она визжит: «Мне надо дозу!»

Соседи – в дверь. Она ж орала громко.

Папаша – за сердце. У дочки началася ломка.

Короче, в доме ураган.

А что сказать, когда ребенок наркоман!

Ну, он в Афганистан.

Через буран…

Во грязь, во вши, во мглу…

И в результате сам сел на иглу.

Короче, съездил он в Афганистан,

Вернулся. А на ем один кафтан.

Товара не привез, но полон «чеков» с наркотой карман.

И с той поры и он, кабан, жена его и дочери, конечно,

Все зажили чудесно.

Пошла молва. Он сделался богат и знаменит,

Что день, что ночь – ну, все к нему толпа стоит,

К нему пошли оптовики,

Отгрохал хлев он трехэтажный у реки.

Но, правда, прибыль, словно шелк с плеча,

Они же колются всем домом по ночам.

И вот для всех достойный сожаления пример:

Все свинство на один манер

В наркологический уклалось диспансер.

А он сидит. Не на игле. В тюрьме.

По соответственной статье.

И десять лет кабан без проволочек

Искать на зоне будет Аленький цветочек.

Мораль: чтоб отдыхать, подушку надобно иметь,

Ведь неудобно на игле сидеть!

Пропавший шахтер

Статья 216. Нарушение правил безопасности при ведении горных, строительных или иных работ

В забое крот трудился много лет

И заработал средь своих большой авторитет.

Он штреки рыл с огромной быстротой,

Никто не знал куда, ведь он же был слепой.

В Донецке рыл зимой, копал кайлом, лопатой, мордой,

Зимой шел на побитие рекорда!

По «ходке», рядом с «бремсбергом» выныривает где-то.

Кругом уж не зима, кругом уж лето.

Ну, он кричит: «Донецк, рекорд, руда!»

Ему в ответ: «Какой Донецк, дурак? Караганда!»

Боялись, как бы он вот в этом трудовом порыве

Не оказался б часом в Тель-Авиве.

И, главное, никто сейчас не знает,

Где он копает!

За ним же надо ставить в цепи

«Поддерживающие механизированные крепи»,

И точно ставить без коррекций

По «Схеме передвижки секций»!

А он нарыл во все концы,

Под землю спущены на поиски гонцы,

Они там мечутся, естественно, ругаются,

А крот притом еще и размножается.

Слепой же, да притом темно.

Кругом вода, руда, говно…

Тут не заметишь «ствол» и «шахтного приямка»,

А если самка?

А он долбит. Слепой, как он заметит.

Естественно, пошли по штольням дети.

И роют все. С младенчества, от первого причастия.

Такая вот шахтерская династия.

Ну, и поскольку все ходы, переплетясь, запутались хитро,

Он как-то докопался до метро.

Помчались поезда по шахтам и проходам,

Они же не одни, они ж с народом.

И пассажиров стало видно издали,

Они ж все черные, все в угольной пыли.

Заходит бабушка в метро со стариком,

А вылезает из него с отбойным молотком!

И сколько ехать, ведь никто не знает,

Там ведь изрыто все от края и до края!

Вот входит мама с грудничком, папаша сзади,

А вылезли – в коляске взрослый дядя!

Уже и дети начали в метро учиться,

И дом для престарелых под землей открыли, и больницу.

И если дело дальше так продлится,

Мы скоро все туда уйдем, как говорится.

Конечно, будет суд,

Коли крота когда-нибудь найдут.

За нарушенья правил безопасности при горных разработках

Ему присудят года три копать метро от Магадана до Находки.

Мораль: не зарывайся! Это даже дети знают.

А то тебя свои же закопают!

Макак

Статья 240. Вовлечение в занятие проституцией

Макакин муж, супруг ее Макак,

Открыть решил в лесу бардак,

И в избежание опасных прецедентов,

Ну, самому чтоб не обслуживать клиентов

И не бежать обшаривать округу,

Он исподволь стал уговаривать супругу,

Чтоб начала она обслуживать зверей,

Что, мол, потом расширим штат блядей.

Ну, пусть не каждый день, хотя б по четвергам,

Что, дескать, мог бы он и сам,

Но, чтоб заняться проституцией,

Ведь надо же, как минимум, нагнуться,

А у него радикулит. И геморрой.

Ну как работать с патологией такой?

Но вот она совсем другое дело.

Во-первых, опыт. И потом, какое тело!

А то ведь день и ночь одно —

Что скучно, что не ходим ни в театр, ни в кино.

Сама сказала – развлеченья нет,

Она на пенсии уже пятнадцать лет.

Что тут и говорить-то не с кем ни о чем,

Что, мол, со мной, как с кирпичом!

А тут, смотри, простор какой,

Ведь каждый раз – другой.

А так и время с пользой проведешь,

Ведь все равно уж год как не встаешь.

Она чего-то там прошамкала в ответ,

И не поймешь чего – зубов-то нет,

У ней во рту ни гласных, ни согласных,

Он понял так – она согласна.

И перед ним такой раздвинулся простор…

Но первым же клиентом оказался прокурор.

Макак,

Ведь не дурак,

Он ничего, конечно, не сказал,

Глаза на всякий случай прокурору завязал,

Не стал его и раздевать,

А прям в мундире положил к супруге на кровать.

Сказал – вы поцелуйтесь для начала.

Но тут повязка с глаз упала…

В итоге – грустный разговор,

В больнице без сознанья прокурор,

Он как увидел, с кем лежит,

Трясется так, что пол дрожит.

И, как сказал дежурный психиатр,

Работать может только как вибратор.

Четыре года суд Макаку припаял.

На зоне он и сам макакой стал.

Мораль: ты, прежде чем заняться проституцией,

Хоть ознакомься с нашей Конституцией!

Мартышка на пьедестале

Статья 166. Неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения

Мартышка к старости слаба глазами стала

И за рулем совсем уж ездить перестала,

Да призадумалась.

И тут горилла ей сказала,

Что за рулем в очках – старушечье кокетство,

Тут главное найти такое транспортное средство,

Чтоб с виду было и побольше, и построже,

Чтоб на дороге все шарахались, кто может и не может.

А где же взять?

Горилла говорит – угнать!

Мартышка тут же побежала,

Ну, как горилла ей сказала,

И прям от Финского вокзала

Тот самый броневик угнала…

Да, главное-то, сослепу она не разобра́ла,

И броневик угнала с пьедесталом!

Скандал! Все те, которые еще вождя видали,

Они прям из последних сил как закричали:

А ну, как вождь приедет из Финляндии опять,

Ему же не на что влезать!

Ведь это же святыня на века́,

А это что за морда за рулем броневика?

Хоть в снег, хоть в дождь,

Но там, внутри, быть может только вождь,

А тут мартышка,

Ну, это слишком!

Мол, провокация! Идеология с изъяном!

Что ж, получается, что Ленин обезьяна?

Мартышке что, ей горя мало,

Она ж с броневиком и с пьедесталом!

И, правда, как горилла ей сказала,

Вокруг нее машин практически не стало.

Ну, то есть вроде есть, и тут же вроде нет,

Как видят броневик на пьедестале,

Который только у вокзала и видали,

То тут же сразу же в ответ

Кто в обморок, а кто в кювет!

Милицию, и ту бросает в дрожь,

А ну как там на самом деле едет вождь!

Да! Не слезая с пьедестала,

А может быть, охрана приказала.

У нас же все вожди, как их избрали,

И ездят, и живут на пьедестале.

И ну звонить – скажите нам скорее,

Он ожил, что ль, ну, этот квартирант из Мавзолея?

Потом разобрались, потом угас скандал,

И в зал суда внесен был пьедестал.

Три года ей вкатили за угон,

Был адвокатом у мартышки слон,

Ну, он, конечно, апелляцию подал,

Ей тут же год добавили… за пьедестал.

Мораль: что хочешь угоняй, мой милый,

Но не бери в советчики гориллу!

Хомяк и хомячиха

Статья 125. Оставление в опасности. Заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни или здоровья состоянии и лишенного возможности принять меры к самосохранению…

В одном лесу, у краешка полей,

Хомяк-старик жил с хомячихою своей.

Старуха к старости совсем умом поехала чего-то

И деда своего все время принимала за енота.

Как ночь, она все деда достает —

Давай скорей, а то хомяк придет!

Хомяк же был спокоен, как утес,

У хомяка уже лет сорок был склероз.

Его не тронешь бабьею слезой,

Он думал, что живет с козой.

Но иногда, в минуты просветленья,

Он бормотал жене нравоученья.

Коза! Ты молока бы надоила для начала.

Дите голодное, смотри, как отощало.

А хомячиха прям ему в ответ —

Ты что, енот, у нас детей-то нет!

Как нет?.. Так, нет.

И не было?.. И не было, ну что за идиот!

Давай скорей, а то хомяк придет!

Дед говорит: какая жалость,

Для деланья детей ведь у меня уж ничего и не осталось,

Ну, может, отрастет еще. Потерпим, а пока

Давай-ка, слепим колобка!

Ты по сусекам поскреби, мука там, крошечки печенья,

И к старости нам будет утешенье.

Она в ответ: я и сама мечтала,

Про колобка мне бабушка еще читала.

Ну, поскребли друг друга по сусекам

И стали сообща из теста делать человека.

Хомяк хотел, чтоб был похож на мать,

И все пытался вымя вылеплять,

Она хотела, чтоб похож был на енота,

И спереди ему приделывала что-то.

И получилось ни на что уж не похоже,

Ни глазок, ни ушей, ни ручек и ни ножек!

Пищит, а как узнать – она, а может, он,

Оно же круглое со всех сторон.

И, главное, совсем уж не понять,

Где у него, чтоб есть, а где, чтоб ср…ть?

Оно, конечно, баловство,

Но все ж, видать, живое существо.

Катается от двери на балкон

В пыли, в грязи со всех сторон,

К нему же липнет все. Катается без спроса.

Конечно, можно применить заместо пылесоса.

Хомяк ну прям в азарт вошел —

Таперича есть чем играть в футбол!

Старуха в лоб как деда саданет —

Давай скорей, а то хомяк придет!

А этот по полу кататься перестал

И сохнуть стал.

Пищит, а как понять,

Он то ли хочет пить, а то ли ср…ть!

И трется то ли задом, то ли рожей,

Ни сесть, ни встать, естественно, не может.

Ну, вызвали лису,

Она на «скорой» ездила в лесу,

С ней фельдшеры – медведь да волк.

Вертели, щупали и взять не могут в толк,

Не могут все втроем понять,

Куда пилюлю-то вставлять?

Диагноз, говорят, кошмар,

Катить бы надобно его в стационар,

Помочь не можем. С этим попрощались

И все втроем с сиреною умчались.

А колобок усох, и жизнь угасла в нем,

Дед говорит, давай опять друг другу по сусекам поскребем.

А что скрести? Тут хоть скреби до исступленья,

Он помер ведь, а это преступленье.

Ну, и судили всех согласно уложенью

За оставление без помощи лица в опасном положенье.

Год исправительных работ им был судьею дан,

Их прям на «скорой» увезли на Магадан.

Мораль: раз уж решил убить старушку,

Сначала подложи под голову подушку!

Красный гамадрил

Статья 130. Оскорбление, то есть унижение чести и достоинства другого лица, выраженное в неприличной форме

Не то чтоб бог великим счастьем одарил,

Так вышло. В лес явился гамадрил.

И тем в глаза бросался,

Что красным задом отличался.

И сам он с детства, как родился,

Ужасно задницей свой гордился.

И сразу повелось, что кто к нему ни обратится,

В ответ он красным задом и поворотится.

Он так считал, что каждый будет рад

В ответ узреть его прекрасный красный зад!

И каждый раз, куда б он ни попал,

Он всем его повсюду предъявлял.

То в проходной лесничества родного,

То в электричке вместо проездного.

ГАИ, как остановит на дорожке,

Он красный зад им высунет в окошко.

И в паспорт, в нарушенье всяких правил,

Он красный зад сфотографировал и вставил.

И на занятьях по военной подготовке

Он зад держал на изготовку, как винтовку.

Ну, вы представьте, строй стоит,

Посередине красный зад торчит.

В него стреляли сколько раз за день,

Ошибочно принявши за мишень.

Ему плевать. Стал требовать, чтоб на параде,

Его носили спереди, не сзади,

Я, говорит, хочу, чтоб на парад,

Заместо знамени мой поднимали зад.

А что, кричит, с того,

Мы с красным знаменем и цвета одного.

Вот для предвыборной однажды агитации

Кикимора-старушка с делегацией

К нему с вопросом – «против» или «за»?

Он ей в лицо и сунул красный зад.

Она-то, сослепу решив, что это знамя,

И хвать за древко! Вы представьте сами,

Ну, если б вас что было сил

Вот так бы кто-нибудь за древко ухватил!

Он заорал, рванул к кустам,

Да, видно, вырваться ему не по зубам.

Она вцепилась, побелела аж,

Ведь у нее большой партийный стаж,

Она, еще когда на баррикадах появлялась,

Всегда за древко чье-нибудь хваталась.

И намертво, не оторвут пока,

Ей красный цвет, как тряпка для быка.

Пока клещами пальцы разжимали,

Пока про красный зад ей объясняли,

И гамадрил, и зад его такой

Стал весь, как Боря Моисеев, голубой.

А бабка в крик. Кошмар. Скандал.

Никто, вопит, свой зад в лицо мне не совал.

Да был бы желтый или же зеленый,

А то ведь красный, как партийные знамена!

Ну, был бы белый, вы вообще б мне пальцы не разжали,

Мы белых завсегда на части рвали.

Короче говоря, вопит до неприличности

И требует суда за оскорбленье личности.

Есть сто тридцатая статья,

Она как раз о том, что оскорблять нельзя.

За… нет, не за древко. За шиворот схватили гамадрила,

И штраф ему Фемида присудила,

Да какой! Полгода наш товарищ голубой

Зарплаты не получит никакой!

Мораль: свой красный зад не выставляй на свет.

Чай, это ведь не партбилет!

Избиратель скунс

Статья 141. Воспрепятствование осуществлению избирательных прав…

На избирательный участок номер пять

Пришел однажды скунс голосовать.

А там ведь список от дверей и до дверей,

Сплошь кандидаты от зверей.

Медведь от партии «Единая опушка»,

От партии «ЛДПР» – Владимир Вольфович Кукушка,

От партии «Компартия зверей»

Геннадь Андреич Соловей,

Ну, «Справедливую трясину», как и прошлый год,

Тут представлял Сергей Михайлович Енот,

От «Яблока конского» шел в кандидаты

Экономист позабытый Григорий Сохатый,

«Союз демократов лесного завала»

Сама Новодворская и представляла.

А всех обезьян современной России

Тут вычеркнуть к черту весь список просили!

Скунс говорит: «Ну, и как тут понять,

Как друг от друга их тут отличать?

Все за свободу, за счастье зверей,

Все за реформы в рядах егерей!

Кому тут, скажите, свой голос отдать?»

Короче, ну что тут сказать?

Пришел на участок он голосовать,

А стал на участке буквально вонять.

Ну, весь участок номер пять,

Пытаться стал его унять.

Мол, что тут думать, господин?

Ведь ясно же: под номером один

И есть тот самый кандидат,

Кому, конечно, каждый рад

Вручить от общества мандат.

Ведь вам же объяснили, вашу мать,

Вы за кого должны голосовать!

Был инструктаж? Скунс говорит: «Но неудачно,

У нас как раз период брачный,

Мне принесли повестку в лес,

Но я не смог остановить процесс».

Ответ начальника комиссии смутил,

Он напрямую скунса прямо в лоб спросил:

«Вам агитатор водку приносил?»

Скунс говорит: «Ага, как раз донес до леса

Перед началом брачного процесса.

Мы выпили чуть-чуть, чтоб возбудиться,

Ваш агитатор вовремя успел посторониться,

А то б я и его вовлек в процесс.

Я в этом состоянии как бес,

Ну, раз в году… Понять комиссия должна,

Мне все равно, где агитатор, где жена».

Начальник говорит: «Кончайте тут вонять!

Идите-ка как все голосовать.

И галочку поставьте, где сказали,

Потом проверим, за кого вы там голосовали».

Скунс говорит: «А разве можно проверять?»

Начальник ну орать: «Я что сказал, кончай вонять!

Иди, как все, голосовать!

И не забудь, что я сказал, кретин,

Твой кандидат под номером один!

Поня́л?»

Скунс говорит: «Понять-то я поня́л…»

Начальник прямо в крик: «Ты деньги взял?»

Скунс говорит: «Простите за наив…»

Начальник говорит: «И где они?»

Скунс говорит: «Купил презерватив.

Ваш агитатор отобрал. Сказал, для вас.

Да вы ж сидите в нем сейчас!»

Тут вся комиссия как начала орать:

Гоните скунса вон, не место тут вонять!

А скунс кричит: «Хочу голосовать!»

Комиссия орет: «Он нам все выборы способен провонять!»

Охрана ну его вязать,

А пресса ну снимать,

А скунс орет: хочу голосовать,

Ну, я, кричит, отдам свой голос в ваш актив,

Но пусть он мой вернет презерватив!

У нас бесплатных выборов и не было, и нет,

Его за шкирку и за дверь в кювет!

Был суд, в определеньи преступления состава

Дословно было: нарушенье избирательного права.

Комиссию, конечно, разогнали

Начальнику год исправительных работ впаяли,

Он исключен был из партийного актива

И валит лес сейчас, не сняв презерватива!

Мораль: мы повторим известнейший мотив —

Не голосуй, не сняв презерватив!

Олень и павлин

Статья 117. Истязание. Причинение физических или психических страданий путем систематического нанесения побоев либо иными насильственными действиями…

Когда отвлекся вдруг Всевидящий Творец,

Павлин решил, что он певец,

И, нацепивши смокинг папин,

Всем объявил, что он Шаляпин.

Отец павлина, знать, недаром

Работал в опере. Швейцаром.

И все, что мог,

Домой волок.

Одежду, ноты, часть кулис,

Всю бижутерию актрис,

Но, главное, он как-то хи тро

Таскал обрывки опер у певцов с пюпитра

И все бумажки много лет

На гвоздик вешал в туалет.

Не мудрено, что сын павлиний где сидел,

Там и запел.

И, видно, оттого, что начал петь он тут, а не на сцене где-то,

Годилось пение его как раз для туалета.

Ну, что сказать? Тот нас поймет,

Кто слышал, как павлин орет.

Павлинье пение похоже

На то, как трется ежик об стекло небритой рожей,

Примерно так, собравшись кучкой,

Орут моржи весною перед случкой

И издает такой визгливый скрежет

Свинья, когда ее хозяин режет.

Когда раздалося в лесу павлинье пенье,

Медведь решил, что началось землетрясенье,

Осел два дня держался стойко,

Потом спросил: «Опять, что ль, перестройка?»

Павлин как начал рондо из Фарлафа,

Скончалась в судрогах жирафа.

Он выдал ариозо Дон Жуана,

Упала с пальмы обезьяна.

А как запел пролог из оперы «Паяцы»,

Все поняли, что началась приватизация!

И повалил народ из леса валом,

И все. Зверья в лесу не стало.

Остался только старенький олень,

Он с детства был глухой, как пень,

И слышал он совсем чуть-чуть, вполсилы,

Вот это вот «чуть-чуть» его и подкосило.

Павлин, поняв, что больше слушателей нету,

Оленю в ухо начал «Риголетто».

Сначала у оленя отнялась нога,

Потом отпали от вибрации рога,

Павлин как грянул арию Далилы,

Оленю тут живот и прихватило,

Он стал искать, где б тут присесть,

А этот Ленского как начал петь,

«Паду ли я, стрелой пронзенный…»

Орал павлин, как оглашенный.

В оленя стал вселяться бес,

От ужаса он на сосну полез,

Забился в беличье дупло,

Не помогло.

Олень в поля, а тот за ним и прямо меж колосьев

Как выдал арию Каварадосси.

Олень взревел, и в этот же момент

Отпал репродуктивный элемент.

Павлин вдруг перешел на модуляции,

И у оленя началася менструация.

А тот вдруг с Ленского перескочил на Яго,

Олень стал белый, как бумага,

Упал, павлин стал петь про Афродиту,

Олень уже отбрасывал копыта,

Как в это время, слава богу,

Милиция примчалась на подмогу.

Павлин им Чио-Чио-Сан изображать стал в лицах,

Но этим нашу не возьмешь милицию!

Им все равно. Что Образцова тут поет Елена,

Что милицейская сирена,

Что Кабалье Монтесерат, что пеликан,

Им нужен по поимкам план.

Павлину крылья завернули,

На всякий случай рот заткнули,

И в суд. Там в назиданье

За зверское оленье истязанье

Был осужден павлин к семи годам

И петь отправлен был на Магадан!

Судья, приверженец традиционных правил,

Павлину слово перед приговором предоставил,

Тот рот открыл… Судья с ума сошел,

И в Магадан за ним пешком пошел.

Оленю памятник в лесу стоит.

Он без рогов, без шкуры, без копыт.

Я так скажу, чтоб не было сомнений,

Там лишь кусочек от оленя…

Короче, там залит в цемент

Его репродуктивный элемент.

Мораль: коль ты нашел на гвоздике либретто,

Не выходи из туалета!

Ненормальный еж

Статья 128. Незаконное помещение в психиатрический стационар

Мы сами за свои слова в ответе.

Работал Еж в лесной газете

И тиснул там статью о том, что тут в лесу воруют.

Ну, идиот! Ведь мог же тему взять иную!

Ну, бред же! Кто у нас ворует?

Не в смысле, кто… А в смысле, как это ворует?

Ну, то есть, кто у нас ведь только не ворует?

Нет… В смысле как? У нас в лесу? Ворует?

Да кто ж поверит в чушь такую?

Тем более у нас в лесу. Да это слухи же…

У нас и красть-то нечего уже.

И куда надо на ковер

Был вызван еж на разговор.

– Скажите, это вы писали?

– Писал.

– И что у вас украли?

– Не у меня. Я ведь о том, что если б так

глобально не тащили,

Мы б все, наверно, лучше жили…

– Скажите нам – у вас в роду больные были?

– Послушайте, но воровство кругом. Об этом

знают даже дети…

– Скажите-ка – давно у вас иголки эти?

– Поймите же, коррупция кругом! Доколе,

в самом деле?

– А вот вопрос – вы никогда в клубок

свернуться не хотели?

– Да ведь воруют же! От этого в лесу дышать

уж нечем!

Давайте же начнем…

– Ну, вот и хорошо. Начнем.

Начнем с того, что мы вас чуточку подлечим.

У вас шизофренический психоз.

Вы все воспринимаете всерьез.

Воруют. Не воруют, а берут. Какая жалость!

Да пусть себе берут. У нас всего полно, еще

на сотню лет осталось.

– Так жизни никакой от них уже не стало!

– А мы вам вот укольчик вставим для начала…

– А как же с воровством, ведь кто-то должен

отвечать?

– А вас уже не будет это волновать!

И разговор о воровстве закончился на том,

Что был отправлен Еж в дурдом.

Жена Ежа его спасла,

Она кому-то что-то отнесла.

Ежу диагноз изменили

И на свободу отпустили.

Кого-то даже по статье «сто двадцать восемь»

посадили.

Им всем бы по три года дали,

Но вот беда. Ведь дело прямо из суда украли,

Машину у судьи угнали,

И пистолеты у охранников пропали.

Ну, что сказать, ну, воровство! Ну, все крадут,

злодеи.

Такая вот национальная идея.

Чуть не забыл. Дурдом-то не закрыли.

Его почистили, ремонт какой-то сотворили.

Табличку новую повесили на дверь —

Лесная дума там теперь.

Но старую табличку сунули не в мусорную кучу,

Ее в подвал и в сейф могучий,

Ну, просто так, на всякий случай.

У нас история загадками полна,

А ну как прежние вернутся времена.

Мораль: коль в сумасшедший дом не хочешь угодить,

Умней других не надо быть!

Лесная олимпиада

В лесу теперь одна услада,

В сосновый бор пришла Олимпиада.

Конечно, не Канада,

Но, как говорится, надо, значит, надо!

Распределили всех, от гамадрила до павлина,

Согласно Олимпийским дисциплинам.

И началась такая головная боль,

Не все смогли пройти на допинги контроль.

Баран, ну что сказать, кретин,

Сожрал, говнюк, триаметрин.

Потом понюхал кокаин,

Вколол себе морфин,

И прям без лыж явился на трамплин!

И стал орать, забравшись высоко́,

Что, мол, сюда его прислал Мутко!

Осел, еще один кретин,

Добыл эри́тропоэтин,

И на бобслей пришел один.

В четырехместный рухнул боб,

Ну, ехать чтоб!

Копытом оттолкнулся от судьи

И в желоб. Судари мои,

Его в конце остановить-то не смогли…

А сам он смог остановиться

Уже в Центральной Африке, в больнице.

Наш знаменосец, мастер биатлона Слон,

Мужской гормон —

Андро́стенедио́н и нандроло́н —

Вкатал себе, и начал он

Искать на трассе женский скелетон,

Поскольку при разбеге эти вот мимозы

Становятся в такую соблазнительную позу,

Что хобот до небес,

Не говоря уже о возбужденье прочих мест!

Но, не найдя ни скелетонов, ни людей,

Гонял по трассе двух судей.

И был тем более опасен

Тем, что носил табличку: «Утверждаю. Васин!»

Хоккей! Вообще позор со всех сторон!

Призвали тигров легион,

А ведь у них тестостерон,

А значит, хлорталидион,

Да плюс на всю команду метадон.

На конькобежную дорожку выскользнул гибон,

А в нем ведь те́трагидро́гестрино́н!

Встал сзади, чтобы посмотреть на женский старт,

И впал в такой азарт,

Что было ринулся за ними по дорожке,

Но в лед воткнулся поварешкой

И отморозил все, что было, дуралей,

Теперь не нужен он гибонихе своей.

Забыт завет, к несчастью, Ильичев!

Ответит кто? Все хором – Тягачев!

Причем тут Тягачев? Ведь вы в лесу, какая связь,

какие связи?

Но все. Уже в крови полно экстази!

Уже лакают джин из тазиков,

Орут: нет, пусть придет к нам Игорь Казиков!

Ну, мозг у них совсем уж запорошен,

Вопят: пусть нас возглавит Логинов, Алешин!

Короче, нет в лесу у сборной ни одной награды,

Все сняты судьями с Олимпиады.

Ну, что сказать. Зверье и есть зверье. Есть, правда, блеск,

Ума-то нет, один рефлекс.

Нет, мало знать фамилию министра,

Вам для победы нужно бегать быстро,

Тут связи с Олимпийским комитетом не спасут,

Здесь нужен труд, еще раз труд, еще раз труд!

Лесной совет, наверно, ошибался,

Им надо было скунсов набирать,

От них бы запах хоть остался.

Мораль: не били чтоб кувалдой меж рогов,

Не козыряй фамильями богов!

К праздникам

Старый Новый год

Как хорошо, что старый есть обычай,

Который от Петра свой счет ведет!

Как хорошо, что не находим мы отличий,

Где Новый год, где Старый Новый год!

Как хороши украшенные елки,

Как будто бы поставлены вчера,

Как хороши зеленые иголки,

И свечи, и шары, и мишура!

Как хорошо, что сядем, как сидели, —

Привычный круг, которым мы живем.

И то, что не доели мы за эти две недели,

Мы доедим сегодня и допьем!

Как хорошо, что Новый год мы встретим,

Пусть чуть формально, все же это хорошо!

В веселья час мы заодно отметим,

Что высокосный год уже прошел!

Мы, как обычно, верим: будет лучше

День ото дня! День ото дня! День ото дня!

И, поплевав через плечо на всякий случай,

Махнем за Старый Новый год до дна!

До дна! До дна! До дна!

2016 г.

Рождество

Смотри, не прошло и недели,

Как нонче опять торжество,

Опять колокольцы в душе зазвенели:

К нам снова пришло Рождество!

Ах, братцы, какое раздолье,

Гуляй, православный народ!

Еще на неделю продолжим застолье,

Ведь старый грядет Новый год!

Какое здоровье, какая зарплата —

Любую преграду снесу!

До Женского дня нам дожить бы, ребята,

А там Первомай на носу!

Ну, что ж! С Рождеством

Всех, кто мил мне и дорог,

Давайте же свечи зажжем.

Пусть путь Ваш да будет и счастлив, и долог!

Удачи, удачи, еще раз удачи!

А там как-нибудь проживем!

2017 г.

Крещение

Пардон, прошу прощения,

Тревожу Вас не зря:

На улице Крещение,

С Крещением, друзья!

Вы, коли православные,

Прилюдно заголясь,

Ныряйте в прорубь! Главное —

Моляся и крестясь!

Все прочие в стороночке,

Ну, кои без креста,

Без нас не лейте водочку

В замерзшие уста!

Неметь начнете, голуби,

И вам грядет понять,

Что православье в проруби

Вам надо бы принять!

Там в проруби, однако же,

Меж нас различий нет.

И все мы одинаковы,

С Крещением! Привет!

2017 г.

Ко Дню святого Валентина

Ну, слава Богу, есть причина,

Чтоб вместе вырваться на волю,

И в День святого Валентина

Буквально все себе позволить!

А значит, надо не в пустую

Прожить и день, и этот вечер,

Так обнимите с поцелуем

Любого встречного при встрече!

И с поцелуя день начните,

Целуйте всех, кто с Вами рядом,

И встречный поцелуй примите,

Как наивысшую награду!

Любите, как велел Спаситель,

Друзей обнимут пусть друзья,

Учеников своих учитель,

И подсудимого судья,

Обнимет режиссер артиста

И стюардесс второй пилот,

Таможенник контрабандиста,

Чтобы прощупать, что везет,

Официант своих клиентов,

Своих спасенных водолаз,

И врач обнимет пациента,

Буквально как в последний раз!

Пусть каждый влюбится немножко,

Бездумно, на день, без следа

В щегла, подснежник, даже в кошку,

Во что угодно. И тогда…

Пусть математик, сгорбив спину,

Считает по любой шкале,

Во сколько раз в День Валентина

Влюбленных больше на земле!

2018 г.

Масленица

Звоны гулкие слышны,

Пропустить негоже —

Значит, будем есть блины:

Масленица все же!

Рюмку в рот, блином заел,

Дело-то не хитро,

Морду вытер, песню спел,

Сто блинов, одна пол-литра,

И сидим, набив живот…

Это – масленица, вот!

Утром, значит, клином клин,

Глаз не разевая,

Рюмку в рот за нею блин,

Сразу повторяем!

Ждем минуту, как икнем,

Глаз приоткрываем,

Третью стопочку нальем,

Но не заедаем!

Вот. Теперь берем блины,

Сверху по порядку,

Торопиться нет нужды,

Пьем теперь вприглядку!

Мажем маслом пятый блин,

Снова наливаем,

Залпом пьем, но не едим,

Вы-жи-да-ем…

Как услышим звук струны

На душе пленительный,

Начинаем есть блины

До среды включительно!

Ну, в четверг, чтоб легче стало,

Повторяем все сначала!

И сидим, набив живот.

Это масленица. Вот…

Все оставшиеся дни,

Отметая слухи,

Мы теперь едим блины

Как бы с голодухи!

С медом, с салом, с маслом блин,

С семгою, с котлетой,

Хвать стакан, но лишь один,

Помним про диету!

Главно дело – не заснуть,

Не терять порядку,

Сразу в рот блинов по пять,

Но теперь вприсядку!

Ну, семь дней у нас прошло,

Сразу легче сердцу,

Воскресение пришло —

Можно разговеться!

Тут зовем гостей за стол:

Одному негоже.

Сразу всем блинов по сто,

Чтоб распело рожи.

В этом деле смысл прост,

Всяк не усомнится!

Дальше ведь Великий пост,

Надо запаститься!

Заурчит пустой живот

После Масленицы. Вот.

Золотистые блины!

Рядом блин горелый.

Только б не было войны,

Вот какое дело.

2019 г.

К 23 Февраля

Давайте же выпьем по полной, ребята,

За тех, кто дошел,

долюбил, дослужил,

По полной, друзья, за простого солдата,

Какие погоны бы он ни носил!

За тех, кто живет или жил в гарнизонах,

За «было когда-то», за «будет» и «есть»,

За тех, кто сегодня несет на погонах

Великую память, великую честь!

2019 г.

Вашим женщинам к 8 Марта

Прекрасно, что сегодня без стесненья,

Когда весна и хочется запеть,

Я женщинам могу признаться с восхищеньем:

Как хорошо, что вы на свете есть!

Как хорошо, что так объятья жарки,

Как хорошо, что есть кого любить,

Как хорошо, что есть кому нести подарки,

Как хорошо, что есть кому цветы дарить!

Как хорошо, что солнце в небе ясном,

Как хорошо, что с вами не до сна,

Как хорошо, что снова жизнь прекрасна.

Я думаю, что Вы и есть весна!

2018 г.

К первому апреля

Тает лед, звенят капели,

Солнце прет сквозь облака,

Нынче первое апреля —

Нынче праздник дурака!

Отмечаем ежегодно:

Дураков хоть пруд пруди!

Это праздник всенародный —

Государственный, поди!

Да и то ведь, слава Богу,

Нам без них ни дня прожить,

Дураков на свете много,

Есть с кем нам себя сравнить!

Рядом с ними мы умнее

И снаружи, и внутри.

Рядом нет – ну, как стемнеет,

Телевизор посмотри!

Если ж вдруг, как ни старайся,

Ни единого вокруг —

Не грусти, не убивайся!

Есть же зеркало, мой друг!

Пасха

Нонче люди за столом собираются

И прямо дружно, как один, разговляются!

Яйца в Храмах, куличи освящаются,

И под водочку хмельну поглощаются!

И обиды, да долги – все прощается,

В колокольном перезвоне растворяется!

Иноверцы то ж к столу приглашаются,

Все же люди, так пущай угощаются!

Нонче Пасха на дворе! Возликуемся!

Да обнимемся, да расцелуемся!

2015 г.

К Первому мая

Он есть еще, я сам не знаю,—

Вот этот праздник Первомая?

Который день ищу ответ,

Был, вроде, праздник… Или нет?

Я помню: музыка, знамена,

По Красной площади колонны…

Варили, жарили, тушили…

Накрытый стол в любой квартире…

Так был же праздник… Или нет?..

Ведь что-то было много лет…

И символ был… и повод был…

И кто все это отменил?

Нет, мы все «выше!», «глубже!», «шире!»…

Но в этот день в любой квартире

Столы накроют, рюмки сдвинут

И тост, привычный тост поднимут,

Хоть запрещай, хоть отменяй,

Поднимут тост за Первомай!

За нашу музыку, знамена,

Как шли плечом к плечу в колоннах,

И кто был «за», и кто был «против»,

Кто «полз» и тот, кто был в «полете»,

Короче, все, кому не лень,

За стол садились в этот день!

И что-то все же в нас звучало…

Ведь что-то нас объединяло…

И кто теперь мне даст ответ —

Так это праздник? Или нет?..

………………………

А впрочем, чего я? Давай, наливай!

Для нас он, как был, так и есть Первомай!

2017 г.

К Девятому мая

Все дальше и дальше от края, от края

Подернулась дымкою память людская.

Гвардейские ленты давно потускнели.

В прострелянных серых солдатских шинелях

Все дальше уходит имен вереница,

Все дальше родные знакомые лица…

Давно затянулись глубокие шрамы…

Все глуше и глуше слова ветеранов…

И время цинично, и лозунги лживы…

Но все же мы живы, мы живы, мы живы…

А значит, не чокаясь, выпьем, вставая,

За то, что мы живы… Девятого мая…

2018 г.

Ко Дню Победы

Поднимем бокалы,

Поклонимся, люди,

Живым и ушедшим солдатам Войны.

Мы живы, пока никого не забудем,

Мы живы, пока в нашей памяти будут они!

И вечный огонь, негасимое пламя,

И низкий поклон той прекрасной весне!

И вечная слава,

И вечная память

Великой Победы в Великой войне!

2020 г.

Троица

Как гласит пословица,

Все само устроится,

Нам ли беспокоиться,

Ведь сегодня Троица!

Ставь, хозяйка, самогон,

Гость валит со всех сторон!

Колокольный перезвон,

Диги-дон! Диги-дон!

Все тащи из погребца:

Сало, яйца, холодца.

Неча церемониться —

Нонче праздник! Троица!

Как бы так сподобиться,

Чтобы год шла Троица!

2014 г.

Всем врачам

На всю планету я крича,

Всех поздравляю с Днем врача!

И вот еще сказать хочу —

Должны мы Богу и врачу!

Да, да, пред Богом и пред ним

Сегодня головы склоним!

Они одни на много лет

Нам даровали жизнь и свет!

Ко дню рождения

Событий, без сомненья,

Полным-полно, друзья,

Но все же день рождения —

Особая статья!

Когда так долга дружба,

И нечего таить,

И тост совсем не нужно

Натужно говорить!

Когда без слов понятно

Все то, о чем молчу,

Ты знаешь, вероятно,

О чем сказать хочу!

А что меж нами связано,

Зачем тут напоказ?

Уж все друг другу сказано,

И сказано не раз!

А посему без промедленья

Нальем стакан вина

И выпьем в день рожденья

До дна! До дна! До дна!

Ко Дню независимости

Мы независимость нашу лелеем,

Мы независимость нашу поем,

Мы независимо многих сильнее

Темною ночью и солнечным днем!

Нам независимость наша дороже

Совести, чести и прочих свобод!

Брови насупив, становимся строже

Месяц за месяцем, из года в год!

Мы, как двуглавая птица-орлица,

Все независимей рвемся наверх,

Нам независимость снилась и снится,

Мы и во сне независимей всех!

Как независимы наши решенья,

От всяких «Кому?», «Почему?» и «Зачем?»,

Тем удивительней наши свершенья,

Которых никто не предвидел совсем!

Шагая то вправо, то резко левее,

Мы конвульсивно стремимся вперед!

Никто никогда предсказать не сумеет,

Куда независимость нас заведет!

Верьте, прогноз безошибочно точен,

Нет независимей нас никого!

Мы потому независимы очень,

Что не зависит от нас ничего!

2018

Симхат Тора

Поздравляю! Симхат Тора,

Шмини Ацерат!

Православные просторы,

С пейсами набат!

Ах, кошерные закаты,

Шекелевый рай,

Чем мы рады, тем богаты.

Самогонный рай!

Надевай скорей бекечи,

Штраймл надевай,

Нам неважно – утро, вечер,

Наливай, брат, наливай!

Под гармошку крошим сало,

Под баян мацу,

Кинор, недель и цимбалы —

Все сегодня по сердцу!

Ай, гуляй, гуляй смелее,

В Бога, в душу, в мать,

Мы же русские евреи,

Нам ли горевать!

Ко дню рождения Винни-Пуха

Казалось бы, что тут? С восходом осенним

Луч солнца скользнул по подушке негодник,

А просто с хорошим, друзья, настроеньем

Проснулся я утром туманным сегодня!

Включил телевизор. Услышал вполуха,

Как крикнул какой-то мультяшный проказник:

«Сегодня рожденье, друзья, Винни-Пуха!»

А это почти государственный праздник!

Рубашка, костюм, и я к двери, ребята,

Я думал, веселье царит на Земле!

Смотрю – ни салюта вокруг, ни набата,

И стяг на флагштоке не поднят в Кремле!

«Да, что вы, – кричу я, – наверно, ошибка,

Вам что, не сообщили о дате такой?!»

По лицам высоким скользнула улыбка,

И кто-то меня отодвинул рукой!

Вам что, непонятно: страна на пределе,

Нам к цели высокой никак не дойти,

А вы с Винни-Пухом! Вы что, обалдели?!

Ну что вы стоите у нас на пути?

Мне стало неловко, я тихо вернулся,

В смущении дверь за собой затворил,

Разделся, разулся… открыл холодильник

И водки до края в стакан я налил!

Наверно, чего-то я не понимаю,

Наверно, не так воспитали меня…

Ну как не отметить, ведь дата такая,

Ведь это же с детства до судного дня!

Ведь если забудем, то что с нами станет,

В добро он навек воплощен…

Еще Чебурашка и Ежик в тумане…

Я выпил стакан, да и на лил еще…

14 октября 2018 г.

Ко Дню спецназа МВД

Разбудит игриво рассвет-безобразник,

И солнце в глаза в этот радостный день.

Сегодня спецназ отмечает свой праздник,

А значит, товарищ, берет набекрень,

Мундир с орденами,

до блеска ботинки,

Друзей боевых собери за столом,

За тех, кто в строю, первый тост по старинке,

Что было, то было! Что будет… потом!

Вот, так и стоим мы, прижавшись плечами,

В запас не уходят, присягу храня,

И кто не дошел, все равно вместе с нами

За этим столом до последнего дня!

Ко Дню отца

С благословения Творца

Сегодня отмечаем День отца!

Все можно поменять отныне:

Свою фамилию и имя.

Все можно поменять, друзья,

Вот только отчество нельзя!

А потому стакан винца

Давайте выпьем за отца!

Нет, нет, не надо опускать стаканы:

У «них» на нас иные планы!

Сегодня, уж прими на веру,

День благодарности кондиционеру!

В каком больном воображеньи

Родилось это предложенье!

Но праздник есть! И, без сомненья,

Нам нужно пить до посиненья,

Биясь башкой без всяких мер

Об кондиционер!

При том колени преклоним,

Стократ поклоны перед ним!

Опять нальем, пусть не дрожит рука,

Сегодня – День холостяка!

Ну! Кто на день наводит тень?!

У нас же праздник каждый день!

Бензин? Налоги? Бросьте это!

Гулять мы будем до рассвета!

Придет рассвет, Творцом крещен,

Мы вас поздравим с чем-нибудь еще!

2018 г.

Новый год

Вот год прошел, и снова снег

Кружится за окном,

Часы убыстрили свой бег,

Бокал налит вином,

Уютный свет в тиши плывет

От елочных свечей,

Уж скоро полночь, Новый год

Стучится у дверей!

И ожидание в душе,

И сердца стук в груди.

Ах, сколько было их уже

И сколько впереди?

Они проходят, унося

Надежды и мечты,

А мы все верим в чудеса —

И я, и он, и ты…

Ах, эта сказочная ночь,

Морозная вуаль,

Когда с души уходят прочь

Заботы и печаль,

Когда опять все хорошо,

Уютно и тепло,

Что было, то уже прошло,

Забылось, поросло…

Положим счастье на весы,

А там – как повезет!

Уж скоро полночь, бьют часы —

А значит, Новый год!

Ну, в добрый день и в добрый час,

На год удачи, Бога ради,

И чтоб Петух не клюнул Вас

Ни спереди, ни сзади!

2018 г.

Полный сборник стихов к празднику будет издан отдельной книгой

Content

Леонид Якубович
Плюс минус 30: невероятные и правдивые истории из моей жизни

Предисловие

Истории из моей жизни

Автобиография

Ку-ку

Турок-91

Аукцион

Адамыч

От винта! Или как я стал вертолетчиком

Часть 1. Начало

Часть 2. Канарейка

Маска, я тебя знаю!

Рассказы и пьесы

Любовник для моей жены

Шопен из-за угла

Агентство «00»

Почор «Поле чудес общего режима» (киноповесть)

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Уголовный кодекс по басням дедушки Крылова

Уголовно-процессуальные басни (вступление)

Несчастная

Лошадь и слепень

Слон и сорока

Глупая кукушка

Жираф и граф

Зараза стрекоза

Развратник осьминог

Воришка кенгуру

Шакал и клизма

Мошенники и медведь

Судно и судно

Звери и граната

Мартовский ходок

Ядовитая сплетница

Черепаха и ГАИ

Секретная корова

Крот и взятка

Лис и баран

Звенящий пчел

Маковый росточек

Пропавший шахтер

Макак

Мартышка на пьедестале

Хомяк и хомячиха

Красный гамадрил

Избиратель скунс

Олень и павлин

Ненормальный еж

Лесная олимпиада

К праздникам

Старый Новый год

Рождество

Крещение

Ко Дню святого Валентина

Масленица

К 23 Февраля

Вашим женщинам к 8 Марта

К первому апреля

Пасха

К Первому мая

К Девятому мая

Ко Дню Победы

Троица

Всем врачам

Ко дню рождения

Ко Дню независимости

Симхат Тора

Ко дню рождения Винни-Пуха

Ко Дню спецназа МВД

Ко Дню отца

Новый год