Тутта Ларсен, Валерия Германика

Вера в большом городе

© О ОО ТД «Никея», 2021

Николай Бреев. Предисловие

Представление о том, кто такой православный христианин, искажено стереотипами. Часть из них, вероятно, мы унаследовали из советского периода или даже из еще более ранних времен. Это заблуждения трех типов.

Первый миф: православные уходят из мира, как монахи, создавая собственное «гетто», живут в своем замкнутом, непонятном мире, отгороженном от современной жизни.

Второй миф: обычные человеческие эмоции – радость, счастье, тем более наслаждение – греховны и не имеют никакой ценности, это «не для христиан»! Третье заблуждение: православные пассивны. Их ничто не привлекает в этом мире, и здесь им, собственно, нечего делать. Есть храм, куда ты ходишь, молишься, и больше ничего не нужно. Как же иначе, ведь православные – спасаются. И спасаются они… от всего, что их окружает.

Конечно, человек, попав в духовно здоровую христианскую общину, достаточно быстро избавляется от этих стереотипов. «Вера в большом городе» – проект, который призван рассказать о живых, ярких людях, как мирянах, так и священниках, и даже монахах. Людях, которые живут полной, насыщенной жизнью – так, как на самом деле и призывает христианство!

И Youtube-канал, и книга «Вера в большом городе» показывают людей, которые идут своим христианским путем, путем радости, самореализации в Духе Святом. Путем изменения в первую очередь себя (в этом – корень всего), и через это изменяя общественную ситуацию, решая социальные проблемы.

В древнем христианском Патерике есть такой рассказ. У одного старца был ученик, и как-то он спросил авву: «Отче, ты, наверное, получаешь свои знания прямо от ангелов?» – на что подвижник, усмехнувшись, ответил: «Нет, чадо. Запомни: люди учатся у людей. Так угодно Богу».

И действительно, это так.

Для проекта мы выбирали людей совершенно разных занятий. Безусловно, нам важно было поговорить со священниками и монахами – не затворниками, а теми, кто постоянно общается с большим количеством мирян. Мы приглашали общественных деятелей, таких как Нюта Федермессер, удивительных врачей-филантропов, как Виктория Валикова и Фредерика де Грааф, предпринимателей, писателей, поэтов, художников, певцов.

Конечно же тех из них, кто был готов говорить о своем призвании и о своем христианстве открыто. Кто вдохновляется своей верой и своим делом и может вдохновлять других.

Говорят, в Православии одни запреты. Но наша вера, напротив, одна из самых свободных! Разнообразие практик, подходов и взглядов внутри Православия поражает. И это нормально.

В «Вере в большом городе» мы и показываем это разнообразие духовного опыта.

Мир существует одновременно в единстве и непохожести. Никто не может отгородиться от всех, ведь мы – часть чего-то целого, но одновременно и самостоятельные личности. Так же и в Церкви: каждый уникален, у каждого – свой путь, своя харизма, свой опыт, но объединяет нас одна истина – Христос.

В этой пестроте характеров и стилей мы можем реализоваться. Православие похоже на благоухающий луг из тысячи цветов и трав. И каждый найдет в нем нечто, глубоко созвучное себе.

Нюта Федермессер

О работе со смертью в наследство, об умении прощаться и о том, что мы все встретимся

Она называет себя «женщина-работа». И ее работа – делать так, чтобы тяжелобольные люди в России не умирали, мучаясь от боли, в отчаянии и унижении, а уходили, окруженные заботой, поддержкой и любовью.

Проект «Вера в большом городе» пригласил для беседы Нюту Федермессер – учредителя благотворительного фонда помощи хосписам «Вера», руководителя Московского многопрофильного центра паллиативной помощи, автора проекта ОНФ «Регион заботы».

Спасибо, что ты нашла в своем невероятно напряженном графике время, чтобы с нами поговорить. Сегодня, как я понимаю, у тебя обычный день. Я здесь всего час, а у меня уже «мозг кипит» от бурлящей вокруг деятельности, от того, сколько людей приходит и звонит. И так каждый день?

Сегодня первый день после четырехдневного отсутствия в Москве. Но это еще версия «лайт», все умеренно.

Ты давно меня звала к себе в хоспис, а я говорила, что боюсь идти.

Вот чего вы все боитесь? Слова «хоспис»? Происходящего за этими дверями? Или вам страшно оттого, что вы не знаете, что за этими дверями происходит? Здесь умирают люди, и я боюсь этого зрелища. Наверное, это напоминание, что я не вечна и могу оказаться на их месте. И вообще, страшно видеть человека в таком почти «потустороннем» состоянии, когда он очень худой или очень некрасивый и, может быть, мучается.

Худых и некрасивых полно в метро. И мучаются не только в хосписе. Знаешь, от чего страх? От непонимания того, что здесь происходит, и от отсутствия информации. У нас вообще почти не говорят о конце жизни. Мы же общество победителей и общество потребителей; мы должны быть успешными. Кому должны – неизвестно, но это от рождения в нас заложено. Дети должны хорошо себя вести, девушки должны стать хорошими женами; мы должны отучиться: красный диплом – работа – хорошая зарплата. Надо улыбаться. У нас должно быть все «файн». А здесь не «файн». Приходя в хоспис, ты на сто процентов уверен, что у находящихся здесь людей, будь то пациенты или родственники, не все «файн». Они в нашем сознании – проигравшие, а мы не хотим оказаться среди проигравших и иметь к ним какое-то отношение.

Как можно помочь человеку в борьбе с этим страхом?

Я здесь «двуликий игрок»: с одной стороны, представляю фонд «Вера», а с другой – государственную (по крайней мере, московскую) систему здравоохранения в паллиативной помощи. Задача фонда – информировать, информировать, информировать, рассказывать о том, что на самом деле происходящее в конце жизни – естественно. В этот период мы так же беспомощны, как в начале жизни, и нуждаемся в любви и заботе. А дальше страх хосписа можно препарировать: выясняется, что отчасти мы боимся вполне конкретных вещей, с которыми можно легко справиться. А страшно-то – без хосписа, страшно, когда его нет. В старости, в болезни, в беспомощности и одиночестве, оказывается, есть паллиативная помощь. Есть профессиональные медицинские сестры, специально обученные врачи. Есть волонтеры, которые даже одинокого человека могут сделать чуть менее одиноким. Конечно, страх остается. Любой новый опыт пугает. Но в равной степени страшно в первый раз отвести ребенка в сад, в школу, выйти замуж, выйти на первую работу. Поступать в институт, сдавать экзамены, окунуться в прорубь зимой на Крещение. Куча всего – страшно. Но надо разложить это на части, и тогда катастрофа превращается в десяток решаемых задач. И в том числе процесс умирания.

Нестрашная смерть

Родившись в семье медиков, ты, наверное, раньше большинства детей узнала о законах жизни и смерти, о человеческой физиологии и многом другом?

Не думаю, что раньше. Просто по-другому, с другого ракурса. Я очень хорошо помню, как первый раз была на похоронах. У нас в деревне, куда я ездила на лето, умер дедушка из соседнего дома. До момента смерти я его видела каждое утро. Мне, трехлетней, сказали: «Вот, деда Миша умер». А мама (Вера Васильевна Миллионщикова (1942–2010), основательница и главный врач Первого Московского хосписа. – Ред.) потом спрашивает: «Хочешь поехать на кладбище?» Конечно, мне в три года все было интересно! И еще было круто, что предложили поучаствовать во взрослых делах. Мне врезался в память тот очень солнечный день и старушки на похоронах.

В черном?

Нет, в более нарядных платьях. Только платки, которые во время работы они завязывали назад, теперь подвязали под шею. Деревенские похороны не вызывают ужаса. Тем более что хоронили старика за девяносто. Это как раз нормальная жизнь. Ну и, между прочим, своего рода «тусовка». Я помню, как меня подхватывают, сажают в открытый кузов грузовика, и мы едем на кладбище в деревне Талицы. Мама не ездила, она меня отпустила с ними.

Одну? С бабками? В три года?! Ничего себе!

Это знакомые, родные и любимые бабки из деревни. Чем становится для трехлетнего ребенка смерть, когда она так подается? Важным событием. Ты осознаешь себя человеком, тебе интересно. Откуда страх-то?

В три года – да. А в шесть-семь лет ты уже задумываешься: а если я умру? А если умрут мама или папа? Что будет, когда все умрут?

Мы все умрем… Но дело в том, что осознание происходит очень постепенно. Не бывает детей, вокруг которых никто не умирал, когда им было три, четыре, пять лет.

Почему? Бывают! Я впервые оказалась на кладбище лет в двенадцать. Мы хоронили мальчика из нашей школы, который покончил с собой.

Ничего себе первый опыт! Я бы на месте родителей уже не отпустила…

А на похороны бабушки меня не взяли…

Вот именно! Не существует человека, в жизни которого этого опыта нет. Есть люди, которых в детстве к этому опыту не допустили.

То есть чем раньше, тем лучше?

Да, как и многое другое. Важно не упустить момент, когда человек начинает осознанно любить. Трехлетний ребенок прекрасно понимает, что любит маму, папу и бабушку, правда? Он выделяет их среди других. Различает своих и чужих: любящих, честных и искренних по отношению к нему отделяет от нелюбящих и нечестных. И вдруг твоя родная бабушка в один день пропадает из твоей жизни: попала в больницу, ее увезли по скорой с сердечным приступом, и она больше никогда не вернулась. Для тебя это становится не опытом прощания, а первым опытом предательства. Потому что человек, который был рядом с тобой, взял и исчез, не попрощался, ничего тебе не сказал. Он оставил дорогих тебе людей, твоих родителей, в слезах и растерянности. А потом, скажем, в двенадцать лет, тебе – хоп! – сообщают: «Кстати, помнишь, у тебя бабушка была? Вот ее памятник».

Ты спрашивала взрослых, что будет с тобой после смерти?

Думаю, что нет: к тому моменту, когда я стала достаточно сознательной, чтобы задавать такие вопросы, я уже понимала, что будет.

Откуда?

Был дедушка Миша, потом ушла моя няня, баба Маня, когда мне было пять лет. Мама сказала нам с сестрой Машей: «Девочки, пойдемте к бабе Мане, надо прощаться, она умирает». Я была маленькая, но у меня не возникло вопроса, что значит «умирает». Дайте возможность детям самим определять, сколько правды они смогут принять! Когда маленькому ребенку говорят, что умирает бабушка, дедушка или даже мама сильно болеет – да, ему тяжело. Но ребенок и весь его «метаболизм» – это про жизнь, про завтрашний день, про будущее. Он скажет: «Ужас! А что у нас на ужин?» И все! Если моя семья чем-то и отличалась от других, так это тем, что не было вранья, родители говорили правду, не прятали ее. Только так можно воспитать отношение к смерти как к естественному продолжению жизни. В общем, вся эта информация вливалась в меня постепенно, ровно по мере моей возможности ее впитать.

Наследство

Меня и мою сестру крестила бабушка очень рано. А в тринадцать лет я заявила родителям, что хочу ходить в православную воскресную школу. И они согласились. Меня потрясло, насколько мудро папа к этому отнесся. «Это твое решение, и это важно». Воскресная школа была совершенно потрясающая, тогда еще полуподпольная, вера только начинала возрождаться. Я ходила туда до семнадцати лет. Мама была очень деликатна в этих вопросах, а папа (у него еврейские корни) поначалу говорил, что все это «опиум для народа», но постепенно его отношение менялось. При этом он всегда был толерантным к моим желаниям.

Например, вскоре после того, как Виктор Цой погиб в автокатастрофе, выпустили «Черный альбом» группы «Кино». Обычные пластинки стоили 3 рубля 45 копеек, а эта – 25 рублей. К ней прилагалась футболка, плакат и желтый пакет с надписью «Кино». Когда мы пришли с папой в магазин «Мелодия», я стала просить: «Папочка, я понимаю, что это чересчур, но, пожалуйста, купи мне „Черный альбом“!» И он ответил: «Конечно!» При том, что папа растил нас на классической музыке. И 25 рублей для него были гигантские деньги. Позже я его спросила: «Почему ты согласился?» А он говорит: «Ну, тебе же это нравится! Значит, это важно!»

Люди получают в наследство разные вещи. Многие мечтают унаследовать деньги или квартиру. А тебе досталась работа со смертью. (Нюта смеется.) Ты могла бы вообще не вступать в «права наследства»?

Да, могла. Я очень хорошо помню, как за пару месяцев до маминой смерти у нас с ней состоялся разговор в ее кабинете. Я в очередной раз говорила, что ей стоит подумать, как мы распределим дела, что так больше нельзя – невыносимо было смотреть на нее на работе, это стало ежедневной пыткой. И она довольно агрессивно отрезала: «Думаешь, ты будешь на моем месте? Думаешь, ты справишься? Нет, Нюта, не справишься!» Предполагалось, что я должна этого всего избежать. К примеру, мама не хотела, чтобы я и моя сестра поступали в мединститут. Она считала, что этим не заработаешь на хлеб. Я работала здесь, в хосписе, в выездной службе и училась в медучилище полутайком, чтобы доказать, что я могу. И когда мама серьезно заболела (хотя она всю жизнь болела), я была на подхвате, как выездной сотрудник или как переводчик на каких-то образовательных мероприятиях. Со временем я стала ее руками – в те годы, когда сформировался фонд «Вера».

Для нее работа была служением?

Да, миссионерством. Она совершеннейший доктор Гааз[1]. По прошествии лет я начинаю все лучше понимать невероятный масштаб ее личности. Мне иногда говорят: «Вы столько сделали в Москве!» Знаете, как просто что-то делать, когда тебе есть на чем стоять? Когда есть этот хоспис, где мы сейчас сидим. А она добилась всего в Советском Союзе! Где вообще не было таких понятий, как милосердие, сострадание, милость, достоинство.

Получается, что тебе на роду было написано погрузиться в эту тему?

Я вообще не очень верю в судьбу. На каждой развилке человек принимает решения сам. И развилки могут встречаться сколь угодно часто и быть сколь угодно мелкими или, наоборот, масштабными. Конечно, у меня был шанс сделать другой выбор. Я с успехом работала в школе учителем английского, в международном отделе фестиваля «Золотая маска», в Шахматной академии Каспарова, в «ЮКОСе». И везде могла остаться. Но меня почему-то тянуло сюда. Я всегда хотела быть здесь. Наверное, это какая-то сублимация, своего рода замещение. Я, по-моему, до сих пор не оплакала ни папу, ни маму. По-настоящему я не плакала по ним. При этом я была хорошей дочерью, очень любила родителей и была им предана, и остаюсь предана. Мне было очень важно, чтобы мамино дело продолжало жить.

Надо сказать, что вначале в хосписе я была никому не нужна. Тут был другой главный врач, которому я мешала. И коллектив меня тогда совершенно не воспринимал как самостоятельную личность. Для них я была Вериной дочкой, которая почему-то считает, что у нее есть какие-то права. Они считали: «Фонд „Вера“ – да, неплохо, пускай приносит денежки и катится». И кто мне дал на тот момент право думать, что это вообще-то должно быть по-другому? Мама «оттуда» и дала!

Связь сохраняется?

Уходящие люди остаются с нами, если мы этого хотим, если допускаем для себя продолжение этой любви. Когда человек умирает, его физически нет рядом, а любовь к нему есть. «Любовь не перестает». Значит, он тоже живет. Он тебе помогает, снится. Ты с ним общаешься.

Атеист скажет, что это просто игры твоего разума. Ну, атеист просто еще маленький, он еще не вырос.

А потом, когда окажется на койке в хосписе, его сознание поменяется.

Бог всегда со страждущими

Да, говорят, на поле боя нет атеистов. А в хосписе?

Тоже нет. Правда, есть достаточно упрямые люди, не желающие менять свои убеждения. Для нас, сотрудников, которые осознали, что здесь мы на своем месте, последний вдох (точнее, у умирающего последний выдох) – это очевидный знак перехода. Человек вроде умер, но он тут, он остался твоим пациентом. Ты продолжаешь трудиться, еще какое-то время общаешься с родственниками, продолжаешь работать с телом. Я учу этому медсестер. Мы много говорим, общаемся, учимся прощаться с умирающим.

Москва живет в невероятном темпе, как на конвейере. В роддоме: родился, собрался, запеленали, маме отдали – следующий! Женишься – за тобой очередь, следующий! Умер – тоже очередь, следующий! На отпевании почти так же. А хоспис – это место, где время концентрируется, превращается в густую, насыщенную, очень осязаемую субстанцию. Мы говорим людям: «Вы можете попрощаться», и я понимаю, что они, вероятно, про это и не думали, не рассчитывали. Нигде в нашем городе у них нет другой возможности так попрощаться – даже в церкви. Раньше умерший хотя бы оставался дома до похорон, но сейчас такого почти уже не бывает. А в хосписе иногда получается все обсудить, все проговорить без вранья. И провести рядом с ушедшим родным человеком несколько часов.

Может быть, это и не каждому дано – так уметь прощаться?

Мир, в котором мы живем, часто исключает смерть, потому что смерть – это неуспех: «Вот зараза, умер! Мог еще поработать, карьеру сделать, достроить то, что недостроил…»

Паллиативная помощь в больших городах значительно нужнее, чем, например, в маленьких деревнях, где сохраняется старый уклад, где несколько поколений живут под одной крышей. Дети видят, как мама ухаживает за стареющими родителями, как бабушка досматривает прабабушку, и естественным образом перенимают такой формат отношений. А в городе – что мы видели? Кто здесь будет ходить за больным? Всем надо работать! Нужна сиделка, хоспис, паллиативная помощь. Это не плохо, это нормально. Мы рождаемся, чтобы жить, а не чтобы бесконечно ухаживать и хоронить. Естественные отношения поколений вытеснил прогресс. Хоспис и паллиативная помощь помогают вернуть то человеческое, что мы утрачиваем.

Таким образом мы примиряемся сами с собой, что очень важно!

Тут наша прекрасная общественность воспротивилась появлению в Москве прачечной для бомжей от фонда «Ночлежка». А я со свойственной мне безоглядностью ринулась защищать всех и сразу. Мне говорят: «Что вы лезете? Это наш район (Савеловский, Беговой. – Ред.). К себе в хоспис бомжей кладите!» А я отвечаю: «Мы кладем! И бездомных принимаем, и со СПИДом, и с туберкулезом!» Я ведь прекрасно понимаю, что ты его помыл, постриг, накормил, обезболил, он выспался, и завтра у тебя в палате на одной койке профессор, а на другой – бомж, и они совершенно ничем не отличаются! И могут быть в равной степени счастливы или несчастливы.

Это же очень по-христиански: та самая память смертная, о которой нельзя забывать. Как говорил преподобный Силуан Афонский, «держи ум во аде и не отчаивайся». То есть ты всегда знаешь, что с тобой в любой момент может что-то произойти.

Да, мы не можем планировать, не знаем, что успеем, что не успеем, поэтому нужно жить каждый день так, чтобы была какая-то завершенность в делах. Но и на завершение дел можно смотреть очень по-разному. Вот у нас с тобой сейчас полно забот: надо детей поднять, паллиативную помощь немножко достроить. Но если вдруг окажешься на первом этаже в одной из палат (даже при длительной болезни все всегда происходит неожиданно), то выясняется, что и дел не так много, и планы могут быть совершенно не такими далекоидущими. А счастье вовсе не в том, чтобы увидеть своих внуков, а в том, чтобы увидеть, как солнце садится. А внуков увидят наши дети.

Я бы очень хотела, чтобы моя работа научила меня радости. Человек, осознавший и принявший неизбежность своего скорого ухода, способен радоваться. Он перестает бояться и начинает воспринимать то, что нам недоступно. Чего бояться? Смены власти? Дефолта?

Однажды я рассказывала некоему священнику о человеке, который умер во сне. Я говорила: как же ему повезло, просто заснул и не проснулся! Не мучился, раз – и все. И священник на это сказал: «Самая страшная смерть – внезапная, когда ты к ней не готов».

В моем понимании страшная смерть – это когда остается тяжелейший осадок у тех, кто жив. Когда ты не можешь думать без ужаса об умершем человеке, не можешь жить с собственным чувством вины, чувством невыполненного долга по отношению к тому, кого уже нет рядом. Беслан, Нагорный Карабах – это страшно. А когда во сне – ну кому она страшна?

Наверное, человеку, чья душа не успела подготовиться к этому переходу.

Но мы-то не знаем, подготовилась или нет. И священник не знает. Помрем – узнаем. Страшно, когда человек человеку волк. Я недавно оказалась в школе в Беслане. Была во Владикавказе и не могла не съездить. Есть большая разница между тем, что произошло там, и тем, как мы провожаем детей здесь, как работаем с родителями. Это становится естественным процессом, и во многом невероятным благословением. Когда человек долго болеет и уходит из жизни, окруженный заботой, любовью и профессиональной медицинской помощью, без боли, то смерть перестает быть страшной. И она действительно может быть долгожданной.

А то, что случилось в Беслане… Тому причина не природа, не болезнь, не Провидение, а просто люди. Я будто на другой планете побывала. Вернулась в свой хоспис и думаю: «Как хорошо! Можно я тут останусь? Мне тут все ясно».

Дело не в профдеформации, а как раз наоборот. Здесь есть жизнь, которой мы себя лишаем ежедневно. Мы суетимся в большом городе, строим странные планы, даем себе идиотские установки на то, что надо быть успешными и счастливыми. Забиваем себе голову условностями: семья должна быть такая-то, муж должен зарабатывать больше, любить надо вот так-то, дети должны то-то. Никто ничего не должен! В том пространстве, где мы сидим, все становится ясно. Оно само тобой «рулит». Здесь все по-честному. Стоит только включить здесь вот эти правила – кто, что и кому должен, – и наша профессиональная помощь не сработает.

Есть еще один вопрос, который часто задают неверующие: «Почему ваш Бог такой жестокий и позволяет детям умирать? И вообще, хорошие люди умирают, а плохие живут долго и счастливо! Почему негодяй ходит, коптит землю и портит всем жизнь, а я вот здесь с таким хорошим человеком расстаюсь?»

Негодяи – они заметнее. Поскольку дерьмо не тонет, а держится на поверхности любого водоема, нам кажется, что весь водоем состоит из него. А на самом деле ниже – толща чистой воды.

Хоспис прекрасно подтверждает, что умирают все: дети, взрослые, хорошие люди и плохие. Абсолютно все, без разбору. Наверное, исчерпывающий ответ на поставленный тобой вопрос я нашла у Улицкой в книге «Даниэль Штайн, переводчик». Там есть момент, когда герой спрятался в католическом монастыре в Польше и смотрит оттуда на подожженный сарай, в котором горят десятки людей. Они не могут выбраться, а ему удалось бежать, спрятаться и остаться в живых. Он горячо молится: «Где же Бог? Где Бог?» И тут понимает, что Бог с каждым из погибающих: горит, умирает с каждым в этом сарае! И для меня это ответ: мы – это Он, а Он – это мы. Когда мы умираем, Бог умирает с нами. Нам плохо – и Ему плохо, нам хорошо – Ему хорошо. Он всегда вместе со страждущим, независимо от того, каковы были его земные дела.

«У нее ребенок умер, а она маникюр делает!»

Ты сказала как-то очень интересную вещь: возможно, хоспис создан даже не для тех, кто уходит, а для тех, кто остается.

Сто процентов!

Как помочь близким? Ведь тот, кто остается, продолжает страдать, особенно если умер ребенок.

Родные продолжают страдать, если не было качественной помощи, потому что тогда их гложет чувство несправедливости, чувство вины и собственного несовершенства.

Можно же страдать просто от разлуки?

Да, от физической разлуки – от того, что нельзя больше обнять, прижать к себе. Если несчастье не есть плод человеческих рук, человеческой злобы; если была оказана паллиативная хосписная помощь, когда были медики, которые рассказывали маме, папе или близкому человеку, что будет происходить, что примерно ждет впереди и сколько осталось, как будут облегчать страдания больного; если есть помощь в принятии ситуации – тогда родные и близкие будут страдать потом только от физической разлуки. Духовно они ни с кем не расстаются.

Это хорошо видно, когда мы собираем мам умерших детей на Дни памяти. Я очень хорошо помню первый такой день и наблюдаю, как это происходит сейчас. В первый раз мы сами паниковали, не знали, как его провести. Было тяжело, не хотелось устраивать нечто вроде масштабных поминок. А теперь это такие светлые дни! Последний проходил у нас, кажется, летом. В конце мы устроили фейерверк. Вначале я думала: «Наверное, перебор; фейерверк – это неуместно. Как так: вспоминаем ушедших детей – и салют в небо запускаем?» Но к концу дня все родители, мамы и папы, настолько друг с другом сблизились, так расслабились! Когда рядом тот, кто пережил такую же беду, ты перестаешь стесняться; не стыдно не то что плакать, даже смеяться! Вообще народ у нас жестокий: «Чего это она?! У нее ребенок умер, а она смеется! У нее ребенок умер, а она маникюр решила сделать! Ужас, какая бессердечная!» Находясь среди своих, родители понимают, что могут смеяться. В этот раз к нам пришли две семьи, где умерло по два ребенка. Было двое – и оба ушли! Ты вообще не знаешь, как смотреть им в глаза, о чем говорить. И вот мы подходим к столику, где сидит одна из семей. Я заранее надеваю скорбное выражение лица. А они говорят: «Какой вкусный пирог! А мы тут рецептами обмениваемся!..» Мы живем дальше, потому что наши дети с нами. Они не умерли, а остались тут, в сердце. Потому что все было проговорено, разъяснено и паллиативная помощь подоспела вовремя.

Но как же можно такое разъяснить? Одно дело, когда ты провожаешь пожилого человека, а другое дело – ребенка!

Тут мы мало что знаем. Это опыт, который человек проживает сам, если такое выпадает на его долю. Подготовиться к этому невозможно и постичь, глядя со стороны, тоже. Надо сказать, что, работая в хосписе, я поняла (если вообще можно что-то понять), что самое тяжелое – уход супруга. Ведь это единственные люди, которых мы себе осознанно выбираем. Муж (или жена) – это моя рука, нога, кусок меня. Он умер – как будто я умерла. Одиночество и беспомощность оставшегося супруга – ох, это совершенно другая история… И никто не обязан «быть сильным», теряя маму, папу, супруга, ребенка…

Если ты проводил старого человека, прожившего жизнь, ты страдаешь, потому что не можешь больше к нему прикоснуться. Но когда ты провожаешь ребенка, тебя мучает чувство несправедливости, ты задаешься вопросом: «Почему он так рано ушел? Почему я так мало времени провел с ним?» Безусловно, здесь нужны и психологи, и врачи хосписа, которые поработают с родителями. И все же…

Когда уходят дети, это настолько ненормально для нашей культуры, что это вытесняется. Родители не могут принять смерть, так что ребенок остается в их жизни, будто он живой. Те, кто потерял детей, очень щедро отдают неизрасходованную любовь. Они рожают еще, много усыновляют. На Днях памяти у нас невероятное количество мам с малышами, беременных и семей с приемными детьми. Потому и фейерверк оказался уместным. В конце вечера мы выпустили шары в небо, а потом начался салют. Похолодало, все стояли в пледах, обнимая друг друга, – мамы, папы, дети, наши сотрудники, волонтеры. И все вдруг стали кричать в небо имена ушедших детей: «Наташа! Даня!» Это было невероятно, потрясающее торжество любви!

В Москве не очень получается молиться

Ты будто паришь над всеми, больными и их родными. Усаживаешь сына возле умирающего отца, соединяешь их руки, строишь этот мостик. Ты все понимаешь, видишь всю перспективу хосписа, людей в нем. Для этого требуется много сил. Откуда ты их берешь?

Во-первых, у меня ощущение, что я не парю вверху, а нахожусь где-то внизу, и сверху все время что-то падает! (Смеется.) А во-вторых, ты таков, каков есть, сильный или слабый, и другим быть не можешь. Берешь на себя столько, сколько можешь вынести. Крест у каждого – ему по силам. Да, я иногда, вероятно, взваливаю на себя избыточно много. Только что у меня было четыре дня и пять ночей отпуска (это для меня очень много!), и сегодня я чувствую, что могу горы свернуть, даже при том, что во время ночного перелета я не спала.

Но вот недавно у нас была тяжелая ситуация с одним мальчонкой – он еще не уходящий, но, в общем, требует паллиативной помощи. Его мама не принимает болезни ребенка и обвиняет весь мир в происходящем. Она невероятно преданная, только сыном и живет и не понимает, как продолжит существовать, если его не станет. Ей необходима уверенность, что он будет всегда. А сил у нее уже нет. Состояние ребенка ухудшается, у него судороги, вдруг появляется рвота, она не знает, что делать. Мама вызывает скорую, но не доверяет им и ненавидит их. Центр паллиативной помощи и хоспис для нее – катастрофа, ведь тогда надо признать, что приближается конец. Последние два дня я постоянно с ней на связи, она беспрестанно звонит или пишет. Моя задача – «держать» ее, чтобы она не звонила моему помощнику или главному врачу. Хотя бы ночами, чтобы они поспали.

Но ты могла это время провести со своей семьей… Моя семья рядом. Они говорят: «Мама, ну сколько можно?!» А я отвечаю: «Что поделаешь? Пока так». Вот после такого необходимо восстанавливаться. По-настоящему это происходит в деревне Никитино, в доме, который появился у родителей почти пятьдесят лет назад. Я стараюсь туда вырываться хотя бы летом на выходные. Последние годы каждый раз думаю, как бы дотянуть до майских праздников, то есть до первого выезда после зимы. Снова почувствовать запах сырой прелой земли, побывать там, где развеян мамин прах… Просыпаться и видеть каждый день новые листочки, замечать, что их уже больше, они стали зеленее. Вот это заряжает. И для этого мне не нужно очень много времени.

Ты молишься? У тебя есть какая-нибудь ежедневная или просто регулярная духовная практика?

Да. Отец Алексей Уминский, настоятель храма Святой Троицы в Хохлах, куда я хожу, умеет на этот счет давать простые и четкие советы. Но у меня не получается как следует выполнять их. В Москве, среди хлопот и работы, я не могу сосредоточиться только на этом. Мешает телефон, эти эсэмэски, звонки, мысли! А вот на даче, в деревне Никитино, или в Поречье, где находится сельский хоспис, который мы с недавнего времени курируем, складывается такое «молитвенное ощущение», и ты в нем пребываешь. Там другое небо, и ты по-другому себя там чувствуешь.

Мне кажется, в хосписе еще больше чувствуешь присутствие Бога.

Это потому, что ты тут в первый раз. А я замечаю то, что недоделано, недомыто, неубрано!

Но ты же сама говорила, что в тот момент, когда человек делает последний выдох, становится совершенно ясно, что все продолжается уже где-то в другой реальности.

Люди в этом городе умирают каждый день – в метро, в окрестных домах, на улице, в соседней с нами 61-й больнице. Возможно, сейчас кто-то на первом этаже уходит. Разве мы это как-то почувствовали? Почувствовал тот, кто рядом: если нет родственников, то обязательно будет медсестра, индивидуальный пост. У нас так выстроена работа – надо сидеть, держать за руку, чтобы человек был не один, потому что одному, видимо, страшно. А мы с вами просто ощущаем в этих стенах тепло. Здесь работают очень хорошие люди.

Сложно было привыкнуть к повседневности смерти?

Помню, как в первый раз столкнулась с одним парадоксом. Две девочки-близнецы, лет шестнадцати-семнадцати. У обеих была онкология, но одна вылечилась, а другая умерла. И вот вылечившаяся сестра и мама провожали в палате ушедшую. Очень тяжко, когда близнецы расстаются, они как один человек. Мне было трудно находиться рядом. Нечасто бывает такое, но невозможно в данном случае занять профессиональную позицию. Я искренне плакала вместе с ними, а потом оставила их, чтобы они простились окончательно, и сказала: «Я пойду, а у вас есть время, прощайтесь, сколько нужно, а потом позовите персонал». Выхожу в коридор и чувствую, как вкусно пахнет из столовой гороховым супом. Вроде совершенно искренне только что рыдала, потому что видела величайшую трагедию. И тут пошла есть суп. Значит, я бессердечное чучело? Или стала закостенелым профессионалом? На самом деле это просто жизнь – у нее много разных сторон. И смерть является ее частью, продолжением жизни.

Мы увидимся

Но у смерти тоже есть разные стороны, так ведь?

Пару лет назад я была в Питере и в рамках проекта «Открытая библиотека» участвовала в Эрмитаже в публичной беседе на тему смерти с Александром Сокуровым. Я тогда думала: вот сейчас «всех вылечу», всем объясню про радость и торжество… А Александр Николаевич в первые минуты стал говорить о том, как ужасна смерть. Приводил в пример войну: шел человек и подорвался на мине. Только что был живой, здоровый, красивый, и нет его, как не было. Никакого торжества, никакой радости. Сейчас я понимаю, что у Сокурова было знание, которого не было у меня. Переворот в моем сознании произошел после Беслана и Карабаха. Смерть – это всегда трагедия. Она разлучает, а разлучаться тяжело. Однако и разлучаться можно по-разному. Как раньше люди эмигрировали? Все знали – расстаемся навсегда. А сейчас эмиграция другая – не конец света, увидимся. Вот здесь примерно то же самое.

Ты уверена, что увидимся?

Я знаю, что меня там ждут, и, конечно, хочу встретиться с родными. С мамой столько непроговоренного, и в снах не успеваю проговорить. У меня никогда не было сомнений в том, что существует жизнь после смерти. Мы увидимся, и речь не о том, чтобы верить или не верить в это. Мне даже кажется смешным и нелепым, когда говорят «верю в Бога». Почему «верю»? По мне, так в слове «верю» есть элемент некоторого сомнения.

Быть с Богом – это настолько же естественно, как жить и умирать?

Нет, жить и умирать для человека, к сожалению, значительно естественнее, чем быть с Богом. Это больше, чем просто понимать, что человек, умирая, не исчезает совсем.

Быть с Богом – это про доверие. И про понимание того, что ты, во-первых, не всемогущ, во-вторых, не самостоятелен: есть еще Кто-то. И Он, возможно, лучше знает. Вообще-то иногда есть смысл расслабиться и положиться на Него. Лично мне бывает трудно, я упертая и не очень умею расслабляться и доверяться. Каждый раз в сложной жизненной ситуации меня приходится уговаривать: «Стоп! Сейчас не ты рулишь!»

А как ты себе представляешь, что будет, когда придет твое время переходить туда? Лично для тебя, как для христианки, что важно?

Мне будет тяжело, и, думаю, я буду чувствовать себя несчастной. Говорят, бывает женщина-мама, женщина-жена. А я женщина-работа. Я живу с постоянным чувством вины перед детьми и мужем и все время ищу себе оправдания, думаю, что «это временно», «это у меня такой период». И потом, я, как многие сильные личности с лидерскими задатками, категорически не способна принять свою болезнь и слабость. Я болела и знаю, насколько становлюсь невыносима, когда не могу все делать сама. В таком состоянии не получается быть смиренной, улыбаться и дарить тепло тем, кто рядом. Наверное, все вздохнут с большим облегчением, когда это испытание закончится.

Ты сказала в одном из интервью, что не думаешь, что встретишься с Богом. И добавила: «Мне бы пониже…» Почему ты считаешь, что тебя не возьмут в самое «высокое высоко»? Мне кажется, встреча с Ним – самое главное. Конечно, и со всеми близкими тоже, но это – важнее.

Есть такой анекдот про пьяницу, который пришел в церковь просить у Бога на выпивку. Он молится: «Господи, пожалуйста, ну не могу просто, пошли мне или денег, или бутылку, или чтобы в гости пригласили, а то сил нет!» В это время заходит новый русский, слышит эту молитву, достает деньги и говорит: «Поди купи себе выпить и не отвлекай Бога такими мелочами!» Так вот: мне кажется, у Него есть дела посерьезнее, чем я. (Смеется.)

Разве ты не хочешь с Ним Самим встретиться?

Нет, мне страшно!

Тебе страшно?!

Ну, каждый за собой что-то знает… Мне, наверное, нужно раз восемь умереть, чтобы до Бога добраться. Увидеть бы родителей, и то спасибо.

Виктория Валикова

Об экстремальной любви к профессии, недобровольном вегетарианстве и обретенной вдали от дома любви

Она просто русская красавица. Взрослые гватемальцы рядом с врачом-инфекционистом, соосновательницей проекта Health&Help Викторией Валиковой кажутся подростками. В далеко не самую благополучную страну Центральной Америки ее привела… страсть. Страсть к собственной профессии. Откуда же было ей знать, что в джунглях она обретет Бога, в католической стране – станет православной. И мужа, православного американца (!), кстати, тоже найдет здесь.

Я почему-то думала, что увижу очень загорелую девушку, с выгоревшими волосами…

…в купальнике? (Смеется.)

Ну, может, в каком-нибудь худи или в олимпийке с надписью «Врачи без границ». И вдруг такое строгое длинное платье! Возникает ощущение, что ты сейчас подойдешь к роялю и сыграешь полонез.

Я могу, в принципе.

Это твои «городские латы»? Или ты просто сегодня так нарядно оделась?

Я прилетела без багажа. И ребята, с которыми я живу здесь, в Москве, поделились своим гардеробом. Когда они узнали, что разговор будет про веру и религию, то подумали, что, наверное, подойдет классическое платье.

Оно очень красивое. Для тебя это играет роль?

Мне достаточно безразлично – все это поверхностное!

Тут есть скрытая проблема: когда люди слышат про веру и религию, они сразу представляют себе тургеневскую девушку в юбке в пол.

Я часто слышала о том, что в церковь не пускают в короткой юбке или с татуировками. Думаю, надо быть проще: если человек захотел прийти в храм, то неправильно было бы ему препятствовать и навязывать какую-то определенную одежду.

А ты ходишь в церковь?

Хожу.

В Гватемале?

В стране всего один православный храм, точнее, монастырь, и он находится в столице. Это в семи часах езды на автобусе от места, где мы находимся. Ехать надо, кажется, с шестью пересадками. И поэтому мы посещаем службы лишь тогда, когда по какому-то поводу бываем в Гватемала-сити[2].

А там есть какой-то особый дресс-код?

Это женский монастырь, и монахини достаточно строгие. Но они нас знают и хорошо к нам относятся. И потом, я не особенно люблю носить мини-юбки, поэтому мне нетрудно соответствовать их требованиям.

Чем больше выбор, тем сложнее жизнь

Ты прилетела в Москву с тремя килограммами ручной клади…

Да у меня вообще мало имущества. Пожалуй, килограммов десять. И выбрать из них три килограмма не сложно.

Вот это самое интересное: как ты определяешь, что в твоей жизни важно? Что тебе необходимо, а без чего можно обойтись?

Мне кажется, что материальное в целом не особо важно. Это касается и еды. Мы с волонтерами, которые приезжают к нам в Гватемалу на проект, редко едим мясо. И не потому, что мы все вегетарианцы, или любим животных, или спасаем таким образом мир. Мясо стоит дорого, а наша работа финансируется за счет частных пожертвований. Мне лично совесть не позволяет купить, скажем, килограмм мяса, зная, что этой суммы хватило бы на лечение двоих детей. Получается, что мы постоянно постимся, но не по своей воле. И я заметила, что людей это нисколько не делает несчастными, не расстраивает. Наверное, с другими вещами происходит абсолютно так же: чем больше у тебя выбор, тем сложнее жизнь. И в этой сложной жизни не хватает времени, чтобы думать и оценивать – хороший ты человек или не очень и какие люди-то рядом – хорошие или так себе.

Назови три вещи (или, может быть, несколько вещей), без которых ты все-таки не можешь обойтись?

Я недавно обнаружила, что мне очень нравится иметь в своем чемодане тапочки для душа. Меня недавно укусил скорпион, и я подумала, что неплохо всегда иметь под рукой такую обувь. Кроме того, хорошо, когда с собой компьютер для работы.

А стетоскоп?

Стетоскоп у нас в клинике, слава Богу, уже есть. Мы не возим с собой ни униформу, ни шприцы, ни инструменты. Из ценных вещей у меня есть икона, которую подарила бабушка. Но она хранится у моего молодого человека, Эндрю. Из сентиментальных предметов я еще очень люблю фотографии.

А всякие женские радости, типа кремов для ухода за кожей, какого-нибудь вкусно пахнущего шампуня?

По поводу шампуня мне даже стыдно признаться: при мне всегда шампунь от вшей. Когда детям надо сделать укол, я, будучи довольно крепкой физически, держу их, чтобы не брыкались и не пинали медсестер. И вот ребенок лежит в моих крепких объятиях, и я вижу – что-то по нему ползет. И ко мне по распущенным волосам может приползти. Что тут скажешь – профессиональная вредность! Поэтому мне нужен не ароматный шампунь, а специальный.

Ты делаешь маникюр, педикюр?

Маникюр я сделала вчера, позаимствовав лак у девочки, у которой остановилась.

Приезжая в Москву, немножко отрываешься?

Мне все это нравится. Я бы регулярно красилась, косички себе заплетала. Но у нас на это нет времени и возможностей. В Никарагуа, где мы сейчас строим клинику, вообще нет проточной воды. Без нее тяжело, но тоже не критично.

Может быть, ты сознательно избавляешься от любых материальных привязанностей, чтобы они тебя не отвлекали? Или чтобы не о чем было жалеть? Я прочитала в твоем блоге фразу: «Особый кайф быть бедным». Ты написала это после того, как неделю питалась одним обезжиренным творогом и при этом много работала – недосыпая, недоедая, без отдыха и удовольствий!

Я получаю огромное удовольствие от того, чем я занимаюсь. Никто больше меня не любит осматривать экскременты, кожную сыпь, изучать жучков, пауков и змей. То, что другим противно, мне нравится, причем очень нравится. И мне приятно, что я в этом разбираюсь.

Огромное количество людей чересчур озабочены тем, что они едят, на чем они спят…

Сон – актуальный вопрос. Ребята из американской благотворительной организации, которая сотрудничает с нами в Гватемале, в какой-то момент выкинули все кровати и оставили только стеганые матрасы четырехсантиметровой толщины. Они считают, что неправильно было бы отдыхать на шикарном ложе королевского размера, когда местные жители спят на деревянных лежаках.

Ты тоже следуешь аскетическому пути? Я слышала историю про то, как у вас в матрасах завелись клопы. Это же почти… мученичество!

Это не единственный казус с насекомыми. Когда мы строили клинику, нам не хватало денег даже на еду. Мы ели почти один только рис. А потом пришло огромное пожертвование, нам отдали целую тонну продуктов, но все были просроченными. А в муке завелись жуки. Ее приходилось просеивать, прежде чем использовать. Помню, приехала к нам девушка, чтобы работать учительницей. Первым ее заданием было просеять 200–250 килограммов муки через ситечко, выкинуть всех насекомых и приготовить лепешки.

Девушка не сбежала?

Никто не сбежал. В этом вся прелесть. Мне кажется, настоящее благословение работать с потрясающими людьми, которые под нашим с Кариной началом делают очень важное дело[3].

Среднее пожертвование – десять долларов

Начнем, как говорится, от корней. Откуда ты родом?

Я родилась в Уфе. В семье было двое детей – я и брат.

Насколько я понимаю, у тебя было довольно свободное детство: умные, демократичные родители, которые ничего не запрещали?

Мне очень повезло: родители никогда не говорили «нет». При этом у меня очень рано внутри сформировалось что-то вроде самоконтроля. Я пошла в школу в пять лет (так вышло, меня не с кем было оставить, бабушка была старенькая). Так вот, в детстве я сама себя наказывала, ставила в угол, если уроки не сделала. Мама меня не ругала: она могла расспросить, что и как я делала, выясняла, почему я так поступила, и в ходе такого разговора ко мне приходило осознание, что я поступила неправильно.

Откуда у ребенка берется идея – самому встать в угол?

Может, я это в сказках вычитала. Со мной много занималась бабушка, она была очень великодушным человеком. Наказывать меня она не могла, для нее самой это было бы болезненно.

Инфекционист, особенно тропиколог, – достаточно редкая профессия. Как случилось, что ты пошла именно по этой дорожке?

Инфекционист – не только редкая, но и не очень прибыльная специальность. Но мне она нравится: тому, кто изучает инфекционные болезни, приходится много думать и рассуждать. В этой специальности большая доля дифференциальной диагностики[4], а также нужно хорошо знать медицинскую географию, то есть понимать, какая болезнь для какой части света характерна. Разбираться в насекомых и животных – переносчиках заболеваний и знать медицинскую антропологию: в каких племенах какие традиции, где, скажем, едят мозги обезьян, а где питаются крокодилами. Одним словом, нужно иметь широкий кругозор и постоянно его расширять.

И ты все это знаешь?

Конечно, не все. Но я стараюсь много читать. При этом никогда не заявляю, что знаю абсолютно все об инфекционных болезнях.

Похоже, ты человек не брезгливый?

Да.

Изучая тропическую медицину, ты, наверное, понимала: чтобы всерьез развиваться в этой области, придется ехать в страны третьего мира со всеми их ужасами. Одно дело узнавать обо всем из учебника, а другое дело видеть своими глазами. Неужели не было страшно?

Не то чтобы не было страшно. Когда все начиналось, я не думала, что так сильно завязну во всем этом. Я считала, что немножко поработаю, наберусь опыта, потом вернусь, устроюсь в какую-нибудь частную клинику тропикологом, буду консультировать тех, кто приезжает из далеких стран или уезжает туда. Думала, буду таким уникальным специалистом. Но так вышло, что я не смогла покинуть Гватемалу.

Как складывался твой путь? Как ты из Уфы попала в Бельгию, а затем в Латинскую Америку?

Изначально я просто хотела попутешествовать. В то время я работала в приемном покое рядовым инфекционистом, и все у меня в жизни было прекрасно. Но я немного устала и уехала странствовать по Азии. Так делают многие, у кого не особо много денег, но кто хочет посмотреть мир.

Я побывала в Таиланде, в Камбодже, на Филиппинах. Увидела там страшную бедность: многие люди спят на картонных коробках, просят милостыню, по улицам ходят дети – все поголовно с раздутыми от голода животами.

Обычные туристы любуются пальмами и белым песочком, делают селфи на фоне заката!

Со мной, наверное, что-то не так, раз я все это замечала. После путешествия по разным странам я не собиралась куда-то ехать учиться, а хотела работать по специальности. Мне казалось, что как инфекционист, в принципе, знаю достаточно, чтобы вылечить пациента от поноса. И тогда я стала подавать резюме в разные организации – благотворительные и не только. А потом наткнулась в интернете на Институт тропической медицины в Антверпене, в Бельгии. Написала туда, и меня взяли.

После Бельгии ты планировала отправиться далеко в третий мир или все-таки вернуться в Россию с хорошим европейским образованием?

В тот момент я мечтала вступить в борьбу с лихорадкой Эбо́ла. Тогда как раз началась эпидемия, кажется, в Сьерра-Леоне, и я собиралась геройствовать на передовой. Подала заявку, но меня не взяли: сказали, что берут только тех, кто уже работал в эпидемии. Отправляйся, мол, в более спокойное место.

У тебя совсем нет страха? Даже если ты ученый, который хочет расширить свои знания, или действительно человек большой души, который знает, как помочь людям, это же, черт возьми, опасно для жизни!

Но кто-то должен это делать! Если все скажут «я боюсь», «лучше дома посижу» – кто будет лечить людей?

Почему ты в итоге выбрала именно Гватемалу?

Тут сложилась целая череда случайностей, все события были вне моего контроля. Некая бельгийская организация послала меня в Гватемалу. Мне нравится работать врачом – без разницы, где и на кого. Но тут меня совершенно не устроила организация: она была очень бедная, мне постоянно приходилось отправлять людей умирать, потому что не было лекарств, чтобы их лечить. Для врача это мучительно! Я решила, что можно все устроить лучше, действительно лечить людей и не ставить врачей в такую ситуацию, когда они должны небезнадежного пациента отправлять на смерть.

Вообще-то моя специальность называется «тропическая медицина и организация здравоохранения в странах третьего мира». Меня всегда привлекала возможность сделать медицину доступнее там, где у государства и людей ресурсы очень ограниченны. Так появилась некоммерческая организация Health&Help[5], которая постоянно борется за то, чтобы люди не умирали от излечимых болезней. Это несправедливо, так не должно быть!

Я правильно понимаю, что ты сдаешь квартиру, и это единственный стабильный доход, который у тебя есть?

К сожалению, да. Я не могу взять себе в качестве зарплаты, скажем, тысячу долларов из пожертвований, которые мы собираем на лекарства. Если бы у нас были миллионы и миллиарды… Многие думают, что это так, но нет, мы до сих пор собираем необходимые средства по крупицам. Среднее пожертвование составляет около десяти долларов.

За что любить гватемальцев

Кто-то скажет, что гватемальцы «сами виноваты», что оказались в такой ситуации…

Огромное количество людей утверждают, что не стоит лечить «черных» или «туземцев», чтобы не плодить нищету. Я для себя решила, что буду помогать всем, вне зависимости от того, какой они веры, какого пола, сексуальной ориентации, политических взглядов. Перед тобой пациент. Делай свое дело, и все.

Да, но ведь и сам больной может мешать тебе делать свое дело. Скажем, не следовать советам по профилактике, а потом прийти с какими-то жуткими и запущенными проблемами. Или, скажем, избегать вакцинации. Ты злишься на такие вещи?

Да, такое бывает. Но я скажу вот что: кто приходит в благотворительность с идеей вылечить всех хороших, достойных и красивых, со стопроцентной вероятностью разочаруется. Потому что пациенты будут у тебя красть, лгать, обижать тебя, издеваться. Это происходит постоянно! Не дождешься, чтобы все падали тебе в ноги. При этом многие волонтеры (почти все) едут с идеей, что сейчас спасут весь мир. Им кажется, что их встретят радостные улыбки детей, благодарные старики! На самом деле ты не разочаруешься, только если ставишь целью самосовершенствование, то есть просто пытаешься стать чуть лучшей версией самого себя.

С 2015 года ты бьешься за свое дело, живешь экстремальной жизнью. Ты не устала? Никогда не хотелось махнуть на все рукой и сбежать?

Хотелось, конечно. Я понимаю, что все люди заменимы, без меня то, что создано, не рухнет. Но всем будет тяжело. Прежде всего жителям гватемальских деревень. Но и мне тоже: и организация, и пациенты, они нам как дети. Ведь родившей ребенка матери тоже бывает непросто: она уже не может, когда ей вздумается, сходить на маникюр или педикюр, ей приходится на время оставить работу, отменить развлечения, скажем, какие-нибудь походы на танцы.

С ребенком у тебя биологическая связь, привязанность, любовь, общая генетика. А тут не просто чужие люди, но представители другой культуры, другой религии.

Это не мешает нам любить их.

За что любить гватемальцев?

Просто так! Любовь не всегда можно объяснить. Но у нас бывают и приятные моменты. Как раньше говорилось, «хорошего врача народ прокормит». Иногда местные жители приносят нам авокадо, сыр, еще какую-то еду. Но это один случай на пятьсот или тысячу пациентов, которых ты посмотрел. При этом часто происходит и то, о чем мы говорили ранее: больные не выполняют предписаний врача, не приходят вовремя, а потом поступают к нам в критическом состоянии из-за собственной неорганизованности и ошибок. Что остается? Сделать вдох и выдох и продолжать любить бескорыстно и порой безответно.

Как ты поддерживаешь в себе эту неугасающую любовь? Ты любишь людей или ты нравишься себе как врач, излечивающий болезни? А может, тебе по душе сама экстремальная ситуация, в которую тебя забросили Господь и твоя судьба?

Тут все нелинейно. В разные промежутки времени по-разному: то чувствуешь себя героем; то учишься чему-то новому; иногда находишь себе друга на проекте. У нас с ребятами-волонтерами быстро завязывается крепкая дружба. Они остаются в Гватемале надолго не потому, что им очень нравится каждый день вычесывать вшей или лечить чесотку. Их удерживает желание работать в команде с интересными людьми, делать важное дело, менять мир – хотя это, наверное, слишком громко сказано. Но чувство, что ты можешь что-то изменить, пусть и на своем небольшом участке, вдохновляет. Мотивы и цели у всех разные, и со временем они могут меняться. Было бы неправильно утверждать, что все волонтеры – бескорыстные герои-спасатели или все приехали только ради саморазвития.

Чему не учат в мединституте

Ты как-то написала, что у тебя есть «личное детское кладбище». Как ты справляешься с этим душевным бременем? Если я правильно понимаю, это дети, которые умерли не от каких-то неизлечимых заболеваний, а именно оттого, что не хватило ресурсов, чтобы им помочь.

С этим можно справиться только одним способом – помогать тем, кому ты можешь помочь здесь и сейчас. Любой врач так к этому подходит. Ясное дело, если хочешь спасти весь мир, нужно не маленькие клиники открывать, как делаем мы, а создавать глобальные программы, изобретать вакцины и так далее. Я очень уважаю тех, кто этим занят, они делают большое, важное дело. Но мы трудимся «в поле», не решаем глобальные задачи, а работаем индивидуально с каждым конкретным случаем. Одного ребенка за день спасли – уже хорошо.

Я знаю многих врачей, отличных специалистов, которые совсем не религиозны и даже довольно циничны. Мне кажется, они отрицают веру, потому что она может сделать их более уязвимыми.

Думаю, многие сильные люди достаточно уязвимы. Уязвимость не равна слабости. Допустим, когда ты в личной жизни открываешься человеку, то снимаешь панцирь. Ты абсолютно незащищен, но только так можешь стать настоящим. То же самое в общении с больными. Когда ставишь барьер, люди это замечают. Говоришь пациенту: «Я все понял, сейчас тебя послушаю, сдашь вот такие анализы, все, иди!» При этом имеется в виду: «вас тут много, на всех души не хватит». Я считаю, что это преступление.

Моя пока еще небольшая практика показывает: иногда пациентам вообще не нужно никакого лекарства. С ними надо поговорить, выслушать. К нам приходят женщины, которые жалуются: голова болит, спина болит. Конечно, у них все будет болеть! У них по десять детей, и они за всеми стирают – вручную, в холодной воде, с утра до вечера. Кормят всю семью. Муж пришел, взял ее, не спросив, и она опять беременна. Для них единственная отдушина – прийти в клинику и полчаса посидеть на приеме, чтобы просто услышать доброе слово. Когда я разговариваю с этими людьми по душам, очень многие начинают плакать (уж не знаю, ставить ли себе это в заслугу или нет). Потому что никто их никогда в жизни не пытался выслушать. А это важно. Врач – все-таки не аптекарь, который выдает микстуру, берет деньги, и все. Здесь требуется немного больше участия.

Я не устаю говорить нашим ребятам, а также студентам, если удается с ними пообщаться, что обязанности медика куда шире, чем программа медицинского института. Это тяжелая профессия не только потому, что ты должен много знать, но ты должен себя отдавать. Однако если ты к этому не готов, то всегда есть выбор – займись чем-то другим.

Мы нашли друг друга в глуши

Каким был твой путь к вере?

Бабушка была православной, она меня крестила, когда мне было года два-три. Родители состояли в партии, в церковь не ходили, Библии дома не было. Нас не воспитывали в христианстве. Но все международные организации, с которыми я работала после учебы, так или иначе были связаны с разными религиями. К примеру, на Гаити я жила в католическом монастыре. А деревня в Гватемале, в которой мы устроили клинику, основана мормонами. Контакт с гватемальскими православными у меня наладился случайно. В том самом православном монастыре в Гватемала-сити, о котором я говорила ранее, каким-то образом узнали про нашу деятельность и позвали нас в гости. Настоятельница, матушка (мадре) Инес – очень интересная женщина. Она пригласила меня на службу, и я честно ответила: «Конечно, я приду, хотя я и не особо верующий человек».

Приезжаю, вхожу на территорию, и ворота за мной закрываются – ты внутри и уже никуда не сбежишь. Среди прихожан храма я заметила человека, не похожего на индейца. Мы разговорились. Оказалось, что он – американец, один из сотрудников православной американской организации. Поразительно, но такие бывают! Я рассказала о том, чем мы занимаемся. Он сообщил, что скоро к ним приедет еще один парень, Эндрю, который собирается заниматься социальной работой. А мы как раз искали учителя в нашу начальную школу. Я и говорю: присылайте его к нам, мы его будем кормить, а он у нас будет детишек учить английскому. И мы договорились. Так в моей жизни появился Эндрю, мой любимый человек. И он – православный американец!

Потрясающе! Ты одновременно обрела и веру, и парня. Можно сказать, что он тебя воцерковляет?

Я поначалу не знала, что он настолько религиозен, да и вообще не понимала, верующий он или нет. В клинике мы не говорим о политике, религии, меньшинствах и не затрагиваем другие противоречивые темы. Они могут вызывать конфликты, поэтому мы стараемся держаться в стороне от всего этого. Эндрю приходил, учил детишек, обедал, уходил. Хороший парень. Попросишь что-нибудь – всегда сделает. Когда машина сломалась, починил. Унитаз потек, попросила Эндрю – все наладил. Мне он очень понравился именно как человек, а как мужчина – намного позже.

До того, как мы начали встречаться, я никогда не думала, что именно вера делает его таким. А потом поняла, что Энрю – христианин, и это по большей части и определяет его поведение. Для себя я долго решала, хорошо или плохо, если я буду не просто врачом, а православным врачом. На самом деле тут есть свои трудности. Но в конечном итоге благодаря примеру Эндрю я решила, что это всем пойдет на пользу. Из твоего блога я поняла, что вы строите отношения целомудренно – никакого секса до брака.

Изначально это было его решение. Меня оно немного шокировало… Он такой красивый! Мне он кажется эталоном мужской красоты: прорисованные мускулы, накачанный пресс, благородные черты лица. Мне представлялось, что женщины должны на нем «висеть гроздьями»! Но оказалось, он совсем другой. Теперь я считаю, что воздержание было правильным выбором – и для меня, и для него, и для наших отношений в целом. Пока что он – самое лучшее, что случилось со мной в жизни. Я ни о чем не жалею.

Некоторые пары не хотят хранить целомудрие до брака, потому что боятся потом выяснить, что они несовместимы. Ты не опасаешься, что твой партнер тебе не подойдет, вам не будет хорошо вместе?

Вот этого я нисколько не боюсь. (Смеется.) Я почему-то уверена – все будет хорошо. Слишком много всего совпало: мы нашли друг друга в глуши, в далекой стране. Что-то свело нас вместе только для того, чтобы впоследствии у нас возникли какие-то интимные проблемы? Я не верю в это! Думаю, что сексуальная жизнь – это нечто большее, чем принято сегодня считать. Ведь мы не животные. Качество физических отношений зависит в большей степени от того, насколько люди совместимы на психологическом и духовном уровне.

Твой избранник не только целомудренный человек, но еще бо́льший аскет, чем ты. Ты владеешь десятью килограммами имущества, а у него, похоже, вполовину меньше. Как ты себе представляешь семейную жизнь двух таких людей, как вы?

Пока не знаю. Наша жизнь осложняется многочисленными разъездами. Но она очень интересная! У нас схожая жизненная философия, и характер работы схожий. Мне кажется, все будет хорошо. Что касается детей… Мы собираемся усыновлять, так что мне, как минимум, не придется ходить беременной в странах, где распространены вирус Зика[6] и малярия.

Ты не хочешь рожать сама?

Не то чтобы не хочу. Я очень бы хотела родить ребенка. Но мы так много видим бездомных, брошенных детей или тех, у кого есть семья, но они все равно лишены заботы. Так что я бы сказала, что для меня усыновление скорее моральный долг. Наверное, мы попробуем сначала взять приемных, а потом родить своих детей.

Получается, что даже на свою личную жизнь вы смотрите через призму социального служения. Ты не боишься, что не останется никакого уголка, который принадлежал бы лично тебе?

Мне такой уголок не нужен, я к этому не стремлюсь. На мой взгляд, само таинство брака не в том, чтобы сделать свою жизнь легче, комфортнее или отделиться, закрыться, создав какую-то ячейку, где обитаешь только ты и он…

Как же без этого? Я представляю себе брак как сакральное пространство, в котором есть только я, мой муж и Господь. Совершенно необходимо, чтобы у нас с мужем была возможность побыть вдвоем, пусть и редко. Иначе отношения развалятся, нас поглотит быт, заботы о детях, работа, в том числе и социальная.

Не знаю. Мне кажется, в отношениях очень важно взаимное развитие. Сейчас я нахожусь в новом для себя периоде: мы с Эндрю часто разговариваем о Боге, ставим для себя личные цели именно в духовной сфере.

У вас есть общие для вашей пары цели?

Конечно. Моя цель – помогать любимому человеку развиваться. Его цель – делать мою жизнь немножко легче. Иногда я прошу его: можешь крышу подлатать? И для меня, и для клиники. Или волонтеров встретить. Не важно, для кого он это делает – для меня или для других, – но мне от этого становится лучше, светлее. Мог бы полежать на диване, а делает что-то полезное.

Я так понимаю, что твой Андрей – человек очень интенсивной духовной жизни, высоконравственный. А тебе не бывает рядом с ним не по себе от того, что ты более земная? От того, что он слишком высоко и до него трудно дотянуться?

У меня часто бывает ощущение, что он выше меня. Но, думаю, до него можно дотянуться, если интенсивно работать над собой. Вместе с ним я многому учусь, и это хорошо. Если приходишь в отношения с установкой «я такой, какой есть, и ничего менять не хочу и не буду; и ты такая, как есть, так и будем жить» – это тупик. Точнее, такая ситуация приведет к тому, что все либо сидят по разным комнатам, либо ругаются.

Стараюсь никого не судить

Ты рассказывала, что с детства у тебя была потребность оправдать ожидания педагогов, старших товарищей, коллег. А с Богом у тебя похожие отношения? Тебе иногда хочется «поставить себя в угол» за то, что ты не «отличница» христианской жизни?

Я постоянно жалуюсь Эндрю: «Слушай, мне кажется, я недостаточно хорошо себя веду, я должна делать все лучше». Был такой период, когда я постоянно задавалась вопросом: как люди могут называть себя христианами, если они, скажем, что-то украли, взяли что-то без спроса? На что он мне спокойно отвечает: это долгий путь, ты не дойдешь до идеала, никогда не станешь Иисусом Христом, но главное – искренне к этому стремиться, стараться по-настоящему, а не просто что-то изображать.

Для тебя Господь – «профессор», который дал тебе задание, и ты должна достаточно хорошо выполнить его?

Скорее, для меня это основа, ориентир, звезда, которая светит и направляет в пути. Если передо мной встают какие-то дилеммы и я не знаю, что выбрать, то принимаю решение так, как было бы правильно с точки зрения православной веры.

Чувствовала ли ты присутствие Бога в своей жизни до того, как встретила Эндрю, оказалась в храме, начала молиться и читать Евангелие?

Всегда чувствовала!

Мне кажется, в твоей сфере невозможно работать, не ощущая Божьего присутствия, не веря в Его чудеса. Иначе останется только заплакать и убежать куда-нибудь подальше.

То, что со мной все время происходит хорошее, – это чудо. Я всегда верила в закон воздаяния: если делаешь добро, оно к тебе вернется. Это действительно работает, хотя бы в моем случае. Я старалась не делать чего-то критически плохого, и мне всегда везло. Я очень везучий человек.

Не могу не спросить тебя – как врача и как христианку. Очень часто слышишь от неверующих: «Ваш Бог допускает страшные вещи: смерть детей, существование беднейших стран, где человеческая жизнь ничего не стоит. Откуда такая несправедливость?» Ты сталкиваешься с этой несправедливостью ежедневно. Как ты для себя отвечаешь на эти вопросы?

Я не знаю, почему и зачем страшные вещи происходят на земле… Но стараюсь никого не судить. Мы сталкиваемся с разными ужасами: кто-то убивает, кто– то ворует, кто-то бьет детей или женщин. У меня на приеме недавно была восьмилетняя девочка, изнасилованная собственным отцом. И никто про это не говорит, все предпочитают молчать. В этот момент я думаю: люди это или звери, а может, и того хуже? Но даже их я стараюсь не осуждать, потому что никогда не знаешь, что на самом деле творится в чужой семье, в чужой душе. Тем более я не могу взять на себя ответственность, чтобы судить Бога и Его волю.

Что в тебе самой изменилось благодаря вере?

Я перестаю думать, что я такая молодец и всего добилась сама, собственным тяжким трудом. Гордыня отступает, и я прихожу к выводу, что мне не просто везет, а Кто-то меня направляет, помогает мне. Так намного легче и жить, и работать. Не задирать нос, а просто выполнять свою миссию.

Ты человек амбициозный, хочешь изменить мир к лучшему, а потому готова работать даже в ужасных условиях. Это классная амбиция! При этом ты осознала необходимость смирения. Это не мешает тебе гореть своим делом и двигаться дальше?

Думаю, отказ от гордыни делает меня по-человечески лучше. А это самое главное.

Фредерика де Грааф

О досаде на Достоевского, редком умении молчать и об удивлении перед жизнью

«Ты не знакома с Фреки? Обязательно познакомься, она прекрасна!» Так говорят очень многие, кто знают ее. Фреки, Фредерика – строгая и трогательно-простая одновременно, голландка по происхождению, москвичка по месту жительства. Рефлексотерапевт и волонтер Первого Московского хосписа. Ее задача – быть с умирающими здесь людьми, чтобы они не остались в страхе и одиночестве перед смертью. Чтобы ушли спокойно и достойно.

Христос – это Бог, который близко

В своих выступлениях и интервью вы часто говорите о встрече как о важнейшем опыте. Меня поразило, как в одной из лекций для медперсонала о том, как надо вести себя с умирающими людьми, вы сказали, что должна обязательно произойти встреча с этим больным. Не могли бы вы чуть подробнее объяснить, что имеется в виду?

Если человек серьезно болеет, а врачи и медсестры лишь делают ему необходимые процедуры и назначения и если на этом всё – встречи не происходит, больной может чувствовать себя оставленным, одиноким. А это имеет серьезные последствия – не только физические, но и душевные, и духовные. Очень важно, чтобы человек знал, что его увидели, что есть хотя бы один человек, с кем можно разделить свое горе, свои страхи.

Но для того, чтобы произошла эта встреча, нам надо работать над собой. Ведь мы часто защищаемся, не хотим глубокой встречи с человеком, потому что это ответственность: раз увидев кого-либо по-настоящему, ты его «несешь» до конца жизни. Это навсегда.

Кроме того, мы обычно слишком заняты собой, чтобы заметить другого. Часто нам хватает поверхностного взгляда: она брюнетка, она блондинка, она глупая, она умная, но речь идет о чем-то более глубоком, чем внешние проявления. Чтобы встреча была возможна, нужно почти исчезнуть, замолчать, чтобы все лишние эмоции, мысли и даже движения тела улеглись, и тогда человек в твоем присутствии сможет стать самим собой. Он почувствует, что ты его принимаешь, каким бы он ни был. Иначе он боится открыться и замыкается.

Но ведь такая встреча часто не происходит даже в браке: люди могут годами жить друг с другом, рожать детей, говорить о любви, но так и не увидеть один другого!

Владыка Антоний Сурожский (здесь и далее Фредерика говорит о митрополите Сурожском Антонии (Блуме) (1914–2003), своем духовном отце. «Владыка» – это обращение к епископу в Православной Церкви. – Ред.) про любовь, включая любовь в браке, говорит следующее: настоящая любовь стремится к тому, чтобы любимый человек мог стать самим собой, чтобы он мог стать тем, кем его замыслил Господь.

И это, по словам владыки Антония, возможно только во Христе и с Ним, так как Сам Христос в Своем Воплощении дал нам пример настоящего Человека и показал наше высокое призвание следовать за Ним.

Какого же духовного уровня должен быть врач, чтобы так относиться к своим пациентам, ведь у него их сотни в год? Где черпать эту волю, силу, эту любовь к человеку?

Я думаю, что это вопрос сердца, вопрос сочувствия. Ты видишь перед собой страдающего человека, а не очередного пациента. И если сердце открыто, если хотя бы какая-то эмпатия есть, тогда есть и возможность встречи. Пусть даже она не будет глубокой, но больной человек почувствует, что ты хочешь ему помочь, и это уже хорошо. Да, по-настоящему глубокая встреча случается редко, но она как раз более вероятна, если сам врач открыт. Когда человек серьезно болеет, тогда его защиты и маски падают, он становится таким, какой он есть, и встреча двух сторон может произойти.

Но ведь если о каждом человеке я буду болеть душой, то что же останется от меня? Недаром говорят, что цинизм медицинских работников – это естественная защитная реакция.

Я могу говорить только про себя, не про других. Мне кажется, без Христа это трудно. Я помню, владыка давал такой пример. Вместо того чтобы брать всех страдающих «на себя», можно их образно «усадить в тачку» и привезти их ко Христу и сказать: «Господи, вот Твои дети, они болеют, мучаются. Помоги, исцели!» Без связи со Христом, наверное, будет так, как вы говорите. Потому что слишком тяжело постоянно сознательно нести не только физическую и душевную боль, но и депрессию людей, их чувство вины. Чтобы не быть втянутым в этот туннель, где темные силы тоже играют свою роль, нам надо осознать, что без Его помощи невозможно поднять и нести этот груз.

Я помню, как однажды спросила: «Владыка, как ты можешь пятнадцать часов в день встречаться с людьми, которые приносят тебе свое горе?» И он ответил: «Ты знаешь, бо́льшую часть тяжести я перекладываю на Христа». Христос – это не Бог отдаленный, но прежде всего Друг. Он был Человеком, как и мы, и с Ним можно разделить ту боль, которая есть: «Исцели, Ты врач, Ты все можешь, помоги!» И тогда не будет проблемы выгорания или механического подхода к людям.

Наше сердце слишком маленькое, чтобы всех вместить, но с Ним это возможно.

Досада на Достоевского и одна настоящая встреча

Вы были духовным чадом митрополита Антония в течение двадцати с лишним лет. В центре проповеди владыки всегда стояла тема личной встречи со Христом, без которой невозможно стать христианином – сколько бы лет ты ни ходил в церковь, как бы истово ни молился. Расскажите, как произошла ваша встреча. Правда ли, что она началась с Достоевского?

Да, с романа «Братья Карамазовы». Я была в отчаянии, потому что он открыл мне, что есть другой мир, я прикоснулась к миру, где есть глубина и высота, которые мне были неведомы… А как дальше? Я не знала, куда двигаться дальше. Через некоторое время я встретилась с владыкой Антонием в университете. В нем было что-то, чего я не встречала в других верующих людях. Я искала Бога, но не могла найти: все, что я находила, было как-то неубедительно. А владыка был другим, настоящим.

У нас в маленьком православном приходе в Гронингене, в Голландии, проходило говение[7], и когда я там встретилась с владыкой, он предложил мне при ехать на такое же говение в Лондон. Я приехала, и он говорит: «Мы с тобой должны отдельно встретиться». – «Владыка, но у меня нет вопросов». – «Все равно, нам нужно поговорить». И мы встретились. Владыка начал разговор: «Ну что, как вы?» Я говорю: «У меня все хорошо. Только есть один– единственный вопрос: как можно найти путь к сердцу?» Он помолчал немножко, посмотрел на меня (у него такие глубокие карие глаза) и говорит: «Что ж, найдем вместе». Это была первая встреча, настоящая встреча с ним. С нее все и началось.

Я не знала, что он епископ, ничего не знала про него. Но мне истово хотелось учиться у него: что значит молиться, что значит молчать, как это – быть православной (на тот момент я не была даже крещена). Владыка чаще всего не словами, а примером показывал, что значит стоять перед Богом – с трепетом, с любовью и с доверием, стоять телом и душой. Он всегда был внутри себя и тому же учил нас. Он часто говорил мне: «Стань самой собой (не психологически), во Христе и со Христом. Стань такой, какой тебя задумал Бог». А это возможно только через молитву, через молчание, и особенно важно читать Евангелие и научиться жить по нему. Молитва была центром жизни владыки, он говорил, что для него без молитвы нет жизни, т. е. тогда нет постоянного общения и хождения перед Богом.

Когда в твоей жизни появляется такой человек, а потом ты его лишаешься, наверное, это очень тяжело?

Во-первых, владыки нет с нами физически, но он тем не менее очень явственно рядом. Конечно, иногда я тоскую оттого, что не могу посмотреть ему в глаза. Но мне столько было дано за эти годы и так много дается сейчас, что я говорю себе: «Иди вперед! Передавай то, что он дал тебе». Даже стыдно, что за эти годы не все я сумела воплотить и передать не словами, а своей личностью.

Нужен ли христианам Христос

Очень многие люди ищут такого духовника, как владыка Антоний, который бы открыл им глубины веры, привел за руку ко Христу, помог бы пережить подлинное покаяние, перемену ума. Что делать, если не удается найти такого человека?

Я думаю, что не надо искать духовника. Если нужно, Господь даст – и по своему опыту могу сказать, что Он всегда дает, что необходимо. Есть Евангелие, есть молитва, есть молчание.

Вы же говорите не о тех молитвах, которые в молитвослове?

Молитва должна проходить через сердце. Владыка однажды сказал: «Богу не нужны наши утренние или вечерние правила, Он тысячи раз их слышал. Если это вам не помогает приблизиться к Нему, тогда молитесь по-другому». Феофан Затворник говорил о том же: можно прочесть пять молитв, но – пропуская их через свою душу.

Я думаю, что владыка очень печалился, что мы легкомысленно живем как христиане, и считал, что самый большой наш грех именно в том, что мы живем так поверхностно. Он говорит: «Почему христианство так вяло, так неубедительно для людей? Потому что у тех, кто называет себя христианами, так часто нет личной встречи со Христом».

Мы говорим про Бога, а не бываем с Ним. Встреча возможна, только если мы даем Ему время. В обыденной жизни, если у нас есть друг, который для нас важен, мы прикладываем усилия, чтобы узнать его: мы молчим и слушаем, чтобы понять, что он любит, какой у него вкус, кем он был, как жил. А мы-то даже на чтение Евангелия, где Сам Христос говорит с нами, не находим времени в течение суток!

По словам владыки Антония, Христос для нас – это прежде всего Друг, а потом и Судья. А в дружбе не может быть никакого «надо»! Вопрос состоит в том, важен для нас Сам Христос или мы просто хотим что-то получить от Него? Владыка Антоний болел сердцем за то, что у христиан нет стремления именно быть со Христом.

Можно ли встретить Христа, как друга, как любимого, близкого тебе, вне Церкви?

Трудный вопрос. Думаю, до какой-то степени – да. Я знаю, что Он был рядом со мной и до того, как я крестилась, это для меня явно. Но глубоко знать Его, какой Он есть, вне таинств, вне чтения Евангелия – вне всего, что дано в Церкви, нельзя. Будет не хватать глубины. Хотя я уверена, что Дух Святой может действовать, где угодно.

И вот удивительно: вы родились в стране с глубокими протестантскими традициями, при этом выбрали своей верой Православие. Как так получилось? Это оттого, что владыка Антоний, которого вы встретили, был православным митрополитом? Или вы сравнивали протестантизм, католичество и Православие и осознанно выбрали одну из конфессий?

Верно и то, и другое. Во владыке, как я уже сказала, я увидела что-то настоящее, чего не видела в других людях – протестантах, католиках. Я не говорю, что там нет настоящего, просто в нем это было настолько ярко – его очень личное и очень серьезное отношение к Христу, к Богу.

Православной я становилась постепенно. Сначала просто бывала у владыки в храме, и потом как-то естественно все пошло… Православие – это познание Бога. Это не просто внешние атрибуты, это действительно путь ко Христу и воплощение Его пути в своей жизни. Это владыка очень ярко показывал. Он всегда говорил: не укрывайтесь в вашей уютной общине, идите в мир, в мир, где темно, где страдания, где нет света. Потому что мир жаждет Христа, жаждет найти смысл. Ведь наше общество – не самое благополучное. Если мы не очнемся, не поймем, что у каждого из нас есть призвание как у человека, тогда мы потеряем себя совершенно. Нам грозят одиночество, депрессия, потеря смысла жизни. И поэтому христиане могли бы дать очень много современному миру, они по опыту знают, что существует третье измерение и глубина в Боге.

Доверие Христу как другу

Вы говорили, что Господь каждому человеку дал свой уникальный дар, который нужно реализовать. Но как понять, чего ждет от тебя Бог? Как найти себя и свое место в жизни?

Я думаю, прежде всего, надо быть честным. И принимать себя таким, какой ты есть, не играть. Это трудно, ведь у нас есть разные маски: с одним человеком мы такие, с другим – другие. Владыка дает пример: когда случается что-то страшное или неожиданно радостное, мы забываем играть, мы становимся такими, какие мы есть, в ужасе или в большой радости. Если вспомнить, каким я был в такие моменты, можно узнать себя настоящего. Владыка говорил: не стоит все время рыться в своей душе, как в мусорном баке, чтобы только узнать, что в нас плохого. Надо найти прежде всего светлое, пусть и незначительное, но то, что у меня общего со Христом. И жить этим. Владыка советует в Евангелии найти те немногие, может быть, фразы или места, от которых наше сердце ликует, вдохновляется. Именно, говорит он, эти места показывают, что мы в них со Христом, это наша святость в Нем, наше не поверхностное, а настоящее, глубокое «я». И тогда, по словам владыки Антония, мы сможем жить с вдохновением, а не с натугой, жить так, чтобы никогда не поступать против своей святости, иначе это было бы самоубийством.

Большинство из нас, мне кажется, боится быть наедине с самими собой, безо всякого развлечения, без гаджетов, из-за которых мы постоянно находимся «вне» себя. Но без этого не будет встречи ни с Богом, ни с другими людьми. Ведь если тебя нет, если ты не владеешь собой, как ты можешь встретиться с человеком? Мне кажется, сегодня каждый замкнут в своем личном пространстве. Это очень заметно, например, когда едешь в метро, где люди словно не видят друг друга. И эта разобщенность грозит человеку глубокой депрессией, ведь общение, реальное, не виртуальное, – это суть жизни.

Как понять, для чего ты, собственно, призван в мир?

Я думаю, что ответ не в том, что ты делаешь, но в том, кем ты являешься. Когда ты растешь в общении со Христом, что – не так уж и важно. Мне легче говорить, у меня хорошая работа. (Улыбается.) Но даже если ты трудишься на заводе или подрабатываешь, подметая улицы, ты можешь стать святым человеком. Сейчас ценно зарабатывать много денег и быть успешным, но для христианина это не так важно. Важно быть со Христом. И я уверена, что Он даст тебе то единственное, что для тебя ценно и нужно, через что ты можешь расти. Конечно, не без твоего согласия. Можно быть и успешным, но оставаясь самим собой, прежде всего. И тогда все приложится. По крайней мере, в моей жизни так.

Важно, чтобы было доверие. Доверять человеку можно, только если знаешь его, и то же самое относится ко Христу. Доверять Ему можно, только если знаешь Его. Суть именно в этом. И тогда, встречаясь с житейской трагедией, которую ты не можешь постичь, можно вслед за владыкой Антонием сказать с болью: «Господи, я Тебя не понимаю, но я Тебе доверяю».

На заводе труднее молиться

Вы сказали: «У меня хорошая работа». Но думаю, что огромное количество людей никогда в жизни не посчитали бы работу в хосписе хорошей. Каждый день видеть страдания, мучения, горе, провожать умирающих людей на тот свет… В ваших старых интервью вы говорили, что поначалу даже не получали зарплату, жили на пожертвования каких-то людей, узнавших вашу историю. Почему эта работа стала для вас хорошей?

Во-первых, смерть – не каждый день. Горе, страдание – да. Моя работа действительно не проста. Но она хороша в том смысле, что рядом с тобой происходит что-то настоящее, и это дает возможность развивать сердце и душу. И для меня это важно. Иначе в хосписе работать невозможно.

Удивительно: когда люди, больные и их родственники, приходят в хоспис, поначалу они боятся, для них это «дом смерти». Но потом они видят и ощущают, как тут относятся к жизни, сколько бывает радости, несмотря на то что и горя много. Если бы я работала на заводе, мне было бы намного труднее быть собранной и молиться. Там, где есть настоящая трагедия, боль, бунт, волей-неволей внутренне обращаешься ко Христу: «Будь здесь, помоги!» Для меня в хосписе быть без постоянного внутреннего обращения ко Христу невозможно – иначе все становится поверхностно и не выдержать.

Владыка Антоний рассказывал: когда он был врачом, то в какие-то моменты чувствовал, что потерял внутреннюю связь с собой и с Богом. Тогда он оставлял больных, вставал на колени на две-три минуты, молился и только потом мог снова работать. Такую потерю действительно чувствуешь. Работая в больнице в Англии, я в такие минуты заходила в туалет, чтобы побыть одной, с Богом, и после этого снова выйти к людям (я даже спрашивала владыку, можно ли в туалете молиться? Он захохотал и сказал: «Да, можно»). Очень важно – не терять себя, особенно когда постоянно происходят встречи с людьми. Когда я работала в хирургии, это был просто конвейер. Намного труднее, чем в хосписе. Здесь же, кроме прочего, происходит тайна. Это действительно милость Божия – быть с человеком, который переходит в вечность. Умирающие дают нам очень много: возможность осознать реальность жизни, включая смерть, которая нам всем предстоит.

Как понять, что ты потерял себя?

Владыка Антоний приводит в пример… осминога, который раскинул свои щупальца во все стороны: хочу вот это, вот то, это мне интересно, и это мне любопытно, и то. Такими бываем и мы. Но если посмотреть на ребенка, который чем-то увлечен, – он весь внутри себя, его ничто не отвлекает. Или другой пример. Однажды я наблюдала цаплю, которая поразила меня своей собранностью. Она долго стояла на одной ноге безо всякого движения, сосредоточенная на единственной цели – схватить рыбку. Это был удивительный образец внутренней собранности, той самой, к которой нужно стремиться.

Или, когда любишь человека, тогда действительно присутствуешь здесь и сейчас. Ты сидишь с ним и не думаешь о том, как бы съесть кусочек вон той шоколадки или что бы купить вечером в магазине. Если ты начинаешь об этом думать – ты уже не с ним и не с собой тоже.

«Я не знаю Бога, который наказывает»

В нашем обществе смерть – это табуированная тема. Мы готовы говорить о сексе, об убийствах, о жутких катастрофах, но совсем не думаем о том, что нас – не других – однажды не станет. Вы ведь тоже ежедневно сталкиваетесь с этим «заговором молчания»?

Очень часто. Я только что была на конференции для врачей в Твери, мы впервые говорили там о паллиативной помощи. И для большинства присутствующих это был шок. Они делали доклады про необходимость раннего скрининга, который даст возможность спасать людей. А я подумала: «Это не сработает. Никто не станет искать у себя рак, потому что люди боятся, боятся диагноза, врачей, чаще всего они ничего не хотят знать. И у вас тоже есть этот страх». Цитировала владыку, который говорит, что, пока у каждого из нас нет своего сознательного отношения к страданию, к смерти, нет понимания, что я тоже умру, я, не другой, мы никогда не сможем по-настоящему помочь своим пациентам. Без солидарности и сострадания не может быть настоящей медицины.

Очень многие из гостей конференции потом плакали. Ведь они рассуждали абстрактно об опухоли груди, желудка и т. д., а я говорила: «За этим стоит человек. Почему вы не говорите о человеке?» Рассказывала про молодую женщину, которая недавно у нас умерла. Она была врачом, только что закончила медицинский факультет, и у нее нашли опухоль кишечника. И первое, что эта женщина мне сказала: «Мне так стыдно, что я, врач, заболела раком». Словно врачи и больные – разные люди! И так они и вели себя на этой конференции: есть «мы» и есть «они». Но если это так, то нет места состраданию, не будет и той встречи, о которой мы уже говорили.

Человек – не объект, и тело – это не оболочка, тело – это я. Это важно. Ведь свою ласку, свое внимание мы выражаем через тело. Чувствуя прикосновение, больной в состоянии понять, что думает и переживает человек, который к нему прикасается. Это передается без слов. И пока есть этот страх смерти и у врачей, и у медсестер, больной будет чувствовать именно этот страх и замыкаться. Он будет оставаться один – один со своим переживанием и своим страхом.

Но ведь все время помнить о смерти – такая тяжкая ноша…

Нет. Я думаю, помнить о смерти – значит помнить о жизни. Принимать реальность смерти не как угрозу, а как возможность жить глубиной, жить в настоящем. Благодарить за то, что есть, полностью отдаваться тому, кому ты сейчас нужен. Ведь мы не знаем, что будет завтра.

Очень часто мы живем так, как будто настоящая жизнь будет завтра. Но можно жить по-настоящему только сегодня. И кроме того, я вижу людей, которые потеряли своих близких, детей. Через несколько лет они говорят: «Мы переосмыслили многое, мы совсем по-другому начали жить». Смерть, потеря – это не только трагедия, часто она дает возможность как раз войти внутрь, стать настоящими и оценить жизнь и ее смысл.

Вы упомянули о смерти детей. А ведь это одно из главных обвинений неверующих людей в адрес христиан: «Почему ваш Бог позволяет, чтобы умирали дети? Он жесток, Он несправедлив». Есть ли у вас ответ на этот вопрос?

Ответа нет. Я помню, как у нас в хосписе умер подросток и его мама сказала: «Я больше не верю в Бога. Он дал страдать моему ребенку». Во-первых, владыка Антоний говорил, что такие слова – не столько отрицание Бога, сколько крик души, когда тебе так больно, что ты не можешь этого терпеть. И Бог такой крик принимает.

Во-вторых, когда человек говорит: «Бог жесток», я думаю, он как раз не знает Бога, не знает, каков Он. Мать той молодой женщины, врача, о которой я говорила, считает смерть дочери несправедливой. Это состояние аффекта и в каком-то смысле перекладывание ответственности на Бога или на хирурга. Но сама больная сказала мне другое: «Я впервые понимаю, почему я заболела». У нее была удивительно дружная семья, очень радостная, все родственники и близкие каждое воскресенье собирались вместе, на шашлык или что-то еще. Но они даже не видели, что есть страдания вокруг. Эта женщина сказала мне: «Мы жили так узко, только для себя. Сейчас я понимаю, что так нельзя. Если я вылечусь, то буду жить по-другому». Но Господь взял ее чистую душу к Себе.

Думаю, у человека всегда есть выбор: быть жертвой, бесконечно спрашивать «зачем?», «почему?», восклицать «несправедливо!» или сказать: «Да, это трагедия, я не понимаю, почему это произошло, но чему я могу научиться из этого?» И есть люди, которые понимают – почему.

Ко мне на беседу ходит молодая женщина, которая потеряла своих детей: они сгорели заживо. Впервые она отпустила их к своему бывшему мужу, и там случился пожар. Уже на второй встрече она сказала мне: «Я понимаю, почему это произошло. Я жила так, как нельзя было жить (подробности я не могу раскрывать). Это должно было случиться». Но это редкость, когда человек в такой трагедии может посмотреть на себя и сказать: «Я до какой-то степени сам ответственен». Но если он не может увидеть никакого смысла в происшедшем, тогда будет всю жизнь бунтовать, винить Бога и людей. Он забывает, что Сам Христос умер на кресте, чтобы мы могли жить с Ним и друг с другом неразлучно – именно в этом смысле смерти нет.

Но если понимать трагедию как наказание за то, что ты неправильно жил, Бог может показаться слишком жестоким учителем…

Да, и такое представление опять говорит о том, что человек не знает Бога и не доверяет Ему. Обычно так говорят люди, никогда не искавшие Бога. И я могу ответить на это так: я не знаю такого Бога, который наказывает. Я вижу трагедию, но не наказание. Виктор Франкл[8] говорит: если есть смысл в жизни, тогда должен быть смысл и в страдании. Смысл есть всегда. Но мы не можем «подсказать» этот смысл человеку, только он сам в состоянии увидеть его. При этом признать трагедию как трагедию, горе как горе – надо. Нельзя вести себя так, будто «все хорошо». Это не так, это не работает, и это фальшь.

Осмысление страдания

Как вы относитесь к эвтаназии?

Я думаю, что это прежде всего крик души – крик о помощи. Человек, особенно здесь в России, очень боится стать обузой. Здесь лишь крошечные пособия для тяжелобольных людей, на которые не выживешь, надо кому-то работать; родные сильно устают, и больной это видит… Это большая проблема.

Я всегда даю очень яркий пример. У нас лежал больной, скажем, Иван. Сорок девять лет, опухоль позвоночника. Его жена приходила после работы, они очень радостно и хорошо проводили время. И вдруг в один день он мне говорит: «Фредерика, я хочу покончить с собой». – «Зачем?» – «Я больше не хочу терпеть». – «Иван, но это не решение проблемы», – ответила я и вышла. Через некоторое время я снова зашла, и Иван говорит: «Я больше не хочу покончить с собой». – «А что случилось, Иван?» И он отвечает (не будучи очень верующим человеком): «Бог мне показал, что у меня есть задача. Я буду жить ради жены и других родных и друзей, которые после меня придут в иной мир. Я стану для них проводником». Ему этого было достаточно, чтобы перестать думать о самоубийстве: это яркий пример о важности осмысления страдания.

Если человек находит смысл в том, что происходит, если есть осмысление страдания, тогда, может быть, вопрос эвтаназии и не встанет. Часто к эвтаназии толкает неопределенность «срока» – сколько еще я буду страдать? Если я вижу, что недолго осталось, и я хорошо знаю этого человека, то иногда говорю: «Ну потерпите еще немножечко, не так уже много осталось». И бывает, что тогда человек может просто перетерпеть. Можно воззвать к чувству собственного достоинства: «Неужели ты не будешь мужественно принимать то, что дано тебе?» Франкл говорит: только ты можешь своим особым образом переживать страдания, это твоя уникальная задача – стать примером для других людей.

У нас в трехместной палате лежал Николай, обычный рабочий. Я его не знала, но он почему-то знал мое имя. Говорит: «Фредерика, я хочу, чтобы вы сделали мне укол». – «Укол, чтобы убить тебя?» – «Да, я больше не могу, не хочу…» Я говорю: «А вы знаете, Николай, своего покровителя, Николая Чудотворца?» – «Знаю», – отвечает рабочий. «Ну, тогда, если не только ваше тело, но и ваша душа действительно готова к тому, чтобы перейти в вечность, попросите святителя Николая быть вашим заступником. Ему виднее. И я тоже буду просить». Он обрадовался: «Во!» (И показывает поднятый вверх большой палец.) И через несколько дней он умер своей смертью. Это был прекрасный пример того, что человек в любой ситуации может найти свою задачу. Но сделать это может только он сам.

«Наконец-то ты поняла, мама…»

Как говорить о приближающейся смерти с детьми?

У меня нет рецепта. Это зависит от ребенка. Обычно это задача родителей. Элизабет Кюблер-Росс[9], у которой был очень большой опыт общения с умирающими, в том числе с детьми, говорит: они знают. Каждый человек знает, что он уходит. Дети могут не говорить об этом вслух, но выражать через рисунки, стихотворения. Иногда можно говорить о смерти через рассказ о ком-то другом (и не только с ребенком) или через сказку: вот был такой мальчик, он очень болел, и так далее.

Меня удивляет, как смертельно больные дети и подростки переживают за своих родителей: «Как они будут справляться без меня?» И пока они видят, что мама и папа не готовы отпустить их, они не могут умереть. У нас лежал молодой парень семнадцати лет, его мама была очень привязана к нему. Парень тяжело страдал – саркома, одышка. Меня не было в хосписе в выходные, и когда я пришла в понедельник, его мама рассказала следующее. Она зашла в палату и сказала сыну: «Петя, я сейчас выходила, помолилась Богу и сказала Ему: „Господи, сделай так, чтобы моему сыну было хорошо“». И сын ответил: «Наконец-то ты поняла, мама…» Она продолжила: «В среду у нас с тобой такие и такие процедуры…», но сын остановил ее: «Нет, мама. В понедельник меня уже не будет». Он все это время ждал, пока мама будет готова отпустить его. И ушел – в ночь с воскресенья на понедельник.

Маленькие дети точно так же без слов чувствуют эмоции родителей. Но что еще более поразительно – часто перед уходом они видят кого-то из того мира. У нас лежал Сережа пяти лет – опухоль мозга. Он был уже без сознания, с закрытыми глазами, вот-вот уйдет. И вдруг он открывает глаза и сияющим взглядом смотрит на потолок. И губы у него шевелятся, словно он радостно с кем-то разговаривает. Долго смотрел, почти полчаса. Мы с мамой сидели рядом молча, с трепетом. Когда через полчаса ребенок снова вошел в полукому и заснул, я ушла, чтобы мама могла побыть с сыном. Когда вернулась, все шло к концу. Сережа вздохнул в последний раз. И я услышала, как его мама сказала: «Спасибо Тебе, Господи».

Тем вечером она поделилась со мной следующим: «Когда вы ушли, я сказала сыну: „Сереженька, если ты с Боженькой сейчас, возьми Его за руку, я тебя отпускаю“. И после этого он мирно ушел». Я часто вспоминаю этот случай – жертвенную любовь до конца. Но это редкий случай.

Не нужно слов

Как поддержать людей, которые потеряли близких? Что им говорить? «Жизнь продолжается»? «Все будет хорошо»? Иногда ты просто теряешься, не зная, что на самом деле нужно тому, кто горюет. Во-первых, не нужно пустых слов. Все эти «я понимаю» или «все будет хорошо» надо себе запретить. Лучше всего просто быть с человеком, своим теплом быть рядом. И помочь практически: приготовить ужин, отвести детей в школу, ботинки чистить. Молча и действенно быть рядом. Если человек захочет говорить, дать выговориться и просто слушать. Умение слушать не так легко дается, часто мешают наши эмоции.

Если вы верующий человек, сказать Богу: «Господи, будь здесь, здесь так тяжело». И Он будет. Владыка Антоний говорил: «Бог всегда рядом с нами, но пригласить Его в ситуацию – другое дело». Кроме того, важно признать, что потеря – это больно, не говорить: «Пойдем развеемся, сходим в кино, выпьем!» Горе есть горе, его надо пережить, это тоже, по словам владыки Антония, выражение нашей любви, но не как раньше, в радости, а в боли, в горе.

А это можно пережить?

Да. У меня самой не было такого опыта, но я вижу тех, кто потерял своих детей. Раз в год они собираются вместе, через несколько лет уже могут спокойно говорить о своих умерших детях. И такие родители часто признаются, что после потери ребенка они полностью переосмыслили свою жизнь. И не забудьте, что ушедшие дети – живы, они помогают своим родителям оттуда. Если думать, что никогда больше не увидишь своего ребенка, можно с ума сойти. Но это же не так. Они живы в настоящем, сейчас, и общение в Боге с ними продолжается.

Смотрю на свою жизнь с удивлением

Вы впервые приехали в Россию, в Советский Союз, в 70-х годах. В одном интервью вы сказали, что как-то сразу поняли, что вы будете здесь жить. Почему именно в России? Почему вы живете здесь уже целых двадцать лет?

Я сама не понимаю. (Улыбается.) Я порой смотрю на свою жизнь с удивлением, потому что я ничего не планировала, у меня просто было желание работать с больными.

К нам в Бромптонский госпиталь в Лондоне после перестройки стали приезжать тяжелобольные дети из России – по договоренности между двумя странами им делали бесплатные операции на сердце. Я была там в качестве переводчика. Многие из маленьких пациентов умирали во время операции или после нее. Был один мальчик, Дионисий. Врачи испугались, что на их счету будет еще одна детская смерть, и сказали его маме: «Мы не будем оперировать мальчика, все равно ему осталось жить всего месяц. Поезжайте домой». И мне стало очень жалко его. Представьте себе: получить визу, все необходимые разрешения, достать деньги, обрести надежду, что в Англии удастся спасти сына, и вдруг услышать: «Поезжайте обратно домой!»

В перестроечную Россию, где нет ни хосписа, ни паллиативной службы, ничего…

Да. Я тогда закончила университет по направлению «аккупунктура» и только ради того, чтобы эта семья не уехала домой безо всякой помощи, стала лечить мальчика. К моему удивлению, Дионисию стало немножко легче, он смог ходить, цианоз, возникший из-за порока сердца, стал менее выраженным. И мама мне говорила: «Когда будете в Москве, мы к вам приедем». И они действительно приезжали – и не только они, еще много детей, – и я бесплатно два месяца в год их принимала. Дионисий прожил еще девять лет после этого, без операции, от которой он отказался, видя, как умирают после хирургического вмешательства его друзья. Он умер в семнадцать лет. С этой истории все и началось.

Вы спросили, почему я приехала именно в Россию. Потому что увидела здесь большую нужду в помощи. Я размышляла над тем, чтобы, возможно, работать в России, говорила об этом с владыкой Антонием, он сказал: «Я думаю, ты переедешь, но не сейчас». Видимо, тогда внутренне еще не была готова. Лет, по-моему, через семь он сказал: «Переезжай». Владыка никогда не говорил: «Иди, делай то или это». Он наставлений мне не давал, а иногда отвечал так: «Подумаем (то есть помолимся)». И через много лет в ответ на мой вопрос он спокойно мне сказал: «Переезжай, ты там нужна». И тогда я решила переехать. Конечно, благословение духовного отца было важным фактором: я понимала, что решение о переезде – нечто большее, чем лишь мое собственное желание.

После этого владыка три раза меня спрашивал (что было нетипично для него): «Ты уже говорила с отцом Христофором?» (отец Христофор Хилл – англичанин, православный священник, служит в Первом Московском хосписе. – Ред.). Я говорю: «Нет еще». – «Ты поговоришь?» – «Да». Он наверняка знал, что мое место именно здесь. Так все и получилось.

Свет сострадания во тьме обыденной жизни

Есть ли что-то в российской реальности, с чем ваше европейское сознание никак не может смириться?

О, много. Но и хорошее тоже есть. Может, вы будете смеяться, но первое, что меня поразило, – что плюют на улице. Это такой ужас! Нет уважения ни к себе, ни к своей земле… Кроме того, мне было непросто терпеть хамство. Сейчас его, к счастью, значительно меньше.

Разобщенность. Выходишь из квартиры: в лифте не здороваются, а скажешь: «Доброе утро!», в ответ – молчание. Идешь на улице – люди смотрят на тебя так, как будто ты их худший враг, хотя они в первый раз в жизни тебя видят. В трамвае тебя осматривают с головы до ног – кто ты такой. Это как будто мелочи, но ты с ними встречаешься постоянно, изо дня в день. Было трудно, особенно первые пять лет. Потом стало немножко легче. Я поняла: если внутренне буду отвечать тем же, тогда лучше сразу уехать.

А хорошее – когда человека узнаешь немножко, он оказывается таким открытым, простым, как ребенок. Сейчас вообще с больными так легко, так просто быть рядом. Я не думаю, что на Западе так возможно. Немыслимо, чтобы в Англии я говорила с пациентом о Николае Чудотворце. Но мне кажется, что у русских людей где-то глубоко внутри есть сознание того, что – да, Бог есть. Хотя внешне они могут быть совсем не религиозными. Это не так выражено на Западе.

Вы нашли здесь свой храм, свой приход?

Я хожу в храм Флора и Лавра на Павелецкой. Там служил чудесный священник, отец Алексей Зотов, великий молитвенник, и я благодарю Бога, что я застала этого батюшку в последние десять лет его жизни. Он с такой охотой молился за всех усопших! Три раза спрашивал меня: «Откуда у тебя столько новопреставленных усопших?» – «Батюшка, я работаю в хосписе». – «Ах да!» Потом я его спрашиваю: «Может быть, их слишком много?» – «Нет-нет, чем больше, тем лучше!» – говорит. Он так молился! Эти люди словно стояли перед ним, как живые. И это была величайшая радость – разделить с кем– то боль за людей.

Отец Алексей умер, сейчас у нас служит священник Николай Коновалов, он другой, но меня поражают его доброта и терпение. И для меня этого достаточно. Если человек добрый, его можно попросить молиться за людей, и он будет носить их в своем сердце. Владыка мне говорил, что редко встретишь человека, который будет принимать близко к сердцу твою боль за людей, и, к сожалению, по моему опыту, это так.

А отец Николай такой. И это большая радость, иначе было бы очень одиноко. Да, ты несешь этих людей ко Христу, но если есть возможность иногда поделиться своими переживаниями с человеком – это неоценимо.

Анна Семак

Как прийти к себе и понять свое предназначение?

В этой стройной, модно и богато одетой женщине, популярном Инстаграм-блогере, жене главного тренера «Зенита» Сергея Семака, как-то не подозреваешь почти детской уязвимости. Пока не услышишь ее голос – юный, искренний, словно обнаженный, безо всяких защит. А еще эта красивая женщина – мать семерых детей и человек, глубоко знающий и чувствующий Православие.

Опытом своей жизни Анна Семак поделилась в своей книге «Близость как способ полюбить себя и жизнь». И – в нашем проекте.

«Я вспомнила, чего хотела в детстве»

Аня, в одном из ваших интервью я прочла следующие слова: «Самое большое удовольствие от всего, чем я сейчас занята, в том, что передо мной больше не стоит вопрос, кем я буду, когда вырасту». Кем вы стали, когда выросли?

Стала мамой, писателем, немножко бизнесменом, женой – в общем, все, что хотела, я сейчас имею.

Эта тема – «кем я буду, когда вырасту» – очень актуальная и больная для современного человека. Мы в большинстве своем поздно приходим к пониманию того, кто мы такие и чего на самом деле хотим. И в этом взрослом состоянии, с одной стороны, трудно удержаться, а с другой – страшно быть, ведь ты за все отвечаешь. Вам не страшно быть взрослой?

Мне не страшно быть взрослой. Напротив, было очень приятно в какой-то момент повзрослеть и сепарироваться от своего мужа. С учетом того, что мне тридцать восемь, я треть жизни физически отдала детям: пять лет была беременной, пять лет кормила грудью. Это достаточно большой срок. И в какой-то момент я осознала, что та позиция, в которой я нахожусь, снимает с меня часть ответственности. Я словно еще один ребенок в этой большой семье. Поскольку мой муж – очень хороший и заботливый отец, он меня тоже «оптом» взял под крыло…

С одной стороны, это удобно, но, с другой стороны, через какое-то время ты становишься социальным инвалидом. Я забыла, как платить за свет, за газ, как ездить за рулем – муж меня от всего тщательно оберегал. И однажды я почувствовала, что задыхаюсь. К вопросу о том, «кем я стану, когда вырасту»… Я вспомнила себя в детстве, вспомнила тот период, когда была наиболее счастлива. И поняла одну важную вещь: найти можно деньги в зимней куртке, а к себе нужно вернуться. Вернуться именно в то состояние, когда ты был в безмятежном детстве. У меня получилось это сделать, во многом благодаря своему блогу в Инстаграме.

Другими словами, некой «самотерапией» через социальные сети?

Да, абсолютно верно. Я завела Инстаграм и стала публиковать там свои воспоминания из детства. Так я раз за разом возвращалась в то счастливое время. И когда я искала точку, в которую мне нужно двигаться, чтобы ощущать почву под ногами, то вспомнила, чего хотела для себя, когда была маленькой. Я мечтала быть писателем.

Со мной постоянно случались истории, и я их записывала. В восемь лет я написала свою первую книгу. Мы жили в частном доме, и я убегала на крышу, пряталась за трубой, уходила на площадку и там писала. Моя первая книга называлась «Он и она». Позже Марк Леви украл мое название. (Смеется.) Ничего себе! А о ком это было?

Это был какой-то роман в лицах.

Романтический?

Да, про мужчину и женщину.

В восемь лет?!

Да. Позже я поняла еще одну интересную вещь про себя. Когда я что-то говорю вслух, четко формулирую свое желание, оно непременно сбывается, что бы я ни сказала. Естественно, если это какое-то благое желание, не во вред.

Получается парадокс: для того чтобы стать взрослой, вам пришлось вернуться в детство? Что же такое вы нашли там, что позволило стать взрослой и зрелой?

Сейчас психологи очень много говорят про внутреннего ребенка. Мне кажется, в этом что-то есть. Ведь именно будучи ребенком, ты легко отпускаешь обиды, запросто входишь в контакт с людьми. У тебя никогда нет камня за пазухой, ты стараешься быть беззлобным и не замечать даже какие-то очевидные вещи, просто чтобы лишний раз не «испачкаться». И вот в этом детском состоянии жить очень комфортно: когда веришь абсолютно каждому встречному, но в то же время – не теряешь бдительности. «Будьте просты, как голуби, и мудры, как змеи»[10]. В этом тоже есть истина. Такой баланс помогает крепко стоять на ногах.

Пешком по проселочной дороге

Помню, когда мне было двенадцать лет, я попросила маму отправить меня к подружке в деревню. Подруга жила в Осташковском районе, недалеко от озера Селигер. Отпрашиваясь у мамы, я упустила важный момент: станция Могилевка, на которой я должна была выходить, была на трассе, и до деревни предстояло пройти шесть километров.

Пешком?

Пешком, по проселочной дороге. И для меня двенадцатилетней было настолько естественно – знать, что со мной ничего не случится. Мало того, я еще ловила попутную машину. И не было ни одной мысли, что мне встретится какой-то плохой человек, который причинит мне зло.

Помню, села в автобус, поставила рядом с собой сумку. Лето, жара… Мама дала мне с собой карманные деньги. Автобус остановился около киоска, часть людей пошла в туалет, часть хотела что-то купить. Но очередь была длинная, и в итоге я опоздала на автобус – не заметила, как он уехал. Какие мысли были у меня тогда? Я, девочка… побежала к толпе мужиков, стоящих возле автовокзала, попросила их помочь мне догнать автобус. Спокойно села в чью– то машину, и мы пустились в погоню…

Мне казалось, что автобус красного цвета. Мы проехали уже очень много, и водитель мне говорит: «Ну что, давай тогда вернемся в Торжок (это в Торжке мы застряли) и будем думать, что с тобой делать». И вот когда мы уже стали возвращаться в Торжок, то увидели мой автобус. Оказалось, он не красный, а оранжевый. Я благополучно пересела из этого «такси» в свой автобус, потом еще поймала попутку, грузовик, – за рулем сидели два парня – плюхнулась в сено… Ни единой мысли, будто что-то может со мной случиться!

Но, к слову, мама позже рассказала мне, что в это самое время она почувствовала нестерпимую тревогу и стала молиться за меня. Да, доверие к миру у детей – безусловное. Во взрослом возрасте уже так не получается.

Детство рядом с храмом. Папа

У вас в школе было прозвище «Аня Ку-ку». Довольно долго вас считали «сумасшедшей», потому что вы озвучивали свои желания: съездить в Африку, увидеть весь мир, стать писателем…

Детство у меня было полным экспериментов, я постоянно что-то исследовала. На меня очень сильно повлияла жизнь в частном доме, и при этом – в церковном городке. Все мои друзья были детьми священников.

Что за место такое интересное?

Мы жили возле церкви, и это был единственный в то время открытый храм в Твери. Он никогда не закрывался, поскольку был памятником архитектуры. И так получилось, что все священнослужители имели квартиры или дома в непосредственной близости от церкви. Сформировался такой «церковный район». Поэтому детство у нас было насыщенное, веселое, полное экспериментов. Мы то какую-нибудь кошку умершую отпевали полным чином, то друзья бросали куклу в глубокую помойную яму, а я туда, не задумываясь, ныряла. Я была инициатором каких-то смелых экспериментов, меня так и прозвали.

Помню, придумала игру. В марте в нашем дворе разливались глубокие лужи. Мы сорвали с соседского сарая шифер, и нарекли одну из луж Московским морем, и в мутоновых шубах там плавали, на этом шифере. Будучи инициатором, я конечно же больше всех пострадала из-за этой проделки.

Ваша семья была верующей?

Во-первых, я была уже зачата по благословению папиного духовника – отца Кирилла (Павлова)[11], известного священника из Троице-Сергиевой лавры, ныне покойного.

У моего папы была очень интересная история воцерковления. Он был клавишником группы «Интеграл» Бари Алибасова. Параллельно «фарцевал»: выменивал у иностранцев пластинки на предметы старины. Однажды ему на сдачу дали старенькое Евангелие. К тому моменту у папы накопилось очень много вопросов. И он сел в поезд, прочитал Евангелие… и вышел на станцию совершенно другим человеком.

Папа все бросил, все оставил. Он был женат, к тому моменту у них с супругой уже были очень сложные отношения: она не хотела детей, а для папы дети были очень важны, он был из традиционной патриархальной семьи. Пока папа гастролировал, он скручивал доллары рулончиками и бросал их в старинный самовар. И когда он разошелся со своей супругой, то оставил ей этот самовар, а из своих вещей взял только старый портфель, пошел в ближайшую церковь и сказал: «Возьмите меня кем угодно!» Его попросили прислуживать в алтаре. Прошло несколько месяцев, и папу спрашивают: «А что ты вообще умеешь?» Он отвечает: «Вообще-то я профессиональный музыкант». – «Хор возглавить сумеешь?» – «Конечно, смогу!» И вот сейчас мой папа – классик при жизни, по его нотам поет весь православный мир, не только в России, но и в Европе, в Америке. Когда я с ним приезжаю в какой-нибудь монастырь, то чувствую себя суперзвездой, потому что все его узнают, фотографируются с ним.

Путь воцерковления отца был аскетичным. В какой-то момент он, как неофит, немножко увлекся: спал в гробу, ходил в подряснике, всегда говорил мне: «Помяни последняя твоя, и вовек не согрешишь». Папа ездил к отцу Кириллу (Павлову), чтобы попросить благословения на монашество. При том, что у него были жена и дочь – моя сестра Елизавета. Он приехал, батюшка посмотрел на него, дал ему сто рублей и говорит: «Езжай домой, купи жене какой-нибудь подарок и будь с ней сегодня особенно ласковым». И вот так появилась я. Мое детство прошло в Церкви, все мои друзья детства стали священниками, матушками.

Поразительно!

А мой лучший друг Сашка стал тем священником, который спас в Крымске во время наводнения больше пятидесяти человек в резиновой лодке.

Бунт

Но как же тогда случилось так, что ваш поиск Бога оказался таким непростым, извилистым?

Так часто бывает в церковных семьях. У нас дома были очень строгие порядки. Молитвенное правило, пост, послушание. Когда я садилась в кресло в начале интервью, то поймала себя на мысли: если бы папа увидел, как я сижу, он бы сделал мне замечание. Он еще в детстве говорил: «Не смей сидеть нога на ногу!» Было очень много запретов, табу. Например, мне до сих пор стыдно писать что-то личное, интимное: я боюсь, что папа прочтет. Видимо, такой комплекс из детства. Папа у меня – как с византийской иконы, со строгим ликом, с бородой… Все мои друзья его ужасно боялись.

В нашей семье был раскол – «супераскет» папа и более «светская» мама. Мама нам всегда говорила, что достаточно, чтобы Бог был в душе. Отношение к церковному благочестию у мамы менялось со временем. Так, она причащалась только раз в год, в день ангела, и считала, что этого вполне достаточно. Зато папа всегда маму оправдывал, говорил мне: «Ты бы видела, как она готовится, как она раскаивается! Может быть, и одного раза достаточно, когда ты так серьезно к этому подходишь».

Сложно ли было выработать свою внутреннюю линию – между ортодоксальным христианством и маминым вариантом «лайт»?

Мне понравилась та идея, которую предложила мне мама: не обязательно ходить в длинной юбке, платке и не обязательно постоянно быть в церкви. Сейчас я ее понимаю. Она видела, что некоторые люди в Церкви действительно переходили ту черту, за которой начинается уже «православный экстремизм». И поэтому мама предостерегала нас от такого «глубокого погружения». Хотя, наверное, родителям стоило изначально договориться друг с другом о нормах домашнего благочестия…

И вдруг из теплого родительского мира (где я не слышала «плохих» слов, а слово «дура» до двенадцати лет считала матерным) мы с сестрой попали в этот противоположный мир, полный соблазнов: дискотеки, женихи на «девяносто девятых», помады – словом, все, от чего можно искуситься человеку из такой строгой семьи. И конечно же этот мир нас очаровал. Все, чему нас учили в детстве, стало очень неудобным. И я взбунтовалась…

Нет, я не перестала верить в Бога. Но совершенно отошла от Церкви. Помню, как я в последний раз причащалась в шестнадцать лет, в день своего ангела, и то только чтобы сделать приятно папе.

Несмотря на то что я в какой-то момент опустилась на дно (отмечу: у каждого разное дно), я никогда не позволяла рядом со мной богохульствовать. Всегда говорила: «Простите, я сейчас не в лучшей форме, но тем не менее я – верующий человек и для меня это важно». Если человек продолжал хулить Бога, я просто вставала и уходила. И может быть, за такое скудное и ничтожное «исповедничество» Господь меня и хранил.

Первый жестокий опыт

Мне очень хотелось уйти из дома. Когда папа понял, что ничего хорошего из меня не выйдет, просто перестал со мной разговаривать.

А что должно было из вас выйти? Чего хотел от вас папа?

Чтобы я была достойным представителем семьи, вероятно. Все мои «этапы взросления»: дискотеки, смелые наряды, каблуки, помады, женихи – противоречили его представлениям о целомудренной женщине, о христианке. Поэтому папа перестал со мной разговаривать. Это был очень тяжелый момент. Он обнимал и целовал меня только один раз в году – на мой день ангела. И то не целовал, а так вот по-христиански три раза «прикладывался» ко мне. И поэтому, конечно, мне дома было очень тяжело.

В какой-то момент вы сделали свой первый серьезный выбор – выбор спутника жизни[12]. И оказались в очень непростой ситуации, рядом с человеком, который обижал, подавлял, унижал…

Все было промыслительным. Если бы не этот жестокий опыт, я бы никогда не стала тем, кем стала. Видимо, через это нужно было пройти, чтобы осознать, к чему я стремлюсь.

А что мешало выйти из этой ситуации? Почему вы вообще позволили с собой так обращаться?

Во-первых, у меня была навязанная мамой установка: как можно скорее выйти замуж. Моя мама выбрала очень интересную тактику, для того чтобы сохранить мое благоразумие и целомудрие. Она очень боялась, что я вырасту и стану актрисой или моделью, и поэтому решила внушить мне, что я очень некрасивая. Она думала, что это поможет и меня никуда не «занесет». Но сработало это совершенно по-другому. Я искренне поверила в свою непривлекательность и решила: раз я такая некрасивая, значит, мне нужно искать соответствующего мужчину – либо инвалида, либо алкоголика, либо болящего. Он должен был очень сильно обрадоваться, что я с ним, и относиться ко мне по-человечески. Поэтому все мои опыты первой любви… были с какими-то очень странными людьми.

Тогда – я описываю это в своей книге[13] – для меня было самым главным, чтобы с мужчиной было весело. О том, что существуют какие-то границы, рамки, что человек может оказаться непорядочным, я тогда не знала. Вероятно, я просто привыкла к тому, что все вокруг порядочные, и не готова была столкнуться с чем-то противоположным.

Что спасло вас тогда? Что позволило вам перестать быть жертвой?

Меня спасла моя интуиция. Я, как мотылек, который летит на свет, всегда двигалась в правильном направлении. Видимо, тоже по молитвам моего отца. В юности я была уверена, что со мной ничего не случится, потому что у меня верующий папа, и этого вполне достаточно. В 90-е годы я порой оказывалась в страшных ситуациях – когда мою подругу застрелили, а другую подругу убили арматурой, потому что на нее не хватило патрона… У нас были «лихие» женихи, и кругом люди умирали как мухи. А меня как-то Господь спасал.

За что я больше всего отцу благодарна… Тоже удивительно промыслительная история. Мне было лет четырнадцать, я сидела у нас дома на кухне, у моих родителей, и к папе пришел священник, отец Михаил Беляев. И папа вышел на какое-то время и оставил меня с ним, как я сейчас полагаю, нарочно. Возникла неловкая пауза, и, чтобы как-то ее сгладить, я решила задать батюшке вопрос. И ляпнула первое, что пришло в голову. Я его спросила: «Скажите, отец Михаил, а в каком случае позволительно делать аборт?» И он на меня серьезно посмотрел и говорит: «Ты об этом никогда даже не помышляй! Нет такой причины, по которой собственная мать может ребенка убить!» И эти слова запечатлелись в сердце! Мои родители никогда мне об этом ничего не говорили, тема сексуального воспитания у нас не поднималась. Мама говорила, что дети рождаются от нежности – и на этом все. И вот когда я услышала эти слова, у меня что-то перевернулось в душе.

После этого не раз, бывая в разных суровых мужских монастырях и видя, как какой-нибудь старый священник, монах, хватает женщину и кричит: «Делала когда-нибудь аборт?!» – я думала: «Ну хоть этого не делала! Спасибо, Господи!»

Детская вера

Сейчас вы – мама, многодетная мама. У вас получается вести с детьми живой разговор о вере?

Дети – удивительные люди. Они легко и естественно впитывают христианское представление о Боге и мироздании, если перед ними есть хороший пример. В лице родителей, в ближайшем окружении. Когда мы с мужем воцерковились, те из наших детей, которые уже подросли, совершенно естественно приняли это положение. Один раз я услышала, как мой сын Ваня – ему в тот момент было четыре года – расспрашивал шестилетнего брата о том, что такое смерть. Накануне мы остались после литургии проводить в последний путь одного из наших прихожан в Иоанновском монастыре в Петербурге. Умер дедушка Ваня, который ходил туда много лет, и я предложила детям подойти с ним попрощаться. У нас в обществе существует предубеждение: детей нельзя пускать на кладбище, к покойникам. И я решила показать детям своим примером, что вот, дедушка умер и надо с ним попрощаться. Я подошла, приложилась к нему… И потом слышу, как шестилетний Семен рассказывает Ване: «Ты знаешь, там, в гробу, лежало тело дедушки Вани. Оно сброшено, как старая куртка, туда. А душа его, как птичка, выпорхнула из тела». И мне так понравилось это сравнение, что я даже для своей детской книги его украла. (Смеется.)

Для детей вера естественна. Они знают, как произошел мир, знают о добре и зле, причащаются – у них нет никаких вопросов.

А старшие дети уже пытаются обрести какой-то свой личный опыт общения с Богом? Или нет?

У старшей дочки начался такой же период, как у меня в юности, когда это стало неудобным. А старший сын Семен в какой-то момент начал смотреть на Youtube разные антицерковные передачи, увлекся некоторыми нашими либеральными лидерами, начал цитировать их… Мы, конечно, испугались. Но в тот момент наш духовник сказал: «Оставьте. Главное – любите их и не переламывайте. Все пройдет». И я была счастлива, когда этим летом мой старший сын сказал: «Мам, я бы хотел встретить свой день рожденья в мужском монастыре, мне нужны тишина и покой» (его крестный – монах, родной брат моего мужа). И еще сын сказал: «Я хочу разобраться во всем сам. Мне нужно время». Но я вижу, что он на правильном пути, поэтому не тороплю.

Поразительно! Вы сказали о том, что родной брат Сергея, вашего мужа, – монах. Получается, у Сергея тоже длительные отношения с Церковью?

Когда мы с мужем познакомились, он был скорее глубоко сочувствующий, чем верующий. Сергея воспитала бабушка, в деревне, на Украине. Все храмы вокруг были закрыты, и у бабушки (совершенно точно – святого человека) был свой уголок за печкой и всегда горела лампада, стояли иконы. Бабушка молилась. А Сергей крестился сам, уже осознанно, в шестнадцать лет.

Мама должна быть наполненной

Удивительно, что Сергей из многодетной семьи, и сам при этом всегда хотел иметь много детей. Вы тоже?

Сама картинка большой семьи всегда была для меня невероятно привлекательна. И мне очень нравилось само состояние – быть беременной. С каждым новым ребенком приходило все большее осознание таинства, чуда…

При этом вы говорите о том, что в какой-то момент вы потерялись, как активный член общества, а не только мама. Но ведь на самом деле быть мамой – это тоже о-го-го какая избранность! Почему все-таки вам этого было недостаточно?

Я думаю, что речь идет о разных типах мам. Карьера – это когда мать структурирована, она прекрасный менеджер. Я могу правильно организовать процесс и поставить на нужные места нужных людей… Но в какой-то момент я стала недоумевать: почему я все время не в ресурсе, быстро утомляюсь, у меня не хватает ни на что сил?

И я поняла простую вещь: если мама уставшая, на нуле, то она ничего своим детям дать не может. Можно быть физически рядом с детьми 24 часа в сутки, но при этом не отдавать им ни грамма любви, нежности, только забирать. А наполненная мама может провести с детьми два часа, но за это время окутать их любовью настолько, что им будет этого вполне достаточно.

Как наполнить себя?

У каждого – свой сосуд. Я, например, поняла, что мне нужно уезжать. К сожалению, в какой-то момент у меня возникли очень серьезные проблемы со здоровьем, и два раза в год муж отпускал меня в Мюнхен на лечение. И вдруг я ощутила, что это самое счастливое время в моей жизни. Я стала отвоевывать себе лишний день – например, у меня было два дня на поездку, а я уговаривала мужа отпустить меня еще на третий. Я говорила: «Ведь я утром приеду, на следующий день – в больницу, потом – бежать в аэропорт. А мне бы не бежать, а просто погулять!» И я приезжала из этих путешествий невероятно наполненной и отдохнувшей.

Без чувства вины?

Без чувства вины. К тому моменту я пережила тяжелую операцию, и мне нужно было восстанавливаться. И даже доктор сказал: «Тебе надо уже как-то браться за себя, потому что до этого ты все только отдавала. Меняй образ жизни, образ мыслей».

До того, как младшему ребенку исполнилось пять лет, я все время простояла у плиты. И в какой-то момент я стала уезжать на недельку, десять дней… Еще пример: я сделала вывод, что не люблю гулять на детской площадке – это не мое. Я лучше сберегу силы для того, чтобы приготовить вкусный ужин для семьи, но гулять с детьми отправлю няню.

Потом я случайно обнаружила, что детям важно, чтобы мама работала. Дочь сказала: «Мама, ты знаешь, мы писали сочинение в школе: „Кто твоя мама“. Когда я написала, кто мой папа, мне так хотелось рассказать про тебя что-то хорошее! Я написала, что ты сидишь с детьми… А на кого ты вообще училась?» Я страдала и чувствовала вину от того, что не пишу, – я знала, что это мое предназначение.

Непослушание. Таня

Мы прекрасно понимаем, что дети – это труд, забота о них действительно забирает огромное количество сил. Свои дети. А чужие? Еще и с серьезными проблемами со здоровьем? Это невероятный вызов и подвиг. Как вы решились на усыновление?

До того, как у нас появилась Таня, я несколько лет жила в абсолютном послушании своему духовнику. Спрашивала благословение буквально на любую ерунду, например, можно ли мне купить зимнее пальто. Я думаю, что каждый верующий человек проходил такой этап в своей жизни. Но я всегда знала, что возьму ребенка, знала с детства и очень четко. Это моя миссия – спасти хоть одного малыша. Однажды я почувствовала, что морально к этому готова. Нашла девочку, в Сибири, ВИЧ-инфицированную, и спросила благословения.

И тут духовник меня буквально огорошил. Он сказал: «Нет». И не просто «нет», а: «Нет, никогда! Вот когда Илария закончит среднюю школу…» Я посчитала: это мне будет сорок восемь, уже пора внуков нянчить. Думаю: так долго не смогу выдержать! И я впала в жесточайшее уныние.

Внутри назрел бунт. Я начала задумываться о том, почему то, что уже благословлено Богом, может быть не благословлено духовником? Ведь мы – взрослые, сильные люди, у нас есть финансовая защищенность. Почему нельзя? Но тем не менее совесть во мне проснулась. Думаю: не буду спорить. Человеку, далекому от Церкви, это может показаться очень странным: как можно перекладывать на кого-то ответственность? Но православные люди, которые знают, что такое послушание, меня поймут.

Мысль о том, чтобы удочерить Таню, меня все-таки одолела. Перед тем, как поехать в детский дом, я предварительно посмотрела Танину анкету. И у меня возникло четкое ощущение, что это мой ребенок. Я не видела, что у нее по пояс нет тела, что она вот такая вот малютка. Я видела только глаза и не понимала, почему мой ребенок в детском доме!

Я составила духовнику огромное письмо о том, как выиграет наша семья и наши дети, если мы возьмем Таню. Главным доводом был такой аргумент: «Почему, если Господь создал нас свободными людьми, я не имею права на свою собственную ошибку? Почему я не могу сделать так, как чувствует мое сердце? Тем более что это уже благословлено ранее Богом – заботиться о сирых и убогих. Почему я не могу ошибиться? Я верю, что Господь даст мне сил. И если это будет моя ошибка, помолитесь за меня, чтобы все прошло удачно!»

Я нашла правильный момент, когда можно было это письмо презентовать… И когда духовник понял, что меня не остановить, он сказал: «Ну, раз так, то давай».

Параллельно, поскольку совесть моя была неспокойна, я поехала к отцу Кириллу (Зинковскому)[14]в Вырицу и рассказала ему об этой ситуации. На что он мне привел такой интересный пример. Отец Кирилл и отец Мефодий хотели выкупить какую– то землю у своей прихожанки, для каких-то своих нужд. Они пришли к отцу Иоанну (Миронову)[15]и говорят: «Так-то и так-то… Батюшка, благословите!» Это было делом принципа – монашествующие благословляются практически на каждый вздох. Отец Иоанн их благословил. И вдруг все начало рушиться. Ничего не складывается! И отец Кирилл задумался: как же может быть так, что сам отец Иоанн (Миронов) благословил, а дело не идет. И вот он пошел к отцу Иоанну и спрашивает: «Батюшка, как же так? Вы же нас благословили, а эта женщина…» На что батюшка отвечает: «А что же вы, как дети? Неужели вы перед тем, как благословляться, сами не можете принять решение? Что же вы все вечно перекладываете ответственность на духовника?» И для меня это был такой щелчок или лазейка.

Еще отец Кирилл сказал мне такую важную вещь: «Ты знаешь, иногда Господь ждет от нас не то что проявления своеволия, а просто борьбы». Другими словами, когда делаешь благое дело, то можешь и настаивать на каком-то своем решении, взяв ответственность за это на себя. Иногда Господь ждет от нас нашего собственного горячего желания сделать что-то хорошее.

Но, как говорится, «не повторяйте в домашних условиях». Со временем я поняла, почему духовник меня отговаривал. Когда мы взяли Таню, на нашу семью свалилось много искушений.

Как вам удалось пройти через все трудности?

Это был долгий, мучительный процесс. Начался глубинный раскол внутри семьи. Дело в том, что я всегда с головой прыгаю в омут, а с проблемами разбираюсь по мере их нарастания. А Сергей – человек крайне ответственный, я бы сказала, гиперответственный. Он всегда все взвешивает, ему нужно обязательно понять, как что работает. И ему было тяжело принять решение об усыновлении.

Но впоследствии муж меня очень благодарил. Он сказал: «Если бы не ты, я бы никогда не решился на этот шаг и не узнал этого счастья, этой радости – видеть, как человек преображается».

Сергей

В начале нашей беседы вы говорили, что в определенный момент обрели самостоятельность и выпорхнули из-под крыла своего мужа. Легко ли он отпустил вас из-под своего крыла?

Этот этап был очень сложным для нас обоих. Но, к счастью, все завершилось благополучно. Мы вынесли из этого испытания определенные уроки. Если раньше во время ссор мы часто бросались разными громкими выражениями: «Все, я ухожу! Мне все надоело!» – то сейчас, понимая силу слова, больше никогда себе этого не позволим.

Даже в самом благополучном, крепком браке возникают моменты, когда тебе просто невыносимо видеть «этого человека». Ты не понимаешь, как с ним дальше жить. Как вы справлялись с подобными вещами?

За девятнадцать лет, что мы вместе, у нас ни разу не было ощущения, что мы друг от друга устали или друг другу надоели. Это какая-то невероятная свежесть. Я ее списываю только на Божественное Провидение. Видимо, Господь дал нам такое благословение, чтобы скрепить наш союз.

Тем не менее изначально наши роли в семье были распределены неверно. Поскольку мне не хватило отца в детстве и в юности, я искала мужчин, похожих на отца, – «крепкое мужское плечо», чтобы можно было часть ответственности с себя переложить на своего супруга. И, пока он решает проблемы, я могла бы, свесив лапки, сидеть и ничего не делать. Эта позиция оказалась для меня разрушительной.

Я маялась в этом состоянии. Ведь если мой муж – мой «отец», значит, у него нужно на все спрашивать разрешения. Можно я пойду на день рождения? Можно куда-то отлучусь? В шесть вечера – комендантский час. И ему очень нравилась эта доминирующая позиция, он меня контролировал и тем самым держал «в тонусе». У меня не было права голоса, с моим мнением не считались.

Все, что я говорила мужу, было ему… смешно. Делилась с ним мечтой о сноуборде, он отвечал: «Ты что, это для небожителей! У тебя нет координации! Ты не сможешь, упадешь!» Помню, как я в Уфе, не сказав ему, пошла на сноуборд. Когда я съехала с горы, подумала: «Господи, я же все могу! Все эти „невозможно“ у меня в голове!» Так же было, когда впервые стала на доску для серфинга.

При этом мой муж – фантастический человек. Это не о том, что он обижал или подавлял. Это вопрос человеческих взаимоотношений. В этой ситуации виноваты оба, ведь и я молчаливо соглашалась на такое отношение.

Но так невозможно жить. Мне очень хотелось, чтобы мой муж был моим близким другом.

Было страшно

Как вам удалось это изменить?

Я поняла, что просто физически убиваю себя. Мое основное заболевание говорило о том, что я включила счетчик обратного отсчета и все закончится тем, что я просто умру. Об этом же говорил мой врач. Нужно было что-то менять.

После того, как мы с моим мужем на определенное время расстались, «сбросили счетчики»… мы встретились совершенно другими людьми. Стали прежде всего друзьями, партнерами, научились доверять друг другу, рассказывать свои мысли, свои секреты.

Не было страшно?

Было. Но я оправдывала себя тем, что иначе в этих отношениях я просто умру. Сергей надеялся, что мы снова будем вместе. Он приезжал ко мне, и я готовила ему еду. Мы как-то учились взаимодействовать. Как родители, мы все это время оберегали своих детей и создавали хотя бы видимость благополучия, чтобы им было проще.

А как духовник к этому отнесся?

Тогда мы просто перестали общаться. Это был для меня тяжелый период духовной борьбы. Я понимала, что духовник всегда на стороне мужа и на стороне семьи. А наше прогрессивное общество на каждом углу кричит об осознанности и женских правах, в том числе о праве женщины быть счастливой. Я тогда очень увлеклась этими идеями.

Но если бы этой ситуации не произошло, мы с мужем никогда не стали бы так ценить наши отношения и нашу семью, как ценим сейчас. Нужно было «выйти из кожи», посмотреть на себя со стороны, здраво оценить ситуацию, понять, насколько важно для детей иметь полную семью. Я на своей шкуре прочувствовала, как страшна для детей сама мысль о разводе. Ведь семья – это единственная платформа, на которой ребенок держится в этом мире. А когда она рушится, ребенок принимает все на свой счет.

Но стоит ли оставаться в союзе, если он – только видимость, а за фасадом семьи все только мучаются, терпят?

Ничего не происходит внезапно и не случается просто так. Развод назревает по вине обоих партнеров, а не кого-то одного. Многое зависит от способности человека жертвовать собой. Мне очень нравится этот анекдот: «Принимай меня таким, какой я есть!» – «Спасибо, прием окончен!»

Кстати, Михаил Лабковский, известный психолог и автор, мне кажется, взбаламутил 80 % нашей страны своей идеей о том, что любовь – это счастье и радость, а не боль и страдание, и если тебе перестали нравиться ваши отношения – выходи из них.

Но это очень потребительский подход.

Да. Думаю, это, во-первых, не христианский подход. Когда твой партнер начинает взбрыкивать или впадает в депрессию, разочаровывается, унывает, нужно, наоборот, постараться его поддержать и понять. А не расставаться с ним. Что же, если муж был красивым, могучим и интересным в молодости, а тут он «сдулся», нужно его менять, как старую машину?

Господи, потерпи меня немножечко

Можно ли сейчас сказать, что Сергей снова женился на своей жене[16], но это уже другая женщина?

Абсолютно так! И он другой мужчина. Мы совершенно другие люди. И эта свадьба имела для нас огромное значение. Хотя многие увидели в ней только фарс, маскарад. Прежде всего, наши дети заслужили, после всех наших семейных перипетий, такой праздник любви.

И кстати, удивительно, как произошло наше примирение. Сергей приехал ко мне 27 мая и привез букет цветов. И я, совершенно забыв о том, что мы уже расстались, случайно его поцеловала. Это произошло как-то совершенно естественно! И он удивился, и я. И вдруг мы поняли, что это день нашего венчания.

До этого я очень долго не причащалась, не исповедовалась. Ведь я бунтовала, я была очень зла, мне казалось, что правда на моей стороне. И в этот момент произошла такая интересная вещь. Я позвонила отцу Кириллу в Вырицу и сказала, что хочу к нему приехать. Отец Кирилл – очень занятой человек, но именно в этот день и час он оказался свободен. Мы с мужем вдвоем поехали в Вырицу, исповедовались, отец Кирилл взял нас за руки и говорит: «Ребята, все позади, давайте дальше только вместе». И вот прошло несколько дней, и Сергей сделал мне предложение.

А когда вы были в этом состоянии бунта, что вас удерживало от того, чтобы вообще отойти от веры, от Церкви?

Даже в самых страшных ситуациях, когда я падала и уже не могла встать и идти, все мое естество кричало, взывало о помощи к Богу. Когда совершенно не было сил молиться, не хотелось идти в церковь, я старалась говорить с Богом как с отцом. Спрашивала Его: «Ну почему мне настолько плохо? Ты ведь все знаешь про меня. Ну сделай, чтобы все было так, как должно быть. И потерпи меня еще немножко такой, какая я есть. Я с Тобой, я к Тебе стремлюсь…» Выходит, бунт был не против Бога?

Нет. Против системы, против правил. Но я всегда знала, где я хочу быть. Наоборот, меня душила невозможность быть с Богом. Я понимала, что в том состоянии я не могу себе позволить даже глаза поднять на небо.

В Инстаграме вы открыто говорите о своем вероисповедании. Аудитория реагирует разным образом, в том числе и достаточно агрессивно. Зачем это нужно вам лично?

Я считаю, что это мой маленький миссионерский вклад. Долг каждого христианина – свидетельствовать о вере. Я никого не вербую, я никогда ни к чему не призываю. Просто рассказываю о своем личном примере, о своей жизни. И если это в ком-то пробуждает интерес к Церкви, я очень рада.

Африка

Вы – писатель, у которого уже вышла одна книжка… Две. Первая вышла в 2004 году. Называется «Карюзлица». Про отношение детей к бездомным. Сейчас я готовлю книгу сказок, начало серии из семи детских книг.

Вы снимаете социальное документальное кино[17], буквально на днях собираетесь в Африку – делать фильм про очень страшную жизнь альбиносов в африканских странах. И вы говорите, что готовы усыновить еще одного ребенка, темнокожего. Зачем?

Когда я была маленькой, мы пришли с родителями в гости к одной из папиных певиц. Она была оперной певицей, подрабатывала в церкви. У них была многодетная семья, и один из детей был приемным. Когда мать семейства, Елена, приехала с концертом в детский дом, она увидела там темнокожего мальчика и забрала его. Мне было семь лет, и я подумала: «Какая невероятная смелость – в наше время (это были 80-е годы) в Твери взять темнокожего ребенка!» Ведь темнокожий мальчик в нашем обществе – это социальный инвалид.

Размышляя еще об одном усыновлении, я задумалась: да, в нашей стране много больных детей, много инвалидов. Но эти дети живут и имеют какой-то социальный пакет. А есть малыши, которые не доживают и до пяти лет, умирая от опасных заболеваний. У них нет элементарных вещей, они спят на земле. Что уж говорить о шансах получить образование.

Для меня нет никаких географических рамок, нет различий между людьми. И я посчитала, что мой долг – спасти одного человека для лучшей жизни, а второго – просто от смерти.

Еще одна мечта

У вас колоссальная нагрузка – эмоциональная, физическая, социальная. Как вы спасаетесь от выгорания? Что вас питает и что придает силы?

Если честно, когда я смотрю в свой ежедневник и вижу, что сделала за неделю, мне кажется, что это был какой-то другой человек. Когда я смотрю на своих детей, играющих в комнате в полном составе, я думаю: «Не может быть такого, что все эти люди вышли из меня!» Я рада, что сейчас у меня есть этот ресурс. Плоды моей любви – мои дети, моя семья – дают мне колоссальную энергию. Каждый раз, когда я прихожу домой без сил, мне достаточно провести в их кругу совсем немножко времени, чтобы зарядить батарейки до 100 %.

Меня питает конечно же моя вера. К счастью, я не трачу энергию на то, чтобы понять, кто я есть, зачем я живу. Я точно знаю, где бы я хотела умереть.

Об этом можно рассказать? Или это секрет?

Да. При том, что я человек без географических границ в голове и для меня все люди – братья, я хотела бы умереть в России. Я была бы счастлива, если бы к тому моменту мои дети были уже взрослыми. Если так получится, что мой супруг уйдет раньше меня, моя мечта – умереть в монастыре.

Баста

О хулиганской юности, работе над собой и надежде на прощение

Певца Басту сложно назвать «хорошим мальчиком». На первый взгляд. Тем удивительнее, что он прекрасно знает церковную службу, без проблем может помогать в алтаре.

Ведь в храме Василий Вакуленко с детства. И Бог из его жизни никогда не исчезал.

Испытание свободой

Правда ли, что ты стал артистом благодаря бабушке, настоявшей, чтобы тебя отдали в музыкальную школу?

Меня вообще по большей части воспитывали бабушка с дедушкой. Я и два моих брата – один родной брат, другой двоюродный – учились музыке. С шести лет я занимался на фортепиано, а через два года мы втроем перешли в класс аккордеона.

Когда я читала про твое детство, мне представилась довольно идиллическая картина. Ты был хорошим мальчиком?

Я не очень хорошо учился в обычной школе, зато с музыкой все было классно.

И уж точно я вел себя лучше, чем мой старший брат – отпетый хулиган. Но потом все изменилось, и мы с ним поменялись ролями. Брат – инженер, закончил институт с красным дипломом. Он очень хороший человек, я горжусь им. В раннем детстве, пока у меня не было особых прав, я вел себя прилично, но как только появилась возможность самому принимать решения, начал много всего вытворять – хулиганил, убегал из дома.

Как случилось, что ты вдруг в пятнадцать лет оказался на улице?

На улице я оказался даже чуть раньше. Я как бы испытывал себя. Честно говоря, в детстве я чувствовал себя очень несчастным, не в своей тарелке. Много было всяких сложностей… Мама с папой были молодыми, много работали. Я их почти не видел. Папа был военным, мама училась в Москве и постоянно уезжала. Мы часто меняли место жительства: то я жил у бабушки и дедушки, то с родителями в военном городке. В какой-то момент семья переехала в Белоруссию, и я начал учить белорусский язык, а потом в четвертом классе вернулся в российскую школу. Это было особенно тяжело, потому что я уже усвоил другое правописание: по-белорусски все как слышится, так и пишется. Я стал сильно отставать в учебе от сверстников. И до сих пор пишу безграмотно.

Конечно, я безгранично благодарен родителям и бабушке с дедушкой за то, что они воспитали меня. Но, оглядываясь назад, могу сказать, что возвращаться в детство не хотел бы. Разве только чтобы повидать своих стариков и рассказать, каким я стал. Я не обманул их доверия. Дед был настоящим офицером, человеком кристальной честности. Я бы приехал к нему и сказал: «Видишь, старый, я не был безнадежен, и ты правильно делал, что помогал и был рядом».

Тебя наказывали в детстве? Били?

Нет, никогда. Но лучше бы били… Я тяжело поддавался авторитарному воспитанию. А бабушка была очень сильная женщина. Не прямо вот монстр, но строгая. Она прошла войну, блокаду, сама поставила на ноги своего младшего брата. «Бабуся-патриарх», как я ее называл.

Страшно слышать о том, что ребенок несчастлив. Даже дети, которые росли в жутких условиях в семьях алкоголиков или в детском доме, все равно иногда сохраняют какие-то теплые воспоминания.

Теплые воспоминания остались. Я сбежал не столько от того, что мне было плохо, сколько ради того, чтобы узнать то новое, что рисовало мне подростковое воображение. Мне хотелось жить, не подчиняясь правилам, которые предлагали взрослые. Я мечтал: когда мне исполнится шестнадцать, я всем скажу «спасибо», уйду и буду заниматься тем, чем хочу.

А какие у тебя были ожидания от мира, в который ты вышел один в таком юном возрасте?

Мне хотелось найти друзей, не быть одному; реализовать свои чаяния, амбиции, обрести любовь, быть нужным. То есть стать счастливым, стать собой, доказать право на существование в этом мире. Все так, в принципе, и произошло. Но за все это, естественно, пришлось платить. Свобода выбора предполагает большую ответственность. Это такое сильнейшее Божественное испытание. Я закалился, стал жестче. Но вместе с тем и внимательнее к людям, в чем-то снисходительнее к их ошибкам. Меня очень во многом поддерживали и прощали. Вот в тот период я бы вернулся охотно.

Тебе не было страшно?

Было, но я жил настоящей жизнью. Я вышел в мир достаточно наивным. Изначально я рос в тепличных условиях, ходил в церковь (меня туда водила тетя), в музыкальную школу…

Не жалко было расстаться с невинностью?

К счастью для меня (а может, и к несчастью?), во мне осталась некоторая наивность и желание верить в людей. В этом мне повезло, а ведь многие сломались, отчаялись, и им начало казаться, что все вокруг подонки. Я смотрел в мир, как в зеркало, и в каждом человеке старался видеть только хорошее.

А ты поддерживаешь связь со старыми друзьями?

Да, со многими я общаюсь. Их тоже жизнь перевоспитала. Вообще, то, что я здесь сижу, – уже чудо. Мы с друзьями, бывает, приезжаем ко мне в город (Ростов-на-Дону. – Ред.), в мой район, где я до сих пор прописан, и все удивляются, что я не умер от наркотиков, остался в живых после драк, не сидел в тюрьме.

Не хотел бы я повстречаться с собой прежним – я был очень неприятным молодым человеком. Хотя по сравнению с некоторыми из приятелей я был просто тютя, домашний одуванчик. Времена были тяжелые и для меня лично, и для всей семьи. В 96-м году моя мама, имеющая высшее образование, профессиональный экономист, работала на рынке, продавала йогурты. Она была единственной, кто работал, – папу сбила машина.

Я всегда верил в Бога

Как при такой жизни удалось сохранить веру?

Я всегда верил в Бога. Когда есть ответственность, игра интереснее. Мне казалось, что просто умереть и исчезнуть – как-то не прикольно. Даже в пятнадцать лет я был глубоко верующим и глубоко религиозным. Я не только ходил в церковь, но и служил – был пономарем и иподиаконом[18]. У меня есть награды – орарь, скуфья, подрясник[19]. Но дело даже не в том, что я вырос в христианской традиции. Я всегда воспринимал мир как воплощение замысла Создателя. Мне кажется, в моей жизни было много случаев Божественного участия. Но кто-то назовет это просто стечением обстоятельств.

Как можно быть одновременно верующим и опасным человеком?

Это сложный вопрос. Бог Сам с каждым разберется, увидит, что в нас есть доброго. Вспомни благоразумного разбойника. Мне вообще нравится этот образ евангельского героя. Это как метафора, говорящая о том, что покаяние возможно для любого человека, даже глубоко падшего.

Ты вырос в Ростове-на-Дону, а становление личности пришлось на 90-е годы. Поэтому тема раскаявшегося разбойника для тебя нечто больше, чем просто евангельская притча?

Меня привлекают многие другие личности среди православных святых.

У тебя есть любимый святой?

Их много. Мне очень нравятся Иоанн Предтеча, Серафим Саровский, Мария Египетская. Особенно мне близки истории мучеников – людей, которые за свои убеждения принимали смерть. Я примерно представляю, какое у них было ощущение веры, что они переживали. И это восхищает!

Может, обрести святость можно и не через физические муки, но через какое-то усилие, равное мученичеству?

Есть такая возможность. Жить в нашем мире и сохранять главные человеческие качества – это подвиг.

Что тебя спасло от полного саморазрушения и, возможно, даже от смерти? Инстинкт самосохранения?

В трудные минуты я обращался к Богу с искренней молитвой в сердце и препоручал Ему свою жизнь. Я молился и просил Его участвовать в моей судьбе, проходить со мной тяжелые моменты жизни. Бог – воистину отец, а не суровый педагог, который задает сложные задачи и смотрит, сдам я экзамен или нет. Когда у меня появились дети, мне вообще про Бога стало все понятно. Он – любящий. Разве я стану своим детям подставлять подножки, а потом говорить «ага!»? Моя задача – поймать, а подножки подставят другие.

Враги человеческой души – не только наркотики, но и гнев и гордыня. Наверняка у тебя возникало иногда чувство превосходства над другими людьми. Совместимо ли это с глубокой верой в Бога?

Думаю, что один из главных двигателей греха – это страх. Остальное – следствие. Я боялся жизни, боялся показаться слабым. Я знаю, что движет злыми людьми: страх смерти и страх перед Богом. Поэтому я никогда не тщеславился и не гордился своей силой. Моя любимая духовная книга – «Лавсаик», жизнеописания монахов[20]. Там рассказывается, как подвижники проходили испытания гневом, гордыней. Без этого не так сладка победа.

Для пребывания в Церкви, для жизни во Христе очень важно иметь подобный личный опыт. Не фарисействовать, не слушать чужие рассказы. Мне не нужно, чтобы со мной делились знаниями, я и так все знаю – правила, уставы, читаю по-церковнославянски, понимаю суть вещей. Все это приятно знать, но важнее опыт.

Я понял, как много во мне грехов

Был вообще какой-то момент, когда ты вернулся в Церковь? Не просто продолжал верить, а стал регулярно причащаться.

Я никуда не уходил. Кто может ограничить мне подход к Чаше? На этом пути не было препятствий.

А как же грех? Разве можно подходить к Причастию без раскаяния в сердце?

Как шутил мой духовник, наш «генеральный директор» Иисус Христос Сам разберется, кто достоин, а кто нет. Церковь – живая. Я всегда могу туда прий ти. При этом с трудом себе представляю, что есть сумасшедшие, которые станут причащаться, скрывая какие-то грехи. Священник надевает поручи[21] и читает молитву, но он лишь посредник в совершении таинства. Кстати, это большая проблема сегодняшней Русской Церкви: служители ощущают Божественное присутствие и путают его с личной ответственностью. Им не стоит брать на себя слишком много. Это отталкивает молодых людей от Церкви.

С другой стороны, мы сами формируем самомнение у священников, когда бежим за благословением на каждый чих.

Стопроцентно! Священник, епископ, патриарх – это обычные люди, на которых возложена определенная ответственность. Никогда не надо забывать, что патриарх – просто монах и просто священник.

Ты не считаешь, что ответственность патриарха перед Богом больше, чем твоя как христианина?

Это все придуманное. Каждый человек отвечает сам за себя. Не стоит считать, что священник отвечает за приход, епископ – за всю епархию, и так далее. К чему вся эта «бухгалтерия», то есть формальные расчеты, с кого и сколько Господь спросит? Он круче и мудрее этого всего. Он любящий и вездесущий.

Это не значит, что правила не важны. Они нас дисциплинируют и нужным образом настраивают. К примеру, я считаю, что ритуал необходим, особенно для неофитов. Но за всем этим мы не должны забывать, что Иисус Христос сказал: «Я здесь, с вами». Он не где-то далеко, как ветхозаветный Бог, который, как считалось, постоянно всех наказывает. В Новом Завете Господь говорит: «Я приду и проживу жизнь рядом с вами. Буду, как вы, испытывать голод, страдать. Мне будет очень страшно, как и вам, а потом вы Меня распнете без вины, но Я буду продолжать вас любить». В общем, Он рядом и понимает все человеческие чувства. Это гениальная концепция!

Каким, по-твоему, должен быть хороший священник?

Я знаю очень много хороших священников-проповедников, а один мой друг даже епископ. Главное для них – именно проповедь Христа. Когда я служил в церкви, мне очень повезло: со мной рядом были образованные, тонкие и интересные люди, умевшие передать глубокий внутренний смысл литургии. Им удавалось показать, что на престоле здесь и сейчас восседает Бог, что Он присутствует невидимо в храме. Они умели объяснить все происходящее – то есть то, из чего выстраивается богослужение.

Для меня лично очень крутой пример – сошествие Святого Духа на апостолов. Бог наделил их знанием языков, тем самым показав, как важен индивидуальный «подбор ключа» к каждому человеку. Но в большинстве случаев современная церковная проповедь, с точки зрения мирянина, очень далека от человеческих проблем и от реальности.

Ты чувствуешь необходимость проповедовать веру в своем творчестве?

В этом смысле мне симпатичен Петр Мамонов, а вот Ваня Охлобыстин совсем несимпатичен. Для меня священство – сложнейшая миссия, и он как христианин не имел права отходить назад.

Покаяние – это перемена ума. Человек не просто больше не делает того, что делал раньше, а вообще становится другим. У тебя был опыт такой перемены?

Я недавно выступал в Городце. Зашел в церковь, когда там проходила архиерейская служба. Друг мне говорит: «Иди скорее в алтарь, тебя владыка зовет». Я зашел, а там исповедь. Епископ велел мне встать на колени, и начался очень подробный разговор (я такие не очень люблю). Но в итоге я понял, как много во мне грехов. И мое отношение к ним изменилось. Раньше я воспринимал их как данность, а сейчас я пытаюсь себя перевоспитать, то есть работаю над собой. Не спускаю себе этого. Вообще, в своей жизни я – самый строгий свой судья.

Другой вопрос, что во многих сферах собственной жизни я по-прежнему пытаюсь быть «сам себе Богом». Сам себя оцениваю, осуждаю. Надо освободиться от этого.

По себе знаю: зачастую эмоционально включаешься в какую-нибудь ситуацию, психуешь, кричишь, а потом становится стыдно и даже физически плохо. Почему в этот момент не вспомнить о Боге и не помолиться: «Господи, останови, помоги, сделай с этим что-то, иначе меня сейчас разорвет»?

Я, наоборот, в таких случаях говорю: «Бог мне в помощь!» – и пошел по-казацки шашкой махать. (Смеется.) Но вообще я стараюсь изучить и понять особенности своего характера. Для меня это своего рода духовное упражнение, помогающее стать отходчивее.

Молюсь о смягчении моего сердца

Какой ты сегодня, насколько изменился за последние двадцать лет?

У меня изменились возможности выбора и, если можно так сказать, «палитра выбора». Я достаточно плохой человек, противоречивый и злобный. И поэтому часто молюсь о смягчении своего сердца. Для меня важно самому «провести инвентаризацию» своих не очень хороших качеств. Иногда меня накрывает отчаяние, но именно здесь и проявляется надежда на Бога – то, чего нет у атеистов. Если бы я был неверующим, я бы, наверное, уже давно застрелился. Я бы с этим не смог жить, слишком тяжело. Хотя атеизм тоже бывает разным.

На что ты обычно злишься? На людей, на мир? Тебя бесит таксист, который не туда завез, или раздражает, что мир несовершенен?

У меня нет претензий к миру. Мир наполнен Богом. А моя злость – бытовая. Я не могу смотреть, как обижают невинного или слабого, меня просто разрывает. Хотя духовник говорит, что это гордыня: я, мол, такой молодец, включаюсь «за правду».

С другой стороны, не было бы злости, может, ты бы не смог писать.

Я готов этим пожертвовать, чтобы стать добрым.

Ты мог бы отказаться от творчества?

Я не считаю, что у меня есть какие-то сверхспособности. Я пишу песни и считаю это большой милостью Бога ко мне. Если бы мне предложили отказаться от музыки и взамен дали ощущение мира и смиренного бытия, я бы принял предложение, не раздумывая.

Это могло бы сказаться на твоем и социальном и материальном положении.

Я спокойно к этому отношусь.

Ты мог бы вместе с семьей жить натуральным хозяйством?

Нет, конечно. Это напоминало бы охлобыстинский феномен. Но я реалист и не считаю, что Бог от нас требует какого-то «экстремального спорта». Бог хочет, чтобы каждый из нас был хорошим, но при этом оставался собой.

Ты получаешь удовольствие от того, что высказываешься остро и зло?

Я себя за многие годы хорошо изучил. Мне нравится потравить, повеселиться, посмеяться. Таким образом я полностью раскрываюсь. Бывает в кайф позлить человека – чтобы он «подразорвался», помучился. Я умею писать язвительно, умею плохо, даже гадко шутить – во мне достаточно цинизма. Ничего не могу с собой поделать! Во мне сидит такая вот «обезьяна», которая говорит: давай, скажи! Пусть сейчас самое неподходящее время, но это «разорвет» всех! Потом мне бывает очень неловко, и иногда я вынужден извиняться. Я отходчив, мне несложно попросить прощения, если я повел себя, как скотина. И такое случается часто, поверьте.

И в то же время любой поклонник может тебе напрямую указать, что ты стал другим, пишешь теперь плохие стихи. Не слишком ли ты уязвим?

Да, я уязвим. Искусство и творчество – тяжелая ноша. Могу месяцами думать о каком-то злобном комментарии. Но последнее время я перестал их читать.

Спорные вопросы

У рокеров, особенно русскоязычных, никогда не было такой дерзости, как у рэперов. У вас бранные слова несут особый энергетический, идеологический заряд. Да, стопроцентно!

Твоим слушателям, наверное, сложно представить, что тот, кто поет такое, регулярно ходит в церковь и там молится, теми же устами обращаясь к Богу.

Признаю: я ругаюсь, и это плохо. Но искусство, музыка – это всего лишь зеркало того, что происходит вокруг. Ты скажешь: можно изображать не только плохое, но и хорошее. Но если я вижу, что в стране жить плохо, то матерное слово подойдет лучше всего для описания происходящего. И я никогда не скажу себе: надо бы сейчас подобрать что-то конструктивнее. Я буду отражать все, как есть.

А мог бы ты писать тексты вообще без нецензурных выражений?

Еще раз повторю: это не китч, не провокация, а просто литературная необходимость. Поэтому мне не стыдно исполнять свои песни.

Как объяснить детям, что это взрослая музыка и в ней есть запрещенные слова?

Моя дочка как-то раз, лет в девять, сказала нехорошее слово. Видимо, слышала, как я по телефону разговаривал и ругался. Передо мной встала задача, как объяснить ей то, что я называю «взрослым словом». Две недели думал, ничего не мог придумать. Сидел, как старый дед, и гадал, как сформулировать все это на молодежном языке. А потом взял ключи от машины, подошел к ней и говорю: «Садись за руль, повезешь меня по делам. Заводи и поехали». Она: «Я боюсь, я не умею водить». Тут я и рассказал: с матерными словами – точно так же. Чтобы управлять ими, нужен навык. Кроме того, на это надо иметь право. Когда достигнешь определенного возраста, сама будешь решать, что делать.

Дьявол априори в проигрыше

В разговоре с Юрием Дудем ты сказал, что не уверен, что твои дети останутся православными христианами. Для тебя важно, чтобы они были одной с тобой веры?

Очень важно! Честно скажу: не знаю, что буду делать, если они откажутся от этого. Я пока даже не могу представить, как девочки приведут домой женихов. У меня от одной мысли останавливается сердце! Это же мои ягодки!

А как передать ребенку, да и взрослому человеку, свой личный опыт?

Я не могу сказать: «на своем примере». Иногда я веду себя не очень хорошо, совсем не так, как мне бы хотелось показаться перед своими детьми. Но мне кажется, тут надо впустить Бога и дать Ему Самому действовать.

Тебя слушают миллионы, ты можешь на них влиять.

Несомненно, несомненно. Я стараюсь. Не знаю, получается у меня или нет. Мне хочется своим корявым примером заинтересовать людей. Самая лучшая «проповедь», когда ты смотришь на человека и думаешь: «Почему он употреблял наркотики и перестал употреблять? Почему пил и перестал пить? Совершал определенные не очень достойные вещи и перестал их совершать? Что случилось с ним?» Мне хочется, чтобы люди, глядя на меня, поинтересовались, в Кого я верю.

Как ты думаешь, творчество – это Божий дар или это все-таки мука, крест, тяжкая ноша?

Не знаю. Честно говоря, я не понимаю, как у меня получается писать песни. Мне очень хотелось бы надеяться, что так проявляется Божественное участие в моей судьбе. Я не очень хорошо музыкально образован. Каждый раз, садясь за компьютер, я думаю: ну что можно еще написать? А вот потом происходит что-то невероятное…

Почему множество талантливых людей используют свой дар, чтобы нести в мир мрачные или похабные идеи, или просто уходят из жизни самым жутким образом, разрушая себя?

«Мрачняк» или похабщину я сам иногда транслирую. Что до суицида, то я много размышлял об этом. Мне жаль тех, кто так уходит. Мне грустно от этого. Я считаю, что так проявляется человеческая слабость. Умереть за идею можно, да. Но, вероятно, для многих самоубийц желание завершить свою жизнь таким образом и было той самой идеей.

Творческий человек более уязвим для зла? Зачем многие лезут в петлю?

Просто мы на виду, а сколько обычных людей сводит счеты с жизнью? Стоит посмотреть сводку, и станет ясно, сколько безвестных самоубийц умирает каждый день. Мне кажется, всем нам надо помнить просто о сиюминутности этой жизни и о том, что нас ждет вечность – великая, прекрасная, удивительная.

А веришь ли ты, что человек – это поле битвы между добром и злом?

Нет, я считаю, что человек – это исключительно добро, а наши поступки становятся результатом того, что нам дан выбор. Дьявол априори в проигрыше. Но это не значит, что с нас полностью снимается ответственность за то, что с нами происходит. Что будет с нами после смерти, в значительной степени все-таки зависит от нас.

Если человек по природе добр, почему же тогда нас так колбасит? Почему мы злимся? Почему не верим в себя, сомневаемся, сопротивляемся радости?

Такова плата за первородный грех. Образно говоря, мы расплачиваемся за «съеденное яблочко». Но наши сомнения и беды – это необходимые краски, которые оттеняют радость. Если бы мы не испытывали горя, то никогда бы не поняли, что такое радость. Есть же люди, которые всегда живут в достатке и не понимают, что такое нищета. Мой духовник отлично говорит о том, что радость в сердце – самая лучшая проповедь Христа. Когда мы ее испытываем, то становимся лучше, позитивнее, добрее, внимательнее.

Уповаю на милосердие Божие

Правда ли, что у тебя в компьютере есть музыкальная подборка, которая должна, по твоему замыслу, звучать на твоих похоронах? Что это – «память смертная» или ты так «заклинаешь» смерть, чтобы она не приближалась?

Это все ради шутки. Кстати, я заранее выбрал еще и костюм для похорон, и фотографию на памятник. Я ко всему этому отношусь очень иронично. Мне просто нравится шутить на такие серьезные темы – о жизни и смерти, любви и ненависти.

А ты готов умереть?

Нет, конечно. Мне не хочется умирать. Но все может случиться, надо быть готовым. Чтобы не было так, как говаривал мой участковый: «Здравствуйте, вы проспали». Я очень часто молюсь. Сегодня тоже молился. Я прожил свою жизнь осознанно. И мне очень интересно увидеть – что там, за порогом. В ад, естественно, не хочется. Но мне кажется, что он немного не такой, как его описывают некоторые священники.

Есть мнение, что ад – это ты сам, если для тебя твои страсти – деньги, музыка, женщины, мода, даже любовь к природе – сильнее, чем любовь к Богу. Если ты не успел сделать Его главным в своей жизни.

У меня возникает такой образ: чулан, в котором человека закрыли. Это своего рода испытание, наказание и страдание, которым мы должны расплатиться за свои поступки.

Может, это прозвучит слишком пафосно, но я видел ад, погружался на самое дно, сталкивался с падшими людьми, еще более греховными, чем я. Я видел самые страшные проявления своей личности, впадал в отчаяние, был на пределе. Да, такое случается: каждый из нас делает выбор между добром и злом. Зло вполне реально, и я понимал, что во мне оно тоже есть.

Я верил в Бога, но при этом всегда понимал, что ад существует. Человек, который стреляет в другого человека, бьет себе подобных, предает друзей, – это и есть ад. И самое важное – попытаться по-человечески понять, почему все это происходит. Христос продемонстрировал нам наше Божественное предназначение, но мы не послушали Его, а, наоборот, прибили гвоздями к доске.

У нехристианина и христианина разное представление о смысле жизни?

Не всегда. Все хотят хорошо воспитать детей; все мечтают, чтобы у них было все благополучно. Верующие люди отличаются только тем, что у нас «ужин с продолжением».

Я верю, что Бог всепрощающ. А ад ждет только те души, которые не ищут Его.

Наверное, даже в этом случае Господь может сказать, как родитель говорит ребенку: «Ну ладно, иди ко Мне». И тогда человек ответит: «Как же я был неправ!» То есть осознает, что шел по жизни неверным путем. Вот это будет круто! На земле невозможно совершить что-то такое, за что Бог не мог бы простить. Думая о Страшном Суде, я всегда уповаю на милосердие Божие.

Ольга Маркес

О борьбе с зависимостью, возвращении в Церковь, о совершенном теле и радостях материнства

Дреды, необыкновенно красивые цветные татуировки, спортивная фигура, взглянув на которую даешь себе священную клятву завтра же начать бегать… «Все, что я делаю, я делаю для Бога», – говорит вокалистка группы Alai Oli, предприниматель, основатель и вдохновитель ультрасовременного клуба здорового образа жизни #Sekta. И кстати, тоже многодетная мама.

У Ольги все не по шаблону. Тем интереснее ее история.

В поисках любви

Сегодня у нас в гостях основатель школы здорового питания и тренировок #Sekta Ольга Маркес.

Когда знакомишься с твоей историей, складывается впечатление, что ты изначально родилась с некой миссией. Правда ли, что с детства тебе важно было наполнить жизнь смыслом, подчинить ее идее, искать истину?

Меня очень рано привели в храм, бабушка и прабабушка рассказывали про веру, так что христианские образы жили у меня в голове. Мачеха, которая растила меня после смерти мамы, говорила, что у меня бывали удивительные сны: я признавалась, к примеру, что ко мне приходила «мама Бога». Наверное, благодаря религиозному воспитанию я начала разбираться в том, что такое хорошо и что такое плохо. Причем «хорошее» представлялось чем-то глобальным. Это не просто про то, что надо мыть руки и не обманывать старших, а нечто огромное, что сложно до конца уяснить и прочувствовать.

У тебя было ощущение, что над тобой есть некая незыблемая сила, которая в любом случае на твоей стороне?

Да, это было всегда. Есть люди, которые гадают: «Есть Бог или нет Его?» Есть те, кто всю жизнь ищут Его. А я никогда не сомневалась в Его существовании.

Ты как-то призналась, что детство было тюрьмой, из которой хотелось выбраться.

Воспитывали меня довольно жестко. Папа был строг, хотя сейчас у нас с ним прекрасные отношения. А тогда я желала сама управлять своей жизнью, самостоятельно делать выбор. Так мучительно быть маленьким и не иметь возможности принимать решения.

В совсем юном возрасте ты начала баловаться изменяющими сознание веществами. Что ты искала в них?

Мне очень хотелось, чтобы меня любили. Так не хватало человеческой близости! Казалось, вокруг так много всего, но я не могу до этого дотянуться – такая любовь к миру без взаимности. Мне никак не удавалось наладить контакт с людьми. Почему-то они ко мне не тянулись, хотя вроде со мной было все нормально. Я мечтала о признании, но хвалить меня было не за что. Если можно так сказать, в детстве я не была ни в чем хороша. Тогда никто не говорил о безусловной любви – не было такой моды, как сейчас. Вот я смотрю на своих детей: какие же они молодцы, как легко обучаются! А мне учеба давалась тяжело. По себе знаю, что такое кризис подростка, который не может найти себя ни в чем, и у него никак не получается добиться одобрения.

К тому же в 90-е, на которые пришлось мое детство, все думали только о выживании. Родители выкладывались по полной, чтобы обеспечить нам еду и крышу над головой. Им было не до проявления чувств. Я не предъявляю им претензии, просто понимаю – им было очень сложно дать мне то, о чем я мечтала.

Почему в пятнадцать лет ты ушла из дома?

В какой-то момент, когда папа разводился с мачехой, меня отправили к бабушке на время. Это был тяжкий период, я вообще не могла понять, где мой дом. В седьмом классе я почти год не ходила в школу (а если и ходила, то урывками). Никто не посещал родительские собрания и не интересовался моей учебой. Я много времени проводила в компьютерных клубах. Тогда, наверное, впервые у меня проявилась своего рода зависимость: осознавая, что надо в школу, я предпочитала сидеть и играть. Примерно тогда же впервые попробовала наркотики.

Когда мой папа заметил это, он очень жестко отреагировал и не раз сажал меня «под домашний арест». Меня задевал не столько факт, что меня наказали, сколько лишение права на общение. Я очень коммуникабельный человек, мне важно, чтобы друзья были рядом. Когда отец привел меня в первый раз в реабилитационный центр, я возмущалась: «Я же ничего дурного не делаю, только травку курю». Но мне ответили: «Да-да, все наркоманы так говорят!» Тогда я решила: ну все, теперь точно начну «торчать». Как говорится, назло бабушке отморожу уши.

12 шагов к спасению

Как долго ты употребляла наркотики и сколько раз пыталась бросить?

Это был длинный путь. Только до того момента, как я признала зависимость, прошло, наверное, лет десять. При этом временами я говорила себе: «Нет, стоп!» – и долго оставалась трезвой. А потом снова срывалась. Я не выполняла всего, что требовалось, чтобы окончательно освободиться. Проверяла, можно ли делать что-то «на половиночку».

Отчасти спасало то, что не хватало денег на наркотики. Это позволило выжить. Вообще, отсутствие средств часто меня защищало от искушений.

Ты освободилась от зависимости уже во взрослом возрасте, после того, как прошла реабилитационную программу «12 шагов»?

Я не раз пыталась бросить, да и вообще никогда не получала от наркотиков какой-то эйфории. Разве что в самом начале, когда была совсем молодой и сама не понимала, что делаю. А потом они приносили только боль.

Сравнивая себя с друзьями, я понимала, что употребляю больше всех, и это было неприятно. Я не умела остановиться, когда другие останавливались; мне надо было дойти до полной потери сознания. Были те, кто умел себя контролировать, а я – нет, и эта разница оказалась очень заметной. Мой бывший парень тоже был зависимый, годами употреблял, у него это вошло в систему. На третьем или четвертом курсе на душе у меня стало совсем плохо. И тут узнала о программе «12 шагов» для анонимных наркоманов.

Первый раз я пришла в группу, просто чтобы поржать. Собравшиеся там были непохожи на меня: все какие-то странные, неприятные, говорили что– то непонятное, что абсолютно никак во мне не отозвалось в тот момент.

Ты побывала в нескольких реабилитационных центрах?

У меня есть подруга Ника Суринович, удивительный человек и по сей день занимающаяся созданием рехабов[22]. Однажды я проходила программу в устроенном ею центре, она сама меня туда пригласила. Мне было так больно, что казалось, я совсем уже на дне. Тогда я собрала котомку с вещами и, рыдая, пошла туда.

В том доме собрались очень разные люди, в том числе и те, кто двадцать лет сидел на героине. Работа над собой начиналась с базовых, простых вещей. Интересно наблюдать, как люди, совершенно не умеющие определять свои эмоции, делают в этом первые шаги. Все участники программы должны были записывать события и свои чувства в связи с ними. Например: «Мне пожелали доброго утра, я ощутила радость, удовлетворение»; «Со мной не поделились печенькой, я почувствовала злость, обиду».

Зачем это нужно?

Невозможно взять и решить проблему, просто упав на колени и «качественно» помолившись. Сперва надо распутать клубок своих ощущений и эмоций, разбирая их по молекулам. Это большой труд. Прежде чем просить Бога: «Дай мне! Помоги мне!» – ты должен понять, кто ты.

Как в этом состоянии найти в себе силы, чтобы все-таки попросить помощи у Бога, несмотря на то что тебе стыдно и ты чувствуешь себя перед Ним виноватой?

Меня привели к Нему за ручку уже в следующем рехабе. Туда я обратилась после нескольких срывов. Год трезвости – срыв. Два года – срыв, правда, буквально на несколько дней. Но мне стало ясно, что со мной что-то не так. Так долго держалась, а потом чуть-чуть «поторчала»? Значит, и трезвость моя была какая– то «некачественная». Выходит, наркотики – всего лишь следствие, а причина в том, что жизнь доставляет мне страдание. И я вновь пошла за помощью. На этот раз реабилитационный центр оказался православным. Очень классно, что я туда попала. Хотя там была «супераскеза» – каждый день серьезная трудотерапия. К тому же нас постоянно выедали до костей комары. А я к тому моменту была своего рода «звездой», привыкшей к комфорту. Однако приехала туда со смирением и готовностью делать все, что потребуется, только бы исцелить душу.

Дорога к храму

До православного рехаба ты продолжала верить в Бога или наркотики заслонили Его? Или, может, думала: «Он существует, но мною не интересуется»?

Я помнила, что Он есть. Но, конечно, не тогда, когда лежала в бессознательном состоянии и сама себе была противна. Внутри меня была пустота, какая-то черная дыра, которую я не могла ничем заполнить. Иногда мне казалось, что я Его предаю, отворачиваюсь от Него, но не было ощущения, что Он меня оставил. При этом я долгое время считала, что недостойна хорошего отношения, которое Господь проявляет ко мне.

Первая взрослая попытка прийти в храм оказалась болезненной. Дредов и татуировок у меня тогда еще не было, но когда я явилась в церковь в своей обычной одежде, мне велели немедленно переодеться. Повели туда, где собирают вещи для нуждающихся, и сказали сменить все, что на мне надето, вплоть до колготок. Помню, выдали туфли-лодочки, которые очень жали. А потом отправили домой: сегодня не будешь исповедоваться, сначала подготовишься. Мне дали книгу, и я готовилась по ней. Составила огромный список грехов, описав их во всех мелочах. Кажется, чтобы пересказать все, мне потребовалось «два захода». Я говорила с батюшкой, стоя на коленях. В итоге он не допустил меня до Причастия, сославшись на то, что я пока недостойна – сначала надо делать «духовные упражнения».

И ты не вернулась в храм?

Я туда возвращалась, но стояла в стороне и думала: «Пока я не готова, просто помолюсь». И не подходила к Чаше лет пять. Внутри все еще сидел комок непрожитых эмоций, обид, страхов. Мне постоянно казалось, что меня не любят и я все делаю неправильно.

Ту черную дыру, про которую ты упоминала, никак не получалось заполнить?

Со временем начинаешь понимать, что ее не заткнут ни наркотики, ни алкоголь, ни еда, ни секс, ни покупки, ни деньги, ни слава и ни количество подписчиков – то есть все то, что люди считают своим достижением и спасением. Пустота заполняется только верой. Программа «12 шагов» подсказывает, как двигаться ей навстречу. Первый шаг – признать свое бессилие. Пока я этого не сделала, ничего не работало. Я пыталась все контролировать, но тщетно. Второй шаг состоит в том, чтобы признать: есть сила более могущественная, чем мы. Третий шаг – препоручить свою жизнь и волю заботе Бога. Когда я перестала сама бороться со своей зависимостью и дала возможность Ему помочь, началась совсем другая игра.

Когда же тебя все-таки допустили к Причастию?

В том самом православном рехабе мне сразу сказали: сейчас ты исповедуешься и причастишься. «Причастие? Мне?! Неужели можно?» – поразилась я. «А кому, если не тебе? Ведь ты выздоравливающая наркоманка, зависимый человек, остро нуждающийся в помощи Бога. Он может заново собрать тебя, восстановить из „размазни“, приподнять тебя над действительностью. Он даст тебе частичку Себя, чтобы в тебе было что-то Божественное, кроме имеющейся чертовщины, выжженной черной дыры». Я подумала, что вообще-то все логично. Я каюсь и за это получаю возможность стать ближе к Богу. Он протягивает мне руку через Причастие, и я принимаю ее с благодарностью.

Да, во время первого обращения в храм со мной обошлись строго, но, видимо, зачем-то это было нужно. Мой опыт строится на таких кирпичиках. Возможно, если бы меня сразу приняли с распростертыми объятиями, я бы не так ценила то, что получила. Но в итоге все сложилось, и я действительно почувствовала наполненность и осознала, насколько мне необходимо быть с Богом. Я об этом мечтала, стремилась к этому, хотела быть этого достойной.

Что сказать человеку, который, как ты, принесет в храм свою боль и вопросы, на которые нет ответов, а ему скажут: ты не так одет, извини, ты здесь не нужен.

Пусть купит билет в Питер и приедет в Феодоровский собор. Там все классные, никто косо не посмотрит. Там я никогда не встречала осуждения. Это такое место, куда хочется идти, как домой.

Все что делаю, посвящаю Богу

Как давно ты ведешь регулярную церковную жизнь?

Уже семь-восемь лет, после выхода из православного реабилитационного центра. Правда, последние пять лет я не соблюдаю посты. Все время что-то мешает – беременности, роды… Но надо сказать, что еще с восемнадцати лет я регулярно постилась, причем даже когда употребляла наркотики. Это может показаться смешным или безумным, но во время православных постов я отказывалась от алкоголя и скоромных продуктов. Почему-то для меня это было важно. Я тянулась к вере, и еще до моего воцерковления мы с друзьями ходили на праздничные службы. А потом я как-то пресытилась ощущением контроля, который дает любая аскеза, и пока не могу найти к этому новый подход. Надо искать какую-то непищевую альтернативу, потому что воздержание от пищи потеряло для меня духовный смысл.

Мой проект, школа идеального тела #Sekta, в частности, предполагает работу с питанием. И мне трудно отделить тут физическое от сферы духа. Например, я понимаю: если отказываюсь от каких-то продуктов, то в моем рационе становится больше углеводов и жиров и от этого болит поджелудочная. Не хватает сил на то, чтобы каждый раз перестраивать свой организм.

Мне почему-то всегда казалось, что тебе должны быть ближе восточные практики, буддизм или индуизм. В #Sekta вы практикуете медитации, йогу. Как все это сочетается с традиционным представлением о христианстве?

У меня никогда не было такого: «О, буддизм! Звучит неплохо, стану-ка я буддисткой». Я всегда считала себя православной. Все, что делаю, я посвящаю тому Богу, в которого верю. Давно, когда еще не ходила в церковь, я для себя решила, что не буду петь мантры. Потому что это все-таки некая религиозная практика. Когда в зале все пели, я не пела. Однако я считаю, что с верующим человеком (не важно, мусульманином или буддистом) у меня всегда больше общего, чем с неверующим.

Ты часто говоришь о том, что приобрела важный навык – жить без денег. И теперь, даже если средства есть, будешь от них независима. Сейчас ты обеспечена, у тебя успешный бизнес, большая семья. Тебе пригождается опыт самоограничения?

Любые свои желания я теперь воспринимаю через призму зависимости. Я отношусь с большой осторожностью ко всему, что очень сильно привлекает, вызывает у меня «тоннельное мышление», превращается в страсть, начинает владеть мной. Наверное, самая большая моя страсть – это работа. С другой стороны, меня очень радует, что я делаю ее ради блага людей.

Изменилось ли творчество группы Alai Oli с тех пор, как ты воцерковилась? К примеру, в твоих текстах по-прежнему встречается то, что христиане считают сквернословием.

Одна из первых песен Alai Oli – «Бог есть любовь». Так что эта тема всегда была актуальна. Кроме того, с самого начала я молилась и материлась – одними устами. Да, я сквернословлю и каждый раз на исповеди каюсь в этом. Но для меня в этих словах по-прежнему остается что-то очаровательное.

Ты воспринимаешь это как грех?

Скорее, как небольшой грешок. Но осознаю, что над этим надо работать.

Тело как Божественный дар

В одном из твоих интервью я прочла признание, что ты десять лет ненавидела свое тело. Многим такое знакомо. Есть мнение, что это одна из форм маловерия, отрицания Бога в себе. Ты не принимаешь себя такой, какой Он создал тебя. Да еще и наносишь себе вред наркотиками, алкоголем, перееданием.

Так оно и есть. Я долго считала, что душа у меня чистая, а вот тело недостаточно чисто. А потом я все это «отпустила», отказалась от попыток контроля. Не нравлюсь себе – ну и пусть. И не буду ничего с этим делать. То есть разрешила себе перестать бороться. Почему бы и нет? Ведь любой человек достоин любви. Я люблю всех людей, а они любят меня, и не надо пытаться казаться красивее и лучше, чем мы есть. Почему я должна быть лучше кого-то? Почему мне так уж необходимо стать такой же привлекательной, как кто-то другой? Прихорашиваться, изображать из себя нечто большее, чем ты есть, очень мучительно. Я попыталась избавиться от этого стремления.

Я много знала о здоровом питании, умела и любила тренироваться, но все это долгое время не имело действия. А потом изменилась мотивация: я буду лучше питаться просто потому, что таково мое желание. Не ради того, чтобы по-другому выглядеть. Не хочу есть вредное, хочу есть полезное. Хочу побольше двигаться, ощущать определенным образом свое тело, а как оно будет смотреться со стороны – второй вопрос. Все это позволило мне привести себя в форму, но у нее было уже совсем другое содержание.

Но ведь люди приходят в #Sekta именно за тем, чтобы стать лучшей версией себя.

Да. Но одно другому не противоречит. Сначала нужно получить знания, потом научиться любить себя.

Сейчас ты выглядишь фантастически, на тебе нет ни грамма косметики, но ты просто светишься! Ты увлеклась марафонами, участвуешь в соревнованиях Ironman[23]. Стало ли совершенствование тела зависимостью?

Про марафоны и триатлон я не могу с уверенностью сказать, что это – добро. Мне кажется, это может стать зависимостью, очень похожей на наркотик. Ты ощущаешь, что находишься на грани, и чувствуешь от этого эйфорию. Механизм фактически тот же самый. Но от новой страсти мне хотя бы не больно.

Работа, как ты уже говорила, тоже может стать страстью.

Работа для меня – другое; она дарит мир и спокойствие. Я чувствую, что делаю все правильно, помогаю людям. Я знаю, что с участниками проекта #Sekta случается тысяча маленьких позитивных историй, новый опыт остается с ними на годы, и для меня это важно.

Считается, что верующие должны больше заботиться о душе, а ты целиком и полностью сосредоточена на выстраивании «внешней оболочки». Или все-таки без внутренней работы ничего не получится?

Вообще, я замечала, что в Православии тема телесности тесно связана с аскезой и самоистязанием. Но можно назвать это и по-другому – пренебрежением телом. Однако сильное тело – полезный инструмент. Оно поможет сделать больше, в том числе и богоугодных дел. За ним надо ухаживать, так как это Божественный дар. Я бы даже сказала, что следует заботиться о нем как о любимом ребенке, не ожидая при этом, что тот будет выглядеть именно так, как тебе хочется, или вести себя так, как тебе было бы удобно.

От «чайлдфри» к материнству

У тебя трое детей, но еще совсем недавно ты не могла представить себя в роли жены и матери.

С приходом веры в мою жизнь отношение к материнству изменилось. Раньше я всегда была «чайлдфри», не хотела никаких отношений, не хотела замуж. Мне казалось, что я недостаточно хороша для этого и не могу взять на себя ответственность за других. Я просто не умела этого делать, да и не было желания. Но в православном рехабе я вдруг ощутила, что хочу попробовать быть мамой.

Материнство принесло какие-то неприятные неожиданности?

С появлением ребенка всегда рождается страх: ты боишься, что с ним что-то произойдет, он заболеет или умрет. Я никогда не боялась ни своей смерти, ни смерти близких: была готова к тому, что бабушки, дедушки, родители умрут. Но с детьми все не так. И тут как раз помогает вера, а также программа «12 шагов», научившая меня принимать тот факт, что не все в жизни мы способны контролировать.

То есть ты передаешь ребенка в руки Господа?

Да. Если Бог пошлет мне испытания и даст силы, я их пройду. Если он не даст сил, тогда я умру.

Что дается сложно и что особенно радует в общении с детьми?

Первый ребенок открыл для меня новый мир. Он дал мне очень много любви. С тех пор я – не только я, но нечто большее. Есть тот, о ком я должна заботиться, и это дает мне твердую почву. Я почувствовала, что готова больше отдавать – не только своим близким, но и другим людям. Тогда же появилась моя школа (проект запускался, когда я была беременна). До этого был только блог.

Твои отношения с телом, по твоим собственным словам, окончательно выстроились, когда ты поняла, что кормишь и лелеешь уже не только себя, но и человека, который живет внутри. Тогда ты окончательно приняла свое тело таким, какое оно есть.

Да. У меня как-то все сошлось: три года трезвости, новые открытия в православном реабилитационном центре. Я поняла, что жить без зависимости и по определенным правилам – это еще не все. Просто трезвости и развития эмоционального интеллекта недостаточно. Когда я попала в православную среду, то осознала, что мне не хватает духовного наполнения, активной веры, помогающей признать свою новую роль. Стало ясно, что, возможно, я захочу стать женой и готова стать матерью.

Так появились две новые планеты в моей вселенной – семья и религия. Вера была и раньше, но где– то на периферии. А теперь она стала источником, из которого мне хочется пить регулярно. Когда все сошлось, тогда появились и дети, и любимая работа, и все в жизни встало на свои места.

Задачи

Страшно было войти в новые отношения?

После разрыва с первым мужем (отцом старших сыновей. – Ред.) мне необходима была какая-то легкая связь, переключающая внимание и удерживающая меня от возвращения в брак. Мне приятно, когда я нравлюсь, флиртую. Я думала, будет что-то необязательное, не «про семью». Но мой новый друг Вадим невероятно хорошо общался с моими мальчиками. Просто поразительно! И я подумала: как круто, что человек сразу же уделяет моим детям чуть ли не больше времени, чем мне! Он заботился о них и как о продолжении меня, и как об отдельных личностях.

У вас есть общая церковная жизнь?

Я регулярно бываю на исповеди и причащаюсь. Вадим и дети ходят со мной, но основной двигатель этого процесса, пожалуй, именно я.

У детей есть молитвенное правило?

Пока нет. Может, чуть позже я начну приучать их к этому, когда они станут постарше. Сейчас иногда им и Причастие тяжело дается. Если мы пропускаем какое-то время, они сразу все забывают и не могут понять, что это и зачем.

Тебе важно, чтобы находящийся рядом человек разделял твою веру?

Здорово, что мы можем вместе бывать в церкви и что в этом вопросе между нами нет противоречий. Мы крестили ребенка, и он может бывать со мной на службе. Все это очень хорошо, но для меня вовсе не обязательно, чтобы рядом был такой уж воцерковленный человек. Я и сама «непрофессионал» в религиозной жизни. Я не слишком много в нее вкладываю, но в то же время больше не чувствую себя недостойной. Мне кажется, я нашла золотую середину.

Какова сейчас твоя главная задача в бизнесе и в личном развитии?

Я хочу развивать стратегии здорового образа жизни. Понятное дело, правильное питание, регулярные тренировки – это всего лишь инструменты. Я хочу создать систему, которая будет стабильно действовать в течение всей жизни, а не время от времени по принципу маятника. Чтобы человек шел, как по ступенькам, к общему плюсу. Вот над этим я сейчас работаю, это самое интересное.

Моя личная духовная задача схожа с рабочей: я стараюсь не терять приобретенный уровень. Потихоньку буду увеличивать хорошее и уменьшать плохое. С момента, когда я вернулась в храм, уже будучи взрослой, меня не покидает желание стать «суперчистой». Так сказать, быстро выбраться «из грязи в князи». Но оно так не работает, нужен кропотливый труд. Ты постепенно осознаешь себя, свои недостатки и ступенька за ступенькой продвигаешься вперед.

А если падаешь со ступеньки?

Встаешь и снова идешь.

Влад Топалов

О вере, которая выше рассуждений, маминой молитве и невероятных дарах от Бога

С богоискательством, поиском правды, в том числе в Православии, можно еще связать русский рок, в его лучших проявлениях. Но трудно что-либо подобное сказать о поп-музыке. Там – накал чувств, обнаженная душевность. Но мы, может быть, забыли подсказать это Богу? Богу, Который ищет человека. Один из таких «найденных» – Влад Топалов.

Думаю, у читателя сейчас происходит разрыв шаблона: Тутта Ларсен и Влад Топалов встретились в программе «Вера в большом городе», чтобы поговорить о Боге и христианских ценностях.

Да, это точно. Прикрою-ка я татуировки.

(Тутта смеется.) Наш с тобой персональный разрыв шаблона произошел, когда мы встретились в храме в Луцино. Оба приехали в воскресенье в девять утра на литургию и столкнулись в очереди на исповедь. Это было немного неожиданно.

Я тебя узнал не сразу, потому что психологически был не готов увидеть такое: Тутта Ларсен в платочке на исповеди.

Здорово, что мы сейчас можем поговорить о вере открыто. Я хожу в храм в Луцино уже шестой год. А ты?

Я езжу туда с 2013 года. Там служил отец Иоанн, с которым у меня сложились очень теплые отношения. Но последние два года я стал прихожанином Вознесенского собора в Звенигороде. Моя мама «перетянула» меня в этот приход. До этого она ходила на службы в Саввино-Сторожевский монастырь в Звенигороде.

Очень много лет, почти всю мою сознательную жизнь, мама меня подталкивала к вере, а я сопротивлялся, как мог. Потом мы нашли некий компромисс: я – в Луцино, а мама – «по своей программе». Теперь мы с ней вместе регулярно бываем на ранней воскресной литургии в шесть утра в храме Вознесения.

Между верой и рационализмом

У тебя в семье было какое-то религиозное воспитание?

Это интересная история. Моя мама – очень религиозный и глубоко верующий человек, и была такой даже в советские времена. А папа верит в Бога, но категорически не принимает Церковь, религию и все, что с этим связано. Лично я считаю, что тут все индивидуально – каждому свое. Я знаю, что папа – порядочный и честный человек. Он не ходит в церковь, но живет достойно и правильно. Во всяком случае, я могу сделать такой вывод, глядя со стороны. Но так уж вышло, что в нашей семье всегда было два полюса, и нам с сестрой приходилось искать золотую середину. При этом я все-таки склонялся к Церкви.

Я рад, что сделал свой выбор сам. Хотя мама всегда твердила: «Сходи да сходи. Свечку поставь». С исповедью она меня, честно говоря, мучила лет десять…

Тебя крестила мама?

Мама и папа вместе. Кажется, мне тогда было пара месяцев всего. Папа не то чтобы противился Церкви, он просто никогда не принимал церковной жизни, у него были и есть свои аргументы. Если честно, они меня очень пугают. В них столько логики и столько рационального, что я стараюсь не обсуждать с ним эту тему.

Ты боишься, что такая беседа поколеблет твою веру?

Нет, не поколеблет, но заставит работать мозги, включить критическое мышление. А вера, как я ее понимаю, – это все-таки то, что нельзя доказать, обосновать.

Но ведь может быть какая-то вполне рациональная аргументация в защиту веры? Если послушать богословские споры, например креационистов и эволюционистов, то там встречаются очень даже здравые рассуждения. Их можно было бы привести в разговоре с отцом.

Невозможно переубедить другого человека. Я пришел к вере сам. Пока не могу даже четко сказать, чем она для меня является, не получается сформулировать. Но в церкви мне нравится, меня туда тянет. И на исповедь тянет. Я стал стыдиться некоторых поступков, бояться гнева Божьего, Его наказания.

Бывали ситуации, когда ты оступался и потом точно знал, что за этот грех тебе «прилетело»?

Каждый человек, задумавшись, сможет разобраться, за что он наказан. Когда я был маленький, то все время спрашивал: «За что?» – а потом подрос и стал все осознавать: «Понял, извиняюсь!» Конечно, мои детские «сказочные» представления о Боге остались в прошлом: мне уже не кажется, что это большой добрый дядя с бородой, который присматривает за нами и грозит пальцем. Сейчас я отдаю себе отчет, что происходит со мной, зачем и почему. Если случается что-то плохое, я через какое-то время обязательно пойму, для чего это было нужно. Так бывает всегда, и я очень благодарен за это.

Для тебя Бог – все-таки некий «надзорный орган»? Или друг? Или любящий отец?

Любящий отец.

Но Он очень строгий?

Со мной Он почему-то не так уж строг. Он меня щадит и бережет. Видимо, благодаря молитвам матери. Я чрезвычайно везучий человек и живу, как мне кажется, сплошными «авансами». Я не заслужил всего того, что мне преподносит Господь и дарует судьба. Конечно, иногда я делаю гадости, и меня и следовало бы наказать. А может быть, то плохое, что со мной случалось, это и есть наказание? Не знаю.

Мамины молитвы

Несмотря на крещение в раннем возрасте и глубоко верующую маму, твоя личная встреча с Богом произошла не так давно. Расскажи, как это было.

Я все детство ходил в церковь, правда, не на службы. Неподалеку от нашего дома был храм. Когда я шел мимо, заходил, ставил свечки – мама говорила, кому надо ставить. Я знал две молитвы – «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся!» – и читал их перед каждой иконой. О чем-то молился святым, просил прощения и уходил.

В первый раз за всю жизнь я исповедовался не так давно – в 2013 году. Как сейчас помню, дело было в апреле. Мама объяснила мне, как готовиться, дала какие-то брошюрки. Я исписал восемь листов А4 с двух сторон! Рассказал в них то, о чем никому и никогда не рассказывал. У меня всегда так: раз уж взялся за что-то, делаю как следует! Когда я шел в храм и стоял в очереди, меня просто трясло, я почти рыдал. Мне было стыдно. Но, кстати, отец Иоанн открыл мне один интересный факт. Как-то потом уже мы обсуждали, что такое исповедь, и я признался, какое острое чувство стыда при этом испытываю. Тогда он сказал: «Владичка, пойми, нет такой вещи, которой ты можешь меня удивить. Не бывает, чтобы я воскликнул: „Ах! Да ладно?!“» Он слышал и видел все. Это меня как-то успокоило. Надо только исповедоваться регулярно, не пропускать службы, ходить каждую неделю.

Что происходит с тобой, если ты пропустишь неделю? Ты начинаешь пить, теряешь деньги? Ты становишься другим и не нравишься себе?

Я превращаюсь в какого-то демона. В злого, гневливого, испорченного, наглого, грубого чертенка. Срываюсь на всех, кричу, огрызаюсь, мне все не нравится, я порчу всем настроение, не радуюсь тому хорошему, что мне дается. Я теряю контроль над собой, матерюсь, меня будто рвет на части. Зло бьет из меня фонтаном. И тогда бегу в церковь. Может, я сам себя убедил в том, что мне это помогает. Может, это чисто психологический трюк. Но это работает, и мне довольно.

Каким ты был непосредственно до обращения к Богу? Я пережил падение – такое состояние, когда тебя затягивает зло, темная сила, грязь. Как деньги – к деньгам; как счастье влечет за собой новое счастье, так и зло тянет за собой новое зло. В какой-то момент ты перестаешь контролировать процесс и не понимаешь, куда летишь. Вокруг появляется много «псевдодрузей», женщины, проститутки. Ты начинаешь выпивать, принимать наркотики. И вот уже никого нет рядом – ни семьи, ни родителей. Ты один, и при этом считаешь себя самым умным. Иногда даже забываешь, отчего тебе плохо. Просто плохо, и все. И я в какой-то момент поймал себя на мысли, что несусь в пропасть на всех парах. Я это четко осознавал и все же получал удовольствие от такой жизни. До поры до времени меня все устраивало.

Тебе нравилась вседозволенность? Состояние абсолютного падения?

Трудно объяснить. Я ощущал свободу и беззаботность. Полную безответственность. Казалось, что все круто. И я постоянно пребывал в состоянии опьянения. Что тебя остановило?

Хочется верить, что мамины молитвы. Хорошо помню тот день, когда я проснулся, повернул голову… а у меня на тумбочке стандартный был набор всего, что мне «нужно» в течение дня (я из дома практически не выходил). И тут вдруг понял: все, не могу больше. Просто не лезет уже. Я все выкинул, позвонил маме и сказал: «Все, сдаюсь. Помоги, отправь меня в больницу или еще куда-то». Просто произошло чудо. Сейчас я уже который год веду трезвый образ жизни. Но иногда пытаюсь оглядываться назад, чтобы осознать, что же со мной тогда произошло. Столько всего неправильного сказано, сделано, столько возможностей упущено!

Авансы от Бога

А ты помнишь, о чем просил Бога в детстве?

О простых вещах: школа, уроки, экзамены, здоровье.

А любовь?

Не помню. Не буду врать.

С любовью ты сам справлялся. (Смеется.)

Был один интересный случай. После 11-го класса, летом, надо было сдавать вступительные экзамены. А я страшно их боялся и все думал, как мне их избежать. Хотя казалось, это невозможно. Мама отвела меня тогда в звенигородский храм Успения на Городке, где настоятель – архимандрит Иероним. Там была икона Матроны. Согласно поверью, ты загадываешь желание, а когда оно исполняется, в благодарность вешаешь какое-то украшение на икону. Естественно, она вся увешана украшениями. Ладно, думаю, попробую. Загадал, во-первых, чтобы как-то обойти экзамены и, во-вторых, чтобы встретить какую-нибудь хорошую девочку.

Ну ты нахал, столько сразу желаний!

Мама сказала: загадывай. Ну я и перечислил то, что на тот момент хотелось. На следующий день мне позвонила моя хорошая знакомая Лаура Джугелия: «Слушай, давай встретимся. Я тут гуляю на Патриарших». Я согласился. Пока ехал, она мне прислала СМС: «Я хочу кое с кем тебя познакомить». Прихожу, а там сидит подруга Лауры – не буду называть ее имя, чтобы не компрометировать. Оказалась очень хорошая девчонка: милая, добрая, образованная, из хорошей семьи.

Все, как ты просил!

У нас были очень хорошие отношения, но, к сожалению, недолгие. Тем не менее первое желание сбылось – галочку поставили.

Через какое-то время я поехал в РГГУ подавать документы на поступление. Пришел на бюджетное отделение, стою в очереди, с ужасом думаю об экзаменах. А мимо проходят два парня, и я слышу, как один другому говорит: «На платном вообще всего один тест надо сдавать». Я их догнал, расспросил и выяснил, что абитуриенты платного отделения сдают один письменный тест сразу по четырем предметам (история, английский, русский и литература), где нужно просто выбирать нужные ответы из предложенных вариантов. И я пошел и отдал туда документы. Так вышло, что экзамены я, по сути, не сдавал.

Мама, конечно, устроила страшный скандал. А я ей заявил, что все оплачу сам. Правда, на тот момент у меня вообще не было денег. И как я собирался платить? Непонятно. Но Господь все устроил. В то лето, через месяц после поступления, мы с Сергеем Лазаревым (в составе дуэта «Smash!!». – Ред.) выиграли первое место в конкурсе молодых исполнителей «Новая волна» в Юрмале. После этого у меня появилась возможность полностью оплатить обучение в институте, не взяв у родителей ни копейки.

Наверное, далеко не все твои просьбы были услышаны, не все желания так легко исполнялись? Или, может быть, ты в какой-то момент перестал общаться с Богом?

Конечно, бывали у меня и «темные» периоды. Мне было стыдно просить. Если ты сам себя намеренно загоняешь на дно, то совесть не позволяет потом умолять: «Ой, чего-то я оплошал, вытащи меня, пожалуйста!» Хотя, вероятно, думать так тоже грех – гордыня. Наверное, в любом случае надо просить. Сейчас мне Господь очень помогает. Он дал мне новую жизнь, новый старт. У меня есть все, чего еще можно желать? Но я молюсь, чтобы Он послал силы справиться со всем, что происходит, и добиться всего, что хочется.

«Я нахожусь в начале духовного пути»

А тебе случалось ощущать что-то вроде богооставленности? Ты разговариваешь, просишь, но тебе не отвечают. Ты когда-нибудь злился на Бога?

За последнее время я не припомню ситуации, в которой я не понимал бы, за что, почему или для чего со мной что-то случилось. Когда разбираешься в себе, прислушиваешься, то понимаешь, что твой внутренний голос – голос Бога. Мне иногда действительно кажется, что это та самая правда, в которой ты меньше всего хочешь сам себе признаться. Сколько ни придумывай отговорок, внутренний голос скажет: «Влад, ты же сам знаешь, почему сейчас это произошло». И я подтверждаю: «Ну да, знаю». Когда я разговариваю таким образом с Богом, мне всегда удается найти ответы. При этом бывало, что я временами вообще не говорил с Ним и не ходил в церковь.

Но Бог же не только в церкви, по большому счету.

Да, согласен. Вот и папа так говорит. Это очень сложно…

Я имею в виду, что ты можешь общаться с Ним не только в церкви, а вообще везде. Скажем, смотреть на воду или на небо, смотреть в глаза любимой женщине, и это тоже беседа с Богом. Может, в какой-то момент у тебя исчезала потребность с Ним разговаривать?

Давай для начала определимся, что для меня разговор с Богом. Я говорю с Ним утром или вечером, когда не забываю молиться. В важные моменты или когда страшно, прошу благословения: «Господи, помилуй. Господи, благослови». Я общаюсь с Ним в церкви в воскресенье. Иногда я включаю молитвы, слушаю их на ночь и засыпаю под них. Всё.

А когда тебе просто хорошо, разве это не общение с Богом? В этот момент не обязательно говорить с Ним словами.

В такие моменты я благодарю: «Спасибо, Господи, какое счастье, как хорошо!»

Но само состояние твоей души разве не может Ему что-то сказать?

Я пока еще не достиг такого духовного уровня.

Как мне кажется, вера и общение с Богом – это не вода в кране, которую можно включить или выключить. Это непрерывный поток благодати, обмен светом. Ты либо живешь в этом потоке, либо нет. Христос – Он везде. Частичка Его всегда в тебе.

Но если ты не ходишь в церковь, откуда взяться этому «светообмену»? Для меня, в моем мире, быть в церкви – это труд, а не удовольствие. Это большой подвиг. Мне нереально тяжело утром встать, а потом два часа выстоять на одном месте во время литургии. Я ничего не понимаю, что говорят и поют. При том, что у меня вроде музыкальный слух, но я не могу разобрать ни единого слова, кроме молитвы «Отче наш» и «Символа веры». То есть для меня церковь – это усилие. Исповедь мне каждый раз дается очень тяжело, и я никак не могу к этому привыкнуть. При том, что сам тянусь к храму, я редко причащаюсь – раз в пару месяцев, хотя прихожу каждое воскресенье.

Это совсем не редко, учитывая твою профессию и безумный ритм жизни – с гастролями, командировками и прочим!

Я считаю, что ты можешь рассчитывать на благосклонность Бога, если что-то ради Него делаешь. Мне кажется, что, посещая церковь максимально часто, насколько это возможно для меня (хотя бы по воскресеньям), я чуть-чуть тружусь, после чего могу относительно смело обратиться за помощью. А если ты просто сидишь дома и твердишь: «Иисус во мне. Господи, помоги!» – и при этом всю субботу спишь и выпиваешь… В общем, я этого не понимаю.

Но ведь если ты христианин, то, по идее, все, что ты делаешь, ты должен делать для Бога? Ради Него и во имя Его.

Да, однако мне трудно понять, как можно любить Бога больше, чем маму, или жену, или ребенка. Мне стыдно признаваться, но маму я люблю больше.

Ты говоришь: «Я тружусь во имя Бога». А бывает, что ты радуешься во имя Бога, ради Него?

Когда мне хорошо – то радуется мое «эго». Но я уже говорил, что пока нахожусь в начале духовного пути. При этом я получаю колоссальное удовольствие от того, что потихоньку разбираюсь, что-то начинаю понимать.

У тебя замечательный духовник – отец Иоанн. Действительно мощная фигура. Тебе повезло, он очень строгий. (Смеется.)

Нет, не очень. Хотя, может, с нами надо быть строгим? Я ему обязан тем, что могу сейчас считать себя более или менее светлым человеком по сравнению с собой прежним. На контрасте это хорошо видно.

Меня, правда, иногда смущает, что из раза в раз на исповеди приходится рассказывать об одних и тех же грехах. Во всяком случае, часть из них никуда не девается. Как же так? Я вроде осознанно каюсь, но при этом знаю, что через какое-то время приду с тем же. Я спрашивал отца Иоанна, почему ничего не меняется. Он говорит: «Подожди». И правда, по прошествии нескольких лет я стал замечать, что дело понемногу двигается, что-то «щелкает».

«Я постоянно анализирую свою жизнь»

Ты рассказываешь другим о том, что ты понял сам? Я мечтаю донести молодежи: то, что они сейчас слушают, – адская музыка. Я правда так считаю! В ней мат, все пьют, что-то нюхают. Пропагандировать это недопустимо.

На самом деле артисты не пьют так, как поют об этом в песнях. Да и ты сам, кажется, никогда это не пропагандировал в своем творчестве.

Я – нет, но сегодняшние двадцатилетние артисты часто трубят о своем опыте: как много и долго они «бухают» и как это круто. Лично я считаю, что смерть – еще самое легкое, что можно получить в итоге. Намного страшнее выжить и потом разгребать последствия. Помню, как в тяжелый период я мечтал о смерти. Каждый раз, засыпая, думал: «Может, завтра не проснусь?» Когда ты пьян, тебе кажется, что это круто. Но жизнь продолжается, и со временем тебе приходится принимать на себя ответственность за свои грехи и нести воспоминание о них всю жизнь. Жить с этим тяжело. Впоследствии встречаешь иногда людей, которых обидел, и приходится просить у них прощения.

У меня слезы наворачиваются, когда я представляю, что красивый и талантливый человек мечтает на следующий день не проснуться. Почему артисты, которым столько дано, превращают свой дар в тяжкий крест, в пытку? Мне кажется, это вопрос духовный. Талант – не просто способ зарабатывать деньги и классно жить. Это огромная ответственность. И задача тех, кому он дан, – приумножать его и направлять на добрые дела.

Да, согласен. Но это не получается из-за распущенности, вседозволенности, расслабленности. Я постоянно анализирую свою жизнь. И сейчас, взрослея, понимаю, что причины стоит искать в детстве. В какой-то момент родители упустили контроль, ослабили надзор. Нет, я никого не виню, и запрещать что-то, наверное, тоже было невозможно. Может, стоило меня пороть?

Неужели это помогло бы?

Те же проблемы могут возникнуть и у меня с сыном. Лучше уж его несколько раз выпороть, но только чтобы ему не пришлось пройти то, что прошел я. Я сделаю все возможное, чтобы попытаться это предотвратить.

Ты не считаешь, что во всем виноват шоу-бизнес? Если бы ты работал в другой сфере, было бы меньше соблазнов?

Сейчас уже сложно понять, в чем причина моего падения. Рядом со мной всегда потрясающий пример – Сережа Лазарев, фантастически трудолюбивый человек. И мы видим, какие результаты дают его работоспособность и упорство.

Ты считаешь, что твой успех в жизни мог бы измеряться ротациями клипов по телевизору и строчкой в чартах? Может быть, спокойная совесть, жена и ребенок – это и есть успех?

Я убежден, что успех – понятие целостное. Для мужчины основное – семья, дом, жена, ребенок. Но чтобы хорошо выполнять роль мужа и отца, он должен чувствовать себя успешным и уверенным, стать добытчиком. Невозможно быть неудачником на работе, а потом приходить домой и руководить. Мужчина не может быть счастлив, если он не самореализовался. Лично мне без этого трудно быть счастливым.

Быть популярным певцом и выходить на сцену в обтягивающих штанишках и серебряных кроссовках – это реализация для мужчины?

Не помню, чтобы я так выходил на сцену. Но, может, я был сильно пьян? (Смеется.)

Но сниматься в клипах и петь песни – это самореализация?

Почему бы и нет? В моей профессии и для меня лично – да. Хотя я осознаю, что Церковь всего этого не приемлет.

Почему ты так думаешь?

Однажды мама меня отвела к одному батюшке, который сказал: «Все, с завтрашнего дня завязывай с музыкой и приходи ко мне. Три недели со мной поживешь, а потом будем думать, куда тебе идти работать».

По-твоему, это адекватные требования – отказаться от своей жизни на раз-два-три и подчиниться человеку, который «лучше знает», что для тебя хорошо?

Нет, конечно! Но мама меня и к таким священникам тоже водила. Я долго шел к отцу Иоанну и на пути к нему повидал много странных людей.

«Пошли мне это, когда буду готов»

Говоря о самореализации на сцене: ты уверен, что у тебя сейчас есть возможность делать все так, как ты считаешь правильным?

Мне кажется, да. С тех пор как группа «Smash!!» распалась, ни я, ни Сергей Лазарев с продюсерами не работали. Поэтому, в принципе, все, чего каждый из нас сегодня достиг, – это то, чего мы хотели и могли сделать сами.

По-моему, успех в шоу-бизнесе – это возможность высказать в музыке все, что считаешь нужным, и нести ответственность за то, что исполняешь. Получал ли ты предложения, от которых приходилось отказываться? Жертвовал ли возможным успехом, самореализацией, легкими деньгами, чтобы сохранить моральную чистоту и трезвость ума?

Конечно, от чего-то я отказывался. И сейчас иногда поступают забавные, а иногда даже дикие предложения. Что тут сказать? Если кому-то так комфортно жить – пусть. Как говорится, победителей не судят. Не стоит обсуждать то, как некоторые из наших коллег достигли тех или иных высот.

Ты все-таки сопротивлялся окончательному погружению в ад, отказывался недостойным образом проторить себе дорогу к славе. Но, с другой стороны, часть твоей личности была не настолько устойчива (творчески и морально).

Мне тут вспоминается притча про тонущего человека: мимо него проплывали лодки, люди предлагали помощь, а он отвечал: «Я жду, пока Бог меня спасет». Это я к тому, что надо откликаться на то, что посылает Господь. А то потом окажется, что Он тебе давал много шансов, но ты ими не воспользоваться. По большому счету, если хочешь, чтобы вокруг не было соблазнов, надо уходить в монастырь. Но в реальной жизни так не выходит. Делаем, что можем. И все равно никак не получается за неделю (от исповеди до исповеди) ни разу ни о ком не подумать плохо, ни на кого не разозлиться – в пробках, в бизнесе или в магазине, утром или вечером. Кто-то обязательно выведет из себя – парковщик, охранник, сторож или еще кто-то. Даже удержаться и ни разу матом не выругаться не получается, хотя я стараюсь. В любом случае есть ситуации, которые провоцируют такое поведение. Если ты ездишь в Москве за рулем, ты не можешь не ругаться матом. (Смеется.) Это естественная реакция – увы, очень грубая, неправильная, грешная.

Да, такая реакция хорошо передает твое настроение в критический момент. (Смеется.) Но, кстати, я заметил: чем больше ходишь в церковь, тем больше становится провоцирующих ситуаций. Точнее, кажется, что провокаций больше.

Шоу-бизнес тоже создает питательную среду для провокаций. В нем всем приходится следовать законам, которые изначально имеют червоточинку. Ты готов идти на такие компромиссы? Достаточно ли сильны в тебе твои «внутренние фильтры», защищают ли они от опасности?

Последние пару лет я пытаюсь заниматься другим бизнесом, он совсем не связан с музыкой. Это электротехника – трансформаторы, подстанции, всякие кабели. Поверь мне, там все то же самое: столько же злобы, предательств, подстав, лжи. В шоу-бизнесе все даже посимпатичнее. Я не встречал успешного, состоятельного бизнесмена, который бы сказал: «У меня все легко, мирно и спокойно получилось». Нет, все друг друга кидают, обманывают, недоплачивают. Суды, ссоры, разборки, наезды, ФСБ, налоговая. Все это постоянно кипит, как в котле. Поэтому я и говорю: если хочешь жить без этого – только в монастырь, другого варианта не вижу.

Но есть же еще и семья. Считается, что это малая церковь, и христианин по-настоящему может духовно реализоваться только в монастыре или в семье.

Я как раз сейчас строю свою семью.

Это награда или тот самый аванс, о котором ты говорил?

Это невероятный дар. Я верю в Бога, потому что со мной происходят такие вот чудеса. Не знаю, за что мне это подарено. Рядом со мной Регина – чудесный человек! Появление ребенка – просто чудо! Чем я это заслужил? Ничем. Я не прибедняюсь, не уничижаю себя, когда говорю так. Я так себя вижу, если пытаюсь посмотреть со стороны.

Ты готов стать отцом[24]?

Время покажет. Надеюсь, Господь мне поможет. Я хочу этого и не боюсь новой ступени в жизни. Я иду на это осознанно, трезво. Понимаю, что будет трудно. У меня с моим отцом были сложные отношения. Мы с ним лет пять вообще не разговаривали, а если случайно встречались в ресторане, проходили мимо друг друга. Есть забавная присказка: не знаю, как надо, зато точно знаю, как не надо. Мы с Региной как-то обсуждали, что мы точно знаем, как не стоит обращаться с ребенком. А как надо – будем разбираться. Я всегда просил Бога: пошли мне это, когда я буду готов. И знал, что раньше времени не получу желаемого. Так что сейчас, видимо, я на верном пути.

Я желаю тебе счастливой встречи с твоим сыном и уверена, что ты к этому готов.

Спасибо большое!

Борис Корчевников

О голосе совести, пользе беспомощности и о разных гранях христианской свободы

Профессиональный журналист, телеведущий и актер. Сегодняшняя молодежь отлично помнит его как звезду телесериала «Кадеты». С 2017 года – директор и продюсер телеканала «Спас». Борис Корчевников – один из немногих на телевидении, кто стал открыто исповедовать и проповедовать свою веру, вложив в это дело все свои силы и способности. О внутренних переворотах, заблуждениях и открытиях – наш разговор.

«Я очень хотел служить Богу в профессии»

До перехода на канал «Спас» ты четыре года вел ток-шоу «Прямой эфир» на канале «Россия-1». Тебе не кажется, что такие телевизионные программы формируют не очень правильный настрой у зрителя?

Смотря с какими намерениями, с каким духом ты их делаешь. Не помнишь, чья эта фраза, что красота женщины – только в глазах одного мужчины? Так и тут – как смотреть на жизнь другого человека: можно увидеть уродство, а можно – оскверненную красоту. Я старался всегда открываться, впускать человека в себя, никогда не осуждать. И если приходится проживать страшную историю в этом жанре, например о том, как девочки-подростки избили свою одноклассницу, то можно постараться сделать это так, чтобы отбить желание у любого зрителя повторять подобное.

Как в твоей душе уживалось черное и белое? Или совесть была спокойна, когда ты работал на этой программе?

Я не брался ни за одну тему, которая шла бы вразрез с чем-то внутри меня. Совесть неспокойна, когда врешь, лукавишь, осуждаешь, да. Но, работая в ток– шоу «Прямой эфир», я ни разу не шел на сговор с ней. Я ни разу не соврал. Хотя часто это дело внутри меня разрушало. Ведь всегда надо разрешить этой чужой беде делать с тобой все, что она захочет. Иногда было очень тяжело. Но иначе невозможно. Отстранение здесь не работает.

Как ты представляешь себе, что такое совесть? Для меня это ангел-хранитель, который должен подсказать, когда поступаешь правильно, а когда – нет.

Да, это голос Божий в тебе, шепот ангела-хранителя.

Когда я смотрю скандальные телевизионные шоу, то думаю: если каждый, кто их создает или в них участвует, скажет: «Я этого делать не буду», возможно, телевидение станет лучше. И зрители найдут другое, более интеллектуальное занятие для ума.

Надо ли обобщать? Отказаться что-то делать легче всего, но если все-таки «взялся за гуж», то надо идти, не оглядываясь назад. Попробовать прожить эту жизнь с человеком, проявив к нему любовь.

Очень многие так оправдывают свои действия. Звучит круто: «Главное, я делаю это с любовью к людям».

Докажи обратное. На примере конкретных программ.

Работая на телевидении, ты формируешь общественное мнение, влияешь на него, ведь так?

Ну, сам так никогда не формулировал.

Целевые аудитории «Прямого эфира» и «Спаса» радикально отличаются…

Не радикально. Профиль аудитории «Спаса» близок к профилю аудитории каналов «большой тройки». «Спас» и по территории своего вещания – это федеральный канал, – и по своей миссии обязан привлечь всех. Очень разных людей – и людей Церкви, и людей, далеких от нее, и тех, кто о Боге ничего не слышал, но кто ищет ответы на главные в жизни вопросы. Я убежден, что эти ответы есть только в Церкви. Мы – в двадцатке крупнейших каналов России, но развиваемся не совсем путем традиционных медиа: потому что в Церкви нет «своей целевой аудитории», Церковь – для всех, абсолютно для каждого человека. Она становится домом для образованных и нет, для ребенка и старика, для русского, нерусского и иностранца, для женатого, холостого, многодетного или разведенного… Слово Бога вливается в любой готовый к этому сосуд. В этом смысле мы стараемся строить канал одновременно и по профессиональным законам, и по евангельскому принципу апостола Павла: «для всех я стал всем, чтобы приобрести хотя бы некоторых».

Если у человека есть какие-то дарования, то встает вопрос, как их использовать – во благо или во зло. Что ты делал со своим талантом, как ты его направлял на служение Богу?

Это все, наверное, в полной мере откроется после смерти. Страшная смета использованных и неиспользованных возможностей. У Апостола есть такая фраза: «каждый служи Богу тем даром, который получил». Я с тех пор, как Бога в Церкви узнал, понял, что очень хочу послужить Ему профессией. И просил об этом всегда.

Православие – это свобода

Помыслы человека могут иметь разное происхождение. Как понять, какой голос откуда?

Говорят, мысли появляются из трех источников: от дьявола, от себя самого и от Бога. Различить источники можно по духу, который приходит с этими мыслями. Если тебе тревожно, мнительно, плохо от этого голоса, значит, что-то не так. Можно проверить, переспросить Бога, не спеша посмотреть, как будут складываться обстоятельства жизни.

Современный житель большого города живет в постоянном информационном шуме. За ним сложно услышать голос совести.

Шум, о котором ты говоришь, на самом деле может оставить руины внутри, если ты его впускаешь в себя, ныряешь с головой и сердцем в бесконечный поток чужих самовыражений и мнений в соцсетях. И, набравшись этого, ты несешь в себе хаос, не в силах выветрить его. А потом он выплескивается наружу, во внешний мир. Я думаю, еще родятся исследования связи информационного шума и нынешней пандемии бунтов, митингов, погромов по всему миру. Да и будущих войн – в них нет сомнения, к сожалению.

Причем это не просто шум, очень часто он о том, что «я сам в центре всего!». А это не так, это иллюзия, обман.

Но с другой стороны, этот шум может заставить бежать от него! Если мы только увидим, что он с нами делает. А сбежать можно только к Богу. Другого адреса нет. Нет иной возможности герметично закрыться от внешнего хаоса, кроме молитвы. И если ты подлинно в ней и в Церкви, то шум уже тебя не касается. Он где-то там. Помнишь, Христос – посреди бури.

А как лично ты «различаешь духов»?

Если мысль приходит во время молитвы, то можно прямо спросить у Бога. Ты помолился, прочитал Евангелие, потом посидел в тишине, в уединении в своей комнате, задал свой вопрос, а затем прислушиваешься к ответу внутри себя. Если пришедшая к тебе мысль послана Богом, а не просто родилась в голове, ты поймешь это, ощутив невероятный мир внутри. Если внутренний ответ откликается в тебе счастьем и абсолютным убеждением, что это истина, значит, он от Бога, и точка. А если в нем слышатся какие-то «многоточия», то, наверное, что-то исходит от тебя самого.

А что ты делаешь, если не получаешь ответов?

Ничего. Ложусь спать. Значит, по-другому придет ответ. Через обстоятельства жизни.

Обстоятельства жизни – это воля Божья?

Мне кажется, да, но только в том случае, если ты Бога об этом попросил или доверил себя Ему – Он без нас нашими обстоятельствами, наверно, не станет заниматься. Потому что тогда в этом не будет любви. Православие – это ведь настоящая, предельная свобода. Я нигде не встречал столько свободы, как в Православии. Ты видишь себя таким, какой ты есть. Ты настоящий. Православие – это вообще про все то подлинное, что есть в этом мире и в тебе самом. Здесь нет фальшивых нот. Если они появляются, то их сразу слышно. Поэтому воля Бога всегда предельно деликатна и никогда этой нашей свободы не крадет.

Для многих свобода состоит в том, чтобы позволять себе, скажем, пить и курить. А для воцерковленных все наоборот: свобода дана, чтобы избавиться от того, к чему ты привязан.

Хотя это смешно, но иногда со стороны кажется, что жизнь в Церкви – это сплошь ограничения. А ведь совсем наоборот. За порогом храма развязываются и руки, и дух.

А вот ты, к примеру, зачем пытаешься вывести татуировки? Ведь когда-то ты таким образом декларировала свою свободу…

Мне они больше не нравятся, и я хочу их все удалить. Мне, правда, батюшка говорит: «Оставь их в покое, они красивые. Я тебя благословляю». А я отвечаю: «Представьте, что на вас бы надели костюм Микки-Мауса. Каково чувствовать себя священником в таком костюме?» Этим я хочу сказать, что я уже другая, а тело мое все еще прежнее.

Я помню свой стык прежней и новой жизни. Когда мне было чуть за двадцать, я познакомился с девушкой. Она мне понравилась, я пригласил ее погулять. На тот момент у меня была совсем небольшая проблема со здоровьем, и моя подруга сказала: «Знаешь, тебе нужно съездить к святой Матроне и попросить ее об исцелении». Я поехал, скорее из любопытства, и в очереди у мощей что-то со мной произошло. Я вдруг заплакал. Что-то открылось. Было такое чувство, что тут какая-то правда обо всем, в том числе и о моей жизни. Истина, с одной стороны, может быть жуткой – ты видишь, каков ты на самом деле. С другой стороны, это и есть свобода. Сложно передать такой опыт словами. Это состояние, в котором приходят ответы на все вопросы. Я в один момент все понял! Будто огромный софит осветил весь мой путь.

Такое переживание доступно немногим. Ты сейчас даешь понять, что христианство – очень элитарная религия.

Разве? По-моему, этот опыт по-своему проживает абсолютно каждый человек на планете. Другой вопрос – отзывается на него или нет.

«Я ближе узнал Бога, став беспомощным»

Ты по собственному опыту знаешь, что болезнь может быть знаком Божьей любви и милости. Был ли момент, когда ты благодарил Бога за посланные тебе испытания?

В июле 2015 года мне оперировали опухоль слухового нерва в голове. В больнице за день до операции я открыл Псалтирь. Это сборник псалмов – древнейших молитв Ветхого Завета. Начал читать и сразу же наткнулся на фразу: Призови Меня в день скорби твоей, и Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня (Пс. 49: 15). На следующий день настал мой «день скорби». Мне было очень больно, до сих пор остался шрам после трепанации. Обычно после такого вмешательства люди быстро встают на ноги – примерно через сутки. Я не вставал еще несколько недель. А потом ходил по стеночке, меня шатало. Первую неделю вообще не мог спать. Мне было плохо, постоянно тошнило, есть я совсем не мог, да и много чего не мог сделать сам. Ощущал полнейшую слабость. До этого я привык все время полагаться на свои силы, у меня все хорошо складывалось, все получалось. А тут я как-то совсем по-новому узнал Бога, когда в одночасье стал слабым и бесконечно зависимым от других людей.

В какой момент ты понял, что это исцеление – дар, что Бог тебя любит и поэтому Он послал тебе эту болезнь, эту боль?

Болезнь помогла мне избавиться от одного греха. Моментально показала, что главное в жизни, а что ерунда.

А еще я теперь понимаю свою границу. Мы слабы, мало что можем сами. Мы такие хрупкие. Мы моментально можем лишиться всего, что имеем.

Почему тогда многие после исцеления не возвращаются к Богу, чтобы благодарить? Обращаются к Нему лишь тогда, когда беда приходит вновь?

Мне в этом смысле легче: напоминание о моей болезни всегда со мной, как твои шрамы на руках, напоминающие о том, что ты когда-то резала себе вены.

Да, был такой психиатрический эпизод.

Ты не Мюнхаузен

Что нужно иметь, чтобы случился такой переворот, когда ты познаешь непознаваемое и необъяснимое?

Не знаю. Тут нет общей формулы. У каждого своя дорога. Я понимаю, что представление о том, что Бога нет, – это жизнь в иллюзии. Любой психотерапевт расскажет последствия такой жизни: срыв психики, полное фиаско во всем. Потому что обманывать себя можно, но недолго, а если самообман становится уже хроническим, частью твоей природы, то наступает тотальная слепота ко всему – к миру, к себе самому. Как в стихах Бродского: «…но порок слепоты время приобрело в результате лапты, в которую нам везло». Это болезнь.

А если спрашивать, искренне хотеть узнать правду о жизни и смерти и о том, что после них (мне сложно представить, как можно жить и не интересоваться этим), – ответ обязательно придет.

А если родители воспитали тебя так, что ты не задаешься таким вопросом? Тебе это вменяется в вину?

Не бывает человека, которого это не беспокоит, что бы ему ни внушали с детства. Душа – она христианка[25]. Можно взрастить в себе привычку не замечать этих вопросов, не искать ответов на них. Но и тогда Господь зовет, иной раз через потрясения. Видишь, говорят, рак сейчас стал эпидемией. Смерть от онкологических заболеваний на втором месте после сердечно-сосудистых.

Я как-то была в хосписе, навещала подругу. Там нет ощущения страха смерти. Я приезжала в хоспис со знакомыми священниками и с друзьями. Один молодой батюшка, исповедав больного, вышел с улыбкой, потому что умирающий сказал: «Я спокоен, я счастлив».

Ты знаешь, я правда ощущаю это всякий раз после исповеди. Жизнь начинает писаться с чистого листа. Это удивительная и реальная сила исповеди, которая позволят начать жизнь с начала. А потом жизнь становится наполненным до краев стаканом – несешь его аккуратно, чтобы не расплескать. И вот в этой точке, знаешь, рождается новая удивительная зависимость – вместо всех прежних несвобод, – это зависимость от Бога. Прямо зависимость от Него! Становится ясно, что ты сам, как Мюнхаузен, не можешь вытащить себя из болота за волосы. Это может только Господь. Он обязательно вмешается: «Призовешь Меня в день скорби твоея, и изму тебя и прославиши Мя».

Разнообразные тренинги личностного роста очень часто пытаются научить людей самопомощи…

Есть в нынешних психологических теориях лжеустановка: опора на собственные силы – главные ресурс в тебе самом. Это льстит гордому «я», но это путь к катастрофе – нет в нас самих никакого ресурса, кроме одного: «Господи, будь со мной». Остальное в нас – все от Бога. Можно разложить себя по полкам, но исцелить может только внешняя сила. Мало людей, которые могли бы сами себя прооперировать. Есть странные исключения, но все же для операции нужны скальпель и рука хирурга. «Операцией» может быть просто вдумчивый, тихий разговор со священником, могут быть таинства: Исповедь, Причастие и другие, – Бог через них лечит по-настоящему. Я столько раз оказывался в состоянии абсолютной поломки, что казалось, даже невозможно доползти до церкви. Как-то приходил, и всякий раз происходило – просто от присутствия там – исцеление. Все вставало в жизни и в сердце на свои места. Особенно в момент, когда на голову опускалась епитрахиль[26]. Об этом сложно рассказать, надо самому прожить.

«Женюсь и стану святым»

Что делать православному человеку, на которого общество давит в вопросах выбора спутника жизни? Тут для православных и неправославных, наверное, принцип один. Не ориентироваться ни на чей голос, кроме голоса своего сердца. За тебя этот выбор никто не сделает. Лучше быть одному, чем с человеком, который тебе не близок.

Как объяснить этот принцип женщинам, когда им твердят: «Почему у тебя нет парня? С тобой что-нибудь не так?» В итоге они хватаются за любого, даже пьющего, только чтобы выйти замуж.

Неужели человека действительно могут «пинать» за то, что он один? Я с этим не встречался.

Конечно, могут, особенно публичных людей. Ведь нам обычно не удается сохранить личную жизнь в тайне. Я вышла замуж, потому что мне хотелось всем доказать, что я нормальная. Поддалась давлению общества. И таких, как я, миллионы. Про тебя, к примеру, тоже много пишут, задавая один и тот же вопрос: отчего ты с мамой живешь?

Я вспоминаю один случай из жизни Александра Дворкина[27]. Есть в нашей Церкви такой человек – он большая умница, один из лучших специалистов по сектам в нашей стране и большой мастер живого слова. Когда ему было лет двадцать восемь – двадцать девять, он побывал на Афоне у Паисия Святогорца. Зашел к старцу в келью и спросил: жениться ему или принять монашество? Паисий тогда ответил Дворкину: «Поспеши сделать выбор, потому что чем дальше, тем будет сложнее». И толкнул его несколько раз: первый раз легко, второй сильнее, третий – еще сильнее – так и с годами, мол, будет все тяжелее раскачаться и сделать шаг. Дворкин раскачивался еще 10 лет! Женился в тридцать семь!! Прочитав эту историю, я подумал: со мной такого никогда не произойдет! Не может быть, чтобы я дожил до тридцати семи без жены. И вот я уже подхожу к этому рубежу, и я не женат.

А почему православному человеку обязательно надо жениться?

Жениться любому человеку, мне кажется, не помешает. Но в Православии, наверное, по-особому открывается тайна брака. В семье ты можешь жить не ради себя. А если ты можешь жить ради другого человека и вне семьи – в своем общественном служении, например, в Церкви, в монастыре, в конце концов, если есть возможность изжить свое «я», вытравить свой эгоизм и проявить свою любовь другими способами, то жениться не обязательно, наверное.

О подлинном счастье

Как отличить чистое от грязного в современном мире? Как отделить зерна от плевел, чтобы прополоть сорняки?

По плодам.

А до того, как появятся плоды?

Можно поверить тем, кого ты уважаешь, любишь.

То есть найти авторитет, человека, уже выросшего духовно, на которого можно было бы ориентироваться? Это могут быть родители, друзья или просто близкий человек, который идет путем веры. Раз он выбрал эту дорогу, значит, в этом что-то есть. А еще надо слушать собственное сердце. И думать. Всегда думать. Спрашивать.

То есть рассуждать и сравнивать, что хорошо, а что плохо?

Да, и опытом иногда приходится узнать. У любого греха всегда бывают очень конкретные паршивые последствия.

У многих людей возникает негативное отношение к Церкви: им кажется, что в ней всегда идет речь о чем-то грустном – к примеру, о памяти смертной. А в чем радость Православия для тебя?

В чистоте. И в бесстрашии, которое рождается в этой чистоте. Помнишь, «для чистого нет ничего нечистого»? Я очень люблю причащаться. Иногда это случается несколько раз в неделю. Особенно в будни, на тихих литургиях. Причастился – и пошел набирать высоту, летаешь весь день. Ты становишься настоящим. И столько всего открывается: глаз не замутнен, все понимаешь, мысли очень живые, любовь и тишина такая в сердце, что бы ни было вокруг. С самого первого Причастия я и теперь это переживаю, причащаясь, каждый раз.

Я помню себя прежним, когда думал, что получаю удовольствие от греха. Нет, подлинное счастье – это отсутствие греха.

Евгений Водолазкин

Об «инвестициях» в вечность, о том, зачем человеку творчество и почему в раю нет искусства

«– Мы слыхали, – сказали корабельщики, – что огонь, сходящий в Пасху на Гроб Господень, не опаляет. Вы же отправились в путь после Пасхи, и получается, что не увидите необыкновенных свойств огня.

– Не всякий ли день Господень должен стать для нас Пасхой? – спросил Арсений».

(Евгений Водолазкин. «Лавр»)

Филолог и писатель, обладатель премий «Большая книга» и «Ясная Поляна», финалист «Русского Букера», автор романов-бестселлеров «Лавр», «Авиатор», «Соловьев и Ларионов», «Брисбен».

В одном из рейтингов занял 25-е место в списке лучших русских писателей – самое высокое среди ныне живущих авторов.

А еще Евгений Германович – верующий человек, который умеет сказать о Боге настолько ненавязчиво, что хочется прислушаться.

Чтобы снять фильм, мне нужно минимум 30 миллионов рублей и 70 человек. При этом я зависима от очень многих людей. Я все время думала: вот хорошо писать – все себе в голове придумал, не затратно, ничего не требуется, кроме бумаги и ручки.

Да, это так. Покойный Алексей Герман как-то сказал, что иногда ему кажется, будто кино – не искусство, потому что зависит от слишком многих людей и обстоятельств. Он это говорил, конечно, полемически преувеличивая. Но вы правы в том, что писательство – предельный индивидуализм в стиле, в организации труда. Все зависит только от тебя – садись, дорогой, пиши!

Выгодно же!

Но доход не тот – с кино не сравнить.

Некоторые пишут сценарии за 100 тысяч долларов.

Да, бывает, но в этом случае надо идти в сценаристы и сразу становиться знаменитым.

Творчество как заявление: «Я есть»

Сейчас все, кому не лень, занимаются творчеством. Каждый второй у нас – режиссер, а каждый первый – фотограф…

Мне вообще кажется, что фотографов стало больше, чем людей. Дикое количество материала – все что– то снимают, выкладывают. То же самое с писателями. Однажды Сергей Чупринин, редактор «Знамени», спросил меня: «Женя, вы знаете, сколько у нас писателей?» В СССР в какой-то момент было 12 тысяч членов Союза писателей. А сейчас, по словам Чупринина, – 700 тысяч. Столько людей в России позиционируют себя в качестве писателей! Наступила новая эпоха. Дело в том, что писатель раньше как– то «сертифицировался». Качество подтверждалось признанием. Как в России, так и за границей. А теперь достаточно повесить на сайте «Проза. ру» свой текст, – и ты писатель, и никто тебе не возразит.

Как говорится, в газете пропечатал – и готово! Раньше газета была сертификатом качества. А сейчас он не требуется.

А когда творчество становится искусством? И становится ли? Может, остается просто работой? Для меня творчество – это когда я, к примеру, стихи пишу или рисую картины дома.

Вы говорите о творчестве в бытовом представлении. Здесь, в Пушкинском Доме (где проходила беседа. – Ред.), я занимаюсь исследованиями древнерусской литературы, это моя работа. Но мои книги – тоже работа.

Не могу сказать, что я занимаюсь чистым творчеством. Для меня это тяжело.

А кто говорил, что будет легко? Творчество – тяжкий труд. И не сказать, что в былые времена этого труда было меньше. Просто о нем меньше говорили.

Да половина России читать не умела!

Творчество не всегда было связано с грамотностью. Люди по-другому творили, скажем, наличники вырезали красивые. Где сейчас наличники? Это труд, который переходит в творчество, а оно с алфавитом не связано. Есть творчество, значимое только для самого человека. Да, он таким образом самоутверждается, но в этом ничего плохого нет. Это часть человеческой природы. Человек носит образ Божий. Бог – Творец, и человек – творец.

Человеку надо реализовать себя?

Да. Однажды в Берлине подруга-немка позвала меня на выставку русских авангардистов. Там висели картины, на которых были написаны тексты. «Как жаль, что я не понимаю по-русски!» – посетовала моя спутница. А я ответил: «Твое счастье, что не понимаешь, там такая ерунда написана!» – «А для чего все это? Все-таки творчество…» – «Да, это творчество! Все ради того, чтобы объяснить, что „ich bin“ – „я есть“». Таково право и почти обязанность каждого человека – заявить о себе. Последний экспонат выставки представлял собой дверь с глазком. К ней стояла очередь, каждый смотрел и отходил немного удивленный. Когда мы подошли к глазку, то увидели, что на стене написано: «Ich bin» – «Я есть». В этом вся суть экспозиции. Ее участники не умели рисовать, они могли лишь издать отчаянный вопль: «Ich bin!» – честно признавшись в том, что, кроме такого заявления, никто не собирается ничего делать. Право на такой крик имеют все. Другое дело, становится ли это искусством? Вовсе не обязательно, чаще всего – нет. Но творческое начало рвется из человека.

Творчество – категория, которая не зависит от внешних оценок и влияний. Это то, что ты растишь и лелеешь в себе. Я уже приводил пример с наличниками. Допустим, ты их вырезаешь – это твое творчество. Красивые они или нет, они твои, и становятся частью твоего дома. А искусство – это уже общественное признание творчества. Могут признать или нет. Или оценят через двести лет, такие случаи бывали.

Отработать свой дар

Обстоятельства – это Божья воля?

Обстоятельства конструируются обычно окружением, но чаще всего, наверное, самим человеком. То есть он чаще всего сам «заваривает кашу». Человек имеет свою волю, но она теряется среди других воль, эти векторы пересекаются. Люди, как блохи в банке, – скачут в разные стороны, а общего движения нет. Можно говорить о том, что Божья воля – это скрещенье воль, которое дает какой-то результат.

Вот, к примеру, я связана с людьми на съемочной площадке. Один опоздал, другой подвел меня, а полученный результат выходит под моим именем. Иногда думаю: так зачем я вообще занимаюсь режиссурой? Была бы лучше писателем!

Все впереди. В отношении вас я уверен: наверняка рано или поздно получится. И это не комплимент. Но вообще писательство – это не умение водить пером по бумаге, а состояние души. Это энергетика и знание, что нужно сказать. Я знаю очень хороших писателей, которые довольно спокойно относятся к самому творческому процессу. Надо просто сесть и писать. Иногда я выступаю на филфаке (туда люди часто приходят, чтобы стать писателями, хотя и не признаются в этом), так вот, я им говорю, что полученные здесь навыки не приблизят их к цели. Может, лишь дадут немного техники. Однако писатель «созидается» в другом месте. Вероятно, там, на небесах. Причем он может сформироваться к сорока годам, а к пятидесяти снова стать тем, кем был.

Я знаю таких людей! Вот Артюр Рембо́[28]: в шестнадцать он начал писать стихи, а в девятнадцать муза его покинула, он торговал коврами, оружием. Почему так происходит? Забирает ли Бог назад Свои дары? Или сам человек все теряет?

Бог может и отнять то, что дал. Вспомним притчу о талантах. Хотя если мы откроем Библию, то там найдем самые разные варианты. Но, в общем, все дело в том, что дары надо отрабатывать. Не нужно думать, заберут у нас их или не заберут, а надо трудиться. Сейчас я заканчиваю роман, где рассказываю о человеке, который многого достиг, но в какой-то момент может все это потерять. И что делать дальше, как жить? Когда человек теряет возможность заниматься любимым делом, он обходными путями может прийти к чему-то новому. Знаете, как бывает: у того, кто теряет зрение, обостряется слух.

Тот, кто перестал творить, идет одним из двух путей. Путь вниз, когда ты просто не можешь писать; наступает своего рода «импотенция». А есть путь вверх. Меня когда-то потрясла история Фомы Аквинского, самого глубокого ума Средневековья, который писал-писал, а потом перестал. Его спросили почему, а он ответил: «Я видел то, перед чем все мои слова – как солома». То есть ему было видение. А это уже другой уровень, выше искусства и выше слов.

Кто виноват в том, что творца покинуло вдохновение?

В конечном счете, ответ в самом человеке. Он получает дар благодаря каким-то своим качествам и расстается с ним тоже из-за каких-то своих качеств. Бог действительно дает человеку свободу. Поскольку Он абсолютное Существо, Его дары абсолютны, и наша свобода абсолютна. Но свобода Бога все равно больше человеческой. Это как две прямые, которые идут параллельно и вроде бы не пересекаются, одна на другую не влияет и не стесняет ее свободу, но одна постоянно бежит над второй. Вот эта прямая – воля Божья. На самом деле, мне кажется, что Его воля вмешивается в события тогда, когда человек об этом просит и когда этого ждет. Вот я, к примеру, когда молюсь, никогда не прошу помочь мне писать. Это мое дело, я мужчина, и должен выполнять свою задачу, а не просить. Но когда речь идет о здоровье – я прошу со слезами, потому что это за пределами моих возможностей.

В других случаях Его воля проявляется как некое страшное наказание. Бывает, кто-то теряет человеческий облик и, образно говоря, превращается в некую каракатицу, так что приходится уже вмешаться высшим силам.

Собрать «лайки» на небесах

Вам нравится то, что вы делаете? Вы влюблены в свои книги?

Я бы не сказал, что влюблен. Причем не потому, что я стесняюсь признаться, был бы влюблен – признался бы. Написав роман «Лавр», я расстроился. Вначале он мне виделся гораздо лучше, а то, что получилось, оказалось ниже планки, которую я сам себе поставил. Хотя все тут зависело только от меня. В общем, не могу сказать, что я очень люблю свои тексты. После того, как их заканчиваю, всегда становлюсь к ним равнодушен.

Но ведь вы, если недовольны, можете заявить: «Я не готов это выпустить в свет». Можно бесконечно переделывать книгу.

Я ленив и ничего не переделываю. Есть вещи, которые мне нравятся одно время, а потом приходит равнодушие.

Вам хочется получить признание?

У меня много наград и премий – и российских, и международных. Этого всего жаждешь на первом этапе. А потом уже думаешь о других «призах». Мне действительно хотелось бы остаться в чьей-то памяти. Со временем желаешь уже чего-то большего, чем премия в три миллиона рублей или газетная публикация.

Остаться в чьей-то памяти – это сопоставимо с мировым признанием?

Это надмирное признание!

Вы хотите получать «лайки» на небесах, а не на земле?

Да, «лайки» на небесах – отличное определение. Но случаются и земные радости: есть значимые для меня люди, если они похвалят то, что я делаю, мне очень приятно. Но существует и довольно большое количество ругателей. Я спокойно к этому отношусь, понимаю, что они пишут не обо мне, а о себе. Хотя к конструктивной критике я прислушиваюсь и думаю: «Прав, прав…» Но дело тут еще и в возрасте. Если бы успех пришел ко мне в молодости, я бы «балдел» от того, что меня все время о чем-то спрашивают, берут интервью, автографы, снимают со мной селфи. Но это игрушки для молодых, для тех, у кого вся жизнь впереди. А когда, что называется, не на ярмарку едешь, а с ярмарки, когда уже видишь, как говорил Бродский, чем все это кончается, то стремишься к другому – к преодолению смерти, хотя бы таким иллюзорным путем.

А какие «инвестиции» вы делаете в жизнь вечную?

Я помогаю людям разными способами. Пишу о том, что, как мне кажется, кому-то может помочь. О том, что когда-то было моей личной проблемой и причиной внутренних драм. Когда я это описываю, мне кажется, что кто-то учтет мой опыт и избежит отчаяния. И, кроме того, я пересматриваю свое прошлое. С возрастом человек очень меняется. Дмитрий Сергеевич Лихачев как-то произнес фразу, которая по молодости мне казалась немного пафосной. Он сказал, что в молодости надо вести себя так, чтобы не было больно в старости. Очень часто хочется что-то переиграть, переснять. А ничего сделать уже нельзя. Вспоминаются какие-то события или поступки, которых ужасно стыдишься. Ты над кем-то издевался, смеялся, бросил, предал – и все это становится заметнее к старости, и начинает сверлить дыры в мозгу. При том, что казалось уже позабытым.

Разве покаяние не стирает память о бывших грехах?

По большому счету, стирает. Так должно быть. Вы правы в том, что, в конечном счете, это все загладится по милосердию Божьему. Но для меня болезненно, что я не могу попросить прощения или вынужден мысленно просить прощения у кого-то, кого я обидел. Владыка Антоний Сурожский рассказывал такую историю: к нему однажды пришел белый офицер и признался, что случайно убил свою невесту. Она была с ним на поле боя и оказалась на линии огня, когда он стрелял, и он попал в нее. «Я исповедовался, мне отпустили грехи, – говорил этот человек, – но легче мне не стало». И тогда владыка Антоний дал неожиданный для православного митрополита совет: «Вы исповедовались перед Богом, но Его вы не убивали. А вы пробовали попросить прощения у своей невесты?» Офицера поразила эта мысль, и он ушел, а через несколько дней или недель вернулся и сказал: «Вы знаете, я попросил у нее прощения, и теперь мне стало легче».

Отвоеванный кусок неизвестности

Зачем искусство людям? Вот, например, Адам и Ева вроде нормально существовали без этого. Просто приносили жертвы, рожали детей, возделывали землю…

В раю им действительно не нужно было искусство. В раю его нет, я полагаю. Бытие и так обладает полнотой. От Адама ничего не было скрыто, он имел абсолютное знание, ему не нужны были ни науки, ни искусства. Искусство начинается тогда, когда часть подлинного бытия уже не видна. Это один из путей познания мира. Когда человек лишился полноты знания, чувства, жизни, он начал стремиться к тому, чтобы ее вернуть. Ведь что такое наука и искусство? Это стремление отвоевать у неизвестности какой-то очередной кусок. Наука – физическое знание. Искусство – метафизическое знание, как вера и религия.

Возьмем литературу – мне она ближе. Думаю, вы согласитесь, что литература, как и кино, – это попытка выразить невыразимое. Существуют вещи, которые невозможно описать, а ты вдруг находишь для них слово. Бывает, что невыразимое можно почувствовать сердцем чуть-чуть, но назвать не получается, не получается думать о нем или сказать о нем кому-то. А литература (и искусство в целом) дает имена, как Адам давал имена в раю животным. Приведу свой любимый пример: Набоков – человек, очень далекий от Бога, – описывает страх смерти у героя, который не верит, что его что-то ждет за гробом. При этом автор использует выражение «раковинный гул вечного небытия». Знаете, тот самый гул, который мы слышим, когда подносим раковину к уху.

Человек предчувствует ад?

Это сложно выразимое явление, которому писатель дал имя, и мы теперь можем им пользоваться.

Вы не боитесь, что вас покинет способность давать имена вещам?

Я не боюсь, но знаю, что такое может случиться. Речь идет не о способности складно составлять слова. У человека должно быть то, что немцы называют Strahlung – особая энергетика, заставляющая лампочки загораться или, наоборот, лопаться в его присутствии. Я задаю себе вопрос: есть ли еще во мне это? И было ли вообще? Знаю людей, которые встают утром и вдруг видят – ничего не осталось. Как поет Гребенщиков, «я вышел духовный, а вернулся мирской», хотя всего лишь пошел за сигаретами. Вдруг в одно прекрасное утро человек обнаруживает, что в творческом смысле ничего собой не представляет. Огонь погас. И что делать? Об этом я как раз пытаюсь написать. Это очень частая история, особенно в литературе. Некоторые честно говорят: «Все, приехали, я ничего не могу, буду заниматься чем-то другим, веники вязать». Человек начинает идти по этому пути и иногда достигает каких-то результатов.

Записочки к Богу

Зачем Богу наши книги, фильмы? Зачем Ему мой приз Каннского кинофестиваля? Одно тщеславие!

А зачем Ему наши молитвы?

Молитва – это диалог: я разговариваю со своим Отцом.

А разве наши книги – не диалог? Я убежден: то, что я пишу, – это мои записочки к Богу. Это просьбы. Он видит: «Вот чего парень боится; вот что его волнует. И Я ему помогу». Надеюсь, Бог так на это смотрит. Так что это все вещи значимые, если сам к ним серьезно относишься. Но если ты пишешь, скажем, пятьдесят сценариев в год, просто чтобы денег «срубить», тогда это не «записочки».

Думаю, для Бога и Каннский фестиваль имеет относительное значение. Фестиваль – лишь признание того, что вы сделали. Вы создали прекрасную вещь. И она будет оценена и вашим Небесным Отцом, и каннскими мэтрами.

Бог принимает мою молитву, а люди не понимают моего фильма!

Как говорил любимый мной Лесков, «никто не знает, кто в каком расчислении у Господа».

Почему люди не бегут помогать, когда ты страдаешь и взываешь о помощи через свои произведения? Когда я нуждалась в поддержке и кричала об этом в своих фильмах, меня осуждали.

Я не думаю, что никто не хотел помочь. То есть это, к счастью, не правило. Может быть, вам просто не повезло. Но в целом, если взглянуть на жизнь в ее трагическом измерении, то увидишь, что в трудные минуты человек всегда оказывается наедине с Богом. Его как будто отделяет от других стеклянная стена. Ты показываешь, что тебе плохо, а люди ходят вдоль стены. Некоторые (даже большинство) не видят тебя, а другие видят, но не могут подойти – им мешает стена! В какие-то роковые мгновения – на операционном столе или в бою – человек один. Даже если существует много любящих и молящихся за него, они не в состоянии его коснуться или уберечь. Помочь они могут только молитвой. Из этого надо исходить.

Веру не навязывают, ее показывают

Есть стереотипы, которые мешают осознавать, что Бог принимает нас такими, какие мы есть. Скажем, считается, что православная женщина должна ходить в юбке, в платке. Я говорю подруге: «Зайди за мной в церковь». А она мне: «Я не в юбке, меня в храм не пустят!» Это преодолимо? Что делать со сложившимися в обществе представлениями о Церкви?

Я понимаю, о чем вы говорите. Это очень сложная проблема. Насколько далеко Церковь идет навстречу общественным переменам? И идет ли вообще? Здесь, как с лекарством, самое главное – чувство меры, правильная пропорция. Если Pussy Riot вошли в храм, священники не могут к ним присоединиться – это будет неправильная позиция. Но им стоит подойти к девушкам и спросить: что с вами происходит? Чего вас так колбасит-то? Или возьмем для примера некоторые западные церкви, особенно протестантские. Нет конца реформации! Они не подтягивают паству к себе, а спускаются к ней и растворяются в ней, ничем от нее не отличаясь. А священник должен отличаться. И церковное пространство должно отличаться от нецерковного. Поэтому ты и не придешь в плавках на литургию. Нужно найти баланс между меняющимся временем и вечностью, которую представляет Церковь. Церковь – она и здесь, и не здесь. И нездешнее должно быть представлено.

Но если у меня виски уже побриты и татуировки сделаны, что же мне теперь, не молиться?

Молиться и спокойно идти в храм. Когда входит такой человек, часто старушки начинают его дергать, и это может повлиять на его впечатление. Старушки – страшная сила! Но к ним надо относиться с милосердием. «Должность» у них такая.

А человек нуждается в понимании. И если ты видишь в его глазах поиск, если он не стремится никого оскорбить (такое тоже бывает), то надо его обнять и говорить с ним до тех пор, пока он не выговорится или пока не поймет, что он не один. Нынешняя Церковь вышла, как и все мы, из советского «плена», и она ищет себя сейчас. Ее члены – не с Марса, и они совсем не святые.

И еще важный момент. Мы живем в такую эпоху, когда ничего никому не надо навязывать. Все всё знают. Знают тексты Священного Писания, хотя бы слышали. Людям надо показывать мир церковный, мир святости, как бы говоря: «Есть такой путь, по нему можно следовать, а можно и не следовать. Это зависит от твоей свободной воли, которая реализуется в выборе. Каждый твой шаг – выбор. Ты сам решаешь, будешь что-то делать или нет. Есть святость. Достичь ее очень трудно; наверное, большинству неполезно даже пытаться «стать святыми» – это приведет к надрыву. Но есть направление движения – хочешь, иди. Допустим, я не тот, кто способен в больших количествах делать добро, но уменьшить количество зла я могу. Я стараюсь отвечать за себя, стараюсь блюсти себя по мере сил. В общем, тащить насильно никого нельзя. Свободный человек должен добровольно выбрать, быть ли ему в Церкви.

Спасибо большое, Евгений, за беседу. Будем собирать «лайки» на небе, а не на земле.

Да, не в сетях, которые на нас наброшены.

Монахиня Елизавета (Сеньчукова)[29]

О счастье монашества, мудром молчании Бога и о том, почему Якутская епархия – это круто

Известная православная журналистка Мария Сеньчукова несколько лет назад освоила совершенно особый дауншифтинг: уехала в Якутию и приняла там монашеский постриг.

Она по-прежнему в курсе всех новостей, так же активна и улыбчива, пишет прекрасные тексты.

О своей Якутии матушка говорит с радостью. Как и вообще о христианстве.

Сегодня у нас в гостях пресс-секретарь Якутской епархии, журналист, инокиня Евгения.

Я сейчас в отпуске, и это прекрасно, но на самом деле мне очень тяжело бывает надолго уезжать со своего места служения – из Якутии.

А где вы родились?

В Москве, я коренная москвичка.

Не представляю, как можно жить без Москвы, если ты тут родился? Это такая любовь – крепкая, как смерть.

Моя любовь к Якутии крепка, как пятидесятиградусные якутские морозы. «Примерзаешь» к этому месту навеки. С тех пор как я обосновалась на севере, меня не раз спрашивали, как это произошло. Первый раз я туда приехала на три дня как журналист – сделать несколько репортажей и взять несколько интервью. И сразу так прикипела! Стало понятно, что я туда обязательно вернусь.

Бегство в дальнюю епархию

А как Якутия вообще возникла на вашем горизонте?

Началось все с того, что главный редактор сайта «Православие и мир» Анна Данилова попросила меня взять интервью у молодого священника. Когда она сказала, что это секретарь епархии, недавно приехавший в Якутию с новым архиереем, у меня вытянулось лицо. «Да что он там из окна кабинета видит?» – подумала я тогда. Но, придя на встречу, увидела перед собой абсолютно счастливого человека: у него была улыбка до ушей, и его официальная должность нисколько не мешала ему быть живым и восторженным. Он вдохновенно рассказывал о вере, о людях и своих отношениях с ними. Никаких унылых проповедей: мол, надо любить Бога, надо любить ближнего. Все это следовало из живых примеров, которые он приводил. Он учился у владыки Романа (архиепископ Якутский и Ленский. – Ред.) в семинарии в Ставрополе, а когда узнал, что того переводят в Якутию, сорвался и отправился за ним. Вот она – настоящая верность! Человеческая, ученическая, братская, сыновняя любовь. И сейчас я знаю, что таких людей там много. В них нет никакого лоска, никакого занудства – вещей, от которых меня, честно говоря, просто выворачивает наизнанку. Я от этого бегу.

Таким было мое первое заочное знакомство с епархией. Со временем я туда перебралась на постоянное жительство, причем благодаря Pussy Riot!

Интересно, как это связано?

Дело было в 2012 году, когда на Масленицу произошел тот самый инцидент – акция группы в Храме Христа Спасителя. Уж простите, но с моей точки зрения, это была идиотская выходка. Правда, сейчас участницы группы занимаются полезным делом, борются за гуманное отношение к заключенным. В частности, благодаря их усилиям создан и активно работает проект «Медиазона». Я считаю, что это важный этап взросления девушек из Pussy Riot.

Но вернемся к событиям Антипасхи – то есть первого воскресенья после Пасхи 2012 года. В тот день по всем епархиям нашей бескрайней страны служили молебны в защиту Церкви. Незадолго до этого произошло сразу несколько конфликтных ситуаций, и все были так или иначе связаны с осквернением святынь. Я в тот момент находилась в Якутии в поездке и присутствовала на таком молебне. Служил владыка – прекрасный человек, замечательный архиерей. У него получалось как-то все больше направлять внимание на Христа, а скандалы при этом отходили на второй план. Тем же вечером я, очень довольная, открываю Facebook и вижу, что московские верующие после молебна жестоко переругались. Одни кричали: «Гады, хотите посадить бедных девочек!» Другие: «Нет, вы гады, те́рпите надругательство над верой!» – «А вот ты не пошел на молебен!» – «А ты пошел, но смотрел косо!» «Подождите, при чем тут молебен?» – подумала я. И оставила запись, которая потом для меня стала чем-то вроде жизненного девиза: «Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в Якутии молебен прошел пасхально, молитвенно и радостно».

Неужели из-за такой ерунды единоверцы могут разругаться вдрызг, удивлялась я. Разве это повод? Получается, что милые барышни спровоцировали такую реакцию, которая меня привела, в общем, к идее, что всё в миру тлен! Все скандалят: верующие с неверующими, верующие между собой, неверующие между собой, условные патриоты и либералы. Не могу так больше! И чем дальше, тем больше это состояние усугублялось; каждая новость на эту тему вызывала у меня все большее неприятие. Надо было как-то переключиться.

Но можно же просто отключить Facebook, не обязательно бежать в Якутию.

Если бы дело было только в соцсетях! И потом, надо понимать, что одновременно со всем этим я увидела совершенно другую жизнь, ничем не похожую на московскую. Хотя якутские верующие тоже читали Facebook и переживали из-за всей этой ситуации.

Может, акция Pussy Riot и была попущена ради того, чтобы люди увидели, как легко их всех перессорить?

Может, она была попущена для того, чтобы я нашла свое спасение в Якутии? Нельзя сказать, что Господь что-то устраивает специально для меня. Это не так. Но обстоятельства (не важно, глобальные или имеющие непосредственное отношение к моей жизни) всегда складываются так, что я в них вижу Его заботу лично обо мне.

Соцсети как послушание

Недавно я завела себе страницу в Facebook, и на меня сразу подписалось множество людей: представители приходов, священники, монахи и, кстати, та же группа Pussy Riot!

Это успех! (Смеется.)

Постоянно переписываясь с монахами, я вдруг задумалась: а откуда у них время и желание, чтобы столько сидеть в интернете?

В моем случае действительно много времени уходит на пустословие.

Сейчас это распространено: постоянно поглядываешь в телефон, обращаешь внимание на каждое уведомление, отвечаешь на каждый комментарий. А как же духовная жизнь?

Мне кажется, не очень хорошо, что монахи отвечают на ваши сообщения круглые сутки. Если, конечно, они не несут специального миссионерского послушания. Но я, честно говоря, знаю не так много случаев успешного миссионерства в интернете. Мне не хотелось бы отвечать за других монахов. Но, может, некоторые используют социальные сети, чтобы продемонстрировать: верующий человек может быть общительным. Верующие – это не обязательно бабушки в платочках.

Вряд ли речь идет о миссионерстве, ведь у многих в соцсетях кружок «для своих». Внутри сообщества разве нужна проповедь?

Ну, существует же не только миссионерство, но и так называемая информационная деятельность. К примеру, я рассказываю о том, что Якутская епархия – это круто. А это реально круто, по всем параметрам. Она интересная, яркая, там чудесные люди. И я, конечно, хочу, чтобы это видели все, в том числе и сомневающиеся. У меня огромное количество подписчиков, и часть из них переживает кризис веры.

Как вы это понимаете?

Иногда они об этом пишут прямым текстом. Некоторые считают, к примеру, что в Церкви… как бы поточнее сказать… много «византийского гламура», показухи и так далее. А я говорю: «Нет! Вот вам, пожалуйста, – живые люди». Очень для многих любое архиерейское богослужение – это официоз. Я и сама когда-то так думала. Иногда, наверное, официоз бывает нужен. Но это все – издержки, а жизнь Церкви – она живая, жительствующая[30], с постоянным открытием чего-то нового, с необыкновенными людьми, с которыми можно говорить о Христе. Это потрясающее ощущение, что мы вместе, и ведет нас всех Христос!

На своей странице вы выкладываете много фотографий. Зачем?

В моем случае социальные сети полезны для работы. Начнем с того, что я все-таки пресс-секретарь целой епархии, причем очень удаленной. Это сейчас я в отпуске и немного расслабилась, а вообще-то стараюсь регулярно выкладывать информацию о том, что у нас происходит и что мы делаем. А у нас правда очень интересно! Якутия – в какой-то степени совсем другой, дикий, нетронутый мир. Отъезжаешь на десять километров от города, и начинаются непролазные болота и совершенно «невозможные» дороги. Сейчас с этим немного лучше, а когда я только приехала, мне всерьез говорили: «У нас нет дорог, а только направления». А еще на севере совершенно удивительные люди: внешность у них, как у североамериканских индейцев, и при этом многие из них глубоко православные.

Мне хочется показать этот мир широкой аудитории. Хотя, конечно, я слукавлю, если сейчас скажу, что выкладываю фотографии только из миссионерских соображений, исключительно ради того, чтобы привлечь внимание к Церкви. Да, есть в этом и доля тщеславия. Меня ужасно радует, когда какой-нибудь замечательный человек, например Владимир Романович Легойда[31] или даже кто-то из архиереев, «лайкает мою фоточку». Мне это очень приятно!

В монашество от радости

Активное интернет-общение как-то не вяжется с расхожим представлением о монашестве, которое ассоциируется прежде всего с уходом от мира. Да, оно должно таким быть. Могу сказать за себя: несмотря на открытость к общению, я часто чувствую себя немного чужой на светском «празднике жизни». В том смысле, что во время обычных встреч с людьми (не в сети) мне бывает трудно поддерживать разговор, потому что у меня уже совсем другие интересы. При этом я стараюсь быть в курсе событий, знать то, что происходит в мире.

Я обо всем этом спрашиваю потому, что какой-то мечтательный молодой человек или девочка может посмотреть на монахов в соцсетях и решить, что монашество их не особенно и поменяло.

На самом деле-то это не так. Жизнь менять надо.

А как она меняется? Выходя в сеть, вы как бы продолжаете дышать тем же воздухом, что и весь мир. Как уединиться и молиться непрестанно, когда все время хочется делиться фотографиями и новостями?

Уединиться очень просто. Выключаешь ноутбук, переворачиваешь телефон экраном к столу и спокойно идешь молиться. И это прекрасно! Просто великолепно! На самом деле принципиальной разницы между вами и мной нет. Разве что в том, что я не вый ду замуж.

Если между вашей и моей жизнью особой разницы нет, зачем принимать постриг? Только для того, чтобы отказываться от создания семьи?

Весь вопрос в целеполагании. Люди разными путями приходят к монашеству. Для кого-то оно становится следствием глубокого покаяния. Например, человек совершил какой-то тяжкий грех, и, чтобы каяться, он полностью отрезает себя от мира. У меня немного необычный путь. Я стала монахиней от радости: в какой-то момент поняла, что ничто, ни семья, ни какие-то там тусовки (а я была очень тусовочным человеком), в принципе, не сопоставимо с невыразимой радостью, которую дарит возможность быть в Церкви всегда, в любых обстоятельствах, что бы ни происходило. Это очень личное переживание, его сложно объяснить. В целом не бывает рациональных, точно сформулированных причин, по которым человек может захотеть принять постриг.

А какова обстановка в женском монастыре? Говорят, там ужасный женский тоталитаризм.

Ну, во-первых, у нас была хорошая настоятельница. Она никого не подавляла – ей, в общем, это и не нужно. Хотя, бывало, заглянешь, посмотришь, как она сестер «строит»… Говоришь: «Матушка, ну они же стараются». А она отвечает: «Я здесь, чтобы ругаться!» Но потом всех усадит за стол, с каждым поговорит, возьмет под крыло. Второй женский монастырь, в котором я жила, он новый, совсем еще маленький, там всего три человека. Но, на мой взгляд, очень хорошо, когда монастырь такой небольшой.

И это называется монастырем?

Да, в Греции или Болгарии тоже есть такие. И как сестры справляются с хозяйством? Много ли им надо? Дрова есть, вода есть…

Внутреннее табу

Я иногда думаю: а не стать ли мне монахиней? Но проблема в том, что я не могу не влюбляться, мне тогда надо вообще изолироваться от людей. Я легко привязываюсь к человеку, «вцепляюсь» в него. И как с этим быть?

Если серьезно говорить, то монах – не самый сильный и не самый волевой человек на свете. Он, может быть, самый хиленький. Он потому в монастырь и бежит, что вокруг соблазны: стоит только глаза поднять, а вокруг такие красивые люди! Как тут не погибнуть? Или наоборот: все вокруг кажутся ужасными, их всех хочется обматерить. И тогда человек скрывается от мира, изолируется от него.

Чтобы контролировать свои желания, нужно либо иметь железную волю, либо быть святым. Природа ведь требует своего. Как со всем этим справиться молодой женщине?

Я задумалась сейчас, насколько сложно мне это дается. Не припомню, чтобы любые пересечения с людьми в миру – общение со старыми или новыми знакомыми – становились бы для меня проблемой. Но тут очень важно настроиться определенным образом. Внутри тебя есть некое табу: нельзя, и все.

Понимаю, что можно запретить себе ругаться матом или быть стяжателем. А как можно запретить себе чувствовать?

Что именно чувствовать – восхищаться людьми? Или вы говорите о сексуальном влечении?

Ну хотя бы о сексуальном интересе.

Я сейчас вас сильно расстрою. Даже если запереться в монастыре, заколотить все двери, чтобы никакие внешние звуки не проникали внутрь, сексуальность никуда не денется. Она будет прорываться – во сне или наяву. Само по себе это вообще не проблема. Или можно сказать по-другому: эта проблема будет всегда, ничего с ней не сделаешь.

Я смотрю на людей вокруг, и мужчина может мне понравиться. Я не могу задушить это чувство, сказав: «Нет, он мне не симпатичен».

Не надо говорить, что он не нравится. Надо говорить, что у меня с ним (и вообще ни с кем) ничего не будет! И это работает?

Работает. Когда ты понимаешь, что хочешь отдать себя Богу целиком и полностью (соответственно, отказавшись от семьи), ты принимаешь для себя решение – блокируешь любое движение в сторону объединения с противоположным полом и даже с людьми в целом. Я, к примеру, точно знаю, что многие мои знакомые обижаются, что я редко приезжаю в гости и мало с ними общаюсь. Это не потому, что я их не люблю: они все чудесные, замечательные, я очень благодарна за то, что они есть. Если появляется возможность, я обязательно встречусь, поговорю. Но я сама себе поставила такое правило (это вряд ли можно назвать запретом), что общение – не на первом месте. Вот тут мне как раз сложнее всего с собой справляться.

Часто ли приходят молодые девочки и говорят, что хотят принять постриг?

Сейчас в целом довольно мало народу уходит в монастырь.

Кто благословляет юных монахов и монахинь? Новеньких как-то проверяют? Может, у них депрессия или так проявляется внутренний протест против чего-то?

Такие вещи открываются довольно быстро. Но вообще я не знаю, кто и как благословляет молодых девочек. Вероятно, в больших монастырях такое бывает. У нас такого, в принципе, нет: монастырь маленький и нет никакого особого «духоносного старца», который указывает: «Вот ты будешь монахиней!» У нас так: приехал – посмотри, понравилось – оставайся.

«Господи, пошли мне 20 тысяч рублей!»

Молодым женщинам не скучно носить одну и ту же одежду? И этот платок? Я вот только из-за него не приму монашества: он мне не подойдет, у меня форма черепа не та.

Платок называется «апостольник». А монашеская одежда всем очень идет. Она скрывает недостатки. Тут я рассуждаю чисто по-женски. (Смеется.)

Но и достоинств она не подчеркивает! (Смеется.)

В мире очень часто встречают по одежке, провожают по одежке и вообще ценят по одежке. Да, монашеское облачение – это, к сожалению, униформа. Я имею в виду, что оно вызывает вполне определенные ассоциации: считается, что в подряснике и в апостольнике ходят скучные, занудные люди. Книг они не читают, может, только «Лествицу»[32]. В общем, и о «Лествице» особенно не думают, только лбом в пол бьются. Но, с другой стороны, лично меня такая одежда делает свободнее. Это моя любимая тема, по сути, феминистская: мне не надо маяться, выбирать стиль, придумывать, что надеть.

Но женщины как раз это-то и ценят! Им не нравится, когда не нужно думать о стиле, они боятся это потерять.

Тут каждому свое. Я не о том, хорошо это или плохо. Меня, например, удручала необходимость каждый раз думать, как себя разнообразнее показать. Мне монашество дарит радость еще и потому, что я понимаю: перед Богом я могу быть такой, какая я есть. В буквальном смысле не надо заботиться о том, что ты ешь, пьешь, во что одеваешься. Да, можно сказать, что это несколько эгоистично. Бывают случаи, когда тебе чего-то захотелось и ты молишься: Господи, мне нужно то-то и то-то. Если просишь о чем-то глупом, то, как правило, приходит некий ироничный ответ. У меня была смешная история в прошлом году. Мне вдруг потребовалось 20 тысяч рублей. Не помню зачем, для какой-то дурацкой цели. Иду по улице от храма и прошу: «Господи, пошли мне двадцать тысяч!» И тут подходит ко мне некая раба Божия – просто женщина – и говорит: «Помолись за моего усопшего брата». И дает две монетки – 20 рублей. Я внутри себя воскликнула: «Спасибо, Господи! Поняла. Двадцати тысяч не будет!» Мораль: не надо молиться о всякой ерунде. (Смеется.) Я восприняла это как Божественную иронию и отнеслась к ней с юмором. С тех пор стараюсь по всяким материальным мелочам Бога не беспокоить. Можно молиться о здоровье близкого человека, помолиться о тех, кто находится в трудных обстоятельствах. Но просить о том, что съесть и во что одеться, не нужно. Он Сам все знает. Что надо, то и подаст.

Когда я была в Печерском монастыре, мне указали на «монахиню в миру»! У нее, кстати, было двое детей. Что все это значит?

Это наследие советских времен. Монастырей было очень мало, а люди хотели принять постриг, так что они оставались жить в миру, но жили монашеской жизнью. Они давали обеты Богу – целомудрие, послушание духовнику, нестяжание. Фактически отказывались от имущества и все свое время посвящали Богу. Никакая внешняя форма, особая одежда, при этом не нужна была. Есть замечательный историк Алексей Беглов, он написал много работ про тайные монашеские общины. И была прекрасная выставка в Высоко-Петровском монастыре в Москве, посвященная этой теме. Но это дело прошлое. Что такое сейчас монашество в миру, я не очень понимаю. Мне кажется, что монах все-таки должен жить отдельно.

Семья даст фору монастырю

В миру есть место духовному подвигу?

С моей точки зрения, его совершает любая мать, которая после работы тащит тяжелые сумки, чтобы накормить троих детей, а потом встречает отца семейства, отпахавшего целый день и еле приползшего домой. Особенно поражает, когда такая семья ухитряется сохранять мир, любовь, молиться вместе утром и вечером.

Вы описали идеальную семью!

В реальности все драматичнее. Представьте себе пару, у которой много проблем, конфликтов становится все больше, и в какой-то момент муж думает: «Убить эту дуру – мало!» А потом спохватывается: «Что же это за мысли такие! Как я вообще могу поднять руку на родную, любимую жену!» Затем они вместе идут к психологу, к духовнику, еще что-то предпринимают. Такой опыт, думаю, даст сто очков вперед любому монастырю. Было тяжело, но люди сдержались, не переступили страшную черту. Даже не обязательно очень страшную. Сейчас модно вести споры о том, как долго стоит терпеть, если муж руку поднял. С моей точки зрения, не надо терпеть.

А что делать?

Я считаю, надо уходить. Это мое глубокое убеждение.

Вы же не жили семейной жизнью, как вы можете это знать? В России многие женщины рассуждают так: «Да, бьет. Но если я его потеряю, потом другого не найду. Лучше с ним, чем одной сидеть». Монашествовать в миру они не хотят.

В том-то и дело. Но я считаю, что лучше одной, чем с кем попало. Нет, даже не так: на самом деле люди могут простить ужасные вещи, могут и после драки примириться. Вопрос в том, что именно происходит в семье. Одно дело, он замахнулся, а потом говорит: «Господи, что же я натворил-то!» – и никогда этого не повторяет. (Хотя в жизни так не бывает, я не верю в такое, дальше будет только хуже.) Впрочем, я действительно не имею права тут давать советы. Я просто высказываю свое мнение. Однако изначально я приводила в пример противоположную ситуацию: людям тяжко, сложно, иногда даже страшно, кажется, что жизнь уходит непонятно куда. Но они все равно остаются вместе, потому что есть внутри что-то такое, что можно назвать любовью, ответственностью.

Или все дело в страхе одиночества, все боятся оказаться никому не нужными?

Это я не очень понимаю. На мой взгляд, оставшись один, ты получаешь возможность обрести некоторую свободу. Но, наверное, кого-то такая возможность напугает. Но это все лишь теория, а реальные ситуации бывают сложнее. К примеру, у женщины трое детей на руках, а муж – пьяница и бийца, но он приносит, допустим, зарплату в двадцать тысяч рублей. Она – многодетная мать, работать не может. По алиментам тоже получит в лучшем случае только половину его официального оклада. Теоретически держаться за него все равно не стоит. Но ей кажется, что другого выхода нет, и она остается с ним.

Есть вещи покруче буддизма

Когда больше не зависишь от общественного мнения – это и есть свобода?

Если говорить о монашестве как об образе жизни, то основная его задача – максимально освободиться от условностей. Смысл в том, что человек должен в какой-то момент избавиться от привязанностей, только так он может двигаться вперед. И в любой религии так! Поэтому везде есть та или иная форма аскетики (но не обязательно монашество). Вот я очень люблю буддизм – чисто интеллектуально люблю, он мне нравится как идея. Он решает проблемы через парадокс и отказ от житейской логики. Очень правильно, даже гениально сформулировано: у людей проблемы от того, что они очень много хотят, да и вообще от того, что они чего-то хотят. Естественно, не всегда удается достигнуть желаемого. К тому же стоит чего-то добиться, как начинаешь хотеть еще. Другой вопрос, что эта идея, на мой взгляд, не спасительна. Но это уже другая история.

Для вас изучение разных философских направлений – это нечто вроде интеллектуальной игры?

Сейчас я их уже не изучаю, потому что поняла, что есть вещи покруче. Рассматривая христианство как некий поток, в котором человек живет, – не просто как книжную мудрость, – ты осознаешь, что оно дает гораздо больше свободы и независимости. И самое важное, что оно, в отличие от, скажем, тех же восточных учений, утверждает: в конечном итоге ты сохранишь себя. Освободишься от всего лишнего, шелуха отвалится, но останется ядро – та самая личность, которая контактирует с Богом. Ни одна восточная религия такого не дает, потому что они, строго говоря, не персоналистичны. Отсюда идея нирваны – надо раствориться, фактически исчезнуть, прекратить цепь перерождений, положить конец всем желаниям. А Бог христиан говорит: нет, не надо никуда исчезать, ты останешься! Просто будешь все больше, и больше, и больше очищаться от внешнего, наносного.

Бог, которого можно уважать

Бывало ли так, что вы переставали слышать Его голос? В семнадцать лет я потеряла маму – она проболела чуть больше месяца и скончалась. Это было страшное горе. Появилось чувство, что Господь отступил от меня. Мне казалось, что Он молчит. А потом вдруг я поняла, что Он поступает так намеренно, в этой тишине слышно Его присутствие. Это Он молчит, а не немая пустота вокруг! После этого у меня уже никогда не было ощущения, что своим молчанием Господь ставит на мне крест или наказывает меня за мои истерики. Было твердое ощущение: если Он сейчас заговорит со мной, то тем самым силой заставит меня в Него поверить. То есть это будет манипуляцией. Он скажет: «Ага, Я с тобой разговариваю! После этого ты не можешь бунтовать, потому что уже знаешь, что Я есть!»

Обычный человек, наверное, не поймет, о чем вы говорите. Может, у неверующего Он всегда молчит.

Конечно, в том-то все и дело! Я как раз и пытаюсь подчеркнуть эту мысль: если бы Он со всеми постоянно говорил, то это было бы принуждение к вере.

Мне кажется, атеисты существуют потому, что без Бога жить «удобнее». Это не так страшно, как верить в существование ада.

Наверное, для кого-то атеизм – это потребность души. Что до существования ада, то если бы я верила только в него, то, вероятно, предпочла бы не верить ни во что. В моем случае все-таки есть еще и надежда на то, что Господь помилует.

С евреями Бог говорил. Он не молчал, но это не помогло!

Он говорил с евреями, и они сразу Ему поверили: из поколения в поколение передавали то, что Он изначально сказал – не для показухи, это была действительно глубокая вера. Но они сочли: как Он сказал, так и будет всегда. Что мы видим, читая Евангелие? Для людей было немыслимо, чтобы что-то вообще изменилось, сдвинулось с места, они не могли посмотреть на жизнь под другим углом.

Чудеса – это ведь тоже Его способ показать нам, что Он существует?

Мне кажется, тут как раз все очевидно: чудеса не происходят на каждом углу, потому что, если бы они происходили, я бы такого Бога не уважала, честно! Я бы подумала: это какой-то странный Бог, Он слишком привлекает к себе внимание. Не стоит ждать, что Он по первому зову будет реагировать или все время будет совершать какие-то поразительные вещи, типа мироточения икон.

Мастер-класс по молитве

У вас бывает сильная депрессия, моменты слабости? Конечно, бывают моменты уныния, когда думаешь: «Я ничтожество! Я даже помолиться нормально не могу!»

Ах вот как это происходит у монахов! Вы не твердите: «А-а-а! Я страшная!» или «Я неудачница!»

Да, я страшная неудачница. (Смеется.) Я, к примеру, всю жизнь борюсь с лишним весом. Вернее, сейчас уже не борюсь, потому что поняла, что слишком сильно себя загоняю по этому поводу. Мне как-то не хочется этого делать. С другой стороны, нужна также и свобода от обжорства. Но это немного другая тема.

Прилично ли монахине быть толстой? Могут сказать: «Ты много ешь, чревоугодничаешь!»

Ага, монахи должны иметь более истощенный вид. Как бы этого достичь? Я постараюсь, сейчас сделаю постное лицо. Но нет, не получается. Нервную улыбку с лица не удается согнать. (Смеется.) Я могу свободно говорить на все эти темы, потому что вокруг меня сейчас действительно очень хорошая церковная среда. Хотя мне часто рассказывают всякие ужасы, что существуют какие-то безумные старцы, которые кого-то запугивают, заявляют: «Вы все сгорите в аду». Может, где-то такое есть, не знаю. Но это не та вера, которая мне нужна. Рядом со мной совершенно живые и радостные люди, и их много. Но они вовсе не закрывают глаза на плохое и не стараются говорить только о хорошем. Они готовы признавать проблемы и решать их. Они трудятся в тяжелых условиях. Я сейчас не про себя говорю: для моей работы созданы все условия. У меня есть рабочее место, письменный стол, компьютер. И даже холодильник в келье! Я могу, к примеру, взять в обед какую-нибудь еду, чтобы вечером не готовить, и поставить в холодильник. Мне лень готовить вечером – действительно лень, будем смотреть правде в глаза.

Но молиться-то не лень? Молиться же тяжелее, чем готовить?

Признаюсь в ужасном: бывают секунды, когда ничего не хочется, даже молиться.

Мне, чтобы молиться, нужен определенный настрой, чистое сознание.

Насчет чистого сознания я не уверена. Можно просто взять молитвенник, встать перед иконами или даже без икон…

Устройте нам мастер-класс!

Да, мастер-класс по исихазму[33]. (Смеется.) В первую очередь надо принять устойчивое положение. Необходимо убрать то, что отвлекает, например телефон.

Да, телефон отвлекает. Вот, к примеру, пока мы разговаривали, мне сделали комплимент: «Ты в последнее время выглядишь просто обалденно!» И как я могу после этого молиться?

Как раз очень легко! С большим удовольствием! «Господи, спасибо Тебе, что вокруг меня такие хорошие люди и они говорят добрые слова!» В таких случаях я ужасно радуюсь, прямо хочется помолиться за этого человека.

Мне тоже хотелось бы сказать что-то доброе в ответ, но, когда внутри нет гармонии, ты не можешь этого сделать.

Вот тогда и надо молиться! Понятное дело, я упрощаю. У всех все по-разному. Я не могу никому давать рекомендаций, а могу лишь сказать, что делаю я, как борюсь с проблемой. Что вас отвлекает от молитвы?

Да просто неохота мне, и все! Я, скажем, хочу на пляж! Кстати, монахини ходят на пляж? Вам же нельзя надевать купальник.

Только совсем закрытый. Обычно монахини купаются в длинных рубашках, и я так купалась.

Ну пусть даже в рубашке. На пляж хочу, а молиться не хочу. Что делать?

Приходится напрягаться. Тут кто кого победит. Если победит враг моего спасения, то я в этот раз не помолюсь, и это плохо. Мне будет очень стыдно, и на исповеди я снова буду повторять, что мало молилась. Однако «настоящие пацаны стучат на барабанах Страдивари»! «Настоящие пацаны», даже когда им очень плохо, берут четки, поднимают себя за волосы, как барон Мюнхаузен, и говорят: «Читай!» Надо начать читать молитву, хотя бы по бумажке.

А если читаешь и ничего не понимаешь? Мысль блуждает…

В какой-то момент концентрация вернется. Просто от тихого отчаяния, потому что ты все равно заставляешь себя читать. Это такой самый примитивный практический навык. На самом деле я все-таки не духоносный старец и не возьмусь утверждать, что это всем помогает. Мне помогает. Я заставляю себя встать и начать читать. Мне не хочется, буквы расплываются, текст превращается в набор слов. Ненавижу это словосочетание – «вычитывать правило». Но иногда так приходится делать.

Это чисто механическое действие?

В принципе, да. При этом ты два-три раза совершишь его через силу, а потом процесс пойдет уже более осознанно. Уж не знаю, что тут срабатывает – духовные или какие-то психологические механизмы начинают работать.

Я читаю молитвенное правило много лет. С годами оно у меня, по большому счету, мало менялось: в давние времена христиане готовились к Причастию примерно по тем же канонам. В какой-то момент я поняла, что почти все знаю наизусть. Но не было еще ни одного случая, чтобы я, вдумавшись, не нашла в знакомом тексте что-то новое.

Вообще, мы часто говорим, что прошло тридцать лет с начала духовного возрождения, и Церковь «выросла». Да ничего подобного! Мы как были дети, так ими и остались. И это хорошо! Нам всегда будет что строить, что обсуждать. Мы всегда будем открывать новое, нам всегда будет интересно. Если бы сейчас мне надо было обратиться к широкой аудитории и высказать что-то очень важное для меня, я бы воскликнула: «Люди! Вокруг столько всего классного! За пределами Москвы очень много интересного!» Да не осудят меня московские верующие, но самая потрясающая церковная жизнь разворачивается далеко от столицы.

Если что, я к вам приеду, буду трудиться в монастыре!

Мы тогда такое информационное дело в Якутской епархии замутим! Это будет круто!

Протоиерей Павел Великанов

Я крестился – значит, должен действовать

Почему считающие себя православными боятся брать в жены разведенных одиночек, «обречена» ли семья верующих «рожать, сколько Бог даст», как быть, когда культурный код мешает, а не помогает быть человеком?

На острые вопросы Валерии Германики отвечает протоиерей Павел Великанов. Богослов, настоятель Пятницкого подворья Троице-Сергиевой лавры, отец четверых детей, переживший потерю супруги. Человек, которому важно понять, кто он есть на самом деле.

Библия на английском и крестик от протестанта

Вы родились в 70-х годах и решили стать священником где-то в конце 80–90-х. Это было смутное время, когда советский человек «хотел жвачку», стремился в Америку, когда появился прокат кассет, запрещенные фильмы. И тут вы, молодой человек, вдруг идете в семинарию. Что, не хотелось вам вдохнуть вот этой вот свободы: Америка, жвачки, фильмы?

Вы знаете, все происходило очень интересно. Во-первых, самый первый мой контакт с религией как таковой произошел чудесным образом – через американского пастора-методиста. Он приехал посмотреть на учащихся спецшколы с углубленным изучением английского языка, одним из которых, собственно говоря, я и был. Мы с ним познакомились, он мне подарил крестик – такой протестантский, без каких-либо изображений. Это был первый крестик в моей жизни.

Он всем их подарил?

Нет, только мне. Этот пастор был старенький, и как-то у нас с ним сразу возникло взаимное расположение – знаете, бывает так. Мы стали переписываться, он мне присылал какие-то книжечки, а потом прислал Евангелие на английском языке. Это было мое первое соприкосновение с Церковью. Оно, по крайней мере, обозначило, что есть пространство религии, пространство веры. Я был воспитан в образцово-показательной коммунистической школе имени Владимира Ильича Ленина, и там ничего подобного не было.

А второе касание произошло, когда меня крестили, в возрасте семнадцати лет. Причем я был совершенно неверующим человеком. Меня крестили из чисто утилитарных целей: потому что я был очень чахлым-дохлым, болел. Приехала знакомая моего отца, сказала: «А чего у нас Павлик такой дохлый? Он у вас некрещеный? Надо покрестить, тогда болеть перестанет». Вот, собственно говоря, вся мотивация. Я был не против.

На следующий день после Крещения я, как воспитанный в порядочной, приличной семье, прихожу в церковь. А там ни батюшки, никого из служителей, только какая-то уборщица. И я ей говорю: «Слушайте, меня тут вчера крестили, и чего теперь дальше?» Она отвечает: «Ну как чего? Тебе надо теперь исповедоваться, причащаться». Я ей: «А это что?» – «Ну вот придешь к батюшке, расскажешь, чем согрешил…» – «А это что?» Ну, полное невежество, абсолютнейшее! Но раз я крестился, раз я каким-то образом включился в эту институцию, то предполагал, что от меня чего-то ожидают.

Та уборщица мне рассказала, что могла, со своей точки зрения, как бабушка. Хорошо, ладно. Начал поститься, ходить в храм, исповедоваться, причащаться. И через это постепенно стали мои отношения с Церковью выстраиваться.

С другой стороны, поскольку мой отец относился к прослойке интеллигенции города и был достаточно известен, в доме стали появляться самиздатовские книги, посвященные религии, богословию. Я их проглатывал сразу, и у меня стала потихонечку формироваться мировоззренческая основа для веры. Но самым важным оказалось знакомство со священником, который был из потомственного духовенства. В его лице я увидел какое-то совершенно иное измерение, другой пласт бытия. Как внутри его семьи отношения выстраивались, чем он сам жил – это была какая-то совершенно другая тональность жизни. Тональность, которой в моей жизни не было. Я понимал, что это всего лишь вершинка айсберга, очень интересная и очень «вкусная». И мне жутко захотелось нырнуть вглубь, увидеть все остальное. Мои попытки пойти по художественной линии ничем не закончились, и я решил поступать в семинарию. Я понял, чего хочу.

Близко и понятно, но… не то!

Вы подумали, что как священник окажетесь более талантливым, чем как художник?

Когда я поступал в семинарию, у меня не было даже мысли о том, что я когда-нибудь стану священником.

А зачем тогда поступали?

Помните, в Евангелии есть такой эпизод – скандальнейший! – когда Христос говорит, что тот, кто не будет есть Его Тело и пить Его Кровь, не войдет в Небесное Царство Мессии (см.: Ин. 6: 51–58)? Народ разворачивается и уходит. Потому что для слушателей необходимость есть тело и пить кровь означала участие в жутком языческом ритуале, связанном с человеческим жертвоприношением!

Разве люди не понимали, что Он говорит притчами? Народ все понял буквально, развернулся и ушел. Остались только Его ученики. И Христос им говорит: «А вы почему стоите? Почему не уходите?» Помните, что апостол Петр ответил? Господи! к кому нам идти? (Ин. 6: 68). Нам это тоже не нравится, мы ничего не понимаем. Была бы альтернатива – мы бы тоже отсюда ушли, бочком-бочком… Но к кому нам идти? Ты имеешь глаголы жизни вечной! Вот у меня для поступления в семинарию была точно такая же мотивация.

Я видел, что мне идти некуда. Я туда тыркнулся, сюда: там йога, там медитации, искусство, культура, художественная богема. Меня мама каждую субботу водила на концерты симфонических оркестров. Это все для меня было близко и понятно, но… не то! А в священнике, с которым я познакомился, в его среде я вдруг почувствовал тонкое звучание чего-то принципиально иного. И я рассчитывал, что в семинарии мне расскажут, объяснят, как жить, куда двигаться. Хотя поступил я туда скорее случайно. Сегодня настолько неподготовленного абитуриента, каким я был тогда, просто не приняли бы.

Но ведь у православных не бывает случайностей?

Во всяком случае, я за всю жизнь ни разу не пожалел, что проучился в семинарии, в академии, что меня оставили преподавать. Здесь я получил опыт понимания, что Церковь – это не организация, не система, не структура, а организм любви. В нем живет любовь, которая глубже и больше любви семейной, супружеской. В Церкви есть люди, которые умеют настолько… хотелось сказать – «раздуть свое сердце», но это не «раздуть», а именно культивировать, возделать свое сердце, что оно с одинаковой любовью начинает относиться к людям прямо противоположным. Еще на первом курсе я познакомился с архимандритом Кириллом (Павловым), который стал моим духовником. Это был совершенно удивительный человек, вокруг которого клубилась атмосфера христианской любви. Он так любил всех, что всякий был уверен, что он на особом счету: батюшка так со мной общается, как можно общаться только с самым любимым человеком! А он просто по-другому не общался ни с кем. Такого опыта я не видел нигде и по сей день. И я думаю, что, если бы отец Кирилл сделал какую-то гениальную карьеру в миру, он бы таким не был. А на могилу батюшки и по сей день несут цветы тысячи, десятки тысяч людей, которые прикоснулись к его теплоте…

Мы как-то говорили с вами об ожогах от любви собственнической, которая хочет превратить человека в свое имущество и стать его единственным распорядителем. А есть другая любовь – она врачует ожоги чудесным пластырем, помогает понять, что жизнь прекрасна. Такая любовь очень теплая, она даже более созидающая, чем любовь материнская.

Появляется девочка – и в группе другая атмосфера

А дружба – это тоже форма любви или это нечто другое?

Спрошу в ответ: могут супруги любить друг друга, но при этом быть друзьями?

Нет!

Могут!

А если мальчик с девочкой много общаются, но не целуются, это у них дружба или любовь?

А как тут проведешь границу? Давайте обозначим, что такое любовь. Это когда они начинают целоваться? Или когда переспали? Когда любовь появляется?

Тогда давайте обозначим, что такое дружба.

Подождите, подождите. Сначала разберемся с определением любви. Это слово включает в себя настолько широкий спектр значений! Например, какие чувства мы к Богу испытываем? И почтение, и уважение, и благоговение, и трепет. И в то же время мы говорим, что любим Его. Отношения между равными другого качества, но это тоже любовь. Как вы проведете границу, где заканчивается дружба, начинается любовь? Надо понимать, зачем мы этот вопрос задаем, что меняет ответ?

Мы пытаемся выяснить, возможна ли дружба между мужчиной и женщиной. Некоторые говорят, что любовное увлечение препятствует ей.

Я считаю такую дружбу невозможной. Мне кажется, любые отношения между мужчиной и женщиной, даже совершенно невинные, будут иметь тот или иной градус легкого эротизма. Я, например, преподаю в иконописной школе, где учатся и мальчики, и девочки.

И вы чувствуете там какой-то накал? Искры ходят? Абсолютно точно! Появляется девочка – и в группе другая атмосфера. При том, что студенты там не целуются и даже, может быть, особо не дружат. Это работает на каком-то более глубоком уровне, нежели наш рациональный ум.

Мне один священник говорил, что нет дружбы, а есть только христианская любовь.

А в чем противоречие? Чем отличается любовь от дружбы? Мне кажется, в дружбе гораздо меньше зависимости, чем в любовных отношениях. Кто такой друг? Это другой, то есть не такой, как я, по множеству признаков.

Но не каждого же другого мы можем назвать другом! Вы называете другом только того, кому разрешили им быть. При том, что между вами в общении натягивается некая нить, создается напряжение, вызывающее интерес друг к другу. Если человек перестанет быть другим, он станет для вас неинтересным. И еще один очень важный момент: настоящие друзья четко соблюдают уважение к границам другого.

Потому что друг хорошо знает твои слабые и сильные места?

Нет, именно потому, что вы разрешаете ему быть другим – таким, каким он хочет быть. Вы, например, хотите, чтобы вам друг писал сообщения каждый день, каждый час? Хотите. А он не пишет. Он с вами общается один раз в неделю, тогда, когда захочет.

Не друг он мне тогда! Я не могу без связи. Что это такое?! Если подруга мне раз в неделю пишет, то она мне не друг никакой, а просто так, приятельница.

Собственничество! Это все собственничество!

Я недолюбленный ребенок девяностых!

А кто долюбленный здесь, покажите?

Дом без женщины похож на печку без заслонки

После утраты жены (супруга о. Павла умерла от рака в 2014 году. – Ред.) вы не можете жить именно без этой женщины? Или вас сдерживает сан, а иначе бы вы начали новую жизнь?

Я скажу так. Сан для меня все-таки более значим, нежели возможность или невозможность жить без женщины. Да, это определенный выбор ценностей. Нередко вдовые священники отказываются от сана ради повторного брака. И чаще всего окружающие к этому относятся с пониманием, без всякого осуждения. Но я не хотел бы вступать в откровенный конфликт с Церковью только ради того, чтобы попытаться снова войти в оставленную позади реку.

Сан – это привилегия в отношениях с Богом, которую вы не хотите потерять?

Для меня сан – это не привилегия. Это возможность служить Богу в наиболее естественном формате. Когда-то я собирался идти по пути художественной элиты, рисовал, пытался поступать. Можно было бы эту историю реанимировать. Понятно, что великим художником я уже не стану, но стоять у Лавры и продавать какие-то картинки мог бы вполне. Рисуя храмы, я же служу Богу, правда?

Ну, если это чем-то помогает людям…

Всякий художник служит Богу тем, что рисует. Он ощупывает мироздание, пытается интерпретировать то, что его зацепило, что согрело его сердце… И доносит это до окружающих. Но я служу Богу как священник, и для меня такое служение более органично. Может быть, дело в том, что за двадцать лет в сане я так привык к нему, что с трудом себе представляю, как можно оказаться без него. Наверное, для меня это была бы трагедия.

И знаете, вы, наверное, правы! Священник имеет уникальную привилегию. У каждого человека есть духовный импульс, который он посылает Богу. Этот импульс имеет, условно говоря, определенную силу, энергетику. За спиной священника стоит Церковь, собрание народа Божьего. И ты шкурой, спиной чувствуешь, что захватил некий гребешок волны, не тобой созданный, и несешься по нему, словно на серфинговой доске. Тебе поверили, доверили, сказали: «Давай ты будешь от нашего имени стоять перед престолом, участвовать в совершении Евхаристии, молиться за всех нас». Вот она, привилегия священника.

Вам не хватает семейной жизни – «обнимашек», женского тепла? Вы же тоже человек.

У меня четверо детей, и из них только старшая дочка уже совсем взрослая, а остальные в таком, как говорят сейчас, няшенском возрасте… И внимание, любовь и ласку, которые любому человеку нужны, я от детей получаю вполне. Они ласковые, добрые, очень меня любят…

Смерть супруги заставила меня понять место мужчины и женщины в семье. Что, имея, не храним, потерявши – плачем. Я не представлял, что женщина тащит на себе каждый день. Это предполагалось по умолчанию, казалось, разве может быть по-другому? Оказывается, может! И ты, голубчик, должен на себя все это взвалить, тащить, голову ломать и понимать, что все равно не справляешься.

Я прекрасно понимаю, что никакой папа для детей никогда не станет мамой. У меня недавно такой образ возник, он мне очень нравится: дом без женщины похож на печку без заслонки. Сколько ее ни топи, в доме тепло не станет. Дров уходит много, но оно все улетучивается, уходит.

Смерть – это прикосновение к настоящему

А вы не задавали вопрос: почему священников – сорок тысяч, а горе случилось именно со мной?

Это вопрос к Господу Богу – конечно, он висит в воздухе.

Он до сих пор продолжает висеть?

Какая-то часть ответа у меня есть. Но я не думаю, что это окончательный и полный ответ. Но вы же тоже понимаете: Господь – Он мудрейший педагог. И Он никогда не «нагрузит» тебя так, что ты не сможешь этого вынести.

Вас утешает, что Бог не дает человеку того, что он не может вынести?

Конечно, это огромное утешение!

Вы это знаете как формулу, которая написана на доске, или на практике поняли?

Нет, это не формула. Это практика, которая очень сильно поддерживает.

То есть тебе больно, но ты живешь, потому что «это не та боль, от которой можно умереть»? И это вот Божественное вмешательство в жизнь?

Бывало, что падаешь в бессилии и говоришь: «Господи, я ничего не могу!» Но при этом понимаешь, что ситуация могла бы дойти до предела, когда выдержать невозможно. Почему-то Он никогда не допускает этого предела.

А почему, кстати, всем интересно смотреть на лица людей, у которых какая-то драма случилась, а не радостное, классное событие?

А потому, что это прикосновение к настоящему. Смерть – это то, над чем ты не имеешь никакой власти. Можно что угодно воображать о своей жизни, а смерть приходит и ставит тебя в состояние полной обнаженности. До тебя доходит, что сегодня ушли твои родители, завтра – кто-то из близких, а послезавтра – хочешь не хочешь, тебе тоже придется перейти туда же… Смерть показывает жизнь во всей полноте.

Но у православных есть такая «тема», что можно вымолить человека. Если он болеет, то все помолимся и как-то оттянем момент смерти.

Но это же не гарантированно. Точно так же светский человек верит, что достижения современной медицины могут помочь оттянуть этот момент. Но все равно он придет рано или поздно.

Церковь не в коме, она живая!

Для определенного процента верующих людей, включая и простых мирян, и иерархию, Церковь – это очень нежный, прозрачный храм из тонкого фарфора, с которого надо сдувать пылинки и ни в коем случае не трогать. А если, не дай Бог, что-нибудь тронешь, переставишь какой-то один куполочек, то все рухнет, рассыплется и ничего не останется. Но Церковь – это Тело Христово, это живой организм! Представьте себе, что было бы с нашим телом, если бы мы застыли в состоянии ступора и сказали, что это единственно возможное наше состояние. Всё, это кома. Так вот, Церковь не в коме, она живая!

То, о чем вы сказали, – боль очень многих священников, которые мыслят глубоко. Люди реально переживают, но понимают, что изменения сейчас невозможны, они неподъемны при нынешнем руководстве Церкви.

На самом деле при нынешнем руководстве Церкви многое изменяется. И при прежнем менялось. Но есть люди, которые хотят видеть Тело Церкви… мертвым. Это люди, которые живут страхом. В любую стабильную, фиксированную систему можно вписаться. Гораздо сложнее вписаться в живой организм: ты должен быть адекватным, соответствующим ему. Это требует постоянных изменений, усилий, ресурсов, энергии, мозгов, участия сердечного. Есть больша́я часть Церкви, где идет настоящая жизнь. Может быть, это периферия, а может, наоборот, сердцевина. И любой человек, который приходит в Церковь, рано или поздно себе отвечает на вопрос: где я и с кем? Я с тем, что живое, что болит? Или с тем, что пребывает в ороговевшем состоянии?

Несколько глотков кислорода вечности

А священников все-таки больше таких, которые – «властители дум» на своем приходе и боятся каких-либо изменений в Церкви…

А как вы их посчитали? У вас есть статистическое исследование? Вы проводили обширный социологический опрос? У меня совсем нет такой уверенности… Я знаю совершенно четко объективную статистику:

на нашем приходе, в Троице-Сергиевой лавре, за последние 10–15 лет количество причащающихся людей выросло в разы. Мы можем сказать, что сейчас происходит возрождение литургического сознания. Это отражается и в атмосфере простых сельских приходов, и в официальных документах Архиерейских Соборов. Человек приходит в храм на литургию для того, чтобы стать участником Бескровной Жертвы, чтобы причаститься. Тридцать, сорок лет тому назад этого не было и в помине!

Сейчас просто очень модно ходить в церковь! Люди шоу-бизнеса, так называемые «селебрити», рожают детей из пробирки (вопреки Социальной концепции Русской Православной Церкви), но в то же время обязательно выкладывают в Инстаграм, как они венчаются, крестятся. Поехал в храм, сфоткался с батюшкой. А миллионы их подписчиков тоже следуют этой тенденции.

Ну, не знаю… Мне кажется, не менее модно сейчас вытирать ноги об Церковь, критиковать и утверждать, что все попы – нехорошие люди, ездят на «мерседесах»…

Вот это, мне кажется, передающийся воздушно-капельным путем маниакально-либеральный синдром маленькой кучки людей из Фейсбука!

А вам не кажется, что мы сейчас обмениваемся пеной? А водичка, суть – она немножко другая. От Церкви сегодня ждут не красивых и правильных слов, а опыта правдивой, настоящей жизни. Во всех этих «фейсбуках», социальных сетях, на телевидении, в воздухе, которым мы дышим, вымывается вкус настоящести. А мне самое главное доказательство бытия Божия представляется так. Человек, допустим, девушка – в штанах, без платка, выбегает из метро, залетает в храм, делает несколько глотков воздуха, вот этого кислорода вечности, и выходит другой, с глубоким пониманием того, что любовь на самом деле есть.

Это вы хулиганите уже! Вам на это ответят: «Так мы Церковь в базар превратим! Каждая придет без платка, бегом – что это такое будет?!»

Подождите, какой базар? Я говорю об ощущении, переживании. Хорошо было бы донести до людей самый главный месседж, что Церковь – это пространство, где встречаются Бог и человек, и между ними выстраиваются отношения любви. Это реальность. Это не что-то надуманное.

Если то, о чем вы говорите, сбудется, то наш народ вернется к традиции, к культуре, когда мы были православной страной, а не многоконфессиональной.

Если окружающий мир увидит, что Церковь – это мощнейший институт, который учит любви и счастью, то мы дадим фору той самой Святой Руси, на которую сейчас оглядываемся.

Мы боимся выйти на поле настоящего сражения

Вы – всем известный отец-одиночка. Прецедент? Феномен?

Таких прецедентов не только в истории Русской Церкви, но и в целом полным-полно. Я не знаю, зачем превращать это в какое-то сверхъявление. Другое дело, что если бы не определенные каноны, которые запрещают священнику жениться после потери супруги, то большинство людей на моем месте, конечно, снова вступили бы в брак.

А если говорить не про священников, а про обычных людей?

Есть обычные мужики, которые настолько любили своих жен, что после потери не представляют рядом с собой какую-то другую женщину.

Одинокий мужчина сегодня ценится на вес золота. Что заставляет его быть одному, если вокруг так много одиноких женщин?

У меня был друг, который ушел в монахи. Когда я ему задал вопрос: «Почему ты решил пойти этим путем?» – он поделился: «У меня перед глазами такой опыт семейной жизни моих родителей, что я ни за что не хочу его повторять».

Но это детская травма!

Да, это очень глубокая детская травма, которая настолько сильно развернула отношение этого молодого человека к семейной жизни, что вряд ли его можно в другую сторону повернуть. И в то же время здесь, в лавре, он встретился с духовником, который для него оказался гораздо теплее, ласковее и любвеобильнее, чем оба родителя. Это был Кирилл (Павлов). Встреча с ним стала компенсацией недолюбленности, в которой юноша рос.

Человеку необходима любовь другого человека. Он без этого не может жить.

Конечно. Но ведь любовь, брак, дружба, отношения – это всё очень многогранные понятия. Я вижу целый ряд причин, почему мужчины оказываются одинокими. Одна из них – это отсутствие положительного опыта любви в семье. Очень часто человек, который в детстве был травмирован отсутствием любви, потом ради компенсации бросается в отношения, раскрывает свою душу до предела…

Это я!..

… а в итоге захватывает другого человека – вот так вот, хоп!..

Да, это зависимость называется.

Образуется зависимость, и ловушка захлопывается. Тот, кто внутри оказался, не будет счастливым. И обладатель псевдолюбви тоже останется несчастным. Это проблема выстраивания отношений и границ, проблема отсутствия уважения, неумения любить. И самая главная задача Церкви – научить людей любви не травмирующей, а созидающей, такой, в которой они смогут быть счастливыми.

Мужчин психологические травмы могут привести к одиночеству. Но почему-то женщин такие же травмы не удерживают от создания отношений.

Тут работает физиология, уж простите. Задача женщины – продолжать род в любом случае. Мне кажется, в ней гораздо активнее какие-то природные силы. Женщины легче все расставляют по своим местам, чем мужчины. Может быть, это прозвучит странно, но для женщины желание стать матерью гораздо естественней, чем для мужчины – стремление стать отцом.

Обычному простому человеку из метро жениться на женщине с ребенком гораздо легче. А православный мужчина хочет «домашнюю Церковь» создавать с нуля. Я по себе знаю, что все попытки наладить контакт с таким человеком кончаются ничем…

И никто не скажет мужчине: «Пожертвуй собой, это великая форма любви! Спустись с небес! Сколько женщин в России, которых ты можешь спасти и стать святым!» Почему вы, священники, на своих приходах, где больше 50 % одиноких женщин, не призываете мужчин жениться на них?

Да, это вопрос не в бровь, а в глаз. Может быть, мы боимся выйти на поле настоящего сражения и предпочитаем тренироваться в спортивных залах? Может быть, проблема в духовном инфантилизме, боязни не справиться?

Заложники традиции

Все было бы иначе, если бы в заповедях блаженства Христос сказал: «В XXI веке будет очень много одиноких женщин. Заповедь новую даю вам: возьми вдову с детьми и будь с ней с миром»? Может, тогда в сознании поколений зафиксировалось бы, что мужчины должны помогать несчастным женщинам? Или мы неправильно понимаем те заповеди, которые должны исполнять? Откуда такой снобизм?

Вы затронули тему шикарную и болезненную для меня лично. Я думаю, причина такого отношения к одиноким женщинам… в традиционности. Мы по сей день оказываемся заложниками определенных стереотипов, уклада жизни, который был свойственен России дореволюционной и, как правило, России крестьянской. Насколько сегодня работают эти уклады, полезны ли эти стереотипы – очень большой вопрос. Переосмысления требует сам институт семьи, в котором женщина по определению не работает. В XIX веке женщина, в принципе, не могла работать, потому что с завидной регулярностью рожала детей. Муж – кормилец, глава семьи, авторитарный господин – был полностью выключен из домашнего быта. Но сегодня – помилуйте! – это не актуально.

Но в чем-то же Церковь подстроилась под современность! У нее есть Социальная концепция, почему туда нельзя вписать соответствующие пункты? Или частным порядком священник не может обратиться к прихожанам? Можно не заявлять категорично: «Иди и женись на женщине с ребенком!» – а просто посоветовать: «Подойди, спроси у нее, чем помочь?»

Я вам расскажу историю, она для меня очень показательная. Мы решили реализовать в рамках прихода проект социальной помощи под названием «Тягомотина». По слову апостола Павла: Носите тяготы друг друга, и так исполните закон Христов (Гал. 6: 2). Мы подготовили и раздали всем прихожанам опросные листы, в которых были два блока вопросов: в чем у вас есть потребности и чем вы можете помочь. Ни за что не поверите, обо что проект у нас разбился напрочь! У меня был шок, когда все это вскрылось и вышло на поверхность. Оказалась, что люди готовы помогать, но совершенно не готовы принимать помощь. Им стыдно просить! Даже если у них есть реальная нужда в чем-то.

Они просто боятся получить отказ!

Нет, они боятся не соответствовать своему образу, который сформировался в рамках приходской общины. У меня был шок, я не ожидал, что, в принципе, такое возможно. К сожалению, приходя в Церковь, воцерковляясь, мы нередко оказываемся заложниками специфических ролевых игр, которые не предполагают глубинных и искренних отношений. Это базовая и очень серьезная проблема и нашего общества, и Церкви как системы. Мы можем всю жизнь проводить в этих ролевых играх: прихожанин играет в великого грешника, а батюшка – в милующего доброго Бога. Можно десятилетиями в эти игры играть с нулевым остатком, в результате никакого духовного возрастания не будет.

Недавно один мой друг, преподаватель курсов для мирян, спросил учащихся, многие из которых воцерковлены более 10 лет: «Каковы результаты вашего пребывания в Церкви?» И люди осознали, что их продуктивность очень мала. Был сделан рывок перехода из состояния явно греховного в состояние более или менее адекватное православным заповедям, Евангелию. Ну а дальше-то что? Все, приплыли? Если нет никакого роста, значит, либо мы играем во что-то, либо деградируем. Становимся лицемерами, внешне выражаем благополучие, а то, что на самом деле внутри происходит, может быть очень грустно. Мы сегодня декларируем традиции и Предание как абсолютно работающий инструментарий, с гарантированным результатом, а на самом деле это так или нет? Это большая проблема.

Женщина с детьми – навеки одинокая?

Разве традиция не может дополняться по мере того, как меняются культурные форматы? Почему она замерла на том этапе, когда еще не было такого количества матерей-одиночек? Почему мы не идем в ногу со временем?

Вот смотрите: вы зашли внутрь храма. Что вы видите в первую очередь?

Аналой с иконой[34]. Ставить его в центре храма стали в середине ХХ века. А попробуйте его убрать! Скажут: это обновленчество, филокатолицизм, влияние того-сего… Так, может быть, проблема вовсе не в традиции как таковой, а в том, как мы ее считываем? Проблема в наших ложных страхах: «Не трогай, тронешь – развалится», и она не связана с реальной традицией.

Что касается негласных запретов жениться на той, которая уже была замужем, – надо менять традицию. Вводить «моду» жениться на таких женщинах. Почему бы, действительно, мужчинам не задуматься над тем, чтобы брать в жены женщин с детьми, с непростой предысторией?

Они этого боятся. Мамочки говорят: «Нет, сынок! Нет! Она где-то нагуляла детей!» Получается, Церковь приводит таких, как я, к Богу и говорит: неси свой крест в одиночестве всю жизнь! Я хочу тоже иметь семью и радоваться во Христе, а оказывается, что это для меня невозможно? И что остается? Найти жениха неправославного, который требует определенных отношений? Это тупик!

Тупик, причем системный. Может, проблема именно в самой культурной среде, культурных кодах, которые зашиты в ней? Человек приходит в церковь, ему сразу дают «набор» таких кодов. Не соответствуешь? А свой ли ты вообще человек? Православный или неправославный? Ты можешь ходить в штанах, если ты женщина? Или ты не имеешь такого права? Ты в платке или нет? Подобных кодов, мне кажется, очень много. Может быть, слишком много. И это большой вопрос, насколько они соответствуют сути христианства. Меняется ли сильно человек от того, что он носит юбку вместо штанов? Не работают ли сегодня эти коды против нас? Один из них – да, то, что брать в жены разведенную женщину с детьми – не есть хорошо.

Но мне кажется, какие-то попытки выхода из этого тупика уже наметились. Например, совсем недавно был принят документ о церковном браке. В нем было пересмотрено отношение к браку, зарегистрированному государством, но не венчанному. Раньше такой союз большинство священников называли «сожительством в блуде». А в документе говорится, что если люди создали семью, хранят верность, воспитывают детей, но по каким-то причинам не венчаны, то этот брак уже не может быть приравнен к блуду, где нет ответственности по отношению друг к другу. На мой взгляд, это существенный шаг вперед.

Кроме того, я не сомневаюсь, что в нашей Церкви есть достаточное количество разумных духовников, которые на свой страх и риск индивидуально решают подобные вопросы.

Смысл брака в деторождении?

Вы как-то говорили о контроле рождаемости в большой православной семье, которая материально может себе позволить размножаться не ежегодно, а через каждые два года, например. Это же и есть планирование семьи.

Планирование семьи в обычном понимании – это, прежде всего, аборты и контрацепция, абортивная и неабортивная. И только в последнюю очередь вспоминают о праве родителей принимать решение, будет у них ребенок или нет. А в действительности это самое главное, поскольку – фундаментальное, тогда как первое и второе – техническое.

Церковь говорит, что аборты недопустимы, потому что это – убийство. Контрацепция условно допустима, если для нее есть достаточные основания и она не является абортивной. Мой вопрос о самом главном в этой теме звучит так: можно ли считать, что муж и жена обречены рожать детей, если они – православные христиане? Я считаю, что нет.

Есть такая точка зрения, будто единственная цель, которая оправдывает половое общение супругов, – это деторождение. Все, что выходит за пределы этого, недопустимо. Соответствует ли это мнение традициям Православной Церкви? Ответ: нет! Потому что, если быть логически последовательным, тогда Церковь должна во всеуслышание заявить: «Общение между мужчиной и женщиной допустимо только в тот момент, когда женщина способна к оплодотворению». Давайте будем вычислять с точностью до часов овуляцию и вешать флажочек. Ага, молодой человек, вы имеете право вступить в общение со своей женой, потому что она сейчас может забеременеть. Ни до, ни после – нет-нет-нет! Любому здравомыслящему человеку понятно, что это – полнейший бред.

Если мы говорим о браке как о союзе людей, которые любят друг друга и хотят быть вместе не только духовно, душевно, но и физически, то рождение детей является желанным следствием этого.

Обычно о том, что смысл брака не в деторождении, говорят женщине, которая годами не может забеременеть…

Но это же лукавство, если мы в одной ситуации говорим так, а во всех остальных: «Господа! Почему у вас последний ребенок родился два года назад и больше никто не рождается? А ну-ка, давай-ка на исповедь! Может, вы чего-то там химичите?» Это их дело! Это вопрос семьи как малой церкви. Им Бог доверяет и дает возможность рожать столько детей, сколько они хотят!

Как же тогда быть с теми многодетными семьями, которые рожают, считая, что, если Бог дал ребенка, Он даст справиться со всеми трудностями – хотя уже и не справляются материально?

Я бы немножко по-другому на эту ситуацию посмотрел. Что ответят эти родители, если им задать вопрос: «Вы абсолютно уверены, что поступили правильно, когда, не задумываясь о последствиях, рожали шестого, седьмого, восьмого ребенка?..»

Многие делают аборт, потому что боятся. У меня был такой выбор… Меня к этому вынуждали, было страшно, но я помнила с детства: «Бог дал ребенка – Бог даст и на ребенка». Я, может, еще «Отче наш» не знала, но эту народную мудрость всегда помнила. Но ведь есть многодетные семьи, которым реально тяжело. Значит, это не всегда работает?

Бог ни в какие схемы не вписывается. Давайте зададим вопрос так: имеют ли право родители, то есть супруги, не хотеть появления ребенка до того, как он зачат? Если они такого права не имеют, то они – заложники брака.

Давайте реально посмотрим, сколько детей родит женщина, если она вышла замуж в 25 лет? Фертильный возраст продолжается почти до 50-ти. Сколько человечков получается? Минимум 12–13! И тогда мы должны сказать: «Всякая семья, в которой после двадцати лет супружеской жизни меньше десяти детей, не доверяет Богу!» У меня язык не повернется так сказать про семью, в которой три, четыре, пять детей. А если два ребенка, то повернется?

Все равно не повернется. Даже семье, в которой один ребенок, у которой вообще нет детей, я не смогу так сказать! Если люди на самом деле верующие христиане, живут церковной жизнью, стараются жить по Евангелию, они не будут сознательно уходить от деторождения. Потому что это ненормально! Когда люди любят друг друга, они хотят видеть продолжение своей любви в детях. Но многодетная мама может сказать: «Я знаю, что такое один ребенок в семье, что такое два, три, четыре ребенка. А вот что такое пять, дорогой мой, я не хочу знать!» Я знаю немало таких семей, причем семей очень благочестивых, любящих Бога, доверяющих Богу. И мне бы не хотелось, чтобы мы отождествляли их с бездетной парой, которая рассуждает: «Зачем нам ребенок, если с его появлением мы не сможем ездить на Мальдивы?»

А если муж говорит: «Я не прокормлю!» – а его бабка-свечница учит: «Бог дал детей, Бог и на детей даст!»

Бабка живет свою, бабкину жизнь, а этот мужик – свою, мужицкую. Вот пусть и думает головой, какую жизнь он хочет жить!

Давайте исходить из жизненной правды

Вот, кстати, хотелось бы, чтобы все мужчины православные жили своей головой, а не ходили к духовникам, чтобы те принимали за них решения!

Это вопрос к мужикам. И к духовникам.

А духовник может сказать: «Слушай, ты же мужчина, у тебя есть голова, иди, подумай сам и решай!»?

Я думаю, что это будет очень хороший, правильный, разумный духовник, каких на самом деле не так уж и мало.

Это же самое сложное – принимать решения. Мы хотим убежать от ответственности, ищем какие– то подпорки… Потому что вера – это риск. Доверять Богу всегда опасно, это всегда хождение по какому-то краешку: ты можешь свалиться туда, можешь – сюда. А хочется – раз! – зацепиться за страховку и идти дальше с уверенностью, что, даже если упадешь, страховочка-то есть! Духовник – это страховка.

Я своим студентам объясняю предельно простую вещь на таком примере. Юноша приходит к духовнику: «Батюшка, благословите меня жениться или идти в монастырь», и слышит в ответ: «Иди в монастырь!» Человек принимает постриг… Через 10–15 лет к нему приходит горькое разочарование. Он понимает, что нуждается в семье, слагает с себя монашество, женится, уходит из Церкви. Вопрос: кто виноват? Да он сам, дурак, виноват, раз отдал право определять содержание своей жизни другому человеку!

А как же «Лествица»? Как же послушание? Как же призыв «отказаться от своей воли»? Разве то, что тебе скажет духовник, – не воля Божия?

А с чего вы решили, что этот монашеский подход абсолютно универсально работает? В том числе и для людей мирских?

То есть… где-то он работает, а где-то – нет?

Конечно! Он работает для монашествующих! У которых все же особые отношения между духовником и монахом. Глубину и сонастроенность этих отношений можно сопоставить разве что с супружескими. Поэтому «алгоритм бездумного послушания», используемый в монашеских практиках, не обязательно будет также работать и для мирян. У вас есть дети?

Да, двое.

Вы знаете, как с ними непросто – общаться, воспитывать. Скажите, вы доверите воспитание своих детей человеку, у которого вообще никогда не было детей, который их даже рядом не видел? Я думаю, что вряд ли. Так на каком основании люди, у которых не было даже минимального опыта семейной жизни, оказываются вдруг экспертами в вопросах, связанных с отношениями супругов? На каком основании мы утверждаем, что монашеские установки легко переносятся в область семейных отношений?

На основании святоотеческой литературы!

Святоотеческая литература очень разная. У того же Иоанна Златоуста в ранний, средний и поздний периоды отношение к браку менялось. Надергав цитат по своему вкусу, можно сделать выводы взаимоисключающие.

Давайте исходить из жизненной правды. Слава Богу, в Русской Церкви достаточно трезвых, здравомыслящих духовников, в том числе имеющих опыт семейной жизни. Они адекватно отвечают на вопросы, которые мы с вами затронули. Есть такие батюшки. И их немало.

Иеромонах Андроник (Пантак)

О том, что Бог – не Мойдодыр, а мы – хорошие, но грешные

Отец Андроник – выпускник Сретенской семинарии, постриженник Сретенского монастыря. Имеет 29 тысяч подписчиков в Инстаграме.

Дело в том, что молодой священник решил не ждать, когда подростки и молодые люди заглянут в храм, чтобы получить «назидание и наставление». Он сам идет в места молодежных «тусовок», чтобы на языке этих мальчишек и девчонок говорить с ними о важном: о Христе, о вере, о жизни и ее смысле.

Неконструктивная исповедь

В сети некоторые пишут, что вы – опасный модернист, сбивающий людей с пути истинного. Потому что человека, который признается вам, говоря: «Я – плохой», вы убеждаете в обратном. Так что же, грех – это одно, а чувствовать себя недостойным – совсем другое?

На самом деле это скользкая тема. Чтобы разобраться как следует, нужно в нее погрузиться. У нас есть церковный опыт. Например, в покаянном каноне мы читаем: «я хуже всех людей», «как свинья лежит в грязи, так и я греху служу»[35]. Когда святые, в том числе наши, русские, сталкивались с такими молитвами, у них не возникало никаких проблем. А я задаюсь вопросом: как все это сочетается с христианским устроением? И вижу, что святые видели свои грехи, укоряли себя, но следствием всего этого была радость.

А мы в депрессию впадаем?

Да, «самоукоряемся», но без всякой радости. Значит, либо все святые что-то не то писали, либо мы неправильно понимаем. У нас многие цитируют святых отцов, не пытаясь уяснить смысл написанного. А ведь стоит помнить, что мы живем уже в иной культуре, отличной от той, в которой был написан оригинальный текст, и язык у нас уже немного не тот. Полезно смотреть, какие действия предлагаются, какие цели ставятся. Разобраться, где цель, а где путь к ней.

С одной стороны, утверждение, будто человек должен постоянно чувствовать себя виноватым, угнетать себя и заниматься самокопанием, – однозначно неверно. Святоотеческие творения говорят, что это есть нездоровая духовная жизнь. С другой стороны, нужно понимать, что современный мир очень стремится к счастью здесь и сейчас. И представления о счастье в христианстве и в логике современного мира – разные. Я столкнулся с тем, что многие люди, в том числе священники, вообще боятся темы любви и особенно опасаются любви к себе. Не хотят обсуждать, что значит «мне хорошо»…

…потому что «мы ведь живем в падшем мире, и здесь просто не может быть хорошо»!

Ну да. При этом многие психологи или коучи учат, как создать себе комфортные условия здесь и сейчас. Естественно, это напрягает часть церковного сообщества. В итоге стоит только заикнуться, что быть счастливым – не плохо, что нет необходимости постоянно испытывать чувство вины, как сразу слышишь: «Как же так?!» И – хрясь! – святоотеческую цитату приводят в подтверждение, не зная контекста, не понимая настоящего смысла этой цитаты.

Действительно, многие любят прийти на исповедь и сказать: «Я плохой (христианин, мать, отец, человек)». Человек честно думает, что в этом есть нотка святоотеческого духа, что тем самым он как-то уподобляется святым. А на самом деле происходит совсем другое. Он дает себе индульгенцию. «Да, я такой!» – я не жду, что Господь исцелит меня от грехов, а просто ставлю галочку. Отчитаюсь в том, что я полное ничтожество, и тогда Бог не будет меня сильно бить.

Иногда я считаю необходимым вмешаться в процесс самоосуждения, потому что он неконструктивный и не дает ничего позитивного.

В этом нет никакой духовной работы?

Да, человек никуда не стремится. Но у него создается иллюзия, будто он живет по святоотеческим канонам. Тут надо понимать тонкости. Когда святые говорили о себе, что они грешники, – это было абсолютно правильно. Давайте будем честными: мы все совершаем ошибки. Признавать их и нести за них ответственность – нормально. Но одно дело – «я грешник», другое – «я плохой». Есть прекрасные слова апостола Павла: «Я о себе не сужу». То есть он говорит: «Я когда-то, как некий изверг, гнал Церковь Божию. Но все это в прошлом. А теперь я забываю прошлое и простираюсь в будущее» (отец Андроник приводит слова из Послания апостола Павла к Коринфянам, 4 и 15 главы. – Ред.). Здорово, что человек сам себе не выносит вердикт, не решает, хороший он или плохой. И вообще об этом особенно не размышляет. Очень целомудренное отношение!

«Ты не плохая, а какая?..»

Очень важно понимать, что Бог к тебе всегда относится с любовью. Но у того, кто считает себя плохим, возникает ощущение, что он может быть хорошим, только если исполняет какие-то правила. Но этих правил много, все не выполнишь. Что-то упустил, и уже виноват. Про это тоже часто пишет апостол Павел. Он то ругает иудейский Закон, то хвалит. Если не понимаешь, о чем речь, кажется, что у него какое-то биполярное расстройство. Но если внимательно изучить текст, становится ясно, что апостол очень четко различает бытовые и религиозные нормы (то есть низшую часть Закона) и заповеди о том, как надо относиться к Богу и к людям. Про эту высшую часть он с восторгом говорит, что ее цель – привести ко Христу и дать плод, то есть позволить нам обрести жизнь в Нем. Об этом апостол рассуждает в Послании к Римлянам.

При этом он критикует Закон за формализм?

Сами по себе дела Закона не плохи. Но когда человек на них полагается, когда считает, что выполнением правил заслуживает у Бога какие-то «плюшки», то он ошибается. Господь, сказал: «Не убий, не укради, не прелюбодействуй, возлюби ближнего своего». Если ты нарушил что-то одно, то таким образом преступил Закон в целом и не можешь считаться праведным. Мы все время что-то нарушаем, а значит, обречены, приходя к Богу, постоянно твердить: «Я плохой». Почему-то люди думают, что Бог относится к нам так: «Следуй определенным предписаниям, тогда Я тебя буду любить!»

«Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я!» Точно! В свое время я сделал невообразимое открытие, увидев то же самое в «Мойдодыре». Помните: «Наконец-то ты, грязнуля, Мойдодыру угодил!» Такое взаимодействие иногда выстраивается между ребенком и взрослым – пока не угодишь, нет любви. И между Богом и человеком тоже такое бывает: «Господь примет меня, только когда я буду соответствовать Его ожиданиям».

А это вообще возможно?

Нет. Поэтому, когда человек приходит и начинает себя уничтожать («я ужасный, я хуже всех и т. д.»), я обычно спрашиваю: «Если по какому-то вопросу будет два мнения – ваше и Господа Бога, какое вы выберете?» Обычно отвечают: «Бога, конечно». Тогда я продолжаю: «Скажите, для Бога есть плохие люди?» И тут наступает пауза. «Вроде бы нет…» – отвечают мне. Надо сказать, что чаще всего с этим приходят женщины. «Значит, вы какая?» – «Ну, не плохая…» Но это еще не все: «Не плохая, а какая?..» – «Хорошая!» И тут у некоторых прямо слезы наворачиваются!

И дело не в том, что она вдруг осознала себя великой праведницей. Просто поняла: Бог ее любит, несмотря на все грехи. Потом, конечно, я объясняю: для нас все равно важно видеть свои грехи и в них каяться. Но над всеми своими проблемами я работаю вместе с Богом. А Он любит меня всегда, при любых обстоятельствах.

Но это тоже своего рода соблазн. Если Бог меня любит всегда, то я могу и расслабиться, и ничего не делать?

Суть-то в чем? У нас все-таки отношения с Богом не формальные, а личные. Если Он на меня смотрит позитивно, это не значит, что я сразу же расслабился. Многие обращаются к Ветхому Завету, указывая, что Бог ненавидит грешников. Но если взять весь контекст Священного Писания, то видно, что Господь ненавидит грех. Он отвергает не личность, а определенный образ жизни. Каждого из нас Он Сам вводит в этот мир, к каждому относится с отцовским теплом и предлагает стать Его детьми. Есть люди, которые на это откликаются и принимают эту благодать. Мы, христиане, стараемся наладить такую сыновнюю, детско-родительскую связь. Если любишь отца, то уже не рассуждаешь: «Он хорошо ко мне относится, вот я ничего и не буду делать». Это абсолютно неестественно! Нормального христианина отношения с Отцом не расхолаживают, а возвышают и даже окрыляют. Он понимает: как бы я ни пал, я могу вернуться и покаяться, и Господь меня примет.

Христианство «неудобно»: приходится думать головой

Почему же святые по мере возрастания в вере все больше плакали и страдали от собственного несовершенства?

Тут парадоксальная вещь: святой, когда так говорит, не сравнивает себя ни с кем. Но это очень тяжело вместить. Как же так выходит? Предлагаю для ясности такой образ: вы приближаетесь к свету, и пятна и разводы на одежде, если она грязная, становятся более заметны. Чем святой ближе к Богу, тем больше проблем он видит в себе. В итоге у него перед глазами вырастает такая «гора» собственных несовершенств, что он уже не замечает ничего вокруг. Он не смотрит на соседа и не говорит «я хуже его». Он смотрит только на свои грехи: «У меня здесь такая куча! Да мне вообще неинтересно, что у других». Человек понимает, что сам по себе он временами тот еще чудак, но помнит, что Господь всегда любит и принимает его. Представьте: у вас маленький ребенок, лет двух. Он все время куда-то лезет, что– то хватает. Разве вы будете относиться к нему, как к взрослому? И Господь понимает, что у каждого из нас свой духовный уровень. И оставляет нам право на ошибку.

Вы совсем не боитесь совершить промах?

Если все время боишься заблуждений, перестаешь жить. В свое время, когда я был совсем молодым послушником с горящими глазами, подошел к наместнику со словами: «Я так боюсь ошибиться в духовной жизни! Ведь можно свернуть не туда, впасть в прелесть…» На что тот ответил: «Живи спокойно и ошибайся. В случае чего, тебе помогут, подскажут. Оступайся, делай выводы и иди дальше. Без этого никак».

Как понять, где ошибка, и по каким признакам узнать, что движешься в правильную сторону?

Не знаю. Здесь нет общих схем. В первую очередь можно попробовать соизмерять свое поведение с заповедями Евангелия. Так советует Игнатий Брянчанинов.

Нам доступен огромный святоотеческий опыт – то есть опыт людей, которые искали и находили истину. Вроде ответы на все вопросы есть, а все равно каждый снова и снова заблуждается…

Тут в одном вопросе скрывается два. Во-первых, мы не умеем читать отцов. У нас многие видят в их трудах лишь набор распространенных стереотипов «как должно быть». А ведь у отцов много свободы: подойди к этим текстам честно, и стереотипы начнут разрушаться. К примеру, читаешь про молитву Феофана Затворника и понимаешь, как вольно он предлагает относиться к молитвенному правилу. Чтобы правильно воспринимать такую литературу, не всегда достаточно даже академического образования. Надо полюбить святоотеческие творения, довериться их авторам. А у нас многие используют их как инструмент. Допустим, у меня возникла какая-то своя мысль, я начиню ее цитатами отцов и задушу ими собеседника.

И второе: мы действительно часто ошибаемся. Все мы люди, и у нас нет формул, регулирующих каждую жизненную ситуацию. Христианство очень неудобная религия – все время приходится думать своей головой. Как именно думать и как не ошибаться, нам, кстати, тоже подсказывает много раз повторяемая святоотеческая мудрость. Так, Игнатий Брянчанинов и Иоанн (Крестьянкин) неоднократно говорили, что рядом с каждым из нас должны быть советчики – нормальные, адекватные христиане. Их может быть немного, но ты должен быть в них уверен. К этим людям можно прийти за советом и рассказать обо всех своих переживаниях. А они ответят: «Знаешь, это нормально» или: «Тут тебя немножко заносит». У меня лично есть трое-пятеро таких советчиков, к которым я могу обратиться. Если хотя бы двое из них скажут: «Что-то не то, у тебя проблема», я обязательно прислушаюсь. Я взял себе это за правило.

Вериги носили от большой любви?

Как очиститься от глубоко засевшего внутри чувства недостоинства?

Мне рассказывала одна женщина, преподаватель современного греческого и древнегреческого языков, как она неожиданно для себя недавно выяснила, что одно важное слово в наших обычных начальных молитвах имеет не совсем тот смысл, к которому мы привыкли. Эти молитвы мы, как правило, «пролетаем», как взлетную полосу, перед основными текстами молитвослова, не фиксируя на них особого внимания. Мы произносим «Пресвятая Троице, помилуй нас; Господи, очисти грехи наши; Владыка, прости беззакония наши; Святой, посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради». Так вот, это «очисти» – интересное слово. На самом деле в греческом оригинале оно значит, скорее, «прими» и часто употребляется тогда, когда ребенок нашкодил и приходит каяться к родителю. Он как бы говорит: «Прими меня. Вот я такой – какой есть».

Это позволяет нам по-новому взглянуть на действие Божие. Господь тебя принимает со всеми твоими проблемами и потом уже начинает с тобой работать. Каждый раз, начиная молитву, мы говорим: «Господи, я к Тебе пришел, несовершенный, грязный, вечно ошибающийся. Сделай со мной что-нибудь». Для меня это было открытием!

Можно ли научиться любить самого себя, если ты чувствуешь себя грязным?

У Иоанна Богослова прямым текстом сказано: пока ты не полюбил ближнего, не сможешь полюбить Бога. А ветхозаветная заповедь «возлюби ближнего, как самого себя» указывает путь любви к ближнему через любовь к себе. Однако для того, чтобы не бояться любви к себе и понимать, что это такое, надо осознать, что такое любовь вообще. Она не в том, чтобы позволить себе делать, что хочешь. Любовь к себе – это умение делать что-то полезное для себя с духовной точки зрения. А любовь к ближнему – умение принести пользу ему. И речь тут вовсе не о чувствах. Почему тут возникает противоречие? Потому что светское представление о любви к себе предполагает стремление к комфорту и попытку ощущать себя непогрешимым. Типа: «Я такой, какой я есть, а вы все вокруг с этим смиритесь». На самом деле любовь не исключает требовательности к себе. Например: «Я не буду пить, потому что это меня угнетает, закабаляет».

Но ведь существуют люди, которые считают, что духовную пользу могут приносить физическое самоистязание или чрезмерная аскеза. Они носят вериги от большой любви?

Смотря что это значит в жизненном контексте конкретного человека. Святой прекрасно осознает, зачем он носит вериги. Но, прежде чем дойти до этого, надо сначала освоить более простые вещи. Допустим, так: «Не буду блудить, потому что я ценю собственное тело, собственную целостность». Это ведь тоже любовь к себе. Кстати, так понимают данную тему не только христиане. Светская этика часто говорит то же самое: любить себя – значит не причинять себе вреда, а приносить пользу.

«Господи, приди в мой картонный домик!»

Почему люди десятилетиями ходят в храм, но совершенно не знают Бога? Как добиться личной встречи с Ним?

Для некоторых верующих это проблема: они переживают, что у них такой встречи не было; гадают, как сделать так, чтобы она состоялась. А у других все происходит совершенно естественно. Человек с детства живет в церковной среде, знает, что Господь есть, и со временем у него сами собой складываются отношения с Ним. То есть нет никакого переломного момента. Такое случается. Но у меня судьбоносная встреча все же была.

Расскажите об этом подробнее.

Детство у меня было – как бы лучше сказать? – окрашено разными тонами церковной жизни. Моя мама воцерковилась незадолго до моего рождения, и мы с сестрой в самом юном возрасте познали радости неофитства. Маме пришлось растить нас в одиночку, потому что отец поставил условие: если она родит мою сестру, он уйдет. Сказано – сделано. Он оставил нас в 1990-е годы – мы все помним, как было тяжело тогда. Мама «пахала» на нескольких работах. У меня в детстве это не вызывало вопросов: днем мама работала в больнице, а если я просыпался ночью, то видел, что она что-то кроит, шьет. Я не задумывался, откуда у нее брались силы и время на все это.

В раннем подростковом возрасте моя церковная жизнь выродилась в абсолютную формальность. Я тогда уже причащался нерегулярно, не особо понимая, зачем это нужно. Но мне повезло – я попал в православную гимназию. Интересно, как Господь иногда умеет нас «подловить». Когда у меня, тринадцатилетнего мальчишки, появилось жгучее желание «срулить» из дома, я увидел объявление о православном пансионе. Он находился в другом городе, там нужно было жить, возвращаясь домой только на каникулы. И я решил: «Берем, не глядя». Мама порадовалась, конечно. В четырнадцать лет я уехал… и попал! В гимназии были замечательные педагоги, очень искренние люди, которые веру переживали не пассивно. Им было интересно предложить нам свое ви́дение церковной жизни. И тут я понял, что во всем этом есть смысл, что христианство создает основу для жизни и, оказывается, может быть еще и увлекательным.

Вот тогда у меня и произошла встреча с Богом. Помню свое первое осознанное Причастие. Это был внутренний переворот. Незадолго до него кто-то из педагогов мне сказал: «Ты вообще осознаешь, к Чему ты подходишь?» – «Ну, как бы Тело и Кровь Христа…» А он говорит: «Это понятно. Но понимаешь ли ты, что это?»

Мне очень вовремя попалась одна книга о подготовке к Причастию. Ее написал Григорий Дьяченко (священник. – Ред.) еще в XIX веке. Там собраны разные истории, связанные с Евхаристией. Ну, думаю, интересно. Потом стал обращать внимание на то, о чем молится священник во время литургии. Нам предложили в помощь книжки с параллельным переводом службы. Как только я погрузился во все это, у меня аж мурашки побежали по телу, я почувствовал, что реально происходит нечто невероятное. Все казалось абсолютно другим, качественно новым, и такое состояние не проходило всю литургию. «Ничего себе!» – думаю. Осмысление, кто я – православный ли, и если да, то почему, – длилось еще долго, около года. Но ключевым опытом стала первая осознанная Евхаристия.

Встреча, о которой я говорил, не изменила меня в одно мгновение. Но не надо бояться, что, если у меня нет какого-то особого ощущения от службы, пиши пропало. Какой тут критерий? У меня появилось доверие к Богу, я начал с Ним общаться. Многие люди приходят на исповедь и начинают так: «У меня куча проблем…» А я спрашиваю: «Вы с Богом об этом разговариваете?» И в ответ очень часто слышу: «Ну… Я читаю утренние и вечерние молитвы, Иисусову молитву…» – «Прекрасно! А с Богом-то разговариваете?» И тут часто повисает молчание, за которым следует вопрос: «Это как?» И ты понимаешь, что вот человек – прихожанин или прихожанка, которые, возможно, знакомы мне и ходят в храм много лет, они искренние и честные, но даже не задумываются о том, что с Богом, оказывается, можно поговорить!

А как среднестатистический христианин должен об этом узнать?

Невозможно прочитать Евангелие и не увидеть этого! Если мы внимательны к тексту, то все поймем даже без святоотеческого комментария. В Новом Завете не раз говорится: просите, и Отец даст. На этом, кстати, часто спекулируют – мол, Господь сказал, надо просить, вот идите и просите! И многие, не получая ожидаемого, расстраиваются, что Бог их не слышит. Однако обратите внимание на слова Христа, которые приводит евангелист Лука: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам… Какой из вас отец, когда сын попросит у него хлеба, подаст ему камень? или, когда попросит рыбы, подаст ему змею вместо рыбы?.. Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец Небесный даст Духа Святаго просящим у Него»[36]. Или, как сказано у Матфея, «Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него»[37]. Здесь речь идет о благе. Надо правильно понимать это обетование, учитывая контекст. Именно потому, что Господь нас любит, Он не обещает давать нам все, что мы только пожелаем. При этом Он, безусловно, всегда пошлет просящему благодать Святого Духа. Так что, если хотите войти в отношения с Богом, если стремитесь к Царствию Небесному, достаточно просто об этом попросить, и все получите.

Да, тут есть обратная сторона. Мы не всегда готовы принять благодать. Человек, бывает, спрашивает у Бога: «Как мне поступить? Но только не говори, что надо сделать то-то и то-то». Однако, если я прошу Его совета, значит, я должен быть готов к любому ответу. Призывая Его в свою жизнь, нужно быть морально готовым, что она полетит в тартарары. Все мои «уютные» планы могут разрушиться. Господь придет и скажет: «Все это вообще не то! Делаем все по-другому! Я сейчас буду новое строить!» И ты в панике: у тебя же был такой красивый картонный домик! А тут – хрясь! – все разлетелось. И ты начинаешь сокрушаться об утраченном, вместо того чтобы радоваться, что Господь сейчас на этом месте построит тебе нормальное жилье.

Нужно быть внутренне готовым к тому, чтобы Ему это разрешить. С одной стороны, мы не желаем, чтобы разрушали наш уютный мирок, а с другой – без конца его приглашаем: «Господи, почему Ты не приходишь в мой красивый картонный домик?» А Он отвечает: «Слушай, Я с таким форматом не работаю».

Так друг или раб?

В Евангелии Бог говорит: «Вы друзья Мне!» Но когда я заявляю: «Господь – любящий папа! У нас с Ним прекрасные дружеские отношения!» – мне горячо возражают: «Друг? С чего бы это? Где ты и где Бог? Ты раб, ты червь!» И везде в молитвах так и сказано: «я – недостойный раб».

Если Господь что-то говорит – это правда. Он заявляет: «Вы не рабы, а друзья, если исполняете Мою волю»[38]. Здесь тоже можно манипулировать: ты же не можешь во всем исполнить волю Божию. Сами апостолы были далеки от идеала, даже после Пятидесятницы. Павел, к примеру, обличает апостола Петра за то, что тот лукавит, и подстраивается под законников, и стесняется язычников, которые не выполняют требования иудейского Закона.

Я считаю, что вполне достаточно, чтобы у верующего возникло хотя бы желание исполнять волю Божию. Тогда Бог Сам расскажет человеку, что делать, и откроет ему Свою волю. Вы станете друзьями – но этого мало! Вы войдете в сыновние отношения с Ним. Очень здорово отвечает на этот вопрос евангельский текст. «Возьмите иго Мое на себя, – говорит Христос, – и научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим»[39]. Кстати, получается, Христос предлагает нам покой. А ведь как часто мы слышим о том, что нельзя стремиться к комфорту. А к покою можно? Надо правильно понимать, о чем тут речь. Христос говорит: «Иго Мое благо, и бремя Мое легко»[40]. Зачем вообще человеку иго? Интересный момент. Думаю, таким образом можно легче объяснить внешнему миру, почему ты делаешь то или иное. «Почему ты так поступаешь?» – «Ну, я христианин, мне так положено». Господь как бы надевает ярмо на человека, показывая: «Он – мой, и Я его не отдам, что бы вы ни делали». Для внешних людей, не имеющих христианского опыта (и, кстати, для демонов тоже), мы – рабы. Но внутри дома мы – дети! Вот это очень важно не забывать.

И надо понимать, что рабы бывали разные. В Римской империи ими владели как знатные граждане, так и император. Так вот, раб, принадлежащий вельможе, подчинялся не только хозяину, но и государственному закону. А царские рабы подчинялись только императору, потому что он и есть фактически закон. Иногда рабами царя становились члены царских фамилий из других государств, захваченных во время военных походов. Это совершенно другая система отношений. Люди, жившие в той культуре, употребляли слово «раб» в ином контексте. Они понимали: если ты раб Бога, значит, никто не имеет права тебе указывать или возражать, ведь ты – исполнитель Божьей воли.

Проповедь в «Яме»

Вы выходите туда, где собирается молодежь, и свободно говорите с ней о вещах, которые для них совершенно непостижимы, которых нет в их опыте. Зачем миссионерствовать перед людьми, не верящими в духовные законы?

Я сейчас просто по-любительски читаю статьи психологов, слушаю на Youtube их выступления и лекции по некоторым темам. Потому что понимаю, что есть вещи (в том числе и мысли святых отцов), которые станут доступнее, если перевести их на язык психологии. Скажем, если тебя не понимают, можно объяснить что-то через такие понятия, как «осознанность» или «отрицание-гнев-торг-депрессия– принятие»[41]. И этот подход сработает.

Так вот, я замечаю: абсолютно нецерковные люди, рассуждая: «Как поступать, чтобы мне самому было хорошо», часто приходят к тем же выводам, что и христиане. Духовные законы ведь тоже проверяются опытным путем. Я глубоко в этом убежден. Представьте: человек просто ради эксперимента решит, что год не будет блудить или начнет честно отслеживать свои мысли и чувства (например, вести дневник). Наверняка он увидит положительные изменения в себе. Чтобы научиться прощать, вовсе не требуется быть христианином – так давай, пробуй! Бери и отпускай, по-честному. Любой, кто попытается реально воплотить евангельские этические принципы, заметит, что они позитивно отражаются на его жизни. Светские психологи также обращают на это внимание.

Но в таком случае зачем неверующим людям говорить о Боге? А вот зачем. Апостол Павел заявляет: «Вера от слышания, а слышание от слова Божия»[42]. Иногда человек просто нигде не сталкивается с Благой Вестью, поэтому ему кажется, что он неверующий. А потом вдруг услышит и решит, что в этом есть резон, есть какой-то смысл. Начнет думать и сам придет к выводу, что действительно эти законы работают. Наверное, ответом на вопрос, зачем мы проповедуем, служит полученный нами результат. Мы вышли в «Яму»[43], к людям, которые считают себя далекими от Церкви, неформалами. После беседы они стали подходить ко мне, писать и рассказывать о том, как перевернулся их мир, когда они увидели, что священник говорит адекватные вещи – то, с чем они могут согласиться. Важно, чтобы они знали, слышали, что такое есть.

Многие воцерковленные люди, искренние христиане, считают, что говорить вслух о вере неприлично, невежливо по отношению к тем, кто не верит. Что такое тогда исповедание веры?

Современное общество навязывает нам мысль, что вера – личное дело каждого. Однако она никогда не была интимным фактором, но всегда была публичной! Ее начали загонять в подполье только в ХХ веке. При этом надо понимать, что у каждого, конечно, есть «свой Синай» – условное место, где он один на один разговаривает с Богом, вдали от всех. Однако я не могу постоянно скрывать то, как я живу. Ведь моя вера – это суть моего существования, а не просто индивидуальная, очень удобная религия, которая реализуется в уголке в квартире, перед иконками и лампадками. И потом, зачем устанавливать двойные стандарты? Скажем, человек, который блудит или практикует нетрадиционные сексуальные отношения, имеет право демонстрировать всем свой образ жизни. Это даже считается похвальным. А я свою жизнь, построенную на евангельских ценностях, должен прятать?

Как я могу своей жизнью свидетельствовать о Христе, если я не священнослужитель?

Достаточно быть хорошим христианином. Я не первый год тесно общаюсь с молодежью и по опыту знаю, как это бывает: ребята и девчонки внимательно смотрят по сторонам, наблюдают, как живут другие люди, например, коллеги по работе. И в какой-то момент общения понимают, что рядом – верующий. Кто-то начнет задавать ему вопросы, а кто-то даже до храма с ним дойдет.

Оркестр инвалидов

Сейчас многие люди живут по гуманистическим законам, сходным с духовными. Они не пьют и не блудят, держат тело в чистоте, занимаются благотворительностью. Несут в мир красоту, много читают. Это похоже на христианскую жизнь, но только Бога в ней нет. «Зачем нам нужна какая– то мифическая конструкция?» – говорят они. Получается, что для современного человека, живущего гуманистическими идеалами, Бог – какая– то «лишняя нагрузка»?

Таковы последствия западного отношения к вере, оказавшего большое влияние на наше религиозное сознание. Представление о том, что Бог нужен только для того, чтобы я жил хорошо, действительно породило новых «гуманистов». Они заявляют: «Я уже живу хорошо, зачем мне Бог?» Но на самом деле в жизни верующего человека действует совсем другой механизм. Я прилепился к Богу, хочу эту связь сохранять и начинаю выстраивать свою жизнь так, чтобы не отпасть от Него. Да, мне при этом будет хорошо, но главная ценность не в этом и не в том, чтобы быть хорошим в глазах других или в своих собственных. Я тружусь ради общения с Богом, а христианская жизнь – средство, но не цель.

Получается, христианство на самом деле нужно ни для чего другого, кроме как для общения с Богом?

Тут опять же не стоит впадать в крайности. К примеру, зачем нужен Ветхий Завет? Много сотен лет Бог пытался вложить людям в сознание и подсознание, что убивать, блудить – плохо. Из поколения в поколение иудеи росли с этой мыслью, чтобы Христу не пришлось начинать с самых азов. Люди должны были сказать Ему: «Мы уже все знаем, давай сразу про духовность». Господь воспитывал Свой народ, чтобы тот морально «подрос». Хотя до Христа, по большому счету, все равно люди были оторваны от Бога, и все отправлялись в ад, даже праведники. Наверное, это все-таки был «VIP-ад», без мучений – лоно Авраамово. Но, так или иначе, там была тоска, все с нетерпением ждали Мессию.

Ветхий Завет делал человека более нравственным, и впоследствии это дало возможность Христу принести весть о Царстве Божием. Язычники же, как говорит апостол Павел, прилеплялись к иудеям. Сейчас люди достигли еще больших нравственных высот и в гуманистическом смысле почти достигли христианского уровня.

Почему же современный человек, несмотря на достигнутые нравственные высоты, так часто отворачивается от Церкви, уходит из нее? И почему вера и Церковь часто воспринимаются как разные вещи?

В период моего личного осознанного воцерковления у меня как раз было больше проблем с Церковью, чем с Богом. Так что я понимаю людей, оказавшихся в подобной же ситуации. Они ищут, сомневаются. Для меня Церковь – это, с одной стороны, сообщество соединенных с Богом людей, в котором действует Дух Святой. С другой стороны, Церковь состоит из обычных людей. Они способны на все, что угодно. Давид говорит: «Всякий человек ложь»[44]. То есть любой человек, даже очень опытный священник, в какой-то момент может сказать какую-нибудь ерунду. Патриарх Несторий,[45] к примеру, был замечательным аскетом и очень хорошим человеком, но стал еретиком.

Здесь надо понять одну очень важную вещь. Если Господь мне нужен, никакие церковные нестроения не разрушат мои отношения с Ним. Это неприятно, это является проблемой, но радикально не повлияет на мою связь с Богом.

Если у меня есть Бог, зачем мне Церковь?

Христос оставил ее на земле, сказав, что спасение возможно только в ней. Для этого он дал нам два таинства – Крещение, то есть вхождение в Церковь, и Евхаристию, совершающуюся только среди верных. Я живу в центре Москвы, общаюсь в том числе с людьми, работающими в синодальных структурах, и поэтому хорошо знаю о самых разных внутренних болезнях Церкви. Но это меня абсолютно не беспокоит. Как-то в день Пятидесятницы мне на ум пришел такой образ. Мы, то есть Церковь, – оркестр инвалидов. Мы собрались вместе и видим, что у нас, к примеру, фагот побит, труба помята, барабан порван, струны на скрипках порваны, а виолончелист вообще пьян. Ужас какой-то! Что мы способны произвести – какофонию?! Но мы начинаем играть, и получается музыка! Однако тот, кто еще не нашел контакта с Богом, еще «не узнал духа», ее не услышит. Человеку со стороны все это может казаться ужасным. Он возмутится: «Ребята, как вы сами можете это слушать?» А я отвечу: «Не понимаю как, но мы играем, и я слышу музыку». А потом этот внешний человек приходит к Богу и признается: «Как это так? Ну они же реально инвалиды! У них же все инструменты сломаны. Но ты тоже слышишь эту мелодию?» – «Да! Я сам в шоке!»

Есть известное изречение Киприана Карфагенского: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец». Когда Бог для тебя становится Отцом, Церковь становится матерью. Да, ты понимаешь: она болеет. У нее может быть очень тяжелое заболевание. Но это не значит, что надо выйти на улицу и обсуждать болезнь матери со всеми вокруг. Это твоя боль, это твоя работа и возможность проявить любовь.

Главное – не сильно Богу сопротивляться

Христианство – неудобная религия, все время надо работать над собой, а гарантий никаких нет. Вот и гадаешь: случится чудо или не случится?

На чудеса гарантий действительно нет. А гарантия спасения есть! Но не в том смысле, что ты крестился – и все, тебя уже спасли. У Григория Паламы (христианского богослова XIV века. – Ред.) есть замечательная фраза: «Плох тот христианин, который не уверен в своем спасении». Но ее можно понять неверно, мол, раз я христианин, меня так и так спасут, могу ничего не делать. Святитель говорит о другом: плох тот верующий, который здесь и сейчас не осознает свою связь с Богом. Царство Небесное не «где– то там», в другой жизни. Митрополит Афанасий Лимассольский[46] приводит отличный образ. Когда говоришь человеку: «Ты помучайся сейчас, потерпи, а потом, после смерти, будет тебе счастье» – это как если бы больной пришел к врачу, а тот ему сказал: «Попейте эти таблеточки. Они, конечно, сейчас вам не помогут, а когда умрете, станет хорошо».

Это, кстати, один из аргументов атеистов: вы тут заставляете нас в грязи валяться, обещая какое-то мифическое счастье!

Я сам в такие игры не играю. Я живу христианской жизнью не ради того, чтобы куда-то потом попасть или не попасть. Царство Божие для христиан начинается уже сейчас.

Верующий, живущий с Богом, обязательно проникается реальностью Царства Небесного. Он не может не жить этим новым опытом. Перед тобой открывается новое параллельное измерение. Если ты вошел в жизнь с Богом, она тебя настигнет. Главное – не сильно сопротивляться.

Наши отношения с Царствием Божиим во многих молитвах сравниваются с обручением. Что такое обручение? Двое уже почти стали мужем и женой, но пока еще не начали жить вместе. Христос предлагает каждому из нас обручальное кольцо, и каждый может ответить «да», «нет», «не знаю». Но желательно все-таки определиться до конца жизни. Принимая этот дар, ты признаешь, что уже принадлежишь Небесному Царству. Знаете, в древности считалось, что обручение дает супругам все юридические права. То есть женщина обретает «полномочия» жены, а мужчина – мужа. Так и мы уже сейчас получаем многие радости Царствия Небесного. Многие святые показали на своем примере, как можно погрузиться в эту реальность, так что их уже совершенно не беспокоило отношение окружающих, всякие внешние события и так далее. Тот, кто ведет здоровую христианскую жизнь, в той или иной степени переживает присутствие в Царстве – это не чувство, не ощущение, а именно состояние души. По мере своих скромных сил мы переживаем этот опыт. Он всем доступен и служит основанием для уверенности в спасении.

А по каким признакам можно опознать свою причастность Царствию?

Есть прекрасный критерий – мир. Христос говорит: «Мир Мой оставляю вам, мир Мой даю вам»[47]. Это дар, указывающий на то, что мы приблизились к Царству Божьему. Это не комфорт, а нечто другое – скорее, глубокий покой. Хотя разные люди описывают это по-разному. Радость, усталость, грусть – совершенно разные эмоциональные состояния могут сочетаться с этим внутренним ощущением мира. Бывает, причастишься, и возникает такое чувство – как штиль в океане. Тогда становится совершенно ясно, что Господь очень близко, совсем рядом, в моей душе.

Иеромонах Мефодий (Зинковский)

Человек создан так, что ему нужна бесконечность, или Физика не отменяет бессмертия

«Как их отличить? Отец Кирилл исповедует около иконы святой Екатерины, а его брат – у ближайшего к амвону аналоя».

Удивительно единодушны братья-близнецы Станислав и Евгений были по жизни. Оба – доктора богословия, кандидаты технических наук. Оба иеромонахи. Сегодня они служат в храме Казанской иконы Божией Матери в поселке Вырица Ленинградской области. Их молитвами и благословением живет благотворительный фонд «Православная детская миссия», окормляющий детей-сирот, преимущественно с особенностями развития.

Гость «Веры в большом городе» – иеромонах Мефодий (Зинковский).

Я слушала ваше выступление на Youtube, и меня поразила история о том, что понять бесконечность наука смогла только благодаря религии. До этого бесконечность была понятием…

…только потенциальным.

Да, грубо говоря, не научным.

Понятие абсолютной бесконечности было введено в математический дискурс благодаря учению о бесконечном Боге. И это не голословное утверждение. Профессор Катасонов[48], философ, по теме о понятии бесконечности защитил докторскую диссертацию.

Мы привыкли противопоставлять точную науку и религию. Когда спрашиваешь атеистов, во что же они верят, если не в Бога, они отвечают: «Я верю в науку, верю в знания, в разум».

Вы по первому образованию физик, кандидат технических наук и одновременно – доктор богословия. Вы как бы находитесь по обе стороны «баррикады». А я давно мечтала поговорить с человеком науки о религии – мне не хватает аргументов, чтобы убедить «верующих в знания», что христианство и наука вполне совместимы. И что физика никак не отменяет бессмертия.

Дело в том, что это достаточно искусственная баррикада. Она, наверное, в большей степени выставлена неким современным идеологическим истеблишментом, который занимается разработкой цивилизационных направлений в мире. Отказываясь от термина «христианство», они вырабатывают новую нью-эйджевскую аксиоматику.

Если обратиться к истории, все средневековые университеты основывались на базе монастырей, при всей проблематичности схоластического образования, которое они давали. Тот же Оксфорд возник в раннем Средневековье при монастыре. Его основала святая, которую и мы почитаем, – православная Фридесвида. В VIII веке там уже отчасти занимались вопросами познания Бога и этого мира.

Большая часть людей науки признает бытие Божие, просто оно по-разному ими осмысливается. Хорошие ученые близки к мысли Сократа: «Я знаю, что я ничего не знаю». И в этом смысле верить в знание проблематично. Но, с другой стороны, в него действительно надо верить, потому что оно ставит все новые и новые вопросы перед человечеством. Хотя ответы дает вовсе не все, порождая много новых вопросов.

А был ли взрыв?

Если честно подходить к знанию – значит, надо, например, перестать утверждать в учебниках, что эволюция Дарвина считается доказанной и признанной всеми. На самом деле многие добросовестные ученые считают эту теорию маловероятной. Можно ли говорить серьезно о развитии человечества за счет мутаций, которых не наблюдается? Какие бы ни были человекоподобные обезьяны, масса мозга у них в среднем около 400 граммов и не более 700 и черепа соответствующего размера. А у человека, даже какого-нибудь каинита, как бы он ни был, с нашей точки зрения, похож на обезьяну, масса мозга – более килограмма, в среднем около 1300 граммов. А что-то среднее не находится.

Я недавно пыталась читать книгу, бестселлер знаменитого антрополога. Он рассматривает человека как случайность, результат каких-то мутаций в рамках теории эволюции. У него такое «объяснение». Наш предок – падальщик, дневное животное, слабо защищенное от хищников… И внезапно в какой-то момент у этого «слабака» начал по необъяснимым причинам быстро расти мозг, так что он стал венцом эволюции!

В том-то и проблема. Во-первых, эта «мутация» сразу увеличила мозг в два или более раза. Во-вторых, эта мнимая мутация была не только резкой и массивной, но и при этом позитивной, а это не свойственно мутациям как таковым. Эволюционные мутации виделись Дарвином как множество мелких шажков, далеко не всегда конструктивных и позитивных, с медленным отбором положительных. Имеется много расхожих теорий, которые считаются общепризнанными и даже преподаются в школах, которые на самом деле остаются гипотезами. И очень велика вероятность того, что они останутся недоказанными, а может быть, и даже скорее всего, будут опровергнуты.

Наука дает понять, что ты маленький человек

Начав заниматься физикой, вы еще не были человеком религиозным. Став христианином, вы не испытывали противоречий, диссонанса?

Нет, диссонанса не было. Серьезная наука заставляет тебя понять, что ты на самом деле маленький человек. Гордость ряда гениев, может быть, мешала им смириться с тем, что мироздание слишком таинственно устроено. Если ум человека трезво стоит перед этой тайной бытия, он начинает понимать, что есть некий Дизайнер с большой буквы, Творец. Есть такая особенность: когда человек узнает что-то новое, ему сначала начинает казаться, что он докопался до истины. Но когда он углубляется в познание, оказывается, что там нет дна. И наука постоянно делает новые и новые открытия. Нейрофизиолог Наталья Бехтерева[49] говорила: мозг человека настолько сложно устроен, что мы никогда его не поймем. По структуре и сложности организации мозг каждого отдельного человека сопоставим только со всей Вселенной, причем вместе взятой, – представьте себе! Хотя что он такое с точки зрения ее масштабов?! Это, конечно, теорию эволюции полностью опрокидывает.

Хокинг[50] принадлежал к людям, которые увлеклись своими идеями, сделали их своего рода утопией, в которую они верили. Как говорил Федор Михайлович Достоевский, атеизм – это тоже вера, но вера в ноль. И она недоказуема: доказать, что Бога нет, невозможно. Если вы Его не встретили, это не значит, что Его нет. Достоевский, кстати, сильно на нас повлиял, когда мы приходили к вере в предпере– строечный и перестроечный период.

Я поясню: отец Мефодий говорит «мы», подразумевая себя и своего брата-близнеца Кирилла, тоже иеромонаха, кандидата технических наук и доктора богословия.

Да, у нас так получилось, что мы вместе шли по жизни. Думаю, это дар Божий. У нас в доме этажом выше жили близнецы, они ходили в школу в десяти метрах друг от друга. А мы всегда бок о бок. Единодушие у нас было всю жизнь и, по милости Божией, сохранилось. Поэтому у меня привычка говорить «мы» в смысле «мы с братом».

Встреча с Богом через встречу с человеком

Я никогда не забуду, как епископ Пантелеимон[51] рассказывал о своей встрече со Христом. Он прочел Евангелие и вдруг понял, что Христос физически существует. Владыка говорит: «Я вышел на улицу, и мне несколько дней подряд весь мир казался картонными декорациями, настолько это было ненастоящее и не важное, по сравнению с тем, что мне открылось». Почему не каждый из нас удостоен такой встречи? Ведь без нее, сколько ни читай святых отцов, ни копи теоретических знаний, по-настоящему не поверить. Каким должен быть человек, чтобы с ним это произошло?

Этой встречи удостоен каждый из нас. Другое дело, что мы ее пропускаем. Можно же встретить в жизни очень важных людей и разойтись с ними. Точно так же мы можем пропустить Христа. Тем более что Он очень ненавязчив.

Православие говорит о кротости Христа. В Евангелии есть Его слова о Себе: «Я кроток и смирен сердцем». Поэтому встреча с Ним всегда деликатная, чтобы человек не был вынужден сказать: «Да, Ты – Бог! Прости, я подчиняюсь!» Господь не хочет рабского, вынужденного поклонения. Вот именно потому в первую очередь в Евангелии Он часто говорит: «Никому не рассказывай, что Я тебя исцелил». Господу нашему нужна вера на основе доверия.

Не обязательно быть такой встрече, о которой вы говорите. У святых отцов есть понятие «лицетворения», когда одно лицо является через другое. Так в Троице Сын являет Отца, Дух Святой являет Сына. А святые являют нам Бога. Просто праведники и хорошие люди, которых мы встречаем в жизни, тоже направляют нас к Нему. Поэтому если мы не пропустим такую встречу – не с Самим Богом, но ведущую к Нему, – то сделаем правильный шаг. И потом за этим будет какая-то другая встреча.

Но как не пропустить и по каким признакам распознать это Событие?

И Священное Писание, и Церковь говорят, что это – сердечный опыт. Человек должен не пропустить мирную, тихую радость, которую дает Бог. Конечно, в современном суетном мире, где мы сами эту суету ускоряем, это довольно сложно. Но вот святитель Феофан Затворник говорит, что, когда мы молимся и нас посещает Бог, сердце обретает мир или какую– то тихую радость, надо остановиться. Человек может возразить: «Но мне же надо правило прочитать, потом остановлюсь!» И вот это «потом» – неправильное.

Правило – это все-таки некий маяк, а за ним стоит что-то большее. Важно не просто вычитать и поставить себе галочку. Мы только учимся общаться с Богом через правило. Поэтому святой Феофан считает, что надо остановиться и принять ту маленькую волну любви Божией, которая коснулась твоего сердца. Нельзя быть в плохом смысле слова рабом молитвенного правила.

Точно так же и про встречи с людьми можно сказать: мы с этим человеком потом пообщаемся, мне сейчас некогда. Нет, надо найти это время. Есть такой принцип: великое в малом. И не обязательно говорить три часа (хотя уж как Бог даст), а важно просто немножко уделить человеку внимания, прикоснуться к нему и дать ему немного познать себя. И ты почувствуешь, что Бог тебе что-то через это общение говорит. И может быть, через эту встречу решится целый ряд вопросов, которые тебе казались нерешаемыми.

Ты молишься Богу, и Он вроде как не отвечает. А потом через то или иное общение открывается дверь, которая ведет нас к Нему. В христианстве очень важно, что мы с Богом встречаемся через человечество Христа. Он же явился нам как Человек, поэтому очень часто через другого человека Он влечет нас к Себе.

Ад – это другие?

Выходит, если мы защищаем свое личное пространство и обособляем себя от всех остальных, то к Богу не попадем?

Скажем так, рискуем не попасть. Есть, конечно, подвижники, которые уходили в уединение. Но, во-первых, у них была большая духовная борьба, а во-вторых, уединению всегда предшествовала общинная жизнь во Христе. В Деяниях апостолов[52]мы читаем о христианских общинах, которые жили как одна семья. Церковь учит нас правильному общению друг с другом. Это как раз то, в чем больше всего проблем у современного человечества. Людям трудно друг с другом общаться. Вроде все мы не такие уж и плохие на первый взгляд, а не получается. Ссорятся друзья, братья, из-за наследства, из-за чего угодно. Но если мы не научимся общаться друг с другом, мы не научимся говорить с Богом.

Любить и принимать – такое отношение к людям правильно с точки зрения Церкви. Но в реальности это невозможно. Как написал Сартр, «ад – это другие». И для того, чтобы в этот ад не погружаться, человек, особенно в современном обществе, вынужден выстраивать границы между собой и всеми остальными. Условностями, фигурами речи, политесом, американской улыбкой в тридцать два зуба – иначе тебя просто «разорвет».

Христианство все-таки парадоксально. Оно говорит, что, с одной стороны, человек не должен потерять себя в общении, что у каждого из нас есть Божий дар фундаментального бытия, мы единственные и неповторимые для Него. Когда мы познаем Господа, нам открывается, что есть здоровая любовь к себе. Ты для Бога сын или дочь, Он тебя любит и может в каком-то смысле «абстрагироваться» от всех остальных и заниматься только тобой (хотя на самом деле это наше человеческое усреднение, Бог может «заниматься» сразу всеми).

А с другой стороны, сама идеология «другой как ад» – это, конечно, тупик. С точки зрения христианства мы не можем так говорить. Православный взгляд на это выражает преподобный Силуан Афонский. Ма́ксима святого стала хорошо известной, и в Европе ее тоже сейчас знают: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся». Имеется в виду ад твоей собственной души. Ты понимаешь, что не можешь общаться с людьми, не можешь их любить, – и это твой ад. Это не другие виноваты.

Вот когда постигнешь это, Христос поможет тебе постепенно возрастать, по принципу «великое в малом», без надрыва. Ты не сможешь сразу всех любить, иначе надорвешься и тебе действительно сядут на шею, похоронят и скажут: вот, был хороший человек. Но шажки в сторону общения с себе подобным необходимы. И Господь дает их нам по принципу концентрических колец. Сначала начни чуть более открыто общаться хотя бы внутри своей семьи, со своими родственниками. Восприми близких с их грехами и неправильным отношением к тебе. Почувствуй, что это твой брат и ты готов ради него что– то потерпеть. И этот круг постепенно будет расширяться. Святые расширили его, можно сказать, до всей вселенной. Мы, может быть, не достигнем того же, но очень важен вектор движения. Даже если человек не дошел до цели, важно, куда он двигался. Об этом и Достоевский много писал.

Приснопамятный отец Иоанн (Крестьянкин)[53] любил говорить, что мозаика складывается из маленьких кусочков, и если смотреть, как работает над ней художник, то никогда не подумаешь, что может что-то хорошее получиться. Возится, одну штучку к другой прикладывает – ну, чем ты занимаешься? А когда мастер закончит работу, это может вдруг оказаться прекрасной картиной. Так и в нашей жизни. Вопрос именно в терпеливой, постоянной и умеренной работе.

Бог думал о тебе еще до начала времен

То есть, если я не люблю всех, это еще не значит, что я – плохая христианка?

Мы должны признать, что пока не похожи на Христа. Но в то же время не надо каким-то самоуничижением заниматься. Ребенок по определению не может всех любить. Пусть он научится любить маму, папу, брата. Мы не надрываем его: «Люби мальчика, который тебя ударил на улице!» Но хотя бы просто прости его для начала. А потом, может быть, когда-то ты научишься любить таких людей, прощая им ограниченность, озлобленность. Точно так же и к себе надо относиться.

Святой Серафим (Вырицкий) вслед за преподобным Серафимом Саровским[54] подсказывает нам, что надо немного на ребенка быть похожим. Прибежал к папе и сказал: «Пап, прости, мы действительно неправильно сделали, больше не будем», и пошли дальше играть. Человек должен научиться самого себя прощать и двигаться дальше. Мы же не можем сразу стать такими совершенными, как хочет от нас Господь. Но мы можем к этому стремиться. И это стремление будет постепенно реализовываться в каких-то конкретных вещах: в нашем отношении к самим себе, к ближним, к Богу, которого мы тоже очень постепенно познаём.

Вы сказали о правильной любви к себе, как к чаду Божию. Сейчас существует огромное количество предложений на рынке на тему «как полюбить себя», «как простить себя». Институт коучинга – сегодня, мне кажется, самая востребованная услуга в обществе. Но православные, слыша о «любви к себе», чаще всего возмущаются: «Это грех, эгоизм, гордыня, это далеко от смирения!» Почему нам трудно просто принять тот факт, что нас любит Бог и поэтому мы тоже имеем право себя любить?

Вообще, Православие – это самая парадоксальная религия в мире. Я даже думаю когда-нибудь написать о «парадоксах Ортодоксии». Ортодоксия – то же, что Православие, а парадоксы – это невместимость в нашу логику всех истин, которые мы черпаем из Евангелия, из святых отцов. Бог – Троица и Единица, Христос – Бог и Человек, человек спасается Божией помощью, но и не без своих усилий. Нельзя рассматривать вещи с одной стороны, должен быть «стереоэффект».

Христос говорит: возлюби ближнего своего, как самого себя. Если мы себя не любим, тогда, простите, мы не умеем вообще любить. Я буду так же ненавидеть и принижать ближнего, как я ненавижу и принижаю самого себя. Я делаю то, что я умею!

А как любить себя?

Любить себя в здоровом смысле, прежде всего, как творение Божие. Бог нас создал, Он о нас подумал в вечности. Это даже детям иногда полезно сказать: «Знаешь, ты родился пять лет назад, а Бог думал о тебе, когда вообще еще никого не было». И ребенок начинает рассуждать: «Значит, я что-то все-таки значу! Может быть, мной недовольны родители, у меня что-то не получается, но Бог обо мне думал». Он о каждом из нас думал, еще до того, как создал Вселенную.

Handmade-счастье

По поводу разных коучингов и тренингов. Иной раз спрашивают: обращаться к психологу или нет? Но психология – это мир огромный, от Фрейда до советских специалистов. Сложно доверяться человеку, прежде чем узнаешь, какая у него теоретическая база, какую комбинацию психологических идей он исповедует, что будет вкладывать в твою голову, осознанно или подсознательно.

Да, есть Дейл Карнеги, который учит, как стать успешным. Есть определенные принципы американского бизнеса, позволяющие организовать его так, чтобы все сделали то, что тебе надо. С точки зрения управления они безупречны. Но, с другой стороны, это довольно эгоистическая система, в которой ты воспринимаешь людей как инструменты. И строить на этом жизнь, наверное, христианину не захочется. Может, люди рано или поздно раскусят твою технологию и скажут: «Ты просто нами пользуешься, а где тогда дружба наша? Теперь мы стали просто бизнесмены?»

Ко мне обратилась пара: они венчались двадцать лет назад, на заре перестройки, сейчас уже обоим за сорок. Семья на грани развала, потому что когда-то мужчина сделал жену своим бизнес-партнером. Кончилось тем, что он не видит в ней ни женщину, ни супругу, а видит только коллегу по бизнесу. И понимает, что это ошибка, но ее уже очень трудно исправить.

Сейчас очень модны тренинги по успеху, основанные на принципах квантовой физики. Целые книжки написаны про то, что на самом деле нет ни времени, ни пространства, и абсолютно все блага доступны тебе. Нужно только сформировать намерение, которое приведет к исполнению конкретных желаний. И люди делают карты желаний, одни фиксируют в цифрах свои материальные мечты, другие – нематериальные: брак, здоровье, детей. И главное, это работает!

Утверждение насчет квантовой физики я сразу поставлю под вопрос. Это научно-популярное толкование, к реальной науке оно не имеет никакого отношения. Просто красиво звучит. И утверждение, что нет пространства и времени, странно. В квантовой физике пространство просто оказывается гибким, зависящим от движения, но оно есть. По-настоящему нет времени и пространства только у Бога.

Что касается мотивации, то человек, согласно христианской антропологии, во многом сам себя формирует. Задает себе задачи и решает их. Он не ждет золотую рыбку, а хочет стать богатым и работает над этим. Но вопрос: знает ли, что действительно ему нужно?

Бывает, приходит человек на исповедь: миллионер, у него жена, дети, машины, дачи, виллы за границей. Но он говорит: «Я не знаю, зачем живу, я не верю в любовь». Он не золотой мальчик, все, что имеет, он заработал. Вкладывался, строил свою жизнь, а сейчас пришел к разочарованию. И возникает вопрос: а можно ли было об этом заранее подумать? Наверное, в начале пути ему казалось, что счастье всегда будет присутствовать в жизни. А теперь смотришь на человека и чувствуешь, что он погасший.

К сожалению, достаточно часто бывает, что человек выстраивает какие-то идеалы и фантомы счастья, а потом оказывается, что они настоящего счастья не приносят. Жена меня любит, потому что я богатый, а если я разорюсь, перестанет меня любить. Дети хотят от меня подачек, но любят ли они меня по-настоящему, как отца, я не чувствую. Друзья любят, потому что я хорошо провожу с ними время. И так далее. Я спрашиваю: «А почему ты думаешь, что все вокруг тебя корыстные?» – «Я это по жизни вижу». И как ему доказать обратное, что посоветовать? Стать бедным и проверить?

Свобода дана Богом, ты действительно можешь в каком-то смысле стать «self-made», как американцы говорят. Но будешь ли ты счастлив в том мире, который для себя построишь? Христианство ставит большой знак вопроса над нашими планами. Пусть они реализуются, а что дальше? Будет ли это пространство действительно счастливым?

Успех без веры, без Бога – обречен?

Человек без Бога вообще рано или поздно во всем разочаровывается. Он создан так, что ему нужна бесконечность, меньшим он никогда не будет удовлетворен. Психологи говорят, что, если человек долго не видит горизонт, у него начинается стресс. Ему нужна какая-то бесконечность, хотя бы потенциальная. И наши антропологи, святые отцы, прекрасно знавшие душу человека, объясняли это. Человек всегда стремится к лучшему, в нем это заложено, но грех, как паразит, искажает это качество и делает людей ненасытными. Но можно двигаться в другом направлении: развивайся духовно, учись любить, получай радость от того, что ты кому-то что-то отдал. Это же тоже развитие.

Читая Достоевского

Давайте вернемся к началу вашего пути в христианство. Вы говорите о том, что на ваше с братом решение воцерковиться сильно повлиял Достоевский. Об этом – чуть-чуть подробнее.

Мы были из советской системы и подсознательно принимали базовые христианские вещи, которые вошли в социалистические идеалы: равенство народов, людей, справедливость. В годы перестройки это всё вдруг поставили под сомнение. Что есть капитализм? Кто смел, тот и съел. Он построен на протестантской идеологии, которая говорит, что тот, кто богат, избран Богом. А про бедного Бог заранее знал, что он плохой человек, и не дал ему денег. Примитивная такая картина.

И вот этот образ общества несправедливости нам даже очень не понравился. Мы стали думать о путях России, путях нашего народа, путях Божиих, о том, что было до революции. И вернулись к Достоевскому, которого в школе читали только потому, что надо было. Прочитали роман «Бесы». Там писатель подробно анализирует идеологию человека, который решил, что цель оправдывает средства. Дальше был роман «Братья Карамазовы», и в нем – первая цитата из Евангелия, которую мы осознанно прочли в нашей жизни. О зерне, которое падает в землю. Эти слова выгравированы на могиле Федора Михайловича Достоевского на кладбище Александро– Невской лавры, в Тихвинском некрополе. Он считал их важными.

Так мы зацепились за Евангелие, за осмысление глубинных идей: зачем человек живет, какие цели он ставит? Что надо сделать, чтобы их достичь? Даже если они очень хорошие – что дальше?

При всем напряжении отношений с патриархом Варфоломеем Константинопольским, вспоминается, как он, будучи в Питере на кладбище Александро-Невской лавры, спросил: «Где-то здесь похоронен Достоевский?» И никто из наших уважаемых лиц, которые там присутствовали, не знал, где именно. А один из греческих архимандритов, который у нас учился, молодой, сказал: «Я сейчас покажу». И провел к Федору Михайловичу. Было грустно, что наши люди не знают, где Достоевский похоронен, а из-за границы приезжают к его могиле.

Его творчество касается каких-то глубинных нервов в душе каждого человека. Сопоставить смысл личностного бытия с бытием всего мира – это у Достоевского получалось. Он заставляет думать.

Зачем рассказывать голодному, что ему нужно три процента еды?

Вы ведь учились в Оксфорде?

Да, когда писали кандидатские в Духовной академии. У нас была самостоятельная программа в библиотеке Bodleian Library.

Но, по-моему, у вас была возможность остаться в Англии или в Голландии…

Это еще раньше. Да, были варианты учиться в Америке, а после окончания нашего физмеха (физико-механический факультет. – Ред.) получить какие-то гранты в Голландии.

Не жалеете, что не уехали?

Нисколько. При всем уважении к людям, которые на Западе живут. Там есть очень интересные, достойные люди, которые в том числе интересуются Православием. Например, в Оксфорде наш друг, отец Стивен, – англичанин голубых кровей, принявший Православие. Но при всем при этом западный мир достаточно жесткий, даже для священников.

К нам недавно приезжал американский священник, отец Иосиф. У него большая семья, восемь детей. Лет десять назад они приняли Православие, а сейчас поселились под Ростовом Великим, со своей американской готовностью идти в неизведанные земли. Они получили российское гражданство и хотят жить и трудиться в России. А почему уехали? Потому что там жесткие законы. Отец Иосиф рассказывает: «Я не могу сказать своему сыну, что определенные вещи считаю грехом. Если ребенок об этом где-то обмолвится, меня лишат моего сына». Это один из законов штата, откуда они уехали. Он говорит: «Я понимаю, что это постепенно охватывает один штат за другим, в Канаде, в Америке. Я просто не вижу будущего для себя там, где нельзя сказать, что гомосексуализм – это грех, на мой взгляд». Ювенальная юстиция понятна, когда надо бороться с жестокостью людей, которые бьют своих детей. Но не когда она превращается в преследование человека.

Ваши родители не роптали, когда сразу оба сына решили принять монашество и лишили их надежды на внуков?

Нас только двое детей у родителей, поэтому им было трудно принять наше решение. Но постепенно мы нашли общий язык. Хотя это далось непросто. Отец у нас ученый, занимался биомеханикой и наше будущее видел на той же стезе. Он был не против веры, но говорил: «Почему бы гармонично не распределить все в жизни?» Графики рисовал: «Пусть 3–5 % занимает вера, 10 % – культура, 20 % – семья, еще сколько-то – научная деятельность». Мы отвечали: «Ты пойми, что есть чувство голода духовного. Мы твою картину прекрасно понимаем, но зачем рассказывать голодному человеку, что ему нужно 3 % еды? Он просто не сможет воздерживаться».

Понятно, что голодный человек должен есть понемножку, чтобы от заворота кишок не умереть. Поэтому мы старались закончить все дела, защитить кандидатские, хотя уже без большого интереса. Нам больше хотелось пойти в духовную сферу. Но мы сделали все, чтобы не было дисгармонии, чтобы те же родители не были обижены. Процесс был непростой, но все-таки завершился добром. Лет десять ушло на то, чтобы прийти к каким-то общим знаменателям. Отец сам воцерковился, регулярно причащался, читал духовные и богословские книги. Может быть, ему стало утешением, что мы богословием занимались – это все же научное направление. Только другое, духовное.

Бабушка пожаловалась… или настучала?

При храме Казанской иконы Божией Матери в Вырице есть детская миссия, и в ней постоянно поддерживаются детки-сироты. Как вы думаете, почему в России так много брошенных детей?

Я думаю, это глубинная проблема потери какого-то духа соборности. Почему на Кипре нет ни одного сироты? Потому что они сразу рассасываются по семьям, хоть там седьмая вода на киселе.

В Армении то же самое.

И в Чечне нет сирот в государственных учреждениях. Да, маленькие народы ценят свои корни, связи. А в России потеряна общность, и это, наверное, самая большая трагедия нашего народа. Что Церковь здесь может сделать? Вернуть народу ощущение единства, сохраняя восприятие каждого человека как уникального. Друг без друга мы не составляем гармонии, благобытие не получится.

И слезинка ребенка – как ржавчина в основании светлого будущего. Надо, чтобы всем было благо, все-таки это Христос так думает, и поэтому нужно восстанавливать какие-то соборные принципы бытия. А русский народ при всем его огромном потенциале, о котором говорил Достоевский, не имеет понимания, что мы друг другу друзья и братья.

Почему?

Я думаю, это результат отступления от христианства. Потому что, как говорил Достоевский, русский человек без Бога… Не хочется продолжать его словами. Выразимся помягче: «…это очень плохо»!

Вам бы возразили люди, которые не согласны с этим тезисом. Например, Исландия – это страна с самым высоким процентом атеистов в мире. Девяносто процентов исландцев заявляют, что они в Бога не верят. Та же Норвегия или Швеция, там очень мало религиозных людей, и при этом они отличаются очень высоким уровнем ответственности, социальной осознанности, заботы о своих детях, о своей истории, культуре.

Я думаю, здесь несколько аспектов. Во-первых, Европа когда-то была христианской, и это все равно где-то в подсознании сидит. Открыто христианство они не отрицали, как это было сделано у нас, свои святыни напрямую, систематично не уничтожали. Хотя сейчас они осознанно или неосознанно двигаются от христианства к атеизму. У нас тоже люди в Великую Отечественную войну все вроде были атеисты, но тем не менее Богу молились, когда жизнь прижала. А может быть, и не молились, но вели себя самоотверженно, как Матросов. Это некие генетические вещи. Вот эта генетика на Западе, возможно, была меньше повреждена, потому что они открыто только сейчас начинают отказываться от Бога, а то, что накоплено, имеет некую инерцию.

С другой стороны, там очень жесткая система финансовой взаимозависимости людей. Они просто вынуждены думать друг про друга. Ты вовремя не выключишь машину у дома, она работает, и бабушка уже звонит в полицию: «Они тут нам экологию портят!» Тебе может быть наплевать на экологию, но придется выключить двигатель, потому что иначе придут и оштрафуют.

А у нас еще другой аспект. В Евангелии сказано, что если дом, где должен быть Господь, окажется пустым, то туда приходит не один демон, а семь. И может быть, прав Достоевский, говоря, что если русский народ свою историческую задачу выполняет, то с ним Господь. А если нет, то он все равно будет страдать. Даже если европейскую правильность к нам перенести, русский человек будет ее воспринимать как концлагерь. У него другая душа. «Бабушка на меня пожаловалась, и я вынужден правило исполнить». В России скажут: «Она на меня настучала». В этой ситуации возможна и обида, и претензии, и, может, даже какая-то месть. По-другому душа работает.

Нам надо больше с Богом быть, потому что мы менее упорядоченные люди.

Почему «Отче наш», а не «Отче мой»

Есть ли какой-то способ предотвратить повторение трагических событий начала XX века, отступление от Бога? Сейчас голос Церкви звучит громко, и огромное количество людей считают себя христианами, согласно переписи населения. Хотя всего два процента идет на ночную пасхальную службу.

Это очень большая работа. И когда еще количество перейдет в качество! И будут ошибки, будут претензии, которые, может, мы и сами себе предъявим.

Самые большие потери Церкви – кадровые. Можно восстановить храмы, написать новые иконы. Но кто в этом храме будет служить и как он будет общаться с людьми? Кто в храм придет, как эти люди будут разговаривать с Богом и друг с другом? Это Предание, оно только на личном уровне передается. И нам предстоит огромная работа, чтобы восстановить нормальные, качественные отношения внутри Церкви, друг с другом, с людьми. В каких угодно вопросах, духовных и материальных. Как правильно финансировать Церковь? Как не избаловать батюшку на приходе большими подарками? Как вести социальную работу? Это большой труд, в который надо вкладываться.

А что каждый отдельно взятый христианин может вложить в это дело?

Очень много может сделать, если он просто будет идти по своему собственному пути. Личный пример заразителен, в хорошем смысле. Это даже не духовный вопрос, а душевный, ментальный.

Я помню, как много в советской системе значил учитель, который хорошо преподавал физику или историю. Из обычных школ выходили вдохновленные ребята. Они шли в университет с горящими глазами, потому что хотели изучать физику, механику. Это были своего рода вундеркинды, но не гении от рождения. Такими их сделали хорошие, вдохновенные преподаватели. Точно так же личный пример много значит и в культуре, и в любом творчестве, в любой профессии, в семье. Хорошо, если религиозный опыт человека – не механический, как бывало до революции: мол, надо прочитать молитву – и ее читают, надо причаститься раз в год, чтобы «справочка» шла на место работы, – люди причащаются. Это как раз грустная картина. А когда человек искренне что-то делает, живет этим, то получает подлинный личный опыт и может затем вдохновить и других.

И дай Бог, чтобы в этот опыт поменьше вмешивались другие, по сути, околоцерковно мыслящие люди. У нас очень любят воспитывать бабушки и люди среднего возраста. Человек пришел в храм, не успел свечку поставить, а ему уже говорят, как это правильно делать. Надо дать людям возможность пройти свой личный путь. И если за ними пойдут внуки, правнуки, то потом семейное предание будет огромное.

Я знаю людей, которые не ходят в храм, потому что бабушка им сказала: «Я видела, как во время голодомора священник кормил свиней зерном и не делился с крестьянами. Я больше в храм не хожу, и вам не надо». И люди до сих пор не ходят в церковь. Я им уже говорю: «Но из-за Иуды мы же не должны не верить Христу. Это личный выбор каждого человека. Мы верим не конкретному священнику, а Богу».

Ваши слова напомнили мне вопрос, который я хотела задать. Если мы говорим о человеке, о личности, о личной встрече с Богом, о вере как о сокровенном переживании, то зачем Церковь? Для чего мне нужен посредник?

Прежде всего, это момент той самой соборности и общинности. Потому что Христос дал молитву «Отче наш» – наш Отец, а не мой. Человеку свойственно очень субъективно воспринимать себя, ему может казаться, что он общается с Богом правильно, и кто его поправит? Сам-то себе он хороший судья, мягкий, комфортный, а Бог кроток. Поэтому отношения получаются удобные. А кто тебе по-братски скажет: «Брат, ты все хорошо делаешь, но вот в этом ты не прав. Ты Бога не слышишь. Он тебе, может, и говорит, а ты в ответ: «Бог, Ты же добрый, Ты мне это простишь, правда?» Бог говорит: «Я подожду, когда ты поймешь, что дело не в прощении, а просто не надо так делать, ты сам себе вредишь этим». Человек, который не готов это принять, на исповеди возражает: «Батюшка, так все делают сейчас!» Я отвечаю: «Дорогой мой, даже если и все, я тебе не советую так поступать. Если все будут болеть туберкулезом, от этого болезнь каждого не станет радостнее. Давай мы все-таки с этим будем бороться. Бог милостивый, но зачем страдать болезнью духовной, которая лишает тебя потенциала? Ты не делаешь то, что мог бы сделать, не встаешь на новые ступеньки, духовно повреждаешься. Вредишь своим детям».

Ну и, конечно, в Церкви совершаются таинства – это ответ Бога на нашу соборную молитву. Мы можем молиться лично, но часто не «слышим» Бога, не понимаем, что Он хочет нам дать или как помочь. Мы с Господом словно на разных частотах, по выражению отца Паисия (Святогорца. – Ред.). А Его ответ – в таинствах, и особенно в таинстве Причастия, дается не отдельно мне или тебе, а всем сразу. Христос дает его в литургии, которая совершается всеми христианами вместе. Это как раз актуализация соборности, конкретная вещь: из одной Чаши все причащаются Тела Христова. Всем понемножку распределяется одна святыня, чтобы мы были едины в Духе и Истине.

Протоиерей Федор Бородин

Путь к священству, отцы и дети и три часа в раю

Отец Феодор – настоятель, вот уже почти 30 лет как, храма свв. Космы и Дамиана на Маросейке. Мудрый и здравомыслящий священник. Глава активного и живого прихода. Отец восьмерых детей, который, наверное, знает все о том, как поладить, подружиться со своими детьми-подростками.

И нет, он не вышел из верующей семьи. Из обычной, советской. Нет, в Церковь его привели не потрясения и беды. Откуда такая редкая сегодня цельность?

Равноапостольная Вера

Сегодня наш гость – настоятель храма Космы и Дамиана на Маросейке протоиерей Федор Бородин. Христос воскресе!

Воистину воскресе![55]

Вы помните первую Пасху, которую встретили сознательно?

У меня была нецерковная семья. Родители, в общем, жили добродетельно, но вне Церкви. Мой крестный, папин друг юности, замечательный московский священник, протоиерей Владислав Свешников, говорил, что мой некрещеный отец и невоцерковленная мама живут по-христиански. Четырнадцать лет у них не было ни одной ссоры. И они родили троих детей – для советского времени это много.

В церковь мы с сестрой стали ходить благодаря крестной, которая несколько раз в год брала нас с собой в храм недалеко от метро «Ботанический сад». Там мы причащались. У меня всегда болела спина после этих служб. И я ничего не понимал. А первая моя детская Пасха связана с комичным разочарованием. В тот раз крестная повела нас, как я потом понял, в Кузнецы (храм святителя Николая в Кузнецах. – Ред.). У меня опять болела спина, а после окончания службы я расстроился, потому что заметил: сантиметрах в десяти сзади была металлическая решетка, на которую можно было бы облокотиться! (Смеется.) И еще, когда вынесли Чашу, я подумал: «Ну вот сейчас причастимся, и все». Но Чашу тут же унесли! Сейчас-то я знаю, что это был великий вход, значит, впереди было еще полчаса ожидания.

Позже моя мамочка воцерковилась, оставила преподавание математики и пошла работать в Елоховский собор. Такой уж она человек: если уверовала, то надо все бросить и трудиться в церкви. Она работала в крестильне как раз в самые «жаркие» годы, когда там крестилось по сто человек в день. Поэтому многие последующие Пасхи мы встречали уже в Елоховском соборе на клиросе, наверху. Остались яркие детские впечатления о том, как мы подходили под благословение к Патриарху Пимену: он сидел в кресле и принимал всех. Людей было очень много. Тем не менее Святейший, уже будучи человеком больным и немощным, все равно благословлял каждого и каждому давал яичко.

Почему ваши родные, далекие от Церкви, вдруг позволили вам креститься?

У нас была квартира в центре Москвы, в Гнездниковском переулке, и там собиралось нечто вроде салона. Богема. У моих родителей было много друзей – художники, поэты, музыканты. Мама говорила: «Смотрю на них и вижу, как они мучаются, решая, креститься или не стоит. А я крещена с детства, и у меня этой проблемы нет». Таковы были ее мотивы: «Пусть у наших детей не будет такой проблемы». Крестную нашли необычным образом. Папа, бывший спортсмен, работал чиновником в метро и очень мучился от отсутствия физической нагрузки. И поэтому любил помогать разным интеллигентным людям с переездами с квартиры на квартиру, причем совершенно бесплатно. Они вместе упаковывали мебель, потом сидели, пили чай, вели разговоры. Однажды, году в 1976-м или 1977-м, он перевозил в наш дом в Гнездниковском одну женщину, увидел у нее иконы и сказал: «Вера, мы как раз ищем крестную для наших детей. Не хотите ею стать?» Она ответила: «Хорошо, но я буду их иногда возить в храм, учить молитве, а вы должны мне обещать, что не будете сопротивляться». Вера Алексеевна оказалась удивительной женщиной! У нее не было своих детей, но она опекала почти тридцать крестников. Все в итоге остались в Церкви, а трое стали священниками! Такое вот было у нее равноапостольное служение.

Крестная наша была очень строгой. Накануне похода в храм приходила и говорила: «Так! Завтра мы едем туда-то. Не кормить с утра!» Брала с собой китайский термос, бутерброды, чтобы после службы мы сразу могли перекусить. Она где-то достала молитвослов в тонком бумажном переплете и велела нам читать. Там были основные молитвы: «Царю Небесный», «Богородице Дево, радуйся», «Отче наш». Через две недели спрашивает меня: «Читал?» Я: «Да!» А она же по профессии педагог, а потому сразу все поняла. «Врешь!» – говорит. (Смеется.) Я удивился: «Как вы догадались?» – «Если бы ты его открывал, была бы замятая обложка». И с тех пор я уже молитвослов по-настоящему читал, чтобы потом не было стыдно.

Открытия, сделанные в армии

В подростковом возрасте вы редко бывали в храме, и ваши родители не молились дома и не жили церковной жизнью. Как вышло, что вы не только не потеряли веру, но и стали священником?

Воцерковление матери, произошедшее уже после развода родителей, поддержало то, что в нас закладывала крестная. Кроме того, у меня были две глубоко личные встречи с верой как с особой реальностью. Первая связана с Сергием Радонежским – его простенькой софринской бумажной иконкой, которую мне подарила Вера Алексеевна. Не могу объяснить почему, но я сразу понял, что на ней изображен человек, для которого я важен и с которым могу общаться. Такой контакт со святым состоялся, вероятно, даже до встречи с Господом. А Христа я впервые понял, когда читал Библию. У родителей было Священное Писание, хотя в те годы достать такую книгу было трудно. Когда учился в седьмом или восьмом классе, я прочитал фрагмент, где говорится о прощении грешницы, которую хотели побить камнями. И тут понял, Кто Такой Христос, и осознал себя верующим человеком.

Вы мечтали стать священнослужителем?

Вообще-то я хотел быть художником, каждый день рисовал. Но мне предсказали другой путь. Мама повезла нас к известному подвижнику, проведшему много лет в лагерях, отцу Герману Красильникову. Он тогда служил в селе Шеметово и был духовником всех подмосковных священнослужителей. Мы к нему приехали (я был в девятом классе). Он никогда до этого нас с сестрой не видел, но сразу назвал по имени: «Аня, Федя, идите сюда!»

Он был настолько прозорливым?

Да, удивительный был человек. Сестре, заканчивавшей школу, он сказал, что она поступит на филфак. А потом обратился ко мне: «Ты не поступишь, у тебя другая дорога». Я тогда его не «услышал» – ведь я же должен быть художником! А потом уже, когда я не поступил в институт и пошел в армию, мой путь начал проясняться. И после службы я уже сразу направился в семинарию.

Вообще-то мы представляем себе армию – во всяком случае, советскую – как нечто бесконечно далекое от духовной сосредоточенности.

Может, как раз то, что служба в армии далека от духовности, и стало для меня стимулом к молитве. Я осознал, что я христианин и должен вести себя не так, как все. Я служил в ВДВ: там была особая, страшная дедовщина, какие-то волчьи отношения между людьми. И ничего сделать с этим нельзя было, потому что все это очень устраивало офицеров. По умолчанию они поддерживали насилие.

Почему?

Достаточно подозвать «деда» и сказать, что завтра что– то нужно, и можно идти отдыхать, все будет сделано. И офицеру не надо напрягаться – всех строить, объяснять задачу, следить за ее выполнением.

Самыми тяжелыми для меня стали два сделанных в армии открытия. Первое связано с тем, что практически все мои сослуживцы курили. Деньги отнимали дембеля, поэтому ребята, оставшиеся без сигарет, ползали в туалете, собирали бычки и докуривали их. Не буду описывать, что представляет собой отхожее место в казарме. Так я осознал, что такое плен греха. Я-то был свободен от никотиновой зависимости. А для других – в общем крепких и сильных молодых людей – это было очень серьезной проблемой.

И второе откровение: когда мы были, что называется, «мамонтами» (вторые полгода службы) и терпели преступный мордобой, то давали себе обещание, что, когда сами станем «дедами», не будем так поступать, и все закончится. И вот пришли наши «молодые», несколько часов – и все то же самое. Причем кто-то был просто вынужден приспосабливаться к сложившейся системе, а кто-то получал удовольствие, унижая тех, кто не в состоянии ответить. Ты видишь, как зло разворачивается в дорогих тебе людях, твоих сослуживцах, которые только что, буквально семь месяцев назад, страдали от этого безобразия! И когда пытаешься им сказать, что так нельзя, они, отвечают: «Иди и занимайся своим делом. Это наша жизнь, имеем право».

В такой обстановке сложно оставаться христианином…

Ну, если у тебя есть какое-то свободное время, можно убежать в лес и помолиться… Тут надо понимать, что христианство – это не только радость. Оно о том, как страшен человеческий грех, как человек погибает. И если не осознаешь, прежде всего, своего кошмарного греха, то в общем-то и Христа не поймешь. Поэтому путь христианина включает и разочарование в себе. Точнее, это путь трезвого узнавания себя. Преподобный Марк Подвижник сказал чудесные слова, я их очень люблю: «Бог дает человеку благодать не за добродетели и не за труды, ради их приобретения понесенные, а за смирение, полученное во время этих трудов». То есть мы стараемся, трудимся, но приходим к выводу, что ничего сами не можем. Только тогда нам нужен Христос; только тогда мы понимаем, почему Он умер.

О церковном стаже и о пользе совести

Я как-то разговаривал с одной женщиной, которая воцерковлена уже лет, наверное, тридцать. Она пожаловалась, что не может исповедоваться. Я спрашиваю: «Почему?» – «Ты знаешь, вот перед этим окровавленным Человеком я не могу говорить о том, что я чуть дольше сижу в компьютере, чем надо, или о том, что раздражаюсь. Это меня надо убить, а не Его». За прошедшие десятилетия церковной жизни у нее сформировалось такое глубокое знание себя, что она не терпит никакой фальши. Такой вот высокий стандарт исповеди. Это, кстати, большая проблема давно воцерковленных прихожан: требования к себе очень высоки, и на меньшее эти верующие не готовы. А поскольку в храме, куда ходит та женщина, не допускают к Причастию без исповеди, она и не причащается. Вот таков итог большого церковного стажа. И такое видение себя: «Повинен смерти – прошу о жизни».

Но в итоге человек оказывается без Причастия! Разве это не самое страшное?

Это ошибка. И женщина, о которой я говорю, исправила ее в Великий Четверг. Но на самом деле подобных людей много. Они не готовы играть в исповедь, превращать ее в театр, изображать послушание. А настоящее покаяние никто не может принудительно «выдавать» к каждому Причастию.

Есть и другая крайность, когда люди за каждый кусочек колбасы или какое-нибудь бранное слово исповедаются по сто раз.

Это первый и следующие 2, 3, 5 «классов» духовной жизни. С годами они перейдут к другому уровню ответственности. Примерно так же школьник переходит на новый уровень, поступив в институт: уже не проверяют, ходит ли он на лекции. Не посещаешь их – значит, вылетишь. И сам за это отвечаешь. Мы не можем с людьми, которые воцерковлены по двадцать лет, обращаться так, будто они пришли в первый класс. Со временем человек все глубже осознает, что Господь, несмотря ни на что, любит его!

Христианство во многом парадоксально. Внешнему человеку все кажется диким. «Зачем Некто пришел и умер за меня? Я ведь Его об этом не просил. Да и вообще я не уверен, что Он меня любит. И почему я должен страдать, но при этом радоваться?» Возникают десятки вопросов, так что боязно приблизиться к Церкви, открыть Евангелие.

Можно встретить человека, который что только не читал – от Водолазкина до Мураками, – а Евангелие не берет в руки, причем принципиально! Есть гуманитарии, доктора наук, не знающие Нового Завета. Это при том, что вся европейская культура, как говорится, написана на полях Евангелия.

Почему так трудно человеку взяться за подобное чтение?

Люди боятся, не хотят менять свою жизнь. Они знают: стоит прийти в храм, обратиться к священнику за советом или с исповедью, да просто прочесть Евангелие – и все представится в новом свете. В обычной жизни ты, как серый лист, который кажется белым, если не с чем его сравнить. Но положи рядом кристально чистый лист ватмана, сразу поймешь – все грязное. С другой стороны, я радуюсь любому движению людей ко Христу, даже просто попытке жить по Его заповедям, ну или хотя бы соблюдать некоторые из них, как делали мои родители. Когда человек стремится к правде – а правда почти всегда зиждется на Боге, – он легче узнаёт Бога. У меня есть друг, который прекрасно продвигался по карьерной лестнице. Его должны были выбрать в московские депутаты, потом он поднимался бы все выше и выше… Но в какой-то момент он от всего отказался. Я спросил – почему? Ведь все так к этому стремятся. А он говорит: «Понимаешь, я должен буду встроиться в эту систему и участвовать в каких-то схемах. Но я не хочу грешить, не желаю творить зло». Он потом прекрасно вошел в Церковь, потому что совесть у человека была. Мне кажется, совесть – это такая мышца, которую надо все время качать. Однако она болит и вообще мешает жить. (Смеется.)

Да, это хорошее определение. А то, что она болит, – признак того, что мы еще живы.

«Пап, дай нам просто потусоваться!»

Главный смысл жизни христианина – любовь Христа. Да и, в принципе, для всякого человека любовь – это свет, который греет и питает. Что может быть желаннее любви? Так почему же нам непросто приблизиться к свету? Почему лишь небольшое количество людей обретает истинную любовь, а все остальные от нее бегут?

Я знал одну семейную пару, брак которой стал разваливаться. Мы с мужем сели на скамеечку поговорить, и он часа полтора мне рассказывал, какая жена плохая, во всем виновата. Я его спрашиваю: «Слушай, а ты вообще, когда женился, хотел сделать ее счастливой?» Он ко мне оборачивается удивленно: «Батюшка! Интересная мысль! Я об этом не думал!» Вроде взрослый человек. А для него это «интересная мысль»… Разве это любовь? Что такое вообще любовь в христианском смысле? Вот она – на Кресте. Блаженнее отдавать, чем брать. Так Христос говорит. Люди женятся, хотят жить вместе, никто их к этому не принуждает. Так почему у нас примерно девять из десяти браков распадаются? Потому, что все рассуждают так: я люблю, так как что-то получаю. А когда надо отдавать – ну уж нет! Но именно это и есть любовь. Ты становишься блаженным, по мысли Христа, когда служишь другому, делаешь его счастливым. «Я женюсь, чтобы она стала счастливой. Она выходит замуж, чтобы я стал счастливым». Но мы не живем по этому принципу.

Бог абсолютно блажен. Поэтому Он так много отдает во Христе. А мы боимся чем-то делиться. Считаемся, кому мыть посуду или выполнять другие обязанности. «Почему я должен вставать? Сегодня твоя очередь!» И большинство из нас в браке остаются одинокими. Мы пользуемся другим человеком и считаем это любовью. Мы любим, пока берем. Главное – взять с него или с нее побольше. Перестали получать – перестали любить. Если же я отдаю, все зависит только от меня. Такая любовь не кончается, по слову апостола, «не перестает».

Ваши дети растут в церкви. Значит ли это, что их жизнь сложится благополучно и они станут хорошими людьми?

Ну, мы знаем великих святых, у которых были никуда не годные дети. Например, пророк Самуил, с которым Бог говорил с самых юных лет, а затем через него судил весь народ, открывал Свою волю. А дети у пророка не были праведными.

Почему? Он плохой отец?

Думаю, он был прекрасным отцом. Но каждый человек выбирает свой путь. Я не могу сделать выбор за своего ребенка. Могу лишь попытаться создать ему в детстве такое пространство, которое будет согрето любовью – моей и Божьей. Чтобы ребенок понял, что такое жизнь в благодати, познал ее вкус. Это очень важно. Потом, когда человек начинает самостоятельно принимать решения, он может на какое-то время и даже надолго уйти из Церкви. Такое бывает. Но он знает, куда возвращаться; знает, что есть место, где обитает любовь. Он может прийти в другой храм, и, скорее всего, так и будет. Это нормально. Родителям и повзрослевшим детям не обязательно ходить к одному и тому же духовнику. Очень много детей, выросших в воскресных школах, остались в Церкви, но сменили приход. Ведь сказано: «Оставит человек отца своего и мать свою»[56]. Надо созидать свою отдельную жизнь, и семейную, и церковную.

Как, исходя из всего этого, строить отношения с детьми?

Во-первых, храм должен стать местом, где дети находят себе верующих друзей. Воскресная школа – не только для передачи знаний; там ребенок найдет себе единомышленников, ведь без них невозможно жить. Когда он придет в училище, или в институт, или выйдет на работу, его, скорее всего, будут окружать люди, очень далекие от Церкви. Сейчас в вузах антицерковные настроения – распространенный тренд. Среди молодежи это считается хорошим тоном. На что же тогда опереться молодому человеку? На тех, с кем он сдружился в приходе. Для укрепления таких отношений нужно время. Необходимы лагеря, походы, клубы «ветеранов воскресных школ» (смеется), куда можно прийти, попить чаю, вместе посмотреть фильм, побренчать на гитаре. И не стоит особенно на ребят давить и сильно их контролировать. Да, греха в их взаимодействии не должно быть. А в остальном – свобода. Мне сын однажды сказал: «Пап, ну мы уже много раз все слышали. Дай нам просто потусоваться!» (Смеется.) И я понял, что он абсолютно прав. Я же тусовался в юности. У меня были друзья; они и сейчас есть. Они не были верующими, в этом смысле я не мог с ними разделить самое главное свое сокровище. Но большинство из них воцерковилось потом, и многие стали прихожанами нашего храма.

Непонятная притча

Моему сыну четырнадцать лет, и я понимаю, что еще года два, и он будет совсем автономен.

Тут очень важно, чтобы сейчас вы, несмотря на всю занятость, побольше общались с ним на интересные ему темы. В нашей семье мы все любим сказки. Я рассказываю своим детям многосерийные приключенческие саги – про пиратов, викингов и прочее. Причем меня самого это захватывает. Я подумал: сценарии для больших сериалов зачастую пишут не очень умные люди, неужели я сам не создам нечто вроде сериала? За основу я беру какую– то историческую эпоху и ввожу туда персонажей того же возраста, что и мои дети. Иногда сюжет развивается года по два-три. Главное, чтобы им было интересно. Представьте: папа пришел и говорит им о правилах дорожного движения или о том, что нельзя ковыряться в носу – скука! Сердечная связь не выстраивается. Куда занимательнее, если папа рассказывает о сокровищах, инках, конкистадорах. При этом сюжеты жизненные – иногда смешно, иногда горько… И туда вкрапляются какие-то идеи о дружбе, верности, какие-то реальное истории о том, как приходится делать выбор. Так работает скрытая педагогика – дети подсознательно все впитывают, и когда вырастают, ты вдруг с удивлением и с огромной радостью обнаруживаешь, что они стали тебе друзьями.

Викинги и ацтеки – это здорово. А как же Церковь? Как вы прививаете детям веру?

Мы вместе молимся, читаем Евангелие, обсуждаем его. Понимаете, вера не отменяет простых законов человеческих взаимоотношений. А они таковы: если хочешь, чтобы ты был нужен детям, проявляй к ним искренний интерес. Недавно я слышал горький рассказ одной прихожанки: у нее очень замкнутый муж, живущий в собственном мире, который считает, что он обеспечивает семью – и все, отстаньте. Как-то раз их шестилетний сын что-то целый день мастерил или рисовал к приходу папы. Показал это отцу, но тот лишь бросил короткое: «Да!» – и проследовал к себе. И вот ребенок стоит, в глазах слезы, и спрашивает: «А что, я папе неинтересен?» Очень четко поставлен вопрос: не то, что я сделал, неинтересно, а я сам ему неинтересен. Папа, учти: когда ты состаришься, ты тоже будешь не нужен! Тут есть прямая связь!

Что делать с таким папой?

Высечь – поздно. (Смеется.) Не знаю. Надо пытаться достучаться. Может, как-то сам поймет. Может, жена что-нибудь придумает. Скажет, к примеру: «Мы собирались в музей, сын очень этого ждет, а я вдруг заболела. Сходи-ка ты с ним куда-нибудь в субботу или в воскресенье».

Придется воспитывать взрослого человека?

Мы все воспитываем друг друга. Проблема еще и в том, что большинство современных мужчин сами выросли без отцов. Они не знакомы с определенным сценарием поведения. Мои родители развелись, когда мне было двенадцать лет. Пока моим старшим детям не исполнилось двенадцать, я «на автомате» обращался с ними так, как мама и папа – со мной. А когда дети подросли, то уже не знал, как решать некоторые педагогические вопросы. В нас с самого детства закладываются некие архетипы поведения. Но что делать, если их неоткуда взять?

По сути, в обществе произошла катастрофа. Еще лет двадцать назад любой разговор о христианстве можно было начинать с притчи о блудном сыне или с картины Рембрандта «Возвращение блудного сына». Как Сам Христос подавал эту притчу? Он показал, что Бог любит человека так же, как отец любит ребенка. Бог специально выбрал этот образ, чтобы он был всем близок, в том числе и через две тысячи лет. А теперь он непонятен. На нашем веку все кардинально изменилось. Скажем, приходишь в класс, чтобы побеседовать с детьми. А там из тридцати ребят всего двое-трое живут в полной семье. А остальные – без отцов или с отчимами. Отцовство разрушено, дети остаются с мамой, мы все это знаем. Папа в лучшем случае появляется эпизодически и платит алименты. А зачастую и такого нет.

Приведу еще один случай из приходской практики. Есть у нас семья, где муж бросил жену сразу после родов и вообще пропал. Развелся через суд. Женщина была настолько потрясена таким предательством, что не стала даже добиваться алиментов, просто чтобы не иметь больше дела с этим человеком. Кажется, он ей изменил, пока она была еще в роддоме. Отвратительная история. Летом подросший ребенок жил на даче с бабушкой, которая мне рассказала такой эпизод: «Он все время убегал днем куда-то в поле. Я волновалась и потому решила за ним проследить. И вот вижу: он бежит по полю и, думая, что один, кричит изо всех сил: „Папа! Папа!“ Накричится, наплачется и возвращается как ни в чем не бывало». Когда мальчишке исполнилось пятнадцать или шестнадцать лет, он нашел отца через соцсети. Договорились о встрече, посидели где– то там в «Шоколаднице». Придя домой, тот юноша сказал: «Этот человек мне чужой. Все. Забыл». Но ведь на деле брошенный сын будет жить с этой раной до последнего дня своей жизни. А отец? Он наплевал на человека, готового его бескорыстно любить. Своя свобода, своя жизнь важнее. Но ведь нет на земле ничего дороже, чем любящие тебя! Папа этого ребенка отказался от главного сокровища ради каких-то химер. Не исключено, что он будет умирать один в доме престарелых и плакать от одиночества – если останется в здравом уме. Но таков его выбор, который он сделал, когда ушел от жены. Большинство мужчин, в том числе и я, не могут просто так, само собой, научиться быть отцами. Это воспитывается в течение нескольких поколений – нам передается то, как вели себя отцы и деды. Допустим, у кого-то отец погиб на фронте. Но остались мужчины в деревне, на которых можно было посмотреть и понять, каким должен быть глава семьи. У обоих моих родителей отцы не вернулись с войны, оба воспитывались без них, но все-таки еще можно было понять, в принципе, что такое отцовство. А сейчас уже оно уничтожено, уже не первое поколение растет без этого.

Возвращение утраченного

Одному моему знакомому, прочитавшему много бизнес-литературы и побывавшему на многочисленных тренингах личностного роста, вдруг пришло в голову, что Бог – лучший коуч. Может, в такой терминологии современному человеку будет более понятно, кто Он?

Да, Бог вкладывает в каждого из нас много всего, что начинает расти и развиваться, когда человек приходит в Церковь. Иногда это могут быть какие-то не ожиданные вещи. Мой отец умер в 1990-м году, когда мне было двадцать два года. И до сих пор мне его ужасно не хватает. Родители разошлись, но я сохранил отношения с каждым из них. Папа крестился и приезжал в лавру, когда я там учился; он причащался незадолго до смерти.

Прошло десять лет после его ухода, а у меня вдруг стал меняться почерк – он стал очень похож на отцовский. Рука будто сама собой так пишет. Тем самым я хочу показать, что мы очень сильно зависим от того, что в нас изначально вложено. Другой пример – супруга одного моего знакомого священника, которая росла без родителей. Отец фактически отказался от нее, ушел из семьи, даже не платил алименты. Правда, он вернулся, когда ей было пятнадцать лет. А потом пришел и в Церковь и как-то пытался загладить свою вину. Ее мать тоже жила своей жизнью. Девочку воспитывали бабушка и дядя. В общем, у этой женщины с детства не сформировалось никаких сценариев детско-родительских отношений. При этом сейчас у нее восемь детей, и она потрясающая мать. Каждый ребенок для нее – единственный в своем роде. Она отдельно думает о нем, ищет подход к нему на разных этапах его роста, и в каких-то вопросах гораздо лучше супруга-священника понимает, как надо действовать. Откуда что взялось? Думаю, родительство стало для нее служением Богу, она доверилась Ему, предала детей в Его руки. И тогда в ней расцвело все, что изначально вложено в женскую душу.

То же самое и с отцовством. Да, в социальном смысле оно умерло. Но когда мы приходим в Церковь, то хоть отчасти, но возвращаем себе утраченное. Здесь мы встречаем Того, Кто всегда поможет. В чем наша миссия? Попытаться сделать все, чтобы и маленькие люди, которые вверены нам на время, попали в Царствие Божие. Задача-минимум – чтобы они выросли хорошими людьми, счастливыми, согретыми с детства.

Так непросто управиться с ребенком, «уходящим в штопор» переходного возраста! Хотя неизвестно, кто на самом деле на грани – он или родители.

Подождите немножко, он еще будет рекордсменом. (Смеется.) У нас, к примеру, со старшими многое не получалось. Мы, наверное, чрезмерно их наказываем. А вот к седьмому-восьмому ребенку уже появился опыт и получается решать все проблемы по-другому. Бывает, не понимаешь, что делать. Начинаешь молиться – и как-то находятся слова. А в другой момент, когда ты вроде хотел высказаться, кто-то будто подсказывает: помолчи!

Пасха круглый год

Можно ли считать, что ежегодная Пасха – это день, когда все проблемы, трудности, вопросы на время исчезают и мы будто попадаем в царство абсолютного света и радости?

Для меня это момент откровения о Царстве Божьем. В моем понимании, если и есть что-то близкое к раю на земле, то это три часа пасхальной службы. Время останавливается, Господь распахивает небеса… Описать это невозможно, но такое ощущение, что можно просто зачерпнуть этот свет горстями, пить эту радость. Она становится почти материальной, загустевает в твоих руках. Я, во всяком случае, так это переживаю. Христово Воскресение – действительно вершина года для меня, пик откровения.

Как удержать эту пасхальную радость? Как чуть– чуть продлить ее за пределы этих трех часов?

Когда продвигаешься по христианскому пути, Воскресение Христово постепенно само собой выходит на первый план. В жизни человека со временем должно становиться больше Пасхи. Как там у Серафима Саровского? Круглый год: «Радость моя, Христос воскресе!» Почему даже Великим постом он так всех встречал? Вроде нарушение устава. Как это так, в любой сезон взять и сказать: «Христос воскресе!»? Но святому прощали это «безобразие».

Праведнику закон не писан. Чем ближе человек к Царству, тем он «пасхальнее» и тем больше в нем радости.

Я желаю всем нам, чтобы это чувство оставалось с нами как можно дольше, чтобы мы его не теряли. Чтобы мы радовались много раз в течение года. Это величайшее утешение, которое у нас есть. Чтобы Господь вразумил нас и научил строить отношения в приходах и в семьях. Чтобы мы не ссорились с детьми и чтобы даже в переходном возрасте они не разрывали сердечных связей с родителями. Христос воскресе!

Алексей Шмелев

Память и совесть – вот все, что есть у человека

Мой добрый Бог,

пишу тебе из тьмы,

а потому (прости) пишу вслепую.

Не помню сам, как дожил до зимы,

но раз не помню – значит, существую.

Стараясь уложиться в лист А3,

я опущу нюансы и детали:

за этот год я выцвел изнутри,

но оттого светлее стал едва ли.

Ты был бы очень добрый человек,

раз до сих пор на мне не ставишь прочерк.

Весь день идет пушистый черный снег.

На этом все. Прости за детский почерк.

Алексея Шмелев – современный поэт поколения 30-летних, создатель арт-проекта «Мужской голос». В этом интервью он расскажет, с чего началась его духовная поэзия, что заставило уехать из Москвы и что, в конце концов, по-настоящему важно в жизни.

Все тебе не хватает чего-то.

Все меняешь за городом город.

И работа тебе не работа,

Да и повод как будто не повод.

Эта женщина рядом с тобою —

Есть красивее, кто бы спорил.

Да и то, что зовется судьбою,

Лучше было бы встретить у моря.

И понять: нет любви безответной,

Потому что любовь есть служенье.

И что только движенье бессмертно,

Потому что рождает движенье.

Оглянись на себя не во гневе:

В этом городе ты еще не был.

И расти, как растут деревья:

Одновременно в землю и в небо.

Алексей Шмелев

Когда перестаешь играть в Есенина

Мне кажется, сложно найти детей, которые бы не писали стихи в подростковом возрасте. Но в профессиональных поэтов вырастают единицы. Как было у тебя?

Началось все, естественно, в школе, по двум причинам. Первая – любовь, вторая – желание пошутить над одноклассниками. То есть я писал любовную лирику и эпиграммы. Мне никогда не хотелось кулаками доказать свою правоту, проще было написать стихотворение. Весь класс посмеялся – и все, и все довольны, и человек тебе больше не докучает.

Потом я попал на литературный форум «Осиянное слово» в Переделкино, там познакомился с поэтами Алексеем Витаковым, с Леной Исаевой, с Ваней Куприяновым. Лена нас с Ваней отвезла на форум молодых писателей к Римме Федоровне Казаковой (1932–2008; советская и российская поэтесса. – Ред.). И там я впервые понял, что такое литпроцесс, понял, что существуют какие-то сложенные веками правила.

Какая-то есть теория поэзии, да?

Интуитивное развитие вкуса. Не в формате «пиши вот так, и только так», но как совет: «вот так лучше не писать». Это тяжело было принять, я потом год не писал. Потому что когда тебе 16 лет, кажется, что все, что ты пишешь, – гениально, главное ведь – от души! (Смеется.)

Но все-таки через год ты снова вернулся к поэзии. Что тебя убедило в том, что ты должен этим заниматься?

Не знаю. Вот честно, не знаю! Я доучился в институте, потом начал работать в театральной сфере, в издательской сфере. Был все время в каких-то смежных профессиях, и периодически что-то рифмовалось, очень мало. Потом родился ребенок – и я поменял свою жизнь кардинально. Просто понял, что так, как я живу, я больше жить не хочу. Город дает творческому человеку множество возможностей. Тусовки, гранты, корпоративы – всей этой мишуры у меня было с избытком. Но не хватало воздуха. У тебя вроде все есть, а внутренней творческой свободы нет. Ее и хотелось.

Я переехал за МКАД. Уходил в никуда, с ипотекой, с ребенком, без зарплаты, вообще без всего.

Казалось бы, это та ситуация, в которой совсем не до творчества: тебе надо думать, как прокормить семью, на что купить подгузники, как платить ипотеку…

Да… И меня тогда занесло на стройку, с очень напряженным графиком работы. До этого у меня был такой «разряженный» творческий процесс, стихи не писались. А когда началась свистопляска со стройкой, с ребенком, с ипотекой – пошли стихи!

Ты вообще разрываешь шаблон поэта. Особенно современного. Как правило, поэт – это не очень счастливый в личной жизни человек. Точно не тот, кто меняет подгузники своим детям! Скорее, если следовать «шаблону», эти дети должны быть случайными и находиться где-то далеко от него (я намеренно сгущаю краски)! Как в тебе сочетается «бытовой адекват» с глубокой работой с вдохновением, с подсознанием, которой требует поэзия? С этим творческим пульсом?

«Бытовой адекват» – это громко сказано. Мне кажется, моя жена поспорила бы насчет этого. (Смеется.)

Но слушай, поэт, который способен взять ипотеку, – это правда звучит как оксюморон!

Когда начинаешь понимать, что в этой жизни действительно важно, то, мне кажется, все встает на свои места. Перестаешь играть в Есенина, играть в Маяковского. В человеке есть душевное и есть духовное. Если все время стимулировать свои чувства, например, специально расставаться с девушками, чтобы опять испытать то же, что испытывал, и на том же градусе, безусловно, можно несколько книг написать. А можно просто проживать свою жизнь – все, что тебе еще предстоит пережить. Не зацикливаться, но идти по дороге. И тогда эти стимуляции будут не нужны. Закончится поэзия – значит, закончится. Значит, ты уже прошел то, что должен был пройти.

Подожди, значит, ты готов со своим поэтическим даром расстаться?

Я не зацикливаюсь на нем и не рассчитываю, что он будет вечным.

Поэзия обычных вещей

Глазами в мать пошел.

В отца мой волос.

Осанка от него

И форма рук.

Так что во мне мое? —

Один лишь голос…

Лишь звук один.

Но я и есть тот звук.

Поэт – это профессия? Призвание? Хобби? Или крест, может быть?

Мне кажется, поэт – это способ существования. Способ выживания. Потому что если оставить в жизни только какую-то бытовую ее сторону и полностью исключить из нее поэзию, то мне, наверное, было бы очень грустно жить.

Это интересно. Мне всегда казалось, что наоборот, поэты – это люди, которым тяжелее выживать, чем людям не творческим. Потому что поэт – человек с обнаженной душой, он словно оголенный нерв. Он гораздо более чутко и остро воспринимает все внешние раздражители, и это причиняет ему боль. А ты говоришь, что быть поэтом – это, наоборот, способ выживания?

Поэзия помогает жить по правде. У человека всегда есть выбор: обмануть или не обмануть. И иногда обмануть – выгоднее с жизненной точки зрения. Будет проще, сытнее, комфортнее. Но если ты отказываешься от обмана, то за это периодически дается награда в каких-то внутренних переживаниях. Даже если это переживания очень болезненные, о которых скажи тебе, и ты подумаешь: «Я не выдержу этого, это невозможно! Мой мозг не справится с этим!» А потом, все пережив, становишься другим, и это очень интересно. Память и совесть – вот все, что есть у человека.

Как интересно! Получается, для тебя поэзия – это скорее ресурс? То, что питает, а не истощает?

Поэзия для меня – как маяк. Если поэзия есть, значит, я живу правильно. Как только она начинает исчезать, значит, я где-то начинаю врать себе или людям. Я плохо представляю, каково поэту осознавать, что его дар – на самом деле не его собственность, это просто то, что сегодня дано, а завтра может быть отнято.

Если человек начинает сторониться обыденных вещей, то, скорее всего, этот человек – посредственность. Что такое поэзия? Поэзия рождается, если усиленно вызывать в себе какие-то душевные переживания? Или поэзия – это просто сидеть за столом? Смысл в том, что поэзия – она во всем. Вот мы сейчас сидим, разговариваем – это тоже поэзия. Вот дом какой-то за окном, его кто-то строил – и это поэзия. Всё – поэзия! Поэтому она может уйти только по одной причине: если ты перестанешь быть чистым.

А что значит быть чистым? Что ты имеешь в виду? Не врать! Не врать. «Гений и злодейство – две вещи несовместные», как у Пушкина в «Моцарте и Сальери» сказано.

Если говорить про себя: как только я начинаю где– то юлить – перед собой или перед другими, – все, поэзия сразу уходит. Жизнь всегда подбрасывает тебе компромиссы: где-то слукавить, где-то сказать полуправду. Правда – это вся правда, только правда и ничего, кроме правды. Человек всегда знает, когда он лукавит, любой человек! Он может потом себе миллион оправданий придумать, но в момент, когда это происходит, что-то щелкает… Или если ты внутри чувствуешь, что должен был сказать, но промолчал, – это тоже неправда. Есть внутренний камертон, и никуда ты от него не уйдешь! Начинаешь действительно понимать, что в жизни важно, а что в жизни – наносное, вот тогда начинается поэзия.

«Можно себя сжечь, но – зачем?»

Попытка выйти за границы

Не увенчается добром.

Купи коктейль на пляже Ниццы,

А лучше – чистый темный ром.

И опрокинь его на пару

С той, что с тобою делит быт.

И пусть вдали белеет парус

И мачта гнется и скрипит.

И пусть в закатном мягком свете,

Чеканя на песке следы,

Смеясь, твои играют дети,

Не зная горя и нужды.

Пусть будет осень или лето,

Не важно, век и день какой.

Тому, кто недостоин света,

Порой даруется покой.

Но послушай, ведь мы знаем множество невероятно талантливых людей – актеров, режиссеров, музыкантов, поэтов в том числе, – которые были приличными негодяями в жизни! Или, может быть, они не причиняли серьезного вреда своим ближним, но себе причиняли огромный вред! Пили, например. И при этом писали очень хорошие стихи. Почему?

Но есть множество других примеров: Арсений Тарковский, который дожил до глубокой старости и до самой старости писал великолепные, гениальные стихи.

Мне кажется, это скорее исключение, чем правило.

Мне кажется, что наоборот.

Арсений Тарковский все-таки очень духовный был человек. А творческие люди все же чаще обладают именно душевной, а не духовной чувствительностью.

Нет, понятно, что все немножко стимулируют свои таланты, так или иначе. Но когда острота переживаний становится самоцелью и теряется настоящий хлеб жизни, начинаются проблемы. Много, конечно, было поэтов, которые спились или…

…или просто сошли с ума. Взять даже поэзию Серебряного века – там трагедия на трагедии. Понятно, люди еще и жили в очень страшную эпоху, но тем не менее.

Мне кажется, что здесь… Вот есть поэзия проповеди и поэзия исповеди. Поэзия проповеди – немногие осваивали этот формат: Пушкин, Гумилев, наверное, тот же самый Тарковский. Те, у кого в жизни было что-то большее, чем собственные стихи. Кто любил своих детей, любил друзей, женщин по-настоящему любил. А когда я слышу, что говорят, будто Маяковский – это большой поэт, мне немножко смешно.

Почему?

Потому что Маяковский как ремесленник, безусловно, достиг огромных вершин. Но то, о чем он писал, и его духовный опыт – мне не очень интересны. Большинство людей в восемнадцать переболевают тем, о чем он писал до тридцати. Переболевают и закрывают эту тему. А иначе можно и до сорока, и до шестидесяти поднимать одни и те же вопросы, одни и те же темы. И в этом смысле для меня Вениамин Блаженный, Арсений Тарковский гораздо интереснее как поэты. Хотя, может быть, с точки зрения «жонглерства» рифмами, поэтического инструментария они и менее талантливы.

Взять на себя ответственность проповедовать – большая смелость и большой вызов. И надо понимать, кто тебя уполномочил проповедовать и что ты проповедуешь. И вообще – чем ты наполнен, что такого в тебе есть, что дает тебе смелость нести свое слово людям?

Я – представитель поэзии исповеди. У меня, наверное, ни одного «стихотворения-проповеди» нет. Но я, по крайней мере, отдаю себе отчет в том, что хотя бы пытаюсь не подогревать свой талант по принципу «не погрешишь – не напишешь» (как говорят «не погрешишь – не покаешься»). Потому что – да, можно себя сжечь, можно написать еще двадцать неплохих текстов. Но зачем? Интереснее же другое: а куда еще тебя бросит, а что ты почувствуешь? Я, например, никогда не думал в детстве, что буду какое-то время жить в монастыре, очень суровом.

Четыре дня для Бога

У тебя был такой опыт?

Да.

В каком монастыре?

Свято-Никольская обитель, деревня Чихачево, между Нижним Новгородом и Иваново. Там очень строгий устав.

Ты не собирался стричься в монахи?

Мелькала такая мысль, мелькала… Через месяц жизни в монастыре ты начинаешь фактически летать, начинаешь передвигаться очень легко. Никаких болезней, ничего! У тебя тело становится невесомым! Но там, правда, каждую ночь служба, монастырь живет по афонскому времени, очень строгий там уклад. И ты чувствуешь: вот оно! Легкость невозможная!

А стихи писались в этом состоянии?

Ни одной рифмы! И потом, когда ты оттуда возвращаешься в город (я помню первый день, когда уехал), можно с ума сойти! Потому что твоя внутренняя гармония, приобретенная в монастыре, начинает рассыпаться, ты прямо чувствуешь, как это происходит, с каждым новым контактом, с каждым событием.

В тот момент я очень хорошо понял, что, в принципе, любой человек может быть счастливым. Но мне кажется, что человек не очень хочет быть счастливым по своей природе. Человеку нравится страдать. Если бы у него был только позитивный опыт, наверное, он был бы не вполне человеком.

Не зря же кто-то из поэтов (Вера Инбер. – Ред.) сказал: «Когда нам как следует плохо, мы хорошие пишем стихи». Это к тебе имеет отношение?

Когда совсем плохо, стихи хорошие не пишутся. Нет, плохое надо пережить, это должно как бы отлежаться внутри. Я для себя понимаю это так. Вот есть сознание, есть подсознание. Если опираться исключительно на сознание, получается графомания вместо стихов: все очень ровно, выверенно, но без внутренней пульсации, без искры. Если как раз, когда очень плохо, уходить в подсознание, в большинстве случаев получается «чернуха».

Я не знаю, как этот процесс объяснить, но он очень осязаемый. Грубо говоря, я могу представить себе, что за секунду мозг обрабатывает тысячу рифм и тысячу возможных вариаций слов. За одну секунду! Эта скорость мышления невозможна в чистом сознании, без подсознания. Сознание даст шаблоны, а тут рождаются поэтические образы, приходят слова, которые ты так никогда не поставил бы, рифмы, которые ты никогда бы сам так не срифмовал. Если знаешь, что хочешь сказать, говори прозой! Поэзия – это про то, что ты не знаешь. К тебе приходит строка, сверху сваливается, ты не то что не знаешь, чем закончится стихотворение, ты даже не подозреваешь, о чем будет следующая строка! Перед тобой просто белый лист. И дальше все само происходит.

Для тебя подсознание – это все-таки психологический термин? Или это что-то мистическое, встреча со своей душой?

Я скорее мыслю какими-то более простыми категориями, такими, как совесть, как память. Вот есть память, есть совесть, есть опыт, есть ДНК – память на биологическом уровне. Вот это, наверное, для меня подсознание. Но я стараюсь не думать много о том, в чем не смогу разобраться.

Но в своих отношениях с Богом ты разобрался? После монастыря-то? Встретил ли ты Его?

Я могу стихотворение прочитать, мне кажется, сейчас оно в тему.

Давай!

Казалось вот Он, Бог —

вложи персты и веруй.

И жил в монастыре,

и чудеса узрел.

Чего ж тебе еще,

ни в чем не знавший меры?

Каких тебе еще

от Бога надо дел?

– От Бога моего

я дел не жду, ей-богу.

Я знаю, что Он ждет

с гостинцами меня.

И я Ему несу к великому итогу —

на блюдце золотом свои четыре дня.

В день первый у меня

родился сын мой первый,

и не родился сын

торой мой в день второй.

Ну а на третий день —

о укрепленье веры,

склонился в церкви я

над мертвою сестрой.

А после шел к Нему

я ни живым ни мертвым —

ни мертвым ни живым

шел к Богу своему.

С гостинцами тремя —

за днем своим четвертым.

Я все Ему отдам.

Я все отдам Ему.

Мой опыт Богу зачем-то нужен

В какой момент ты назвал себя христианином?

Сестра заболела. Ей поставили диагноз: рак крови, и она как раз поехала в тот монастырь, жила там полгода (я – чуть больше месяца). Потом приехала, сдала анализы, и врачи не поверили, сказали: «Не может этого быть, это не ваш анализ!» И ей надо было в монастырь вернуться, но она не вернулась вовремя и потом очень быстро сгорела…

Тогда я впервые, зайдя в старый храм в монастыре, почувствовал присутствие. Потом это присутствие уже выражалось по-разному. Я иногда себя ловлю на мысли, не сумасшедший ли я, но порой мне казалось, что за спиной кто-то стоит, кто-то дышит. Очень явственно это ощущалось. А вот тогда я впервые почувствовал, что Кто-то здесь есть. Я зашел в храм и понял: я нашел свое место! До того момента, как в монастырь попал, я совсем ерундой занимался.

В плане своей духовной жизни?

Да, в плане того, как я себе представлял, что такое любовь, что такое смерть, что такое боль.

Это чувство присутствия помогло тебе пережить вот эти страшные дни в твоей жизни, потерю сестры?

Может быть, я ошибаюсь, но для себя я чувствую так: я зачем-то нужен, и мой опыт нужен. И раз мне дано это пройти – все, что я прохожу, – значит, так тому и быть.

Иными словами, ты четко осознаешь, что у Бога на тебя есть Свой план. А есть ли у тебя от Него какая-то обратная связь, что ли? Поддержка? Ты чувствуешь, что Он тебе помогает, что Он о тебе заботится, тебя любит?

Бывает, просто ты идешь по улице – и тебя настигают моменты счастья. Абсолютно беспричинного счастья, гармонии с миром. Хотя, казалось бы, столько всего плохого в этом мире происходит, столько несправедливости (это такой Иван Карамазов просыпается в тебе и очень громко начинает говорить). А потом вдруг – летом, в пять утра проснешься, ни с того ни с сего, выйдешь, по траве пройдешься… И ощущаешь себя частицей этого мира. Понимаешь, что нет на самом деле никаких трагедий, нет никаких комедий, есть только опыт и вечность. И ты какая-то частичка в этой вечности, но и ты тоже нужен.

Ты нужен и любим?

Не знаю, насколько любим. (Смеется.) В Евангелии – две основные заповеди. Первая: «Возлюби Бога больше самого себя» (в оригинале (Мф. 22: 37): «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим». – Ред.). Я это понимаю так: не ставь себя в центр Вселенной, а пойми, что ты – частичка. И в этом и есть любовь. Потому что – ну как любить Бога? Многие священники по-разному это трактуют, и можно, конечно, послушать, что они говорят. Но… Вот есть стихотворение, его автор написал. Прочитай и пойми что-то для себя! Кто– то умный что-то скажет, но ты-то для себя пойми! То же самое и здесь.

Вторая заповедь: «полюби ближнего своего, как самого себя». Там – «больше, чем самого себя», а здесь – «как самого себя». То есть поставь человека равным себе. А равенство в том, что, каким бы человек ни был, он все равно важен на твоем пути.

Когда ты говоришь о том, что ты частичка Вселенной и Бог над тобой, ты помнишь о том, что частичка Бога есть в тебе?

Конечно!

То есть ты не просто винтик, да?

Нет. В этом и весь смысл: Бог – Он во всем. Весь наш опыт: все, что мы видим, все, что слышим, все, что мы не видим и чего не слышим в этой огромной вселенной, – все это зачем-то Ему нужно.

Я недавно смотрел интервью Вани Куприянова, где он говорит: «Будет развиваться искусственный интеллект, роботов понаделают, они научатся логически мыслить эффективнее и быстрее, чем человек. Но иррациональное познание мира (так он назвал поэзию) никакой искусственный интеллект не освоит. Поэзия спасет мир».

Если бы не было души, не было бы поэзии. Я думаю, что образ Божий – это как раз та энергия, которая творит жизнь.

Но разве творческая энергия бывает только светлой? Разве не может человек стихи писать изнутри собственного мрака, негатива?

Человек может писать стихи из «минуса», но они как– то… не остаются. Что остается? Пушкин, Гумилев, Цветаева, Пастернак, Тарковский. У них было немало мрачного в жизни, но запомнилось другое. «Настанет день, [когда и] я исчезну с поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, сияло и рвалось». Созидающая сила, сила поэзии все равно оставляет свет. Если нет света – то стихов нет!

Можем ли мы говорить о том, что поэзия для автора может быть некой формой молитвы, общения с Богом?

Наверное, зависит от того, какой человек таким образом «выходит на связь». По моей греховности моя поэзия – это «канал» с помехами. У кого-то он, может быть, более чистый, ближе к молитве.

А молитва вообще в какой-то форме присутствует в твоей жизни? И есть ли у тебя какое-то свое правило церковной жизни?

За других молюсь. Мне очень нравится молитва «Богородице Дево, радуйся», «Отче наш», Иисусова молитва.

Но мне тяжело заходить в храмы в городе. С тех пор, как я впервые почувствовал в монастыре вот это присутствие. Тяжело потом, зная высоту этого состояния, существовать в суете. Оптина пустынь, и Псково-Печерская обитель, и монастырь в Чихачево – я бы хотел чаще там бывать, и у меня есть к этому потребность, но сейчас очень напряженный график.

И конечно, я бы хотел бросить курить. Когда я читаю в «Петербургских зимах» Георгия Иванова о том, что Мандельштам выкуривал пачку сигарет, пока стихотворение писал, а Блок бутылочку вина опрокидывал, пока сочинял… Это тоже некая стимуляция, благодаря которой сознание немножко успокаивается, подсознание становится чуть крепче. Хотелось бы уже перейти на следующий этап, без этих фокусов.

Радость выше веселья

Тает воск весенний —

к Пасхе будет сушь.

Гнутся в воскресенье

вербы наших душ.

И плывут над крышей

в небе куличи.

Бог тебя услышит.

Только не молчи.

В изголовье храма —

Царские врата.

За оконной рамой —

Божья красота.

Ты работаешь со словом. И с одной стороны, это самый эфемерный, зыбкий материал, да? Сказал – и вроде как растворилось, и, может быть, даже забылось… А с другой стороны, ведь «В начале было Слово» (Ин. 1: 1). Слово – не просто филологическая конструкция, это гораздо более материальная, серьезная, энергетическая вещь.

Я вспомнила сейчас историю, как когда-то, на заре моего воцерковления, мы поехали окунаться в источник при одном монастыре. И вот я в женской части купели раздеваюсь, и одна из женщин, которые там были, мне говорит: «О, Тутта! Как приятно вас здесь видеть! Я благодаря вам сделала татуировку в восемнадцть лет!» Понимаешь, и это все перед святой купелью…

Это здорово! (Смеется.)

…я стою ни жива ни мертва…

Да это же все – поэзия!

Но я подвигла эту тогда молодую девушку, в общем, на греховное действие!

Но она же пришла потом к святой купели! Вы же встретились!

Да, она пришла, но в восемнадцать лет я ее «совратила», понимаешь? И вот мне это вернулось спустя десять лет. Мой вопрос вот в чем: чувствуешь ли ты подобную ответственность, когда пишешь?

Ответственность чувствую. И я многие вещи не выкладываю в соцсетях, если чувствую, что не нужно. А в плане татуировки – мне кажется, это как с постом. Помнишь: нас оскверняет не то, что попадает в рот, а то, что из него исходит (ср.: Мф. 15: 11).

Внутренне для себя чего тебе бы хотелось? Познать, открыть, развить?

Вот здесь я бы точно не стал загадывать. Потому что я настолько не предполагал, что в моей жизни как меня поменяет. И как это поменяет мою поэзию. Сейчас я нахожу на ощупь что-то такое важное – и достаточно. И не знаю пока, куда дальше.

Читаешь ли ты Евангелие? К чему оно все-таки нас призывает? К радости или к страданию?

Конечно, к радости! Конечно, к радости! Просто радость – она… Это не смех. Многие путают эти понятия. Иногда даже после трагичного события приходит какое-то понимание, ощущение себя частицей мироздания. И – внутренняя радость, настоящая. Ты идешь – и просто счастлив, и говоришь: «Господи, спасибо Тебе, что я еще жив, несмотря ни на что!»

Примечания

1

Федор Петрович Гааз (1780–1853) – московский доктор немецкого происхождения, главный врач московских тюрем. Фактически посвятил свою жизнь облегчению участи заключенных и ссыльных. На благотворительность ушли все его сбережения. Еще при жизни Гааза называли «святой доктор».

2

Столица государства тоже называется Гватемала, но иногда ее именуют Гватемала-сити, чтобы отличить от названия государства. По-испански это звучит как Сьюдад де Гватемала – Гватемальский Город.

3

Карина Башарова – коллега Виктории и соосновательница организации Health&Help.

4

Дифференциальная диагностика – аналитический процесс, позволяющий, в частности, различать болезни со схожей симптоматикой.

5

Health&Help – некоммерческая организация, основанная в 2015 году для предоставления бесплатной и доступной медицинской помощи людям в беднейших странах планеты. Сейчас ведет работу в труднодоступных сельских областях Гватемалы (в 2017 году там была открыта клиника) и Никарагуа (клиника строится). Финансируется за счет пожертвований. Все сотрудники работают на волонтерских началах.

Помимо медицинской помощи, Health&Help вместе с другими благотворительными организациями ремонтирует дороги для более удобного подъезда к клиникам, внедряет системы очистки питьевой воды, организует начальное образование.

6

Вирус Зика – инфекционное заболевание, распространенное в Африке и Азии; его переносчиком является определенный вид комаров.

7

Говение – время уединения, размышления, поста. Владыка Антоний устраивал такие встречи, считал их необходимыми, чтобы вырваться из суеты, побыть в тишине с самим собой и с Богом.

8

Виктор Франкл (1905–1997) – австрийский психиатр, психолог, прошедший нацистские концентрационные лагеря. Разработал особое направление в психотерапии – логотерапию, или «лечение смыслом». Утверждал, что желание найти смысл в своей жизни – одна из важнейших потребностей человека.

9

Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психолог швейцарского происхождения, создательница концепции психологической помощи умирающим больным и исследовательница околосмертных переживаний. Первая подняла вопрос об ответственности врача не только за здоровье умирающего, но и за то, чтоб последние дни жизни больного были прожиты с достоинством, без страха и мучений. – Источник: Википедия.

10

Мф. 10: 16.

11

Архимандрит Кирилл (Павлов) (1919–2017) – духовник Троице-Сергиевой лавры, один из наиболее почитаемых старцев Русской Православной Церкви конца XX – начала XXI века.

12

Речь идет о первом муже Анны Семак. (Примеч. ред.)

13

«Близость как способ полюбить себя и мир. The secret garden». М.: Эксмо-Пресс, 2019.

14

Иеромонах Кирилл (Зинковский) – настоятель строящегося храма преподобного Серафима Вырицкого и клирик храма Казанской иконы Божией Матери в поселке Вырица Ленинградской области. Его брат-близнец, в монашестве Мефодий, также служит в храме Казанской иконы Божией Матери.

15

Протоиерей Иоанн (Миронов) (род. 1926) – известный и уважаемый духовник, участник Великой Отечественной войны, старейший клирик Санкт-Петербургской епархии.

16

После расставания Сергей снова сделал предложение Анне, и 8 октября 2019 года они заключили брак во второй раз.

17

A song of hope («Песня надежды») – пронзительный документальный фильм о жизни африканской страны Гвинея-Бисау. Доступен на Youtube-канале Анны.

18

Пономарь – то же, что алтарник; помощник священника во время богослужения. Иподиакон – «старший помощник» при богослужении, участник архиерейских служб.

19

Части диаконского облачения. Могут выступать в роли своего рода знака отличия, награды. Орарь – длинная парчовая лента, перекидываемая через плечо. Скуфья – головной убор духовенства, небольшая круглая шапочка. Подрясник – нижнее облачение, одежда до пят с длинными рукавами.

20

«Лавсаик, или Повествование о жизни святых и блаженных отцов» – сочинение Палладия Еленопольского (V в. н. э.).

21

Поручи – часть облачения священника и диакона. Крепко фиксируют свободные края рукавов на запястье и помогают действовать аккуратно во время подготовки Святых Даров. Символическое значение: через руки священника действует Господь.

22

Рехаб (от англ. rehabilitation – реабилитация) – так принято называть центры, помогающие избавиться от наркотической и алкогольной зависимости.

23

Ironman – получившая всемирную популярность серия соревнований по триатлону. Участие предполагает прохождение трех этапов нон-стоп – плавания, велогонки, бега.

24

Во время записи интервью жена Владислава была беременна, ребенок появился на свет через два месяца.

25

«Душа по природе христианка» – высказывание принадлежит раннехристианскому мыслителю Тертуллиану.

26

Епитрахиль – часть священнического облачения, огибающая шею лента, обоими концами спускающаяся на грудь. В завершение таинства Исповеди священник покрывает ею голову кающегося и читает разрешительную молитву.

27

Александр Леонидович Дворкин (род. 1955) – российский исследователь современного религиозного сектантства, деятель антисектантского движения в России, светский и церковный историк-медиевист, богослов, писатель.

28

Жан Николя Артюр Рембо (1854–1891) – французский поэт, один из основоположников символизма.

29

Постриг в монашество инокини Евгении (Сеньчуковой) был совершен 19 марта 2019 года.

30

Отсылка к знаменитой проповеди Иоанна Златоуста («Огласительное слово на Святую Пасху»), в которой тот восклицает: «Воскрес Христос, и жизнь жительствует!», то есть утверждает торжество жизни над смертью.

31

Владимир Легойда (род. 1973) – российский церковный и общественный деятель. Руководитель отдела по взаимодействию Церкви с обществом и СМИ, доцент кафедры международной журналистики, профессор кафедры мировой литературы и культуры МГИМО МИД России. Главный редактор журнала «Фома».

32

«Лествица» – произведение преподобного Иоанна Лествичника (VI в.), руководство для христианина на пути добродетели.

33

Исихазм (греч. безмолвие, отрешенность) – здесь: практика умно-сердечной молитвы, совмещенная с трезвением (контролем) за всеми исходящими изнутри помыслами, способствующая очищению ума и сердца.

34

Аналой – высокий столик с наклонной поверхностью, на который в церкви кладутся иконы, книги.

35

«Кто твори́т такова́я, я́коже аз? Я́коже бо свиния́ лежи́т в калу́, та́ко и аз греху́ служу́». (Канон покаянный ко Господу нашему Иисусу Христу. Церковнославянский/русский текст – azbuka.ru)

36

Лк. 11: 9–13.

37

Мф. 7: 11.

38

Ср.: Ин. 15: 14–15.

39

Мф. 11: 29.

40

Мф. 11: 30.

41

Пять стадий принятия неизбежного, согласно теории психолога Э. Кюблер-Росс, – отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.

42

Рим. 10: 17.

43

«Яма» – неофициальное название недавно созданного общественного пространства (открытого амфитеатра) на Хохловской площади, на пересечении улицы Покровка и Покровского бульвара. Популярное у молодежи место.

44

Пс. 115: 2.

45

Несторий – видный антиохийский богослов V века н. э., три года был архиепископом Константинопольским. Впоследствии создал вероучение, признанное Церковью еретическим.

46

Ныне здравствующий Кипрский епископ.

47

Ин. 14: 27.

48

Владимир Николаевич Катасонов (род. 1947) – советский и российский ученый, доктор богословия, доктор философских наук, профессор.

49

Наталья Петровна Бехтерева (1924–2008) – советский и российский нейрофизиолог, крупный исследователь мозга. Кандидат биологических наук, доктор медицинских наук, профессор.

50

Стивен Уильям Хокинг (1942–2018) – английский физик-теоретик, космолог и астрофизик. Первым изложил космологическую теорию, в которой были объединены представления общей теории относительности и квантовой механики. Автор бестселлера «Краткая история времени». Большую часть жизни страдал от БАС (бокового амиотрофического склероза), был парализован, потерял способность говорить. До конца жизни продолжал активную научную деятельность.

51

Вероятнее всего, имеется в виду епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон (Шатов) – известный московский пастырь, председатель Синодального отдела по церковной благотворительности и социальному служению.

52

Одна из книг Нового Завета.

53

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) (1910–2006) – один из наиболее почитаемых старцев Русской Православной Церкви в конце XX – начале XXI века. Около сорока лет был насельником Псково-Печерского монастыря. Благословил создание Сретенского монастыря в Москве.

54

Преподобный Серафим (Вырицкий) (1866–1949) – святой ХХ века, почитаемый как старец и прозорливец. Постригся в монашество в довольно зрелом возрасте, будучи на тот момент успешным предпринимателем. Жена его также приняла монашество. Прославлен в 2000 году.

Преподобный Серафим Саровский (1754–1833) – святой XVIII–XIX веков, всемирно известный подвижник Православия, получивший удивительные дары Духа Святого, наиболее известный из которых – дар пасхальной радости и любви, за что его называют «пасхальным старцем». Прославлен в 1903 году.

55

Эфир с прот. Федором Бородиным был записан в пасхальное время 2019 года.

56

Быт. 2: 24.

Content

Тутта Ларсен, Валерия Германика
Вера в большом городе

Николай Бреев. Предисловие

Нюта Федермессер О работе со смертью в наследство, об умении прощаться и о том, что мы все встретимся

Нестрашная смерть

Наследство

Бог всегда со страждущими

«У нее ребенок умер, а она маникюр делает!»

В Москве не очень получается молиться

Мы увидимся

Виктория Валикова Об экстремальной любви к профессии, недобровольном вегетарианстве и обретенной вдали от дома любви

Чем больше выбор, тем сложнее жизнь

Среднее пожертвование – десять долларов

За что любить гватемальцев

Чему не учат в мединституте

Мы нашли друг друга в глуши

Стараюсь никого не судить

Фредерика де Грааф О досаде на Достоевского, редком умении молчать и об удивлении перед жизнью

Христос – это Бог, который близко

Досада на Достоевского и одна настоящая встреча

Нужен ли христианам Христос

Доверие Христу как другу

На заводе труднее молиться

«Я не знаю Бога, который наказывает»

Осмысление страдания

«Наконец-то ты поняла, мама…»

Не нужно слов

Смотрю на свою жизнь с удивлением

Свет сострадания во тьме обыденной жизни

Анна Семак Как прийти к себе и понять свое предназначение?

«Я вспомнила, чего хотела в детстве»

Пешком по проселочной дороге

Детство рядом с храмом. Папа

Бунт

Первый жестокий опыт

Детская вера

Мама должна быть наполненной

Непослушание. Таня

Сергей

Было страшно

Господи, потерпи меня немножечко

Африка

Еще одна мечта

Баста О хулиганской юности, работе над собой и надежде на прощение

Испытание свободой

Я всегда верил в Бога

Я понял, как много во мне грехов

Молюсь о смягчении моего сердца

Спорные вопросы

Дьявол априори в проигрыше

Уповаю на милосердие Божие

Ольга Маркес О борьбе с зависимостью, возвращении в Церковь, о совершенном теле и радостях материнства

В поисках любви

12 шагов к спасению

Дорога к храму

Все что делаю, посвящаю Богу

Тело как Божественный дар

От «чайлдфри» к материнству

Задачи

Влад Топалов О вере, которая выше рассуждений, маминой молитве и невероятных дарах от Бога

Между верой и рационализмом

Мамины молитвы

Авансы от Бога

«Я нахожусь в начале духовного пути»

«Я постоянно анализирую свою жизнь»

«Пошли мне это, когда буду готов»

Борис Корчевников О голосе совести, пользе беспомощности и о разных гранях христианской свободы

«Я очень хотел служить Богу в профессии»

Православие – это свобода

«Я ближе узнал Бога, став беспомощным»

Ты не Мюнхаузен

«Женюсь и стану святым»

О подлинном счастье

Евгений Водолазкин Об «инвестициях» в вечность, о том, зачем человеку творчество и почему в раю нет искусства

Творчество как заявление: «Я есть»

Отработать свой дар

Собрать «лайки» на небесах

Отвоеванный кусок неизвестности

Записочки к Богу

Веру не навязывают, ее показывают

Монахиня Елизавета (Сеньчукова) О счастье монашества, мудром молчании Бога и о том, почему Якутская епархия – это круто

Бегство в дальнюю епархию

Соцсети как послушание

В монашество от радости

Внутреннее табу

«Господи, пошли мне 20 тысяч рублей!»

Семья даст фору монастырю

Есть вещи покруче буддизма

Бог, которого можно уважать

Мастер-класс по молитве

Протоиерей Павел Великанов Я крестился – значит, должен действовать

Библия на английском и крестик от протестанта

Близко и понятно, но… не то!

Появляется девочка – и в группе другая атмосфера

Дом без женщины похож на печку без заслонки

Смерть – это прикосновение к настоящему

Церковь не в коме, она живая!

Несколько глотков кислорода вечности

Мы боимся выйти на поле настоящего сражения

Заложники традиции

Женщина с детьми – навеки одинокая?

Смысл брака в деторождении?

Давайте исходить из жизненной правды

Иеромонах Андроник (Пантак) О том, что Бог – не Мойдодыр, а мы – хорошие, но грешные

Неконструктивная исповедь

«Ты не плохая, а какая?..»

Христианство «неудобно»: приходится думать головой

Вериги носили от большой любви?

«Господи, приди в мой картонный домик!»

Так друг или раб?

Проповедь в «Яме»

Оркестр инвалидов

Главное – не сильно Богу сопротивляться

Иеромонах Мефодий (Зинковский) Человек создан так, что ему нужна бесконечность, или Физика не отменяет бессмертия

А был ли взрыв?

Наука дает понять, что ты маленький человек

Встреча с Богом через встречу с человеком

Ад – это другие?

Бог думал о тебе еще до начала времен

Handmade-счастье

Читая Достоевского

Зачем рассказывать голодному, что ему нужно три процента еды?

Бабушка пожаловалась… или настучала?

Почему «Отче наш», а не «Отче мой»

Протоиерей Федор Бородин Путь к священству, отцы и дети и три часа в раю

Равноапостольная Вера

Открытия, сделанные в армии

О церковном стаже и о пользе совести

«Пап, дай нам просто потусоваться!»

Непонятная притча

Возвращение утраченного

Пасха круглый год

Алексей Шмелев Память и совесть – вот все, что есть у человека

Когда перестаешь играть в Есенина

Поэзия обычных вещей

Четыре дня для Бога

Мой опыт Богу зачем-то нужен

Радость выше веселья

Примечания