Риз Боуэн

Венецианский альбом

Эта книга посвящается моей дорогой подруге и непревзойденному регенту Энн Вайс.

Пение в ее хоре стало одним из самых значительных переживаний моей жизни. Энн не только обладает ангельским голосом, у нее еще и роман с Венецией, и я надеюсь, ее порадует новая встреча с этим городом на страницах моей книги.

В далеком 1938 году юная англичанка Летти впервые приезжает в Венецию на экскурсию, и дни, проведенные на старинных набережных, так переворачивают жизнь девушки, что ее судьба на годы сплетается с этим прекрасным городом. В суровые годы Второй мировой Летти вернётся в Италию и найдёт здесь преданных друзей и настоящую любовь. Увы, путь к счастью часто оказывается тернистым…

А полвека спустя Венецию посещает двоюродная внучка Летти, Каролина. Молодая женщина везет с собой три старинных ключа — к сожалению, перед смертью бабушка не успела открыть их тайну. Каролине придется самой восстанавливать цепочку давно минувших событий, оказавшись при этом в водовороте удивительных и весьма необычных происшествий. Удастся ли Каролине обрести в Венеции то, что не удалось ее двоюродной бабушке?

Две эпохи, две женские судьбы, головокружительное хитросплетение прошлого и настоящего на фоне Венеции — уникального по красоте «города влюбленных».

Пролог

Венеция, 1940 год

— Я пришел не только попрощаться с вами, у меня есть еще один, скрытый мотив. Не желаете ли послужить своей стране?

Вид у меня стал удивленный, а он тем временем продолжал:

— Все, что я буду говорить дальше, совершенно секретно, и вам придется подписать документ о неразглашении. — Он полез в карман и положил на стол листок бумаги. — Готовы это сделать?

— Прямо так, не зная, чем это может грозить?

— Боюсь, что да. По законам военного времени.

Я немного поколебалась, не сводя с него глаз, потом подошла к столу.

— Наверно, если я подпишу, ничего страшного не случится. Я ведь все равно смогу не принять ваше предложение?

— О, совершенно верно. — Голос мистера Синклера звучал как-то слишком жизнерадостно.

— Тогда ладно.

Я проглядела документ, отметив, что нарушение секретности может привести к тюремному заключению или даже к смертной казни. Это отнюдь не обнадеживало, но я все равно подписала. Мой гость забрал листок и сунул его обратно в карман пиджака.

— У вас отсюда замечательный вид, мисс Браунинг, — сказал он.

— Знаю. Мне он тоже нравится.

— Насколько я понимаю, эта квартира принадлежит вам.

— Похоже, вам многое обо мне известно, — усмехнулась я.

— Так и есть. Нам пришлось покопаться в вашей биографии, прежде чем обратиться с этим предложением.

— И с каким же именно?

В кухонной нише громко засвистел закипевший чайник, заставив меня броситься к плите, пока этот звук не разбудил Анджело. Я заварила чай и вернулась в гостиную.

— У вас здесь отличное место для наблюдения за гаванью. Вы же в курсе, что тут стоят итальянские военные корабли? А теперь и немецкий флот может получить разрешение устроить здесь базу для нападения на Грецию, Кипр и Мальту. Нам бы хотелось ежедневно получать от вас отчеты об их передвижении. Если они покинут порт, вы дадите знак, и мы пошлем им наперехват самолеты.

— А что за знак? Вы оставите кого-нибудь для связи?

— Нет. — Он слегка покраснел. — Но мы пришлем рацию. Ее спрячут так, чтобы никто больше о ней не знал. Не пользуйтесь ею, когда эта ваша домработница будет тут, ей нельзя видеть рацию. Это понятно?

— Конечно, хотя она особым умом не блещет. Ей, наверно, даже не сообразить, что это такое.

— И тем не менее, — он предупреждающе погрозил мне пальцем. — Выходить в эфир нужно, как только вы заметите в гавани какую-то активность, чем скорее, тем лучше.

— А с кем придется связываться? И что говорить?

— Терпение, многоуважаемая леди. Постепенно все станет ясно.

Я вернулась в кухню, налила чай в две чашки и отнесла их на подносе туда, где мы расположились. Мистер Синклер сделал глоток и испустил вздох удовлетворения.

— Ах, у вас чай с настоящим вкусом. Вот чему я порадуюсь, вернувшись домой.

В ожидании я тоже пригубила чашку. Он тем временем поставил свою на стол.

— Азбуку Морзе знаете?

— Боюсь, что нет.

— Вам принесут брошюру. Выучите морзянку как можно скорее. Вместе с рацией вы получите шифровальную книгу. Ее нужно будет спрятать отдельно, в таком месте, где никто и не подумает искать. Ваши сообщения будут зашифрованы. Допустим, вы увидите два эсминца, а напишите, например: «бабушке сегодня что-то нездоровится».

— А если немцы расшифруют код?

— Он будет часто меняться. И вы не будете заранее знать, как именно получите новый ключ к шифру. Может, придет посылка от тетушки из Рима, а в ней инструкция. — Мой гость пожал плечами. — Наша разведка очень изобретательна. Тут хорошо, что никаких личных контактов у вас не будет, поэтому во время допроса не придется беспокоиться о том, чтобы никого не предать.

— Как это обнадеживает! — процедила я и заметила, как его губы дрогнули в улыбке.

Он сделал еще глоток, снова поставил чашку и сказал:

— И еще одно. Вам нужен будет оперативный псевдоним. Предложите какой-нибудь?

Я уставилась на противоположный берег канала. Мимо медленно проплывало торговое судно. Может, я сошла с ума, раз соглашаюсь на такое?

— Меня зовут Джулиет, — проговорила я, — значит, псевдоним может быть Ромео.

— Ромео. Мне нравится, — засмеялся он.

Глава 1

Джулиет. Венеция, 20 мая 1928 года

После долгого путешествия в потном, прокуренном и запредельно некомфортабельном вагоне поезда мы с тетей Гортензией наконец-то прибыли в Венецию. Тетя Гортензия не любила лишних трат, поэтому заявила, что спальные места будут совершенно бесполезны — ведь поезд то останавливается, то снова едет, да еще и трясется, поэтому спать в нем все равно невозможно. Поэтому мы сидя проделали весь путь из Булони на французском побережье через Францию, Швейцарию и Италию. Днем было невыносимо жарко, но открывать окна не стоило, потому что в них моментально задувало дым и пепел из трубы паровоза. А ночью сидевший напротив меня мужчина громко храпел за компанию со своей женой, которая источала ароматы чеснока и немытого тела. Но я знала, что жаловаться грех. Это такая удача, что на восемнадцатый день рождения меня везут в Италию. Все девчонки из моего класса чуть с ума от зависти не посходили!

И теперь весь этот путь позади. Мы вышли из здания вокзала Санта-Лючия и остановились на верхней ступени лестницы.

— Ecco il Canal Grande![1] — театрально провозгласила тетя Гортензия, раскинув руки, будто она стояла на подмостках, предварительно создав специально для меня все вокруг.

По-итальянски я знала только «спасибо», «пожалуйста» и «добрый день», но поняла, что перед нами Гранд-канал. Только он не выглядел таким уж «гранд», то есть величественным. То есть, без всяких сомнений, он был широким, но дома на его противоположной стороне казались самыми обыкновенными. А еще он был грязным, да и достигавший моих ноздрей запах аппетитностью не отличался: пованивало сыростью с нотками лежалой рыбы и чего-то гниющего. Однако у меня не было особой возможности оглядеться, потому что нас немедленно стали осаждать носильщики. Я немного встревожилась, наблюдая, как они спорят на непонятном языке, хватают наши вещи и пытаются усадить нас в гондолу, не обращая внимания, хотим мы этого или нет. Но, как призналась тетушка Гортензия, выбора все равно не было: запихнуть весь свой багаж в один из водных трамвайчиков, которые тут называют «вапоретто», мы бы просто не смогли. Конечно, я пришла в восторг, оказавшись в гондоле, пусть даже правил ею не молодой итальянец, распевающий любовные песни, а довольно-таки мрачный с лица толстопузый тип.

После излучины Гранд-канал действительно стал до невозможности величественным. По обе стороны от нас возвышались потрясающие дворцы с арочными мавританскими окнами — облицованные мрамором либо окрашенные во всевозможные оттенки розового цвета. Это выглядело совершенно сюрреалистично, будто здания плывут по воде, — мне даже захотелось немедленно вытащить свой альбом для набросков. Очень хорошо, что я этого не сделала: движение на канале было оживленным, и наша гондола начала пугающе раскачиваться. Гондольер что-то пробормотал — скорее всего, какое-нибудь грубое венецианское ругательство.

Для лодчонки с одним веслом мы шли довольно резво, но канал казался до ужаса длинным.

— Ecco il Ponte di Rialto![2] — воскликнула тетя Гортензия, показывая на мост, высокой аркой взметнувшийся впереди над каналом. Казалось, он не падает только по волшебству, а еще на нем вроде бы находилась какая-то постройка; когда мы приблизились, она подмигнула нам на послеполуденном солнце рядом окон. Мне стало любопытно, не станет ли теперь тетя Го разговаривать исключительно по-итальянски. Если так, нам предстоят достаточно односторонние беседы.

Однако этот страх испарился, когда она извлекла свой путеводитель и принялась информировать меня о каждом здании, мимо которого мы проплывали:

— Слева палаццо Барзицца, обрати внимание на его фасад тринадцатого века. А вон тот большой дом — палаццо Мочениго, там когда-то останавливался лорд Байрон…

Это продолжалось, пока от своего причала не отошел переполненный вапоретто. Наша лодка опять закачалась, и тетя чуть не упустила книжку в мутные глубины.

Как раз когда меня уже стало слегка подташнивать, перед глазами возник еще один мост — более зыбкий, металлический пешеходный мост, который высоко поднимался над каналом. Я думала, что тетушка Го сейчас произнесет «Экко иль понте такой-то и сякой-то», но она вместо этого сказала:

— Ага, вот и мост Академиа. Мы почти на месте. Это хорошо, а то меня что-то начинает укачивать. Морская болезнь.

— Ты хочешь сказать, канальная болезнь, правда? — спросила я, и она улыбнулась в ответ.

— На том берегу академия, видишь? Такое здание из белого мрамора у моста. Если бы ты изучала искусство в Италии, то постаралась бы поступить именно сюда. Ля Академиа ди Белле Арти. Академия изящных искусств. А еще там лучшее собрание живописи в Венеции. Нам определенно надо его увидеть.

Пока она говорила, мы свернули с Гранд-канала в маленький, боковой, и причалили возле какой-то изрядно истершейся лестницы. Будто по волшебству набежали люди, вытащили нас из гондолы и похватали багаж. Подойдя к гондольеру, чтобы расплатиться, тетя Го повела себя так, словно ее ужаснула сумма, которую тот назвал. На своем высокопарном итальянском она вопрошала гостиничных носильщиков, правильная ли это цена, или нас, чего доброго, пытаются надуть.

— Вы видите двух беззащитных англичанок, — сказала она, вновь переходя на родной язык, — и думаете, что можете ограбить их, лишив скромных сбережений. Поступите ли вы так с собственной матерью? С собственной бабушкой? — Потом она повторила все это по-итальянски.

Гондольер смутился. Носильщики заулыбались. Потом гондольер пожал плечами.

— Хорошо, — проговорил он наконец, — я возьму с вас всего двести лир. Но только потому, что у вас было долгое путешествие и эта юная леди выглядит усталой.

Тетушка Го триумфально прошествовала в фойе не блиставшего роскошью желтого гостиничного здания с зелеными ставнями, где к ней с распростертыми объятиями вышел седовласый мужчина.

— Дорогая, дорогая синьорина Марчмонт, вы к нам вернулись. Тысячу раз добро пожаловать!

Теперь, видя, как тетушку встречают в этом пансионе, я поняла, почему он так ей нравится. Если честно, меня разочаровало, что мы не поселились в одном из палаццо на Гранд-канале, но тетя Гортензия говорила мне, и не раз:

— В Венеции есть лишь одно место, где можно остановиться, и это пенсионе «Реджина», пансионат «Королева». А все потому, что там есть сад. Когда устанешь от жары и осмотра достопримечательностей, можно посидеть в тенечке и выпить свежего лимонаду.

По мраморной лестнице мы поднялись в большую, богато декорированную угловую комнату с выходящими на две стороны окнами, расписным деревянным потолком и мебелью, которая выглядела так, точно ее привезли из музея. Ладно хоть у двух кроватей с накрахмаленными белыми простынями был более-менее современный вид, а у окна с видом на сад и краешек Гранд-канала стояли письменный стол и стул. Я подошла к окну, распахнула его и высунулась наружу. Меня приветствовал аромат жасмина.

— О да, — сказала тетя Го, проинспектировав нашу ванную, — весьма удовлетворительно.

Пока я стояла у окна, начали звонить колокола, и их звон разносился над каналами. Мимо проскользила гондола, и на этот раз гондольер оказался молодым красавчиком. Я почувствовала, как у меня поднимается настроение. Я впервые была в Европе, в Венеции, и собиралась извлечь из этого все, что только возможно.

21 мая 1928 года

Проснулась я тоже от колокольного звона. Похоже, в этом городе безумное количество церквей и никому не дозволено спать допоздна! Я подошла к окну и распахнула ставни, которые по требованию тетушки Го с вечера закрыли от комаров. Звук колоколов эхом разносился по всему городу, небо над которым было идеального голубого цвета. По этой голубизне, пикируя, носились крошечные мальтийские кресты ласточек, раздавались чаячьи вопли, а внизу по двору, напыжившись, расхаживали голуби.

— Город колоколов и птиц, — довольно заметила я.

В этот момент мимо проплыл катер, и рокот мотора отразился от стен узкого ущелья между домами. Город колоколов, птиц и лодок, мысленно поправилась я.

Завтрак нам накрыли в саду под зонтиком: свежие, еще теплые булочки, сыр, фрукты и кофе вместо привычного чая, а потом мы отправились исследовать город, вооруженные верным тетушкиным путеводителем и картой. К счастью, тетя Го побывала тут уже несколько раз и знала, куда идти, иначе бы я безнадежно заблудилась в первые же минуты. Венеция оказалась настоящим лабиринтом переулков, каналов и мостов. Я сразу заметила, что тут нет настоящих улиц — во всяком случае, таких, как у нас дома — одни только мощеные дорожки и мосты через каналы. Похоже, эти самые каналы и выступали тут в качестве улиц — всё передвигалось по воде, и грузы, и люди, и даже мусор: мы видели, как его сбрасывают в открытую баржу.

И дома тоже поднимались прямо из воды. Я думала, они окажутся на каких-нибудь платформах, надежно защищенные от приливов, но ничего подобного, их стены скрываются под водой, которая плещется у окон нижнего этажа и пачкает кирпичи водорослями. Некоторые двери наполовину затоплены. Как все эти постройки до сих пор не смыло, почему они не рассыпаются? Тетя Гортензия тоже не знает ответа.

А еще казалось, что здесь нет прямых путей. Некоторые улицы оканчиваются каналами, и никаких тебе мостов. Чтобы попасть направо, приходится сворачивать налево. Но тетушка Го вывела нас прямехонько на площадь Святого Марка, и, о боже, наверно, впервые за все мои восемнадцать лет дыхание у меня перехватило. Я никогда не видела ничего более величественного, чем это огромное, окруженное колоннадой открытое пространство, заканчивающееся гигантским собором, который венчают купола и статуи, как будто это какой-нибудь дворец из восточных сказок. Справа от него вверх устремлялась невозможно высокая, стройная колокольня, контрастируя с вычурной пышной базиликой. Рядом располагались уличные кафе, а под колоннадой играл оркестрик, но тетя Го решила, что нам нужно еще много всего посмотреть, а потому нечего терять время на пирожные и булочки.

Она зашагала через всю площадь к базилике, а там наняла гида, чтобы тот показал нам каждую деталь ее внутреннего убранства. Мы даже спустились в крипту, и я натерпелась там страху от всех этих захоронений и надгробий. Потом мы отправились на экскурсию по Дворцу дожей, который оказался чередой пышных залов с полотнами знаменитых мастеров на стенах.

— Хорошо бы тебе все тут рассмотреть как следует, раз уж ты собралась стать художницей, — сказала тетя Го, указывая на картину Тинторетто, которая занимала целую стену.

«Ну и ну, — подумала я, — это сколько же времени понадобится, чтобы нарисовать такое, даже если мастерски владеешь кистью?» Все картины тут были такими великолепными, такими громадными, и я даже вообразить себе не могла, что когда-нибудь рискну покуситься создать нечто подобное. Куда сильнее меня заворожил мост Вздохов — последнее, что видели заключенные по дороге в тюрьму, отсюда и название. «Так грустно и романтично, — думалось мне. — Нужно обязательно вернуться сюда и нарисовать его!»

Я обрадовалась, когда тетя Го сказала, что нам следует вернуться в пансион, пообедать и отдохнуть. Казалось, что в середине дня в Венеции закрывается буквально все, включая магазины и музеи. Весь город запирает двери и ложится спать. Но я, конечно, заснуть не смогла, просто лежала в постели и слушала доносящиеся из-за ставней звуки: плеск вёсел, гудение моторных катеров, воркование голубей и пронзительные, высокие крики ласточек. И я чувствовала себя до смешного удовлетворенной, словно впервые в жизни все обрело смысл. Никакой больше Академии мисс Мастерс для юных леди — меня ждал весь мир.

Вечером за ужином я прочла в английском варианте меню: «ассорти из жареной рыбы». На самом деле в наших тарелках оказались разнообразные неопознаваемые кусочки щупалец, креветок и прочих моллюсков.

— Милостивый боже, — проговорила тетушка Гортензия, — похоже, ради этого все дно лагуны обшарили. На вид совершенно несъедобно.

А мне в общем и целом понравилось такое угощение, разве что жевать щупальца было как-то тревожно. Ужин завершился фруктами, сыром и кофе. Слышно было, как город снаружи оживает. Мимо нашего окна, распевая, проплыл в своей лодке гондольер. Откуда-то издалека доносились звуки джаз-банда. По узкой улочке на противоположной стороне канала эхо разнесло чей-то смех.

— Давайте погуляем и все разведаем? — предложила я.

Тетя Гортензия посмотрела так, будто я призываю ее скинуть одежду и нагишом пуститься в пляс на площади Святого Марка.

— Леди не выходят после ужина без спутников, — проговорила она.

И на этом все. Мы перешли в общую гостиную, где тетушка завела разговор с двумя английскими дамами. Я, извинившись, вернулась к себе наверх, чтобы пересмотреть свои принадлежности для рисования: чудесный нетронутый альбом, папин подарок; коробочку акварели; перьевую ручку с дорожной чернильницей; карандаши, угольные и обычные. Все, что необходимо начинающему художнику. Я удовлетворенно вздохнула. Уже завтра я начну делать наброски, а с первого сентября стану студенткой лондонской Школы изобразительных искусств Феликса Слейда.

Я обмакнула перо в чернила и вывела: «Джулиет Браунинг. Начато: Венеция, 1928 год».

Глава 2

Джулиет. Венеция, 1928 год

Оказалось, что тетя Гортензия не зря с таким подозрением отнеслась к так называемой жареной рыбе. Утром она доложила, что ночью ее рвало и потому у нее нет сил встать. Не буду ли я так любезна попросить, чтобы ей прислали вареное яйцо и чай? Она намерена весь день оставаться в постели. Я отправилась вниз передать ее слова. Хозяйка пансиона засуетилась и настояла на том, чтобы заварить ромашку, которая куда полезнее для желудка. Я позавтракала в саду, в обществе одних лишь голубей, которые с явной надеждой усаживались на свободные стулья, а потом вернулась к тете.

— Ты же не возражаешь, если я выйду одна? — спросила я. — Мне хотелось бы сделать несколько набросков.

Тетушка нахмурилась.

— Не думаю, что это уместно. Что скажет твой отец, если я разрешу тебе в одиночестве бродить по Венеции? А вдруг ты заблудишься? Или забредешь в сомнительный район?

— Я ведь уже знаю, как добраться до площади Святого Марка, — возразила я, — поэтому просто пойду в ту сторону, сяду где-нибудь и порисую. Ведь день на дворе, и кругом полно туристов.

Она обдумала мои слова и сказала:

— Что ж, ладно, пожалуй, я не могу настаивать, чтобы ты весь день просидела тут со мной взаперти. Только обязательно надень шляпку и не сиди слишком долго на солнце.

Стараясь не показывать слишком явно своего восторга, я запихнула в сумку все принадлежности для рисования, надела шляпку, не надела перчаток — разве вообще возможно делать наброски в перчатках? — и отправилась в путь. Вначале я расположилась на площади перед церковью Святого Стефана и изобразила сперва фонтан, а потом босоногих детишек, которые носились вокруг него.

Затем я пошла дальше, задерживаясь, чтобы запечатлеть необычный балкон, где разрослась герань, колонну и даже дверной молоток в виде львиной головы. Вокруг было столько всего удивительного! Пришлось сдерживать себя, чтобы не заполнить весь альбом одной Венецией, ведь тогда там не осталось бы места для Флоренции и Рима. Добравшись до площади Святого Марка, я попыталась изобразить базилику со всеми ее безумными куполами и статуями, которая будто явилась сюда прямиком из «Тысячи и одной ночи», но вынуждена была сдаться: мне определенно не помешали бы несколько уроков перспективы. Тогда я взялась за набросок колокольни, но она оказалась слишком высокой и просто не влезла на лист. Еще одна неудача. Зато со знаменитыми часами повезло больше. И с людьми, которые сидели в уличных кафе за утренним кофе. Очень может быть, мне суждено стать портретисткой.

Потом я поискала хороший ракурс, чтобы нарисовать мост Вздохов, но сообразила, что самый лучший вид на него с противоположной стороны канала. Я вернулась на набережную и остановилась набросать узкий канал и кружевной мраморный мост. Конечно, несколько туристов тут же попытались заглянуть мне через плечо. Только этого не хватало! Не настолько хорошо я пока что рисую, чтобы выносить свои работы на суд общественности, подумалось мне. Я быстро закрыла альбом, и тут начали бить большие колокола на звоннице. Двенадцать часов! Ничего себе. Лучше бы вернуться к обеду, а то тетя Го разволнуется. Я возвратилась на площадь Святого Марка и попыталась найти дорогу к нашему пансиону, но, наверно, вышла с площади через другую арку, потому что оказалась в совершенно незнакомом месте. На этой улице не было запомнившейся мне канавки вдоль стен домов, но я все равно пошла дальше, надеясь, что все-таки двигаюсь приблизительно в нужном направлении. Добравшись до какого-то канала и переходя его по каменному мостику, я вдруг услышала странный звук и вначале приняла его за плач младенца. Он доносился из канала, и, посмотрев на воду, я увидела, что мимо проплывает картонная коробка. Теперь мне показалось, что там мяукают котята. Наверно, кто-то бросил их в канал, чтобы утопить!

Я осмотрелась по сторонам, но не увидела ни души. Нельзя было допустить, чтобы коробка просто уплыла, ведь она размокнет, и котята утонут. Я вернулась на тротуар, идущий вдоль берега канала, уцепилась за столб набережной и потянулась к воде. Но коробка была слишком далеко и медленно, но верно проплывала мимо. Скоро она поравняется с высокими домами, возле которых тротуара нет. Что ж, мне не оставалось ничего другого, кроме как положить сумку, снять шляпку, зажать нос и прыгнуть в канал. Вода в нем оказалась неожиданно холодной. Я ахнула и наглоталась воды, однако все равно начала упорно подгребать к коробке. В Англии мне нечасто доводилось плавать, разве что в Торки, да и там я скорее качалась и прыгала на морских волнах, поэтому до меня слишком поздно дошло, что юбки вдруг стали ужасно тяжелыми и облепили ноги. Стараясь, чтобы коробка не утонула, я толкала ее к берету и в конце концов ухитрилась поставить на тротуар. Потом попыталась вылезти сама и только тут сообразила, что берег выше уровня воды на добрый фут, а никаких ступенек нет и в помине. Мне было не выбраться.

Промокшая одежда и туфли тянули ко дну, и я уже начала уставать. Я попыталась вспомнить, как по-итальянски будет «помогите» — если, конечно, вообще хоть когда-то знала это слово. Как сказать это на латыни? Ах, надо было внимательнее слушать на уроках мисс Диар! Я хваталась за набережную, но удержаться там оказалось совершенно не за что. Где-то над головой по-прежнему мяукали котята, коробка тряслась так, будто они в любой момент могли оттуда выбраться. И тут я неожиданно услышала шум — это тарахтел, приближаясь, лодочный мотор. Суденышко поравнялось со мной, и я испугалась, что оно вот-вот наскочит на меня или пройдет мимо, поэтому помахала одной рукой и закричала:

— Помогите!

Над бортом появилось мужское лицо.

— Дио мио! — воскликнул его обладатель. — Ун моменто!

Он заглушил мотор, ко мне потянулись сильные руки и бесцеремонно втащили в лодку. Мужчина мгновение смотрел на меня, прежде чем произнести:

— Вы англичанка, си?

Я кивнула:

— Как вы узнали?

— Только у британки хватит дурости купаться в канале, — на весьма недурном английском произнес он. — Или вы упали в воду?

— Я вовсе не купалась. Но и не упала тоже. Я прыгнула в воду, чтобы спасти котят.

— Котят? — Это слово явно оказалось для него внове.

— Кошкиных деток.

Вид у него стал ошеломленным.

— Вы прыгнули в канал спасти кошкиных деток?

— Кто-то хотел их утопить. Они плыли в картонной коробке. Вон, посмотрите, я ее на дорожку поставила.

— И что вы собираетесь делать с этими кошкиными детками? Отвезете их к себе домой, в Англию?

Так далеко наперед я до сих пор не загадывала.

— Нет, тетя Гортензия вряд ли согласится, к тому же отсюда мы поедем еще во Флоренцию и в Рим. Думаю, я найду здесь для них хороший дом.

— Моя дорогая синьорина, — качая головой, проговорил он, — Венеция это город кошек. Их тут больше, чем людей. Они ловят крыс, и это хорошо, но они также плодятся. У них много детей. Слишком много.

— А-а, понятно.

Он стал разглядывать мое помрачневшее лицо. Я, в свою очередь, разглядывала его. В своем потрясении я до сих пор не замечала, что сижу в деревянной лодке из лакированного тика, а правит ею весьма привлекательный молодой человек с непослушными черными кудрями и волевым точеным подбородком, одетый в распахнутую на шее белую рубашку. Точь-в-точь такой, как гондольер из моих мечтаний. Когда он улыбнулся, все его лицо просияло, а глаза сверкнули в буквальном смысле этого слова.

— Не волнуйтесь, — сказал он, — думаю, мы найдем выход. Пристроим к кому-нибудь из наших слуг, например, или отвезем к себе на виллу в Венето.

— Правда? Это было бы замечательно.

Молодой человек опять запустил мотор, подвел лодку к берегу, взял коробку с котятами на борт, а потом вручил мне мою сумку и шляпку.

— У вас тяжелая сумка. Ходили за покупками?

— Нет, там у меня принадлежности для рисования, я делала наброски. Я собираюсь стать художницей и с сентября пойду в Школу изобразительных искусств.

Мой спаситель одобрительно кивнул:

— Поздравляю.

— Надеюсь, с котятами все в порядке, — сказала я, потому что коробка на скамье закачалась. — Может, они уже вымокли и простыли.

Я поставила сумку и аккуратно открыла коробку. С ее дна ко мне поднялись четыре черно-белых мордочки и в унисон произнесли: «Мяу?»

— Только посмотрите на них, разве не прелесть? — спросила я, держа коробку открытой, чтобы молодой человек тоже мог их увидеть. — И с ними все хорошо. Они в полном порядке.

Тут я поднесла ладонь к губам, чувствуя, что могу вот-вот разрыдаться, а плакать перед посторонним мужчиной совершенно не годится, и аккуратно закрыла коробку, чтобы котята не сбежали.

Мой спаситель покачал головой.

— Да, вы настоящая англичанка! Тут, в Италии, мы либо держим животных ради пользы, либо съедаем их.

— А как же собаки?

— Ну, может быть, старые дамы и заводят их просто для души. В основном собаки у нас для охоты и охраны.

Тут до меня стало доходить, что я выгляжу как настоящее пугало — в мокром облепившем меня платье, с прилипшими к щекам волосами. Под ногами на дне уже натекла целая лужа.

— Извините, я промочила вам лодку, — пробормотала я.

Молодой человек улыбнулся.

— Это же лодка! Они постоянно промокают. — Потом он принялся меня разглядывать, качая головой. — Вам нужно переодеться в сухое и смыть эту воду, пока вы не подхватили какую-нибудь жуткую болезнь, — сказал он. — В канале нехорошая вода, синьорина. Я живу тут неподалеку. Мы можем отправиться туда, наши служанки выстирают и высушат ваше платье. Незачем кому-то знать о вашем маленьком приключении.

— О нет, — воскликнула я, несмотря на сильное искушение, — боюсь, тетя Гортензия не одобрит, если я пойду в гости к незнакомцу.

— К благовоспитанному незнакомцу, могу вас заверить, — сказал он с усмешкой.

— Все равно, боюсь, мне лучше вернуться в гостиницу. Тетушка будет ждать меня к обеду.

— И что же она скажет о том, как вы выглядите? Или в Англии тем, кто прыгает в канал, чтобы спасти кошку, все прощается?

— В этом я не уверена, — пришлось признать мне. — Скорее всего, она больше не выпустит меня одну.

Он явно развлекался, потому что глаза у него сияли.

— Можете сказать ей, что пытались сделать эскиз какой-нибудь крыши и незаметно оступились. Не исключено, что она поверит.

— Да, точно. Отличная идея, — закивала я, соглашаясь. — Спасибо.

— Значит, мне придется отвезти вас в гостиницу. Где вы остановились?

— Пансион «Реджина», — сказала я. — Тетушка всегда в нем останавливается, когда бывает в Венеции. Там есть сад.

— Ах да. Кормят ужасно, зато с садиком. Типично для англичан. — Он запустил мотор, и мы двинулись вперед.

— У вас отличная лодка, — проговорила я и тут же сообразила, что прозвучало это несколько по-дурацки. Раз уж я больше не школьница, мне, пожалуй, придется научиться поддерживать беседу.

Молодой человек, обернувшись, одарил меня улыбкой.

— Вообще-то она папина, но он иногда дает мне попользоваться. И согласен, она отличная.

— А где вы так хорошо выучили английский? — поинтересовалась я.

Теперь, когда канал сужался, зажатый стенами высоких домов, мой спаситель смотрел строго вперед.

— Отец хотел, чтобы я вырос разносторонним человеком, поэтому первым моим учителем был француз, а потом меня послали в английскую школу-пансион. Французский язык для дипломатии, английский — для коммерции. Видите ли, наша семья владеет судоходной компанией.

— А в какой школе вы учились?

— В Амплфорте. Знаете ее? Это на вашем севере, холодном и угрюмом, а распоряжаются там католические священники. Я все там ненавидел. Жуткую морозную погоду. Холодный душ. Пробежки по лесам и полям перед завтраком, кошмарная кормежка. Нам вечно давали кашу и печеную фасоль.

— Люблю сэндвичи с печеной фасолью, — призналась я.

— Меня это не удивляет. В Англии не умеют готовить, — сказал мой спаситель. — Вот погодите, пока вы не уехали из Венеции, я отведу вас куда-нибудь, где можно нормально поесть, и вы почувствуете разницу.

— Сильно сомневаюсь, что тетя Гортензия отпустит меня в ресторан или кафе с молодым человеком, — сообщила я. — Она ужасно старомодная.

— Даже если я буду ей представлен? — спросил он. — У нас древняя родословная, тянется еще со Средних веков. В нашем роду было несколько дожей и даже римский папа. Она это учтет?

— Учтет, но не в вашу пользу, — с улыбкой отозвалась я. — Тетя Гортензия ревностно привержена англиканской церкви, для нее папа — враг.

— Значит, папу я упоминать не буду. — Он с озорной улыбкой обернулся ко мне. — Однако мы тут с вами беседуем, а я даже имени вашего не знаю. Тетушка Гортензия не одобрила бы такого.

— Меня зовут Джулиет, — сказала я. — Джулиет Александра Браунинг.

Я не стала добавлять, что так ко мне обращается только тетя, настоявшая на том, чтобы мне дали при крещении имя шекспировской героини Джульетты, а все остальные без лишнего пафоса называют Летти. Глаза моего собеседника широко раскрылись.

— Значит, Джульетта. Это потрясающе. Потому что меня зовут Ромео.

— Правда? — с изумлением выдавила я.

Он посмотрел на меня и расхохотался.

— Нет, неправда. Я просто решил вас подразнить. На самом деле меня зовут Леонардо, Леонардо Да Росси. Но вы можете звать меня Лео.

Из прохладного полумрака бокового канальчика мы выбрались на сияющую гладь Гранд-канала.

— Смотрите, — Лео показал на здание слева от нас, — вот мой дом. Проще всего было бы разобраться с вашей мокрой одеждой там.

Я поглядела на вычурное и величественное палаццо с мавританскими арочными окнами и подумала: «Вовсе нет», однако промолчала. У меня возникли подозрения, что Лео — не тот, за кого себя выдает, но он был очень хорош собой и так замечательно улыбался… К тому же он вез меня в пансион. Правда, уверенности, что он не станет втихаря топить котят, у меня не было.

Мы двигались вверх по каналу, маневрируя между медленными гондолами и большими баржами, пока не добрались до начала бокового канальчика, который вел к моему пансиону.

— Пока мы не распрощались, вы должны показать мне свои наброски, — сказал Лео. — Можно взглянуть? Боюсь, альбом намокнет, если вы его возьмете.

— Да я почти ничего еще не успела, — запротестовала я, когда он полез ко мне в сумку. Мне не хотелось, чтобы кто-то смотрел мои работы, но он уже листал альбом.

— Совсем неплохо, — кивнув, проговорил он. — Думаю, у вас есть талант к рисованию. Вы здорово ухватили этих людей на площади. В этом есть настроение и юмор.

Я заподозрила, что просто не справилась с перспективой, оттого рисунок и производил такое впечатление, но Лео продолжил:

— Вы еще не побывали на биеннале? Раз занимаетесь искусством, нужно обязательно туда сходить.

— А что это?

Он нахмурился.

— Вы не слышали про нашу биеннале? Это огромная выставка в саду. Там есть павильоны многих стран, где выставлены лучшие произведения современного искусства со всего мира. Вам понравится.

— Я скажу тете.

— Буду счастлив сопровождать вас туда.

Я прикусила нижнюю губу и спросила:

— Откуда у вас столько свободного времени?

Лео пожал плечами.

— Я только что окончил университет в Падуе, осенью начну входить в семейный бизнес, а пока могу располагать собой, как хочу. Так вы разрешите показать вам биеннале?

— Я обязательно попрошу у тети Гортензии, чтобы мы туда сходили, — сказала я. — Но, боюсь, она может не принять ваше любезное предложение. Понимаете, она же отвечает за меня и очень серьезно относится к своим обязанностям.

Мои слова заставили его улыбнуться.

— Едва ли в присутствии вашей солидной тетушки мое сердце посетят злые намерения.

Я тоже не смогла сдержать улыбки.

— Она и правда очень солидная.

Мы уже поравнялись с лестницей, которая вела в сад пансиона. Я дотронулась до рукава Лео:

— Послушайте, вы не могли бы проплыть немножко подальше и там меня высадить? Не хочу, чтобы кто-нибудь заметил, как я в таком виде выхожу из вашей лодки.

— Ладно. — Он сбросил скорость и потихоньку отвел лодку к лестнице, которая начиналась в нескольких ярдах он нас. — Когда мы снова встретимся? Или вы больше не хотите меня видеть?

— Хочу, сказала я, и это наверняка прозвучало чуть-чуть излишне пылко, — но мы будем тут еще только два дня, а потом поедем во Флоренцию. Я спрошу тетю Го про биеннале, может быть, она согласится сходить. А может быть, ей и завтра будет нехорошо, и я смогу распоряжаться собой.

— Хорошо, — сказал Лео, — значит, будем надеяться, что ее недомогание растянется еще на один денек. Я хочу столько всего показать вам в моем городе!

Он крепко ухватился за столбику ступеней, помог мне выйти из лодки, потом подал сумку. Я посмотрела вниз, на коробку с котятами.

— Обещаете, что не бросите их в воду, как только я уйду? А иначе чтоб вам сдохнуть!

— Не понял, — сказал он, — вы что, желаете мне смерти?

— Нет, просто у нас так говорят, когда что-нибудь обещают.

— Ладно, я обещаю, но сдохнуть вовсе не собираюсь. Я планирую жить долго и счастливо.

Я стояла на дорожке у канала и смотрела на него сверху вниз, гадая, увидимся ли мы когда-нибудь еще.

— Я буду здесь завтра в десять утра, — сообщил Лео, — чтобы отвезти вас с тетей на биеннале.

Широко улыбнувшись, я сказала ему:

— Хорошо.

— Чао, Джульетта.

— Чао, Лео.

Он завел мотор и умчался.

Глава 3

Джулиет. Венеция, май 1928 года

Мне повезло: войдя в холл, я первым делом встретилась с хозяйкой. Увидев меня, она в ужасе воздела руки к потолку.

— Кара[3] синьорина, что случилось?

— В канал упала, — призналась я.

— Дио мио! Су бито[4], снимайте одежду и вымойтесь.

Хозяйка с беспрерывным негромким кудахтаньем загнала меня в ванную, пустила воду и помогла избавиться от промокших вещей, умудрившись дать мне понять, что сама разберется с моим платьем и нижним бельем. Она убежала куда-то с ними, а вернулась с большим полотенцем и халатом. Я лежала в ванне, наслаждаясь теплой водой, и с улыбкой думала о Лео. Всю жизнь я мечтала о том, чтобы влюбиться, но за все годы, что я училась в женской школе, на горизонте ни разу не возникло ни единого молодого человека — даже тамошним садовникам и тем было за восемьдесят. И вот это наконец-то со мной случилось. Прекрасный юноша изъявил желание вновь меня увидеть. Я вздохнула от незамутненного счастья.

Когда я попыталась незаметно прокрасться в нашу комнату, выяснилось, что тетя Гортензия сидит там за чтением. Она изумленно уставилась на меня:

— Ты принимала ванну? Я не слышала, чтобы лилась вода.

— Хозяйка набрала мне ванну внизу, — сказала я. — Мне немного не повезло, я оступилась и упала в канал.

— Джулиет! Стоило мне единственный раз выпустить тебя из виду, и ты чуть не утонула! О чем ты только думала?

— Я не собиралась тонуть, ничего подобного, — возразила я. Потом набрала в грудь побольше воздуха, продумывая фразы, которые собралась произнести вслух. — Я попыталась набросать одну интересную крышу, увлеклась, подошла слишком близко к краю канала и оступилась. Впрочем, мне на помощь пришел один очень добрый человек и привез меня сюда в своей лодке.

— Ты села в лодку к незнакомцу?

— Я не могла выбраться из канала, там не было лестницы, а он мне помог. И уж всяко это лучше, чем идти домой пешком, когда выглядишь как мокрая курица.

Тетя вздохнула.

— Ладно, будем считать, ничего плохого не случилось. Хотя, наверно, твой красивый новый альбом совсем испорчен?

— Мне удалось бросить его на берегу, пока я падала, — быстренько сообразила я. — Так что ты правильно сказала, ничего плохого не случилось. А молодой человек, который меня привез, окончил школу в Англии.

— Правда? И какую же?

— Амплфорт.

Она фыркнула:

— Это католическая школа.

— Ну конечно. Скорее всего, он католик, раз уж живет в Венеции. Но он из хорошей семьи, у них палаццо. А еще он рассказал мне о биеннале. Ты о ней слышала? Большая выставка, павильоны со всего мира.

— Современное искусство. — Тут тетушка испепелила меня взором. — Миро, Пикассо и прочая чепуха. Надеюсь, в художественной школе тебя не будут учить ничему в таком роде. Кто угодно может эдак размазать краски по холсту и назвать это картиной. Даже ручной шимпанзе может нарисовать что-нибудь получше.

— Но ведь мы все равно можем пойти и посмотреть? Мой спаситель предложил нам там все показать.

— Разумеется, нет. Это не то искусство, с которым я хотела бы тебя познакомить, а идти куда-то с незнакомым мужчиной в высшей степени неприлично. Твой отец решит, что я пренебрегаю своим долгом.

— Он из очень хорошей семьи, — снова сказала я. — Он показал мне свой дом — скорее, даже палаццо. Великолепное здание из цветного мрамора на берегу канала, напротив дворца Гритти.

Тетушка опять вздохнула.

— Боюсь, моя дорогая, этот молодой человек рассказывал тебе сказки. Судя по описанию, ты говоришь о палаццо Росси.

— Точно, — подтвердила я, — он сказал, что его фамилия Росси. Росси что-то.

— Гхм, — покровительственно ухмыльнулась она, — сильно в этом сомневаюсь, — и потрепала меня по руке. — Милая моя, ты еще молода и неопытна. Этого мальчишку, скорее всего, послали с каким-нибудь поручением в хозяйской лодке, вот он и рад был пустить пыль в глаза молодой иностранке. Ну да неважно, все равно встречаться с ним еще раз просто неприлично.

— Он обещал, что приедет сюда к десяти утра. Смогу я хотя бы сказать ему, что у меня не получится с ним поехать? Заставлять человека ждать зря просто невежливо.

— Это если он действительно явится, — усмехнулась тетя. — Думаю, окажется, что хозяйской лодки у него больше не будет, и это ты прождешь его зря.

— Но хотя бы попробовать-то можно?

— Лучше не надо, — сказала она. — В любом случае я запланировала для нас на завтра Мурано — конечно, если позволит мое самочувствие.

Я поняла, что ее не переспоришь, однако мысль, что Лео будет меня ждать и в конце концов сочтет грубиянкой, была просто невыносима. Наконец выход нашелся. Я вырвала из альбома лист и написала на нем:

Лео, простите меня. Очень жаль, но тетушка взбеленилась и не разрешила мне снова с Вами увидеться. Спасибо Вам за спасение моей жизни. Я этого никогда не забуду. Ваша Джулиет.

Поднявшись на следующее утро, я незаметно выбралась из комнаты и пришпилила записку (в конверте, который лежал в пансионе вместе с остальными канцелярскими принадлежностями; мне пришлось умыкнуть его) к деревянному столбу у канала, предназначенному, чтобы привязывать к нему гондолы.

Тетя Гортензия, похоже, совершенно пришла в себя. Мы позавтракали и наняли лодку, чтобы отправиться на остров Мурано. Всю дорогу я думала, приезжал ли Лео, прочел ли мое письмо и пожалел ли, что все так вышло. Наблюдать за стеклодувами в Мурано было довольно интересно, хоть и жарко, и мы с тетей вышли из помещения фабрики с пунцовыми лицами.

— Ну, думаю, на сегодня хватит, — сказала тетя Го, подталкивая меня к поджидающей моторке.

Мне хотелось заглянуть в здешний магазин и, может быть, купить изысканные бусы местного производства, но тетушка объявила здешние цены непомерными и сказала, что лучше посетить лавку возле моста Риальто, где можно поторговаться.

На обратном пути мы поравнялись с островом под названием Сан-Микеле.

— Экко Сан-Микеле! — провозгласила тетя Гортензия, стоило нам приблизиться к нему.

— Мы тут тоже сойдем? — поинтересовалась я.

— Боже, нет. Это кладбище.

Когда лодка подошла еще ближе, я разглядела, что весь остров будто состоит из белых мраморных надгробий: одни походили на маленькие домики, другие были увенчаны ангелами. Я подумала, что, наверно, это хорошее место для вечного упокоения.

— Теперь-то ты понимаешь, почему я всегда останавливаюсь в этом пансионе, — сказала тетя, когда мы наконец вернулись с прогулки и нам в сад принесли по стакану лимонада из свежевыжатого сока. — Это так цивилизованно — сидеть в тени и восстанавливать силы.

Потом она отправилась немного отдохнуть, а я проскользнула туда, где оставила записку, и почувствовала облегчение, обнаружив, что ее нет. Значит, теперь Лео хотя бы знает, что я не наплевала на его приглашение. Но тут на меня со страшной силой навалилось осознание того, что я больше никогда его не увижу. Не увижу, как сверкают его глаза, как светлеет его лицо, когда он смеется. И это оказалось почти невыносимо.

После того, как тетушка восстановила силы, мы вновь отправились на прогулку — шаг за шагом преодолели мост Академия (все пятьдесят две ступени вверх и пятьдесят вниз) и посетили академию.

— В этой академии учат тому же, чему ты начнешь учиться с сентября. А еще тут просто великолепное собрание картин, — объяснила тетя.

Я осмотрелась по сторонам в надежде хоть одним глазком увидеть какого-нибудь студента, но тетя прошествовала прямиком ко входу в музей. Как и во Дворце дожей, я была ошеломлена размером и великолепием картин: куда ни глянь, сплошь девственницы, святые мученики и папы во время коронации. Втайне я уверилась, что современное искусство на биеннале понравилось бы мне больше, и невольно восхитилась стойкостью тети Го. Она шагала вперед, беспрерывно восторгаясь и комментируя каждое полотно.

Потом мы отправились к мосту Риальто и расположенному возле него рынку. Тетушка позволила мне немного порисовать, пока она пила кофе в кафе у Гранд-канала. Мне понравилось делать наброски рынка, его прилавков с фруктами и овощами, женщин в длинных крестьянских юбках, бравых черноусых мужчин. Рыбный рынок не заворожил меня до такой степени: из-за слишком сильного запаха задерживаться там вовсе не хотелось. Я вернулась к тете Го, и она предложила мне джелато, замечательное итальянское мороженое с новым для меня вкусом — фисташковое и страччателла. К нему подавали вкуснейшие вафли.

Тетя Го была одной из невероятно стойких викторианских дам. Когда мы возвращались в пансион, она не выказывала никаких признаков усталости. Я предложила ей воспользоваться услугами вапоретто, изрядно утомившись к тому времени, но она заявила, что в водных трамвайчиках слишком много народу, а ей совершенно не улыбается перспектива оказаться прижатой к какому-нибудь итальянцу.

— Понимаешь, они щиплют дам за мягкое место, — в ужасе шепнула она мне.

Я постаралась не улыбнуться.

Наконец мы добрались до пансиона и переоделись к ужину. Тетя Го пожелала чего-нибудь такого, что не вызовет расстройства ее деликатного желудка, поэтому мы ели грибное ризотто. Оно оказалось довольно неплохим, как и последовавшее за ним пирожное с кремом, и мне позволено было выпить бокал местного белого вина называемого пино гриджио. Мы посидели, разговаривая с другими постояльцами пансиона — вернее, разговаривала тетушка, а я просто сидела, жалея, что не могу сейчас наслаждаться видами и звуками города — и около десяти отправились с постель.

Тетя Го мгновенно уснула, а я все лежала, прислушиваясь к далекой музыке, и почти задремала, когда услышала, как что-то скребется в ставни. Я встала. Может, это ветер? Но никакого сквозняка не чувствовалось. Потом звук повторился. Я открыла ставню и огляделась.

— Джульетта! Я внизу! — раздался шепот.

И действительно, прямо под моим окном обнаружился Лео со своей лодкой.

— Спускайтесь, — прошептал он, протягивая ко мне руки, — я помогу.

— Но на мне только ночная рубашка, — сообщила я, а мое сердце билось при этом громко-громко.

— Вижу, — усмехнулся он. — Одевайтесь побыстрее.

Не веря в происходящее, я тем не менее натянула одежду и, возясь с пуговицами, то и дело бросала торопливые взгляды на храпящую тетушку. Потом положила в своей кровати диванный валик и подушку так, чтобы они могли сойти за спящего человека, и полезла в окно. Спускаться было далековато, и я заколебалась, но руки Лео тут же снова поднялись, он обхватил меня за талию и перенес в свою лодку.

— А теперь, — сказал он, — поехали.

— Но ставни? — я посмотрела вверх; ставни, действительно, остались полуоткрыты.

Он осторожно встал на борт лодки и закрыл их. Потом оттолкнулся веслом, и мы бесшумно поплыли вдоль берега канала, пока наконец не оказались достаточно далеко, чтобы можно было завести мотор. А потом лодка понеслась в ночь.

Вырвавшись на просторы Гранд-канала, мы переглянулись, и я издала нервный смешок. До сих пор я всегда была пай-девочкой и вдруг осмелилась поступить так опрометчиво! Лео тоже засмеялся.

— Куда мы едем? — спросила я.

— Увидите, — все так же обаятельно улыбаясь, ответил он.

Мгновение я гадала, уж не похитили ли меня. В школе мы, девчонки, слышали об торговле белыми рабынями, а я, как говаривала тетушка Го, была ужасно наивной. Но этот юноша совершенно не вязался с моими представлениями о работорговцах, мне казалось, что они выглядят совершенно иначе.

— Ну так расскажите же о моих котятах, — попросила я. — С ними все в порядке?

— Им очень повезло. Оказалось, у нас в Венето развелись крысы, так что наша кухарка отвезет их в поместье, а управляющий будет кормить, пока из них не вырастут настоящие крысоловы.

Я испустила легкий вздох облегчения, надеясь, что собеседнику можно верить. Никакого опыта общения ни с мальчиками, ни с мужчинами у меня не было, а с незнакомыми иностранцами и подавно. Мне хотелось ему доверять, а он предложил сопровождать меня вместе с тетей на фестиваль искусств. Наверно, из этого следует, что он достоин доверия, ведь так?

Мы добрались до конца Гранд-канала, туда, где он вливался в лагуну. Справа маячил огромный храм с белыми куполами. Когда мы начали движение вдоль променада, на воде заискрились отражения огней. Хотя стоял поздний вечер, тут кипела жизнь, прогуливались люди, до нас долетали звуки музыки и смех. Я понадеялась, что Лео, быть может, привез меня сюда повеселиться, но потом сообразила, что не одета для вечернего выхода. Тем временем мы продолжали плыть, миновали площадь Святого Марка, и вот уже слева от нас не осталось ни зданий, ни людей, одна только темнота, а мне, конечно, снова стало неспокойно.

— Куда мы едем? — дрожащим голосом спросила я.

— Я хотел отвести вас на биеннале, — сказал он, — но, к сожалению, ночью там закрыто. Зато я могу показать, где она находится. Это Джардини, наш городской сад. Мое любимое место.

С этими словами он подвел лодку к причалу, выпрыгнул, крепко привязал ее и протянул мне руку. Я сошла на берег, а он нагнулся и вытащил из лодки корзину.

— Что это? — поинтересовалась я.

— Я хотел как следует угостить вас, пока вы тут, — объяснил он. — Ресторан ваша тетя не разрешила бы, значит, остается пикник. Идемте, я покажу свое любимое место.

— Пикник? Может, вы не и заметили, но вообще-то сейчас темно, — удивилась я.

— Разве есть закон, запрещающий устраивать пикники в темноте? Очень сомневаюсь.

Лео взял меня за руку — замечательное ощущение; я сразу поняла, что мне с ним ничто не угрожает. Дорожка вилась среди величественных старых деревьев и зарослей кустарника, причем некоторые кусты стояли в полном цвету. Тут и там попадались фонари, и света как раз хватало, чтобы видеть, куда мы идем. Время от времени мимо проходили другие пары, повстречалась нам и пожилая дама, выгуливавшая свою собаку. Жизнь в Венеции даже в такой поздний час шла своим чередом!

— Видите, вон там, за деревьями? — показал Лео. — Это павильон Германии. — Я разглядела белое здание с колоннами, как в храме. — А там павильон Англии. Их тут много разбросано по всей территории. Жаль, что я не могу отвести вас ни в один. Придется обходиться тем, что снаружи.

Он остановился у скульптуры, изображающей греческого бога, над которой потрудились дожди и морская соль. Постамент обвивала виноградная лоза, а по обе его стороны росли кусты.

— Вот эта статуя — моя любимая, — сказал Лео, проводя ладонью по руке бога, словно тот был живым.

— Его правда изваяли в Греции?

— Наполеон поставил его здесь, когда велел заложить этот сад, — объяснил он. — Я не знаю, привезли его из Греции или сделали специально, чтобы поставить здесь, в тысяча восьмисотом году. Тут повсюду подобные скульптуры.

— У него печальный вид, — сказала я, всматриваясь в бородатое лицо.

— Опечалишься тут, когда тебя постоянно разъедает морская соль, — отозвался Лео, коснувшись кисти руки бога, на которой сохранились лишь обрубки вместо пальцев. — А знаете, что мне еще здесь нравится? Вот это большое старое дерево у него за спиной. Вроде бы оно называется платаном. Когда я был мальчишкой, то любил прятаться между статуей и деревом. Заберусь туда и играю, как будто оказался на необитаемом острове, совсем один, или шпионю за людьми, которые проходят мимо.

— А я все время пряталась в саду у нас за домом, — сказала я. — Играла, что я кролик или белка.

Лео напоследок погладил статую.

— Вам нужно вернуться сюда и нарисовать его, — предложил Лео. — Ему это понравится — оказаться в вашем альбоме.

— Вряд ли тетя Го одобрит. На нем же нет одежды.

— Но сад-то она одобрит наверняка. Все англичане любят сады, правда же?

— У нас уже почти не осталось времени. Мы проведем в Венеции еще один день, и все.

— Но вы вернетесь сюда, когда станете знаменитой художницей.

Я не могла не улыбнуться, услышав эти слова.

— Когда я смотрела здешние картины, то, наоборот, боялась, что никогда не дорасту до таких высот.

— Но это было искусство прошлого. Вы же наверняка видели Пикассо, Дали, Миро? Они нарушают все правила. Изображают мир таким, каким он им видится. То, что у них в Сердцах. Вот и вы должны делать так же.

— Я надеюсь, что смогу. Люблю писать красками и рисовать, и папа, спасибо ему, согласился оплатить мне художественную школу.

— А чем занимается ваш отец?

Я поморщилась и сказала:

— Его ранили во время мировой войны. Даже не ранили, он отравился газом, и у него серьезно повреждены легкие. Какое-то время он пытался снова, как до войны, работать в Сити, но в последнее время мало что делает. Он получил небольшое наследство, на него-то мы и живем. Папа сделал инвестиции, и, кажется, довольно удачно. Я училась в закрытой школе, и сестра тоже скоро туда поступит.

— А братья у вас есть?

— Нет, только сестра, и она гораздо младше. Понимаете, нас разделяет война. — Я помолчала. — А у вас братья есть?

— К сожалению, нет, я единственный сын в семье, у меня две сестры. Одна ушла в монастырь, а вторая вышла замуж и регулярно рожает детей, как и положено хорошей итальянской жене.

— А вам хотелось бы иметь брата?

— Конечно, и лучше старшего. Тогда он взял бы бизнес в свои руки, а я мог делать со своей жизнью, что захочу.

— И что же вы хотите?

— Путешествовать по свету. Коллекционировать прекрасные вещи. Может быть, открыть художественную галерею. Может быть, написать пьесу. У меня целая куча совершенно непрактичных желаний, которые я никогда не смогу осуществить. Мой отец — человек могущественный и властный, у нас судоходная компания. Наша семья занимается коммерцией со времен Марко Поло, отец — хороший друг Муссолини, так что… к нам вроде как благоволят.

— Значит, вы по-настоящему богаты?

— Боюсь, что да.

— Но разве это не замечательно? Я знаю, что раньше, когда папа был здоров, моя семья жила лучше и наслаждалась этим. Они путешествовали по Европе, мама заказывала платья в Париже. А теперь мы все шьем у местной портнихи, миссис Раш, и это заметно по тому, как я одета.

— Мне кажется, вы прекрасно выглядите.

Я замолчала и вспыхнула, не зная, как реагировать на его комплимент. И едва осмелилась задать следующий вопрос:

— Лео, вы сказали, что богаты, к тому же вы обладаете привлекательной внешностью. Зачем вам терять время с девушкой вроде меня?

Мы стояли под фонарем, и я увидела, что Лео улыбается.

— В вас что-то есть. Вы непохожи на моих знакомых девушек. Им скучно жить, они хотят только одного — чтобы на них тратили деньги. А вы… вы так стремитесь к разным впечатлениям. Вы хотите попробовать все, что предлагает жизнь.

— Так и есть. Сейчас я здесь, и мне хочется путешествовать. Увидеть мир. Стать свободной, независимой женщиной.

Произнося эти слова, я поняла, что действительно хочу именно этого. Раньше я не особенно задумывалась, что буду делать после художественной школы, но теперь, побывав в Венеции, узнала: мир огромен и прекрасен, и я должна его повидать. И уж конечно, меня не устраивает будущее, ограниченное чопорной английской деревней.

— А замуж выйти вы не хотите?

— Может быть, когда-нибудь. — Говоря это, я покраснела, благо было темно. — Но не раньше, чем пойму, кто я такая и чего хочу.

До сих пор мы шли по темной тихой гравиевой дорожке между призрачными силуэтами зданий и куртинами высоких деревьев, но тут снова остановились.

— Возможно, ваше искусство должно быть больше похоже вот на это? — спросил Лео, и я увидела впереди очертание еще одной статуи.

Это была громадная металлическая скульптура, вероятно изображавшая вставшую на дыбы лошадь, но странно искаженную. Ее вид вызывал какое-то тревожное ощущение.

— Работа современного немецкого автора, — сказал Лео. — Он подает большие надежды.

— Вряд ли мне хотелось бы создавать что-то настолько пугающее, — призналась я. — Мне нравится красота.

— Ну еще бы. Сколько вам лет, восемнадцать?

Я кивнула.

— В восемнадцать всем нравится красота. И всем представляется великое будущее. — Он помолчал. — Ну, мы пришли. Вот место для нашего пикника.

Мы вышли на поросшую травой лужайку, окруженную с трех сторон густыми кустами. С четвертой стороны открывался вид на лагуну. Вдалеке сверкали огни.

— Там Лидо, — пояснил Лео. — Пляж и красивые виллы с садами. Вам нужно будет там искупаться.

— Я не привезла с собой купального костюма, — сказала я. — Думала, тут только церкви и картинные галереи. К тому же, — пришлось добавить мне, — у нас остался всего один день в Венеции.

Он кивнул.

— Значит, вы снова сюда приедете. Когда станете независимой женщиной.

— Надеюсь.

Лео расстелил на траве подстилку и сказал:

— Садитесь.

Я так и сделала. Он опустился рядом на корточки, открыл корзину и стал с довольным видом доставать оттуда многочисленные баночки и коробочки, приговаривая:

— Вот сыры: бель паэзе, пекорино, горгонзола, моцарелла… его едят с помидорами. — Он показывал, где какой сыр, выкладывая их на деревянную доску. — А вот салями, ветчина и оливки. И хлеб. И вино. А еще персики из нашего поместья. Видите, с голоду мы не умрем.

Он налил вино в два стакана и вручил мне один из них. Я сделала глоток. Вкус был насыщенным, теплым, почти фруктовым. Хотя я поужинала, а время близилось к полуночи, обнаружилось, что аппетит у меня как после нескольких дней голодания.

— Ммм, — вот и все, что мне удалось произнести.

Лео, улыбаясь, кивнул. Он смотрел, как я ем, с таким удовлетворением, словно был фокусником, только что удачно проделавшим какой-то сложный трюк.

С Адриатического моря задул прохладный бриз, но вино согревало мне тело изнутри. Я откусила персик, и по подбородку потек сок.

— Ой, — смутившись, промокнула его я, — никогда раньше не ела таких сочных персиков.

Лео засмеялся.

— Это потому, что они свежие. Их только сегодня собрали.

Он потянулся и вытер мне подбородок кончиками пальцев, просто легонько скользнул ими по коже, но я немедленно почувствовала неловкость и волнение, все сразу. Мы неохотно покончили с едой, но Лео снова наполнил мой стакан, и я отпила из него, а потом легла на спину, глядя на звезды. Я не могла припомнить, чтобы мне когда-нибудь было так хорошо.

— А скажите, вы, — проговорил Лео, и его лицо возникло у меня в поле зрения, — вы целовались когда-нибудь?

— Никогда. Меня только родственники целовали.

Он собирается меня поцеловать! Идеальное завершение идеального вечера. Мое сердце забилось быстрее.

— Значит, вам повезло, что впервые вас поцелую именно я, сказал он. — Мне говорили, я хорошо целуюсь.

И прежде чем я успела хоть что-то сказать, его губы встретились с моими. Это не было легкое касание первого поцелуя, о каком я читала в романах. Нет, я ощутила тепло его рта, тяжесть его тела и яркую вспышку страсти. Понятия не имела, что она во мне есть. Хотелось, чтобы Лео продолжал и продолжал меня целовать. Но он вдруг отстранился и сел.

— Думаю, лучше мне вести себя по-джентльменски и на этом остановиться, — сказал он. — Пора отвезти вас домой.

И он принялся собирать остатки после нашего пикника. Я сидела и смущенно наблюдала за ним. Неужели я чем-то огорчила его, разочаровала, оказалась недостаточно хороша? Но спрашивать не хотелось.

Лео помог мне встать, и мы в молчании пошли обратно, но на этот раз не через сад, а по берегу лагуны. Добравшись до лодки, он подал мне руку, я села, мотор взревел, и мы помчались назад гораздо быстрее, чем шли сюда. За кормой оставался отчетливый след, в лица нам бил ветер.

Не успев даже оглянуться, мы добрались до Гранд-канала. Тут приходилось маневрировать среди ночных гондол, и Лео сбавил скорость.

— Я должен вам кое в чем признаться, — сказал он, когда мы уже приближались к пансиону. — Я думал, что окажу любезность молодой девушке, туристке, подарю ей волнения первой влюбленности. Но когда поцеловал вас, понял, что должен немедленно остановиться, потому что иначе я не смогу остановиться вообще. Я хотел вас. И, думаю, вы тоже меня хотели, правда?

Я почувствовала, как вспыхнули щеки, и порадовалась темноте, скрывшей этот факт. По мнению тети Гортензии, мне следовало заявить, что вести подобные беседы с мужчиной совершенно неприемлемо, однако разговаривать с Лео почему-то было очень легко. Со смесью стыда и удивления я поняла, что мне вовсе не хочется его обрывать.

— Я понятия не имела, что такие ощущения вообще бывают, — ответила я. — Думала, целоваться приятно.

— А оказалось неприятно?

— Оказалось не просто приятно, а… поразительно. Как будто больше ничего в мире не существует.

— Думаю, когда-нибудь вы станете интересной женщиной, — проговорил Лео. — Очень многие девушки… они боятся, что их коснется мужчина. Считают, что должны каяться в этом священникам. А вы, благодаря своей англиканской церкви, от этого избавлены, и в этом, пожалуй, ее плюс.

Мы приближались к боковой стене пансиона, и на меня вдруг нахлынуло осознание того, что я почти наверняка никогда больше не увижу Лео.

— Может быть, завтра мне снова удастся взять лодку, — сказал он. — Мы могли бы сходить потанцевать, если вы наденете подходящее платье.

— Вряд ли оно у меня есть, — призналась я. — Ничего подходящего для мест, в которые вы, наверно, ходите, я не взяла.

— Но я все равно приеду. Хочу снова вас увидеть. Мы ведь не прощаемся, правда?

— Надеюсь, что нет.

Лео заглушил мотор и провел лодку вдоль стены, пока она не остановилась под моим окном, поднялся, открыл ставни. Помог мне встать на борт, и я совершенно неприличным образом забралась в комнату.

Тетя Гортензия еще спала, несимпатично открыв рот и похрапывая. Я высунулась в окно и показала Лео оттопыренный большой палец, мол, все отлично. Он улыбнулся, помахал в ответ и повел моторку прочь. Я смотрела вслед, пока он не исчез, свернув в Гранд-канал, потом разделась и легла в постель, испустила глубокий счастливый вздох и уставилась в потолок.

Глава 4

Джулиет. Венеция, май 1928 года

Проснувшись наутро, я вначале даже засомневалась, не приснилось ли мне все это. Уж конечно, когда я вернусь домой и расскажу подружкам такую историю, они мне не поверят. Жалко, я не сфотографировала Лео в качестве доказательства, какой он потрясающий. Если мы встретимся вечером, нужно будет дать ему свой домашний адрес и попросить прислать фотокарточку. Я поняла, что уже стала смелой и решительной!

Из ванной вышла тетя Гортензия.

— Куда мы сегодня пойдем? — спросила я.

— Думаю, в музей Коррера, — ответила она. — Еще, может быть, в церковь Святого Георгия, и, раз это наш последний день, можно немного походить по магазинчикам на мосту Риальто. Помнится, ты хотела что-нибудь из муранского стекла.

Я кивнула, соглашаясь. Потом приняла душ, оделась и занялась прической, с тревогой обнаружив в волосах сухие травинки. Хвала небесам, тетя Го их не заметила. Я поспешно причесалась, и мы пошли завтракать. Когда, наполнив тарелки булочками, ветчиной и сыром, мы направлялись к своему столику под зонтом, вышла хозяйка, окликнула тетю Го и поманила ее к себе. Не чуя нависшей над собой беды, я уселась и принялась жевать. Тетушка явилась через несколько минут с грозным лицом; и взгляд ее метал молнии.

— Оставь это, Джулиет, и идем со мной, — сказала она.

Я встала и последовала за ней в пустой салон. Там тетя повернулась ко мне.

— Дрянная девчонка, — выпалила она. — Ты навлекла позор и бесчестие на меня и всю нашу семью!

Я открыла было рот, но она продолжала:

— Тебя видели ночью. Видели, как ты лезла в наше окно из лодки, за рулем которой сидел какой-то молодчик. Полагаю, тот самый тип, что вытащил тебя из канала. Что ты себе позволяешь? Ты что, с ума сошла?

— Все было совершенно безобидно, — залепетала я, понимая, что слово «безобидно», пожалуй, не совсем подходит. — Лео — молодой человек из хорошей семьи. Он возил меня посмотреть сад и павильоны, где проходит биеннале, вот и все.

— Ты меня ослушалась. Обманула мое доверие. Совершенно безобидно, говоришь? Ты не понимаешь, что ли, что в Италии незамужней молодой женщине не разрешается выходить одной, без шапероне[5]? Этому юноше уж точно плевать на твою репутацию! Он явно счел тебя легкой добычей, потому что не стал бы так себя вести с итальянской девушкой из приличной семьи. Тебе еще повезло, что не случилось ничего ужасного. Я понимаю, тебя всегда оберегали, и ты жила в неведении того, какими порочными могут быть мужчины, но надо же было понимать, как ты рискуешь! Одна, неведомо где, с посторонним мужчиной, в темноте, среди ночи! — Она погрозила мне пальцем, чуть ли не прямо в лицо им ткнула! — Будь моя воля, отправила бы тебя сегодня прямиком в Англию, как ты того заслуживаешь. Но не хочу огорчать твоего дорогого папеньку, когда он так слаб. Так что мы продолжим путешествие, но Венецию покинем немедленно.

— Немедленно? — вырвалось у меня. — Пожалуйста, нет! Ты не понимаешь. Все совсем не так, как ты думаешь. Он очень хороший. Может, тебе с ним познакомиться, и ты сама увидишь?

— Немедленно, Джулиет. — Ее лицо будто окаменело. — Иди собери вещи.

Я почувствовала, как глаза наполняются слезами.

— Ну хотя бы разреши мне написать ему записку.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

— Леди не показывает свои чувства на публике. Ты опозорила не только свою семью, но и свою страну. — Она замолчала, чтобы перевести дух. — Мы отправимся во Флоренцию на день раньше, и теперь ты все время будешь у меня на виду, пока я не сдам тебя с рук на руки родителям. Надеюсь, это совершенно ясно?

— Да, тетя Гортензия, — промямлила я, потому что больше сказать было нечего.

Теперь я поняла, как глупо рисковала. Если бы Лео вдруг захотел взять меня силой, то я ничего не смогла бы с этим поделать. Может, он как раз этого и хотел. Легкая добыча. Наивная англичаночка. Но потом он все-таки остановился. Повел себя уважительно. Позаботился обо мне.

Мы в молчании закончили завтракать и пошли наверх собираться. Я пыталась придумать, как оставить Лео записку, сообщить, что мы не сможем больше увидеться, но тетя Го не дала мне такой возможности. Меня усадили в поджидающую гондолу и отвезли прямиком к железнодорожному вокзалу. Пока мы плыли мимо дворцов, мне казалось, что мое сердце истекает кровью. Никогда больше мне не видать ничего насколько прекрасного! И тогда я дала себе клятву. Я буду усердно учиться, стану известной художницей, которая зарабатывает достаточно, чтобы путешествовать. «Когда-нибудь, — пообещала я себе, — когда-нибудь я вернусь сюда».

В тот вечер, сидя у окна с видом на реку Арно в новом отеле во Флоренции, я пыталась набросать портрет Лео, пока его черты не стерлись в памяти. Не знаю как, но мне удалось запечатлеть на бумаге его непослушные волосы, озорную усмешку, то, как сияют его глаза, и вот он уже, улыбаясь, смотрел на меня со страницы альбома.

Глава 5

Каролина. Англия, март 2001 года

Две тысячи первый год не был удачным для Каролины Грант. Он начался с оптимизма и ожиданий. Джош нашел в журнале мод статью, где рекламировался нью-йоркский конкурс молодых модельеров.

— Надо попытаться, как думаешь? — спросил он, поднимая голову, и его лицо сияло надеждой. — Может, это мой шанс. Тот, о котором мы мечтали.

— Нью-Йорк? — переспросила Каролина, в которой заговорила рассудочная сторона характера. — Это выйдет дико дорого, тебе же придется жить там какое-то время.

— Но оно того стоит, Кара. Только подумай, если я выиграю, у нас будет все на свете. А даже если не выиграю, меня наверняка заметят. Может, получу предложение, смогу создать свою линию одежды. — Он положил руки ей на плечи, крепко сжал их. — Я так больше не могу. Работать на дядю, моделировать, господи прости, белые рубашки. У меня же от этого душа умирает. Съеживается. Ты должна это понимать.

«А как же я? — захотелось спросить ей. — Думаешь, когда мы учились в художественном колледже, я мечтала о такой работе? Я такая же талантливая, как ты, но все же работа в доме мод досталась тебе… а мне досталась беременность».

Они познакомились с Джошем в лондонском Колледже искусств и дизайна Святого Мартина, в первый же день занятий. Джош был рисковым парнем с длинными черными волосами и сверкающими глазами, носил длинный плащ с капюшоном и вовсе не походил на тех основательных юношей, которых она знала по школьным танцевальным вечерам. Каролина была сражена, когда он сел рядом с ней на лекции, шепнул на ухо нечто фривольное и позвал на чашечку кофе. С тех пор они стали неразлучны. Она понимала, что Джош невероятно талантлив, хотя его талант не поддавался контролю и частенько бил через край. Каролина, по словам преподавателей, тоже обладала талантом, чутьем к линии и свету. Впереди ждало светлое будущее, но к моменту выпуска она обнаружила, что беременна.

Джош заявил, что любит ее и хочет, чтобы они «стали командой», после чего сразу же на ней женился. Он принял предложение коммерческого модного дома и занялся проектированием деловой одежды массового спроса. Каролина после рождения Тедди сидела дома, пока нужда не заставила найти работу помощника редактора в дамском журнале, которая не соответствовала ни специальности, ни уровню образования, но позволяла оплачивать счета.

— Ты погляди на нас, — продолжал Джош, — мы едва можем позволить себе съемную квартиру в Лондоне. Ни единого шанса скопить на собственный дом, заплатить за нормальную школу для Тедди. Ни тебе, ни мне наследство не светит. Так что все зависит от меня, Кара. Я должен сделать это, даже если придется взять кредит.

В глубине души Каролина знала, что он прав. Они не жили, а выживали, и Джош все сильнее тяготился семейной рутиной. В итоге он отправился на конкурс и потом восторженно названивал ей из Нью-Йорка. Его работы весьма понравились жюри. Он вышел в финал! А потом… занял второе место. Каролина ожидала, что муж будет разочарован, и готовилась утешать его, когда он вернется домой. Но на следующий день после нового телефонного звонка все совершенно изменилось.

— Ни за что не догадаешься, что произошло, Кара. Никогда в жизни! Случилось чудо…

— Ради бога, рассказывай уже, — перебила она.

— Ты знаешь певицу Дезире?

— Это такая поп-дива с безумным стилем в одежде и еще более безумными прическами?

— На самом деле у нее широкая натура, и вообще в ней есть нечто притягательное, — возразил он. — Ладно, в общем, она была на показе мод и хочет, чтобы я создал гардероб для ее ближайшего тура. Можешь в это поверить? Она хочет, чтобы я еще на какое-то время остался в Нью-Йорке и мы вместе разрабатывали ей наряды. — Когда Каролина ничего не сказала, он переспросил: — Ты еще здесь? Скажи что-нибудь. Ты же за меня рада?

— Разумеется, рада, — сказала Каролина, хотя это было неправдой. А как же их сын? Джош даже не упомянул Тедди. И как же она сама? — Просто… я, конечно, буду по тебе скучать.

— И я буду по тебе скучать, дурочка. Но это просто начало светлой полосы, я точно знаю.

Каролина старалась радоваться и предвкушать светлую полосу, но в сердце закрадывалась тревога. Вдруг Джош захочет, чтобы они перебрались в Нью-Йорк? По душе ли ей такое? И как насчет школы для Тедди? Пока сыну всего шесть лет, но скоро нужно будет думать о том, чтобы обеспечить ему приличное образование. Джош звонил почти каждый день и рассказывал, что у Дезире изумительный пентхаус. Что он работает в лучшей команде всех времен и народов. Что ей обязательно нужно увидеть невероятные вещи, которые он создает. Что она будет по праву им гордиться.

Потом телефонные звонки стали все реже и реже.

— Ты еще не закончил с гардеробом для гастролей? — спросила Каролина, в кои-то веки позвонив мужу. — Мне кажется, давно пора вернуться домой.

— Слушай, тут такое дело… — Он кашлянул, как всегда, когда нервничал. — Понимаешь, Дезире хочет, чтобы я поехал на гастроли с ней. На случай, если что-то не подойдет или понадобится что-нибудь переделать. Это еще месяц, но оно реально того стоит.

Каролина поняла, что дело нечисто, еще до того, как увидела в таблоидах фотографии Дезире, развлекающейся в ночном клубе Майами со своим «новым избранником», модельером Джошем Грантом. Затем последовал неизбежный телефонный звонок.

— Извини, Кара, но я не вернусь. Я понял, что угодил в сети брака, которого на самом деле не очень хотел. Я всегда хорошо к тебе относился, но никогда не чувствовал себя с тобой… так, как с ней. Я впервые за много лет ощущаю, что живой. Живой, полный надежд и занимаюсь тем, чем хочу. Насчет Тедди не беспокойся, я поучаствую деньгами, чтобы он ни в чем не нуждался и пошел в приличную школу. Я буду ему хорошим отцом. Я его люблю.

Потом пришло письмо от американского юриста. Условия развода. Совместная опека над Тедди. Алименты на нее, на ребенка. Джош поступает ответственно и разумно, писал юрист. Он понимает, что нельзя мешать Тедди учиться, поэтому согласен забирать ребенка в Америку только на каникулах. Тедди будет у него летом, на Рождество и на Пасху.

Каролина пришла в ярость. Ей предстояло принять на себя всю тяжесть будней, все повседневные хлопоты, а Джош, значит, будет рядом, когда Тедди станет распаковывать подарки, ходить на пляж и участвовать в охоте за пасхальными яйцами. Но затем ей пришлось согласиться, что учеба действительно важна и прерывать ее не следует. Во всяком случае, теперь Тедди сможет ходить в хорошую частную школу. Она уж проследит, чтобы Джош заплатил за это.

Она механически проживала день за днем, стараясь ничего не чувствовать, быть сильной ради Тедди. По выходным, забрав сына, Каролина отправлялась вместе с ним в свое убежище, дом, где жили вместе ее бабушки, родная и двоюродная. С тех пор, как ей исполнилось десять и родители развелись, это был ее единственный настоящий дом. Мама-археолог постоянно находилась в каких-нибудь экзотических командировках и появлялась в жизни дочери, порхая, как бабочка, прилетая и улетая, привозя подарки из далеких земель и исчезая вновь.

Отец быстренько женился во второй раз, и новая супруга в срочном порядке нарожала ему сыновей, о которых он всегда мечтал. Поэтому Каролина училась в школе-интернате, а каникулы проводила с бабулей и двоюродной бабушкой Джулиет, которую в семье всегда называли Летти. Там она неизменно находила покой, любовь и принятие. И тогда, в детстве, и сейчас.

— Я никогда не была высокого мнения о твоем муже, — сказала бабушка Летти напряженным неодобрительным голосом. — Всегда считала его несколько ограниченным. И полоумным вдобавок. Помнишь, как он как-то срисовал твой эскиз, еще когда вы в колледже учились? А у преподавателя хватило наглости решить, что это ты у него срисовала!

Каролина кивнула. Это воспоминание ранило, но и рождало в ней новые сомнения. Может, Джош и на этом самом конкурсе использовал какие-то ее эскизы? И вообще, сколько раз он ее предавал?

Она посмотрела на бабушку Летти, тихо и спокойно сидевшую в своем кресле у окна. Ее всегда можно было найти именно тут: лицо освещено, напротив — обожаемый радиоприемник. Она потеряла зрение много лет назад. Врачи диагностировали глаукому, но бабушка Летти отказалась и от лечения, и от операции, позволив свету постепенно исчезнуть из ее жизни. Каролине было известно, что до того, как ослабшее зрение вынудило ее уйти на покой и поселиться у вдовой сестры, она успешно работала личным секретарем у какого-то банковского воротилы. Но Каролина всегда знала ее такой, как сейчас — сидящей возле окна. Тут она ощущала на лице тепло солнечных лучей, слушала стук дождя и радио, где, совсем как в старые времена, передавали новости, спектакли и музыку.

— Что ты будешь делать? — спросила бабушка Летти. — Не дашь ему развод?

— А смысл? — поникла Каролина — Ой не вернется, что бы я ни делала. У него есть все, чего он хотел: слава, богатство и никаких хозяйственных забот.

Бабушка Летти протянула тонкую белую руку и нашла Каролинино колено.

— Ты с этим справишься, точно тебе говорю. Люди обладают способностью пережить почти все на свете. И не только пережить, но и выйти победителем. Откроется другая дверь, вот увидишь. За ней будет лучше и безопаснее. И будущее окажется ярче.

Каролина взяла морщинистую руку и сжала ее.

— Спасибо, дорогая бабушка. Мне так повезло, что есть вы с бабулей. Вы моя опора.

Бабушка Летти печально улыбнулась.

— Ты могла бы отказаться от квартиры в Лондоне и переехать к нам, — сказала бабуля за ужином в тот же вечер. — Для Тедди поблизости найдется несколько хороших школ.

— А как же моя работа?

— Туда можно ездить.

— Можно, но это долго и дорого, — возразила Каролина.

— А она тебе нравится?

— Не особенно, — пришлось признать Каролине. — В основном приходится делать всякую офисную рутину. Иногда удается подготовить страничку моды, подобрать для нее наряды, но в основном там тоска зеленая.

— Значит, можно и тут начать все заново, — сказала бабуля. — Доказать этому твоему никчемному муженьку, что ты отлично без него преуспела.

— Спасибо, бабуля, это так мило с твоей стороны. Я подумаю. Нужно решить, как будет лучше всего для Тедди.

Каролина ничего не меняла в жизни до летних каникул, а там Джош позвонил и сказал, что Дезире сняла на несколько месяцев дом в Беверли-Хиллз. Ну как дом, особняк с бассейном. Тедди там понравится. Няня для дочки Дезире уже найдена, кстати, дочку зовут Отэм, и она всего на год младше Тедди. Когда детский сад закроется на лето, Джош прилетит и заберет сына.

У Каролины не хватило духу спросить, что случилось с бывшим супругом поп-дивы. Похоже, в мире, где та обитала, мужья и семья в традиционном смысле слова не имели большого значения, особенно если верить газетам. Тедди был на седьмом небе от радости, узнав, что увидится с папой и полетит на самолете в дом с бассейном. Джо прибыл. Они с Каролиной обменялись любезностями, и Тедди уехал. Каролина смотрела, как ее сын радостно запрыгнул в такси и с широкой улыбкой махал ей в окно. Она изо всех сил старалась не чувствовать себя преданной и обиженной. Тедди звонил ей почти каждый день. Он научился хорошо плавать и мог нырнуть теперь с бортика бассейна и достать кольцо с самого дна. Папа и Дезире возили их в Диснейленд, они катались на Маттерхорне, так называются американские горки, это очень-очень быстро, Отэм испугалась в доме с призраками, а он нисколечко. Каролина вынуждена была признать, что лето у него удалось на славу, но беспокоилась, не разочаруется ли сын в своей старой жизни, когда вернется домой.

За лето она как следует обдумала бабулино предложение. Разузнала, какие школы есть неподалеку от дома двух старушек. Ей самой нетрудно будет ездить в Лондон, пока она не поймет, чего хочет от жизни. И не придется платить за квартиру, которая на самом деле ей не нравится. Она подождет, понаблюдает, как будет справляться с расходами, учитывая алименты, и потом уж примет окончательное решение. Когда в начале сентября Джош привезет Тедди, ей станет все ясно.

Каролина гадала, сильно ли Тедди подрос за лето, и предвкушала, как они будут покупать школьную форму. Интересно, стал ли он говорить с американским акцентом? Она уже считала дни, но первого сентября позвонил Джош и сказал, что они вернулись в Нью-Йорк, но Тедди подхватил серьезную ушную инфекцию. Врач сказал, что ему нельзя никуда лететь еще неделю или две. Жаль, конечно, что Тедди пропустит первые дни в школе, но, в конце концов, ему же всего шесть, так что это не слишком важно.

А правду ли вообще говорит Джош? Уверенности в этом у Каролины не было. Может, он темнит, тянет время? Может, он никогда и не собирался возвращать ей сына? Она старалась заглушить сирены тревоги, которые выли у нее в голове, и говорила себе: «Имей терпение».

А потом пришло одиннадцатое сентября, и в Нью-Йорке рухнули башни-близнецы.

Глава 6

Каролина. Англия, сентябрь 2001 года

Все началось с того, что Каролина услышала странные истерические рыдания, доносившиеся из конференц-зала. Она выходила купить себе ланч, а вернувшись, пошла на звук и обнаружила, что народ толпится в дверях и не сводит глаз с экрана телевизора, который стоит на полке в дальнем конце зала. Молоденькая секретарша громко всхлипывала, прижав ладони ко рту, ее обнимала одна из редакторов постарше. Остальные хранили странное молчание. Каролина тоже уставилась на экран, но в первый момент не смогла понять, что именно видит, и перевела взгляд на коллег.

— Что это?

— Всемирный торговый центр в Нью-Йорке. Похоже, в один из небоскребов врезался самолет. Большой пассажирский лайнер. Верхние этажи горят.

— Кошмар! Это так ужасно… Бедные люди…

Внезапно стоявшая впереди девушка вскрикнула и показала на телевизор.

— Смотрите, еще один!

Они в ужасе наблюдали, как пассажирский самолет промчался прямиком ко второй башне и врезался в нее, превратившись в огненный шар.

— Это не может быть несчастным случаем, — сказал кто-то. — Это теракт.

— В новостях сказали, что, скорее всего, виноват этот козел Усама бен Ладен, — раздался мужской голос откуда-то из задних рядов.

— О господи. Сколько их еще может быть?

Каролина не могла произнести ни слова. Даже дыхание давалось ей с трудом. «В Нью-Йорке сейчас мой сын», — думала она. А ведь ей даже неизвестно, где именно расположен этот самый принадлежащий Дезире пентхаус. Но уж конечно, он не в деловом центре города, не рядом с этими башнями. Нет, он где-нибудь в стороне от них, далеко, в безопасном месте…

Она протолкалась назад через, еще увеличившуюся толпу, которая перегородила дверной проем, бросилась к своему столу и принялась шарить в сумочке, ища записную книжку. Руки так дрожали, что трудно было даже набрать номер.

— К сожалению, в настоящее время все линии заняты, — произнес механический голос. — Пожалуйста, попробуйте еще раз позже.

Каролина весь день просидела на телефоне, борясь со слезами бессилия, вновь и вновь слыша, что «все линии заняты».

— Ну да, у тебя же там сын? — спросила одна из коллег, обнимая ее. — Неудивительно, что ты с ума сходишь. Я бы тоже сходила. Но с ним все нормально, я уверена.

Каролине хотелось сказать коллеге, чтобы та ушла, чтобы оставила ее в покое, но она понимала, что ее просто пытаются утешить. Она продолжала дозваниваться из дома и всю ночь набирала номер каждые пятнадцать минут, пока в три часа не услышала гудки.

— Алло, — сказал сонный женский голос, — что такое?

— Это Каролина Грант, — выдохнула она. — Где Джош? И Тедди? С вами все в порядке?

— О да, с нами все хорошо. Мы очень далеко от центра. Когда все случилось, Джош пытался дозвониться до вас, но прорваться не удалось. Невероятно, правда? Так дико было смотреть, как эти башни падают.

— Да, ужас, — согласилась Каролина. — Не могла бы я поговорить с Джошем?

— Он уже спит. Подождите минуточку, я его разбужу. — И Каролина услышала: — Просыпайся, твоя жена звонит из Лондона.

Последовала долгая пауза, а потом в трубке раздался голос Джоша:

— Кара, привет. С нами все нормально. Я пытался с тобой связаться. У нас все о’кей. Дети, конечно, расстроились, когда все это увидели, но ничего страшного.

— Можно мне поговорить с Тедди?

— Он спит. Не надо его будить, Кара. Мы стараемся, насколько возможно, все сгладить. Никакого телевизора. Пусть жизнь идет как обычно. Позже поговорите, ладно?

И он повесил трубку. Каролина стояла, уставившись на телефон и пытаясь подавить злость. Потом положила трубку и глубоко, прерывисто вздохнула от облегчения. Все в порядке. С ее сыном все хорошо. Она сглотнула подступавшие слезы. Программы новостей шли почти беспрерывно. Пентагон нанес удар. В Пенсильвании разбился еще один самолет. Все рейсы отменены. Транспортная система парализована. Ответственность взяли на себя какие-то люди из Саудовской Аравии… и Усама бен Ладен.

Когда прошел первый шок, интерес к башням-близнецам в Англии угас. В прошедшей через большую войну стране, где террористические акты происходят уже не первый год, эта трагедия была лишь одной из многих в длинной череде, не первой и не последней. Через несколько дней на работе о ней даже не упоминали. В голове у Каролины это никак не укладывалось. Ее Тедди оставался в том городе, где самолеты врезаются в небоскребы. Откуда ей знать, что этого не произойдет снова? Она звонила каждый день, но дозванивалась лишь изредка.

Джош, казалось, не хотел, чтобы она говорила с Тедди.

— Он услышит, какая ты расстроенная, Кара. С ним все о’кей. Пусть проживает это потихоньку.

Ей приходилось терпеливо ждать, когда возобновятся полеты. Конечно, мест на самолетах не будет. Все, кто сейчас заперт в Нью-Йорке, ждут не дождутся возможности оттуда выбраться. Наконец ей снова удалось связаться с Джошем.

— Как думаешь, когда вы сможете прилететь? Тедди пропускает школу.

— Я как раз собирался тебе позвонить, — сказал Джош. Это прозвучало как-то неуверенно. — Тедди снились кошмары. Мы отвели его к психотерапевту Дезире, и он сказал, что у ребенка самый настоящий страх полетов, поэтому некоторое время лететь никуда нельзя. Так что мы нашли ему тут школу.

— Нет! — Каролина сама удивилась тому, с какой силой произнесла это слово. — Нет. Если ему снятся кошмары и он напуган, то ему лучше будет с матерью. Неудивительно, что он расстроен, раз ему после такой трагедии приходится жить с посторонними людьми. Я хочу, чтобы он был дома, со мной, Джош. Если нужно, я прилечу и сама заберу его.

— Каролина, ты не слышала? — Джош говорил на удивление спокойно. — Врач утверждает, что летать ему пока нельзя, это может нанести серьезный ущерб детской психике. И мы не посторонние люди. Мы — его новая семья. Он уже считает Отэм сестренкой. Они живут в одной комнате и очень сблизились. И у него есть я. Я — его отец и собираюсь делать то, что для него лучше. Сейчас это значит, что ему нужно остаться тут.

В этот момент у Каролины скрутило живот. Она поняла, что Джош намерен и дальше тянуть время. Может, он и вовсе не собирается возвращать ей Тедди. Если она хочет жить с сыном, за него придется бороться. И для начала нанять адвоката.

Она продолжала работать, есть и спать. Кто-то с работы порекомендовал ей адвоката по семейным вопросам. Каролина встретилась с ним, и тот сказал: то, что ребенок сейчас никуда не летит, вполне разумно. Вот если ее муж решит оформить единоличную опеку, тогда придет время совершать юридические действия. Пока муж ничем ей не угрожает, она может лишь ждать и наблюдать. Каролина вышла от адвоката, обеднев на сто фунтов, которые пришлось отдать за консультацию, и очень злая. Ночью, лежа в одиночестве в постели и глядя на потолок с влажными пятнами, она воображала, как примчится в Нью-Йорк, схватит Тедди и улетит вместе с ним домой. Но тогда она окажется плохой и безответственной матерью, и у Джоша появится отличный повод отсудить у нее сына.

Сентябрь превратился в октябрь, и Каролине позвонила бабуля.

— Боюсь, милая, у меня плохие новости. У бабушки Летти инсульт.

— Тяжелый? Она в больнице? — спросила Каролина.

— Нет, дома. К нам врач приходил.

— Но ее надо в больницу! Если быстро начать лечить инсульт… — закипела гневом Каролина.

— Ласточка моя, она не хочет ничего такого. Она, наверно, это предчувствовала, потому что буквально на днях сказала мне: «Если со мной что-то случится, не надо всяких больничных палат и капельниц. Я пожила достаточно долго, не хочу лежать, как овощ». — Значит, все так плохо? — спросила Каролина.

— Врач сказал, ей осталось немного, и, похоже, она не мучается, — ответила бабуля. — Когда это случилось, она была в полном сознании. И спрашивала про тебя. Несколько раз.

— Я сейчас приеду, — сказала Каролина.

Она положила трубку и поняла, что плачет. Все, что происходило до этого — уход Джоша, разлука с Тедди, башни-близнецы — вызывало в ней злость, но не слезы. Однако эта последняя соломинка сломала ей хребет, заставила упасть на колени. Каролина сидела на кровати и плакала. Да, ей было известно, что бабушке Летти за девяносто, и по идее нужно радоваться, что она умирает от естественных причин в собственной постели. Но когда Каролина росла, именно бабушка Летти выслушивала, ее жалобы на вечное отсутствие мамы, на девчонок-задир в школе и несправедливость учителей, утешала и давала спокойные дельные советы.

«Люди задирают других, когда чувствуют себя неполноценными, Каролина. Их только пожалеть можно. А эта учительница, ей сколько лет? Явно старая дева вроде меня. Наверно, ей обидно видеть вас, талантливых и молодых, у которых вся жизнь впереди».

«Как тебе удается всегда быть такой хорошей? — помнится, спросила ее как-то Каролина. — Такой доброй, такой терпимой?»

«Я не всегда была такой, — ответила бабушка Летти. — Опыт заставляет человека примириться с жизнью, постараться, чтобы его сердце и ум пришли в согласие. И большинство людей так или иначе страдают».

— Ох, бабушка Летти, — прошептала Каролина, — как же я без тебя?

Пока она ехала из Лондона в поезде, до нее дошло, что бабуля тоже будет страдать. Эти две старушки годами жили под одной крышей. Если Каролина не переедет к бабуле, та тоже останется совсем одна. Каролина взяла на несколько дней отпуск по семейным обстоятельствам.

Когда в Годалминге она пересаживалась с поезда на автобус, а потом шла пешком к бабулиному дому в деревне Уитли, погода вполне соответствовала ее настроению. Свинцовое небо грозило скорым дождем. Холодный ветер ерошил кучи палой листвы, и вот уже на Каролину упали первые капли. Старушки жили на краю деревни в симпатичном, но скромном одноэтажном доме с большим фруктовым садом и видом на серую каменную церковь двенадцатого века. Бабуля страстно любила свой сад; даром что ей уже перевалило за восемьдесят, ее часто можно было увидеть на коленях перед клумбой, она что-то пропалывала там и пересаживала. Конечно, теперь у нее был и наемный работник, который приходил раз в неделю косить, подрезать и выкапывать, но бабуля следила за ним, как ястреб.

Сад выглядел уныло и пусто, когда Каролина толкнула калитку и пошла по дорожке меж розовых кустов, которые сейчас ощетинились голыми, подрезанными на зиму ветками. Перед тем как постучать, она набрала в грудь побольше воздуха — плакать при бабуле ей не хотелось. Когда та открыла дверь, то выглядела так, будто тоже недавно плакала.

— Ах, дорогая моя, — приглушенно проговорила она, — хорошо, что ты так быстро приехала.

— Она еще жива? — голос Каролины упал до шепота.

— Да. Думаю, держится, чтобы тебя дождаться. Опять о тебе спрашивала.

Каролина сняла пальто в теплой бабулиной прихожей, и две женщины молча обнялись. В голове у Каролины мелькнуло, что только бабуля и обнимала ее в этой жизни, если не считать мужа и сына. Припомнить материнских объятий она не могла, мама вообще была не склонна к телячьим нежностям, а бабушка Летти не из тех, к кому можно прижаться. Да, она была доброй и заботливой, но всегда держала дистанцию — эдакий ходячий пережиток эпохи благопристойности и этикета.

Каролина прошла в дом и, оглянувшись на бабулю, осторожно открыла дверь в комнату двоюродной бабушки. Та лежала среди белых простыней с закрытыми глазами и умиротворенным лицом. Кажется, она спала. Каролина даже испугалась, уж не умерла ли она, но потом заметила, как простыня слегка поднимается и опускается, вошла в комнату и поцеловала бабушку Летти в щеку. Щека оказалась холодной.

— Бабушка Летти, — прошептала она, — это Каролина. Я приехала, как только смогла.

Веки незрячих глаз затрепетали и поднялись.

— Кара… — слово явно далось умирающей с трудом. На лице у нее появилось озабоченное выражение. — Должна сказать тебе, — она выдавливала слово за словом перекошенным на сторону ртом, — это для тебя. Нужно сейчас.

— Что нужно, дорогая? — Каролина примостилась на краю кровати и взяла старушку за холодную руку.

Морщинистое лицо двоюродной бабушки нахмурилось. Потом она пробормотала.

— Рисунки. Еще там.

— Еще где? — Каролина окинула взглядом комнату, недоумевая, верно ли расслышала и где могут быть эти самые рисунки.

Двоюродная бабушка с удивительной страстью сжала ее руку.

— Вон там. Покажу.

— Где «там»?

Каролина надеялась, что, может быть, взгляд слепых глаз укажет направление, но двоюродная бабушка лишь сердито качала головой.

— Эта штука! — сказала она, шевельнув рукой в поисках слова, которое явно выскочило из головы. — Ты знаешь. — Потом она с видимым усилием, запинаясь, проговорила: — Коробка.

— Ты хочешь, чтобы я нашла коробку? — спросила Каролина, чувствуя тревогу двоюродной бабушки.

Та глубоко вздохнула.

— Отправляйся.

Каролина совсем запуталась. Может, бабушка Летти хочет побыть одна, а ей нужно уйти? Она попыталась встать, но ее руку будто тиски сжали. Она посмотрела на старушку, глаза которой уже снова закрылись, но лицо оставалось напряженным, обеспокоенным.

— Бабушка, ты хочешь, чтобы я что-то для тебя сделала? — спросила она. — Что-то с рисунками?

Губы умирающей едва шевельнулись.

— М… анджело.

Это прозвучало как «Микеланджело». Каролина не могла припомнить, чтобы в доме были репродукции его картин, да и двоюродная бабушка прежде не выказывала интереса к работам старых мастеров.

Когда глаза бабушки Летти снова открылись, их взгляд стал настойчивым.

— Еще там, — с неожиданной силой повторила она. — Найди…

— Что найти? — спросила Каролина и едва расслышала ответ за тиканьем больших напольных часов, которое доносилось из холла:

— Венеция.

Бабушка Летти испустила тихий вздох. Каролина ждала продолжения. Минута проходила за минутой. Вошла бабуля и встала у нее за спиной.

— Думаю, ее больше нет, милая, — сказала она.

Рука бабушки Летти так и сжимала Каролинину руку. Каролина разжала холодные пальцы и посмотрела на двоюродную бабушку. Та выглядела теперь умиротворенно. Каролина перевела взгляд на бабулю.

— Пойдем выпьем чаю. Больше тут ничего не поделать.

Каролина дала увлечь себя прочь от постели.

— Наверно, это не должно быть особым потрясением, — сказала бабуля срывающимся от переживаний голосом, — ведь она прожила хорошую долгую жизнь, правда? Но мне трудно представить себе мир без нее.

В дверях Каролина помедлила, чтобы бросить взгляд на покойную бабушку. Она не могла припомнить, чтобы раньше бывала у нее в спальне, хотя провела в этом доме много лет. С самого раннего утра уже одетая бабушка Летти всегда сидела на своем обычном месте в гостиной. Каролина вдруг сообразила, что та была очень закрытым человеком, старавшимся демонстрировать миру лишь свой благовоспитанный фасад.

А сейчас перед Каролиной была опрятная, тщательно убранная комната — одежды и личных вещей нигде не видать, тапочки у кровати, и ни единого намека на индивидуальность. Никаких фотографий. Небольшая картина с ангелочком в стиле ренессанса на стене; Каролина сочла ее неуместной, совершенно неподходящей для ее практичной и совершенно несентиментальной двоюродной бабушки. Микеланджело? Нет, это определенно не его рука и не его стиль. Может, она приобрела эту картинку в молодости, или, наоборот, обратила на нее внимание, когда зрение начало слабеть и воспринимать менее насыщенные цвета стало сложно.

— У нас нет ее фотографий, — заметила Каролина, идя за бабулей в большую теплую кухню. — Я представления не имею, как она выглядела девушкой.

— Вообще-то она была довольно эффектной. — Бабуля оторвала взгляд от чайника, который ставила на плиту. — С красивыми густыми каштаново-рыжими волосами, я им ужасно завидовала, сама-то я была скорее светло-рыжая такая. И с ясными голубыми глазами. В старом альбоме моей матери должны быть фотокарточки, но они, конечно, все черно-белые. Попозже найдем. А сейчас садись, выпьем по чашечке чаю, прежде чем я позвоню врачу. Кажется, нам обеим это нужно.

Глава 7

Каролина. Англия, октябрь 2001 года

— Без нее в доме станет пусто, правда? — сказала Каролина, когда чайник засвистел и бабуля сняла его с плиты.

— Ужасно пусто, — согласилась бабуля. — Она жила здесь с тех пор, как умерла наша мама, а твоя мать была еще малышкой. И, знаешь, всегда вела себя очень деликатно. Когда твой дед был еще жив, старалась лишний раз не мелькать тут, понимала, что это наш дом и она в нем посторонняя. Но, думаю, очень радовалась возможности жить здесь в трудные годы после войны. А мне, уж конечно, было лучше со старшей сестрой, особенно когда Джим так неожиданно умер и я осталась с маленьким ребенком на руках.

Каролина взяла в кухонном буфете две кружки, а бабуля тем временем налила кипяток в заварочный чайник.

— Мне было очень тяжело вернуться в Англию после того, как я всю войну прожила в Индии, — продолжила бабуля. — Там все делали слуги. Пока твоего дедушку долго держали в японском лагере для военнопленных, я сидела за многие мили от дома и гадала, увижу ли опять своего мужа. Бедняга, он целых два года не знал, что наш сын умер.

— Я даже не в курсе, что у тебя был сын, — удивилась Каролина.

— Я никогда особенно о нем не рассказывала, тяжелое было время, и мне больно о нем вспоминать. Когда началась война, мы жили в Индии. Дедушку призвали на фронт, а потом наш маленький сын заболел тифом.

— Ох, бабуля, до чего это ужасно. Бедная ты моя. — Мысли Каролины немедленно переключились на Тедди и ту боль, что терзала ее собственное сердце. Если с ним что-нибудь случится, как она это вынесет?

— Я это пережила, — печально улыбнулась бабуля. — Большинство из нас пережило очень жестокие события. Мы довольно стойкие.

— Я стараюсь быть стойкой, — сказала Каролина и отнесла кружки на стол у окна. Дождь уже хлестал садовую лужайку. Они с бабулей уселись друг напротив друга. — Тебе хватит денег теперь, когда бабушки Летти не стало?

Бабуля опустила взгляд к кружке, в которой помешивала чай.

— Признаюсь, ее пенсия помогала покрывать расходы.

— Тогда я точно к тебе перееду. Думаю, Тедди лучше отдать в начальную школу англиканской церкви, как ты считаешь? Если ты, конечно, хочешь, чтобы я тут жила.

— Хочу ли я? Деточка, дорогая, да если вы с Тедди ко мне переедете, ничего лучше просто не придумаешь. И не тревожься, он скоро вернется.

— Господи, я очень на это надеюсь. — Теперь уже Каролина яростно размешивала собственный чай. Она сделала глоток, поняла, что, естественно, ей слишком горячо, и поставила кружку обратно на стол. — Бабуля, бабушка Летти пыталась мне что-то сказать. Ты ее слышала? Поняла, о чем она?

— Практически нет, — ответила бабуля. — То есть я ее слышала, но не поняла, что она говорит. У нее ведь рот перекосило, и ей было трудно произносить слова, к тому же она не могла их вспомнить. Я нашла ее такой, когда принесла утренний чай. Она сказала: «Кажется, у меня инсульт. Не надо в больницу. Каролина. Хочу сказать Каролине…», а потом повторила это, когда ушел доктор.

— Боже, — проговорила Каролина, — хотела бы я знать, что ей было нужно. Вроде бы она упомянула рисунки, но я не совсем поняла. Может, она уже бредила.

— Да, пока не забыла, — перебила бабуля, — Летти все оставила тебе. Она написала завещание, и ты — ее наследница.

— Правда? — Каролина смутилась и покраснела. — Но это же неправильно. Все должно было отойти тебе, бабуля. Ты ведь заботилась о ней все эти годы.

Бабуля улыбнулась.

— По правде говоря, вряд ли это наследство такое уж роскошное. Летти годами жила на пенсию и ничего не зарабатывала, а от мамы нам достался только этот дом, и все. Понимаешь, они с отцом потеряли все деньги в двадцать девятом году после биржевого кризиса, который еще называют «Великий крах». Кажется, папа инвестировал в американские акции и все потерял.

— Да уж, похоже, нашей семье не слишком везло, правда? — сказала Каролина.

— Наверно, отец делал то, что считал самым лучшим для нас. Его ведь ранило в Первую мировую войну, и он так толком и не поправился. Скорее всего, он возлагал все надежды на фондовый рынок.

— Так ты знаешь, что именно оставила мне тетя Летти? — спросила Каролина. — Если деньги, то я отдам их тебе.

— Да, знаю, так уж вышло. Она назначила меня своей душеприказчицей. У нее есть сберегательный счет, там около тысячи фунтов, но кроме него, ничего, в общем, и нет, только ее одежда и пара оставшихся от матери драгоценностей. Ничего особо ценного. А, есть еще коробка в ее платяном шкафу, на ней написано твое имя. Ей было очень важно, чтобы та оказалась у тебя.

Каролина подняла взгляд.

— Коробка. Это она и пыталась сказать. «Коробка. Вон там».

Бабуля кивнула.

— Она упоминала эту коробку в тот день, когда говорила, что не надо ее лечить — как будто знала, что скоро умрет. Сказала: «Позаботься, пожалуйста, чтобы Каролина ее получила». Я не знаю, что в этой коробке. Она мне не говорила.

— Я не хочу сейчас идти туда за коробкой. Это как-то неуважительно, — сказала Каролина.

Коробка с ее именем. Может быть, там драгоценности, о которых Летти не рассказывала сестре, или деньги, которые она припрятала…

— Бабушка Летти не будет против, — с улыбкой ответила бабуля. — Ее там даже уже нет, только тело, которое ей больше не нужно. А она, я думаю, смотрит на нас сверху и улыбается. И она всегда настаивала, чтобы я проследила, как ты забираешь коробку.

Каролина поколебалась. Потом она встала, прошла к спальне бабушки Летти, на цыпочках прокралась в нее, поглядывая на кровать, словно до сих пор надеясь, что старушка откроет глаза и повернется к ней, и распахнула дверцы шкафа. Оттуда пахнуло средством от моли и чуть-чуть «Же Ревьен» — любимыми духами бабушки Летти. На верхней полке обнаружилась шляпная коробка, но в ней лежало лишь несколько старомодных шляпок. А затем в самом углу Каролина нашла простую старую картонную коробку и осторожно вытащила ее из шкафа. На крышке была наклейка с надписью: «Отдать Каролине Грант после моей смерти. Пожалуйста, проследи, чтобы она все получила».

Каролина была почти уверена, что от кровати до нее донесся тихий вздох удовлетворения, когда она вышла из спальни с коробкой в руках. Она поставила свою ношу на стол перед бабулей и сказала:

— Интересно, что же там может быть настолько для нее важное. Как думаешь, открыть сейчас?

— Конечно, пока мы обе не умерли от любопытства, — засмеялась бабуля.

Каролина подняла крышку. Внутри оказалось два альбома в кожаных переплетах и коробочка для ювелирных изделий. Сердце ее забилось сильнее, она открыла коробочку и проглотила недовольное восклицание, понимая, как грубо было бы сейчас продемонстрировать свое разочарование. В коробочке лежало старомодное колечко с рядом маленьких бриллиантиков, нитка стеклянных бус и три ключа. Два из них выглядели старыми, может, даже антикварными: медный ключ, увенчанный фигуркой вроде бы крылатого льва, и большой железный, им бы в самый раз запирать какие-нибудь казематы. Третий ключ был обыкновенным, серебристым, то ли от шкафа, то ли от серванта, то ли от шкатулки.

— А это еще что? — по голосу бабули стало ясно, что она просто поражена. — Ключи? Откуда у нее ключи?

— Ты ни один не узнаешь?

— Конечно, нет. Понятия не имею, зачем ей понадобилось столько старых ключей. Она была не из тех, кто собирает всякое барахло. Я всегда считала, что она склонна к минимализму и совершенно не сентиментальна.

— А кольцо и бусы? — спросила Каролина. — Они что, ее любимые?

— Никогда не видела, чтобы она их надевала. Ей нравилось носить брошь, которую она унаследовала от нашей матери. Но в остальном она вроде бы не увлекалась украшениями.

Каролина уже отложила ключи, вытащила оба альбома и открыла один из них. На внутренней стороне обложки обнаружилась надпись: «Джулиет Браунинг. Начато: Венеция, 1928 год».

— А-а, это альбом для этюдов, — сказала она. — Рисунки. Так вот о чем говорила бабушка Летти. Она хотела, чтобы я забрала их. Я даже не знала, что она занималась рисованием.

— Одно время она была очень им увлечена, — объяснила бабуля. — Даже, представляешь, училась в художественной школе. Ее считали многообещающей.

Каролина в изумлении вскинула голову.

— В художественной школе? Она никогда даже не упоминала ничего подобного.

Бабуля покачала головой.

— Да, она вообще не распространялась о своей жизни. Конечно, ей пришлось бросить учебу, когда наш отец потерял все деньги и умер. Я помню, как она сильно из-за этого расстраивалась. Ей удалось устроиться в ближайшую женскую школу учительницей рисования. Ну, кто-то же должен был содержать нас с мамой. Я ведь на шесть лет младше и еще училась тогда в школе.

Каролина начала листать альбом.

— А она хорошо рисовала, правда? И посмотри — это же зарисовки из Венеции, да? Вот гондола, а вот собор Святого Марка. Мне кажется, перед смертью она пыталась сказать что-то про Венецию. Странно, я даже не знала, что она когда-то путешествовала.

— В подарок на восемнадцатилетие наша тетя Гортензия возила ее в Италию, — сказала бабуля. — Меня всегда это немного обижало, потому что, когда мне исполнилось восемнадцать, у нас уже не было денег. Отец распоряжался и деньгами тети Гортензии, поэтому и она, разумеется, всего лишилась. — Она подняла глаза и встретилась с Каролиной взглядом. — В отличие от Летти, я никогда не училась в привилегированной школе-интернате, а ходила в школу при монастыре. И в Европу меня тоже не возили. На самом деле впервые я оказалась за границей, когда вышла за твоего дедушку и мы с ним поехали в Индию.

— А в каком году это было? — поинтересовалась Каролина.

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом. Мне только-только исполнился двадцать один год, и я была ужасно наивная. Индия, скажу я тебе, оказалась для меня страшным потрясением. Жарища, пылища, мухи и нищие. Если бы я могла, то сбежала бы прямиком домой, к мамочке. — Она издала смущенный смешок. — Но я все выдержала. Джим был на диво терпелив со мной. Замечательный человек. Мне так жаль, что ты никогда его не знала.

Каролина кивнула, улыбнулась в ответ на бабулину улыбку и снова обернулась к альбому.

— О-о, смотри-ка, она нарисовала симпатичного венецианца — наверно, гондольера, как ты думаешь? А тут она поехала во Флоренцию, видишь? Это же Понте-Веккьо! — Она закрыла первый альбом и взялась за второй. — А здесь снова Венеция. Видишь? И датировано тридцать восьмым годом. Значит, она туда вернулась.

— Насколько я знаю, да, — согласилась бабуля. — Помню, мама писала мне в одном письме, что Летти попросили в летние каникулы сопровождать за границу группу школьниц.

Каролина перелистывала страницы. Во втором альбоме тоже оказались рисунки из Венеции, но сделанные уже более опытной рукой. Перспектива была соблюдена. Лица людей на рынке казались совершенно живыми. Тут был сад с деревьями и фонтанами. И снова гондолы. И уличный ресторанчик с фонариками…

— Она явно любила этот город, заметила Каролина; — Не знаешь, она часто туда ездила?

— После войны — ни разу, — сказала бабуля. — Ее, знаешь ли, не выпускали.

— Не выпускали?

— Да. В тысяча девятьсот тридцать девятом году она получила какую-то стипендию на обучение в Европе. Если вдуматься, глупо было туда ехать в это время. Но я так понимаю, это был шанс, который она не могла упустить. А потом началась война, и ей не удалось вернуться домой. Она умудрилась пробраться в Швейцарию и пересидеть там, пока шли военные действия. Вроде бы она работала с детьми беженцев.

— Да, понимаю, — нахмурилась Каролина, — странно только, что она не вернулась к преподаванию, когда оказалась в Англии. Ей же явно нравилось заниматься со школьниками.

— Не знаю, в чем тут дело, — проговорила бабуля. — Похоже, она повидала за войну всяких печальных событий. Я знаю, что она поехала домой не сразу после капитуляции Германии, все возилась со своими беженцами. Она вернулась в Англию незадолго до меня.

— Как вышло, что я ничего об этом не знала? — спросила Каролина.

— Ты просто не спрашивала. Молодежь жизнью стариков не интересуется. К тому же вспоминать некоторые вещи было слишком больно и мне, и твоей двоюродной бабушке. Я, например, знаю, что ей пришлось поработать с теми, кто выжил в концлагерях. Такое кого хочешь подкосит.

Каролина закрыла второй альбом.

— Мне вот что непонятно: ты говоришь, она все мне завещала, зачем тогда было так выделять эту коробку? Что в ней такого важного?

— Понятия не имею, — покачала головой бабуля. — Летти ничего не говорила об этой коробке, кроме того, что хочет, чтобы она досталась тебе.

— Альбомы с рисунками и старые ключи. Бессмыслица какая-то. Или, может, эти ключи что-нибудь символизируют? Может, бабушка Летти хотела, чтобы я вернулась к творческой профессии?

— Тогда она, конечно, так бы и сказала, — возразила бабуля. — Она ведь была очень прямой женщиной. Если бы она считала, что знает, чем ты должна заниматься, то сообщила бы об этом в самых недвусмысленных выражениях.

Каролина с улыбкой кивнула.

— Она хотела, чтобы я что-то нашла. Может, речь шла об этой коробке? Но она велела мне куда-то отправиться. Я подумала, она хочет, чтобы я оставила ее одну, но тогда зачем так вцепляться мне в руку? А потом она вроде бы сказала «Венеция».

— Как странно!

Некоторое время обе женщины смотрели на коробку, а потом одновременно подняли глаза, и их взгляды встретились. Бабуля явно поколебалась, прежде чем сказать:

— Могу только предположить…

— Что?

— Это прозвучит по-дурацки, но я спрашиваю себя, уж не хотела ли она, чтобы ты поехала в Венецию.

Каролина уставилась в безмятежное бабулино лицо.

— Она что-то говорила тебе об этом? Объясняла, зачем оно нужно?

Бабуля пожала плечами.

— Может, она думала, что тебе полезно будет уехать от переживаний насчет твоего распавшегося брака и Тедди.

— Но почему именно Венеция? Почему не просто в путешествие за границу?

— Не знаю, деточка. Знаю только, что эта коробка у нее как заноза в голове сидела. Летти хотела, чтобы я пообещала, что ты ее получишь.

— Почему тогда было не написать мне записку, что, мол, мечтаю, чтобы ты съездила в мою любимую Венецию? Или, может, она хотела, чтобы там развеяли ее прах?

Бабуля в очередной раз покачала головой.

— Не могу тебе сказать, чего она хотела.

— Я как-то уже ездила в Венецию, — сообщила Каролина. — На медовый месяц, в июле, и там было полно туристов, жарко и воняло. Джошу очень не понравилось. Мы пробыли там всего день и уехали в Хорватию.

— А тебе тоже не понравилось в Венеции?

— Почему же? На самом деле мне даже захотелось разведать там все получше, — Каролина постукивала по ладони тремя ключами. — А эти ключи, что они могут значить? Ключи от Венеции? В любом случае я не могу поехать на континент. У меня работа и сын. И ты.

— Ты вроде бы говорила, что у тебя в этом году еще не было отпуска.

Каролина подумала и сказала:

— Не было. Потому что Тедди увезли на лето, а мне не хотелось куда-то ехать без него.

— Тогда ясно, — улыбнулась бабуля.

— Что тебе ясно?

— Что у тебя вполне есть время на поездку. Тебе ведь сказали, что Тедди некоторое время нельзя летать. И я подозреваю, что после теракта большинство людей еще боится путешествовать, так что отели, наверно, подешевели. Почему бы тебе не выполнить последнюю волю бабушки Летти и не отправиться в Венецию? Доставь себе такое удовольствие!

Каролина посмотрела в окно. Дождь вовсю лупил по стеклу.

— Вряд ли в это время года в Венеции можно получить удовольствие. Вроде бы зимой там наводнения.

— Еще не зима. Сейчас осень — сезон туманов и спелых плодов. Вполне вероятно, что в Средиземноморье еще тепло и солнечно. — Она потянулась через стол и накрыла рукой ладонь Каролины. — А тебе не повредят перемены. С тех пор, как Джош ушел и начались все эти печальные события, ты выглядишь ужасно напряженной и усталой.

— Можно подумать, ты не выглядела бы напряженной, если бы твой муж свалил и попытался вдобавок забрать твоего сына! — вспыхнула Каролина и немедленно пожалела об этом.

— Конечно, выглядела бы. Но дело в том, что сию секунду ты ничего с этим поделать не можешь. Тебе нужно только набраться терпения и ждать. Вот я и предлагаю тебе исполнить то, что мы с тобой считаем последней волей бабушки Летти. Бери ее коробку и отправляйся в Венецию. Развеешь ее прах в городе, который она явно любила.

— А ты не хотела бы со мной поехать? — спросила Каролина.

Бабуля улыбнулась и покачала головой.

— Ой, деточка, нет. Мои дни путешествий миновали. К тому же, если бы Летти хотела, чтобы туда поехала я, она бы это до меня донесла. Но она хотела, чтобы в Венецию поехала именно ты.

Глава 8

Джулиет. Венеция, июль 1938 года

Я даже мечтать не смела о том, что после событий минувших десяти лет вновь окажусь в Венеции, но вот я здесь, в любимом мною городе. Это похоже на чудо. Я прибыла сюда несколько часов назад с мисс Фробишер и двенадцатью ученицами школы Андерли-Хаус, где я преподаю. Ехать в поезде было жарко и тесно, а на вокзале нам пришлось выдержать битву с целой толпой мужчин, которые пытались умыкнуть наш багаж и затащить его в гондолы — в точности так же, как десять лет назад, когда мы прибыли сюда с тетей Гортензией.

— Ах, мисс Браунинг, это же ужасно, согласны? — запричитала мисс Фробишер, хватая меня под руку. — Это слишком, слишком ужасно. Почему, во имя всего святого, нам было не отправиться в Париж? Французы куда более цивилизованны, чем эта банда неотесанных смутьянов. Скорее всего, нас поубивают прямо в постелях, если, конечно, мы не заработаем солнечный удар еще до того, как найдем монастырь.

Я постаралась ободрить ее и почувствовала облегчение, когда мы выяснили, что женский монастырь, где нам предстояло остановиться, находится в одном из немногих мест без единого судоходного канала поблизости. Поэтому нам нужно было перейти Гранд-канал по Понте дельи Скальци — каменному мосту с множеством ступеней — в район Санта-Кроче, затем перейти еще один канал по другому мосту меньшего размера и с меньшим числом ступеней, а потом петлять по узким переулкам. Казалось, их названия менялись на каждом углу, и из-за чемоданов, которые нам пришлось тащить, это раздражало еще сильнее. Было жарко и душно, а у мисс Фробишер был такой огромный кожаный чемодан, что она с трудом его поднимала. Я жалела ее, но не собиралась предлагать свою помощь.

— Мы уже близко, мисс? — взмолилась одна из учениц. — У меня сейчас руки оторвутся.

— Когда можно будет попить, мисс? — присоединилась другая. — Мы все умираем от жажды.

Жажда действительно создала нам серьезные неудобства. В первом поезде не было вагона-ресторана: не страшно, ведь мы сели в него вечером в Кале, и у нас еще оставались взятые из дома бутерброды. Но отсутствие горячего питья с утра повергло всех в шок. Надежды возлагались на пересадку в Милане, однако наш поезд прибыл с опозданием, и пришлось мчаться между платформами, едва успев заскочить в вагон. В результате рот у меня был как наждачная бумага, и девочки наверняка испытывали то же самое.

— Это просто ужасное место, — выдохнула мисс Фробишер. Она пошатывалась, лицо ее стало красным, как свекла. Мисс Фробишер была женщиной крупной и плохо переносила жару. — Что, скажите на милость, заставило вас предложить его, мисс Браунинг?

— У нас экскурсионная поездка, мисс Фробишер, с целью изучения культуры, — я постаралась, чтобы мой ответ прозвучал терпеливо и оптимистично, — а Венеция — настоящая жемчужина с точки зрения собраний живописи и скульптуры, да и здания тут настоящие произведения искусства. У девочек будет много возможностей делать наброски и изучать историю. — Я переложила чемодан в другую руку, стараясь не показывать, что тоже почти валюсь с ног. Сама я побывала тут в восемнадцать лет и была очарована городом.

— Нельзя сказать, что я заметила тут что-нибудь историческое или примечательное, — огрызнулась мисс Фробишер. — Мерзкий грязный вокзал, толпы проходимцев, которые дурно пахнут и пытаются навязаться. А вы видели на вокзале всех этих солдат и молодчиков в черных рубашках? Это же головорезы Муссолини, я о них читала. Ничуть не лучше гитлеровских. — Она уронила чемодан на мостовую, вытерла ладони о юбку и снова подняла свою ношу. — И мы, по крайней мере, могли бы остановиться в приличном отеле, а не в варварском заведении римских католиков.

— Это не мой выбор, мисс Фробишер, — сказала я, чувствуя, что мое терпение уже на исходе, — так решил школьный совет директоров. Вы же знаете, у них были некоторые сомнения относительно разумности этой затеи. Преподобный Кронин счел, что родители почувствуют себя спокойнее, зная, что их дочери надежно заперты на ночь в монастыре.

— Нас там будут держать на хлебе и воде, мисс? — требовательно спросила Шейла Барбер, на удивление докучливая девочка. — Я читала про монастыри, там монашек заставляют бить себя кнутами, молиться двадцать раз в день и вставать в четыре часа ночи.

— Уверяю тебя, Шейла, в этом ничего подобного не будет, — ответила я. — Это монастырь странноприимного ордена. Они существуют для того, чтобы принимать паломников или путешественников вроде нас. Меня заверили, что они очень гостеприимны.

Мы побрели дальше. Если честно, я начинала чувствовать себя такой же разочарованной и встревоженной, как остальные. Когда в школу явилась делегация родителей, предложив дать девочкам возможность ознакомиться с великими произведениями искусства континента, пока политическая ситуация не стала еще хуже, и кто-то упомянул Венецию, я не смогла устоять. Ясно было, что мне как преподавательнице класса изобразительных искусств предстояло возглавить такую экспедицию. К тому же я оказалась чуть ли не единственной из педагогов, кому еще не стукнуло пятьдесят — остальные ходили в невестах примерно во времена мировой войны, когда было уничтожено целое поколение молодых людей и шансов выйти замуж не осталось. Похоже, большинству из них не улыбалось ехать в Европу в такое тревожное время. В конце концов с нами уговорили поехать преподавательницу истории мисс Фробишер. Первые несколько дней нам предстояло провести в Венеции, а потом наш путь лежал во Флоренцию.

Из бокового проулка выскользнул тощий кот.

— Мяу? — спросил он с надеждой.

— Ой, только посмотрите на беднягу, — воскликнула одна из девочек, — он такой худенький. Можно взять его с собой? Ему нужно молочка налить.

Я обернулась к девочке и увидела полные надежды глаза — в восемнадцать лет у меня были такие же.

— Маргарет, боюсь, ты скоро увидишь, что в этом городе полно бездомных кошек. Тут относятся к животным не так хорошо, как у нас.

— Здесь плохо пахнет, мисс, — пожаловалась надоедливая Шейла. — Откуда поступает вода, из каналов? Как вы думаете, мы не подхватим какую-нибудь болезнь?

— Мы станем пить только воду из бутылок и будем осторожны с нечищеными овощами и фруктами, так что все обойдется, — ответила я, гордясь своим спокойствием, и остановилась прочесть название улицы на доме, выкрашенном осыпающейся красной краской. — Ну вот, мы почти пришли. Выше нос, девочки.

Я спрашивала себя, неужели я совершила ошибку, вернувшись сюда. Неужели прошлое виделось мне сквозь розовые очки? Может, тут всегда было грязно и воняло, а я просто ничего не заметила?

Мы свернули в боковой переулок, такой узкий, что пришлось идти гуськом. Тут явно пахло канализацией.

— Монастырь Божией Матери. Должно быть, это где-то здесь.

В дверях одного из домов появились два мальчика с футбольным мячом.

— Scusi. Dove si trova Mater Domino?[6] — спросила я их.

Они уставились на девочек в школьной форме, словно те были существами с другой планеты, и молча показали в конец переулка.

— Il primo a destra[7], — сказал один.

— Грацие, — поблагодарила я и обернулась к мисс Фробишер: — Это сразу за углом направо.

Дети свернули в еще более узкий переулок, а мы стали осматривать здание за зданием. В самом конце я обнаружила на серой каменной стене маленькую табличку с надписью «Матер Домино» и крестом наверху. В центре стены была массивная деревянная дверь.

— Похоже, это здесь, — немного неуверенно проговорила я. — Должна сказать, они не особенно-то афишируют свое существование.

— Говорите с ними вы, мисс Браунинг, — заявила мисс Фробишер. — Вы же знаете их язык, не так ли? У меня-то только латынь, но она тут уже не в ходу, я уверена.

— Я учила итальянский дома, для себя, мисс Фробишер, и не уверена в своих знаниях.

— Ну, эти мальчики вполне вас поняли.

Я невольно улыбнулась.

— Это было несложно, с жестами-то.

У двери висел старомодный шнур колокольчика. Я дернула за него и услышала далекий звон.

— Выглядит ужасно, — шепнула одна издевочек. — Почему у них нет окон?

— Я слышала, в монастырях так всегда, — снова встряла Шейла. — Они попытаются заставить нас сменить веру, а если мы не согласимся, сделают с нами что-нибудь страшное. Они замуровывают людей в стены и кидают в колодцы.

— Не говори глупостей, Шейла, — заговорила мисс Фробишер. Я понимала, что ей приходится прилагать колоссальные усилия, чтобы выглядеть спокойной и уверенной. — Ты только зря пугаешь своих подруг. Я уверена, что внутри все окажется в лучшем виде.

В этот миг решетка отодвинулась в сторону, и в открывшемся проеме появилось лицо, обрамленное строгим белым апостольником.

Я услышала, как девочки ахнули.

— Dominus vobiscum?[8] — произнесла обладательница лица.

— Мы — группа из английской школы, — по-итальянски сказала я. Получилось убедительно, не зря я отрабатывала фразы, которые, как мне казалось, могли нам пригодиться.

— Va bene[9], — кивнула монахиня. — Проходите, пожалуйста.

Дверь, заскрипев, медленно отворилась, и мы вошли в маленький дворик, со всех сторон которого поднимались высокие стены, застилая дневной свет.

— Подождите здесь, пожалуйста, — на неуверенном английском проговорила монахиня и исчезла за дверью, шурша длинными юбками по земле.

Где-то через минуту появилась другая монахиня. Эта была моложе и улыбалась настоящей улыбкой.

— Добро пожаловать, дорогие девочки, — сказала она. — Я — сестра Иммакулата, отвечаю за прием гостей и покажу вам комнаты. За мной, пожалуйста.

— На самом деле мы хотим пить, — сказала я. — В поезде не было вагона-ресторана. — Вид у монахини стал озадаченный. — Пить было нечего. Очень хотим пить. Siamo assetati[10].

— A-а, — кивнула монахиня. — Для завтрака сейчас слишком поздно. Боюсь, все уже убрали. Я принесу воду вам в комнаты, си?

— Воду в бутылках? — требовательно спросила мисс Фробишер, встав между мной и монахиней. — Очень важно, чтобы мы пили только бутилированную воду. Девочки не должны заболеть.

— За воду в бутылках придется заплатить, — сказала монахиня.

— Хорошо, мы заплатим, но пусть, пожалуйста, нам ее пришлют. А во сколько обед? Девочки сильно проголодались.

— Обед в час, — сказала монахиня. Потом ее лицо смягчилось. — Я пришлю вам хлеб и фрукты, ва бене?

— Си, ва бене, — улыбкой на улыбку ответила я.

Нас отвели наверх по крутой и узкой каменной лестнице. Девочкам предстояло жить в комнатах с двумя двухъярусными кроватями в каждой. Нам с мисс Фробишер предоставили одну комнату, где стояло по кровати для каждой из нас. Удобства располагались в конце коридора — там все было просто, но чисто. Я осмотрела убранство комнаты, в высшей степени спартанское: беленые каменные стены, две узких кровати с металлическими каркасами, сверху — белые простыни, но никаких покрывал, большой крест на стене. Меня развлекло, что окно оказалось забрано решеткой, и я немедленно словно перенеслась на десять лет назад, очень ясно вспомнив, как посмотрела вниз и увидела лицо Лео, который улыбался из лодки, протягивая ко мне руки и уговаривая спуститься. Интересно, он до сих пор в Венеции? Наверняка да, ведь его семья живет тут со времен Средневековья. И, пожалуй, он уже женился. Женился, остепенился и счастлив, в точности как я предполагала. Под этим окном нет канала, лишь только узкая улица, дом напротив, в приоконных ящиках растет герань, а вдали виднеется крыша церкви. Гранд-канала отсюда не разглядеть. И мне все равно не вылезти в это окно.

— Ну что ж, весьма достойно, мисс Браунинг, — сказала мисс Фробишер. — Во всяком случае, чисто и безопасно. В это окно никому не пролезть.

— И нам тоже не вылезти, если будет пожар, — заметила я.

— Тоже верно.

Она замолчала, потому что раздался стук в дверь. Совсем юная девушка, на вид не старше наших подопечных, одетая в простое платье послушницы, принесла поднос с большой бутылкой воды, двумя апельсинами и тарелкой сдобных булочек.

— Думаю, тут все-таки может оказаться вполне приемлемо, правда же, мисс Браунинг? — Мисс Фробишер налила нам по стакану воды.

Я отвернулась от окна и подумала, что не нужно было приезжать. В этот миг совсем близко зазвонил колокол, и его звук разнесся в неподвижном воздухе. С соседних крыш взлетели, хлопая крыльями, испуганные голуби, и меня опять унесло в прошлое.

— Город колоколов и птиц, — шепнула я себе.

Глава 9

Джулиет. Венеция, июль 1938 года

Жить в монастыре оказалось куда приятнее, чем мне показалось вначале. Обед накрыли в длинной прохладной трапезной с белеными стенами и простыми деревянными столами и скамьями. Нас плотно накормили спагетти с томатным соусом и тертым пармезаном, вдобавок подали еще хлеба и фруктов. Девочки с удовольствием уписывали все это за обе щеки, и, должна признаться, я тоже наслаждалась едой. Мы обедали без посторонних, похоже, других гостей тут сейчас не было, а монахини ели то ли в другом месте, то ли в другое время. Нам показали комнату отдыха с креслами и диванами, выходившую в садик с фонтаном. Тетушка Гортензия одобрила бы, подумала я. Еще один садик в Венеции.

Я спустилась туда со своим портфелем и уселась в тени, пока девочки и мисс Фробишер прилегли вздремнуть. Вначале я вытащила альбом для рисования, не такой роскошный, как тот, что отец подарил мне десять лет назад, но теперь ничего роскошного было днем с огнем не отыскать. Для большинства людей жизнь превратилась в борьбу, и я понимала, что мне повезло больше, чем многим, — во всяком случае, не приходилось стоять в очереди за бесплатным хлебом и супом, как безработным беднякам.

Я открыла альбом, неуверенно написала дату и уставилась на чистую страницу. Будет ли у меня время для набросков? Захочется ли вообще рисовать с натуры? Не разучилась ли я? За последние несколько лет я рисовала, только занимаясь с девочками, учила их перспективе, колориту, тому, как изображать деревья и лица. По правде говоря, после того, как мне пришлось бросить художественную школу, желание создавать картины у меня пропало, к тому же лишних денег, чтобы легкомысленно тратить их на краски и холсты, просто не было. Я засунула альбом обратно в портфель и вместо него развернула карту Венеции. Это была карта тети Гортензии, я сохранила ее, когда в тысяча девятьсот двадцать восьмом году вернулась в Англию, потому что твердо намеревалась приезжать в этот город во время каникул и писать его. С тех пор я неоднократно разворачивала и сворачивала ее, и мне казалось, что я смогу ориентироваться тут даже во сне. Но в этой части города я раньше не бывала, туристы ее обычно не посещают, слишком уж близко к железнодорожному вокзалу и докам. Ведя по карте пальцем, я проложила рациональный маршрут к мосту Риальто. Оттуда я без особого труда смогу отвести девочек на площадь Святого Марка. Неподалеку ходили водные трамвайчики, но нас просили экономить на случай непредвиденных обстоятельств и не совершать лишних трат. Но нам все равно неизбежно придется воспользоваться водным трамваем по Гранд-каналу хотя бы один раз. Возможно, будет и второй раз, если мы поедем на остров Мурано. Тогда я все-таки куплю там себе бусы.

Проснувшаяся мисс Фробишер была потрясена, узнав, что в четыре часа нам не подадут чаю.

— Я просто не смогу существовать без чашки чая, мисс Браунинг, — заявила она. — Нет ли поблизости какой-нибудь чайной?

— Я знаю тут всего одну чайную на площади Святого Марка, она называется «Флориан», очень шикарная и богато обставленная. Там наверняка дорого. Обычно народ тут не пьет чай, только кофе.

— Кофе во второй половине дня? И чего еще от них ждать? — покачала головой мисс Фробишер.

Я вспомнила, что в пансионе, где останавливались мы с тетей, чай все-таки подавали, но там это делалось, чтобы угодить постояльцам из Англии. От монастыря, конечно, такого ждать не приходилось.

— Думаю, девочки предпочтут мороженое, — предположила я. — Оно тут действительно отличное.

— Да, это, может, и неплохо, — согласилась мисс Фробишер.

Девочки стали появляться одна за другой. Глаза у них были заспанные, и они не хотели особенно напрягаться.

— Мы приехали сюда совсем ненадолго, поэтому нужно сегодня куда-нибудь сходить, — сказала им я. — Как насчет мороженого? Я знаю неподалеку от моста Риальто место, где делают прекрасное джелато.

Это их приободрило. Я повела всех по карте через переулки и закоулки, пока мы не оказались в знакомом месте — возле рынка. А когда мы поднялись по узким ступеням моста Риальто и перед нами в обе стороны раскинулся Гранд-канал, наши подопечные восхищенно заахали.

— Смотри-смотри, вот там! Видишь гондолы? А какие дома красивые… Это как в фильме, мисс. Или в сказке.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь, будто лично сотворила все это для их удовольствия.

— Погодите, вы еще не видели площадь Святого Марка и Дворец дожей. Завтра пойдем туда. Все взяли альбомы для рисования? Сейчас купим мороженое, а потом найдем место, сядем там и порисуем. Можете изобразить мост, либо рыночный прилавок, либо даже интересную крышу или дверную ручку. В Венеции всегда можно найти что нарисовать.

Все девочки выбрали разное мороженое. Я предпочла лимонное и с фундуком, потому что оно хорошо освежает, и некоторые ученицы последовали моему примеру. Потом мы сели на ступенях старой церкви, лихорадочно лизали джелато, чтобы оно не успело растаять, и довольно вздыхали. Затем где-то час делали наброски и двинулись обратно к монастырю по другому берегу канала, который вел к железнодорожному вокзалу, По пути нам попалось множество интересных магазинов, которые торговали золотом и ювелирными изделиями, кожаными вещами и карнавальными масками, и ясно было, что девочек придется отговаривать от покупок, а не от созерцания красот. «В точности как меня много лет назад», — подумала я.

На ужин был салат из помидоров с моцареллой, еще одно блюдо пасты, на этот раз с крошечными моллюсками, сырное ассорти и фрукты на десерт. Когда мы вышли из-за стола, монахиня, которая за нас отвечала, вышла пожелать нам спокойной ночи.

— В девять у нас начинается режим тишины, так что не шумите после этого, — сказала она. — И, пожалуйста, помните: двери монастыря закрываются в десять часов, и до утра никто не сможет ни войти, не выйти.

— Все слышали, девочки? — грозя пальцем, проговорила мисс Фробишер. — Чтобы даже и не думали улизнуть, а то придется спать перед входом. Мы с мисс Браунинг за вас отвечаем, и я уверена, что вы будете хорошо себя вести.

— Нельзя будет даже выйти и посмотреть, нет ли где-нибудь танцев, джаз-бандов и всякого такого? — спросила одна из учениц.

Я покачала головой.

— Боюсь, я ничего не знаю ни о танцевальных клубах, ни о джаз-бандах, Мэри. Я была тут со строгой тетушкой, и она говорила, что леди не выходят после обеда без сопровождения.

Едва я произнесла это, воспоминания нахлынули на меня с такой силой, что едва не сбили с ног. Я вспомнила, как выходила поздним вечером, музыку и ветер, заставлявший развеваться волосы. Живой образ Лео встал перед глазами, то, как он оглядывался и улыбался мне, правя лодкой, как держал за руку, пока мы шли по темному саду, как поцеловал меня. Теперь все это казалось прекрасным сном. Был ли он в действительности тем, кем себя называл, жил ли во дворце? Или он — просто самозванец, решивший немного развлечься с простодушной иностраночкой? Думал ли он обо мне после той ночи? Я понимала, что, возможно, никогда этого не узнаю. Моего английского адреса у него не было, и даже при желании ему не удалось бы со мной связаться. И, конечно, я не заявлюсь в палаццо, где он предположительно жил, и не попрошу о встрече — особенно имея на буксире двенадцать школьниц и мисс Фробишер. К тому же прошло десять лет, и я уже не чувствительная, полная надежд барышня, а он, вероятно, отец семейства, не заинтересованный во встрече с наивной девушкой, которую когда-то поцеловал.

Перед сном я развела учениц по их комнатам и отправилась к себе. Воздух был жарким, стояла духота, и это угнетало. Я стояла у окна в надежде уловить дыхание вечернего ветерка. Снаружи доносились звуки города, пробуждавшегося к ночной жизни: далекий смех, музыка, кто-то распевал арию из оперы… По улочке, в которую упирался наш переулок, рука об руку прошла парочка. Они остановились, будто кто-то подал им знак, и она подняла голову, а он поцеловал ее в губы.

«Со мной никогда такого не будет», — с большим сожалением вдруг подумала я.

В шесть утра нас разбудили колокола ближайшей церкви — от раскатистого боя задрожали ставни. Когда их звуки замерли, стало слышно, как им вторит более тихий и высокий монастырский колокол.

— Что за шум, скажите на милость? — сонно поинтересовалась мисс Фробишер. — Не пожар, нет?

— Подозреваю, что это колокол созывает сестер на молитву. Шесть часов.

— Силы небесные, мы же не должны к ним присоединиться, нет?

— Конечно, нет, — улыбнулась я. — Но все равно ужасно просыпаться в такую рань.

Я надела халат и пошла проведать девочек: некоторые благополучно все проспали, а некоторые сидели в своих постелях и, стоило мне только появиться, принялись жаловаться.

— Так нечестно, мисс Браунинг! Как тут выспишься, если все время колокола звонят?

— Боюсь, с колоколами ничего не поделаешь, Дафна, — сказала я, улыбаясь сердитой мордашке, — они — часть здешней жизни. Видишь ли, люди тут очень набожные, некоторые каждое утро ходят к мессе. А сестры молятся несколько раз за день.

— Мамочки мои, до чего ж мне повезло, что я англиканка, точно? — И Дафна подтолкнула одну из своих соседок по комнате.

Мы позавтракали свежеиспеченным хлебом с яйцами вкрутую и вареньем, запивая все это кофе с молоком; этот напиток показался девочкам очень необычным.

— Никогда раньше не пила кофе, мисс, — сказала одна из них. — Мама говорит, он только для взрослых. Но это вкусно, да?

— Да, вкусно. И хлеб тут тоже вкусный.

После завтрака мы отправились на остановку водных трамвайчиков возле вокзала, сели на вапоретто маршрута номер один и проплыли на нем весь Гранд-канал. Девочек это поразило. Они высовывались из окон, фотографировали, махали гондольерам и обсуждали, кто в каком палаццо хотел бы жить. Заметив палаццо Росси, я стала вглядываться в окна, надеясь увидеть кого-нибудь, но ставни оказались закрыты из-за жары.

Мы вышли возле собора Сан-Марко, прошлись пешком вдоль канала, где у причалов покачивались на волнах ряды гондол, и оказались у входа на площадь Святого Марка. Девочки реагировали так же, как я десять лет назад, восхищаясь высокой колокольней, куполами базилики, кафе под открытым небом, столики которых в десять утра были еще почти пусты. Они посидели над альбомами с набросками, потом посетили собор и Дворец дожей. Потом, как и я когда-то, мы вышли на мостик и набережную, откуда открывался вид на мост Вздохов. Все девочки сочли, что это очень романтично.

К обеду мы вернулись в монастырь. На этот раз нам приготовили овощное рагу, потом мы отдохнули и отправились есть джелато и рисовать. На следующий день я отвела девочек в академию и, пока платила за билеты, наблюдала за группой студентов, направлявшихся в соседнее здание, где, собственно, и проходили учебные занятия. В руках у них были папки, а смеялись они так, будто им нет дела ни до чего на свете. «Я тоже должна быть среди них», — подумала я, но вспомнила, что мне все-таки удалось поучиться один год, а это лучше, чем ничего. И уж куда лучше, чем оказаться среди бедняков, у которых нет ни работы, ни надежды.

— Опять картины, мисс? — пожаловалась Шейла, когда я прошла с девочками в зал, где висели полотна мастеров прошлого. — Это старое искусство такое скучное, всё святые да вещи всякие.

— Да, мисс, когда можно будет походить по магазинам?

— Если вы не забыли, мы с вами совершаем культурно-образовательную поездку, — отметила я. — Завтра мы поедем на Мурано, там можно будет купить что-нибудь из стекла. Оно очень красивое.

Им понравилось такое предложение, поэтому на следующий день мы посетили упомянутый остров. Я увидела там те же бусы, которые так пленили меня еще во время путешествия с тетей Гортензией, и на этот раз купила себе одни. Мы ждали водного трамвайчика, когда я заметила афишу, рекламирующую биеннале. Ну конечно, год-то четный, и значит, большая выставка современного искусства проходит снова.

— Думаю, девочки, вам могут понравиться современные работы, — сказала я, когда мы сошли на берег и двинулись к монастырю. — Тут есть совершенно замечательный сад, где сейчас выставлены творения художников нашего времени. Мы можем сходить туда завтра.

— Вы уверены, что приемлемо показывать девочкам эти работы? — спросила мисс Фробишер. — Видела я кое-что из того, что в наши дни называют искусством!

— Им полезно будет узнать, что сейчас рисуют и ваяют. Нельзя же руководствоваться одним только прошлым, — ответила я. — Пусть сами решают, считать ли современное искусство таким же прекрасным, как и старое.

Итак, на следующее утро мы поехали на водном трамвае в Джардини. Свежо и приятно было идти к павильонам по обсаженным деревьями дорожкам. Я поймала себя на том, что гадаю, где именно дерево со статуей, которые показывал мне Лео, и та лужайка, на которой он меня поцеловал. В саду было много народу, хватало и чернорубашечников Муссолини. Эти члены вооруженных отрядов итальянских фашистов вместе с полицейскими наблюдали за толпой, отчего становилось как-то неспокойно. Ну что они высматривают, чего ищут? Ведь люди, которые пришли сюда сегодня, казались совершенно расслабленными и счастливыми, они просто наслаждались возможностью провести день в парке.

Мы посетили главный павильон, и мисс Фробишер была должным образом потрясена некоторыми картинами и скульптурами.

— Как вы можете называть такое искусством? Это же просто мазня. Выглядит как холст, забрызганный кровью.

— Подозреваю, именно этого и добивался художник, — ответила я. — Картина посвящена гражданской войне в Испании.

Павильон Германии пришелся ей больше по вкусу. Она одобрила всю эту нацистскую пропаганду, белокурых крестьян в полях и грандиозные монументы. Я подумала, что художники-евреи и те, которые не придерживались генеральной линии правящей партии, скорее всего, вынуждены были бежать из Германии.

Мисс Фробишер с интересом, отметила, что некоторые художники были австрийцами.

— Ну конечно, — сказала она, — ведь Германия присоединила Австрию, не так ли? Приятно видеть, как гармонично и счастливо складываются их отношения.

Я промолчала, не сказав вслух то, о чем мне подумалось. Как раз когда мы собирались уходить, в зал вошло несколько немецких офицеров. Они громко разговаривали между собой и с таким высокомерием отстраняли остальных посетителей, что я с трудом пыталась подавить гнев. Когда они приблизились, я отчетливо произнесла:

— Идемте, девочки. Мы уже достаточно тут видели, согласны? Это обычная пропаганда, которую нельзя назвать искусством, — и вывела своих подопечных из зала.

Невелика победа, конечно, но ощущения она оставила самые приятные.

Мы отправились через сад к павильонам других стран и как раз подходили к американскому, когда поравнялись с группой мужчин. Сразу было ясно, что это какие-то высокопоставленные лица — одетые в безупречные костюмы, они источали уверенность, которая приходит только вместе с властью. Я решила, что это какая-то зарубежная делегация, явившаяся посмотреть биеннале. А потом я увидела Лео. Он шел в центре этой группы и что-то говорил окружавшим его людям, а те очень внимательно его слушали. Я мгновенно его узнала. Он почти совсем не изменился, разве что чуть пополнел, да и одежда на нем была другая — явно дорогой деловой костюм. Ну и буйные темные кудри были приглажены.

Я застыла на месте. Мне хотелось окликнуть его, но я не смела. Вдруг он меня забыл и пройдет мимо, как будто меня и не существует? Но я не могла ничего не предпринять и просто позволить ему исчезнуть, поэтому неуверенно шагнула вперед, и тут он посмотрел в мою сторону. В его глазах появилось удивление и узнавание.

— Джульетта? Это действительно вы? — спросил он.

Я едва смогла заставить себя открыть рот.

— Это действительно я.

— Не могу поверить! Вы вернулись. После стольких лет.

— Все так.

Он обернулся к своим спутникам:

— Ун моментино, пер фаворе, — и подошел ко мне. — Сейчас нам не поговорить, — понизив голос, сказал он. — Я показываю этим господам нашу выставку. Понимаете, это важные инвесторы. Но мы сможем потом увидеться? Например, поужинать? Вы снова приехали с тетей?

Я не могла не улыбнуться.

— Нет, на этот раз без нее.

В его глазах мелькнула радостная искорка.

— Ну и хорошо. Значит, можно будет отправиться ужинать, ни у кого не спрашивая разрешения, да? Где вы остановились? Я заеду за вами к восьми.

Я огляделась, чувствуя, как много глаз устремлено в мою сторону.

— Вначале я должна обсудить это с коллегой.

— Так вы в деловой поездке?

— Я преподаю в школе, привезла сюда девочек на экскурсию. Мы остановились в монастыре.

И я направилась к мисс Фробишер.

— Не возражаете, если я поужинаю сегодня с этим господином? Он мой старый приятель, мы познакомились, когда я приезжала сюда с тетей, и много лет не виделись.

— Думаю, это вполне нормально, если он — старый друг вашей семьи, — с сомнением в голосе ответила она, особенно выделив последнее слово. — Только не забудьте о правилах монастыря.

— Да, конечно. — Я снова обернулась к Леонардо. — Я с удовольствием поужинаю с вами, но нельзя ли это устроить чуть пораньше? Двери монастыря запираются в десять, а на окнах, к сожалению, решетки.

— Дио мио! — покачал он головой. — Зачем же вы остановились в таком месте?

— Требования школы. Там сочли, что так за девочками будет должный присмотр.

— И что это за монастырь?

— Матер Домино в Санта-Кроче.

Он снова покачал головой.

— Сочувствую. Даже пансион «Реджина» был бы лучше. Ну да неважно. Я могу зайти за вами?

— Лучше где-нибудь встретимся, — сказала я; не хотелось, чтобы за нами наблюдали девочки или мисс Фробишер. — Заходить за мной незачем, это в стороне от проторенных дорог.

— Каких дорог? — переспросил он с недоумевающим видом.

— Я просто имела в виду, что это далеко. Добираться неудобно. Я легко могу подъехать на вапоретто.

— Хорошо. Чтобы добраться к половине восьмого в Санта-Кроче, пришлось бы суетиться. Тогда давайте поужинаем в «Даниели». Вы, конечно, знаете этот отель, он на набережной, сразу справа от собора Сан-Марко. Это остановка Сан-Дзаккария, добраться легко.

Я кивнула.

— Да. Доберусь.

— Тогда встретимся в холле. В семь тридцать, хорошо?

— Да. Отлично. Спасибо, — услышала я собственный лепет.

Он взял мою руку, сжал ее, сказал:

— Тогда до вечера, — и зашагал к ожидавшим его мужчинам.

— Мисс, у вас ужасно покраснело лицо, — отметила Шейла.

— Сегодня довольно жарко, правда? — проговорила я. — Думаю, нам всем не помешает выпить чего-нибудь холодненького.

Глава 10

Джулиет. Венеция, июль 1938

Собираясь одеться для выхода, я сообразила, что у меня нет ничего, что подошло бы для приличного ресторана. Я не взяла с собой длинного платья; да и, честно говоря, все мои длинные платья остались еще с тех времен, когда я надеялась, посещая балы с вечеринками, однажды встретить там подходящего молодого человека. С тех пор в моей жизни все изменилось. Зато я захватила темно-синее платье с коротким рукавом, когда-то принадлежавшее моей матери, и шелковую шаль с бахромой. Платье до середины икры, с глубоким вырезом, оно вполне должно подойти. Шаль кремового цвета с золотой искрой, а бусы я купила синие с золотом, так что комплект получался идеальный.

— Этот мужчина точно друг вашей семьи, мисс Браунинг? — спросила меня мисс Фробишер, когда я сидела, натягивая единственную пару хороших чулок.

— Я познакомилась с ним, когда была в Венеции с тетушкой, — повторила я, не поднимая взгляда и на самом деле уходя от вопроса. — Он из весьма уважаемой семьи. Представляете, они живут в одном из тех палаццо, которые мы видели, когда плыли на вапоретто.

— Подумать только! Значит, хороший улов.

Я постаралась не покраснеть снова и проигнорировала это заявление.

— Так вы не возражаете, если сегодня вечером вам придется одной управляться с девочками?

Мисс Фробишер улыбнулась.

— Думаю, можно смело сказать, что за этими грозными стенами мы в полной безопасности. Пожалуйста, сходите, развлекитесь. Видит Бог, в наши дни у нас не так часто бывает такая возможность. Ну а молодая женщина вроде вас тем более заслуживает свободный вечерок.

— Спасибо, — признательно улыбнулась я. Раньше я не знала ее с этой, более доброжелательной стороны.

— И кто знает, — с лукавым кивком добавила мисс Фробишер, — может, из этого что-нибудь выйдет.

В семь часов я перешла через мост Понте дельи Скальци к остановке возле вокзала и умудрилась втиснуться в вапоретто.

— Синьорина, — сказал мне какой-то человек в рабочем комбинезоне и отступил, чтобы я могла встать в уголок, подальше от ветра и толкучки.

Я благодарно ему улыбнулась. Над лагуной садилось солнце, заливая воду розовым свечением. В небе кружились чайки. Звонили колокола далекой церкви. Я глубоко вдохнула, стараясь вобрать это все в себя — закупорить, будто в бутылке, и сохранить для дождливых дней, когда я вернусь домой и буду в тишине сидеть в маминой гостиной.

Я вышла на Сан-Дзаккария и осторожно пошла по булыжной мостовой в непривычных туфлях на высоких каблуках в сторону отеля «Даниели». Остановившись перед зданием из розового мрамора, я чуть не лишилась мужества. Швейцары в элегантных мундирах, изысканно одетые пары… это был мир, к которому я совершенно точно не принадлежала. Но я напомнила себе, что Лео тут и ждет меня. Даже не верилось!

— Этому суждено было случиться, — шепнула я.

Венеция большая, но он оказался на биеннале именно в тот момент, когда туда приехала я. Наверно, это судьба. Я набрала в грудь побольше воздуху и подошла к двери.

— Синьорина? — швейцар шагнул вперед, преграждая мне путь. — Вы тут остановились?

— Нет, я встречаюсь здесь кое с кем за ужином, — ответила я. — Меня ждет синьор Да Росси.

— А-а, добро пожаловать.

Его взгляд говорил, что мое платье совершенно не соответствует обстановке, но он не может стоять на пути у той, с кем встречается Лео. Войдя в вестибюль, я чуть не ахнула, такое впечатление произвел на меня интерьер отеля. Когда-то тут был дворец, и тут до сих пор все осталось как во дворце. Мраморные колонны поддерживали потолок, выстроившись вдоль одной стены, а с другой стороны поднималась на несколько этажей вверх покрытая красной ковровой дорожкой лестница. Никогда прежде я не видела подобной роскоши и теперь заколебалась, чувствуя себя деревенщиной, которая тут совершенно не к месту.

Но потом я увидела Лео. Он стоял у стойки и разговаривал с каким-то мужчиной, но сразу же заметил меня и подошел.

— Так монашки позволили вам сбежать? — Он улыбнулся слишком памятной озорной улыбкой.

— Позволили. И вторая учительница была так мила, что согласилась присмотреть за девочками.

— Там совсем ужасно?

— Да нет, вполне сносно. Еда простая, но вкусная.

Он взял меня под руку.

— Могу заверить, тут вас накормят куда лучше. Идемте. Поднимемся в ресторан.

И я дала увлечь себя к лифту.

— Терраццо, — сказал он лифтеру, и мы в молчании поехали наверх.

Я остро осознавала присутствие Лео, его близость, и он, словно почувствовав это, слегка мне улыбнулся. Мы вошли в ресторан — огромный зал с зеркальными стенами и бархатными креслами, сверкающий стеклом и серебром. Лео что-то бросил метрдотелю, и нас провели к наружной террасе. Вот теперь я действительно ахнула. Перед нами раскинулся захватывающий вид на сияющую в лучах заходящего солнца лагуну, набережную и остров Сан-Джорджо.

— Как красиво! — только и смогла вымолвить я.

Лео просиял, словно собственноручно организовал все это для моего удовольствия.

— Я так и думал, что вам понравится. Это мой любимый вид на город, — сообщил он. — Не возражаете, если мы посидим снаружи?

— Нет, тут великолепно.

Я не могла оторвать глаз от перспективы. Официант отодвинул мне стул, и я села. Он тут же открыл для меня меню. Я подняла взгляд на Лео и сказала:

— Выбор за вами. Боюсь, мои познания в итальянской кухне ограничиваются исключительно спагетти.

Он кивнул и что-то быстро сказал официанту по-итальянски. Тот с легким поклоном удалился.

— Начнем с кампари, оливок и хлеба, — проговорил Лео, — это для аппетита. Я считаю, что в Венеции нужно есть дары моря. Вас это устроит?

— Только если это не фритто мисто, от которого захворала моя тетушка, — ответила я.

Он хохотнул.

— Уверяю, любое здешнее фритто мисто будет куда лучше, чем отравившее вашу тетю. Но мы сегодня все равно не будем его есть. В качестве первого блюда я заказал маринованных осьминогов и пюре из красных креветок и гребешков. И тарелку фуа-гра, его тут отлично готовят.

Принесли кампари. Я попыталась не выдать, что удивлена его горьким вкусом. Лео улыбнулся мне.

— Вы совсем не изменились, — сказал он.

— Да нет, думаю, изменилась, — ответила я.

— Ну, может, глаза стали немного мудрее и грустнее.

— Жизнь не всегда складывается так, как мы предполагаем.

— Но вы же собирались учиться в академии искусств и так радовались этому! Вы туда не пошли? Почему вы не знаменитая художница, а школьная учительница?

— Я отучилась там год, — объяснила я. — Это было замечательно. Именно так, как я и надеялась. Но мой отец инвестировал все деньги, и свои, и тетины, а потом потерял их во время биржевого краха в двадцать девятом году. Я вроде бы говорила вам, что он потерял здоровье после газовой атаки, и это сказалось впоследствии. Подхватил воспаление легких и умер. Пришлось бросить учебу и найти работу, чтобы содержать мать и младшую сестренку. Повезло, что меня взяли учительницей рисования в женскую школу, которая недалеко от нашего дома. Мама знает ее директрису по церкви. Ну вот, с тех пор я и преподаю. Платят не особенно хорошо, но этого хватает, чтобы жить, затянув пояса.

— А зачем их затягивать, и вообще, при чем тут пояса? — Он снова казался озадаченным.

Я засмеялась.

— Это еще одна дурацкая английская идиома. Это значит, что денег хватает, но только едва-едва. Ну и к тому же в свободное время я учила итальянский. Ora posso parlare un ро’ di italiano[11].

Он просто просиял.

— Molto bene![12] Значит, вы хотели сюда вернуться, раз не поленились выучить мой язык. — Он произнес это по-итальянски.

— Я надеялась, что когда-нибудь смогу это сделать, — ответила я, радуясь, что поняла его и смогла найти нужные слова.

Принесли блюда с едой, и я перевела взгляд на них. Официант положил мне в тарелку всего понемножку. Вкус оказался изумительным. Щупальца осьминога выглядели подозрительно, но оказались мягкими, как масло, с дымным, остреньким вкусом. Соленые креветки освежали, будто ешь морскую пену. Потом Лео намазал немного паштета на узкий кусочек поджаренного хлеба и поднес его к моему рту. Этот жест показался мне почему-то настолько интимным, что я задрожала.

— Вы не любите фуа-гра?

— Почему же, люблю, — возразила я.

— Вы мне не написали, — сказал он, переходя на английский. — Я был разочарован.

— Я думала об этом, но не осмелилась, — ответила я. — Мне не верилось, что вам захочется ответить. — Говорить, что это тетушка посеяла в моем мозгу семена неуверенности, я не стала. Я не была уверена, что он тот, за кого себя выдает. — Кроме того, вы же не дали своего адреса.

— Написать в палаццо Росси было бы вполне достаточно, — заявил он с почти высокомерной улыбкой. — Я думал, мы тогда еще раз увидимся и все решим.

— У меня не было возможности вам написать. Тетя обнаружила, что я гуляла с вами, и на следующее утро уволокла меня во Флоренцию. Она очень злилась. Сказала, что в Италии приличные девушки не выходят без шапероне, а значит, у вас на уме что-то дурное.

Это заставило его рассмеяться.

— Я никогда не был из тех, кто придерживается правил, — сказал он. — Но я вел себя как джентльмен, не так ли?

— Почти, — проговорила я. — Вы меня поцеловали.

— Ну, вы заслуживали одного поцелуйчика, — он смотрел на меня, явно заигрывая.

Я не стала говорить, что одним поцелуйчиком он не ограничился. Между тем бутылка «Дом Периньона» была открыта, а наши бокалы наполнены. Лео поднял свой.

— Мой тост, — сказал он, — за ваше возвращение в ла Серениссима[13]. Пусть каждый день приносит вам радость.

Я тоже подняла бокал, мы чокнулись. Лео улыбался мне. Это было почти как в прекрасном сне, но щипать себя я не собиралась, чтобы ненароком не проснуться.

Следом подали ризотто с морепродуктами, насыщенное, перченое, похожее на крем, с большим количеством креветок, мидий, кусочков рыбы, грибов. За едой мы почти не разговаривали, но голова у меня гудела от мыслей. Лео явно рад снова меня видеть. По покрою его костюма и тому, как ведет себя с ним персонал, ясно, что он весьма успешен.

Впервые за много лет внутри у меня рос маленький пузырек счастья.

Основным блюдом была приготовленная целиком скорпена, и официант ловко разделал ее перед нашим столиком.

— Выглядит кошмарно, — поежилась я. — Вы точно не собираетесь меня отравить?

Он засмеялся, а потом сказал:

— Итак, вы наконец добрались до биеннале. Что вы о нем думаете?

— Мне было интересно. Там можно увидеть, какой хочет предстать перед остальными каждая страна. Павильон Германии меня просто сразил. Столько довольных жизнью селян!

— Которые живут впроголодь и знают от своего фюрера, что для страны пушки важнее масла, — сказал он. — Мне сейчас довольно часто приходится бывать в Германии. Хорошо для бизнеса, конечно, но я каждый раз жду, когда можно будет оттуда уехать. Вздыхаю с облегчением, пересекая границу Швейцарии.

— Как вы думаете, они действительно собрались воевать?

— Когда это станет им выгодно, — ответил Лео. — Они производят много танков и другого оружия, что есть, то есть. Думаю, герр Гитлер хочет править миром. Он явный псих, но, похоже, никто этого не замечает. — Он огляделся по сторонам, прежде чем добавить: — И боюсь, тут, в Италии, мы идем по той же дорожке. Мой отец часто встречается с Муссолини и говорит, что дуче грезит о новой Римской империи на территории Средиземноморья. Он и говорит в точности как Гитлер, мол, нам нужно больше земель для нашего растущего населения и Корсика, Ницца и Мальта должны быть итальянскими. Больше того, он уже воевал в Абиссинии.

— Когда мы приехали, я видела на вокзале много солдат, — сказала я.

— Да, он набрал в армию порядочно народу — знаете, вроде как сражаться за родину-мать. Множество безработных парней из бедных семей только рады пойти служить. Но не тревожьтесь — мы и близко не готовы к войне. Пока можно дышать спокойно.

— Давайте не будем о грустном. У меня остался здесь всего один вечер, завтра мы едем во Флоренцию.

— Ох как плохо, — проговорил Лео. — Боюсь, завтра с утра я занят. Вначале у меня встреча со всеми этими бизнесменами, а вечером нужно быть на дне рождения отца моей невесты.

— Что? — выпалила я, хоть и не собиралась.

Он нахмурился.

— Я использовал неподходящее слово? Мой английский сейчас оставляет желать лучшего, практики мало. Я имел в виду девушку, на которой собираюсь жениться.

— О нет, слово подходящее, — сказала я, стараясь сохранить спокойное выражение лица. — Так вы женитесь?

Он скорчил гримасу.

— Через три недели. В ее семейной церкви Сан-Сальваторе. Будет большая свадьба, приглашена половина Венеции.

— Поздравляю, — умудрилась выговорить я.

Он печально улыбнулся.

— Думаю, мне лучше посочувствовать. Я тянул, сколько мог. У нас в Венеции мужчины до тридцати не женятся, а мне сейчас тридцать два, так что на меня давили все сильнее.

— Так вы не хотите на ней жениться?

— У меня нет выбора. Мы были обещаны друг другу с самого ее рождения. Она на семь лет младше. У моего отца судоходная компания. Ее отец — владелец верфей. И у нее нет братьев-наследников. Значит, если посмотреть с точки зрения бизнеса, этот брак заключается на небесах.

— Но вы ее не любите?

Его глаза встретились с моими.

— А ее вообще трудно любить. Единственный ребенок очень богатого человека. У нее всегда было все, чего бы ей ни захотелось, она ужасно избалована. Закатывает жуткие истерики, если что-то идет не так, как ей хочется. — Он вздохнул. — Нет, не думаю, что у меня будет легкая семейная жизнь.

Зачем же тогда соглашаться на это? Неужели деньги настолько важны?

— Не обязательно только деньги, еще честь и статус моей семьи. Ну и, конечно, деловые выгоды от союза с другой могущественной семьей. Вся Венеция знала, что мы поженимся. Если я отступлюсь, это будет означать позор для семьи и финансовые затруднения. Я не могу так поступить с отцом. — Лео взял свой бокал, осушил его одним глотком и со стуком поставил обратно. — Так что я буду послушным сыном. Надеюсь, она когда-нибудь вырастет и полюбит меня.

Он посмотрел на меня с тоской и жаждой в глазах.

— Это одна из причин, по который меня так к вам влекло. Молодая девушка, такая свежая, неизбалованная, так всему радуется. А Бьянка… я дарю ей золотой браслет, а она едва посмотрит на него и зашвырнет в комод. Она, похоже, только свою собачку и любит. У нее пекинес, и его она зацеловать готова.

Это заставило меня улыбнуться.

— Вы же говорили, что в Венеции не держат домашних животных.

— Она — исключение. А вас, кстати, порадует, что ваши котята теперь почтенные коты и кошки с кучей правнуков.

— Может быть, ваша невеста изменится, когда у нее появятся дети, — сказала я, гордясь, что мой голос звучит ровно.

— Поживем — увидим. Но я испортил вам ужин. Не надо было ее упоминать.

— Нет, я рада, что вы это сделали, иначе я могла бы уйти отсюда с ложной надеждой. Не то чтобы вы мне… — запинаясь, бормотала я, чувствуя, как щеки пылают все сильнее.

— Другими словами, из нас с вами могла бы получиться хорошая пара, — резюмировал он. — Но вы… почему вы не замужем? Вы же красивая женщина.

— Ничего я не красивая, — буркнула я.

— Вы эффектная. Эти рыжеватые волосы, ясные голубые глаза, по-британски безупречный цвет лица. Мужчины должны обращать на вас внимание.

Я вздохнула.

— Кажется, у меня в жизни вообще нет возможности где-то встречаться с мужчинами. Я целый день учу девочек, а потом иду домой, к матери. Понимаете, она у меня довольно уязвимая. Она от меня зависит. Я — все, что у нее есть, к тому же она до сих пор горюет по отцу. Моя младшая сестра, Винни, в прошлом году вышла замуж и уехала с мужем в Индию.

— А вы — почтительная и преданная дочь, которая осталась с матерью? — сочувственно кивнул Лео.

— Почтительная дочь и почтительный сын, — поддела я.

— Точно. Из нас вышла бы хорошая пара. — Потянувшись через стол, он взял мою руку. Я смогла только не вырвать ее у него, больше меня ни на что не хватило. Я очень рад, что мы снова встретились и поужинали вместе. Я буду это помнить.

— И я тоже. — Я изобразила широкую улыбку, дивясь собственным актерским способностям.

— Вы приедете на будущий год?

— Крайне маловероятно, — призналась я. — А даже если приеду, то не смогу с вами повидаться, вы же будете женаты.

— Разве женатому мужчине возбраняется пригласить к ужину старую подругу?

— Возбраняется, если с ними не ужинает его жена.

Он вздохнул.

— Не думаю, что Бьянка захочет с вами познакомиться. Кажется, в ней есть ревнивая жилка. Но я обещаю, что буду весь вечер вести себя по-джентльменски.

Лео с надеждой смотрел на меня, но я помотала головой.

— Если до школы дойдет слух, что я позволяю себе вольности с женатым мужчиной, для меня тут же все будет кончено. Наша директриса — весьма ревностная христианка в худшем смысле этого выражения. И поверьте мне, девочки ей все расскажут, да еще и приукрасят. На самом деле, мне и сегодня пришлось осторожничать, сказать, что вы старый друг семьи.

У нашего столика возник официант.

— Можно подавать десерт?

— О, я думаю, может, нам лучше просто… — начала я, но Лео отмел мои возражения и обернулся к официанту:

— Нам, пожалуйста, панна-котту с персиками и кофе с лимончелло. — Он снова повернулся ко мне. — Не будем говорить о будущем. Просто получим удовольствие от прекрасного вечера. Поживем моментом.

Я посмотрела на лагуну. Пока мы беседовали, опустилась ночь, и на воде мерцали огоньки. Над «Джардини» взошла луна. «Может, я никогда больше всего этого не увижу, — с грустью подумала я. Никогда в жизни у меня не будет такого вечера».

Подали десерт и кофе. Я ела механически: вроде бы и отметила для себя, что все вкусно, но с тем же успехом могла бы жевать песок.

— Мне пора, — сказала я, поглядев на часы. — Не знаю, как часто в это время ходят вапоретто. Если я опоздаю, меня не пустят в монастырь, так что рисковать нельзя.

— Моя лодка у частного причала, — ответил он. — Не тревожьтесь, я домчу вас за несколько минут.

— Не хочу вас обременять. К тому же монастырь далеко от всех каналов.

— Джульетта, я не отпущу вас одну на речном трамвае в это время суток, — возразил Лео. — К тому же разве вы не видите, что мне ничуть не меньше, чем вам, хочется продлить нашу встречу? Идемте.

Он подал мне руку и помог встать. В молчании мы спустились на лифте и прошли через роскошный холл к маленькому боковому каналу, где была пришвартована его моторка. Лео отвязал ее, и мы плавно заскользили по черным водам лагуны, вдоль оживленной набережной, мимо дворцов, огни которых отражались в воде. Это снова было похоже на сон, который может в любой миг исчезнуть. Я смотрела на Лео за штурвалом, на его профиль, волевой подбородок, на то, как ветер играет его волосами.

Перед самым мостом и вокзалом он свернул в узкий боковой канал и сказал:

— Наверно, отсюда можно дойти до вашего монастыря. Если только получится найти место, чтобы привязать лодку.

— Вы не должны меня провожать, — возразила я. — Нас могут увидеть.

— Мужчина провожает женщину, чтобы с ней ничего не случилось по дороге, что может быть приличнее?

Он отвел лодку к покрытым водорослями ступенькам у края канала, привязал ее к ограждению и выпрыгнул на берег. Взял меня за руку, помог выйти. Потом мы шли сквозь тьму по узкому переулку, освещенному единственным далеким фонарем. Лео по-прежнему крепко держал мою руку.

— Можно вас поцеловать? — спросил он. — Мне хотелось бы попрощаться надлежащим образом.

— Я думала, когда так говорят, имеют в виду рукопожатие, — нервно засмеялась я.

— Тогда ладно, значит, я хотел бы попрощаться ненадлежащим образом. — Он тоже засмеялся и, не дожидаясь ответа, приподнял мне пальцами подбородок.

Поцелуй был невероятно нежным, губы Лео едва коснулись моих, потом он отодвинулся, почти сердито глядя на меня, а потом неожиданно схватил за плечи, прижал к себе и поцеловал снова. На этот раз его губы требовательно искали моих, и я не пыталась сопротивляться, чувствуя сквозь тонкое платье, как колотится его сердце.

Наконец наши объятия разомкнулись.

— Мне надо идти. Я не могу опоздать. — Говорить оказалось трудно. У меня возникло ужасное подозрение, что я могу расплакаться, если все это затянется. Нельзя было допустить такого.

Лео кивнул.

— Да, вам надо идти. Мне тоже надо идти. До свидания, Джульетта. Надеюсь, все у вас в жизни будет прекрасно.

— Надеюсь, и у вас тоже, Лео.

Он снова кивнул, потянулся ко мне, коснулся двумя пальцами моих губ и быстро зашагал прочь.

— Я смотрю, вы вернулись как раз вовремя, — сказала мисс Фробишер, когда я вошла в комнату.

— Да.

— Надеюсь, вечер прошел удачно?

— Да, очень славно. Выслушала все новости его семьи, и накормили нас очень вкусно. — Я отвернулась к окну и уставилась в темноту лежащей внизу улицы.

Глава 11

Каролина. Англия, октябрь 2001 года

— Наверно, мне надо голову проверить, — пробормотала Каролина, глядя на разложенную по кровати одежду.

Она взяла на работе отпуск и переехала к бабуле, успев до похорон бабушки Летти, чтобы помочь разобраться с оставшимися после нее вещами. По правде говоря, оставлять почти ничего не хотелось. Одежда оказалась безнадежно старомодной и была слишком велика для бабули. Два действительно хороших украшения викторианских времен — золотая брошка, инкрустированная маленькими бриллиантами, и тяжелый золотой браслет — были просто не во вкусе Каролины.

— Предлагаю продать их, если они тебе не нужны, — сказала она.

Бабуля улыбнулась.

— Ну куда я в наше время пойду в золотой брошке? Нет, давай лучше деньги Тедди на учебу отложим.

— Я уж постараюсь, чтобы за учебу заплатил Джош, — горько возразила Каролина. — Это самое малое, что он может сделать. — Она помолчала и поправилась: — Нет, думаю, я все-таки не хочу его помощи. Хочу просто забыть про него, и все. И чтобы мой сын был дома, со мной. Это единственное, что… — Замолчав на полуслове, она отвернулась, чтобы скрыть от бабули слезы.

— Не волнуйся, мы его вернем, — мягко сказала бабуля.

— Но как? Какие у меня шансы против этой Дезире с ее миллионами?

— Может оказаться, что она из тех, кто быстро теряет интерес к детям другой женщины, — заметила бабуля.

Каролина встретилась с ней взглядом и даже смогла чуть улыбнуться.

— Идем, приготовим для него комнату, — предложила бабуля и потянула Каролину за рукав. — Тебе наверняка от этого полегчает.

Отвлечься на дела действительно помогает. Тедди наверняка обрадуется собственной комнате с кормушкой для птиц на окне и большому газону, где можно пинать мячик. Потом Каролина по бабулиному настоянию купила билет на самолет в Венецию. Что брать туда в октябре? А вдруг там все время будет дождь? Чем там заниматься после того, как она осмотрит все художественные галереи? Каролина раньше не знала, что двоюродная бабушка Летти когда-то всерьез училась рисовать. Может быть, она тоже мечтала стать художницей? «А чего хотела я?» — спросила себя Каролина. Она неплохо рисовала в годы учебы, но больше тяготела к моделированию нарядов, видя в этом способ восстать против строгих правил частной школы-интерната — и реальный способ заработать, занимаясь творчеством. Проработав несколько лет на периферии модной индустрии, она пришла к выводу, что эта индустрия существует исключительно для того, чтобы исподволь заставлять женщин покупать и покупать одежду. Победила быстрая мода — «Топшоп», «Эйч энд эм», «Примарк». То, что сегодня в ходу, устареет уже через месяц.

Джош любил высокую моду, экстравагантность, ему нравилось шокировать. Каролина теперь понимала, как он задыхался, оказавшись в ловушке массовой моды, проектируя белые футболочки, и даже начала понимать его самого. Но не настолько, чтобы простить.

— Вот увидишь, Джош Грант, — пробормотала она. — Увидишь, что я не сижу тут и не жду, когда ты начнешь дергать меня за ниточки, как будто я марионетка какая-нибудь. Что ты почувствуешь, когда узнаешь, что я без тебя уехала на континент?

Она надеялась, что эта речь принесет ей некоторое удовлетворение, но ничего такого не случилось. Она вдруг сообразила, что ей дела нет до Джоша, пусть себе сидит со своей Дезире в ее особняке в Беверли-Хиллс. Ей нужен был только ее сын, чтобы он снова был тут, с ней, дома, в безопасности.

Каролина позвонила Джошу и сказала, что на некоторое время поедет за границу.

— Что значит «за границу»? — Его голос звучал резко и подозрительно.

— То и значит. Я просто хочу, чтобы ты знал: меня некоторое время не будет в Англии. Это на случай, если тебе понадобится мне позвонить. Бабуля даст тебе мой новый телефон, когда я устроюсь.

— Устроишься? Ты имеешь в виду, что собралась сменить страну? — Теперь Джош, казалось, испугался.

— Нет, просто еду с миссией.

— Ты в мормоны подалась, или еще что-то в этом роде?

— Ты зря упражняешься в остроумии, Джош. Я просто решила отдохнуть.

— Но как? Тебя что, уволили?

— Нет. У меня не было в этом году летнего отпуска, забыл? Без Тедди незачем было его брать, поэтому я взяла его теперь. В общем, поеду в Венецию.

— Ты же ненавидишь Венецию.

— Нет, Венецию ненавидишь ты. У меня не было возможности составить о ней собственное мнение. И я еду потому, что должна развеять над лагуной прах бабушки Летти.

— Бабушка Летти умерла? Ты не говорила.

— Ну так она же не твоя бабушка, правильно? Не думаю, чтобы тебя когда-нибудь интересовали мои родственницы. Ты хватался за каждый повод, лишь бы их не навещать.

— Конечно, они меня интересовали. Мне просто было особо не о чем разговаривать с двумя старушками.

— В общем, бабушка Летти умерла. — В голосе Каролины прорезались злые нотки. — И меня это очень расстраивает. Мне ее не хватает, и я собираюсь отвезти ее прах в те места, которые она любила.

— Она любила Венецию? Я даже не знал, что она бывала за границей.

— Я тоже до сих пор не знала.

— И надолго ты поедешь?

— Не могу сказать. — Она была горда собой. Своим деловитым и отстраненным тоном, который явно настораживал мужа. Он-то, небось, хотел, чтобы она сидела дома и страдала по нему. Типичный Джош.

— Я хочу поговорить с Тедди, пока не уехала.

— Кажется, он в душе.

— Ну так вытащи его оттуда. Я же сказала, что хочу поговорить с сыном.

Она услышала звук глубокого вздоха, но вскоре в трубке раздался тонкий голосок:

— Привет, мама! А знаешь что? У нас в классе из всех мальчиков только я умею читать. И примеры решать тоже, а все остальные только картинки рисуют, как маленькие, и всякое такое. Учительница говорит, если я останусь, меня переведут во второй класс.

— Замечательно, дорогой. Я всегда знала, что ты очень умный. Как ты там?

— Отлично. Я бегаю быстрее Отэм, и, может, мы скоро начнем играть в футбол.

— Я надеюсь, ты скоро вернешься домой, ко мне и к бабуле, — сказала она. — Тут тоже можно играть в футбол.

— В Америке он другой, — сообщил Тедди, — у всех игроков шлемы. Это выглядит круто. Но я, наверно, для него слишком маленький?

— Да, пока так. Но ты скоро подрастешь и сможешь играть в регби. Это ведь почти то же самое, правда?

— Наверно. Я пойду. Я в полотенце закутался, и мне холодно. Пока, мам. — И сын сбросил звонок.

По его голосу не казалось, что у него психологическая травма и что он не хочет лететь на самолете. Тедди разговаривал как нормальный мальчишка, вот только у него уже появился легкий американский акцент. Каролине отчаянно хотелось вернуть сына домой.

Пакуя вещи, она старалась не терзаться тревожными мыслями. Взяв, что под руку попалось, из одежды, она сложила все это в сумку, которую можно будет забрать с собой в салон. Каролина не собиралась надолго задерживаться в Венеции. В ту же сумку отправились ключи и альбомы. Двоюродная бабушка Летти явно хотела, чтобы с ними что-то сделали, вот только что? У Каролины даже предположений на эту тему не было. В последнее время она с удовольствием носила доставшееся по наследству кольцо двоюродной бабушки, которое идеально село ей на безымянный палец. Куда лучше, чем ходить в том, которое когда-то выбрал для нее Джош. На самый верх она положила маленький флакон, куда отсыпала немного пепла бабушки Летти.

Восемнадцатого октября Каролина вылетела из аэропорта Гатвик в Венецию, в аэропорт Марко Поло. В Англии стояла ужасная погода w клубящиеся тучи, моросящий дождь — и так радостно было оказаться на ярком солнце, поднявшись на тридцать тысяч футов. Всю дорогу над Францией под ними были облака, они клубились вокруг Альп, наскакивая на вершины. Но потом Каролина посмотрела вниз и увидела зеленые холмы. Длинное, сияющее озеро. И самолет начал снижаться.

— Пожалуйста, пристегните ремни, — объявили по внутренней связи.

Самолет накренился на один бок, и внизу стала видна лагуна, не слишком, впрочем, романтичного вида, с каким-то топливным складом: громадные резервуары, высоковольтные линии…

Самолет сел, и скоро Каролина уже стояла в зале прибытия, пытаясь сообразить, как лучше добраться до острова. Конечно, существовали водные такси — для тех, кто не возражает выложить больше сотни евро. Был автобус, проезд на котором почти ничего не стоил, были и небольшие суда, но при таком варианте на дорогу ушло бы больше часа, потому что по пути через лагуну они останавливались у каждого столба. Теперь, когда цель была так близка, Каролине не хотелось проволочек, и она выбрала автобус. Он миновал земельные участки с чахнувшей кукурузой, деревенские дома и современные многоэтажки, а потом свернул на дамбу и поехал через лагуну. Каролина обнаружила, что забыла дышать.

Вдалеке она увидела колокольню собора Святого Марка, возвышавшуюся над остальными зданиями. Однако местность, по которой они ехали, красотой не отличалась: гигантские гаражи, железнодорожные пути, склады, подъемные краны, большие корабли в доке. Наконец они остановились на маленькой площади, где стояли и другие автобусы. Каролина вышла на теплое солнце и поняла, что понятия не имеет, как поступить дальше. Конечно, надо найти гостиницу. Они с Джошем останавливались в какой-то жуткой дыре, с туалетами и душем в коридоре и невыносимо скрипучей кроватью, испоганившей им первую ночь медового месяца. Ей хотелось чего-нибудь поприличнее, но она знала, что цены в Венеции кусаются.

— Вы знаете пансион «Реджина»? — спросила Каролина.

Во время полета она изучала альбомы двоюродной бабушки. Та в двадцать восьмом году изобразила там этот пансион, и он вроде бы подходил для жизни.

Человек за стойкой справочной проверил свой список и покачал головой:

— Ничего с таким названием нет, синьора.

— Там останавливалась моя бабушка, правда, давно.

— Сколько лет назад?

— Это было в тысяча девятьсот двадцать восьмом году.

Этот ответ заставил мужчину в справочном рассмеяться.

— Тогда, боюсь, его хозяина уже нет в живых.

— Кажется, там был очень славный садик.

— О-о, тогда, может быть, я предложу вам пансион «Академия»? Там тоже хороший сад, и расположение удачное.

Цены в упомянутом пансионе были выше, чем ей хотелось бы, но она сказала себе, что это от силы на неделю. К тому же бабушка Летти оставила ей тысячу фунтов. Сотрудник справочной позвонил предупредить о ней, и она села на водный трамвай, предварительно по совету продавца в туристическом киоске приобретя проездной на неделю. Трамвайчик отошел от причала и двинулся по Гранд-каналу, а Каролина стала вспоминать свой прошлый визит в Венецию. Тогда они с Джошем остановились в переполненной маленькой гостинице сразу за базиликой Святого Марка. Там было ужасно жарко и душно — еще бы, всего с одним крошечным вентилятором на всю комнату, и они вспотели во время секса. Каролина быстренько отогнала это воспоминание и стала смотреть вокруг. Раньше она ни разу не проплывала Гранд-канал от начала до конца, и теперь впервые наблюдала, как он из самого обыкновенного постепенно превращается в грандиозный. День уже потихоньку приближался к вечеру, и солнечный свет придавал белому мрамору нежный розоватый оттенок. Впереди показался мост Риальто, который будто плыл над водой. Когда она была в Венеции в прошлый раз, на нем толпились туристы. Сейчас, из-за времени года и трагедии в Нью-Йорке, Гранд-канал казался пустынным. Прошло некоторое время, прежде чем Каролина заметила первую гондолу. Двое китайских туристов в ней делали фотоснимки, и женщина чуть не выронила камеру, когда гондола закачалась на поднятых водным трамваем волнах. Каролина уловила обрывок песни, которую, слегка фальшивя, распевал гондольер, и обнаружила, что улыбается. Она в Венеции, это прекрасно, и нужно извлечь из этого максимум удовольствия, невзирая на недавние печали. Потом ей в голову закралась мыслишка: «Тедди бы тут понравилось. Надо купить ему игрушечную гондолу, пусть пускает ее в бабулином пруду с золотыми рыбками». Ее улыбка увяла, а в голове раздался шепот: «Если он вернется».

Пансион оказался просто совершенством: в салоне этого бывшего палаццо с расписными потолками стояли рыцарские доспехи, а ставни ее спальни открывались прямо на Гранд-канал. Более того, окна смотрели в сад со статуями, фонтаном и большими зонтами, под которыми в теплые дни подавали завтрак. Каролина распаковала вещи и легла на кровать, слушая звуки города: шум дизельных моторов, эхом отдававшийся от высоких стен, воркование голубей в саду, вопли чаек, какие-то крики на итальянском. «Может, бабушка Летти хотела, чтобы я сюда приехала, — подумала она, — потому что надеялась, что мне удастся тут исцелиться».

Каролина взяла мобильник и попыталась позвонить Джошу — на случай, если с Тедди что-нибудь случилось и мужу нужно с ней связаться. Однако, похоже, звонить в Америку с ее номера было нельзя. Почувствовав разочарование, она набрала бабулин телефон.

— Пока что все в порядке, — начала она и описала пансион, где остановилась. — Не возражаешь, если я попрошу тебя связаться с Джошем и сказать, что я добралась благополучно и мне можно звонить на номер отеля? А Тедди скажи, что я его люблю и мы скоро увидимся. — Ее голос дрогнул, и она сморгнула слезинку.

Когда стемнело, она попросила у женщины за стойкой регистрации посоветовать ресторан.

— Вы любите рыбу? — спросила та.

Каролина кивнула.

— Тогда, как выйдете отсюда, двигайтесь вдоль канала до Дзаттере. Там на набережной хорошие рыбные рестораны. Возле Святого Марка или Риальто не ешьте, там туристические места.

Каролина поблагодарила ее и пошла вдоль узкого канала, пока он не вывел к освещенной огнями широкой водной артерии. Летом тут наверняка выставляли столики на улицу, но в этот прохладный вечер она направилась прямиком в первый же попавшийся на пути ресторан. Кроме нее тут оказалось всего две пары, и ее тепло поприветствовали. Она заказала антипасто из помидоров с моцареллой и спагетти с соусом из моллюсков. Ко всему этому хорошо подошел бокал просекко, после чего Каролина двинулась обратно, слыша, как ее шаги гулко отдаются от домов вдоль канала.

Вернувшись в пансион, она попросила кофе, и хозяйка, обслужив ее, присела рядом.

— Вы приехали в Венецию по работе?

— Нет, у меня личное дело, — ответила Каролина. — Только что умерла моя двоюродная бабушка, и я привезла ее прах в город, который она любила.

— Ах вот как, — улыбнулась хозяйка. — Вы заботитесь о своей фамилиа[14]. Это важно.

— А вы сами из Венеции? — спросила Каролина.

— Конечно. Я здесь родилась, — ответила хозяйка.

— Вы не припоминаете пансиона «Реджина»?

Хозяйка нахмурилась.

— Название вроде знакомое, но нет. Думаю, я даже и не знала такого. Сейчас его точно нет.

Осмелев, Каролина пошла в свою комнату и вернулась с коробкой.

— Вот что оставила мне двоюродная бабушка. Что, по-вашему, это может быть? — Она вытащила три ключа и протянула хозяйке.

Та взяла их по одному, повертела в руках.

— Думаю, вот этот большой ключ может подойти к какой угодно двери в нашем городе. Тут в каждом доме есть похожие замки. — Она переключилась на медный ключ с крылатым львом. — А на этом ключе символ нашего города. Святой Марк[15], точно? Может быть, это сувенир, выпущенный в честь какого-то события, фестиваля, например. В точности такого ключа я не видела, но львов такого типа тут где только нет, возьмите хоть сувениры китайского производства. — И она засмеялась.

Каролина забрала ключи. Похоже, это безнадежно. Вернувшись в комнату, она тоже повертела их в руках. Что же ей с ними делать, чего хотела от нее бабушка Летти? Чтобы она нашла дверь, к которой подходит большой ключ? Такая дверь может оказаться в любом доме. При условии, что ключ действительно из Венеции. Зачем бы бабушке Летти открывать какие-то двери помимо той, что была в пансионе, где она останавливалась? Откуда вообще у нее такое особенное отношение к этому городу?

— Вредная ты, бабушка Летти, — сказала Каролина вслух. — Вот что тебе помешало просто взять и написать мне записку, если тебе было что-то от меня нужно? И зачем хранить все эти вещи в отдельной коробочке, если они не значили для тебя ничего особенного?

Все это казалось совершенно бессмысленным. Ну, если не считать того, что она вдруг поняла: на некоторое время ее перестала терзать тревога за Тедди. Может, двоюродная бабушка именно этого и добивалась.

Глава 12

Каролина. Венеция, октябрь 2001

Следующее утро выдалось ясным и солнечным, и Каролину с первым лучом света разбудили колокола. Она открыла ставни и встала у окна, наблюдая за движением на Гранд-канале и голубями, которые с важным видом расхаживали по саду. Садовник сгребал гравий в аккуратные круги. На противоположной стороне канальчика кто-то раскладывал на подоконнике постельное белье, чтобы его проветрить. Каролина испустила удовлетворенный вздох, чувствуя, как уходит копившееся неделями напряжение, приняла душ и спустилась к завтраку.

— Накрыть вам в саду, синьора? — спросил официант. — Или, может быть, там слишком холодно?

Но Каролина решила посидеть в саду, наслаждаясь угощением из свежих фруктов, сыров, яиц вкрутую, мяса, йогуртов и свежеиспеченных булочек. Потом она положила в сумку два альбома, коробочку с ключами и карту города из туристического киоска и вышла в город, не совсем понимая, куда ей, собственно, идти. Основные достопримечательности явно находились по другую сторону канала, и она перешла мост Академиа, обнаружив, что слегка запыхалась, вначале поднявшись, а потом спустившись по всем этим ступенькам. На пьяцца у нее на некоторое время перехватило дыхание от восторга: она оказалась именно там, где бабушка Летти сделала в двадцать восьмом году один из своих набросков. Каролина продолжила свой путь, надеясь, что направляется примерно в сторону площади Святого Марка. Судя по карте, прямого пути туда не было. По дороге она разглядывала входные двери, но потом сдалась, сообразив, что почти в каждом доме имеется дверной молоток и замок, к которому теоретически мог бы подойти ее ключ. «Вряд ли я могу проверять каждую дверь, мимо которой прохожу, — думала она. — К тому же зачем бабушке Летти может понадобиться ключ от одного из этих домов?»

Заметив букинистический магазин, Каролина зашла туда и после долгих поисков раскопала путеводитель тысяча девятьсот тридцатого года издания. Да, там значился пансион «Реджина». Она купила книгу и при помощи сопротивляющихся итальянских слов и бурной жестикуляции сумела спросить у продавца, где бы мог быть этот адрес. Продавец отправил ее обратно к Гранд-каналу, где она обнаружила, что на месте «Реджины» теперь частная резиденция с большим висячим замком на воротах. Больше того, здание было совершенно перестроено: гладкие современные линии, большие окна. Ни один из ее ключей определенно не подходил к новехонькой белой входной двери. Торговец газетами из ближайшего киоска показал на виллу и, фыркнув, сообщил:

— Русские. Богатые русские. Их никогда тут не бывает.

Разочарованная Каролина снова двинулась в сторону собора Святого Марка.

По пути она опознала и другие места с рисунков: боковой канальчик с привязанными к столбам гондолами, интересную крышу, неработающую водяную колонку. Каролина поняла, что бабушка Летти ходила этим самым путем, будучи девушкой, и то, что с тех пор тут ничего не изменилось, вызвало у нее в груди теплое чувство. В голове все настойчивее билась мысль: «Может, я должна купить альбом и начать делать наброски?» Вдруг бабушка Летти хотела от нее именно этого: чтобы она стала художницей, раз уж самой бабушке не удалось ею стать? Может, она не одобряла работу модельера? Поди теперь пойми.

Каролина дошла до берега и остановилась, глядя через лагуну на остров с высокой башней. Пока она брела мимо парков к колокольне Святого Марка, от красоты видов захватывало дух. В это время года туристов было мало, и она разглядывала сувенирные киоски, пытаясь понять, продают ли там ключи, похожие на доставшийся ей от бабушки. Таких не продавали, все заполонил жуткий китайский пластик: снежные шары, бейсболки, авторучки, аляповатые кинжалы.

Когда они с Джошем в первый раз увидели площадь Святого Марка, там было не продохнуть от туристов, но сейчас она почти пустовала, и Каролина побаловала себя чашечкой кофе в одном из кафе под открытым небом. Она сидела, глядя на невероятные купола базилики, улыбалась несовершенным попыткам восемнадцатилетней Летти их увековечить и тому, как возросло ее мастерство спустя десять лет. «У нее был талант», — думала Каролина. Почему Летти не продолжила заниматься живописью? Возможно, дело в войне, отбившей всякую страсть к творчеству? Проводя параллель с собственной жизнью, Каролина могла заметить, что стресс и трагические события могут отнять у человека все, кроме воли к выживанию. Она допила кофе и ужаснулась, узнав цену. Официант только пожал плечами. Она платила за впечатления, а не за кофе.

Осмотр собора она решила оставить до другого раза: ее настроение решительно не подходило ни для чего религиозного. Бабуля была достаточно набожной, но в бабушке Летти ничего подобного никогда не наблюдалось. Каролина и сама осознала, что не может молиться после недавних личных неприятностей и ужаса сентябрьского теракта, поэтому она обошла базилику, чтобы посмотреть на мост Вздохов. Постояла на нем немного, глядя в воды канала, и решила направиться к мосту Риальто: бабушка Летти несколько раз рисовала его окрестности. Несколько раз ошибившись поворотом, Каролина все-таки добралась до своей цели. По пути она заглядывала в маленькие магазинчики. В одном из них продавали только авторучки, в другом — исключительно мраморную бумагу, в третьем — маски. Как они еще не прогорели, удивлялась Каролина. Ну сколько людей покупает в Венеции мраморную бумагу? Или марионеток, например? «До чего же удивительное место, — думала она. — Хотелось бы получше все тут разведать».

Это заставило ее задуматься о том, сколько она пробудет в Венеции. Ясно было, что ей никогда не найти замков, к которым подойдут ее ключи, даже если предположить, что они имеют венецианское происхождение. Возможно, нужно просто выбрать подходящее место, чтобы развеять прах бабушки Летти. Законно ли будет сделать это над каналом, или правильнее нанять водное такси и раскрыть флакон с пеплом посреди лагуны? Но не прямо сейчас. Тут она поняла, что проголодалась, и остановилась съесть панини с ветчиной и сыром, а потом продолжила свое исследование. Бабушка Летти часто рисовала рынок возле Риальто. Может, она особенно его любила? Но понять что-то по наброскам было сложно. Каролина гадала, что за молодой человек изображен на первом рисунке, но понимала, что искать его смысла нет. Этого юноши теперь уже нет в живых. Наверно, какой-нибудь гондольер, который возил бабушку по городу, среди них порой попадаются красавчики.

Наконец Каролина сдалась и вернулась в пансион отдохнуть, а потом вышла выпить аперитив и поужинать. Немного переусердствовав с алкоголем, она чуть разомлела и, вернувшись к себе в номер, открыла ставни. Стоя у окна, она вглядывалась в ночь. Издалека доносились смех, песня, плеск весел. Город жил своей жизнью совершенно отдельно от нее.

— Ну чего тебе от меня надо, бабушка Летти? — вопрошала она в темноту. — Зачем ты привела меня сюда?

Почему, ну почему бабушка просто-напросто не написала ей записочку? Бабушка, всегда такая спокойная, такая практичная. «Дорогая Каролина, мне бы хотелось, чтобы мой прах развеяли в Венеции, городе, который я так любила». Проще некуда! Но вместо этого она оставила двоюродной внучке невразумительный квест с ключами, которые, по идее, могли подойти к любым дверям в этом городе. «И еще кольцо, — напомнила себе Каролина, покосившись на собственную руку, — и стеклянные бусы. И два альбома с набросками».

Ночной ветерок стал холоднее, и Каролина снова закрыла ставни. Может быть, завтрашний день принесет с собой какие-то ответы.

На следующее утро солнечная погода сменилась темными тучами, которые грозили дождем. Первые капли застучали в окна, когда она завтракала в столовой пансиона. Выходить на улицу, только чтобы вымокнуть и затосковать, никакого смысла не было. Если снаружи прояснится, может быть, есть смысл попробовать себя в рисовании. Конечно, ей понадобятся альбом и карандаши, а значит, придется найти художественный магазин. Когда к середине утра немного распогодилось, Каролина опять направилась в сторону площади Святого Марка, шлепая по лужам и подняв воротник от холодного ветра. Несмотря на обилие узкоспециализированных магазинов, она не могла отыскать ни одного, где продавались бы принадлежности для творчества. Близилось время обеда, она проголодалась и чувствовала раздражение. Зачем она теряет тут время? Чтобы доказать, что художница из нее не хуже, чем из бабушки Летти? И если ей удастся это сделать, появится ли какой-то смысл в ее пребывании в этом городе?

Добравшись до площади Святого Марка, она зашла в магазин музея Коррера.

— Где можно купить товары для творчества? — спросила она у продавщицы.

Продавщица махнула в направлении противоположной стороны площади:

— Под знаменитыми часами сразу сверните на право.

Снова начался дождь, и Каролина держалась под колоннадой, пока не нашла часы. Под ними собралась толпа туристов, и высоко на башне зазвонили колокола. «Ну конечно, должно быть, уже полдень», подумала она и задержалась, наблюдая, как оживают часы. Это немного подняло ей настроение, и она нырнула в арку, ведущую к отелю «Калле Ларга Сан-Марко». Проходя мимо банка, она подумала, что ей может понадобиться больше денег, раз кофе тут такой дорогой и рестораны принимают только наличку. Подойдя к банкомату, Каролина подняла глаза, задумавшись, солидный ли это банк — ясно же, что осторожность никогда не повредит — и застыла. Покачивающаяся на ветру вывеска гласила «Банк Сан-Марко», а крылатый лев на логотипе выглядел один в один как тот, что венчал ее ключ.

Чувствуя себя довольно глупо, она все-таки вошла в здание и спросила, говорит ли кто-нибудь по-английски.

— Скузи, — извинилась она перед сидящим за стеклянной перегородкой служащим, — но у меня есть вот такой ключ, и мне интересно, не имеет ли он какого-нибудь отношения к вашему банку.

Служащий взял ключ, осмотрел и кивнул.

— Да, это ключ от наших старых сейфов. Очень старый ключ.

— Ясно. Спасибо, — сказала Каролина и не смогла придумать, что бы ей к этому добавить.

Но когда она повернулась, чтобы уйти, служащий окликнул:

— Не желаете получить доступ к сейфу?

Каролина удивленно воззрилась на него.

— Это еще можно сделать? Спустя столько лет?

— Если владелец вносил ежегодную плату, то да, — был ответ. — Это ваш ключ?

— Он принадлежал моей двоюродной бабушке. Она мне его завещала.

Служащий кивнул.

— Очень хорошо. Покажите документы, и мы посмотрим, что можно сделать. Следуйте за мной, пожалуйста.

Убедившись, что все в порядке, он провел Каролину через металлоискатель, потом — через дверь, потом они спустились по лестнице в подобие подземелья. Тут, внизу, было холодно и мало света. Служащий открыл ключом очередную дверь, и они оказались в хранилище с длинными рядами сейфов. Проверив номер на ключе, служащий кивнул:

— Си. Все в порядке.

Он наклонился, выбрал одну из многих медных дверок и вставил ключ в замочную скважину. Дверка открылась, и сердце Каролины забилось быстрее, когда служащий извлек из ячейки длинную узкую шкатулку.

— Вам нужно время, чтобы ознакомиться с содержимым? — спросил он. — У нас есть для этого специальное помещение.

По-прежнему со шкатулкой в руках служащий отвел Каролину в отдельную комнату, поставил свою ношу на стол и удалился, закрыв за собой дверь. Дрожащими пальцами, которые отказывались повиноваться, Каролина попыталась открыть затвор, но тот оказался очень тупим, и ей даже подумалось на миг, что ничего не выйдет, но вот он сдвинулся, и она разочарованно хмыкнула. Вместо денег или драгоценностей там обнаружился лист бумаги, вроде бы какой-то официальный документ, подписанный и заверенный разноцветными печатями. Она закрыла шкатулку и вышла к ожидавшему сотруднику банка.

— Спасибо, — сказала она, — внутри оказалась только одна вещь. Не могли бы вы объяснить мне, что это?

Сотрудник пробежал глазами по документу и поднял на нее взгляд.

— Судя по всему, это договор о найме, — сказал он. — Как у вас говорят, жилищная аренда, см?

— Жилье в Венеции?

Он кивнул.

— Моя бабушка арендовала жилье в Венеции? — поразилась она.

— Как звали вашу бабушку?

— Джулиет Браунинг.

— Судя по этому документу, да.

Каролина подумала, не истек ли уже срок аренды.

— А до какого года?

Служащий снова пробежал глазами документ.

— Договор заключен на девяносто девять лет, — сказал он, — и датирован тысяча девятьсот тридцать девятым годом.

— Боже, — непроизвольно произнесла Каролина. Согласно быстрому подсчету, договор был действителен еще почти сорок лет. — И где это жилье, тут сказано?

Служащий в очередной раз уставился на документ.

— Адрес — Дорсодуро 1482. — Он поднял глаза, увидел непонимающее лицо своей собеседницы и добавил: — В Венеции нет нумерации домов по улице. Мы нумеруем дома в пределах одного сестьере, района. Иностранцам, наверно, и не найти. Если хотите, я вам помогу. — Они вместе вернулись наверх, служащий сел на свое место и сверился с большой книгой. — Ага, вот, — сказал он. — Дзаттере ал Салони, на дальнем от центра краю Дорсодуро. Вы знаете, где Дзаттере?

— Да, — ответила Каролина, — я там позавчера ужинала.

— Тогда вы найдете дом. Дзаттере ал Салони, и тут сказано, что квартира на четвертом этаже.

Но Каролина все еще сомневалась.

— Как вы думаете, этот документ еще действует? Он имеет силу?

Служащий пожал плечами.

— На нем городская печать. Акт зарегистрирован и нотариально заверен. Так что, если ваша бабушка не перепродала право аренды кому-то еще…

Ошеломленная Каролина вышла из банка в яркий солнечный свет. У двоюродной бабушки Летти была квартира в Венеции. Она тут жила. Как же вышло, что об этом не знала бабуля? И почему сама бабушка Летти никогда не упоминала этого факта и не приезжала сюда? Наверно, она арендовала квартиру, а потом, когда разразилась война, пересдала ее кому-то другому. «Слишком-то не надейся, — твердила себе Каролина. — И не радуйся раньше времени».

Из траттории тянуло соблазнительными запахами — чеснока и вроде бы жареной рыбы. Время обеда, нужно что-то съесть, но Каролина была для этого слишком возбуждена, слишком заинтригована. Ей не терпелось узнать, как же выглядит эта квартира. Голоса в голове нашептывали, что у нее, возможно, есть жилье в Венеции — дом, куда можно приезжать во время отпуска, а в остальное время сдавать туристам. Это была очень заманчивая мысль.

Каролина остановилась свериться с картой. До Дзаттере идти долго, а небо снова быстро темнело, над холмами за городом нависли серые тучи. Она посмотрела маршруты водных трамваев, и да, один из них шел отсюда вокруг всего острова Дорсодуро и останавливался в Дзаттере. Может, плыть выйдет дольше, чем идти, но в данный момент такой вариант казался более предпочтительным. Она прошла мимо колокольни к остановке вапоретто и узнала, какой маршрут ей нужен. Когда трамвайчик подошел, ей повезло занять место внутри, под крышей. Их путь пролегал через весь Гранд-канал, потом мимо неприглядной местности с крытыми парковками и доками и, наконец, вдоль дальнего края Дорсодуро. Когда водный трамвай вышел в море, началась качка, и Каролина порадовалась тому, что сидит внутри, когда наблюдала, как брызги волн долетают до стоящих на палубе. Наконец они прибыли в Дзаттере, Каролина вышла и направилась вдоль набережной. Начинался дождь, и она кляла себя, что забыла в номере зонтик. Хорошо хоть, плащ надела.

Улица называлась Дзаттере ай Джезуати, и Каролина действительно прошла мимо огромной церкви, принадлежащей ордену иезуитов, потом миновала мост через боковой канал. Мост назывался Понте алли Инкурабели, мост Неизлечимых, что вовсе не обнадеживало. Однако она заметила, что дома вдоль берега высокие и красивые, пусть даже некоторые из них не мешало отреставрировать и заново покрасить. Сделав такое наблюдение, она зашагала уверенной пружинистой походкой, чему способствовал и толкавший в спину ветер. Миновав участок набережной под названием Дзаттере алло Спирито Санту, то есть Святого Духа, она, наконец, перейдя еще один мост ближе к оконечности острова, оказалась на ал Салони. Поглядывая на беспорядочные номера домов, Каролина наконец оказалась перед высоким зданием с выцветшими синими ставнями на окнах. Бледная кремовая штукатурка облупилась, обнажив кирпичную кладку, к внушительным двойным дверям вела лестница. Каролина перепроверила адрес. Все верно, она пришла.

— Вау, — вот все, что ей удалось произнести.

Она сунула руку в сумку и извлекла большой ключ, но дверь открылась от простого прикосновения. Каролина ступила в темный сумрачный холл с распахнутыми дверями по обе стороны. Пахло свежей краской, где-то в глубине раздавался стук молотка. Тут шел ремонт. Вилась, поднимаясь вверх, широкая мраморная лестница. Едва преодолев несколько ступеней, она услышала сзади крик:

— Signora? Dove stai andando?[16]

Каролина обернулась и увидела, что в дверях стоит мужчина. Воротник его плаща был поднят, на волосах — капли дождя.

— Извините, — сказала она, — к сожалению, я не говорю по-итальянски.

Мужчина двинулся к Каролине, направив на нее грозный перст.

— Я спрашиваю, что вы тут делаете. Это частная собственность, а не туристическая достопримечательность. Смотреть здесь нечего. Вы должны немедленно уйти.

— Да нет, все в порядке, — возразила она, — я не туристка, а пришла посмотреть жилье, которое только что унаследовала.

— Тогда вы ошиблись. — Мужчина подошел к лестнице, и Каролина разглядела, что он высокий, широкоплечий и вообще хорош собой, хоть и смотрит на нее волком. — Это здание принадлежит корпорации Да Росси, и сейчас, как вы можете видеть, на ремонте. Оно пустовало много лет. Позвольте проводить вас до выхода.

— Это Дорсодуро 1482?

— Совершенно верно.

Каролина пошарила в сумочке и извлекла документ.

— Тогда я, судя по всему, арендую квартиру на четвертом этаже.

— Сильно сомневаюсь. — Он взял документ и принялся за изучение, снова нахмурившись. — Такого не может быть. Этот дом всегда принадлежал семье Да Росси. Они не сдавали квартиры посторонним. Иностранцам. — Он поднял бумагу повыше, чтобы лучше разглядеть ее в тусклом свете. — Кто бы это ни составлял, он ошибся. Тут нет четвертого этажа. У меня есть план здания. В нем три этажа и альтана.

— Альтана?

— Вроде беседки на крыше. Такое место в тени, чтобы сидеть, как-то так.

— Я бы хотела его посмотреть, — сказала она.

— Хорошо, раз вы настаиваете… Надеюсь, у вас сильные ноги.

Теперь, глядя, как Каролина поднимается по лестнице впереди него, мужчина, казалось, заранее злорадствовал. Второй этаж не выглядел так величественно, как первый, а к третьему вела простая прямая деревянная лестница. Каролина добралась до площадки третьего этажа, стараясь скрыть от своего спутника, что запыхалась. Тут было четыре двери, все — закрытые. Мужчина поравнялся с ней и торжествующе заявил:

— Как видите, никаких лестниц больше нет.

Он открыл одну дверь, чтобы показать комнату, завешенную пыльными полотнищами. Потом другую, ведущую в пустое помещение, потом третью. Наконец он открыл последнюю дверь, которая, казалась, вела в большой чулан или в подсобку. Тут громоздились обломки старой мебели, доски, стремянка.

— Как ни жаль, но, похоже, кто-то решил над вами подшутить.

— Разве власти Венеции раздают официальные печати шутникам? — спросила Каролина.

Она настояла на том, чтобы зайти в каждое помещение. Пришлось признать, что лестницы наверх там отсутствуют. Наконец она зашла в большой чулан. Внутри него было темно, кое-где попадалась паутина. Каролина огляделась, борясь с досадой и разочарованием.

— Боюсь, вы правы, — наконец сказала она, разглядывая стены. — Но я не понимаю… — И тут за столешницей, которую кто-то вертикально поставил у дальней стены, ей на глаза попалось нечто, напоминающее верхнюю часть двери. — Погодите, — пробормотала она.

Мужчина уже двинулся в обратный путь, но тут повернул обратно.

— По-моему, вон там в задней стене дверь. — Она отодвинула трехногий стул и теперь боролась со столешницей. — Помогите мне ее переставить.

— Пожалуйста, осторожнее! — воскликнул мужчина. — Она может быть тяжелой, мы же не хотим…

Но Каролина уже оттащила столешницу чуть в сторону так, что показалась дверная ручка.

— Вот, глядите! — победоносно указала она на свою находку.

Мужчина бросился ей на помощь, и они вместе переставили столешницу.

— Ну, видите! Дверь, — торжествующе улыбнулась Каролина.

— Да, наверно, в еще одну кладовую. — Он помолчал. — Ой, нет, ун моменто. Скорее, это выход на крышу. К той самой альтане, которая обозначена на плане здания. — Мужчина подергал дверь. Та не шевельнулась. — Сами видите, — он поднял взгляд, и на его лице виднелась тень усмешки. — Боюсь, эту дверь больше не открыть.

Каролина полезла в карман и достала большой ключ.

— Попробуйте, вдруг поможет, — предложила она.

— Что это за ключ? — требовательно спросил ее спутник. — Откуда он у вас?

— Его оставила мне двоюродная бабушка.

Ее сердце отчаянно частило, когда она вставила ключ в замочную скважину и повернула. Мгновение ничего не происходило, но потом раздался ласкающий слух щелчок. Дверь открывалась медленно, зловеще скрипя, и перед Каролиной предстала узкая крутая лестница, уходящая в непроглядную тьму.

— Явно на крышу, — предположил мужчина. — Думаю, вам лучше туда не подниматься. Эти старые террасы опасны.

Но Каролина уже шла вверх по ступенькам.

— Синьора, это неразумно. Я не могу отвечать… — воскликнул он, прежде чем поспешить следом и положить руку ей на плечо, мол, не лезьте туда.

Каролина стряхнула ее и освободилась. В конце первой лестницы обнаружилась еще одна дверь. Каролина повозилась некоторое время в темноте и в конце концов нашарила замочную скважину. Ключ повернулся, дверь открылась, и не на крышу, а в симпатичную комнату. Ее окна выходили на остров и лагуну. Мебель была закутана покрывалами, а на подоконниках лежал тонкий слой пыли.

Мужчина зашел в комнату следом за ней.

— Мадонна! — только и пробормотал он.

Глава 13

Джулиет. Венеция, 2 июля 1939 года

Я снова в Венеции! Меня переполняют такие противоречивые чувства, что трудно даже писать эти слова. Отчасти я радуюсь тому, что сбылась еще одна мечта, а отчасти терзаюсь сомнениями, правильно ли поступила. Но ведь мне действительно хотелось сюда приехать, чтобы целый год рисовать, учиться, получать впечатления, так? Ничего лучше и вообразить нельзя. Однако знать, что Лео тут и женат на другой… мне придется научиться жить с этим.

Я говорю себе, что Венеция — большой город и мои шансы столкнуться с Лео невелики. Нет сомнений, что мне не придется вращаться в кругах, к которым принадлежит его семья, и посещать бутики, где делает покупки его жена. А если мы все-таки встретимся, я буду держаться вежливо, приветливо и отстраненно. Я же теперь взрослая женщина, а не наивная и пылкая девчонка, я научилась держать свои чувства в узде. Я справлюсь! Рассуждая здраво, я понимаю, что всего дважды встретилась с этим мужчиной и на самом деле совершенно его не знаю. Может, он поколачивает женщин, страдает алкоголизмом, употребляет наркотики и бегает за каждой юбкой. Страдать по нему, как будто у нас большая любовь, с моей стороны до ужаса наивно. Между нами всего-то и было, что две приятные, но короткие встречи, и на этом все.

До сих пор не могу по-настоящему поверить, что я тут. Пишу и слышу, как над водой разносится колокольный звон. На крыше дома напротив воркуют голуби. По узкой улочке внизу гуляет эхо чьих-то голосов. Как будто я никуда и не уезжала. Когда мисс Хакстебл вызвала меня к себе в кабинет, я не сомневалась, что провинилась в чем-нибудь. Может, показывать девочкам картину кисти одного старого мастера, изображающую среди прочего и обнаженную натуру, было слишком рискованно? Как бы там ни было, директриса предложила мне сесть, глядя спокойно и дружелюбно. Потом она рассказала, что анонимный благотворитель сделал школе щедрое предложение — не иначе как у нас училась одна из его внучек. Этот благотворитель был большим почитателем Невилла Чемберлена[17], сторонником мира любой ценой. Я слушала, недоумевая, к чему она клонит и какое отношение все это имеет ко мне, но тут мисс Хакстебл сказала:

— Он предложил одной из наших учительниц стипендию на годовое обучение за границей. Есть надежда, что после этого учительница будет лучше понимать и ценить иные культуры, а следовательно, сможет позитивно влиять на дело мира во всем мире.

Я осторожно кивнула:

— И вы хотите дать этот шанс мне?

Странно, что директриса выбрала именно меня, хоть я и была самой младшей среди преподавательниц.

Мисс Хакстебл продолжила. Естественно, вначале она предложила поехать старейшим членам коллектива. Учительнице французского мисс Хейли, учительнице латыни мисс Дин и мисс Фробишер. И даже мисс Хартман, которая преподавала математику и естествознание. Но все они отказались. Кто-то не хотел оставлять старую маму, кто-то считал, что слишком опасно ехать за границу в наше неспокойное время. Мисс Фробишер высказалась предельно ясно: «заграницы» с нее хватило во время прошлогодней летней поездки, и ехать туда опять она не желает. А мисс Хейли ответила поговоркой, что старую собаку новым трюкам не научишь.

Таким образом, очередь дошла до учительницы, стоявшей на самой нижней ступеньке иерархической лестницы. Никто меня не выбирал, просто все остальные отказались ехать.

— Я знаю, что вам понравилось в Венеции, — сказала директриса. — Мисс Фробишер говорила мне, что этот город вас прямо-таки очаровал. И у них есть, насколько мне известно, Академия изящных искусств. Не хотите ли воспользоваться возможностью и поучиться там годик с оплаченными расходами? А место в школе за вами сохранится.

Только полная дура отказалась бы от такого предложения. Конечно, нужно хвататься за этот шанс. Я разволновалась и напомнила себе, что у меня тоже есть пожилая мама. Посмею ли я расстаться с ней на год? И как быть с деньгами? На что ей жить без моего учительского жалованья?

— Боюсь, я не смогу поехать, — запинаясь, проговорила я. — Я же содержу на свой доход мать, без него ей не выжить.

— Насколько мне известно, стипендия предложена щедрая. Не исключено, что она даже больше того ничтожного жалованья, которое вы получаете у нас в школе. Может обнаружиться, что вы даже выиграете в финансовом плане. — Она помолчала. — И, помнится, ваша матушка упоминала тетю, которая намекала, что не прочь к вам перебраться.

— Да, это моя тетя Гортензия. Она сказала, что ее австрийская служанка вернулась на родину и в наши дни невозможно найти прислугу, — неуверенно ответила я.

— Ну вот пожалуйста, идеальное решение. Пригласите тетю погостить, пока вас не будет.

И это действительно казалось идеальным решением. Хотя тетя Гортензия и лишилась своего состояния, у нее до сих пор был небольшой личный доход, и к тому же мама не останется одна. Венеция не на краю земли, если мама заболеет или я ей понадоблюсь, можно будет первым же поездом вернуться домой.

Итак, я приняла предложение. Тетя Гортензия с энтузиазмом согласилась пожить у нас. Я написала в Академиа ди Белле Арти — ту самую, куда я водила учениц всего год назад и где видела студентов, которые смеялись так, будто им нет дела до всего остального мира. Удастся ли мне вписаться в такую компанию? Я осознавала, что мне уже не восемнадцать. Мне почти тридцать. Я уже не разделяю их полную надежд веру в то, что жизнь полна возможностей.

Я послала в академию некоторые свои работы, и меня приняли в качестве иностранной вольнослушательницы. Это означало, что я могу посещать занятия, но избавлена от зачетов и экзаменов. Сказать, что мама не пришла от такой затеи в восторг, было бы существенным преуменьшением. Она сильно огорчилась.

— Ты уедешь на целый год? А как же я?

После папиной смерти она привыкла во всем полагаться на меня, да и вообще никогда не была общительной и уверенной в себе. Ее жизнь многие годы состояла из забот о муже и дочерях, посещения церкви да участия в алтарной гильдии, члены которой поддерживали в порядке церковную утварь.

— Тетя Гортензия составит тебе компанию. А миссис Бредли проследит, чтобы в доме было чисто и красиво.

— Но это же так безответственно, — возразила мама. — Зачем, скажи пожалуйста, тебе понадобилось снова учиться рисованию? В школе вроде бы считают, что для преподавания твоих навыков вполне достаточно!

— Мамочка, но это же такой отличный шанс! Ты должна за меня порадоваться.

— Порадоваться? — В ее голосе появились интонации, которые обычно предшествовали истерике. — Тому, что ты целый год будешь одна среди иностранцев? Ты — без всякого опыта, без знания мира! Как ты справишься? Ты же всегда жила дома, под моим крылышком.

Это было не совсем справедливо, потому что наши роли давно переменились, и теперь она жила у меня под крылышком.

— Я справлюсь.

— А что будет, если Гитлер решит объявить войну? Весь мир и так в хаосе, — сказала мама. — А этот Муссолини почти ничем не лучше Гитлера. Разве он уже не вторгся в Абиссинию?

— Мамочка, Абиссиния далеко, в Африке. Это колония. Он просто колонизировал ее, Британия и Франция веками занимались тем же самым. А если начнется война, я, конечно, вернусь домой, — объяснила я.

Тогда мама прижалась ко мне.

— Ты — все, что у меня есть, деточка, — проговорила она. — Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится.

Удивительно, но тетя Гортензия приняла мою сторону.

— Ее сестру, Винни, ты отпустила аж в Индию, — сказала она. — Уж конечно, девочка заслуживает право пожить собственной жизнью. Она же заботилась о тебе все эти годы!

И мама, пусть и с неохотой, была вынуждена согласиться. Я упаковала свой скудный гардероб и, терзаемая непонятным чувством вины, отправилась на вокзал.

И вот я здесь. Я приехала вчера и остановилась в маленькой гостинице у вокзала — конечно, это временно, и мне еще предстоит найти себе постоянную берлогу. Обстановка у меня в номере почти такая же спартанская, как была в монастыре, где мы жили в прошлом году. Тут совсем не так чистенько и постоянно пахнет дымом и потом, а еще ужасно шумно: рядом главная магистраль от вокзала к собору Святого Марка. Не слишком вдохновляющее начало! Погода жаркая и душная. Всю прошлую ночь я пролежала на кровати, но так и не смогла толком уснуть. А едва решилась приоткрыть ставни, чтобы впустить хоть немного воздуха, как была немедленно атакована комарами.

Утром меня с первым лучом солнца разбудила оглушительная какофония церковных колоколов, вопреки моему желанию напоминая, что сегодня воскресенье. Так что делами мне не заняться даже при всем желании, и остается только освежить свои познания о городе. А завтра схожу в академию и разузнаю побольше, где мне жить и когда начнется учеба. Поскольку у меня статус вольнослушательницы, я не буду заниматься по академическому расписанию, а смогу посещать некоторые классы уже сейчас, и это замечательно. Я почти не привезла принадлежностей для рисования, потому что не сомневалась: каждый из профессоров обладает твердым мнением относительно единственно подходящих для работы кистей, красок, холстов. Помнится, мои педагоги в школе Слейда были очень придирчивы в этом отношении. Школа Слейда! Она была так давно, будто в другой жизни. Утром я смотрела на себя в рябое зеркало над расписным комодом. Неужели я когда-то была девчонкой, которая смотрела на мир полными надежд глазами и строила великие планы на прекрасное будущее? Теперь я глядела на свое отражение и видела наметившиеся на лбу морщинки. И Лео, помнится, заметил, что глаза у меня грустные.

Я отвернулась от зеркала. Лео. Я не должна о нем думать. Потом я сказала себе, что есть и другие симпатичные итальянцы, а Лео упоминал, что мужчины тут предпочитают не жениться до тридцати лет. Может быть, я кого-нибудь встречу. Какого-нибудь итальянского художника. Выйду замуж. И проживу всю оставшуюся жизнь в Венеции.

Значит, в моей душе все-таки сохранилась толика надежды и воображения!

3 июля 1939 года

Я решила найти себе постоянное жилье! Сегодня утром, после довольно-таки скромного завтрака из хлеба, маргарина и абрикосового джема, а также очень жидкого кофе, заставившего вспомнить добрым словом пансион «Реджина» и даже монастырь, я надела серое платье с широким белым воротничком, белую шляпку с синей лентой, белые перчатки и направилась в академию. Женщина в приемной расстреляла меня очередями итальянских фраз, таких быстрых, что я не поняла ни слова.

— Пожалуйста, вы не могли бы говорить помедленнее? Я только что приехала из Англии, — сказала я.

Она вздохнула, словно говорить медленнее было для нее мучением.

— Что вам нужно? — спросила она. — Художественная галерея в соседнем здании, а здесь учатся.

Я обдуманными заранее фразами объяснила, кто я такая: студентка-вольнослушательница, желающая зарегистрироваться. Она снова посмотрела на меня, как будто не верила, что дама моих лет может быть студенткой, но потом послала наверх, в регистратуру. Я поднялась по широкой мраморной лестнице, с удовольствием ведя ладонью по прохладным мраморным же перилам. Женщина в регистратуре оказалась поприветливее. Она сказала, что в ее обязанности входит помогать иностранным студентам, и вообще говорила медленно и четко, а иногда, если я не понимала, даже по-английски. Вручив мне список курсов, она сообщила, что я могу выбрать три предмета. Читать список было все равно что знакомиться с меню в высококлассном ресторане. История искусств. Обнаженная натура — рисование и живопись. Практикум по колориту. Живописцы шестнадцатого века. Лепка из глины. Металлическая скульптура.

Я была бы рада посещать все занятия, но решила подойти к выбору реалистично и не браться за скульптуру, раз уж у меня нет никакого опыта в этой сфере. Поэтому я остановилась на обнаженной натуре — она должна была быть на втором курсе в школе Слейда, — живописи маслом для начинающих и предмете под названием «свобода выразительных средств». Может быть, из меня все-таки получится Пикассо!

Потом речь зашла о поиске жилья. Мне повезло, сказала женщина. Обычно в это время года в Венеции полно туристов, но в этом году слишком многие боятся путешествовать, особенно мало англичан, ведь Италия подписала с Германией пакт о ненападении.

— Остается только надеяться, что войны не будет, — добавила она. — Одну мы уже пережили, не так ли? Огромное количество людей погибло, и ради чего? Ничего не изменилось, мы только стали беднее и потеряли надежду.

Я кивнула. Мне хотелось сказать, что мой отец стал жертвой газовой атаки, но таких итальянских слов в моем лексиконе не было, а мне не хотелось расписываться в своем бессилии, перейдя на английский.

Женщина сверилась с лежащим у нее на столе журналом регистрации и выписала несколько адресов.

— Вот адреса квартирных хозяек, которые сдают жилье студентам, — сказала она. — Многие не хотят рисковать, связываясь со студентами, потому что они пьянствуют и ломают мебель, но вы не производите впечатление человека, который будет так себя вести.

Я засмеялась.

— Уверяю вас, я никогда не делала ничего подобного, даже когда много лет назад была студенткой в Лондоне.

Я вгляделась в список, который протянула мне женщина. Разобрать чужой почерк, который так сильно отличался от моего, оказалось сложно. Я снова подняла взгляд.

— Не могли бы вы мне посоветовать самый подходящий вариант? Боюсь, я не знаю, где все это находится.

Она обратилась к списку вместе со мной.

— Это в Каннареджо. Пешком оттуда добираться далеко, и остановки вапоретто рядом тоже нет. Кроме того, это еврейский квартал. Лично я ничего не имею против евреев, но вы там будете чувствовать себя не в своей тарелке. — Она подождала, ожидая, не стану ли я возражать. — Следующий адрес… ой, нет, первый этаж вам не нужен.

— Почему?

— Аква альта, дорогая моя.

Я поняла слова, но не их значение. Высокая вода?

— Зимой у нас в городе иногда бывают сильные приливы и проливные дожди одновременно. Мы-то привыкли, а вам наверняка не захочется проснуться утром и обнаружить, что ваша кровать поплыла.

— Господи, конечно, нет, — поспешно согласилась я.

— Ага, а вот это, похоже, то, что надо, — сказала она. — Недалеко отсюда, только мост перейти. В сестьере Сан-Марко, неподалеку от пьяцца Санто-Стефано.

— Я знаю, где это, — сообщила я. — Когда-то я останавливалась в пансионе «Реджина» и рисовала эту площадь. Она действительно близко.

— И там относительно тихо. Арендная плата включает завтрак и ужин, так что, кажется, вариант вполне приемлемый. Но, конечно, не все квартирные хозяйки приятные. Сходите, посмотрите, будет ли вам там хорошо.

— Да, конечно, — сказала я.

Женщина предложила еще два адреса, если первый меня не устроит, оба в Дорсодуро — сестьере, где расположена академия.

— В этом районе живет очень много рабочих и студентов, — сказала она. — Понимаете, поблизости еще институт коммерции и экономики Ка-Фоксари. Так что здесь бывает довольно оживленно, особенно вокруг площади Кампо Санта-Маргерита. Много кафе и баров. Если вы предпочитаете более кипучую жизнь, тогда, возможно…

— Нет, спасибо, — возразила я, — я бы предпочла спокойствие. Я не привыкла к шуму. Я преподавала в женской школе и жила довольно уединенно.

— Понимаю, — проговорила она. — К тому же большинство студентов гораздо… не такие зрелые.

Она явно собиралась сказать «гораздо моложе». По сравнению с остальными студентами я была почти что старушкой. Почему я вообще решила, что могу поступить в академию, вернуться к учебе, постигать тайны рисунка и живописи? Чего я надеялась добиться (если, конечно, не считать того, что мне предстояло провести год в городе своей мечты)? Сомневаюсь, что мне когда-нибудь удастся стать достаточно хорошей художницей, чтобы мои работы имели спрос, к тому же кто в наше время достаточно богат для покупки картин? И кто вообще нынче ценит искусство? Подавив неприятные чувства, я взяла три адреса, которые написала мне сотрудница регистратуры, и отправилась на поиски своего будущего дома. Отсчитала пятьдесят ступенек вверх по мосту Академиа. Остановилась наверху, чуть запыхавшись, и полюбовалась видом впадающего в лагуну Гранд-канала с грандиозными палаццо на одном берегу и изящным собором Санта-Мария-делла-Салюте на другом. А когда я перешла на другую сторону моста и обернулась, то увидела излучину канала с беломраморными и розовыми дворцами, с гондолами, оживленно снующими наперегонки с вапоретто, редкими баржами, и глубоко вздохнула. Я в Венеции, и теперь тут мой новый дом. Что бы ни готовило будущее, этого у меня уже никто не отнимет. Я собиралась использовать по полной программе каждое проведенное здесь мгновение.

Глава 14

Джулиет. Венеция, 3 июля 1939 года

Вначале я решила попытать счастья возле храма Святого Стефана, раз уж это ближе всего к академии. Мне много лет приходилось подниматься чуть свет, поэтому такой роскошью было бы вставать попозже и идти пешочком на занятия к девяти утра!

Миновав красивое белое палаццо, оставшееся по правую руку, я оказалась на длинной просторной площади Кампо Санто-Стефано, где, помнится, сидела и рисовала давным-давно, в день, завершившийся моим падением в канал. «Вот это настоящая Венеция», — подумала я. Тут останавливались поболтать женщины с висящими на локте корзинами покупок, с воплями носились вокруг фонтана детишки, расхаживали в надежде поживиться чем-нибудь голуби, подкрадывалась из переулка кошка. Глядя, как женщина набирает в кувшин воду из колонки, я вспомнила, что в этом районе не везде еще есть водопровод, однако все равно от окружающего пейзажа у меня возникло какое-то теплое, домашнее чувство. Чтобы добраться до места, пришлось потратить некоторое время и не раз спросить дорогу, потому что, как я выяснила, в Венеции далеко не всегда можно сразу попасть из одной точки в другую. Я спустилась к церкви, вернулась обратно, перешла канал и оказалась почти там же, откуда начала свой маршрут, неподалеку от Гранд-канала. Вид у нужного дома был не слишком располагающий — розовая краска на стенах облупилась, обнажая кирпичную кладку, синие оконные ставни выцвели. Но в ящиках перед окнами росла герань, а на высоко натянутых веревках хлопало выстиранное белье. Значит, именно тут сдается жилье. Я нажала кнопку, табличка у которой гласила: «Мартинелли».

— Си? Коза вой? — раздался резкий голос. — Что вам нужно?

На своем неуверенном итальянском я объяснила, что приехала из Англии учиться и хочу снять комнату.

— Заходите, — послышалось в ответ, дверь в подъезд открылась, и передо мной предстала лестница. Синьора Мартинелли проживала на третьем этаже, и лифта в доме, судя по всему, не было. Ничего, это хорошая гимнастика для ног. Я начала подниматься, прошла первый этаж, второй, где меня облаяла запертая в одной из квартир собака, и, наконец, добралась до третьего, обнаружив у себя позорную одышку. Постояла немного, чтобы собраться, и робко постучала в дверь. Ее открыла женщина, вид которой смутил меня так же, как, помнится, насторожила прошлогодняя монахиня-привратница. Одетая во все черное, с седыми, собранными в тугой пучок волосами крупная синьора сложила на внушительной груди мясистые руки и с головы до ног окинула меня взглядом.

— Вы не такая, как я думала, — сказала она. — На студентку не похожи.

— Да, я старше большинства студентов, — признала я. — Я была учительницей в школе, но получила возможность год поучиться в вашей академии искусств и освежить свои навыки.

— Ну, вряд ли вы будете шуметь и устраивать бардак, не то что остальные, кто ко мне является, — проговорила хозяйка, — так что заходите. Я синьора Мартинелли, а вы?

— Синьорина Браунинг, — сообщила я.

— Не замужем? И не были?

— Не замужем и не была.

Хозяйка фыркнула, а я не поняла, хорошо это с ее точки зрения или плохо. Из квадратной прихожей она провела меня в гостиную, резко отличавшуюся от моей нынешней спартанской комнатушки: с бархатными шторами, покрывалами и чехлами, с мелкими вещицами на всех столах и полочках.

Миг спустя я поняла, что все эти вещицы имеют отношение к религии. Тут были статуэтки святых, распятия, картина, изображавшая Христа в окружении детишек, — с нее свешивались четки. После этого я заметила, что из украшений на хозяйке был только серебряный крест.

— Садитесь. — Она указала на одно из кресел с вязанными крючком подушечками, которое выглядело таким мягким, что я засомневалась, удастся ли потом встать, но все же послушно села. И почти тут же негромко вскрикнула от испуга, когда что-то сзади слегка коснулось моей шеи.

— Не обращайте внимания, это Бруно, — проговорила синьора Мартинелли.

Большой серый кот прошелся по спинке моего кресла и мимоходом потерся об меня.

— Это он проверял, подходите ли вы нам. Если он вас примет, значит, с вами все в порядке. Он хорошо чувствует людей. — Она по-прежнему изучающе разглядывала меня. — Вы любите кошек?

Я не собиралась сообщать, что тетя Гортензия, приехав к нам пожить, привезла с собой совершенно кошмарную кошку. Та устраивала засады под стульями, хватала людей за ноги, когда они проходили мимо, и обижала мамину собачку. Я предпочла тактично ответить:

— Я мало с ними общалась. У моей мамы есть песик, и он очень славный.

— Похоже, вы ему понравились. Идемте, покажу вам комнату.

Я выбралась из глубин кресла, и она повела меня к комнате в конце темного коридора. Там тоже было, пожалуй, многовато элементов декора, но в целом мне понравилось. Кровать под красным бархатным покрывалом, огромный платяной шкаф из красного дерева и комод ему под стать, письменный стол и стул перед окном. Я подошла к окну, и сердце подпрыгнуло. Честное слово, отсюда можно было увидеть кусочек Гранд-канала!

— О да, — сказала я, — мне все подходит.

Хозяйка кивнула и поманила меня за собой.

— Умывальная комната напротив.

В ней оказалась огромная ванна на когтистых лапах и таз. Туалет был за соседней дверью.

— Кроме меня и вас удобствами никто не будет пользоваться, — сообщила хозяйка, — но, пожалуйста, не набирайте в ванну слишком много воды. И я должна проинструктировать вас, как пользоваться газовой колонкой. — Она показала на какое-то хитрое приспособление над ванной. — Горячий кран нужно поворачивать вначале очень медленно, пока огонь не загорится, ну а потом можно и побыстрее. Если крутнуть его слишком быстро, может взорваться.

Действительно, опасно, тут возразить нечего.

Я осмотрелась по сторонам.

— А какое в квартире отопление?

— Угольным бойлером. От него нагреваются батареи.

— Как вы затаскиваете сюда уголь? — выпалила я, прежде чем сообразила, что вопрос, пожалуй, бестактный.

— У нас есть подъемник на блоке со шкивом, — ответила хозяйка. — Мы спускаем на нем мусор, а продукты и уголь поднимаем. — Она вдруг улыбнулась открытой улыбкой. — Батарея в вашей комнате тоже нагревается от бойлера. Зимой тут довольно холодно. Но вы привыкли к такому у себя на родине?

— Да, — подтвердила я, — зимой у нас тоже бывает иногда очень холодно. И влажно.

— Тут то же самое. — Она провела меня обратно в гостиную. В кресле уже разлегся кот, поэтому я осталась стоять. — В плату входит завтрак и ужин, — продолжила хозяйка. — Во сколько вы желаете завтракать?

— Как вам удобно, — ответила я. — Занятия начинаются в девять.

— Каждое утро я хожу к шестичасовой мессе, — продолжала синьора Мартинелли, — не желаете присоединиться? Я прихожанка Сан-Маурицио, а не Санто-Стефано, мне не нравится тамошний священник. Слишком либеральный, слишком легко отпускает грехи. Три раза прочесть «Богородице Дево, радуйся» — ну что это за епитимия?

Я понятия не имела, что такое епитимия. Хозяйку вдруг осенило:

— Так вы не католичка?

— Нет, я принадлежу к англиканской церкви.

— Дио мио, — пробормотала она. — Но все равно, наверно, все мы одному Богу молимся, правда?

Я кивнула. Сказать по правде, у меня никогда не было особых отношений с Богом. В школе у нас были общие молитвы перед занятиями, почти каждое воскресенье я ходила с мамой в церковь, но все это казалось мне каким-то балаганом, показухой. Я считала, что Бог не сделал для меня ничего особенно хорошего, наоборот, забрал отца и шансы на счастливую жизнь.

— Надо будет на праздник взять вас с собой на мессу. Тогда вы поймете, чего лишены. Скоро праздник Спасителя, Феста дель Реденторе, он будет в конце месяца. Мы идем через канал в церковь Спасителя с горящими свечами. Это очень красиво.

— Мне бы хотелось посмотреть, — сказала я, и она еще раз искренне улыбнулась.

— Значит, завтрак в восемь, и ужин в восемь тоже? У нас тут главная трапеза в середине дня, поэтому вечером обычно что-нибудь легкое, вроде супа или салата. Вас устроит?

— Да, вполне.

Синьора Мартинелли сказала, сколько просит за комнату, но я пока еще плохо ориентировалась в лирах, чтобы понять, нормально это или нет. Сколько лир в фунте? Где-то около сотни, правильно? Раньше я никогда не снимала комнату и предположила, что плата вроде бы разумная.

— Уверена, что о правилах в моем доме даже и упоминать незачем, — сказала хозяйка. — Не пить, не курить, и никаких мужчин в вашей комнате. Но, опять же, вы ведь не какая-нибудь малолетняя свиристелка. Наверняка вам известно, как должна держать себя леди.

— Конечно, — согласилась я. — Вряд ли у меня окажется много общего с другими студентами. Я гораздо старше.

— Я закрываю дверь в десять, если только вы заранее не предупредите, что задержитесь, — объявила она.

И в тот же миг воспоминания перенесли меня обратно в монастырь: его двери закрывались в десять, поэтому нам пришлось поужинать пораньше, и Лео поцеловал меня в темноте переулка. Я до сих пор помнила ощущение его губ, прижавшихся к моим губам, его грудь, вздымавшуюся возле моей.

— И никаких мужчин у меня в комнате, — пробормотала я, когда синьора удалилась.

Глава 15

Джулиет. Венеция, 5 июля 1939 года

Я постепенно обживалась в своей новой комнате. Наслаждалась утренним солнечным светом, воркованием голубей на карнизе, кусочком Гранд-канала, видневшимся между зданий. Кот Бруно частенько приходил меня навестить, проявляя интерес ко всем моим вещам, так что теперь я точно знала, что по крайней мере одна жительница Венеции держит дома представителя кошачьего семейства. Ты ошибался, Лео. Интересно, как там мои котята? Лео сказал, они теперь прадедушки и прабабушки. Надеюсь, так оно и есть и они не пошли ко дну, стоило мне только отвернуться. Я стараюсь не думать о Лео, но, проходя или проезжая мимо палаццо Росси, всегда невольно бросаю взгляд в его сторону.

Я сходила в академию и получила список принадлежностей, которые понадобятся мне на занятиях. Боюсь, они окажутся дорогими, но у меня довольно приличная стипендия, а тратить деньги на всякую ерунду вроде выпивки я не собираюсь, — хотя вино тут дешевле воды, и это, конечно, совершенно удивительно.

Я заново открываю для себя Венецию. Впервые у меня есть возможность свободно бродить по ней без сопровождающих и исследовать ее. Думаю, этот город можно изучать всю жизнь и все равно находить что-то новое. После того, как синьора Мартинелли упомянула про мусор и уголь, для которых существуют шкивы, я заметила, что эти подъемники используют еще много для чего. Рано утром жители спускают вниз корзины, а потом поднимают их уже с бутылкой молока или газетой. С бутылками минералки, с продуктами. Нужно проявлять осторожность, чтобы какая-нибудь корзина не приземлилась невзначай прямо на голову!

5 июля. Продолжение

Сейчас случилось кое-что по-настоящему странное.

Я выходила купить все, что нужно для учебы. Возле моста Риальто есть вроде бы неплохой художественный магазин. Я приобрела там краски, кисти, альбом для рисования и угольные карандаши, а потом остановилась на мосту полюбоваться всякой красотой в витрине ювелирного магазинчика, и вдруг оттуда донеслось:

— Грацие милле, синьора Да Росси.

Я стремительно обернулась и увидела, как из магазина выходит ошеломляюще красивая и модно одетая женщина в алом топе с открытыми плечами и широких белых брюках из льна. Ее темные волосы были перехвачены красной лентой, рот под слоем алой помады напоминал открытую рану. Интересно, это жена Лео, Бьянка, или в этом городе живет несколько синьор Да Росси? В первом случае, по-моему, Лео не на что жаловаться.

Я провожала женщину взглядом, пока она спускалась по каменным ступеням моста. У его подножия из тени выступил мужчина. Высокий, темноволосый; в первый миг мое сердце подпрыгнуло, потому что мне показалось, будто это Лео. Но нет, это был совершенно другой человек. Женщина открыла коробочку, которую держала в руках, демонстрируя ее содержимое. Мужчина одобрительно кивнул, достал из коробочки тяжелое золотое ожерелье, и женщина повернулась к нему спиной, чтобы он надел украшение ей на шею. Она повернулась обратно, красуясь ожерельем, мужчина снова одобрительно кивнул, потом она шагнула вперед и подняла голову для поцелуя. Мужчина поцеловал ее, погладил по щеке, скользнул рукой по голому плечу, а потом они разошлись в разные стороны.

Я попыталась осмыслить увиденное. Действительно ли это была жена Лео? И если так, то кто тогда этот мужчина? Возможно, родственник, но по тому, как он на нее смотрел, я скорее предположила бы, что любовник. Знает ли об этом Лео? Беспокоит ли его происходящее? Внутри меня вдруг поднялась волна горячей ярости: эта женщина заполучила того, о ком я так мечтала, и явно абсолютно этого не ценит. Если она совершенно не скрывает своих связей в таком городе, как Венеция, Лео наверняка должен знать о ее неверности.

Однако я постаралась направить свои мысли в более благожелательное русло. Возможно, она не то чтобы неверна в буквальном смысле слова, просто ей нравится, когда ее обожают и боготворят другие мужчины. Ведь Лео же говорил, что она балованный ребенок. Я решила пройтись, но злость никак не исчезала, а вдобавок к ней явилось еще и понимание, что Венеция, в сущности, город маленький. Если я столкнулась с синьорой Да Росси почти сразу по приезде, то наверняка скоро встречусь и с ее мужем. И как я это переживу? Хватит ли у меня стойкости и решимости просто вежливо улыбнуться и идти себе дальше? Непременно должно хватить.

После этого день для меня оказался испорчен. Я планировала сделать покупки на рынке, приобрести цветов в свою комнату и, может, букетик для моей хозяйки, но не смогла придумать ничего, что внесло бы в жизнь радость или красоту, поэтому просто зашла в маленький кафетерий и взяла там кофе с парочкой сэндвичей. В будущем надо будет есть на обед что-то более существенное, раз уж вечерние трапезы у синьоры Мартинелли не слишком обильные. Вчера вечером она подала нарезанное ломтиками яйцо вкрутую с помидорами, моцареллой и хлебом из муки грубого помола. Похоже, мясо в Италии — роскошь, зато рыба тут разнообразная и дешевая. Я намекнула хозяйке, что люблю рыбу, но та ответила, что не готовит рыбных блюд, чтобы квартира не провоняла. Значит, я буду есть рыбу за обедом.

Я принесла покупки домой и получила от синьоры Мартинелли неодобрительный взгляд.

— Надеюсь, в моем доме вы никогда не будете пользоваться красками, — заявила она.

Да уж, мою хозяйку нельзя назвать душевным человеком. Я обнаружила, что вспоминаю дом, свою уютную комнату, обильную мамину еду. Я здесь всего три дня, а уже начинаю ностальгировать. Должно быть, встреча с Бьянкой Да Росси всерьез меня огорчила. Узнать, что она красива, уже достаточно неприятно. Узнать, что ей, судя по всему, нет до Лео никакого дела, еще хуже. Я сказала себе, что это все вообще не моя забота. Я должна жить своей жизнью.

6 июля

Сегодня у меня был первый день занятий. Синьора Мартинелли сварила на завтрак яйцо, будто почувствовала, что для меня это важное событие, так-то она определенно дала понять, что яйца — роскошь, приберегаемая для воскресений. День был ясным и ветреным, и это хорошо, потому что, когда ветра нет, от каналов идет неприятный запах. Я зажала портфель под мышкой и отправилась навстречу своей судьбе. Звучит довольно пафосно, не правда ли? Но так оно и ощущалось. Я шла навстречу своему шансу сбежать от обыденности, рутины, скуки, навстречу возможности по-настоящему раскрыть свои способности.

Первое занятие было из курса, посвященного свободе выразительных средств в живописи; именно его я одновременно особенно боялась, но и сильнее всего предвкушала. Я поднялась по мраморной лестнице, потом по другой, более скромной, и вошла в зал, где пахло скипидаром и масляными красками. Это было прекрасное помещение — недаром же академия располагалась в бывшем дворце: с высоким сводчатым потолком и огромными окнами, в которые лились косые лучи света. Я осмотрелась и увидела, что больше половины студентов уже тут. Они расставляли мольберты, раскладывали кисти и карандаши. Я пробралась в свободный уголок. Похоже, никто меня не заметил. Я осмотрелась еще раз: некоторые из тех, кто пришел сюда, выглядели невероятно юными, не старше девочек из школы, где я учительствовала, а моих ровесников тут точно не было. Я вынула альбом, неуверенно разложила карандаши, уголь, краски и кисти, не зная, будем ли мы в первый же день писать маслом, но потом заметила у стены раковину и множество банок с краской.

Где-то неподалеку часы пробили девять, и с последним ударом в комнату влетел профессор — яркий, экспрессивный мужчина средних лет с седыми кудрями почти до плеч и в красной рубашке с открытым воротом.

— Доброе утро, дамы и господа, — сказал он, — я — профессор Корсетти. Вижу знакомые лица, но и новые тоже. С нетерпением жду, когда познакомлюсь с вами и вашими работами.

Пока что я все понимала — он говорил медленно и внятно.

— Сегодня, для первого раза, я хочу, чтобы вы создали композицию, которая включает лицо, апельсин и церковь. На это у вас есть полчаса. Начали.

Вот так вот. Лицо, апельсин и церковь. Что бы это значило? Я посмотрела на других студентов. Они уже работали — на страницы альбомов ложились смелые, размашистые угольные линии. Я тоже взяла угольный карандаш и неуверенно набросала очертания церкви, потом — стоящего в дверном проеме человека, полускрытого в тени так, что видны были лишь его лицо и протянутая рука с апельсином. Во всяком случае, мне кое-что известно про перспективу, решила я, поглядывая на рисунки расположившихся впереди студентов, какие-то по-детски примитивные, на мой взгляд. Профессор Корсетти расхаживал по комнате, порой крякал, изредка кивал. Добравшись до меня, он остановился и спросил:

— Вы новенькая?

— Си, профессор. Я только что приехала из Англии.

— А в Англии все делается по правилам, так? — Он покачал головой. — Значит, вы нарисовали правильную симпатичную церковь, симпатичную пропорциональную фигурку и симпатичный круглый апельсин. Я теперь я хочу, чтобы вы забыли все, чему вас учили, и слили все элементы воедино. Впишите церковь в лицо, положите лицо на апельсин — как вам угодно, но чтобы они стали частями блистательного единого целого. Capisce?[18]

— Я постараюсь, — решилась ответить я.

Он оставил меня за неуверенными попытками изобразить апельсин с удивленным лицом на алтаре в церкви, а вернувшись, невольно хмыкнул.

— Вот теперь вы пытаетесь что-то сказать, — проговорил он. — Это прогресс.

В конце занятия он собрал наши работы. Некоторые из них были ужасно экспериментаторскими, сложно было разобрать, где на них что, другие смутно бередили душу. Когда очередь дошла до меня, профессор спросил:

— И что же вы сообщаете миру, положив свой апельсин на алтарь, а?

Я понятия не имела, как ответить, и выпалила первое, что пришло в голову:

— Что религия не должна существовать отдельно от повседневной жизни?

Он кивнул.

— Думаю, сегодня вы сделали шаг в нужном направлении.

Завершая занятия, профессор назвал несколько фамилий, и мою в том числе. Мы подошли к его столу.

— Все вы — вольнослушатели из-за границы, — сказал профессор. — Мне хотелось бы пригласить вас, мои зарубежные студенты, сегодня вечером к себе на маленькое суаре, чтобы вы почувствовали себя в Венеции желанными гостями. К восьми часам, третий этаж, дом номер 314 на на Фондамента дель Форнер в Сан-Поло. Это неподалеку от Фрари. Вы знаете, что такое Фрари?

Я не знала, как и несколько других студентов.

— Это большая церковь, которая называется Санта-Мария-Глориоса, но для нас она просто Фрари, — объяснил профессор. — Вы скоро узнаете, что в Венеции ничего не называют так, как оно зовется официально. Это на остановке вапоретто Сан-Тома. Если будете добираться с противоположной стороны Гранд-канала, можете переплыть через него на трагетто у Сан-Тома. Ладно. Вечером увидимся. Приходите голодными, моя жена любит готовить. — Он бросил взгляд на часы. — А теперь я должен бежать. Опаздываю на встречу.

Один из итальянских студентов, который задержался у своего столика, собирая вещи, пояснил нам:

— Он имеет в виду, что его ждет ун’омбра.

— А что это? — спросил один из иностранных студентов.

— В нашем городе есть такая традиция — выпить перед обедом. Кофе, например, с чем-нибудь спиртным, или граппы. Вот увидите, большинство утренних занятий из-за этого очень быстро заканчивается. — Он улыбнулся нам, закинул сумку на плечо, забрал мольберт и ушел.

А мы остались, разглядывая друг друга. Нас было пятеро.

— Все поняли, что он говорил? — спросил крупный рыхлый парень. На нем были сильные очки в роговой оправе, предметы одежды не слишком сочеталась между собой, а по его отрывистому произношению я сразу поняла, что он американец. — У меня неважно с итальянским. Как, он сказал, найти его дом?

— Ты что, не знаешь, где Сан-Поло? — поинтересовалась стоявшая рядом со мной девушка, бросив на парня уничижительный взгляд. Грациозная, с оливковой кожей, а простое черное платье смотрелось на ней просто потрясающе. — Это следующий квартал за Дорсодуро по эту сторону канала. От академии можно пешком дойти, только не заблудись. Карта есть?

По-итальянски она говорила просто отлично — бегло, плавно. Глядя на нее, я не могла не позавидовать.

— Да, а что толку? — отозвался по-итальянски американец. — Все улицы идут не туда, куда кажется, и постоянно меняют названия. — С произношением у него была такая беда, что его слова с трудом поддавались расшифровке.

Другие студенты согласно закивали.

— Совершенно бессистемный город, — сказал высокий светловолосый юноша. — И грязный к тому же. Не думаю, чтоб тут часто чистили каналы.

— Говорят, все лишнее рано или поздно уносит приливами, — по-галльски пожимая плечами, сообщил стоявший рядом с американцем парень — довольно привлекательный, с буйными темными волосами, как у Лео, в расстегнутой у горла белой рубашке. Француз, решила я, и не такой юный, как все остальные. Но все-таки моложе меня. Моих ровесников среди них не было. — Меня зовут Гастон, я из Марселя. А ты? — он повернулся ко мне.

— Джулиет, из Англии, — представилась я, вовсе не собираясь зваться Летти так далеко от дома.

— Джульетта, что за романтичное имя, — слегка улыбнулся Гастон. Он произнес мое имя так, что оно действительно прозвучало романтично, и мне сразу вспомнился Лео, который тоже звал меня Джульеттой.

— За этим господином глаз да глаз, — сказала, обращаясь ко мне, девушка. — У всех французов флирт в крови.

Но я-то видела, какой взгляд она бросила на Гастона. У нее тоже флирт в крови, подумала я.

— Меня зовут Имельда Гонсалес, я из Мадрида, — сказала она. — Но во время гражданской войны мы всей семьей переехали во Францию, в Биарриц. Такое ужасное время! Моего брата убили.

— Ну, теперь, по крайней мере, война закончилась, и победила правая сторона, — сказал блондин. — Генерал Франко наведет в стране порядок.

— Ты так думаешь? — спросила Имельда Гонсалес. — И какой ценой?

— А ты хотела бы, чтобы к власти пришли коммунисты?

— Может, и хотела бы, — сказала она. — Отцу пришлось бежать, потому что он университетский профессор и исповедует более… демократические взгляды. Когда выбор между коммунистами и фашистами, компромисса быть не может. Каждый должен решить, за кого он. — Имельда недобрым взглядом уставилась на блондина. — А ты не иначе как из Германии и считаешь герра Гитлера замечательным.

— Меня зовут Франц. Франц Гальштадт. — Блондин щелкнул каблуками и резко склонил голову. — Но я из Австрии. Счастлив познакомиться.

— А от того, что твою страну оккупировали немцы, ты тоже счастлив? — вызывающе спросила Имельда.

— Все мы — немцы. Мы рады тому, что трамваи теперь ходят по расписанию, — чуть улыбнувшись, ответил Франц. — Не думаю, что для рядовых австрийцев что-то особенно изменилось.

— Только для австрийских евреев, — сказал американец. Меня удивило, что он понял достаточно, чтобы принять участие в разговоре.

— Ребята, не будем ссориться на нашей первой встрече, — вступил Гастон. — Давайте будем маленькой Лигой Наций, хорошо?

— Согласен. Хорошая идея. Я за, — отчаянно закивал американец.

— А как тебя зовут? — поинтересовалась Имельда.

— Генри Дабни. Я из Бостона, — сказал он, протягивая руку испанке, прежде чем обернуться ко мне. — Я очень рад увидеть здесь человека, который тоже говорит по-английски. У меня очень плохо с итальянским. Я прошел ускоренный курс, но забыл все, что выучил.

— Ничего, ты скоро освоишься, раз уж придется постоянно говорить по-итальянски, — сказала я.

— А как вышло, что ты довольно неплохо знаешь этот язык? — спросил Гастон. — По моему опыту, британцы совершенно неспособны к иностранным языкам. Ты уже жила здесь?

— Нет, только приезжала. Но я учила итальянский дома самостоятельно, потому что надеялась сюда вернуться. — Замолчав, я почувствовала, с каким интересом все они смотрят на меня. — Когда умер отец, мне пришлось бросить учебу в художественном колледже и пойти в женскую школу учительницей рисования, но сейчас я получила возможность провести год в Европе, ну и воспользовалась ею, хоть мы все и живем под угрозой войны.

— Не думаю, что война здесь начнется скоро, — сказал француз. — Я слышал, Муссолини определился с планом завоевания Средиземноморья. Он считает, что на подготовку понадобится хотя бы пара лет.

— Он хочет завоевать Средиземноморье? — переспросил Генри. — Новая Римская империя?

— Вот именно, — подтвердил Гастон. — Он считает, что острова должны принадлежать Италии, так что начнет с них. Сперва Крит, потом Кипр, потом Мальта. Мальту ему очень хотелось бы прибрать к рукам, но она принадлежит Британии, и британцы намерены ее сохранить. — Он оглянулся на меня. — Но, как я сказал, вначале ему нужно как следует вооружиться и создать армию, способную сражаться не только с абиссинскими племенами, у которых даже ружей нет.

Испанка покачала головой.

— Он так хвалился этой победой! Вы его слышали? «Наш великий успех — это только начало завоевания всего Африканского континента». Замыслы у него действительно грандиозные. И всех этих несчастных мальчишек призвали в армию, а они вовсе не хотят воевать. Ну какой итальянец получает удовольствие от войны, кроме самого Муссолини? Остальные, как и французы, предпочитают заниматься любовью. — И она снова бросила на Гастона дерзкий взгляд.

Генри определенно упустил большую часть разговора. Я и сама обнаружила, что мне непросто понимать, когда по-итальянски говорят со всякими странными акцентами. Имельда, как и Гастон, говорили уверенно, бегло, а вот Франц до сих пор в основном молчал, так что трудно было сказать, насколько он следит за беседой. Я посмотрела по очереди на своих будущих однокашников-студентов, вместе с которыми мне предстояло провести целый год. Подружусь ли я с ними? И вообще, появится ли у меня здесь хоть один друг? Я неожиданно поняла, что настоящих друзей у меня нет со времен художественного колледжа. Школьные подружки повыходили замуж и теперь растили детей да принимали гостей. В колледже я ни с кем толком не сблизилась, тамошние девчонки казались ужасно богемными и вообще искательницами приключений, они жили в лондонских меблированных комнатах и ходили по пабам и клубам. А потом… почти все школьные учительницы были гораздо старше, чем я, как и большинство жителей нашей деревни. Меня очень радовало общество сестры, Винни, но потом она познакомилась с молодым человеком, вышла за него и уехала в Индию. Теперь у меня не было душевной близости ни с кем, кроме мамы, но я никогда не делилась с ней сокровенными мыслями. Она ничего не знала о Лео, а узнав, ни за что бы не одобрила. Воспитанная баптистами, она непоколебимо держалась своих представлений о том, что хорошо, а что плохо, и перешла в англиканство, лишь когда вышла за папу и поднялась по социальной лестнице.

Зазвонил колокол.

— Нельзя опаздывать на следующее занятие, — сказал Франц, — Хорошее впечатление с первого дня, йа.

— Значит, увидимся вечером, — отозвался Гастон.

— Если Генри не заблудится, — весело покосилась на него Имельда.

Идя на следующее занятие, где мне предстояло рисовать фигуры, я чувствовала надежду. Так здорово стать частью этой компании людей — людей, которые поддразнивают друг друга, делятся своими мнениями и придерживаются разных взглядов. У меня было такое ощущение, будто я вылупилась из кокона.

Глава 16

Джулиет. Венеция, поздний вечер 6 июля

Я только что вернулась с суаре у профессора Корсетти и, скорее всего, не усну в ближайшее время. Меня переполняют энергия и энтузиазм. Именно на такую жизнь я и надеялась, когда приняла решение провести год за границей.

Синьора Мартинелли не слишком обрадовалась, когда я сообщила, что не буду ужинать дома.

— Могли бы сказать и пораньше, — проворчала она.

— Прошу меня простить. Профессор пригласил нас только после занятия. Видимо, он всегда приглашает иностранных студентов после первого урока. Не могла же я отказаться, правда?

— Пожалуй, не могли, — согласилась она. — Надеюсь, вы не опоздаете.

— А можно ли попросить вас дать мне ключ? — спросила я. — Мы приглашены только к восьми, и мне не хотелось бы уходить раньше всех остальных.

Хозяйка поколебалась.

— Что ж, пожалуй, ключ вам доверить можно — сказала она наконец.

— Уверена, я не особенно задержусь, наверно, приду сразу после десяти. И обещаю не шуметь.

Она вздохнула. Я заметила, что она вообще так часто вздыхает, как будто все в этом мире для нее — тяжкая обуза. Этим она отчасти напоминала мне мать, которая тоже была не склонна к оптимизму.

Синьора Мартинелли подошла к столику в прихожей, выдвинула ящик и вручила мне связку ключей.

— Тот, что побольше, от парадной, — сказала она, — а поменьше — от квартиры. И уж постарайтесь их не потерять.

— Я буду внимательна, — пообещала я. — И еще раз прошу прощения, что доставила вам неудобства из-за ужина.

— Ничего страшного, — ответила она. — Я все равно собиралась подать только салями и чуть-чуть салата.

Я пошла в свою комнату и задумалась, что надеть. В прошлом году Лео застал меня врасплох, пригласив поужинать в шикарном отеле. Дамы в Венеции хорошо одеваются, поэтому в этот раз я прихватила с собой кое-что нарядное и теперь разглядывала голубое шелковое платье. Для студенческой вечеринки оно, определенно, слишком официальное. Мне ужасно хотелось вписаться в обстановку, стать своей, не выглядеть старомодной особой преклонных лет. Я представила, как Имельда станет неприязненно поглядывать на меня; сама-то она наверняка будет великолепно выглядеть в каком-нибудь простом черном платье и, возможно, шелковом шарфике, небрежно наброшенном вокруг шеи — подобное удается только континентальным женщинам, мы, англичанки, так не умеем.

В конце концов я остановилась на зеленом платье в белый горошек с белым воротничком. Оно скорее подходило для послеобеденного чая, чем для вечера, но я сомневалась, что мои товарищи явятся в официальных нарядах. А еще наша деревенская портниха сшила его всего год назад, поэтому фасон у него был вполне современный. Глядя в зеркало, я подумала, что хорошо бы тоже иметь простое черное платье, оно бы сейчас очень подошло. Но я избегала черного после того, как умер отец и мама месяцами заставляла нас носить траурную одежду, которая совсем не шла к моим каштаново-рыжим волосам и очень светлой коже. Я гладко зачесала волосы, подумала, не дополнить ли прическу гребнем с самоцветами, но отказалась от этой идеи и вышла из дому.

У меня возникла мысль перейти через мост Академии, а потом двинуться в обход церкви Фрари, но, похоже, прямого пути там не было, к тому же я боялась заблудиться в угасающем свете дня. Потом мне вспомнилось, что кто-то упомянул трагетто на Сан-Тома, и действительно, на моей карте там была изображена пунктирная линия, которая тянулась через канал. Я точно не знала значение слова «трагетто», но подозревала, что это какой-то паром. Решив рискнуть, я срезала путь по Кампо Санто-Стефано, добралась до Гранд-канала и обнаружила очередь людей, желавших переправиться на тот берег. Потом я увидела паром — и он оказался гондолой! Тем, кто стоял впереди меня, помогли спуститься; люди так и остались стоять на дне гондолы, набившись как селедки в бочку, пока их перевозили на другую сторону. Затем гондола вернулась, и я попала в следующую партию. Стоять на дне утлого суденышка было страшновато, особенно когда мимо, подняв волну, промчался вапоретто. Однако все прошло благополучно, а дальше мне уже не составило труда найти Фондамента дель Форнер. Я впервые узнала, что калле — это улица, а фондамента — улица, которая тянется вдоль канала.

Я позвонила в звонок, и меня впустили в подъезд. Квартира находилась на третьем этаже, но в здании был лифт, и я с удовольствием поднялась на нем, вместо того чтобы топать три пролета по ступенькам. Профессор лично открыл дверь и провел меня в большую комнату, окна которой смотрели на город. В этот час солнце только-только село, и черепичные крыши купались в розовых сумерках, низко над ними проносились ласточки, кружили чайки. Великолепное зрелище, и комната тоже была ему под стать: современная белая мебель, длинный низкий диван, современные полотна на стенах — яркие вспышки цвета. Я не успела их рассмотреть, потому что профессор Корсетти представил меня собравшимся:

— А эта молодая дама, мисс Браунинг, приехала к нам из Англии.

Я огляделась и увидела, что Имельда, Гастон и Франц уже здесь, а вот Генри пока нет. Вперед выступила женщина, приветливо протягивая ко мне руки.

— Как мы рады, что вы пришли к нам в гости! — сказала она. — Я жена профессора, Анджелика. Позвольте познакомить вас с нашими гостями.

Я не ожидала, что на суаре будет кто-то, кроме моих однокурсников, и запоздало призадумалась, не следовало ли все же надеть вечернее платье. Обоснованность сомнений подтвердилась немедленно, едва только меня подвели к немолодой женщине, одетой в поразительное темно-синее платье с подходящим жакетом и сапфировым ожерельем. У нее было узкое лицо, по-мальчишески коротко постриженные седые волосы и темные, умные глаза, которые с интересом разглядывали меня. Она напоминала хищную птицу, быть может, ястреба. Мне стало неуютно.

— Графиня, позвольте представить вам мисс Браунинг из Англии, — проговорила синьора Корсетти. — Моя милая, это наша дорогая подруга, графиня Фьорито, известная у нас в городе покровительница искусств.

Я не была уверена, следует ли сделать книксен, и взяла протянутую руку — весьма изящную белую руку с синими жилками, просвечивающими сквозь очень белую кожу.

— Как мило, — сказала графиня на великолепном английском. — И как смело вы поступили, решившись приехать. Учитывая напряженную ситуацию, мы и не надеялись увидеть у себя в этом году англичан. Но не бойтесь, это Венеция. Мы тут не верим в войну.

— А если она все-таки начнется, вы сможете не пустить ее сюда? — спросила я.

— Конечно. Мы просто взорвем нашу дамбу, — сказала она и рассмеялась. — Однако не тревожьтесь. У нашего великого лидера грандиозные планы, но пытаться отправить итальянцев на войну — это все равно что пасти кошек. Думаю, с чудовищными замыслами герра Гитлера нам не по пути.

— Пожалуйста, Габриэлла, говори по-итальянски, — подошел к нам профессор. — Несправедливо, что вы вдвоем ведете разговор, к которому не могут присоединиться остальные гости. К тому же как ей совершенствоваться в итальянском, когда она говорит на родном языке?

— Скузи, Альфредо. — Графиня заговорщически подмигнула мне. — Как у вас с итальянским? — спросила она на упомянутом языке.

— Довольно сносно, — ответила я. — Мне просто нужна практика.

— И вы ее получите, хотя, должна вас предупредить, венецианское наречие ужасно. Мы как будто говорим на своем собственном языке. Мы не здороваемся словами буон джорно, как вся остальная Италия, а приветствуем друг друга, говоря бонди. Вы скоро с этим разберетесь.

— Помолчи минутку, Габриэлла, дай мне закончить знакомство, — сказал профессор. — Это Витторио Скарпа, владелец галереи, он помогает графине собирать ее коллекцию. — Он положил руку на плечо синьору Скарпе. — Если вы освоите то, чему я вас учу, то, возможно, ваши работы появятся у него в галерее или даже на следующей биеннале.

— Профессор, прошу вас, не подавайте студентам ложных надежд. Чтобы выставляться у меня в галерее, им придется выйти на уровень Сальвадора Дали. Как вам отлично известно, я весьма, весьма требователен. Мне подходит только самое лучшее, не так ли, дорогая графиня?

Владелец галереи был куда моложе — пожалуй, около сорока лет — и недурен на латинский лад: с темными вьющимися волосами (хотя, на мой взгляд, он немного перестарался с бриолином), сверкающими карими глазами, в костюме, вероятно, сшитом из шелка-сырца. Его ладонь показалась мне рыхлой и липкой, не самое приятное ощущение. Он снисходительно улыбнулся и проговорил:

— Добро пожаловать в Венецию.

Третий гость был священником. Меня вырастили в лоне англиканской церкви, поэтому я весьма подозрительно отношусь ко всему католическому, но в этом человеке не было ничего пугающего: он был крупным, почти круглым, с розовыми щеками и искрящимися весельем глазами. Его представили мне как падре Тревизана.

— Он тоже иностранец вроде вас, — сообщил профессор.

— Неужели? — спросила я.

Священник хохотнул.

— Это все из-за моей фамилии. Она происходит от города Тревизо, он на материке в получасе езды отсюда. Так что для венецианцев я всегда буду чужаком, хоть и должен отметить, что по меньшей мере один из наших дожей был Тревизан.

— Отец, вы принадлежите к какому-нибудь ордену? — спросил Гастон.

Священник изобразил невинную улыбочку.

— Меня немного тревожили обеты бедности, целомудрия и послушания, — сказал он. — С целомудрием у меня всегда было неплохо, а вот с послушанием не очень, это вам и мое начальство подтвердит, к тому же я люблю порой вкусно поесть и выпить хорошего старого вина.

Все рассмеялись.

— Альфредо, слишком много разговоров, — сказала жена профессора. — Не пора ли ужинать?

— Мы до сих пор ждем еще одного, последнего гостя, кара миа, — ответил он. — Наш американский друг пока не явился.

— Наверно, блуждает по Сан-Марко или Каннареджо, ищет ваш дом, — с нервным смешком произнесла Имельда. — Похоже, он даже не знал, где находится Сан-Поло.

— Должна согласиться, что у нашего города очень запутанная планировка, — сказала синьора Корсетти. — Дадим этому гостю еще немного времени, но мне не хотелось бы, чтобы еда испортилась. А пока, Альфредо, можно угостить наших гостей вином.

— Хорошая идея, — кивнул хозяин и направился к буфету с бутылками и стаканами. — Сегодняшнее событие мы отпразднуем нашим местным игристым, — сказал он, подходя к столу. — Просекко из Венеции. Самое лучшее. — С этими словами он умело свернул пробку, и бутылка с приятным хлопком открылась. Потом профессор открыл вторую бутылку и наполнил бокалы. — Тост за наших гостей из-за рубежа. Пусть они познают, как освобождать свое искусство от всего, чему их учили.

Он поднял бокал. Мы поступили так же и сделали по глотку. Вино было освежающим и лопалось пузырьками, поэтому я с удовольствием его выпила. Мы уже собирались переходить в столовую, когда зазвонил дверной колокольчик и на пороге возник запыхавшийся Генри.

— Скузи, профессоре, — еле вымолвил он. — Заблудился. Не тот путь. От вапоретто пошел направо. Спросил церковь, все подумали, что мне нужно к Сан-Поло.

— Ничего страшного, мой мальчик. Мы вас ждали, но теперь, думаю, можно идти ужинать.

Профессор провел нас через арочный коридор в длинную столовую. Там за раскрытыми остекленными дверями виднелся укрытый от солнца балкон, и по комнате гулял легкий приятный бриз, в котором чувствовался легкий запах морской соли. На столе лежали карточки с именами, и я заняла свое место между графиней и священником. Напротив меня сидел Франц.

— Может быть, вам помочь? — спросила я у жены профессора, которая вошла с подносом маленьких тарелочек.

— О нет, спасибо. Сегодня вы наша гостья, — сказала она, ставя передо мной тарелку с единственным щупальцем осьминога в окружении зеленого салата.

Я уже ела такое в прошлом году в «Даниели» и не смутилась при виде угощения, а вот глаза у Генри и Франца стали встревоженными, тут сомнений не было.

— Наш местный деликатес, — пояснил профессор. — Прочтете молитву, падре?

Священник перекрестился и пробормотал что-то на латыни. Все остальные, кроме нас с Генри, тоже перекрестились. Надо бы тоже научиться таким вещам, если я хочу вписаться в местную жизнь. Я попробовала щупальце, и оно оказалось мягким, как масло, с легким привкусом специй, и вообще вкусным. Но Генри попытался запрятать свою долю осьминога под салатный лист. Заметив это, я с пониманием ему улыбнулась.

Затем последовали паста с крохотными креветками и телятина под густым, приправленным травами томатным соусом. На сладкое было тирамису, мой любимый итальянский десерт. Все начисто опустошили свои тарелки, и сама я съела все до последней крошки. Профессорская жена сияла от удовольствия.

— Вам, молодежь, нужно заглядывать сюда, когда захочется как следует поесть, — сказала она. — Или если понадобится поплакаться в жилетку. И пожаловаться на моего мужа и на его суровые методы преподавания.

— Это для их же блага, Анджелика, — возразил профессор. — Если я не сломаю их стереотипов и не заставлю отказаться от правил, как они найдут способ выразить себя?

В течение всего ужина я беседовала с графиней. Она рассказала, что родилась в Польше, но ее еще ребенком увезли в Париж. Ее родители были еврейскими эмигрантами. В молодости она работала натурщицей у разных художников, в том числе известных импрессионистов, а потом и экспрессионистов.

— Я знавала Мэри Кассат, — сказала она, — и позировала Мане и Берте Моризо. Позже еще и Пикассо, но только однажды: у него были уж очень похотливые глазки и страшно ревнивая любовница. — Графиня коснулась моей руки. — Некоторые художники в знак признательности дарили мне свои наброски.

— Невероятно, — восхитилась я. — Надеюсь, они сохранились?

— О да, я берегла их как страховку на случай бедности, — ответила она, — но, к счастью, вышла за богатого итальянского графа и теперь могу не опасаться нищеты.

— Ваш супруг тоже любит искусство? — спросила я.

— Мой супруг, дорогая, умер двадцать лет назад. С тех пор я — одинокая вдова, но окружила себя замечательными людьми и по-прежнему люблю коллекционировать живопись. — Она поманила меня пальцем. — Вы должны прийти ко мне на суаре, там бывают поистине удивительные люди. Падре Тревизан — мой постоянный гость, но, кажется, его привлекают скорее мои винные погреба, чем беседы. И ваш профессор тоже у меня бывает. Ну и, конечно, Витторио — моя тень.

— Мне бы очень хотелось прийти, — сказала я.

— Передайте своим новым друзьям, что они тоже приглашены, — заявила графиня. Собственно говоря, ближайший прием у меня в воскресенье. Летом народу немного, ведь многие сбегают от жары в горы. Но у вас будет возможность увидеть мою виллу.

— А где вы живете? — поинтересовалась я.

— В Лидо, дорогая моя. Вы уже там бывали?

— Да, я возила туда как-то своих школьниц, чтобы они искупались.

— Ну, тогда вы знаете, как туда добраться на вапоретто, а от причала нужно идти в сторону пляжа по широкой дороге. Моя вилла будет примерно на полпути, справа, за высокими коваными воротами. Вилла Фьорито, у ворот написано. При жизни мужа у нас было в городе маленькое палаццо, но я от него отказалась. Тут слишком шумно.

— Как палаццо может быть маленьким? — удивилась я, и графиня засмеялась.

— Маленькое по сравнению с другими, всего восемнадцать комнат. Но оно было слишком темным и угнетающим, на мой вкус. Я подарила его Маурицио, племяннику моего покойного мужа. Теперь он живет там с супругой. Разве это не мило с моей стороны?

— Очень мило, — подтвердила я.

— Мне нравится делать людей счастливыми, — сказала она. — Тогда, значит, увидимся в воскресенье. Вам понравятся мои друзья.

И вот я сижу у себя на кровати, улыбаюсь и пишу все это. Я меньше недели в Венеции, а уже приглашена на виллу к графине.

Сегодня я научилась рисовать церковь, лицо и апельсин, а еще ужинала с католическим священником и графиней. Неплохо для первого дня в академии! Жду не дождусь, когда напишу обо всем маме. Думаю, мои новости произведут впечатление даже на тетушку Гортензию.

Глава 17

Джулиет, Венеция, 9 июля 1939 года

Воскресенье. В Англии это день отдыха. Все магазины закрыты. Утром звонят колокола, но не в такую бессовестную рань, как тут, и упорядоченно, а не как попало. В погожий денек на деревенской лужайке могут устроить пикник или крикетный матч. Но здесь воскресенье — день шумных празднеств. По всему городу в разное время звонят колокола, сзывая горожан к мессе. Почти все жители, кажется, истово верующие. Синьора Мартинелли, например, пошла сегодня на восьмичасовую службу. Она вежливо спросила, не хочу ли я к ней присоединиться и не возражаю ли, если завтрак будет попозже. Я сказала, что насчет завтрака не возражаю, но отклонила любезное приглашение.

— Знаете, тут ведь есть англиканская церковь. Святого Георгия. Рядом с вашей академией, совсем недалеко. Вроде бы у них службы начинаются попозже, я так понимаю, англичане не из ранних пташек, и, конечно, они не должны поститься перед причастием, раз уж у них нет нормального таинства принятия святых даров. — Она снова фыркнула.

Я поблагодарила ее и постаралась сделать вид, что рада новости о церкви — создавалось ощущение, будто, по ее мнению, тот, кто не посещает хоть какую-нибудь, проклят и обречен на адовы муки. На самом деле мне хотелось побывать в католическом храме, и я сообщила хозяйке, что, пожалуй, схожу в Сан-Марко. Та одобрительно кивнула.

— И прекрасно, — сказала она. — Может, вы еще обратитесь в истинную веру.

Мы вместе позавтракали (без всяких свежих булочек, потому что пекарни закрыты, только мясная нарезка и персики), сидя у открытого окна и слушая далекий звон колоколов. Потом я отправилась в базилику.

Раньше я бывала там только как турист. Сейчас церковь была полна народу. Пел хор, и прекрасные звуки эхом отдавались под куполами. В окна купола лился свет, осветив сперва один альков, потом другой. Везде сияло золото, высокий алтарь блистал драгоценными камнями. В воздухе витал сладкий запах ладана. Привыкшая к простоте англиканских храмов, я была ошеломлена, как будто оказалась на каком-то театральном действе, а не в доме молитвы. Попытки следить за ходом мессы по книге, половина текста которой была на итальянском языке, а вторая половина на латыни, не увенчались успехом. Ударил колокол. Все преклонили колени. Колокол ударил снова. Все встали. Я постоянно отставала от остальных на полсекунды и понятия не имела, что происходит. Внезапно мне стало очень одиноко. Все прихожане сидели со своими семьями — длинные ряды детишек рядом с гордыми родителями, вот один, самый младший, закапризничал, и отец взял его на колени. А у меня никого не было.

Я вышла из храма с чувством неловкости и неудовлетворенности. Может, на следующей неделе нужно будет все-таки сходить в храм Святого Георгия.

Я упомянула в разговоре с хозяйкой, что приглашена на суаре в Лидо — к графине, ни много ни мало. Это произвело впечатление, и синьора Мартинелли предложила пообедать вместе, раз уж меня не будет во время ужина, за который я плачу. На обратном пути из церкви я встречала семьи, направлявшиеся к остановке вапоретто с полотенцами и принадлежностями для пикника. Мне подумалось, что было бы неплохо тоже искупаться, но я уже приняла приглашение своей квартирной хозяйки к обеду. Должна сказать, что та постаралась на славу. Стол — обеденный, а не кухонный, за которым мы обычно ели — был застелен кружевной скатертью. Синьора Мартинелли подала антипасто из дыни и прошутто, потом — пасту с сыром, и под конец — маленькую свиную отбивную с кабачком. Я уже понимала, что приготовить мясо значило для нее пойти на серьезную жертву, и порадовалась, что по условиям найма она все-таки должна иногда подавать его. Она даже открыла бутылку красного вина.

Я спросила синьору Мартинелли о ее семье. Оказывается, ее муж умер много лет назад, но есть сын, который теперь живет в Милане и иногда приезжает в гости. Его жена не очень-то симпатико. И у них нет детей. Могу я такое вообразить? Нет детей. А значит, у нее ни одного внука.

— У моей матери тоже пока нет внуков, — сказала я, — но, наверно, у моей сестры Винни скоро появятся дети. Просто она пока еще не слишком давно замужем.

— А вы? Почему вы не выходите замуж? Вы привлекательная женщина. Неужели вам никогда не хотелось связать жизнь с мужчиной?

— Я живу в деревне и ухаживаю за матерью. Преподаю в женской школе. На самом деле, у меня мало возможностей знакомиться с мужчинами.

— Может, пока вы тут, вам встретится хороший итальянский мужчина, — предположила она.

Я улыбнулась.

— Это было бы славно, но, боюсь, потом я должна буду вернуться к маме.

Мы закончили трапезу фруктами, и я помогла хозяйке вымыть посуду. Голова немного кружилась, потому что привычки пить днем у меня не было. На самом деле у меня вообще не было привычки к вину. Я вернулась к себе в комнату и погрузилась в глубокий сон, а проснулась оттого, что на улице внизу раздавалась песня. Высунувшись в окно, я увидела человека, который сидел у нас на крыльце, играл на аккордеоне и распевал. Вокруг столпились люди, они хлопали и подпевали. Какая-то девочка пустилась в пляс и закружилась так, что ее длинные темные косы взлетели в воздух. Это была радостная, веселая сценка, но я снова почувствовала себя посторонней, наблюдательницей.

В семь часов я оделась, на этот раз в вечернее платье и накидку с бахромой, и собралась на остановку вапоретто. Синьора Мартинелли без всяких просьб вручила мне ключи, как будто вечер с графиней все оправдывал.

— Узнайте, во сколько последнее вапоретто, — сказала она. — По воскресеньям они ходят не так часто.

Я двинулась в путь, полная ожиданий и молясь, чтобы по пути через лагуну ветер не уничтожил мою прическу. Нас пригласили к восьми, но меня воспитали в убеждении, что приходить точно вовремя невежливо. Однако я не ожидала, что вапоретто не будет так долго и что в него набьется такая куча народу, направляющегося в Лидо, чтобы потанцевать или поиграть в азартные игры (оказалось, там расположены ночные клубы и казино). Мы целую вечность высаживали пассажиров сперва на Сан-Дзаккариа, а потом и на других остановках. Поэтому на место я прибыла поздно и поспешила от причала через площадь и дальше по широкой улице под названием Гранвиале Санта-Мария-Элизабета. Мне вспомнилось, как язвительно Имельда прокомментировала опоздание Генри. Интересно, что она говорит обо мне сейчас — если, конечно, приехала сама. Я передала приглашение остальным иностранным студентам, но оно, казалось, не привело их в восторг.

— Ну, если ничего получше не подвернется, — сказал тогда Гастон. — Не то чтобы мне хотелось провести воскресенье именно так. Никто не знает, где можно как следует потанцевать?

Ну а сейчас я глубоко вздохнула, прежде чем открыть эти высокие, увенчанные золочеными пиками ворота и пройти по гравиевой дорожке между пальмами к кроваво-красной вилле. Мне открыл дверь пожилой слуга, который провел меня подлинному мраморному коридору в патио за домом. Между деревьев были развешаны фонарики, мерцавшие от прохладного адриатического бриза. Хотя еще не совсем стемнело, фигуры людей во внутреннем дворике окутывал сумрак, и я на мгновение притормозила, чувствуя неуверенность и побаиваясь толпы.

Но тут меня заметила графиня.

— А-а, вот и моя английская приятельница, — сказала она, выступая вперед и протягивая ко мне руки. — Вы пришли, как замечательно. Позвольте же представить вас моим друзьям.

Я ужасно застеснялась, но выйти к остальным все-таки пришлось. Оказалось, остальные студенты тоже были тут. Даже Генри успел добраться до виллы раньше меня. Он махнул мне рукой и отсалютовал бокалом. Они с Францем стояли возле нашего профессора и его жены. Еще я узнала веселого священника и лощеного Витторио, который болтал с болезненно худой, но ужасно элегантной блондинкой.

— Позвольте представить вам Биби и Артуро из Испании, — сказала графиня. — А это еще одна наша гостья, мисс Браунинг из Англии.

Они вежливо кивнули и вернулись к разговору, а графиня повела меня дальше. Я не сомневалась, что Биби с первого же взгляда на мое платье решила, что со мной даже разговаривать не стоит. Тем временем я оказалась возле другой, высокопоставленной с виду пары.

— Позвольте представить вас графу Да Росси.

Я обнаружила, что почти неприлично уставилась в лицо мужчине с военной выправкой и седыми, стального оттенка волосами, который определенно выглядел как более пожилая версия Лео. Почему тот никогда не упоминал, что его отец — граф?

А граф, видимо, заметил мою тревогу, потому что дружелюбно улыбнулся мне.

— Не надо так волноваться, — сказал он, — уверяю вас, я не кусаюсь.

— С вашей стороны так любезно почтить нас своим присутствием, граф, — сказала графиня и обратилась ко мне: — Вообще-то граф не славится как покровитель искусств.

Это не так, — возразил граф Да Росси. — Я большой ценитель настоящего искусства. Пригласите меня на выставку Караваджо, Леонардо или даже Ренуара, и я немедленно буду там. Я ценю красоту. Но не уверяйте меня, что изображение женщины с двумя головами, одним глазом и тремя грудями красиво!

— Искусство — это не всегда красота, — проговорил профессор Корсетти. — Оно призвано вызывать эмоциональный отклик, будить гнев или даже печалить.

— И какой отклик должна вызывать эта одноглазая дама с тремя грудями? — требовательно спросил граф. — Жалость? Омерзение?

— Может быть, восхищение?

Граф мотнул головой.

— Но вы все же пришли, — сказала графиня, — хоть и знали, что я собираюсь продемонстрировать новое произведение искусства.

— Не смог устоять перед искушением снова увидеть вас, — ответил он.

— Льстец. Но где же ваш сын и очаровательная Бьянка?

— Она не пожелала проделать нелегкое путешествие через лагуну, — с улыбкой сообщил граф.

— Она нездорова? Может быть, в интересном положении?

— Насколько мне известно, нет. Хотя, конечно, надежда есть, — сказал граф Да Росси. — Но я скорее думаю, ей неинтересно наше общество. Слишком многие здесь чересчур стары и скучны для нее.

— Чепуха! — воскликнула графиня. — Говорите за себя. Я, может, и стара, но никто не посмеет заявить, что я скучна, не так ли, дорогой? — Она обернулась к Витторио.

— Категорически нет, кара миа.

Я с интересом наблюдала эту сцену. Так значит, графиня, возможно, не просто покровительствует Скарпе, как меценат галеристу, хотя он моложе ее по крайней мере лет на тридцать? Но она действительно все еще привлекательная женщина с такими живыми глазами!

— Вам до сих пор не предложили выпить.

С этими словами графиня взяла меня за руку и увела от отца Лео.

Меня продолжала бить легкая дрожь. Я чувствовала облегчение от того, что Лео и Бьянка не явились на суаре.

— Ага, вот и приветливое лицо, — сказала графиня Фьорито, переключаясь на английский при виде человека, стоявшего у столика с напитками. На нем был блейзер типично английского вида. — Это мистер Реджинальд Синклер, консул ее величества в Венеции. Реджи, дорогой, это ваша соотечественница мисс Браунинг.

— Здравствуйте, дорогая моя, — приветливо улыбнулся мне консул, пожилой мужчина со светлыми усами и обвислыми щеками, придававшими ему довольно понурый вид. — Так приятно встретить тут землячку, англичанку. Большинство наших сограждан сбежали домой. Подозреваю, они опасаются худшего.

— Вы думаете, будет хуже?

— Боюсь, что да, — ответил он. — Я все жду, не отзовут ли и меня, и если да, то когда это случится. Все зависит от Муссолини: решит ли он взять пример со своего кумира Адольфа. Сомневаюсь, что у него есть ресурсы, чтобы развязать настоящую войну, но даже если он предложит Германии использовать Венецию в качестве военной базы и, следовательно, втянет город в свои политические интриги против воли его горожан, это уже будет достаточно плохо.

— Незадача какая, — сказала я. — Наверно, из Венеции выйдет отличная военно-морская база.

— Нацисты имеют виды на Триест, который до мировой войны был крупной австрийской базой, — объяснил консул, — но Венеция — более безопасная гавань, к тому же среди здешних мелких островков легче спрятать корабли. — Он покачал головой. — Но давайте не будем гадать, что может случиться. Постараемся получить как можно больше удовольствия от великолепного венецианского вечера и приятного общества, согласны?

Я кивнула. Консул взял бокал просекко и передал мне.

— Так вы здесь в гостях?

— Я приехала на год, учиться в академии, — проговорила я. — Получила стипендию и на время распрощалась с учительской работой.

— Ах как славно! На вашем месте я воспользовался бы этим на полную катушку. Венеция по-прежнему один из немногих цивилизованных городов этого мира. Националистические законы, принятые дуче в прошлом году, должны были устранить евреев из сферы образования, а затем лишить их собственности. Но ничего подобного тут не произошло. Венецианцы живут как жили, благополучно ведут дела с гетто и закрывают глаза на горожан еврейского происхождения вроде нашей дорогой графини.

Я в удивлении уставилась на него, а потом перевела взгляд на графиню Фьорито. До сих пор я толком не принимала во внимание того факта, что она еврейка.

— Но ведь ее муж был итальянским графом, — заметила я.

— Разумеется, был, но это не имеет никакого отношения к ее национальности. Насколько я понимаю, она родилась в Париже, в бедной еврейской семье. Конечно, здесь она пользуется большим уважением и многое делает для города, занимается благотворительностью. Большинство даже не знает о ее происхождении. — Консул придвинулся ко мне поближе. — Я посоветовал ей подготовить план побега, просто на всякий случай.

Подошел слуга с подносом закусок. Мистер Синклер с энтузиазмом занялся ими, а я взяла себе шампур с креветками. К нам присоединились Генри Данби и священник, и тревожный разговор закончился. Я знала, что война уже, возможно, маячит на горизонте, но до сих пор не задумывалась над тем, что мне может грозить настоящая опасность.

Глава 18

Джулиет. Венеция, 9 июля 1939 года

Когда принесли еще еды, разговоры стихли. Фуа-гра на тонких узких кусочках поджаренного хлеба, почти прозрачные ломтики сырокопченой говядины, брускетты с тапенадом — все это было вкусным, будоражащим и новым для меня. Я огляделась и увидела, как сверкают в свете развешанных между деревьями фонариков бокалы и надетые на женщинах драгоценности. Трудно поверить, что всего каких-то пару недель назад я была Джулиет Браунинг, школьной учительницей, которая живет в деревеньке и под аккомпанемент передаваемых по радио вечерних новостей ест на ужин сэндвичи с печеной фасолью. Потом мой взгляд остановился на графе Да Росси. Будучи мужчиной в возрасте, он все еще оставался хорош собой. Я обернулась к Генри, который решил завязать со мной беседу.

— Как тебе здешняя еда?

— Великолепная, правда?

— На мой вкус, немножко слишком затейливая. Я бы каждый день ел стейки или рубленые бифштексы, только подавай!

— Значит, ты, наверно, не из богатой семьи?

Он засмеялся.

— Мой отец сам выбился из низов. Он начинал с продажи автомобилей, и дело у него пошло, несмотря на депрессию. Но мама училась в колледже и для детей хотела того же, поэтому я начал изучать бизнес, а потом открыл для себя искусство. Конечно, папа не собирался платить за то, чтобы я учился живописи, пришлось переключиться на промышленный дизайн. Отец думал, что я смогу спроектировать новый автомобиль и мы на этом разбогатеем — ну, знаешь, переплюнем Форда. — Он издал иронический смешок. — А потом я увидел, что можно подать на стипендию и учиться в Европе, и подумал, почему нет? И вот я здесь. Мой старик, конечно, не в восторге, но платит-то не он, так? Я решил, это мой шанс хоть немного повидать мир, прежде чем я на всю оставшуюся жизнь погрязну в продаже машин.

Я посмотрела на его круглое серьезное лицо.

— Разве ты обязан идти по стопам отца?

— Я — его единственный сын. Если не я, то кто со временем его заменит?

Я задумалась над его словами. Вот и с Лео произошла та же история. Единственный сын обязан оправдать все возложенные на него ожидания и жить не своей собственной жизнью, а какой велят. Потом я поняла, что и со мной дела обстоят похожим образом. Я могла бы в свое время остаться в колледже, работать официанткой, чтобы оплачивать жилье и еду, и в один прекрасный день стать художницей. Но вместо этого я поступила как подобает почтительной дочери, и теперь живу жизнью своей матери, а не собственной.

— Зато сейчас мы оба свободны, хотя бы на время, — сказала я.

— Ты права. Вроде как сюрреализм какой-то, да? Все, что вокруг, и мы с тобой попиваем шампанское в обществе аристократов, которые денег не считают.

— Ну да, — согласилась я.

К нам присоединился Франц.

— Хороший вечер, правда? — проговорил он.

— А ты привык к таким вещам? — поинтересовалась я у него, перейдя на итальянский. — Мы с Генри как раз обсуждали, что это как будто жить в сказке.

— Да, мне тоже так кажется. У моего отца пекарня. Он думал, я сошел с ума, раз собрался учиться на художника. Зачем мне все это, если я когда-нибудь стану пекарем? Я сказал, что научу его делать высокохудожественный хлеб.

Мы посмеялись, но когда Франц отошел, Генри коснулся моей руки.

— Будь с ним поосторожнее, — прошептал он. — Думаю, его подослали немцы.

— Ты считаешь, он нацистский шпион? — потрясенно спросила я.

Генри кивнул.

— У меня просто чувство такое. Все они говорят, что из Австрии, но есть в нем что-то такое неправильное. Не могу упрекнуть его ни в чем конкретном, но…

— Когда же мы увидим ваше новое приобретение? — с нажимом спросила испанка Биби. — Мы умираем от любопытства.

— Ну хорошо, — ответила графиня Фьорито, — следуйте за мной, дорогие мои.

И она повела гостей через застекленные створчатые двери в оформленную с большим вкусом комнату: полы из белого мрамора, голубые, обитые шелком диванчики, низкие золоченые столики. На мольберте в самом центре пряталось под покрывалом большое полотно.

— Витторио, драгоценный мой, не окажешь нам честь? — проговорила графиня. — Раз уж именно ты так умно посоветовал мне эту картину и, более того, добыл ее для меня.

Скарпа поклонился ей, коротко и вежливо, потом пересек комнату и одним плавным движением сбросил покров. Все присутствующие дружно ахнули. Картина была разительно современной: яркие вспышки цвета складывались в окровавленную руку, пронзающую одно из цветных пятен, бесплотные лица смотрели из темноты в промежутках между сполохами, их рты были открыты в безмолвном протесте. Она оставляла гнетущее впечатление, но, как мне пришлось признать, была великолепно задумана и выполнена.

— Поразительно, Габриэлла, — сказал профессор Корсетти. — Не правда ли, Артуро?

— Совершенно согласен. Это ведь та работа, которую пришлось вывозить из Германии контрабандой?

— Она самая. — У графини был радостно-взволнованный вид. — До меня доходили про нее разные слухи, и Витторио умудрился встретиться с художником и вывезти картину, спрятав под эталонным пасторальным кошмаром одного из одобренных нацистами пачкунов.

— А этот художник, как я понимаю, не относится к нацистским любимчикам? — спросил мистер Синклер.

— Какое там любимчик, он еще и еврей вдобавок! — воскликнула графиня. — Мы умоляли его эмигрировать, пока еще можно, но у него старые родители, которые никуда не хотят уезжать, поэтому он тоже остался. Я говорила, что заберу родителей к себе, но он сидит в Германии, работает, и, боюсь, у него скоро могут начаться неприятности.

— В каком городе он живет? — спросил Франц.

— В Штутгарте. Днем работает инженером на заводе «Мерседес-Бенц». Он считает, что в безопасности, потому что его цех производит бронемашины, и его там ценят. Свои работы он подписывает псевдонимом, и про них никто не знает, кроме его друзей за пределами Германии.

— Боюсь, он очень рискует, — сказал мистер Синклер.

— Да. Таких, как он, много — тех, кто, вопреки всему, протестует, не демонстративно, но при этом твердо. Храбрые мальчики и девочки.

Имельда коснулась моей руки.

— Наверно, нам скоро пора уходить, если мы хотим успеть на десятичасовой вапоретто. Если опоздаем, придется ждать до одиннадцати тридцати, а там всегда толпа.

— Хорошая мысль, спасибо тебе, — поблагодарила я и пошла за Генри.

— А вы и правда считаете, что это — будущее искусства, Габриэлла? — услышала я слова графа Да Росси. — И отвергаете красоту? Лично я все-таки предпочел бы нацистскую пасторальную сценку.

— Но у вас нет души, Массимо. Я всегда это знала.

Франц внимательно разглядывал картину, и я подумала, не ищет ли он подпись. Вдруг Генри прав и он в самом деле немецкий шпион? Я порадовалась, что художник подписывает свои работы вымышленным именем.

Я подошла к графине, поблагодарила за чудесный вечер и сказала, что мы должны успеть на вапоретто.

— Конечно, дорогая, — сказала она. — Но я буду рада вам в любое время, на всех моих суаре. И заходите как-нибудь чайку выпить — устроим с вами вдвоем милый британский файв-о-клок, хорошо?

— Только не говорите, что у вас есть настоящий британский чай, — смеясь, ответила я. — А то мне тут попадаются только бледные и безвкусные чаи, какой ни попробую.

— Но, дорогая, чай мне привозят исключительно из «Харродса», — сообщила она. — Откуда же еще?

Она потянулась ко мне и легонько поцеловала в щеку. Боюсь, я покраснела, потому что не привыкла, чтобы меня целовали графини. Наша студенческая компания распрощалась и двинулась по бульвару к причалу, где в ожидании вапоретто толпился народ.

— Надеюсь, мы все туда влезем, — заметил Генри, — пусть и как селедки в бочку.

— Надеюсь, всех разом на борт не возьмут, — сказала Имельда, — а то плаванье может закончиться на дне лагуны.

— Я совершенно точно не хочу ждать до половины двенадцатого, — заявил Гастон. — Может, попробовать пробиться вперед?

Но это казалось абсолютно невозможным. Путь нам преграждали семьи с корзинами для пикников, шезлонгами и зонтиками, а еще свирепые с виду бабки, готовые биться насмерть за свой пятачок пространства. К тому же мне совестно было бы взойти на борт на глазах у всех этих старушек и малышей. Франц определенно придерживался того же мнения.

— Думаю, это будет неправильно, — сказал он.

До того как мы успели что-нибудь предпринять, к нам присоединился граф Да Росси.

— А-а, молодежь! Вы тоже сбежали с суаре Габриэллы? Лично мне быстро надоедает современное искусство, и я не могу притворяться, что наслаждаюсь им так же, как остальные. — Тут он заметил, сколько народу на пристани, и проговорил: — Дио мио, не думаю, что все эти люди влезут в одно маленькое суденышко. Вам-то на него точно не попасть, уверяю.

Мы как раз собирались попробовать пролезть вперед, — сообщил Гастон.

— Погодите, я посмотрю, прибыла ли моя моторка, — сказал граф. — Может, я смогу вас подкинуть; надеюсь, вы разместитесь на борту.

— Как вы добры, — произнесла Имельда.

— Нельзя же бросать в беде таких же любителей искусства, как я сам. — Его обаятельная улыбка напомнила мне о Лео. — Идемте посмотрим, тут ли уже моя лодочка, я просил прислать ее к десяти — не сомневался, что дольше мне не продержаться, но отказать Габриэлле очень трудно. — Он говорил, одновременно окидывая взглядом набережную с несколькими причалами поменьше, а потом показал на слишком хорошо знакомый мне катерок из гладкого тика и воскликнул: — Ага, вот и она!

Все мы двинулись за ним, я шла с некоторой неохотой.

— Я прихватил с собой нескольких молодых друзей. Как думаешь, сможем их всех разместить? — крикнул граф человеку у штурвала.

— Попробуем.

Мужчина ступил на пристань из лодки, и мое сердце внезапно подпрыгнуло, потому что это оказался Лео собственной персоной. Граф тоже удивился.

— Лео, что ты здесь делаешь? — Он повернулся к нам. — Это мой сын. Он почему-то приехал за мной вместо слуги. Что случилось с Марио?

— У его брата день рождения, и я отпустил его на весь вечер. К тому же я не против прокатиться по лагуне, сегодня такой хороший вечер. — Лео меня не видел. Он протянул руку, чтобы помочь отцу, потом — Имельде. Франц с его неизменно хорошими манерами пропустил меня вперед. Лео протянул руку мне и вдруг застыл. — Джульетта! Я что, сплю? Вы что здесь делаете?

— Здравствуйте, Лео, — сказала я, — какой сюрприз. Я приехала учиться в академии искусств.

Спускаясь в катер, я почувствовала, как дрожит его рука. Потом он механически повернулся помочь парням.

— Учиться? К нам? И надолго?

— На год.

— Ты знаком с этой молодой леди, Лео? — спросил граф.

— Мы встречались в прошлом году на биеннале, — спокойно заявил Лео. — Помнишь, когда я сопровождал богатых финансистов?

— Ах да. Вам понравилось на биеннале, мисс Браунинг?

— По-моему, там было великолепно. И вокруг такой чудесный сад!

— Это не моя стихия, хотя сын не оставляет попыток затащить меня туда. Но в наши дни какой только мусор не называют искусством!

— Отцу хотелось бы, чтобы на биеннале были сплошь старые мастера, — сказал Лео.

— Конечно, потому что это и есть настоящее искусство. Видел бы ты картину, за которую Габриэлла Фьорито наверняка выложила кругленькую сумму, — жизнерадостно продолжал граф. — Уродливая мазня. Цветные пятна, и все. Грубо и крикливо. Написана подающим надежды еврейским художником, который все еще живет в Германии.

— Ну, такая уж она, графиня Фьорито, — заметил Лео. — Она считает себя великой благодетельницей — вроде Медичи нашего времени. Ей нравится спасать людей, как другие спасают бездомных кошек.

Он поднял взгляд от руля, и наши глаза встретились. Потом лодка полным ходом помчалась через лагуну, и в лица нам задул соленый свежий ветер. Мое сердце билось ужасно громко, я даже боялась, что его стук слышат мои сокурсники, с которыми мы вместе втиснулись на заднее сиденье. Как можно было надеяться, что мне удастся побороть себя? Находиться рядом с Лео оказалось пыткой. Неужели я не понимала, насколько мала Венеция, в которой, чем ни займись, встречи в конце концов не избежать?

— Где вас высадить, молодые люди? — спросил граф. — Наверно, вы все живете рядом с академией?

— Да, пожалуй, недалеко, — сказал Гастон. — Пожалуйста, остановите, где будет удобно. Мы так благодарны за вашу доброту! Без вас мы бы проторчали еще полтора часа на пристани и, может, все равно не влезли на последний рейс.

— Тогда, Лео, причаль рядом с академией, — распорядился граф.

Лео подвел катер к берегу, ловко выпрыгнул из него, закрепил трос и протянул руку, помогая нам сойти с катера. Я пропустила вперед Имельду, и вот пришла моя очередь. Лео уверенно сжал мою ладонь.

— Спасибо, что подвезли, — проговорила я.

— Рад был помочь, — ответил он, — и узнать, что у вас появилась возможность учиться в Венеции. Теперь вы, может быть, все-таки станете великой художницей.

— Вряд ли, — возразила я. — Но учеба наверняка пойдет мне на пользу.

— Вы живете у академии?

— Да, недалеко, пешком дойти можно. — Я поняла, что он хочет узнать мой адрес, но этому не бывать. — Еще раз спасибо. Утром увидимся, — сказала я остальным студентам и зашагала прочь, но задержалась на мосту Академиа и подождала, пока моторка не отчалит. А потом очень быстро пошла домой, и стук моих шагов отдавался от пустынной мостовой и эхом разносился по улицам.

Глава 19

Джулиет. Венеция, понедельник, 10 июля 1939 года

Я старалась не думать о Лео, однако несколько часов пролежала без сна, прислушиваясь к далеким звукам города, и заснула лишь рано утром. Естественно, проснулась я квелая и разбитая. Мыться и готовиться к занятиям пришлось в спешке. Сегодня утром у меня была обнаженная натура; из всех иностранных студентов этот курс, кроме меня, выбрал только Гастон. Судя по всему, нас объединили с итальянскими первокурсниками, все они выглядели ужасно юными, и я чувствовала на себе их взгляды. Один парнишка даже спросил, не преподавательница ли я. После того, как я отрекомендовалась вольнослушательницей из Англии, он смутился и поспешил вернуться на свое место.

Настоящей преподавательницей оказалась пышная дама с крашенными в рыжий цвет волосами, которые каскадом ниспадали ей на плечи, одетая в струящееся платье с внушительным декольте. Во время речи она активно жестикулировала, и я не могла отделаться от ощущения, что ей следовало стать актрисой, а не художницей. Она говорила о красоте человеческой фигуры, о важности линии. Если линия проведена верно, детали сами встанут на места. Кое-кому из младших студентов это показалось смешным, наверно, они воображали эти самые детали.

Посреди аудитории располагался помост, на котором стоял стул со спинкой в виде лестницы. Профессоресса, завершив вступительное слово о том, к чему мы должны стремиться, позвала натурщика. Им оказался хорошо сложенный мужчина, и я поняла, что немного нервничаю. Он поднялся на помост в халате, спокойно скинул его и предстал перед нами абсолютно голым. Послышались тихие вздохи, ахи и даже смешки. Должна признать, что я и сама была поражена, сообразив, что впервые в жизни вижу раздетого мужчину. Конечно, я изучала обнаженные фигуры по художественным книгам с иллюстрациями, но тут было нечто совсем иное. Я изо всех сил старалась не таращиться на него.

Нашим первым заданием было сделать набросок за тридцать секунд. Потом — за минуту. Потом — за пять минут.

— Вы обращаете слишком много внимания на детали, — упрекала профессоресса, прогуливаясь по аудитории. — Прикройте глаза наполовину и рисуйте, что увидели. — Она остановилась за моей спиной и проговорила: — Неплохо.

Поза натурщика поменялась, он уже не сидел, а стоял, а потом стоял, поставив одну ногу на стул, и мы рисовали его в каждом положении. Только после этого нам разрешили сделать законченный рисунок, на выбор углем, пастелью или акварелью. Я выбрала уголь. Оставшийся час мы рисовали, и профессоресса, кажется, осталась мною довольна.

— Вижу, у вас уже был такой курс, — сказала она. — Вы у нас новенькая?

— Я вольнослушательница из Англии, — ответила я, — и училась год в художественном колледже. Но такого курса у меня никогда не было, потому я его и выбрала.

— Хорошо. У вас есть способности к изображению человеческой фигуры. — Одобрительно кивнув, она перешла к следующему студенту.

— Кое-кто явно скрывает от нас свои таланты, — прошептал Гастон, который сидел за мной. — Наверняка ты уже в деталях изучила многих мужчин, вроде того вчерашнего красавчика с лодки, а?

Я ничего не смогла с собой поделать, чудовищно покраснела и сказала:

— Не говори ерунды. Мне удается рисовать людей, вот и все.

— Чувствую, что чопорная мисс Браунинг не так проста, как кажется на первый взгляд, — продолжал он.

Я проигнорировала его и услышала, что он посмеивается. Мне было не совсем понятно, как с ним себя вести: этот парень определенно заигрывал, вот только что он во мне нашел? Особенно если учесть, что он явно интересуется Имельдой. Может, заигрывания — это такой французский национальный вид спорта? Я вообще слишком мало знала о мужчинах, к какой бы национальности они ни принадлежали, мне было известно лишь, что английские мальчишки, которых я знавала в юности, не отличалась утонченностью в обращении с противоположным полом. Подозреваю, всему виной долгие годы, проведенные в закрытой школе.

Однако наша пикировка неожиданно и странно взбодрила меня. Казалось бы, все это должно было меня смутить, но я вдруг поняла, что мне приятно не чувствовать себя позабытой-позаброшенной всеми старой девой, а знать, что я вовсе не такая. Я собрала свои вещи и стала спускаться по лестнице, гадая, где бы пообедать. Неподалеку от академии на Калле делла Толетта была бутербродная, где делали отличные трамеццини — это такие крошечные аппетитные сэндвичи с тунцом и оливками, ветчиной и креветками, которые к тому же отличались дешевизной: берешь штук шесть, а платишь всего ничего. Я понимала, что днем надо бы есть поплотнее, но не могла заставить себя в такую жару умять целую тарелку спагетти. Единственная проблема с этой бутербродной заключалась в том, что там говорили исключительно по-венециански. Теперь я уже понимала, что это не просто диалект, отличающийся главным образом произношением, а какой-то отдельный язык. «Бонди» — это классический пример, ничего общего с «бонджорно», нормальным итальянским приветствием, означающим «добрый день».

Я услышала, как разговаривают на этом языке двое студентов, которые шли впереди меня. Я совершенно их не понимала. Мне страшно повезло, что моя квартирная хозяйка родом из Турина и поэтому не является носительницей местного языка. Пока я предавалась таким мыслям, меня нагнала одна из девушек из класса обнаженной натуры, обладательница юного свежего личика, светлых волос и светлых глаз. Я подумала, что это, возможно, еще одна иностранная студентка, но она приветствовала меня на безупречном итальянском.

— Ну что, глаза открылись, правда же? — смеясь, проговорила она. — Во всех смыслах этого выражения. Если бы это увидела моя бабушка, она потребовала бы немедленно вернуть меня домой.

Я улыбнулась вместе с ней и спросила:

— Ты откуда? Не из Венеции?

— Я из Южного Тироля. Раньше мы относились к Австрии, теперь стали Италией, но у себя дома до сих пор говорим по-немецки. Я скучаю по нашим горам. А ты откуда?

— Из Англии.

— Мадонна! — воскликнула девушка. — И ты не боишься войны? По всему похоже, что Гитлер собирается напасть на Польшу, а как только он это сделает, Англия объявит войну.

— Англия позволила Германии захватить Чехословакию. Может, насчет Польши они тоже как-нибудь договорятся, — ответила я.

Моя собеседница мотнула головой.

— Разве ты не понимаешь? Польша — только предлог. Гитлер хочет изобразить, что его якобы вынудили воевать, хочет выглядеть пострадавшей стороной. Вот, мол, я возвращаю исконно немецкую территорию вокруг Данцига, а эти скоты-англичане пытаются не дать моему народу вернуть то, что всегда ему принадлежало. И Россия его поддержит, так и знай. А Франция поддержит Англию, и вся эта заваруха довольно быстро распространится. Гитлер хочет захватить весь мир. Сталин тоже хочет захватить весь мир, а Муссолини скромный, ему нужно только Средиземноморье и больше ничего. Только кто их всех остановит?

— Думаю, ты права. Англия попытается это сделать.

Она кивнула:

— Думаю, чем дальше, тем хуже. Я видела, что нацисты творят в Германии. Понастроили много танков и всякой военной техники. И уже захватили Австрию, родину моих дедушки и бабушки. — Она притормозила и наклонилась ко мне поближе. — Что ты будешь делать, если начнется? Поедешь домой?

— Наверно, придется, — сказала я. — Хотя все говорят, что в Венеции будет относительно спокойно. Такую красоту никто бомбить не станет.

— Надеюсь, ты права, — проговорила она. — Хотя Италия поддержит Германию. И тебя объявят врагом, ведь так?

— Когда это произойдет, тогда и буду думать, — сказала я, — а пока что я хочу наслаждаться каждым мгновением. На самом деле, мне…

Передо мной стоял Лео с нахальной улыбкой на лице.

— Бонди, — сказал он по-венециански, прежде чем перейти на английский. Мимо нас в ослепительном солнечном свете текли ручейки студентов. — Вот я вас и нашел! Я случайно оказался тут неподалеку, проголодался и подумал, что вы, может быть, со мной пообедаете.

Моя новая знакомая слегка подтолкнула меня локтем, мол, не тушуйся, и растворилась, а я стояла посреди улицы, вцепившись в портфель. Сердце отбивало барабанную дробь.

— Я не могу обедать с вами, Лео, — сказала я, — и вы это знаете. Вы — человек женатый. Неловко выйдет, если вас увидят с другой женщиной.

— Вы думаете, это применимо и к моей жене? — нахмурясь, спросил он. Потом его лицо смягчилось. — Кроме того, это же просто обед, не ночной клуб в Лидо. И не интимный ужин в «Даниэли», как в прошлый раз. Вам нужно поесть, мне нужно поесть. Почему нет?

Нужно было проявить твердость, и я покачала головой.

— Простите, но нет. Это жестоко по отношению ко мне. Вы дразните меня чем-то недостижимым — все равно что морковку перед мордой у осла повесить, чтобы он никак до нее не дотянулся. Разве вам неясно, что, когда я вижу вас, у меня сердце разрывается, ведь я знаю, что вы женаты на другой?.. А еще это просто глупо, потому что мы едва знакомы. Да, мы пару раз встречались, и мне показалось все таким чудесным и романтичным, да только это не реальная жизнь, а просто прекрасный сон. На самом деле вы не знаете меня, а я не знаю вас. Может, я ходячий кошмар.

Это заставило Лео рассмеяться, но его улыбка быстро пропала.

— Я уверен, бывают случаи, когда двух людей мгновенно притягивает друг к другу, — сказал он, — но мне понятно, что вы имеете в виду. Я не хочу повредить вашей репутации в этом городе и не сомневаюсь, что отцу мигом доложат о нашем совместном обеде. — Он стоял и смотрел на меня так, что я смутилась. — Как насчет моего дерева? — спросил он. — Не могли бы мы как-нибудь снова встретиться у моего дерева? И устроить еще один пикник. Помните, как тогда, в «Джардини», за статуей? Там нас никто не увидит.

— Увидят приходящими или уходящими, — возразила я. — Я уже поняла, что это очень маленький город, где все друг друга знают. Уверяю вас, что даже об этом нашем разговоре вашей семье немедленно доложат. — Я глубоко вздохнула и хотела дотронуться до его руки, но потом сочла, что этого лучше не делать. — У вас своя жизнь, Лео. У вас жена, и скоро ваша семья станет еще больше. А я — вовсе не часть этой жизни и никогда не смогу ею стать, и поэтому, пожалуйста, не мучайте меня.

Его глаза затуманились.

— Я совершенно не хочу причинять вам боль, мне просто было необходимо вас увидеть. Убедиться, что вы реальны. Я думал, что вчера вечером в лодке вы мне просто приснились. Или что я навоображал себе всякого. Вы действительно приехали на год?

— Если мою учебу не прервет война.

Он кивнул.

— Жаль, что год нечетный, я был бы рад сводить вас на биеннале. Если в мае вы еще будете здесь, тогда, возможно…

— Думаете, если даже заговорят пушки, у вас в городе все равно состоится международный фестиваль искусств?

— Конечно. Венецианцы никогда не позволят мелочи вроде войны вмешиваться в их культуру. Мы живем нашим искусством и дышим им. Оно — часть наших организмов. — Без всякого предупреждения он вдруг схватил мою папку. — Покажите, что вы нарисовали.

— Нет! — Я попыталась отобрать папку обратно, но опоздала — Лео уже развязал ее завязки.

И сверху, конечно же, оказался изображенный во всех деталях голый мужчина. Лео несколько секунд разглядывал его, потом просмотрел наброски, снова закрыл папку и вручил мне. При этом наши пальцы соприкоснулись, и целое мгновение его рука касалась моей.

— У вас хорошо получается, — сказал он. — Вы чувствуете человеческую фигуру. Начните что-нибудь готовить для биеннале следующего года. Наверно, я смогу сделать, чтобы вашу работу выставили.

— Уверена, на нее никто не захочет смотреть, — возразила я. — Мне легко копировать то, что я вижу, но сомневаюсь, что у меня есть дар изобразить какой-то объект так, чтобы он превратился в мое собственное творение, как это делают великие мастера.

— Тогда, может быть, вам стоит рисовать то, что вы видите. Обычных людей, которые ведут обычную жизнь. Важно задокументировать и это тоже, ведь мы не знаем, что готовит нам будущее.

— Мне нужно идти обедать, — сказала я. — У меня меньше получаса до следующего занятия.

— И вы уверены… — начал он.

— Совершенно уверена. Пожалуйста, возвращайтесь домой, к своей семье.

Он кивнул.

— Ну что же, ладно. Но мне было очень приятно вас увидеть. Это как чудо, правда. Когда в прошлом году я поцеловал вас на прощание, то думал, что это в последний раз.

— Это и было в последний раз, — подтвердила я. — Мне действительно пора идти.

Я чувствовала, как начинают чесаться глаза, и намеревалась уйти, пока предательская слеза не покатилась по щеке. Пошатываясь, я слепо побрела в солнечный свет. От тротуара шли волны жара, от каналов не слишком приятно тянуло запахом гниющей воды. Я пересекла пьяцца перед академией, маленький горбатый мостик и вошла в глубокую тень узкой улицы. Зачем он так со мной? Ему что, совсем нет никакого дела до моих чувств? А потом я вдруг сообразила, что он тоже страдает. Он связан с женщиной, которую не может любить и которая, совершенно ясно, не любит его. Что может быть хуже? Однако я сразу же поняла что: любить мужчину, который никогда не станет твоим. И остаться ни с чем.

Глава 20

Каролина. Венеция, октябрь 2001 года

Сделав неуверенный шаг в большую тихую комнату, Каролина вдруг почувствовала, что у нее перехватило дыхание. И тут, как по команде, из прорехи в темных тучах выглянуло солнце, бросив луч света на воды канала Джудекка и открывавшуюся за ним лагуну. Каролина даже негромко ахнула от восторга.

— Это чудесно, — прошептала она.

— Синьора, — начал мужчина, выступая вперед. — Или правильнее будет синьорина?

— Синьора, — ответила Каролина, ощущая неловкость от прикосновения его руки, но не зная, как выйти из положения, чтобы это не выглядело грубо. Она повернулась к нему лицом. — У меня сейчас развод в разгаре. Муж переехал в Нью-Йорк.

Сообщив это, она почувствовала себя очень глупо; как будто ей хотелось дать этому человеку знать, что она свободна. Поразительная нелепость.

— Синьора, — продолжил он, — боюсь, что документ все-таки поддельный. Кто-то заморочил вашей бабушке голову. Есть же такое английское выражение? — И он подошел, чтобы забрать у нее бумагу. — Теперь я с вашего разрешения отнесу его юристу Да Росси, чтобы он разобрался, подлинник это или фальшивка.

Каролина документ не отдала.

— Вы, должно быть, считаете меня очень наивной, — сказала она. — Думаете, я разрешу вам забрать единственное доказательство того, что эта квартира принадлежит мне? С ним же может случиться какая-нибудь неприятность. Улетит, например, в окно и упадет прямо в канал. О ужас, какая досада, простите-извините.

— Нет-нет, уверяю вас, — начал ее собеседник, но Каролина перебила его:

— Не беспокойтесь, синьор, я лично отнесу его в мэрию. Уверена, там сверятся с записями того времени, чтобы разобраться, имеет ли он силу, а заодно выяснят, не переуступила ли бабушка свои права кому-нибудь еще.

Она снова убрала документ в сумочку и стала расхаживать по комнате. Сняла пылезащитный чехол с чего-то стоящего возле окна, и это оказался симпатичный инкрустированный столик из лимонного дерева.

— О-о! — Каролина провела рукой по столешнице. Чтобы бабушка Летти владела когда-нибудь такой красотой… Она выдвинула ящик, который оказался набит бумагой, вытащила верхний лист, ахнула и подняла взгляд, торжествующе улыбаясь: — Ну, вот, думаю, и доказательство того, что бабушка когда-то владела этой квартирой, согласны? — На листе был изображен вид из окна, перед которым они стояли, внизу виднелась подпись. Д. Б. — Вот, пожалуйста. Джулиет Браунинг. Моя двоюродная бабушка. Она была художницей. У меня с собой кое-какие ее работы, и могу утверждать, что и это тоже ее рука.

— Джулиет Браунинг? — Мужчина по-прежнему хмурился. — Художница? С чего бы семье Да Росси сдавать эту квартиру иностранной художнице? Не думаю, чтобы они когда-нибудь покровительствовали искусствам.

— Может быть, кто-то из старших членов семьи в курсе?

— Послушайте, — сказал мужчина, поглядывая на часы, — сейчас время обеда, мне нужно поесть. У меня сегодня еще полно дел.

— Хорошо, — ответила Каролина. — Я отнесу документ в мэрию и найду там департамент, где проверят этот документ на подлинность.

— На что? — До сих пор его английский был на диво хорош, но последнее слово, кажется, оказалось ему неизвестно.

— Проверят, принадлежит ли эта квартира до сих пор моей двоюродной бабушке, а следовательно, мне.

— Ясно, — сказал он. — Не хотите составить мне компанию за обедом?

Такое предложение застало ее врасплох.

— А что скажет ваш наниматель насчет того, что вы ведете леди обедать, вместо того чтобы работать? — спросила она.

Эти слова заставили мужчину улыбнуться, и улыбка совершенно преобразила его. Он оказался моложе, чем Каролина подумала вначале, и на его лице появилась какая-то дерзкая самоуверенность.

— Видите ли, дело в том, что я — Лука Да Росси. Я только что принял у отца руководство нашей компанией.

— Поздравляю, — сказала она.

— Не уверен, что это уместно. Боюсь, я унаследовал ту еще головную боль. — Он помолчал. — Вы знаете мое имя, но я по-прежнему не знаю вашего.

— Каролина, — сказала она. — Каролина Грант.

— И что же, Каролина Грант, вы со мной пообедаете?

Она заколебалась и даже хотела сказать: «Вы надеетесь, что я смягчусь?», но вместо этого снисходительно кивнула. Незачем враждовать с собственником здания.

— Спасибо, — сказала она, — я уже тоже слегка проголодалась.

Каролина заперла за собой дверь и вместе с Лукой отправилась вниз по лестнице. Она уже была одержима замечательной квартиркой наверху. Теперь-то ей стало ясно, почему бабушке Летти так тут нравилось. В молчании преодолев три пролета, они вышли под ливень. Лука Да Росси раскрыл зонтик, который до этого стоял за входной дверью.

— Сюда, прошу вас, — сказал он, — я знаю тут за углом одно местечко. Это недалеко.

Чувствуя некоторую неловкость, Каролина позволила ему держать над ней зонт. Их плечи соприкасались. Дул сильный ветер, поэтому зонт плохо защищал от косого дождя, и оба они промокли и продрогли к тому времени, как добрались до маленькой траттории. Там Лука принял у нее плащ и повесил на вешалку вместе со своим пальто. Будучи человеком, вращавшимся в модной индустрии, Каролина обратила внимание на лейбл — «Армани». Очень дорогая фирма. Вероятно, Луку тут хорошо знали. Крупный румяный усач проводил их к столику у окна и, после быстрого обмена репликами на каком-то языке, не слишком похожем на итальянский, удалился, возвратившись с бутылкой белого вина.

— Ой нет, сомневаюсь, что я буду пить в такое время, — запротестовала Каролина.

— Но ведь все пьют за обедом. Иначе зачем бы придумали послеобеденный отдых, рипосо? — он засмеялся. — Хозяин сказал, что у него сегодня хорошее фритто мисто, вы его любите?

— Не знаю, не пробовала, но буду рада попробовать.

— И оленина. Сейчас сезон хорошей оленины с холмов.

— Вы плотно обедаете, — заметила Каролина, когда официантка поставила перед ними емкость с сухариками, корзинку с булочками, блюдце оливок и бутыль оливкового масла.

— Обычно это наша самая серьезная трапеза, — сообщил он. — Так полезнее для здоровья. Мы лучше спим, потому что не страдаем несварением. — Лука помолчал и добавил: — И потому что у нас чистая совесть. — Его глаза искрились весельем. Он почти что флиртовал.

Каролина пригубила вино — насыщенное, с фруктовым привкусом, согревающее — и отломила кусочек сухарика, остро осознавая, что сидит за столом с незнакомцем, который наверняка попытается прибрать к рукам вроде бы принадлежащую ей квартиру.

Она глубоко вздохнула, прежде чем сказать:

— Синьор Да Росси, кто-то из вашей семьи может знать о моей бабушке и о том, как она сняла эту квартиру?

Лука нахмурился.

— Отец для этого слишком молод, он родился в тридцать девятом году. Деда убили на войне, а прадед умер в шестидесятые. Бабушка жива…

— Так может, она знает?

Он опасливо кивнул.

— Бабушка не всегда — как это у вас говорится — ясно мыслит. Она уже старая женщина, ей за восемьдесят. Но мы можем попытаться. Предлагаю вам для начала выяснить, не подделка ли эта ваша бумажка и имеет ли до сих пор законную силу, чтобы не тревожить бабушку без нужды.

— Хорошо, — сказала Каролина. — Значит, вначале я должна сходить в мэрию, так?

Лука пожал плечами.

— Если честно, наш юрист справился бы с этим не хуже.

— Я предпочитаю услышать все своими ушами, — ответила Каролина, встретившись с Лукой взглядом и удивившись, что глаза у того оказались синими, а не карими, как она предполагала.: — Где ваш муниципалитет или, может, какая-нибудь подчиненная ему контора?

— Муниципалитет в Ка-Лоредане, это бывшее палаццо на Гранд-канале, недалеко от Риальто, — объяснил он. — Но может оказаться, что старые записи хранятся где-то в другом месте. В Венеции вообще неважно с организацией, тут нет огромных административных офисов, как, например, в Америке. Разные службы раскиданы по всему городу.

— Вы бывали в Америке? — спросила она, заметив в его произношении английских слов легкий американский акцент.

— Да, провел год в университете Колумбии, — сказал Лука, — изучал экономику. И моя мама оттуда родом.

— Ваша мать — американка?

Он кивнул.

— Да, из Нью-Йорка. Они с отцом познакомились, когда мама была студенткой и приехала сюда по обмену из колледжа Рэдклифф. Она тут на третьем курсе училась.

— А ваши родители живы? И вместе?

— Да, и похоже, у них вполне счастливый брак. Отцу только что перевалило за шестьдесят, и он решил отойти от непосредственного руководства нашей компанией. Моя сестра живет в Австралии, и родители часто ездят навестить ее и внуков. Они и сейчас там. Похоже, их очень тянет к внукам, а от меня они пока не дождались ни одного. — Он криво усмехнулся. — У вас есть дети?

— Сын Эдвард, сокращенно Тедди. Ему шесть лет.

— И с кем он, пока вы тут?

— Со своим отцом в Нью-Йорке.

Должно быть, Лука заметил, как ее лицо исказилось.

— Мадонна! Но с ним все в порядке после той ужасной трагедии?

— Слава богу, да, но, похоже, боится летать. Во всяком случае, так говорит его отец. Вернее, его отец говорит, что так говорит психотерапевт.

Ее собеседник нахмурился.

— Повод задержать ребенка у себя?

— Может оказаться, что да.

— Ага. — Он кивнул. — И вы сбежали в этот красивый город, чтобы не волноваться слишком сильно?

Его предположение оказалось чересчур близко к истине, поэтому Каролине захотелось огрызнуться, но она подавила это желание и чопорно проговорила:

— Я приехала отдать дань памяти своей двоюродной бабушке, которая только что умерла. Это от нее я унаследовала квартиру. Я привезла ее прах.

Он вскинул руку.

— Извините, я не хотел лезть не в свое дело.

— А вы и не лезете, и, конечно, вся эта история с сыном еще очень свежа. Муж ушел совсем недавно, а теперь вот не отдает сына. — Она тоже подняла руку. — Простите, нельзя грузить постороннего человека своими бедами.

Кажется, Лука смотрел на нее по-настоящему заботливо.

— Ничего страшного, я понимаю ваши чувства. Это горе и тревога. Они могут просто разъедать.

— Да, — сказала она.

— Я тоже был женат, — выпалил ее собеседник. — Жена погибла через месяц после свадьбы. В автокатастрофе.

— Как я вам сочувствую!

— Да уж, — вздохнул он. — Она тогда слишком много выпила. Нельзя было позволять ей садиться за руль. Теперь я с этим живу.

— Вы не отвечаете за поступки другого человека.

— Только от этого не легче.

— Да, не легче.

Их глаза встретились, и на миг Каролине показалось, что между ними возникла связь, как будто этот симпатичный незнакомец читает ее мысли. Она смутилась, опустила взгляд и принялась теребить салфетку, радуясь, что перед столиком возник усач с тарелкой каких-то непонятных кусочков неизвестно чего. Из кляра торчали усики креветок и щупальца крошечных кальмарчиков. От одного взгляда на все это становилось несколько тревожно, и Каролина осторожно откусила от кальмара, мякоть которого под хрустящим кляром оказалась нежной и сочной. Она подняла взгляд и кивнула:

— Вкусно.

— Вы никогда раньше такого не пробовали?

— Я ела кальмары, но другие.

— У нас самые лучшие морепродукты, — сказал Лука, — и оленина в это время года тоже. Вот погодите, сейчас попробуете. Мы в Венеции хорошо питаемся, если знать места.

— Вы живете в городе? — спросила она.

— Я? У меня сейчас квартира в Лидо с видом на море. Мне там больше нравится. Больше простора. У семьи было палаццо в городе. Знаете палаццо Росси? Отец уже давно от него отказался, там теперь пятизвездочный отель. Очень дорого содержать такой дворец, учитывая прислугу и ремонты. Так что теперь у отца квартира в одном из новых домов на Гранд-канале, а палаццо у нас арендует гостиничная компания. — Он с довольной улыбкой посмотрел на Каролину. — Это достаточно выгодно, правда, не сейчас. Сейчас никто не осмеливается путешествовать.

Официант унес тарелки, а Лука снова наполнил бокалы.

— А вы где живете, синьора Грант? И чем занимаетесь?

— Я жила в Лондоне, мы с мужем оба работали в модной индустрии. Он модельером, а я — в дамском журнале.

— Очень мило.

— Было мило, да. Пока он не уехал в Нью-Йорк и не завел там женщину. — Ее поразила злость в собственном голосе.

— Ясно. И что вы теперь собираетесь делать? Останетесь в Лондоне работать в журнале мод?

— Нет, я собираюсь переехать к бабуле. Двоюродная бабушка умерла, и она теперь совсем одна у себя в деревне. Там очень спокойно.

— А вы нуждаетесь в спокойствии?

— Думаю, да. Мне нужно принять то, что со мной случилось.

Лука неожиданно вскинул глаза и посмотрел на нее через стол.

— А я думаю, вам надо бороться, — сказал он. — Муж забрал вашего сына, а вы хотите его вернуть. Спокойствие тут не поможет.

— Да, — согласилась она, — вы правы. Но пока у него все карты на руках, он же разбогател. У него знаменитая влиятельная любовница, и он утверждает, что ее мозгоправ не разрешает нашему сыну летать.

— Знаменитая любовница?

— Певица Дезире.

— Ах, эта! — Лука пренебрежительно усмехнулся. — Помню, я читал что-то… Ваш муж выиграл конкурс модельеров и стал встречаться с этой певицей, так? — Он мотнул головой. — Не беспокойтесь, все это ненадолго. Если захотите его вернуть, он к вам приползет, обещаю.

— Вы так думаете? — удивилась Каролина.

Он кивнул.

— Конечно. Многие соблазняются чужой славой, но большинство знаменитых людей — как это у вас говорится? — очень поверхностные. Они хотят, чтобы их обожали, и больше ничего. От такой жизни быстро устаешь.

Пока он говорил, перед ними поставили тарелки с олениной, и они в молчании приступили к нежному мясу в крепком красном соусе в окружении крохотных картофелинок и зеленой фасоли. Когда тарелки опустели, им подали кофе и маленькие миндальные пирожные.

— Все было очень вкусно, спасибо, — сказала Каролина.

Лука полез в свой бумажник.

— Вот моя визитка, — сказал он. — Позвоните мне, когда сверитесь с записями городских служб. Если квартира ваша, значит, она ваша. Мне непонятно, как так могло получиться, но придется это принять. И очень прошу вас быть осторожной, потому что в здании идет ремонт. Вы хотите там пожить?

Она еще не думала об этом, и такая идея показалась ей заманчивой.

— Может быть.

— Тогда, пожалуйста, позвоните мне, мы договоримся и сходим к бабушке. Выясним, что ей известно.

Усач подошел помочь им с верхней одеждой, и они вышли в ветреный, дождливый день. Лука взял ее руку.

— Аривидерчи, синьора Каролина. У нас с вами получилась интересная встреча.

— До свидания, Лука. Спасибо за вкусный обед. — Эти слова вылетели из нее машинально, повинуясь британскому воспитанию. Она пошла прочь, чувствуя воодушевление и одновременно понимая, что запуталась. Кто такой Лука Да Росси, очаровательный враг? Если он ремонтирует дом под сдачу, ему определенно захочется прибрать к рукам квартиру на верхнем этаже с ошеломляющим видом. А она тут иностранка. Ей придется действовать очень осторожно.

Каролина быстро шла по Дорсодуро, не замечая ни капающей с балконов воды, ни пронизывающего ветра, который толкал ее в спину. Ею владело всепоглощающее желание подтвердить свои права на квартиру. Она не позволит какому-то незнакомцу завладеть венецианской берлогой своей двоюродной бабушки. То, что она первым делом обнаружила в комнате ящик, полный рисунков молодой Летти, доказывало, что та какое-то время жила там. Теперь Каролине до смерти хотелось разузнать все остальное, понять, чем же занималась бабушка в Венеции. Она подозревала, что объяснение самое простое: бабуля же говорила о какой-то стипендии, которую ее сестра получила на обучение за границей. Наверно, Летти поехала в Венецию и сняла квартиру, чтобы жить там во время учебы. Хотя… зачем снимать жилье на девяносто девять лет, если учеба длится, всего несколько месяцев? И откуда взялись деньги на такую долгосрочную аренду? Лука явно сразу заметил, что квартира высококлассная.

Каролина добралась до моста Академиа как раз в тот момент, когда к причалу подошел водный трамвай. Она села в него и порадовалась, что не придется топать пешком под дождем и ветром до самого Риальто. Сойдя на нужной остановке, она направилась к ратуше, где с раздражением увидела на большой входной двери табличку с часами приема: с десяти до часа и с трех до шести. Между тем было чуть больше двух, и все окрестные магазинчики, похоже, тоже закрылись на обеденный перерыв. Она перешла мост и обошла рынок, который тоже уже закрывался до утра. Лишь на мраморном прилавке лежала одинокая рыбина. Торговец окликнул Каролину, перейдя на английский, когда она сказала, что не понимает его:

— Хотите? Последняя рыба? Хорошая цена, а?

— Извините. Остановилась в отеле, — ответила она и зашагала дальше, воображая, как приходит сюда каждый день и учится торговаться с лоточниками, покупая свежую рыбу и овощи. Фантазии увлекали, но потом ей пришлось напомнить себе о том, что в Англии осталась ее жизнь, что есть сын, которого нужно растить, и бабуля, которую нужно поддерживать.

Наконец часы где-то вдалеке отбили три, и она вернулась по мосту обратно к палаццо. Увы, обстановка внутри не соответствовала внешнему великолепию, а двое служащих, к которым обратилась Каролина, не говорили по-английски. Наконец позвали какую-то молодую женщину, и Каролина объяснила ей, чего хочет. Как и подозревал Лука, записи давних лет хранились в совершенно другом здании. Чтобы попасть туда, нужно было пересечь канал по мосту Риальто, пройти по менее привлекательной части города и, оказавшись в темноватом внутреннем дворике, преодолеть несколько лестничных пролетов. Снова потребовались люди со знанием английского, все происходящее сопровождалось буйной жестикуляцией, и в конце концов некий пожилой господин предложил оставить сертификат у них.

— Нет, простите, — возразила Каролина, — я его из рук не выпущу. Он слишком важный. Можете сделать копию и проверить все по ней?

Господин в конце концов согласился, но дал понять, что поиски могут занять несколько дней, не исключено, что неделю, а может, и еще больше.

— Очень старый документ, — пожал он плечами.

В ней вскипела досада.

— Послушайте, пожалуйста, — сказала она, — очень важно узнать, принадлежит ли мне эта квартира. Кое-кто хочет отобрать ее, если я не смогу доказать, что она моя. Пожалуйста, помогите мне.

Конечно, устоять, когда леди произносит слова «Пожалуйста, помогите», не способен ни один итальянец. Пожилой господин устало улыбнулся:

— Для вас, синьора, я сделаю все, что смогу. Приходите завтра, хорошо?

В результате ей пришлось довольствоваться тем, что синьор Алесси взял у нее фотокопию документа и согласился встретиться на следующий день после полудня. Погода, казалось, испортилась на весь остаток дня и не собиралась исправляться, поэтому Каролина сдалась, вернулась в пансион и провалилась в долгий дневной сон, чему, без сомнения, способствовало выпитое в такой несуразный час вино. Вечером дождь лишь усилился, поэтому она пошла в ближайший ресторанчик, похоже набитый студентами близлежащего университета, где ее приятно удивило качество ризотто с морепродуктами.

Той ночью ей долго не спалось, то ли из-за чересчур обильной пищи, то ли оттого, что ее слишком ошеломили открытия минувшего дня. Каролина лежала, слушая звуки города, пыталась освоиться с мыслью, что она является потенциальной владелицей чудесной квартирки, но существует человек, который постарается сделать все, что в его силах, лишь бы эту самую квартирку отобрать. Ну зачем, черт возьми, ему понадобилось быть настолько привлекательным? Потом она вдруг поняла, что ни один мужчина очень давно не казался ей интересным с определенной точки зрения. Что ж, это пусть и маленький, но все же шажок вперед, прочь от Джоша.

Следующее утро выдалось солнечным, но ветреным. За завтраком Каролина болтала с хозяйкой пансиона и рассказала ей о своих открытиях.

— Семья Да Росси? — Ее собеседница была ошарашена. — Это, знаете ли, один из самых старых родов Венеции, известный аж с Средневековья. Среди них были дож и папа. Они разбогатели на судоходстве, а потом, еще больше, — на судостроении во время Второй мировой. Работали на этих свиней, Муссолини и Гитлера. Вот уж нечем гордиться! — Она с многозначительным видом подтолкнула Каролину локтем. — Я слышала, их патриарх недавно отошел от дел, и теперь всем заправляет его сын. Только теперь тут никто больше не строит корабли. Теперь все верфи в Азии, так ведь?

После завтрака Каролина надела плащ и прокатилась на вапоретто мимо собора Святого Марка, мимо садов, по большей части голых, лишенных листвы, ведь на дворе стоял октябрь, и до самого Лидо. Там она прошла через весь остров до пляжа и некоторое время смотрела, как разбиваются о песок сердитые волны, жалея, что не надела шарф, который защитил бы ее от ветра. Потом перехватила в маленьком кафе мисочку супа минестроне, нетерпеливо ожидая, когда наконец-то можно будет отправиться на встречу с синьором Алесси. В половину пятого она преодолела все лестницы, ведущие к его кабинету. Синьора Алесси на месте не оказалось. Каролина боролась с недовольством, пока не явилась какая-то девушка.

— Ун моментино. Он придет, синьора. Подождите.

Она стала ждать, и пожилой господин действительно пришел, улыбаясь.

— Я нашел запись о вашем сертификате, — сказал он, — это оказалось не слишком сложно. Искать информацию о владениях Да Росси вообще легко. Счастлив сообщить, что с арендой все в порядке. Ва тутто бене, да? Никаких проблем.

Каролина импульсивно подалась к нему и поцеловала в щеку со словами:

— Вы ангел.

Вид у пожилого господина стал до невозможности довольный. Каролина спускалась по лестнице, чуть ли не пританцовывая. С арендой все в порядке. Квартира ее! Она набрала номер Луки Да Росси и оставила сообщение: «Город подтверждает, что мой сертификат в порядке и еще не просрочен. Завтра я вступаю во владение квартирой. Мы можем встретиться с вашей бабушкой?»

Глава 21

Джулиет. Венеция, 20 июля 1939 года

Моя здешняя жизнь идет своим чередом, в ней установился определенный порядок, и он мне нравится. Я встаю, принимаю ванну, завтракаю — обычно мы с квартирной хозяйкой сплетничаем в это время, кто был у мессы, что на ком было надето и что сказал священник — а потом иду учиться. Кажется, у меня появились друзья, или, по крайней мере, приятные знакомства. Я обедала с Генри, который похож на славного щенка сенбернара, и с Имельдой, которая удивительно мила со мной и оказалась вовсе не такой ужасной, как я вначале вообразила. Она и ее родители пострадали от Франко, им пришлось оставить свою жизнь в Мадриде и перебраться во французский город Биарриц. Ее отец, бывший профессор, теперь вынужден работать вахтером. Но дедушка с бабушкой, большие поклонники Франко, платят за обучение внучки. Должна признаться, что сама я пока не достигла той стадии дружеского доверия, чтобы так же откровенничать. Имельда обратила внимание на этот факт, когда мы как-то раз пили перед обедом кофе.

— Ты никогда не рассказываешь мне о себе, — сказала она.

— А нечего рассказывать, — ответила я. — После смерти отца мне пришлось бросить художественный колледж, и с тех пор у меня самая обыкновенная на свете жизнь. Я учу девочек. Иду домой. Живу с матерью, тихо, уединенно.

— А как насчет мужчин? — поинтересовалась она. — Должны же быть какие-то мужчины. Ты не хочешь выйти замуж?

— Конечно, хочу. Но из мужчин у нас в деревне женатый викарий, мясник, тоже женатый, и несколько пожилых работников ферм. И я не могу оставить маму. Она с некоторых пор очень от меня зависит.

— Как же тебе удалось сбежать сюда?

— Тетушка согласилась пожить с мамой этот год.

— Какая она добрая!

— Не совсем так, — улыбнулась я. — Она лишилась австрийской служанки и, кажется, просто не хочет сама делать домашнюю работу.

— Ну, все мы чего-то хотим и не хотим, правда? — сказала Имельда. — Но лично я сомневаюсь, что смогла бы жить без мужчин. Физическая сторона отношений между полами доставляет мне удовольствие, а тебе?

Я почувствовала, что краснею.

— У меня не слишком много опыта по этой части, возможностей почти не подворачивалось. Но несколько раз было очень хорошо.

Еще я подружилась с блондинкой из Южного Тироля, ее зовут Вероника. Она не такая бесцеремонная и прямолинейная, к тому же забавная, милая и очень молоденькая. Отличное противоядие моей подавленности. А еще я снова видела Лео, несмотря на все старания избегать встреч. По большей части у нас нет занятий после обеда. Похоже, тут, как и в Испании, это время сиесты. Все магазины закрываются до четырех. Город дремлет, исключение составляют лишь энергичные туристы. Но я обнаружила, что не способна отдыхать днем. Мозг лихорадочно работает после утренних уроков, и ужасно тянет порисовать. Для студентов академии зарезервированы студии, куда можно прийти поработать, но я последовала совету Лео и стала выходить с альбомом на улицы, стараясь запечатлеть обычных людей за их повседневными занятиями.

Два дня назад я рисовала на узкой улочке сразу за Кампо Сант-Анцоло, что по другую сторону большого храма Санто-Стефано, то есть неподалеку от своего дома. Мне нравилось, как тут рядами висит выстиранное белье, создавая интересный контраст света и тени. Я думала, что картина может получиться хорошая — даже не исключено, что полуабстрактная, из тех, что одобряет профессор Корсетти. Я глубоко погрузилась в свои мысли, а потом почувствовала, что кто-то стоит за спиной, и, обернувшись, увидела Лео.

— Вы что, не смогли найти ничего покрасивее, чем мокрые подштанники и простыни? — с улыбкой спросил он.

Я изо всех сил постаралась, чтобы мое лицо сохранило холодное и отстраненное выражение.

— Вы что, шпионите за мной?

— Нет, это чистой воды совпадение, уверяю вас. Я только что вышел от Альберто Бетори — у него книжный магазин на углу. Вы там уже бывали? Один из старейших магазинов в городе, там можно найти удивительные вещи. Настоящие сокровища. Я возвращался домой после деловой встречи с отцом, шел мимо, ну и меня туда потянуло. А потом я увидел вас. Два приятных сюрприза за один день.

Я сидела на лестнице, и он присел на корточки рядом, на самом ее верху.

— Как вам нравится наш город? И ваша академия?

— Очень нравится и то, и другое, спасибо.

— А как вы оказались в этом районе?

— Я живу неподалеку. — Я пожалела об этих словах сразу, как только их произнесла, заметив, что его глаза блеснули.

— Правда? А на какой улице?

— Я не собираюсь говорить вам этого, а то вы еще нагрянете в гости, и у нас обоих будут неприятности.

— Ладно, но ведь это не ваша улица, я правильно понял?

— Не моя.

— Вы же знаете, как она называется?

— Нет, не знаю.

Он улыбнулся:

— Это Рио Тера дей Ассасини.

— Рио тера вроде бы обозначает бывшую реку, которую засыпали, чтобы сделать улицу.

— Правильно. А ассасини?

— Звучит совсем как «ассасины».

— Именно! Вы правы. Улица ассасинов.

— Боже! — Я, встревожившись, подняла взгляд. — У ассасинов есть в Венеции своя улица?

— Конечно. А как еще их найти, если они вам понадобятся!

Я посмотрела на Лео, не понимая, не шутит ли он. Но вид у него был вполне серьезный.

— Но ведь не в наши дни, конечно? — Я вгляделась в тихую улочку: облупившиеся ставни закрыты, чтобы не пускать в дома зной, на крылечках сидят вездесущие голуби.

Он чуть пожал плечами.

— А что полиция?

— Я уверен, что и ей время от времени требуются ассасины.

— По-моему, вы просто водите меня за нос, Лео, — засмеялась я.

— Вовсе нет! Я и пальцем не дотронулся до вашего очаровательного носика, хотя мне и очень хотелось бы.

— Нет, я имела в виду… Это просто одно…

— Я знаю. Такое английское выраженьице. Вы знаете, что у вас совершенно сумасшедший язык? Отныне мы должны говорить только по-итальянски.

— Сейчас с итальянским у меня получше, — признала я. — За едой мне приходится беседовать, с квартирной хозяйкой, ну и, конечно, в академии тоже все время.

— А хозяйка говорит на чистом итальянском или на венецианском? Не хочу, чтобы вы научились плохому.

— Она родом из Турина, так что, по мне, она говорит на итальянском.

— Это хорошо. — Он снова встал. — Ладно, оставлю вас с вашими набросками. Я должен вернуться к работе, у нас сейчас большой проект. Лично Муссолини заказал у отца Бьянки суда, а наша задача — снабжать армию. Поставлять ей все необходимое по Средиземному морю.

— Для войны?

Он кивнул.

— Отец и тесть, кажется, без всяких колебаний готовы извлекать выгоду из таких вещей.

— А вы?

— Скажем так, я крепко подумаю, прежде чем согласиться. — Он пошел было прочь, но потом снова обернулся ко мне. — Придете в воскресенье посмотреть, как я гребу?

— Где?

— Во время большого праздника будет регата. Вы не знали?

Я покачала головой.

— Это одно из наших главных событий года, праздник Реденторе, спасителя. Его начали отмечать после того, как в шестнадцатом веке город был спасен от чумы. Днем устраивают всевозможные соревнования по гребле, и мне придется участвовать, хотя, боюсь, я не преуспею. Меня записал кузен, мы будем с ним вдвоем в одном экипаже. Он моложе и более ловкий в этом деле. А потом все пойдут по мосту к мессе в церковь Реденторе, и…

— А где она находится? — спросила я, потому что, хотя теперь уже знала много церквей, про эту слышала впервые.

— На Джудекке.

Я нахмурилась, пытаясь сообразить, что к чему.

— Но это же остров. Там нет моста.

— В воскресенье будет. — Вид у Лео стал очень довольный, он явно был рад меня удивить. — Его составят из барж, и люди пойдут к мессе прямо из Дзаттере, а потом будут устраивать пикники со своими родственниками и смотреть фейерверки. Вы должны сходить. Вам понравится.

— У меня нет родственников, чтобы устроить с ними пикник, — напомнила я ему.

— Позовите своих новых друзей из академии. Им тоже понравится.

— Предложу им, — согласилась я. — И посмотреть соревнования по гребле уж точно приду. И на фейерверки тоже останусь. Я их очень люблю.

— Я тоже. Раз вы собираетесь за меня болеть, буду грести изо всех сил. — Он послал мне воздушный поцелуй и поспешил прочь, а я осталась — взволнованная, встревоженная и вновь поставленная в тупик.

Мне очень нравилось беседовать с Лео. Мы разговаривали с ним так непринужденно, словно и не расставались. Шутили, смеялись. И все-таки это как-то неправильно. Ну с чего я решила, что приехать сюда — хорошая идея?

На следующий день, когда я пришла домой, квартирная хозяйка встретила меня подозрительным взглядом.

— Кто-то принес вам цветы, — сказала она, указывая на завернутый в бумагу и перевязанный белой ленточкой букет, лежавший на столе в прихожей.

— Правда? Как мило! — Я понятия не имела, кто бы это мог быть. — А записка там есть?

— Я так понимаю, да, — проговорила синьора Мартинелли, и у меня создалось впечатление, что она уже нашла записку и прочла ее.

Я подошла, взяла букет и вдохнула сладкий аромат роз. Хозяйка была права, среди цветов оказалась записочка. Я развернула ее.

Вот видите, узнать, где вы живете, было легко. В этом городе все друг друга знают. Достаточно было спросить про женщину из Турина!

Подписи не оказалось, что меня порадовало. Я слегка улыбнулась хозяйке.

— У вас найдется ваза? Можно поставить их на кухонный стол и вместе наслаждаться их красотой.

— И от кого же такой букет? У вас есть поклонник?

— Нет-нет, это просто друг.

Она кивнула и бросила будто невзначай:

— Мне сказали, что на нашей улице видели младшего Да Росси. — Мое лицо вспыхнуло, подтвердив ее подозрения. — Не советую вам связываться с этой семьей. И о жене этого парня я всякое слышала. Ее папаша связан с мафиози, если вы понимаете, о чем я. Он не будет церемониться с теми, кто… — Она не закончила фразу, но я поняла, что имеется в виду: «с теми, кто перейдет дорогу его дочери».

— Это просто друг детства, — заявила я, — и все.

— Вот пусть им и остается.

— Не волнуйтесь, синьора, у меня и в мыслях ничего другого нет, — сказала я, взяла цветы и отнесла их в кухню.

Глава 22

Каролина. 2001 год

На следующее утро Каролина отправилась в унаследованную квартиру. Она решила пока не выписываться из пансиона, просто на случай, если квартира непригодна для жилья. Поднимаясь по лестнице и открывая дверь в тайный приют двоюродной бабушки, Каролина слышала стук молотка и отдаленные голоса, но Лука ей не попался. Солнце светило ярко, и перед ней открылся впечатляющий вид на лагуну. Она простояла перед окном несколько долгих минут, прежде чем начать исследование остальных комнат. С одной стороны обнаружилась кухонька с кастрюлями и сковородками, на сушилке у раковины стояли две чашки и тарелки. С другой стороны в дверном проеме виднелась ванная, а за ней — спальня. На кровати все еще лежали простыни, но, судя по следам, постель уже давно облюбовали мыши.

— Нужна будет новая кровать, — сказала себе Каролина.

Потом она открыла шкафы и обнаружила, что там полно лежащей в беспорядке мятой одежды. Это само по себе было странно, ведь двоюродная бабушка всегда поражала педантичной аккуратностью. Еще более странным казалось то, что бабушка Летти, уезжая, не забрала свои вещи. Все тут выглядело так, словно она просто вышла, собираясь вернуться. Потом Каролина в изумлении застыла, потому что среди женских вещей обнаружились еще и детские: девчоночий джемперок, юбочка, пара носков. Ну кто же, скажите на милость, делил квартиру с бабушкой Летти? Может быть, пожилая синьора Да Росси прольет на это свет.

Каролина подняла голову, услышав на лестнице шаги. Потом раздался стук в дверь, и вошел Лука. Он тяжело дышал.

— Просто восхождение какое-то, — сказал он. — Вы здорово накачаетесь, если будете тут жить.

— Я не собираюсь здесь жить, — возразила Каролина, — моя жизнь в Англии. Но мне бы хотелось приезжать сюда в отпуск. А на лето, может, буду сдавать.

— Поздравляю вас, — проговорил Лука. — Я переговорил с нашим адвокатом и старшими менеджерами, они не меньше меня озадачены тем, что кто-то из компании сдал часть нашей собственности. Но город объявил сделку действительной, так что мне больше нечего сказать. — Он подошел к окну. — У вас один из лучших видов в городе.

— Да, знаю, — согласилась она. — Я только начала осматриваться, и так странно… Бабушка как будто собиралась вернуться сюда и поэтому все оставила. Посмотрите, вон чашки у раковины стоят. Даже баночка с чаем есть. А в шкафах в спальне полно ее вещей, и еще там детская одежда.

— У вашей двоюродной бабушки были дети?

— Нет! — невольно засмеялась Каролина. — Она была настоящей старой девой, ужасно благопристойной, никогда не выходила замуж. А одежда подошла бы девочке-подростку. У нас в семье никого подходящего по возрасту нет.

— Есть еще одна странность, — сказал Лука. — Документ датирован тридцать девятым годом, когда Англия уже воевала. Почему ваша бабушка не вернулась домой? Италия подписала с Германией пакт о ненападении и летом должна была вступить в войну. Ваша родственница должна была понимать, что будет в опасности, если останется.

— Может, это и есть объяснение, — предположила Каролина. — Ей пришлось уезжать в спешке, когда за ней пришли власти. Тогда-то она, наверно, и сбежала в Швейцарию. Бабуля рассказывала, что ее сестра провела там войну и помогала детям-беженцам.

— Тогда, возможно, это объясняет вторую загадку, — ответил Лука. — Наверно, девочка как раз была из этих детей.

— Надеюсь, ваша бабушка что-нибудь вспомнит.

— Ах да, я же пришел сказать, что мы можем сегодня ее навестить, но гарантий, что голова у нее будет ясной, конечно, нет. Иногда с ней все в порядке, а иногда ее уносит в другие миры.

— Можно попытаться, — сказала Каролина. — Если у вас найдется время.

Он пожал плечами.

— Эти ленивые задницы внизу возятся с ремонтом дольше, чем мне хотелось бы, так что я совершенно свободен. Вы хотите идти прямо сейчас, или вначале все тут получше разведаете?

— Лучше пойти сразу, — решила она. — Я собираюсь переехать сюда, как только раздобуду новую кровать. В старой, похоже, мыши пригрелись.

Лука оглянулся по сторонам.

— Удивительно, что все остальное в порядке, ведь столько лет прошло. Кстати, сколько? Шестьдесят? Почему тогда тут так мало паутины? И пыли? Такое впечатление, что она съехала неделю назад… если не считать мышей. — И он засмеялся.

— Замок спящей красавицы, — пробормотала Каролина.

— А ваша двоюродная бабушка была красавицей?

Каролина улыбнулась.

— Я знала ее только старушкой. Как я уже сказала, она всегда была ужасно чопорной. Никакой суеты, никаких излишеств. Но бабуля говорила, что в молодости у нее были чудесные рыжевато-каштановые волосы.

— Каштановые?

— Ну, знаете, цвета меди. Немножко в красноту. — Она помолчала, глядя на Луку. — Вот как у вас.

— A-а, ясно. Это я в мать пошел. Меня за них в школе дразнили. И у отца, кажется, тоже были рыжеватые волосы, пока он не поседел. Мой отец — очень привлекательный мужчина.

«И ты тоже», — подумала Каролина, но, конечно, не произнесла этого вслух. Они спустились по лестнице. Небо быстро затягивало тучами.

— Далеко живет ваша бабушка? — спросила Каролина.

— Она в доме престарелых, в Лидо.

— Значит, поедем на вапоретто? — Она нервно подняла глаза: дождь явно собирался зарядить снова.

— Нет, зачем? — Он махнул рукой. — У меня катер, на нем гораздо быстрее.

Лука отвел ее к причалу и спрыгнул в ухоженную тиковую лодку с кабиной на корме. Он помог Каролине спуститься и отвязал канат. Взревел, оживая, мотор, и катер помчался по каналу к морю. Как только последние дома остались позади, Лука прибавил газу. Каролину ошеломили мощь и скорость этого маленького судна. Лука обернулся к ней с радостным оживлением на лице.

— Красота, да? Моя новая игрушка. — И добавил: — Не бойтесь, я хорошо вожу.

— Я вовсе не боюсь, — возразила она.

Лука усмехнулся, подмигнул и снова сосредоточился на управлении. Каролина уставилась ему в затылок. Эта улыбка с подмигиванием… он определенно заигрывал. «Держи ухо востро с итальянцами», — велела она себе. Их катер обогнул заходящие в гавань грузовые суда и в мгновение ока оказался на острове Лидо. Лука выпрыгнул на причал, привязал катер и протянул Каролине руку.

— Надеюсь, вы не слишком промокли? — спросил он.

— Нет, со мной все отлично. На самом деле, мне понравилось.

Он одобрительно кивнул и направился к современному белому зданию, фасад которого выходил к воде. Внутри Луку приветствовала медсестра в белом халате, она отвела их в комнату, расположенную в глубине здания. Там, опираясь на подушки, сидела маленькая старая дама. Ее волосы были белоснежными, лицо — спокойным, но когда она открыла глаза, те оказались темными и тревожными.

— Что такое? — требовательно спросила она.

— Нонна, я хочу познакомить тебя со своей подругой, — сказал Лука.

Итальянского Каролины хватило, чтобы понять его.

— На этой-то ты в конце концов женишься? — спросила старая дама. — И дашь нам наследника?

Лука против воли улыбнулся и повернулся к Каролине перевести сказанное:

— Она хочет, чтобы я на вас женился и произвел на свет наследника. — Он уселся на краешек бабушкиной кровати. — Эта леди из Англии, она хочет с тобой поговорить.

Старуха всмотрелась в лицо Каролины, моргнула и встрепенулась.

— Из Англии? — Ее лицо неожиданно стало враждебным. — Англичан я не люблю.

— Она просто хочет задать тебе пару вопросов, а потом мы уйдем, — терпеливо объяснил Лука. — Ей нужно узнать, не помнишь ли ты одну англичанку, вы могли встречаться в начале войны. Она жила в одном из наших домов. Мисс Браунинг. Ты была с ней знакома? Может, она была подругой семьи? Тебе говорит что-нибудь это имя?

— Нет, я ее не знаю. И никогда не слышала об этой женщине. С чего бы мне вдруг дружить с англичанками? Я вообще ненавижу англичан. Как по мне, пусть бы они все умерли. — Она принялась размахивать руками, как будто гоняла мух. — Уведи ее отсюда. Никогда больше не хочу ее видеть. Эта англичанка явилась, чтобы мне напакостить. Чтобы заставить меня страдать.

Лука поймал ее руку и погладил.

— Нет, нонна, она тебя не обидит. Она просто хочет узнать о своей родственнице, которая когда-то здесь жила, вот и все.

Но старушка явно расстроилась и никак не могла успокоиться. Каролина коснулась плеча Луки и прошептала:

— Нам лучше уйти.

— Извините, — сказал он, когда они снова оказались под открытым небом. — Не знаю, много ли вы поняли. Она по каким-то причинам невзлюбила британцев. Может, много лет назад произошло что-нибудь неприятное. У нее путается прошлое и настоящее. Но она сказала, что не знает вашу двоюродную бабушку и никогда с ней не встречалась.

— Ничего страшного, — ответила Каролина, — у бабушки не было причин встречаться с членами вашей семьи. Думаю, квартиру ей сдала компания. Наверно, люди уезжали из города, боясь войны, и в компании предпочитали, чтобы квартиры были арендованы, а то в них набились бы сквоттеры.

— Это похоже на правду, — сказал Лука, — но сдавать жилье на девяносто девять лет? Я не вижу в этом никакого смысла. — Он вздохнул. — Ну, вряд ли мы теперь что-то еще узнаем, разве что вы отыщете какие-нибудь письма от вашей тетушки нашей компании, или наоборот. Может, они что-то прояснят.

— А может, что-нибудь найдется в ваших архивах, — предположила Каролина.

— Возможно. Раз городские власти не считают, что это надувательство, мне приходится принять такое положение вещей. Наверно, кто-то из компании совершил ошибку или пошел на поводу у каприза, и теперь мы, скорее всего, даже не узнаем, кто это был. — Он помог Каролине сесть в катер. — Так что наслаждайтесь своей новой квартирой. Ведь как знать, может, я решу, что хочу выкупить у вас сертификат. Собственность в Венеции сейчас стоит хороших денег.

Каролина чуть не выпалила, что ничего не хочет продавать, но потом смолчала. Незачем проявлять сентиментальность. Деньги понадобятся на адвоката, если он потребуется, чтобы вернуть Тедди. Они промчались по лагуне, катер подпрыгивал на волнах, потом с глухим стуком ткнулся в причал, от которого начинался их путь. Лука помог Каролине выйти на берег.

— Боюсь, рабочие будут шуметь, — сказал он, — и еще в здании нет отопления. Но в остальном, надеюсь, вам там понравится. Дайте мне знать, если найдете что-то интересное — например, какую-нибудь переписку.

Он снова завел мотор и был таков. Каролина опять поднялась по лестнице на самый верх и, оказавшись в квартире, опустилась в одно из кресел. Ее совершенно вымотало это утро, слишком уж много эмоций пришлось испытать. Определенно, ее появление разбудило в бабушке Луки какие-то болезненные воспоминания. Чем больше Каролина об этом думала, тем сильнее утверждалась в мысли, что их вызвал именно ее вид. Она начала подозревать, что старуха все-таки помнит мисс Браунинг.

Глава 23

Джулиет.

Поздний вечер воскресенья 23 июля 1939 года

Не знаю, как изложить все на бумаге, но я должна это сделать. Когда-нибудь мне захочется вспомнить сегодняшний день во всех деталях. Во всех деталях, включая самые мелкие и незначительные.

Это был день Феста дель Реденторе. Квартирная хозяйка поставила меня в известность, что из-за праздника готовить вечером не будет. Вы же помните, сказала она, я говорила вам об этом празднике, одном из самых главных событий в Венеции. В нем участвуют все. Те, у кого есть лодка, будут в лодках. Она сама собирается перейти через мост, чтобы поучаствовать в пикнике, сходить к мессе и полюбоваться фейерверками. Вообще-то это семейный праздник, но раз родственников в городе у нее не осталось, она присоединится к другим вдовам с их улицы, их детям и внукам. Если я захочу, мне тоже будут рады. Большая месса начнется в семь вечера, но перед этим состоятся соревнования гребцов, ярмарка и игры для детей.

— Значит, утром вы не пойдете в церковь, раз месса будет вечером? — спросила я.

Вид у синьоры Мартинелли стал настолько возмущенный, как будто я предположила, что она может прогуляться по окрестностям нагишом.

— Как это не пойду в церковь? Конечно, я должна пойти. Чтобы причаститься. А перед причастием полагается поститься с полуночи, значит, надо идти к утренней мессе, потому что я не дотяну до вечера без еды и питья.

Мне, выросшей в лоне нестрогой, лояльной англиканской церкви, такие правила казались странными. Если для получения причастия важен пустой желудок, тогда достаточно не есть всего час, это же ясно. Почему поститься следует с полуночи? Выходит как-то слишком долго. Но я вообще многого не понимаю у католиков — например, того, что им полагается признаваться в грехах священнику и получать от него прощение. Мои блуждающие мысли прервал вопрос квартирной хозяйки:

— Так вы пойдете на праздник?

— Наверно, но, скорее всего, не на мессу, — ответила я. — Может, посмотрю соревнования гребцов и фейерверки. И, может, кто-то из студентов сходит со мной на пикник, хотя, на самом деле, это же семейный праздник, правильно?

— Вечером меня дома не будет, так что еды я вам не приготовлю.

— Не беспокойтесь, ведь какие-то магазины наверняка еще не закроются? Я сама куплю что-нибудь для пикника.

Хозяйка вдруг похлопала меня по руке.

— Не переживайте, у меня тут полно еды. Ее всегда слишком много. Сможете сами все сделать.

Поспать подольше в воскресный день, если ты в Венеции, просто невозможно. Первые колокола начинают бить в шесть утра, а потом почти каждые полчаса эстафету подхватывают другие церкви. Иногда колокола четырех или пяти храмов звонят одновременно, и тогда весь город наполняется их звуком. Я слышала, как квартирная хозяйка суетится в кухне, как обычно разговаривая со своим котом Бруно. Чем лежать в кровати и ничего не делать, подумала я, лучше тоже встать. Я сполоснулась, надела самое легкое хлопчатобумажное платье, потому что уже становилось жарко и душно, а потом вышла в кухню. Ясно было, что синьоре Мартинелли предстоит непростой день, поэтому я взяла на себя смелость сварить нам кофе и выставить на стол хлеб, сыры и варенье. Когда хозяйка вернулась из церкви, и обнаружила, что ее ждет завтрак, вид у нее стал невероятно довольный.

— Надеюсь, вы не возражаете, — сказала я. — Я же знаю, у вас сегодня много дел.

— Очень вам благодарна, — отозвалась она. — Мне еще булочки печь, а день будет жарким. — Она подумала, а потом добавила: — К счастью, вдова Греви предложила сделать сарде ин саор[19]. Вы же знаете, как я не люблю, когда в моем доме пахнет рыбой.

Я однажды видела такое блюдо в меню и понимала, что это свежие сардины, приготовленные в каком-то соусе, но пока его не пробовала. Может быть, удастся это сделать вечером, если я найду синьору Мартинелли с ее компанией и мне предложат угоститься.

Мы вместе позавтракали, потом я вызвалась помыть посуду, а хозяйка тем временем достала свои книги с рецептами и принялась за дело. В кухне аппетитно запахло чесноком и луком, а потом и выпечкой. Я вернулась к себе в комнату и уселась там поработать над некоторыми из набросков и довести их до ума. Где-то в полдень синьора Мартинелли постучалась ко мне и сказала:

— Ну так я пошла. — На ней были цветастое шелковое платье и выходная шляпка — весь наряд подходил скорее для свадьбы, чем для пикника. — Синьора Бертолини только что вышла из дому, я видела. Могу я попросить вас запереть дверь и взять с собой ключ? Я оставила вам на кухонном столе еду для пикника.

Я наблюдала из кухонного окна, как она вышла из дому и присоединилась к ватаге вдов, каждая из которых несла большую коробку или корзину с едой. Ясно, что голодать им не придется. Потом я увидела, что она разложила на тарелке нарезанную ветчину, салями, помидоры и сыр. Отдельно лежали ломтик какого-то открытого пирога и несколько слив. Я упаковала все это, подождала того времени, когда, по моему разумению, все должно было начаться, и тоже надела шляпу. Сидеть на солнце наверняка будет жарко. Мне не хотелось нагружать себя множеством вещей, поэтому я положила в карман платья ключи и немного денег, а сумку с кошельком оставила дома, подозревая, что в праздничный день карманникам самое раздолье. Хотя у меня им много и не взять.

Улицы были почти пустынны, когда я вышла на пьяцца перед Санто-Стефано, подняла глаза и только сейчас заметила, что все балконы декорированы гирляндами, бумажными фонариками и цветами. Идя по мосту Академиа, я увидела бесконечный поток лодок, он тек по Гранд-каналу; большинство из них были тоже украшены, и в каждой пила, ела и веселилась многочисленная публика. Глядя на все это с моста, я заметила, что над материком сгущаются тучи. Такое явление не было необычным для этого времени года: над Доломитовыми Альпами часто гремят грозы, но нас на острове они накрывают редко.

Я шла через сестьер Дорсодуро к набережной под названием Дзаттере. Странно, но до сих пор мне не доводилось бывать в этой части Дорсодуро, хотя это довольно небольшой островок. Променад Дзаттере тянулся вдоль широкой водной артерии — широкой настолько, что называть ее каналом казалось неправильно. По другую ее сторону находился остров Джудекка; обычно туда не добраться без парома, но сегодня к нему протянулся импровизированный мост. Баржи выстроились борт о борт, а поверх их палуб проложили деревянный настил. Вся эта конструкция показалась мне довольно ненадежной. Мост заканчивался перед выходящим на набережную красивым белым фасадом церкви. Из книг я знала, что такой стиль в архитектуре называется палладианским — нечто вроде неоклассики с колоннами. Остальная часть церкви была теплого оранжевато-розового цвета, а венчали ее большие купола.

Я осмотрелась, не видать ли кого-то из однокурсников. Мой рассказ о предстоящих гребных гонках, а также о возможности устроить пикник и полюбоваться фейерверками не вызвал особого энтузиазма. Имельда заявила, что не намерена сидеть на солнце, рискуя получить солнечный удар. Гастон сообщил, что не интересуется религией. Франц предположил, что может прийти, если на дом зададут не слишком много, а Генри только заметил, что по описанию вроде бы будет весело. Я сказала, что постараюсь быть где-нибудь неподалеку от моста, но кругом толпились люди, кто-то ждал возможности перебраться на ту сторону, кто-то уже занял места, чтобы пировать, наблюдая за гонками. Генри я не увидела и подумала, что вряд ли смогу найти кого-нибудь в хаотично движущейся людской массе. Да и отыскать место в тени, скорее всего, тоже не удастся: похоже, каждый дюйм по обе стороны канала был уже занят покрывалами, стульями, столами, корзинками для пикника и даже зонтами.

Долетевшие от набережной приветственные крики возвестили о начале соревнований. Я пристроилась в хвост очереди желающих перебраться на тот берег. Странно было идти по настилу, который поднимался и опускался вместе с водой — и никаких тебе перил. Интересно, подумалось мне, сколько народу попадает отсюда до конца дня, особенно если учесть предстоящие возлияния. Я добралась до острова и двинулась к его оконечности, надеясь, что оттуда хорошо видны гребцы, которые вроде бы должны стартовать напротив собора Святого Марка. По всей лагуне кишели лодки, а в центре была очищена трасса для заплыва.

Я еле нашла тенистый уголок, втиснувшись в толпу на ступенях какого-то здания, и почувствовала, что разделяю волнение окружающих, которые громко кричали и аплодировали. Вначале состоялся заплыв на гондолах с двумя гребцами, которые двигались на диво быстро. Ради праздника обычно черные гондолы раскрасили в яркие цвета. Я подметила, что некоторые болельщики надели шейные платки цветов своей команды. Эти особенно шумели. Сама я ни за кого не болела и просто наблюдала за происходящим. Зрелище захватывало, особенно когда одна команда, поравнявшись с другой, переворачивала лодку противника на финишной прямой. Заплывы следовали один за другим. Церемония награждения происходила на одной из пристаней у дальнего берега и сопровождалась взрывами ликования, когда побеждал гондольер, которого народ особенно поддерживал. Потом прошли соревнования для юниоров, и, наконец, начались гонки для лодок с двумя гребцами. Мне показалось, что я узнала Лео еще издалека, хотя почти все гребцы были темноволосыми и мускулистыми. Я тоже стала махать и кричать, в точности как и все остальные. Лодка Лео пришла третьей, обоим гребцам помогли подняться на пристань, где их окружили родственники и друзья, поздравляя, обнимая, хлопая по спинам. Потом я получила подтверждение того, что не ошиблась: сквозь толпу пробиралась одетая в простое льняное платье, но невероятно прекрасная Бьянка. Даже отсюда я мгновенно ее узнала. Она подошла к Лео и демонстративно одарила его поцелуем. Он обнял ее одной рукой, и они смешались с толпой.

Гонки завершились, и все вокруг устраивались, чтобы заняться серьезным делом: едой. Я немного походила туда-сюда в надежде найти компанию синьоры Мартинелли, но быстро поняла всю безнадежность этой затеи. К тому же мне не хотелось навязываться кому бы то ни было. Да и, честно говоря, после сцены, увиденной буквально несколько минут назад, аппетит напрочь исчез. Я была совсем одна и чувствовала себя не в своей тарелке. Всех тут окружали родственники и друзья, все смеялись, поддразнивали друг друга, ели и пили. Мне вдруг стало ясно, что даже если бы дело происходило в Англии, это мало что изменило бы. Мы с матерью пришли бы вдвоем — ведь у нас нет ни большой семьи, ни многочисленных друзей. Настроение совсем упало. Я присела на ступеньку, открыла пакет с едой, заглянула в него и решила убрать обратно. Лучше вернуться в свою комнату, пока не начался фейерверк. Нет никакого смысла тут торчать.

— Синьорина! Сюда! Идите сюда!

Я подняла взгляд и увидела, что мне машет корпулентный мужчина средних лет, который сидел за столом в окружении семьи. Только я не сразу поняла, что он машет именно мне. Потом он что-то сказал молодому парню, который поднялся и подошел.

— Отец говорит, что в такой день вы не должны есть в одиночестве. Пожалуйста, пойдемте к нам, у нас много всего.

Я попыталась отказаться, потому что не представляла, как можно вот так влезть в чужое семейное празднование. Но юноша настаивал, взял меня под руку, и мне против желания пришлось последовать за ним. Отец семейства быстро представил. мне всех по порядку: жену, дочь, мужа дочери, их двоих детей, двух своих сыновей, свою мать. Услышав, что я англичанка, они пришли в восторг и засыпали меня вопросами. Бывают ли у нас в Англии такие праздники? Сколько у меня братьев и сестер? Почему я до сих пор не замужем? Я отвечала им всем. Они были очень удивлены тем, что у такой красивой молодой женщины нет мужа.

— С этим нужно что-то делать, — заявила мать семейства. — У кого из наших знакомых есть неженатые сыновья?

Посыпались предложения, все смеялись, и я потихоньку начала расслабляться в их кругу. Меня угощали разной едой, в том числе сардинами в собственном соусе, полентой, пастой, и все это было чудесным на вкус. Я поймала себя на мысли о том, как бледна и тускла наша жизнь в Англии по сравнению со здешней. А потом в голову закралась крамольная мыслишка: да захочу ли я вообще возвращаться домой, когда этот год закончится? Что, если просто взять и остаться, найти работу и прожить жизнь среди этих счастливых, шумных, душевных людей?

Достали и разлили вино, мы провозглашали тост за тостом. А потом зазвонили церковные колокола.

— Надо идти к мессе, если мы хотим занять сидячие места, — сказала мать семейства. — Вы с нами?

Отказаться было невозможно. Мать семейства и ее дочь взяли меня под руки. Вроде бы их звали Джованна и София, но я точно не разобрала, кто из них кто. Мы оставили стол с едой в абсолютной уверенности, что никто ничего не тронет, и отправились в церковь, которая быстро наполнялась. Народ набивался на скамьи. Мне было ужасно неловко оттого, что ко мне с двух сторон прижимаются чужие тела, запахи пота и съеденного во время пикника смешивались с ароматом ладана. Людей становилось все больше и больше, они уже толпились в проходах, стояли вдоль стен. Потом зазвонил колокол, и появилась величественная процессия, состоящая из священников, причетчиков и хористов. Я мало что понимала в происходящем, вставала, когда вставали все остальные, преклоняла вместе с ними колена. Когда пели гимны, вся церковь гудела от величественных звуков. Окружавшие меня явно испытывали воодушевление, а я невыносимо страдала от жары. У многих женщин, включая и тех, что входили в приютившую меня семью, были веера, и от легкого движения воздуха становилось немного легче, но служба все тянулась и тянулась. Мне стало нехорошо, я чувствовала себя липкой от пота и боялась, что могу вот-вот потерять сознание. Когда все встали под последнее благословение, за которым последовала заключительная молитва и серьезная борьба за то, чтобы поскорее преодолеть дверной проем, я почувствовала настоящее облегчение.

Когда мы оказались снаружи, уже темнело. Обычно в это время царят светлые сумерки, но сегодня над городом стояли тучи, которые принес с материка порывистый ветер.

— Нехорошо это, — сказала мать семейства, бурно жестикулируя обеими руками. — Как же фейерверки? Во время дождя их не устроишь. По радио говорили, что может быть гроза, да кто же верит радио? Но, может, лучше все-таки собраться, пока все не намокло, а, Луиджи?

Я помогла им уложить еду в две корзины. Оказалось, что они жили на Джудекке и намеревались унести домой продукты и мебель. Если не будет дождя, они вернутся посмотреть фейерверк. Не хочу ли я пойти с ними?

Пока мать семейства говорила, с неба упали первые капли, и ветер стал трепать скатерти на соседних столах.

— Наверно, мне лучше пойти домой, пока еще не поздно, — ответила я. — Не хочу промокнуть, пока буду идти по двум мостам.

— Приходите нас навестить, — сказал отец. — Мы — семья Оливетти. Все знают, где мы живем, тут недалеко, сразу за углом. Договорились? Обязательно приходите в гости. В любое время. Лучше в воскресенье, у нас всегда по воскресеньям много еды, как сегодня, да, Джованна?

Его жена, улыбаясь, кивнула в знак согласия.

Я горячо их поблагодарила. Мать семейства ущипнула меня за щеку и сказала, что постарается найти мне хорошего мужа. Остальные обняли меня. Это было одновременно странно и замечательно. Я смотрела, как они уходят, по-прежнему громко болтая и смеясь, и тут дождевые капли стали чаще и крупнее. Не поискать ли укрытия, подумала я, но потом решила, что разумнее будет перейти мост, пока гроза не усилилась. К сожалению, такая идея посетила слишком многих, и к мосту выстроилась длинная очередь. Я тоже встала в нее, и мы черепашьим шагом двинулись вперед, все сильнее намокая. Вокруг раздавались причитания и жалобы, дождь все усиливался. Я была где-то на середине моста, когда небесные хляби наконец разверзлись, и ливень обрушился стеной, а потом превратился в град. Ледяные шарики отскакивали от настила и жалили тело. Неподалеку сверкнула молния. Загремел гром. Налетел яростный ветер и поднял волну. Люди кричали и молились. Я с трудом удерживала равновесие, и вдруг какая-то толстушка рядом оступилась и схватилась за меня. Волна ударила в деревянный настил, и мы обе шлепнулись в воду.

Глава 24

Джулиет. Венеция, июль 1939 года

Вода оказалась на удивление холодной, и у меня перехватило дыхание. Толстушка все еще держалась за меня, и мы ушли под воду с головой. Я вынырнула на поверхность, судорожно вдохнула, а волны и дождь хлестали мне лицо. Вкус соли во рту вызывал рвотные позывы. Женщина хваталась за меня, обвив руками шею.

— Помогите, я не умею плавать, — выкрикнула она, дернулась и сильнее вцепилась в меня.

Под ее тяжестью мы обе снова пошли ко дну, потом наши головы снова оказались над водой. Толстушка задыхалась и плакала. Еще немного, она утопит нас обеих, и никто не придет на помощь. Вокруг я видела лишь темноту и волны. Стало ясно, что, чтобы выжить, нужно от нее освободиться. Пусть ее спасает кто-нибудь другой. Теперь я понимала, что в воде барахтается довольно много людей, слышала их крики и звуки приближающихся моторных лодок. Очередная волна снова накрыла нас целиком. Я впилась ногтями в руки женщины, освободилась и вынырнула, развернувшись так, что она очутилась передо мной. Она задыхалась и кашляла, я видела панику в ее глазах.

— Мария Верджине, — выдохнула она.

И конечно же, я поняла, что не могу дать ей утонуть. Мне удалось сделать так, чтобы она оказалась ко мне спиной и не могла за меня хвататься. Я удерживала ее голову над водой. Как сказать по-итальянски «Не сопротивляйтесь»? Все нужные слова куда-то делись.

— Спокойно, — умудрилась выговорить я, — нас спасут.

Оставалось лишь надеяться, что так оно и будет.

Когда меня поднимало волной, я пыталась осмотреться. Течение несло нас прочь от моста, который, насколько мне удалось разглядеть за дождем и волнами, вроде бы распался на отдельные баржи. В любом случае ухватиться было не за что. Я гадала, сколько смогу удержать женщину на поверхности, удастся ли доплыть с ней до берега. Пловчиха из меня не слишком хорошая, в холодных морях Англии особенно не натренируешься, к тому же платье облепило ноги, и шевелить ими было трудно. Я видела вдали огни, но вот именно что вдали, безнадежно далеко. Наверно, нужно бросить толстушку и спасаться самой? Эти слова набатом звучали у меня в голове, но поступить так я не могла. Потом к нам приблизилась какая-то тень. К воде протянулись руки и втащили женщину на борт лодки. Потом те же руки схватили меня, и я оказалась в безопасности.

Я села на деревянной палубе, куда меня положили, кашляя и задыхаясь. Женщина теперь плакала, громко всхлипывая и выкрикивая между рыданиями:

— Слава тебе Боже! Благодарю тебя, Мадонна!

— Мне что, на роду написано все время вытаскивать вас из воды? — произнес знакомый голос, я подняла глаза и увидела, что рядом стоит Лео и смотрит на меня сверху вниз. Он пытался напустить на себя беспечный вид, но в его глазах я видела неподдельную тревогу.

Сочетание напряжения, шока и облегчения подействовали на меня слишком сильно.

— Вам обязательно нужно все вышучивать? — ответила я по-английски. — Я чуть не утонула. Эта женщина не умеет плавать, поэтому вцепилась в меня и тянула ко дну. Если бы вы не подоспели… — и я подавила рыдание.

Лео положил руку мне на плечо.

— Все хорошо. Все будет хорошо. Теперь вы в безопасности. Не плачьте.

Плакать при нем мне действительно не хотелось, поэтому пришлось усилием воли загнать слезы назад.

— Я не плачу, — вызывающе бросила я.

Тут я заметила, что на корме сбились в кучу еще какие-то люди, судя по их виду, тоже спасенные Лео.

— Она — ангел, ее мне Бог послал, — сказала им толстушка, указывая им на меня. — Если бы она не держала меня над водой, я бы уже рыб кормила.

Лео отвел лодку к пристани, где уже ждали полицейские и волонтеры, чтобы вытащить нас на берег. Я пропустила вперед тех, кто постарше, и тут Лео придержал меня.

— А эту юную леди я отвезу домой, — сказал он. — Я знаю, где она живет.

— В этом нет необходимости, — возразила я, хотя меня била сильная дрожь.

— Мне нетрудно, — заявил он. — Идти вы не сможете. Вам нужно переодеться в сухое, чем скорее, тем лучше.

Он снова запустил мотор и, маневрируя среди лодок, пронесся до конца Дзаттере, мимо Санта-Мария-делла-Салюте и по Гранд-каналу. Буря несколько утихла, сменившись сильным дождем, но на воде по-прежнему творился хаос, лодки двигались во всех направлениях: кто-то пытался попасть домой, кто-то продолжал настойчиво стремиться к базилике Святого Марка в надежде на фейерверки. Лео пару раз ругнулся, когда в нас чуть не врезались. Но вот впереди наконец возник мост Академиа, и Лео свернул лодку в узкий канал прямо перед ним.

— Ближе никак, — сказал он. — Идти сможете?

— Думаю, да.

Говорить было трудно, потому что зубы стучали от холода. Лео привязал лодку и помог мне выйти из нее. Я попыталась пойти в сторону дома, но ноги не держали.

— Подождите, я понадежнее привяжу лодку, — проговорил он, выскакивая на фондаменту (так здесь называют набережные) и помогая мне. Пока мы шли по переулку, а потом и по моей улице, он поддерживал меня, обняв за талию. Я не сопротивлялась. Не думаю, что смогла бы проделать этот путь самостоятельно. Потом я вспомнила о ключах, ощупала карман и с облегчением обнаружила, что они никуда не делись, в отличие от пакета с едой, который плавал теперь где-то в канале Джудекка. Я достала их, но рука так дрожала, что попасть в замочную скважину не получалось. Лео взял у меня ключ, открыл входную дверь и помог подняться по лестнице.

— Спасибо, что доставили меня домой, — сказала я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более церемонно. — А теперь вам, вероятно, нужно вернуться к семье.

— Я не могу вас оставить в таком состоянии, — возразил он и направился впереди меня в кухню. — У вашей квартирной хозяйки есть граппа?

— Не уверена, — ответила я.

Лео стал открывать шкафчики и проглядывал содержимое полок, пока наконец не воскликнул:

— Ага, вот она!

— Мне нельзя брать ее спиртное без разрешения, — запротестовала я, возвращаясь к истинно английской манере поведения.

Лео свирепо посмотрел на меня:

— Если она поднимет шум, я куплю ей целую бутылку.

И в моей руке оказался стакан.

— Выпейте это, потом снимите мокрую одежду и примите горячую ванну, — велел он.

Я сделала глоток. Граппа оказалась огненной на вкус, и я раскашлялась.

— Пейте до дна, — скомандовал Лео. — Это вам сейчас необходимо. А я пойду набирать ванну.

Допивая траппу, я вдруг вспомнила про газовую колонку и крикнула:

— Лео, осторожно! Когда откроете кран…

Конец моей реплики был заглушен громким хлопком, за которым последовала череда итальянских ругательств. Я бросилась в ванную.

— Я чуть без бровей не остался, — сообщил Лео.

— Простите, надо было вас предупредить. С этой колонкой нужно очень осторожно обращаться, — проговорила я. — Я-то уже приспособилась, но…

— Почему некоторые держат в доме неисправные вещи? — проникновенно вопрошал он. — Эта штука, наверно, времен самого Марко Поло.

— Дайте посмотрю. — Я развернула его к себе. Лицо у него слегка закоптилось. — Вроде бы брови на месте, — сказала я и потерла ему нос пальцем. — Вы только немножко в саже запачкались. Лучше сполоснитесь, а то потом объясняться придется.

Наши глаза встретились, и мы дружно расхохотались.

— Господи, и что дальше? — требовательно спросил он. — Ладно, во всяком случае, с вами не соскучишься. А теперь снимайте одежду.

И Лео стал расстегивать мое платье. Не понимаю, как это случилось, но только что мы смеялись, а в следующую минуту уже страстно целовались, и его пальцы возились с моими пуговицами, а потом платье упало на пол. И вот уже, спотыкаясь, мы вместе бредем в спальню, не прерывая жадных поцелуев, а затем падаем на мою кровать. Я чувствовала соль на его губах, ощущала его теплое тело, прижавшееся к моему, холодному, будто лед, осознавала, что он снимает с меня нижнее белье, и не могла остановить все это, даже если бы захотела. Но я не хотела. Я страстно, всем своим существом желала быть с ним. Это было одновременно болезненно и чудесно. Я знаю, что закричала, но не знаю, от боли или от наслаждения.

Потом, когда мы оба выбились из сил, он лежал рядом со мной, и на его лице была написана такая нежность, что мое сердце таяло.

— Знаешь, какая моя самая заветная мечта? — спросил он. — Вот так провести с тобой рядом всю ночь, проснуться утром, увидеть твое милое лицо и целовать его. Вот так, — и он коснулся губами моих губ.

— Лео, это было безумие, — сказала я, когда на меня навалилось осознание произошедшего. — Нельзя, чтобы такое повторилось. Мы никогда не должны больше этого делать, никогда, понимаешь?

Он кивнул.

— Я знаю. Но я рад, что это произошло, а ты?

— Я тоже, — согласилась я. — Я рада, что теперь знаю, как оно бывает.

— Ты была девственницей?

— Конечно. — Я помолчала и добавила: — Я буду помнить, как это было, всю оставшуюся жизнь. — Тут я неожиданно выпрямилась и закричала: — Ванна!

И мы оба бросились к ней. Вода не доходила до края где-то на полдюйма. Лео закрутил краны, и мы переглянулись, на миг развеселившись.

— Теперь можешь принять ванну, — сказал Лео. — А мне, боюсь, пора возвращаться. Домашние будут гадать, что со мной. Могут даже решить, что я тоже утонул.

Я кивнула.

— Мы какое-то время не увидимся, в августе я с семьей буду жить на вилле в Венето, — говорил он, одеваясь. Закончив, он провел пальцами по моим мокрым волосам. — Береги себя, хорошо?

— И ты тоже береги себя.

Он кивнул и явно собрался сказать что-то еще, потянулся ко мне, но вдруг повернулся и быстро вышел. Я немного постояла, глядя на закрытую дверь, а потом легла в горячую ванну, в которой уже не нуждалась. Меня уже не трясло — по правде говоря, все тело горело, как в огне, — но вода успокаивала. Возможно, хозяйка будет недовольна, что я израсходовала столько воды, но мне в кои-то веки было все равно. Я старалась серьезно обдумать то, что сейчас случилось. Это произошло под влиянием момента, уверяла я себя, ведь мы оба были в шоковом состоянии и не владели собой. Но потом я задалась вопросом: а если он снова станет искать со мной встреч? Смогу ли я противиться этому? Неужели мне хочется оказаться в положении любовницы? И разве в Библии не сказано, что прелюбодеяние — это грех?

Я лежала в ванне, пока вода не остыла, потом вылезла из нее и переоделась в ночное. Грохот за окном сообщил мне, что начался фейерверк. Я открыла окно и смотрела, как вспыхивает, озаряясь, ночное небо над лагуной перед храмом Святого Марка. Каждую новую вспышку сопровождали громкие охи, ахи и приветственные крики. Фейерверк был просто чудесным, поэтому я перестала тревожиться насчет будущего и позволила себе просто насладиться моментом. Я еще стояла у окна, когда услышала, как дверь в квартиру открылась и вошла синьора Мартинелли, которая запыхалась, поднявшись по лестнице со своей корзиной.

— Мы решили вернуться, пока не началась давка, — сказала она и поставила корзину на стол. — Столько еды осталось! Теперь неделями доедать придется.

Тут она посмотрела на мою домашнюю одежду.

— Вы что, не ходили на фейерверк? Было очень красиво.

— Я смотрела отсюда, — сказала я. — Из моего окна видно небо.

— Ну да, видно. Но до этого-то вы, конечно, выходили? Были в Джудекке? В церкви? Видели соревнования гребцов? А слышали, какое произошло несчастье? Поднялся сильный ветер и развалил мост. Несколько человек утонуло. Страшная трагедия.

Я кивнула.

— Выходит, вы сидели дома, — заключила она, — и не получили никакого удовольствия.

— Это не совсем так, — возразила я.

Глава 25

Джулиет. Венеция, июль 1939 года

На следующее утро я вернулась в реальность. Осмыслила случившееся в холодном свете дня и не могла в него поверить. Стыд боролся с удивлением и восторгом от того, что красивый мужчина из влиятельной семьи был со мной близок. Хотел меня. И я тоже явно хотела его, судя по своей реакции. Я чувствовала, что краснею от воспоминаний о вчерашнем вечере, о страсти, на которую даже не считала себя способной. Но, конечно, такое не может повториться. Не должно повториться. Вчерашний вечер был чистой воды безрассудством, на которое спровоцировала меня близость гибели. Однако отныне я буду разумной, здравомыслящей хозяйкой собственной жизни. Лео уехал на месяц, и это хорошо. У меня будет время решить, готова ли я рискнуть, оставаясь здесь, учитывая опасность войны, грозовыми тучами сгустившуюся над континентом, и близость мужчины, которого я отчаянно люблю и который, судя по всему, тоже меня любит.

Самым разумным было бы уехать домой прямо сейчас, пока Лео не вернулся с виллы. Конечно, тогда придется бросить учебу, но есть ли вообще в ней смысл? Сомнительно, что я когда-нибудь стану великим художником, а чтобы учить скучающих школьниц, моих навыков вполне достаточно. А если начнется война, мое место рядом с матерью.

— Еще неделя-другая, а там посмотрим, — прошептала я.

Но мне было ясно: дело в том, что я не смогу уехать, не попрощавшись. Я должна еще раз увидеться с Лео.

Август казался бесконечным, он все тянулся и тянулся. Было ужасно жарко и душно. От канала под окном несло гнилью. Днем со стороны континента иногда приходили грозы. Большинство венецианцев последовали примеру семьи Да Росси и отбыли в горы. В академии начались летние каникулы, поэтому заняться мне было нечем, а потом синьора Мартинелли объявила, что собирается навестить в Турине сестру. Я пообещала заботиться о Бруно и поддерживать чистоту в квартире.

Однокурсники тоже меня покинули. Имельда и Гастон разъехались по домам, к родителям. Генри отправился в путешествие по Тоскане. Где был Франц, я представления не имела. Вероятно, тоже вернулся домой, в Австрию — или все-таки в Германию? — доложить обо всем, что он тут видел.

Итак, я осталась одна в городе, который почти совсем опустел. Хозяин одного магазинчика сообщил мне, что обычно в это время года тут полно туристов, но кто рискнет приехать, когда на пороге маячит война? Британцы, которые, как правило, приезжают в августе, так и не появились, и все потому, что Муссолини заключил с Гитлером этот дурацкий пакт о ненападении.

Было слишком жарко для того, чтобы подолгу рисовать под открытым небом. Но я, как могла, старалась работать над своими картинами. А еще ходила по окрестным церквям и изучала архитектуру. Мне пришло множество писем от матери, которая умоляла вернуться домой, пока еще не поздно. Соблазнительно, конечно, но в любом случае я не могла уехать до возвращения синьоры Мартинелли, потому что кто-то должен был кормить Бруно. Может, все еще наладится, твердила я себе. Может, Англия тоже заключит какой-нибудь пакт с Гитлером, и угроза войны перестанет нависать над нами.

Я стала ездить на вапоретто в Лидо, купаться. Пляж был единственным людным местом, поскольку венецианцы, которые не могли себе позволить сбежать в горы, спасались возле воды. Но вода Адриатического моря стала теплой, как в ванне, а песок обжигал пятки так, что ходить можно было лишь по проложенным по нему узким дощечкам. Однако смена обстановки все равно радовала, а на пути через лагуну вапоретто обдувал приятный ветерок. Как-то раз, возвращаясь с пляжа, проходя мимо виллы графини, я вспомнила, что та приглашала меня навещать ее. Хотя, скорее всего, хозяйка дома сейчас тоже отсутствовала, уехав куда-нибудь, как и все остальные. Но все-таки я решила попытать счастья, подошла к входной двери и постучала.

Мне открыл молодой человек, которого я не видела в прошлый раз. Он выглядел ужасно худым, почти истощенным. Я представилась и сказала, что хотела бы видеть графиню. Молодой человек нахмурился, как будто ему трудно было меня понять, заставив предположить, что он говорит только по-венециански, ведь краснеть за мой итальянский уже не приходилось: с семейством Оливетти во время праздника я болтала безо всяких затруднений. Я медленно повторила все с начала. Он поклонился и ушел, а потом вернулся и отвел меня вглубь дома. Мы оказались в комнате с удивительно высоким потолком и узкими, вытянутыми вверх арочными окнами. Жалюзи были опущены, отчего казалось, будто дело происходит в аквариуме; едва можно было разглядеть, какого цвета мебель и изображения на многочисленных картинах на стенах. Зато тут царила приятная прохлада. Работал электрический вентилятор, а графиня полулежала на кушетке с высоким изголовьем и слушала на граммофоне пластинку Моцарта. Она открыла глаза, села и широко улыбнулась мне.

— Моя англичаночка, вы пришли! Как мило. Йозеф, попросите Умберто подать лимонад и пирожные.

Он кивнул и вышел. Графиня жестом указала мне на кресло, и я села к ней лицом. Она была одета в темно-зеленое кимоно и не накрашена, и в полумраке ее лицо казалось похожим на череп.

— У вас новый лакей? — спросила я. — Не помню, чтобы видела его месяц назад.

— Вы и не могли его видеть, он у меня недавно, — ответила она, глядя мимо меня, в свой прекрасный сад. Там на ветру покачивалось пальмовое дерево. Повернувшись ко мне, графиня проговорила: — Вы англичанка и явно из хорошей семьи. Вас воспитали так, чтобы вы всегда поступали подобающим образом.

— Да, — подтвердила я, смущаясь и гадая, к чему она ведет.

А графиня поманила меня к себе, будто нас могли подслушать.

— Я поделюсь с вами одной тайной, потому что чувствую: вам можно доверять. Обычно я верно сужу о людях. — Она снова помолчала, а я недоумевала, что же последует дальше. — Мой лакей, — начала она, — на самом деле не лакей вовсе. Он Художник из Германии, еврей, только об этом никто не должен знать. Я стараюсь вывезти оттуда как можно больше творческих людей — художников, писателей, поэтов, — которых запросто могут схватить и отправить бог знает куда. Им, беднягам, просто некуда деться. Америка их не принимает, Британия тоже, а во Франции слишком опасно. Слишком близко. Вот я и привожу их сюда, предложив временную работу. Мы занимаемся итальянским, а потом я нахожу для них в Италии какое-нибудь подходящее занятие. К сожалению, больше одного человека за раз мне не вывезти, и делать это можно только время от времени. Я была бы рада спасти их всех, но, увы, не могу.

— Это очень благородно с вашей стороны, — сказала я.

— Ничего благородного в этом нет, — возразила она, — это мой долг. Они — мои соплеменники, такие же евреи, как я. Уверена, вас поставили в известность, что я еврейка.

— Поставили, — подтвердила я. — А вы не беспокоитесь о собственной безопасности? Разве в Италии нет антисемитских настроений?

— Есть, но они не настолько сильны, как в Германии. И на Венецию точно не распространяются, у нас тут народ терпимый. Евреи живут здесь еще со Средних веков. А если говорить обо мне, то самое главное, что превыше всего венецианцы ценят искусство. Мы уже планируем биеннале следующего года, каково? Разве это не замечательный пример нашего оптимизма? Мы твердо намерены провести международный фестиваль искусств, хотя к тому времени полмира может охватить война. А я — первая среди здешних покровителей искусств и поэтому слишком ценна. Без людей вроде меня никакого биеннале не будет. — Она потянулась ко мне и похлопала по руке. — Вот видите, дорогая, незачем обо мне тревожиться. — Графиня немного помолчала, ее рука так и лежала на моей. — А как насчет вас? Вы останетесь или поедете домой, подальше от опасностей?

— Я как раз постоянно думаю над этим, — сказала я, — но пока только запуталась. Учебы у меня сейчас нет, делать нечего. Мама хочет, чтобы я вернулась к ней. Но я согласилась присмотреть за котом моей квартирной хозяйки, и пока она не вернется, мне не уехать. Да, честно говоря, уезжать и не хочется. Мне здесь нравится вообще все — и цвета, и звуки, и люди, и еда. Тут всё такое живое! И все знают, что они живы. Если я вернусь домой, там будут только тихие вечера. Мы с мамой станем сидеть в гостиной под тиканье часов, пока она не включит девятичасовые новости, а потом придет время идти в постель.

— Тогда вы правильно сделаете, если останетесь, — сказала графиня. — Вы ведь не можете жить чужой жизнью, а ваша жизнь — это то, что вы из нее сделаете. Решайте, чего вам хочется.

Того, чего мне хочется, у меня никогда не будет, хотела сказать я, но не сказала.

Снова появился молодой человек, неся поднос с кувшином лимонада и тарелку с угощением: печеньем, присыпанным сахарной пудрой, марципановыми фруктами и маленькими пирожными с цукатами. Он налил нам по стакану лимонада и предложил мне тарелку. Я взяла всего по штучке, с небольшим запозданием сообразив, что пудра с печенья при откусывании осядет на моем темно-синем платье.

— Данке, Йозеф, — сказала графиня, перейдя на немецкий. Я увидела, как по лицу молодого человека метнулась тень тревоги, но графиня сделала ему успокаивающий жест. — Не волнуйтесь, — проговорила она уже по-английски, — эта молодая дама знает про вас. Она из Англии. Все в порядке.

Молодой человек застенчиво улыбнулся мне.

— Йозеф хороший художник, — продолжала графиня. — Ему повезло, что я сумела его вытащить.

Йозеф кивнул.

— Нацисты пришли за моим отцом, — заговорил он, запинаясь на английских словах, — а он был профессором в Мюнхенском университете. Они говорят, что евреи не могут ни преподавать, ни учиться в университетах. Отца увели, я не знаю куда. А потом они нашли мои картины, и меня допрашивали в гестапо. Ужасное место. Мне задавали много странных вопросов. Я уверен, меня очень скоро забрали бы в концентрационный лагерь, но графиня прислала людей, и они меня увезли. Она спасла мне жизнь.

— Вы будете рисовать и дальше, Йозеф, а я буду вами гордиться. — Графиня сделала большой глоток лимонада.

Я начала есть сладости со своей тарелки, проявляя особую осторожность с печеньицем под сахарной пудрой.

— Я тут подумала, что вы могли бы мне помочь, — прервала молчание графиня, — если вдруг скучаете, потому что вам нечем заняться. Мне нужно составлять каталоги и делать кое-какие работы по подготовке к биеннале. Обычно этим занимается Витторио, но он сейчас в Америке, продает интерьерные картины людям, у которых денег больше, чем вкуса.

Ее слова заставили меня улыбнуться.

— Разве Витторио — ваш подчиненный? — спросила я. — Я слышала, что у него галерея.

— Так и есть, но я — его лучшая клиентка, и он знает, как говорят у вас в Англии, с какой стороны у бутерброда масло. Он льстит старой даме, и ему нравится то, что я ему предлагаю. А еще он красноречивый, умеет веселить, с ним я чувствую себя молодой и полной жизни. Так что мы полезны друг дружке.

Тут я снова задумалась, нет ли в их отношениях постельной составляющей.

1 сентября 1939 года

Недели две я помогала графине, посиживая в одной из ее прохладных затененных комнат и распивая чаи под громадной пальмой в саду. Это было радостное время. Мы разбирали работы художников со всего мира. Я помогала составлять каталог и наводить порядок в ее коллекции редких рисунков и гравюр. Имена некоторых из их авторов заставляли мои глаза широко раскрыться от изумления.

— Это же рисунок раннего Пикассо!

— Да, дорогая. Я знаю. — Графиня озорно улыбнулась мне. — Его любовница так взревновала, что ему пришлось попросить меня поскорее уйти, а этот рисунок он просто сунул мне в руки.

Безусловно, она была женщиной, полной сюрпризов. Передать не могу, каким наслаждением были для меня эти визиты в Лидо, остроумные беседы об искусстве — вся эта элегантность и утонченная жизнь, так непохожая на мое унылое существование в Англии. Наши ежедневные встречи продолжались, пока не вернулся Витторио, который явно не обрадовался моему присутствию.

— Почему ты позволяешь этой женщине делать то, что с удовольствием сделал бы я? — с напором вопрошал он, меряя шагами комнату.

— Но, мой дорогой, тебя же здесь не было, — парировала графиня, похлопывая его по руке. — А кроме того, мне приятно общество Джулиет. Иногда мне просто необходимо, чтобы рядом была еще одна женщина.

— Но она же просто дилетант! Что она понимает в раритетных гравюрах? Она, небось, все отпечатками пальцев заляпала.

— Ну не дуйся, дорогой, — ответила графиня, на лице которой было написано неподдельное удовольствие. — Будешь хмуриться, появятся морщины, а ты так ценишь свое красивое лицо, правда ведь?

— Теперь ты надо мной издеваешься.

— Вовсе нет. Кроме того, на следующей неделе у Джулиет начнутся занятия, так что я снова буду вся твоя. А ты будь умницей и найди мне еще художника из немецких евреев калибра Голдбюма.

Это, похоже, его умиротворило. Мне же было жаль, что наше плотное общение с графиней подходит к концу. Она была настолько образованной и интересной личностью! Честно говоря, за эти дни я узнала от нее об искусстве больше, чем за годичный курс истории искусств в колледже. Близилось начало сентября, а значит — возобновление занятий, а также возвращение друзей и квартирной хозяйки. Она приехала первого сентября и появилась на пороге с раскрасневшимся лицом, запыхавшаяся после подъема по лестнице.

— С возвращением, — начала я. — Бруно жив-здоров и такой же шалун, как всегда.

Но она вскинула руку, прерывая меня.

— Значит, вы не слушали новости! На вокзале только об этом и говорят, там вообще такой хаос! Германия напала на Польшу. Похоже, снова будет большая война.

Глава 26

Каролина. Венеция, октябрь 2001 года

Вернувшись в квартиру, некогда принадлежавшую двоюродной бабушке, Каролина взялась за дело. Сняла и выбросила постельное белье, порадовавшись, что матрас вроде бы в порядке, без мышиных гнезд. С трудом перевернула его, распахнула окна, чтобы проветрить, и принялась подметать, мыть и вытирать пыль. Ее приятно поразило, что при этом не обнаружилось никаких свежих признаков насекомых или грызунов, лишь на подоконниках валялось насколько сухих дохлых мух. Работа была тяжелой, но к концу дня у нее возникло необъяснимое чувство, будто она достигла чего-то важного. Каролина составила список дел на завтра. Нужно будет купить постельное белье и новый обогреватель вместо старого электрокамина, который выглядит как музейный экспонат, способный в мгновение ока устроить пожар. Наличие в доме электричества привело ее в восторг, как и то, что непонятная конструкция над ванной действительно позволяет получить горячую воду.

В список входили также продукты, чай, вино. «Только самое основное», — решила Каролина. Чтобы подкрепиться как следует, можно ходить в одну из близлежащих тратторий. Очень хотелось поскорее тут заночевать, но это придется отложить до тех пор, когда у нее будут постельные принадлежности и еда, поэтому она вернулась в пансион и снова поужинала в маленькой траттории. Потом села за компьютер для постояльцев в одной из гостиных и отправила электронное письмо Джошу.

«Похоже, двоюродная бабушка Летти завещала мне квартиру в Венеции, — написала она. — Я с большим удовольствием привожу ее в пригодное для жизни состояние и предвкушаю, как привезу сюда Тедди на следующую Пасху. Ему наверняка очень понравятся гондолы, а еще тут отличный песчаный пляж». Она не стала спрашивать о Дезире.

Когда Каролина закончила, хозяйка пригласила ее на стакан лимончелло, явно интересуясь новостями, и изумилась, придя в восторг от того, что узнала.

— Квартира на Дзаттере! Дио мио, в наши дни хорошо иметь там жилье. Многие иностранцы покупают недвижимость в этом районе. Особенно немцы. Мы от этого не в восторге. Старшее поколение до сих пор помнит, как они обходились с нами в войну.

— Здесь были немецкие войска? спросила Каролина. — Я думала, Германия с Италией были союзниками.

— Вначале да, а потом мы перешли на другую сторону. Тогда немцы разозлились и оккупировали город. Они вели себя жестоко. Было много арестов, убийств, людей увозили в лагеря. Они пытались заморить нас голодом. Два года тут распоряжались, пока нас не спасли союзники. Как раз ваша британская армия, вот так.

Удивительно, как долго висела над Европой тень войны, подумалось Каролине. Но двоюродной бабушке удалось сбежать в Швейцарию, ей не пришлось выносить ужасы нацистской оккупации. И, судя по состоянию квартиры, бежала она в спешке. Вопрос в том, почему после объявления войны она предпочла остаться в Венеции, а не вернулась к родне в Англию.

На следующее утро Каролина взяла свой список и нашла на противоположном конце Дзаттере большой супермаркет, где приобрела постельное белье, подушку, пуховое одеяло, все нужные продукты и бутылку вина. Она поняла, что несколько перестаралась, только когда тащилась обратно через всю набережную с кошмарным количеством магазинных пакетов. Одолев подъем по лестнице, хватая ртом воздух, Каролина бросила все на пол, едва переступив порог квартиры, и прежде чем взяться за что-то еще, сделала себе чая. Хорошо посидеть с чашкой в собственной гостиной, глядя на движущиеся по водам канала суда, среди которых были большие круизные лайнеры и баржи. К концу дня постель была застелена, а еще Каролина отыскала чистое полотенце и вымыла окна, впустив розовый свет заходящего солнца. Она налила себе бокал вина (попутно отметив отсутствие холодильника) и закусила хлебом с оливками, чувствуя удивительное умиротворение.

«Это то, чего ты хотела, дорогая бабушка Летти? — думалось ей. — Ты хотела, чтобы у твоей внучатой племянницы было место, где можно по-быть наедине с собой, отбросив все тревоги?» Это напомнило, что первоочередная задача этой поездки — развеять прах двоюродной бабушки — до сих пор не выполнена. Может быть, та надеялась, что ее прах развеют над каналом из окна квартиры? Возможно. Но Каролина пока не была готова это сделать.

Она позвонила бабуле и описала квартиру.

— Так что я выяснила, от чего два ключа. Но есть же еще третий, серебристый, он до сих пор загадка. Я осмотрела всю квартиру, тут нигде нет замка под такой малюсенький ключик. Остается только думать, что он от какой-то шкатулки, которую бабушка Летти забрала с собой.

Каролина не пошла ужинать, а съела купленную заранее банку супа с минестроне, закусывая хлебом и сыром. Из своего списка она не купила только обогреватель, и в комнате становилось все холоднее. Она задернула большие занавески, обнаружив на них проеденные молью дыры. Значит, их тоже нужно будет заменить, если она решит оставить квартиру за собой. Потом Каролина обнаружила на полке в ванной древнюю керамическую грелку вроде тех, что видишь в музеях, и наполнила ее горячей водой. Постель стала приятно теплой, и она легла пораньше, глядя в потолок и пытаясь осмыслить все, что случилось: квартиру, старуху из семьи Да Росси, которая злобно смотрела на нее полными ненависти глазами, и Луку, внука этой женщины. О нем она как раз старалась не думать. Хотя, конечно, странно: он казался вполне довольным тем, что квартира на верхнем этаже оказалась в ее владении. Может, конечно, Лука просто продумывает наилучшую стратегию, чтобы избавиться от неожиданного жильца. Может, его адвокаты уже работают над тем, чтобы оспорить договор аренды. Люди не всегда заслуживают доверия, взять хоть Джоша. Только вот почему Лука оказался таким чертовски обаятельным?

Той ночью ей приснился странный сон — девочка, игравшая на пианино. Возможно, это была та самая девочка, одежда которой до сих пор аккуратно сложена в нижнем ящике комода? Интересно, что связывает ее с бабушкой Летти? Не исключено, что утро и содержимое одного из ящиков прольют свет на эту загадку.

Ее разбудили солнечные лучи. Перед ней, сверкая в свете раннего утра, раскинулась панорама лагуны. В квартире было чертовски холодно, значит, надо не забыть и как можно скорее обзавестись обогревателем. Каролина заварила чай, съела булочку с абрикосовым вареньем, а потом, полная ожиданий, приступила к изысканиям. В шкафчике прихожей она обнаружила папку с разнообразными рисунками, включая наброски обнаженной натуры — наброски, напоминавшие те, что были в альбомах, странные абстракции и несколько портретов. У бабушки Летти был талант, подумала Каролина и отложила папку, чтобы потом как следует просмотреть ее содержимое. Затем она занялась письменным столом. Некоторые ящики оказались пустыми. Никаких документов ей не попалось, лишь еще наброски и несколько законченных работ. Она залезла под кровать и нашла там чемодан с одеждой, тоже смятой, которую, похоже, запихивали туда как попало. Почему двоюродная бабушка не взяла его с собой? Должно быть, ей пришлось бежать в сильной спешке, возможно, это произошло, когда Италия вступила в войну и стало ясно, что нужно пробираться в Швейцарию.

Проверив все места, где могли храниться бумаги, Каролина закуталась в вязаный шерстяной плед, который нашла в шкафу, уселась в одно из больших кресел и принялась разглядывать картины и скетчи. Она переворачивала лист за листом, одобрительно кивая, пока не наткнулась на один, который заставил ее остановиться и уставиться на него. На рисунке был младенец. Каролина отложила его в сторону и продолжила смотреть работы, натыкаясь на все новые изображения этого же ребенка. Более того, она его узнала. Портрет этого ребенка в образе херувимчика висел в комнате бабушки Летти. Может, это просто соседский малыш, которого она использовала в качестве модели? Но тут Каролину посетила новая мысль. Конечно же! Вот какая связь существует между бабушкой и семейством Да Росси: она была няней их ребенка. Захотелось поскорее рассказать об этом Луке. Но почему же тогда упоминание англичанки вызвало такую враждебность у старой синьоры Да Росси? Может быть, произошла трагедия, ребенок умер, и синьора винит в этом бабушку Летти. Не исключено, что еще и поэтому той пришлось так поспешно уехать.

Услышав на лестнице шаги, Каролина отложила рисунки на низенький столик и встала.

Потом в дверь постучали, и вошел Лука.

— Доброе утро, — улыбнулся он. — Ну как вам новая резиденция, наслаждаетесь?

— Великолепно, хотя сейчас тут холодновато. Нужно раздобыть обогреватель.

— Попрошу своих людей, чтобы они решили этот вопрос, — сказал Лука, подошел к окну и снова обернулся к ней. — Нашли какие-нибудь бабушкины документы? Которые относятся к аренде.

— Вообще ничего, только множество картин и набросков, — но кое-что интересное нашлось. Кажется, я поняла, как бабушка была связана с вашей семьей. Вот посмотрите. — Она села в кресло и протянула Луке наброски. — Как думаете, может быть, что она работала у вас няней?

Лука склонился над скетчами, внимательно их разглядывая.

— Да, такое возможно. Тут есть сходство с ранними фотографиями моего отца. И знаете что еще? В палаццо, где я вырос, в старой детской висел его портрет. Не знаю; что с ним потом случилось… Может, вашей бабушке поручили его написать, и она вначале сделала эти наброски.

Каролина кивнула.

— Меня смущает только, что ваша бабушка так резко отреагировала на то, что я британка. У меня есть подозрение, что ее враждебность как-то связала с моей двоюродной бабушкой.

Лука покачал головой.

— Думаю, более вероятно, что у нонны остались неприятные воспоминания о британских солдатах, знаете, с тех времен, когда город заняли союзники. Войска победителей не всегда ведут себя как положено.

— Это точно, — согласилась Каролина, которая никак не могла забыть злость в глазах старухи. Ясно, что та страдала от деменции. Может, в голове у нее все перепуталось, но… — Я тут думала, — нерешительно начала она, — не было ли у вас в семье трагедии? Допустим, ребенок, которого нянчила бабушка, умер, а ее в этом обвинили?

Лука нахмурился.

— Вряд ли. Никогда не слышал упоминаний ни о каких умерших детях. Кроме того, мой отец родился примерно в то время, а он до сих пор жив-здоров. И я точно знаю, что близнеца у него не было. — Он снова отошел к окну, а потом вернулся и примостился на подлокотнике ее кресла.

Каролина ощутила острую неловкость от его близости.

— Если ваша бабушка работала няней, это довольно просто выяснить. В главном офисе компании у нас должны быть все записи о наемных работниках.

Каролина пожалела, что сидит: это делало ее положение уязвимым, пусть ее гость и не проявлял никакой враждебности.

— Единственное, чего я по-прежнему не могу понять, — это девяносто девять лет аренды. Ну кто сдает прислуге насколько высококлассное жилье? А если она была художницей, а не няней, кто расплачивается с художником такими чудесными квартирами?

— Может, в войну тут было не так уж чудесно. Может, тут было опасно из-за обстрелов? — предположила Каролина.

— Не исключено, что вы правы. Вероятно, мои родственники хотели, чтобы тут жил хоть кто-нибудь… да кто угодно! Но тогда логично было бы сдавать ее помесячно, правда же?

— Возможно, мы никогда этого не выясним. — Каролина снова уставилась на изображение улыбающегося малыша.

— Сколько вы планируете тут пробыть? — неожиданно спросил Лука, снова вставая.

— Я взяла на работе двухнедельный отпуск, он мне как раз полагался. Может, я столько и не пробуду, раз уж тут нет небольшого камина, чтобы все согреть. Бабушкины вещи я просмотрела, кроме картин и рисунков, ничего нет. Я даже пока не знаю, какие хочу забрать. Они все довольно хороши, но…

— Не в вашем вкусе?

— Не совсем, особенно абстракции и нагая натура.

— Мне-то хорошая обнаженка нравится, — сказал он, озорно улыбаясь Каролине. Потом поправился: — Простите, это вышло невежливо.

— Вовсе нет. Мне вот, например, очень нравятся некоторые обнаженные Дега. Я большая поклонница импрессионистов.

— Я тоже.

— О, так вы любите искусство?

— Кое-что да. У меня старомодные вкусы, хоть моя новая квартира и очень современная: прямые линии, все белое, голые стены.

— Вам просто не хочется самовыражаться, — сказала она, вставая, потому что ей не нравилось находиться в невыгодном положении. — С комнатой двоюродной бабушки была та же история. Когда она умерла, там вообще ничего о ней не напоминало. По такой комнате ни за что не догадаешься, каким человеком она была. Ну опрятным, ну педантичным, и на этом все.

— О моих комнатах такого не скажешь, — проговорил Лука и повернулся к двери. Я должен идти. Пришлю вам обогреватель. Конечно, когда капитальный ремонт закончится, везде будет центральное отопление. Когда вы снова приедете, вам будет хорошо и тепло.

— Да, — согласилась Каролина, глядя в окно: внизу из канала выходило большое грузовое судно. — Но не знаю, когда это будет. Это зависит от того…

— Когда вернется ваш сын, — закончил за нее Лука.

Их глаза встретились.

— Да, — снова сказала она.

Лука направился было к дверям, но остановился.

— Останьтесь еще на несколько дней. Отец написал по электронке, что они едут домой. Им жаль расставаться с внуками, но у мамы плановый визит к врачу. Вам хорошо бы встретиться с ними и выяснить, помнит ли папа что-нибудь о своей нянюшке.

— Спасибо, — сказала Каролина. — Мне бы хотелось.

— Моя мама — американка. Она сможет побеседовать с вами по-английски, это для нее большая радость. Она устает постоянно говорить по-итальянски и по-венециански.

— А что, есть отдельный венецианский язык?

— О да, он сильно отличается. Старшее поколение до сих пор его использует.

— Тут у вас столько всего завораживающего, даже хотелось бы остаться подольше.

— Почему бы и нет?

— Из-за работы, дохода, бабули, сына…

— Вы любите свою работу?

Каролина снова замялась. Почему этот человек, которого она едва знает, обладает способностью заглядывать ей в душу, читать мысли? Почему его так это интересует?

Она пожала плечами.

— Она нас кормит, но я не использую там ни своего образования, ни таланта.

— А это…

— Дизайн одежды. Я окончила художественный колледж.

— Вот как! Значит, искусство — это у вас наследственное. И чем бы вы хотели заниматься? Посрамить Армани?

Каролина поразмыслила, неуверенная в себе.

— Теперь уже не знаю. Раньше я думала, что могу создать блестящую коллекцию, но такой, как Джош, не была никогда. Ему всегда хотелось разрушать стереотипы и делать эпатажные вещи. А меня больше тянет к красоте и чистым линиям.

— Да, я вижу. Что ж, вы можете продать мне квартиру и пустить вырученные деньги на собственный модный дом.

Она улыбнулась.

— Звучит заманчиво, правда.

— Подумайте об этом, — он улыбнулся ей в ответ. — Скоро увидимся.

Когда Лука ушел, Каролина обнаружила, что все еще смотрит на дверь. Неужели, пока он ее тут очаровывает, его юристы ищут способ от нее избавиться? Или, может, он попытается выкупить у нее квартиру за бесценок? Ей просто-напросто хотелось знать, можно ли доверять ему.

Глава 27

Джулиет.

Венеция, воскресенье, 3 сентября 1939 года

В это воскресное утро колокола дразнили нас своей безмятежностью. «Все хорошо, все спокойно, — вызванивали они. — Можете идти к мессе, как обычно. Все в порядке». Голуби беззаботно хлопали крыльями, в чистом голубом небе нарезали круги чайки. Синьора Мартинелли сходила в церковь.

— Мы все должны усердно молиться, чтобы не произошла еще одна катастрофа, — сказала она. — Нам не пережить снова таких страданий, как в предыдущую войну. — Она с жалостью посмотрела на меня. — Вы слишком молоды. Наверно, ничего толком не помните, правда?

— Мне всего четыре было, когда война началась, но я помню, как мама плакала, когда отца забрали на фронт, — сказала я. — Он вернулся с тяжелым ранением, от которого так и не смог оправиться. И у нас в деревне есть мемориал с именами погибших. Столько сыновей не вернулось! Вы правы, надо молиться, чтобы такое не повторилось.

Поэтому я наконец-то перешла мост, ведущий к англиканской церкви Святого Георгия, и села там на скамью, вбирая в себя простоту белых стен и темного полированного дерева, а еще — безмятежно спокойный свет, падавший сквозь витражи на плиточный пол. Я пыталась молиться, но в голове теснились настолько противоречивые мысли и тревоги, что было никак не сосредоточиться. С тех пор, как умер отец, я разучилась ощущать близость Бога, мне казалось, что он нас оставил. Поэтому я просто сидела как статуя, слушала службу, преисполненную веры и надежды, губы шевелились, повторяя слова знакомых гимнов — «Господь, наша опора в минувшем и грядущем» и «Сражайся на стороне добра», — а потом вышла из храма все такой же опустошенной и не понимая, что мне делать.

Кстати, церковь была полна. Я и понятия не имела, что в Венеции столько моих соотечественников. Думаю, среди них были и туристы, но многие знали друг друга и явно жили здесь. Я заметила мистера Синклера, консула, с которым познакомилась на суаре у графини. Когда мы вышли после службы, он приветствовал меня кивком головы.

— Вижу, мисс Браунинг, вы все еще тут. Но теперь, я так понимаю, поедете домой?

— Я пока еще не решила, — ответила я. — Меня тут уверяли, что Венецию не затронет никакая война. Мол, никто не посмеет ее бомбить. И еще говорят, что Италия вообще пока не готова воевать и Муссолини сперва хочет создать сильную армию.

— В целом так и есть, — сказал мистер Синклер. — Но Муссолини подписал пакт о ненападении с Гитлером. Мы можем оказаться втянутыми в войну, хотим того или нет. Всем придется выбирать, за кого они, и Италия будет на стороне Германии.

— Вы уверены, что будет война? — спросила одна из женщин. — Неужели мистер Чемберлен не сумеет снова заключить мир? Пусть бы Германия захватила Польшу, в конце концов, это же часть их исторической территории, правда?

— Если не остановить Гитлера, он станет хватать все, что ему приглянется, и подгребет под себя всю Европу, — сказал мистер Синклер. — Боюсь, война неизбежна. Мы начертили линию на песке, а Гитлер ее переступил. Не знаю, как долго Италия сможет оставаться в стороне.

И наша мрачная группа разошлась в разные стороны. А в два часа того же дня мы услышали по радио, что Англия и Франция объявили Германии войну.

После этого мне стало ясно, что надо ехать домой, несмотря на страстное желание остаться. Нельзя было допустить, чтобы мама оказалась во время войны без моей поддержки, пусть даже с ней жила тетушка Гортензия. И нельзя подвергать себя риску оказаться в ловушке во враждебной стране, если боевые действия в этих краях все-таки начнутся. Я гадала, вернулся ли Лео в город. Мне ужасно не хотелось уезжать, не попрощавшись.

На следующий день я пришла в академию. В воздухе висело напряжение. Парни-итальянцы шептались о том, что будут делать, если их призовут. На войну никто не хотел.

— Моего брата убили в Абиссинии, — говорил один из них. — Совершенно зря погиб. Зачем вообще Италии эта Абиссиния? Какой от нее толк? Только чтобы Муссолини мог потешить свое тщеславие, мол, у него теперь империя.

— Тихо! Осторожнее со словами, — другой парень тронул его за рукав. — Никогда не знаешь, кто тебя слушает, а есть такие, кто считает Муссолини спасителем нашей страны. Они правда верят, что он создаст новую Римскую империю и мы все заживем по-королевски.

Эти слова вызвали у других ребят недоверчивые смешки, но парень был прав. Действительно, никогда не знаешь, кто тебя слушает. Я обнаружила, что думаю о Франце. Может, Генри не ошибается, и он действительно доносит в Германию о событиях в Венеции.

Я постаралась выкинуть из головы тревожные мысли и по максимуму извлечь пользу из своих последних занятий. По радио передавали, что война похожа на боксерский Поединок, когда двое выходят на ринг и оценивают друг друга, прежде чем нанести удар, так что время до того, как Гитлер или его противники предпримут что-то серьезное, еще оставалось, и можно успеть сесть на идущий через Францию поезд, который отвезет меня домой. Судя по тому, что я слышала в церкви, Британия пока не готова к активным действиям, потому что у нас недостаточно вооружения и войск, чтобы противостоять мощи Гитлера.

За обедом Гастон заговорил о возвращении на родину.

— Думаю, мой долг — вступить во французскую армию, — сказал он. В голосе звучала бравада, но я видела отчаяние в его глазах. — Не то чтобы у нас было много шансов против Германии, но я просто молюсь, чтобы не повторилась последняя война и все мы не погибли в окопах.

Мы сидели в молчании, обдумывая его слова. Потом Имельда сказала:

— А я, наверно, останусь. Родители говорят, что собираются на всякий случай переехать в горы, в Страну Басков. Что мне там делать? И куда я еще могу податься? Италия хотя бы пока не собирается никому объявлять войну.

— И я так думаю, — согласился Генри. За это время его итальянский явно улучшился, и он уже не упускал нить разговора. — Америка в этой войне не участвует, поэтому я думаю остаться и доучиться год.

— Значит, молись, чтобы тебе удалось добраться домой, когда немецкие подлодки начнут патрулировать Атлантику, — сухо произнесла Имельда.

Генри пожал плечами:

— Тогда я поеду в Швейцарию и пересижу там, пока все не окончится. Швейцарию же никто не тронет? Или Австралию? Австралия тоже хорошо. — Он посмотрел на меня и переключился на английский язык: — А ты хочешь вернуться в Англию, когда есть риск, что Германия на нее нападет?

— Я не хочу уезжать, — ответила я, — но чувствую, что это мой долг. Мама начнет ужасно волноваться, если я буду далеко. Она сразу была против моего отъезда, но с ней согласилась пожить моя тетя. Наверно, пора выяснить, ходят ли еще поезда через Францию. И есть ли паромы через Ла-Манш.

— Плохо, у нас как раз все только-только устоялось, и занятия такие интересные, — сказал Генри. — У меня такое ощущение, что за эти недели я узнал больше, чем за все время учебы в Америке.

— У меня тоже, — согласилась я. — Мне очень не хочется уезжать.

Мы закончили обед и вернулись в академию. Первым человеком, которого мы там встретили, оказался профессор Корсетти.

— А вот те самые люди, которых я хотел видеть, — воскликнул он. — У меня для вас наказ от моей жены. Она хочет устроить званый ужин в честь вашего возвращения с каникул, невзирая на тяжелую ситуацию. Вас устроит воскресенье? И еще, жена собирается подать моллюсков, вы их едите?

— Как хорошо! Мне нравятся все здешние морепродукты, — сказала я.

Остальные покивали.

— Ваша супруга хорошо готовит, — проговорил Гастон. — Я уверен, что у нее любое блюдо выйдет вкусным.

— Льстец, — пробормотала Имельда, когда мы попрощались с профессором.

Гастон улыбнулся.

— А как еще мне получить у него высокий балл? Вряд ли из меня выйдет Пикассо или Миро.

— Согласна, — поддержала я. — Я вот тоже не склонна к искажению реальности.

— Да-да, я заметил, — подхватил Гастон. — Твои рисунки обнаженной натуры очень точны в деталях.

— Помалкивай лучше, — я, смеясь, шлепнула его своим блокнотом.

И в тот же миг я вдруг остро осознала, что у меня годами не было возможности так себя вести. Быть свободной, поддразнивать, смеяться и — как я начала понимать — любить. Вскоре придется вернуться в мрачную реальность, где меня ждут война, опасность, отчаяние и, возможно, даже вторжение врага.

— Мои последние деньки, — шепнула я сама себе, когда мы поднимались по лестнице в аудиторию.

Воскресенье, 10 сентября 1939 года

Сегодня вечером мы ходили ужинать к профессору Корсетти. Я согласилась встретиться с Генри на причале трагетти, чтобы в этот раз он не заблудился.

— Когда уезжаешь? — спросил он.

Я вздохнула.

— Не знаю. Получила сегодня письмо от мамы, она требует, чтобы я немедленно вернулась. Наверно, нужно уехать до конца месяца, но я все твержу себе, что заплатила квартирной хозяйке за сентябрь и что война, может быть, останется в границах Восточной Европы. Не думаю, что Британия уже готова к каким-то серьезным действиям.

Дальше мы шли в дружеском молчании. Я думала, что Генри — хороший парень. Конечно, для меня он слишком молод, но приятно бывает пообщаться с мужчинами. Лео я не видела, хотя он уже должен был вернуться со своей виллы. Что ж, по крайней, мере возвращение в Англию положит конец моим несбыточным мечтам.

На этот раз в квартире профессора собралась большая компания. Гастон не пришел, зато явились Имельда и Франц и еще две девушки, которых я раньше не знала. Их представили как Лукрецию и Марию, новых студенток с Сицилии. Они казались до боли застенчивыми и держались вместе, односложно отвечая на обращенные к ним вопросы.

Графиня тепло меня приветствовала.

— До чего я соскучилась, — сказала она.

Я заметила Витторио с бокалом в руке, он стоял в другом конце комнаты и смотрел на нее. Вот уж кто точно без меня не скучал! Он ревновал, хоть это и глупо. Был еще один профессор со своей женой, он, как мы узнали, преподает историю искусств. Нам рекомендовали записаться на его курс. Новый профессор кивнул:

— Чтобы свободно творить в настоящем, необходимо знать прошлое.

Налили и подали Просекко. На этот раз мне не слишком понравился его вкус, в нем ощущались резкие металлические нотки. Наверно, это вино было более дешевым. Во рту остался неприятный привкус, и я обрадовалась, когда мы приступили к салату из помидоров. За ним последовало ризотто алле сепье — блюдо пугающе глянцевито-черного цвета. Нам сообщили, что туда добавляют чернила каракатицы и оно типично для местной кухни. Я неуверенно попробовала его, оно оказалось вкусным — таким солоноватым, свежим, — но мне, к собственному ужасу, вдруг стало ясно, что меня вот-вот вырвет. С прижатой к губам салфеткой я выскочила из-за стола, бросилась в туалет и извергла из себя все, что до сих пор съела.

За дверью туалета с озабоченным видом стояла жена профессора.

— Мне ужасно жаль, — сказала я ей. — Наверно, в этом ризотто есть что-то, чего мой организм не принимает. Я никогда его раньше не ела.

— Не переживайте, дорогая моя. Может, во всем виноват его вид, с непривычки он может показаться отталкивающим.

— Наверно, мне лучше пойти домой, — решила я. — Пожалуйста, передайте всем мои извинения.

Я поспешила уйти. На свежем воздухе стало легче, но по-прежнему слегка подташнивало. Добравшись до дома, я попила ромашкового чая с крекерами и отправилась в постель, а наутро была свежа, как майская роза. Да, подумалось мне, пожалуй, нам с каракатицей не стать лучшими подружками. Я позавтракала и отправилась в академию.

К обеденному времени мне было уже почти дурно от голода. Мои однокурсники собирались перекусить пастой в их излюбленной забегаловке возле узкого канала, где цены были низкие, а порции — большие. Однако мой желудок воспротивился мысли о макаронах, и я остановила выбор на бутербродной, где делали трамеццини, и взяла свои любимые, в том числе с тунцом и оливками. Откусила всего пару раз и поняла, что меня сейчас снова вырвет. Я опрометью бросилась вон, и меня стошнило в водосточный желоб.

Да что со мной такое? Явно не кишечный грипп, иначе мне было бы дурно прямо с утра и я не смогла бы позавтракать. Какое-нибудь пищевое отравление? Плохая вода? В последнее время я несколько расслабилась и, чистя зубы, пользовалась обычной водой из-под крана. Наверно, дело в ней, рассудила я.

Заскочив в маленький магазинчик, я купила бутылку минералки и сухариков. Все это вроде бы успокоило мой желудок, и я вернулась в академию, но вечером мне стало дурно после салата и яйца вкрутую. Я пошла к себе в комнату. Со мной явно что-то не так. Показаться врачу или просто поехать в Англию, пока я еще в состоянии это сделать? Я представила, как обо мне заботится мама, как она приносит мне в постель мясной бульон и тарелку подсушенных тостов — это наше обычное лечение от всех желудочно-кишечных хворей. Фантазия показалась очень привлекательной.

Однако утром я снова чувствовала себя хорошо. Когда после утренних занятий пришла пора подумать про обед, я решила, что не хочу опять оказаться в неловкой ситуации, пошла в бутербродную и купила два трамеццини — один с сыром, один с ветчиной. Я взяла их и отправилась на скамью у Гранд-канала, возле остановки вапоретто. Откусила, проглотила пару кусочков и опять ощутила рвотные позывы. Немедленно прекратив есть, я хлебнула минералки, чтобы успокоить желудок. Приятно было сидеть на солнышке и смотреть, как мимо идут люди. Венеция такой симпатичный город, в нем всегда найдется что-нибудь, радующее глаз, и я решила достать альбом. Если поесть не получается, можно по крайней мере использовать это время с толком и поработать над прорисовкой человеческих фигур.

Уйдя с головой в изображение продавца из газетного киоска, я вдруг услышала громкие крики радости и увидала двух женщин. Они, распахнув объятия, с восторженными лицами мчались навстречу друг другу.

— Бамбино! — воскликнула старшая женщина. — Финалменте. Граце Дио[20]!

И они затеяли оживленный разговор, смысл которого я не могла уловить, но итальянцы всегда жестикулируют, когда говорят, и мне стало ясно, насколько удивило и взволновало их это событие. Я наблюдала за ними с тем опосредованным удовольствием, которое возникает, когда видишь счастливых людей, пока в мою голову не закралась странная непрошенная мысль.

Бамбино. Разве необъяснимая тошнота и слабость не входят в число первых признаков… Нет, исключено. Почему мне до сих пор не приходило в голову, что результатом того, что произошло у нас с Лео, может стать беременность? Ведь не с первого же и единственного раза? Потом я вспомнила, что у меня не было месячных с… с июля? Но они всегда приходили нерегулярно, поэтому пока еще рано было беспокоиться о задержке. А еще я вроде бы слышала, что беременных тошнит в основном по утрам, а не ни с того ни с сего в самое разное время дня.

Эта мысль меня взбодрила, но я все равно не удержалась и отправилась по мосту в книжный магазин на улице Ассасинов, где зарылась в справочники о беременностях и родах. Там оказалось черным по белому написано: иногда тошнота появляется ближе к вечеру. Считается, что чаще так бывает, если женщина ждет сына.

Я вышла из книжного и постояла на пустой улице. Мне отчетливо вспомнилось, как мы встретились тут с Лео.

«У ассасинов есть своя улица?» спросила я тогда, а он вполне серьезно ответил:

«А как еще их найти, если они вдруг понадобятся?»

И мы засмеялись.

Глава 28

Джулиет. Венеция, 12 сентября 1939 года

Я стояла одна в густой тени, не зная, куда теперь идти. Не зная, что делать. Сказать Лео я не могла. Но я должна была ему сказать. Он имеет право знать, ведь так? А потом пришло ужасное окончательное понимание: домой мне не вернуться. Я подумала о маме — столпе церкви, главе женской алтарной гильдии нашей маленькой деревни, где сплетни — самое главное развлечение. Да она умрет со стыда! А как же я сама? Чем я буду заниматься? Уж конечно, меня не возьмут обратно в школу, где хвалятся христианскими ценностями, которые там воспитывают в юных леди. На что нам жить без моего жалованья? Знаю, у тети Гортензии до сих пор есть небольшой доход, но хватит ли его на всех? Я могла вообразить лошадиное лицо тетушки с этим ее надменным, вечно изумленным выражением. Она наверняка скажет:

— А я всегда знала, что эта девочка пойдет по дурной дорожке. Она даже в юности слишком интересовалась противоположным полом. И здравого смысла у нее никакого.

Интересно, удивилась бы она, узнав, что виновником моего падения стал тот самый мужчина, против которого она меня когда-то предостерегала? Мысли вихрем кружились в голове, и на миг показалось, что я сейчас потеряю сознание. Чтобы не упасть, я положила ладонь на холодную каменную стену какого-то здания.

— Ладно, — сказала я себе, — думай, Джулиет.

До следующего лета у меня будет стипендия. Когда, значит, должен родиться ребенок? Через девять месяцев, так? Как же мало я знаю о беременности и родах! Мне вспомнилась история, как забеременела одна девушка из нашей деревни, работница с фермы. И сколько было пересудов. Все эти разговоры, вертевшиеся вокруг того, кто мог бы быть отцом ребенка и почему он на ней не женился. Сплетни насчет того, с кем она встречалась девять месяцев назад. Я быстро подсчитала в голове: конец апреля или начало мая, и у меня забрезжила надежда. Девять месяцев. Я смогу остаться здесь, продолжать учебу, если мне разрешат. Потом, когда ребенок появится, отдам его на усыновление, вернусь домой, и никто ничего не узнает. Надо написать матери, мол, все уверяют меня, что в Венеции совершенно безопасно, и разумнее остаться здесь, закончить обучение, а не рисковать, пустившись в такой момент в дорогу. Кроме того, если повезет, к лету война окончится. Я знала, что мама будет сердиться, но это казалось единственным решением.

Я изрядно удивляла саму себя тем, как бесстрастно все это воспринимаю. Наверно, дело просто в отчаянном старании не давать волю страху — страху и ощущению безысходности. Той эмоциональной девчонкой, которая легко начинала плакать, я уже не была, давно научившись держать чувства в узде. Я не плакала, когда мне сказали, что придется бросить художественный колледж, потому что видела, в каком ужасном состоянии мать и как тяжело болен отец. Не плакала даже, когда он умер, потому что мама рыдала за нас обеих. У меня вообще создалось впечатление, что я больше не способна испытывать эмоции — пока благодаря Лео не ощутила себя вновь живой и ко мне не пришла любовь. Я не могла заставить себя даже обдумывать, как сообщу ему свою новость. Вдруг он станет отрицать свою причастность? Полностью проигнорирует все, что я скажу? Принять решение никак не получалось. Если бы у меня только был кто-то, с кем можно поделиться, поговорить обо всем! Но такого человека не было.

И я вернулась в академию. Посещала занятия. Обнаружила, что с помощью газировки и крекеров можно подавить тошноту. Хитрость заключалась в том, чтобы постоянно что-нибудь закидывать в желудок, избегая при этом острого и жирного. На обед я стала есть в ближайшей траттории овощные супы с гренками, сваренные на курином бульоне и потому довольно питательные. Еще мой организм принимал печенье, похожее на маленькие бисквитики.

21 сентября

Я пережила еще две недели учебы и бытовой рутины. Никакого решения насчет Лео у меня так и не появилось. Рано или поздно мы с ним можем столкнуться на улице, и тогда он все равно узнает. Я гадала, когда моя беременность станет заметна. Гадала, удастся ли перешить одежду, или надо искать портниху, которая недорого сошьет новую, более просторную. Гадала, что станут говорить люди. Венеция — город католический. Грех здесь был реальностью и подлежал наказанию. Я снова стала думать, не вернуться ли в Англию. Можно пожить в Лондоне, найти работу и зарабатывать на жизнь, пока это еще будет возможно, ничего не говоря матери. Но такой поступок показался ужасным как по отношению к ней, так и к себе самой, не говоря уже о том, что вряд ли найдется наниматель, мечтающий о незамужней беременной работнице. К тому же тогда я оказалась бы совсем одна в громадном городе, который мог оказаться городом воюющим — наверно, хуже вообще ничего не придумать. И я отбросила эту мысль. Лучше уж рискнуть и навлечь на себя презрение венецианцев.

О войне мы слышали очень мало. Гитлеровская армия вторглась в Польшу. Поляки сражались отчаянно, но их поражение было лишь вопросом времени. А что же союзники? Британия, Франция и другие страны? Боевые действия происходили только на море. Немецкая субмарина потопила судно, следовавшее из Канады в Англию, британские самолеты атаковали военную базу Германии в Киле. Однако в Англии шла мобилизация, мужчин призывали, а мама сообщила, что она получила распоряжение устроить на заднем дворе бомбоубежище.

«Ужасная глупость, — писала она, — ты можешь представить, как мы с твоей тетушкой в ночных рубашках мчимся через розарий, а потом спускаемся в темную, сырую нору? Тетушка уверяет, что скорее рискнет остаться под бомбежкой, хоть она и не верит, что Германия посмеет на нас напасть. Говорит, что Гитлер питает слабость к британцам, ведь мы тоже арийского происхождения. Она совершенно убеждена, что у нас все будет мирно».

В Венеции война совсем не чувствовалась. Еды было полно, прилавки ломились от свежих продуктов, привезенных из Венето, с другой стороны дамбы, и рыбаки каждое утро приводили полные улова лодки. По-прежнему звучали музыка и смех. В академии шли занятия. Только Гастон уехал домой, храбро сочтя своим долгом вернуться во Францию, вступить в армию и помешать Гитлеру захватить его родину, вот и все перемены.

— Кто бы мог подумать, что он окажется таким? — спросила меня Имельда, когда мы вместе пили кофе. Ну, то есть кофе пила она, а мне он больше не подходил, и я переключилась на травяные чаи. — Я-то считала его таким плейбоем, все для себя и своего удовольствия, так ведь?

— Да, пожалуй, — согласилась я.

Она критически осмотрела меня и поинтересовалась:

— Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то ты в последнее время совсем не ешь.

— Просто у меня какое-то расстройство желудка, — сказала я.

— Покажись доктору, — предложила она. — Ты же знаешь, в здешней воде полно паразитов. С ними нужно побыстрее разобраться, пока они не прижились как следует.

— Вряд ли это они, — начала я, — не думаю…

Теперь Имельда смотрела на меня еще более критически.

— Не мое дело, конечно, — проговорила она, — но не могла ли ты забеременеть?

Наверно, мое лицо вспыхнуло, потому что она явно все поняла.

— Могла? И что говорит об этом будущий отец?

— Я ему не сказала.

— А должна. Он несет такую же ответственность! — твердо заявила Имельда. — Надеюсь, он поступит как полагается и женится на тебе.

— Он не сможет, потому что уже женат.

— А-а… — Она так пристально на меня смотрела, что мне пришлось опустить взгляд. Потом сказала: —Это, случайно, не сын графа, который нас как-то на катере подвозил? Я видела, как он на тебя смотрел. — Когда я ничего не ответила, она погрозила мне пальцем. — Угадала, да?

— Слишком ты наблюдательная, — отозвалась я. — Пожалуйста, Имельда, ничего не говори. Никто не должен знать. Я даже Лео не могу сказать. Его семья… они ужасно могущественные. Боюсь, из-за них со мной что-нибудь может случиться.

— Если ему и правда нельзя говорить, поезжай домой, пока еще можешь. Будешь в Англии под крылышком у матери…

Я покачала головой.

— Этого я тоже сделать не могу, в том-то и проблема. Мне нельзя возвращаться домой, Имельда. Моя мама — столп местной церкви, а живем мы в маленькой деревушке. Там все обо мне узнают, выйдет настоящее позорище. Маму это может даже убить. Ну и в любом случае я не могу заставить ее пройти через такое. Я решила остаться тут, пока ребенок не родится, и отдать его на усыновление. А потом вернусь домой, как ни в чем не бывало, и никто ничего не узнает.

— Ты сама будешь об этом знать. — Имельда все еще смотрела на меня взглядом, от которого мне сделалось неуютно. — Ты действительно этого хочешь? Вернуться домой и все забыть? Забыть, что у тебя вообще есть ребенок? И что ты любила его отца?

— А какой у меня выбор? — тоскливо спросила я.

— Ну, может, тебе стоит с ним поговорить, — предложила она. — Он богатый, со связями и наверняка знает врача, который обо всем позаботится, пока еще не стало слишком поздно.

Я никак не могла сообразить, что значит «обо всем позаботится». Имельда заметила мой растерянный взгляд.

— Ну, знаешь, прервать беременность. Избавиться от этого ребенка, пока он еще размером с горошину. Я знаю, что это незаконно, но мне говорили, что это пока еще не ребенок даже, а так, группа клеток. Небольшая операция, и ты снова будешь свободна и счастлива.

Я уставилась на нее. На одно ужасное мгновение это показалось мне хорошей мыслью. Пойти к врачу. Он сделает мне маленькую операцию, и я снова буду свободна и счастлива. Но почти тут же я поняла, что не смогу это сделать. Не убий. Нельзя убивать беззащитного младенца, который не сделал ничего дурного. Разве у него нет права жить? Может быть, если обратиться к Лео, он сможет найти ребенку хороший дом, как когда-то нашел котятам? Я обдумала эту идею и сочла ее подходящей. Теперь оставалось лишь набраться храбрости для предстоящего разговора.

Я шла мимо палаццо Росси и остановилась, уставившись на его внушительный парадный вход. Самообладания, чтобы постучать в эту дверь и попросить о разговоре с Лео, у меня точно не хватит, к тому же это было бы просто глупо. Единственный способ написать ему письмо.

Только я решила так и сделать, как дверь отворилась, и вошла Бьянка. Сегодня на ней было белое платье для тенниса, черные волосы перехватывала белая лента, а в руках она держала сумку, из которой торчали ракетки. Должно быть, кто-то окликнул ее из дома, потому что она оглянулась, отпустила какую-то колкость, а потом тряхнула головой, засмеялась и двинулась прочь. Когда Бьянка шла мимо меня, ее губы кривились в удовлетворенной улыбочке. Я явно для нее не существовала.

Я вернулась домой и написала письмо. Там было сказано: «Нам нужно увидеться. Можешь на днях прийти в академию к полудню?»

Пожалуй, академия — совершенно безобидное место, где можно якобы случайно столкнуться со знакомым. Это не вызовет пересудов, и вообще так гораздо лучше, чем звать Лео к себе. Слух о том, что Леонардо Да Росси побывал у незамужней женщины, распространится мигом. Честно говоря, предстоящая встреча меня страшила. Я подбирала итальянские слова, которые мне хотелось сказать Лео, но поняла, что просто не смогу их произнести. Оставалось лишь молиться, чтобы он понял английское слово «беременная». И надеяться, что никто не поймет разговора, который мы будем вести на иностранном языке, даже если попытается нас подслушать.

Опустив письмо в желтый почтовый ящик, я ощутила во всем теле невероятную слабость и нервную дрожь от ожидания того, что мне предстоит.

22 сентября

Ждать долго мне не пришлось! Когда в полдень я спустилась по лестнице, Лео стоял в тени сразу за внушительным мраморным портиком здания академии. Он выступил на солнце с восхищенной улыбкой, буквально растопившей мое сердце, и воскликнул:

— Ты еще здесь! А я боялся больше тебя не увидеть и так обрадовался, когда получил твою записку! Слышал, что из-за войны академия отсылает иностранных студентов по домам, и был уверен, что ты уже уехала. Ну что, поищем, где пообедать? Хочешь есть?

— На самом деле, нет, правда. Я бы лучше поговорила. Мне нужно кое-что тебе сказать.

— Конечно, — согласился он. — Ты хотела попрощаться, правда? Лучше бы тебе отправиться домой, пока не слишком поздно и дороги через Францию безопасны. Если хочешь, я с этим помогу. Могу устроить, чтобы с тобой поехал кто-нибудь из наших работников. Хочу быть уверенным, что ты благополучно пересекла Европу.

Ничего ему не ответив, я пошла через маленькую площадь к берегу канала, в густую тень от дерева с пышной кроной. Там я примостилась на низеньком парапете, и Лео присел рядом. Мои туфли лишь чуть-чуть не доставали до поверхности воды, которая билась о кирпичную стенку. Мимо скользнула гондола, ее пассажирка полулежала, придерживая свою широкополую соломенную шляпу, — полная умиротворения сценка, абсолютная противоположность царившему у меня в душе смятению.

— Я буду очень скучать по тебе, — сказал Лео, — но мне будет спокойнее знать, что ты дома, в безопасности. Ты же в маленьком городке живешь, да? Значит, бомбежки ему не грозят. Хорошо, что нам тут тоже не надо их бояться. Венецию объявят городом исторического наследия, никто не посмеет ее и пальцем тронуть, а мои отец и тесть только разбогатеют на поставках для немецкой армии. Так что для нас обоих все сложится хорошо. — Он сопроводил последние слова смешком, по которому стало ясно, что они не отражают его истинных чувств.

— Лео, — начала я, — как раз об этом я и хотела с тобой поговорить. Я не еду домой.

— Не едешь? Но ты должна поехать, кара миа. Пока это еще можно сделать. Что, если Италия решит присоединиться к Германии, и ты станешь гражданкой государства, с которым мы воюем? А твоя мать? Она сойдет с ума от страха и беспокойства, если ты будешь далеко. — Он коснулся моей руки. — Я не хочу терять тебя, но нужно поступать так, как будет лучше. И безопаснее.

Боже, это его прикосновение доконало меня, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Я не могу вернуться домой, Лео, — сказала я. — Я жду ребенка. Мама не должна об этом узнать.

Вид у него стал такой ошеломленный, будто я отвесила ему пощечину.

— Ребенка? Ты уверена?

Я кивнула.

— Боюсь, что да. Мне тоже трудно было поверить, ведь это так несправедливо. Всего один раз, и вот… — Я отвернулась, потому что не могла на него смотреть.

Теперь он крепко держал меня за руку.

— Не тревожься, кара миа. Я сделаю все, что могу, чтобы тебе помочь. Я бы женился на тебе, если бы мог, ты же знаешь. Но увы… — и он глубоко вздохнул, качая головой.

— Я понимаю. Ты мало что можешь тут сделать. Я решила, что останусь в Венеции до родов, организую ребенку усыновление и вернусь домой. Никто и не узнает, что со мной произошло.

— Ты откажешься от ребенка? Так легко? Отдашь его в хороший дом, как тех котят?

Лучше бы он их не приплетал. Я резко повернулась к нему.

— А что мне, по-твоему, делать? — От волнения мой голос сорвался. — Что ты предлагаешь? Не сомневаюсь, тебе ясно, что оставить ребенка у себя я не могу.

Он сильнее сжал мою руку и сказал:

— Дай мне об этом подумать. Устроим все самым лучшим образом. Может быть… — начал Лео, но лотом замолчал, оставив меня гадать над этим «может быть». Но он лишь спросил: — Ты была у врача?

— Избавляться от ребенка я не собираюсь, если ты об этом.

Он явно ужаснулся.

— Конечно, нет, ни в коем случае! Я имел в виду, врач подтвердил твое состояние?

— Незачем. Мое состояние для меня совершенно очевидно.

— Я устрою тебе визит к нашему семейному доктору. Естественно, совершенно конфиденциальный. Так я хотя бы буду уверен, что о твоем здоровье позаботятся. И деньги. О деньгах не беспокойся.

— С этим все нормально, — проговорила я, — денег мне хватит. У меня годовая стипендия, продержусь на ней. Ребенок, думаю, родится в начале мая, а потом я приду в себя и уеду домой.

— Ты так легко говоришь об этом, — сказал он. — Как будто мы обсуждаем незначительное неудобство.

Я отвернулась и стала водить пальцами по грубой кирпичной кладке.

— У меня было время, чтобы это обдумать, Лео. Вначале была в отчаянии и панике, но потом поняла, что надо мыслить здраво. Незачем заранее привязываться к ребенку, которого я не смогу растить. Так будет лучше, согласен?

— Да, но это тяжело, — после долгой паузы произнес он. — Я сделаю все, что смогу. Конечно, помогу тебе вернуться домой, когда придет время. Если в Европе будет хаос, найдем тебе корабль до Мальты или Гибралтара. Это же британская территория, так?

Я кивнула, лишь начиная осознавать, чем грозит мое решение. Не исключено, что пересечь терзаемую войной Европу будет невозможно и придется отправиться на один из принадлежащих Британии островов. И что мне там делать? Удастся ли вообще попасть оттуда в Англию?

— Или можно еще в Швейцарию, — сказал Лео. — Швейцария никогда не воюет. Остается только надеяться, что герр Гитлер с уважением отнесется к ее нейтралитету. Слишком уж легко ее захватить.

— Не надо. — Я закрыла глаза. — Все кажется таким безнадежным, правда?

— Мы со всем справимся, обещаю тебе, — обнял меня он.

Я на миг закрыла глаза. Его руки были такими теплыми, и в этих объятиях, казалось, мне ничто не грозит. Потом до меня дошло, что нас могут увидеть, и я оттолкнула Лео. Он посмотрел на меня с такой нежностью, что этот взгляд почти растопил мою душу. Я сообразила, что до сих пор думала только о себе, справилась со слезами и спросила:

— А как же ты? Правительство наверняка начнет призывать мужчин в армию и на флот.

Лео улыбнулся мне.

— Очень выгодно быть зятем человека, который на короткой ноге с Муссолини, — сказал он. — Мою семью никто не тронет. Я должен отвечать за бесперебойную транспортировку грузов, так что останусь в городе и присмотрю за тобой.

Пришлось мне пока удовольствоваться этим.

Глава 29

Джулиет. 1 ноября 1939 года

Сентябрь превратился в октябрь, а тот — в ноябрь. Славная летняя погодка, которая всегда ассоциировалась у меня с Венецией, закончилась вместе с сентябрем. Теперь над Доломитами частенько собирались тучи, проливавшиеся сильными дождями. Я помогала синьоре Мартинелли таскать уголь для котла. В моей комнате, даром что она с батареей, по-прежнему было холодно и волгло. Даже голуби на карнизе перед окном нахохлились и дрожали. Ласточки давно улетели в теплые края, туристы разъехались. Город казался пустым.

Но для меня все изменилось к лучшему. Приступы тошноты и головокружения постепенно прекратились, я снова чувствовала себя хорошо. На самом деле, мне трудно даже было верить в свою беременность. Но врач Лео, которого я посетила, заверил, что я действительно жду ребенка.

— Вы еще относительно молоды и здоровы, — сказал он, — никаких осложнений я не предвижу. Главное, как следует питайтесь, много отдыхайте и дышите свежим воздухом. И побольше качественных продуктов, чтобы поправляться. — Он окинул меня критическим взором. — Вы слишком худая. Ешьте много хорошей пасты, договорились?

Итак, моя жизнь пошла своим чередом: учеба, прогулки, время от времени — званые вечера. Жена профессора больше не приглашала меня к себе, возможно, боялась, что ее блюда снова повлияют на меня не лучшим образом. От графини я держалась подальше: говорить ей правду не хотелось, врать — тем более. Я отклонила вначале ее сентябрьское приглашение, а затем и октябрьское. Наверно, вдобавок мне было страшно встретить у нее отца Лео, хоть тот и не производил впечатления страстного почитателя искусства. Но однажды я шла по площади Святого Марка, собираясь в очередной раз попытаться изобразить невероятные купола и статуи базилики, и вдруг наткнулась на нее.

— Деточка, дорогая, я не сомневалась, что вы уехали, раз не приходите ко мне на суаре, — воскликнула она, хватая меня за руки и целуя в обе щеки. — До чего я рада, что вы решили остаться! Вы должны прийти ко мне на чай. Я направлялась во «Флориан», пойдемте со мной.

Мне всегда хотелось сходить в это кафе на площади, но я не осмеливалась пойти туда в одиночестве: оно казалось невозможно величественным с этими своими изысканно расписанными стенами и потолками, позолотой и зеркалами, бархатными диванами и мраморными столиками. Оно выглядело как дворец в миниатюре. Тетушка Го говорила мне, что это старейшее кафе в мире. Но у графини при входе в столь респектабельное заведение вроде бы не наблюдалось никаких колебаний. Она взяла меня под руку и увлекла за порог внушительной двери. Персонал приветствовал ее многочисленными поклонами. Нас провели к лучшему столику в китайском зале. Чай был заказан, выпечка выбрана. Я предусмотрительно отказалась от всего со сливками, предпочтя яблочную тарталетку.

Покончив с чаем, графиня снова заговорила.

— Я страшно расстроилась, когда вы перестали меня навещать. Все думала, может, я вас обидела чем-то? Может, вам не нравится мое общество?

— Нет, что вы, — поспешно возразила я. — Уверяю, я очень люблю бывать в вашем прекрасном доме. Просто тогда у меня никак не получалось. В первый раз я болела, а во второй у меня было большое домашнее задание.

Графиня махнула рукой.

— В следующий раз передайте профессору, что я настаиваю на вашем присутствии. Он не осмелится со мной ссориться. — Она усмехнулась. — Но вы, конечно же, непременно должны прийти на ноябрьское суаре. Ни за что не догадаетесь, кто согласился на нем быть. Не кто иной, как сам великий Пауль Клее! До чего мне повезло, а? Вы, конечно, знаете его работы. Он сильно пострадал от нацистов в Германии и принял мудрое решение вернуться в родную Швейцарию. Это выдающаяся фигура в мире современного искусства. Скажите же, что придете.

Отказаться было практически невозможно. Я бормотала что-то о том, что в академии много задают на дом, но отрицательного ответа графиня не принимала.

— Если вы хотите стать выдающейся художницей, то должны общаться с лучшими творцами, — заявила она.

И я согласилась прийти. Во всяком случае, опасности, что меня начнет тошнить в людном месте, больше не было. Мы чаевничали, и я думала о том, как странно: графиня устраивает суаре с известными художниками в то время, когда вся остальная Европа уже охвачена войной.

Потом мы распрощались, снова расцеловавшись в обе щеки. Пришлось пообещать, что я приду на званый вечер. Я двинулась через площадь к дому. Пока мы сидели в кафе, собрались тучи, и теперь в лицо бил резкий холодный дождь. Чтобы спастись от него, я была вынуждена нырнуть под крышу колоннады. Чаепитие с графиней было каким-то нереальным, а вот дождь вернул в реальность, напомнив, как тяжела жизнь и как она может ранить.

Лео стал приходить в маленькую тратторию, где я обычно обедала. По совету врача я переключилась с овощных супов на пасту — так и сытнее, и дешевле.

— Хорошо выглядишь, — заметил он во время нашей последней встречи. — На самом деле, просто цветешь.

Я бросила на него полунасмешливый взгляд. Лео тут же посерьезнел.

— Джульетта, я хочу сделать для тебя что-то еще. Только скажи что.

Вряд ли я могла сказать: «Избавься от Бьянки и женись на мне», ведь правда? Мы сидели за столиком в темном углу, где никто не мог нас подслушать, и к тому же в основном разговаривали по-английски, но я все-таки огляделась по сторонам.

— Когда придет время, ты поможешь мне найти подходящий дом для нашего ребенка, — сказала я.

Он кивнул.

— Но тебе понадобится помощь. Я хочу поддержать тебя деньгами, чтобы тебе было не о чем беспокоиться. Это самое малое, что я могу сделать.

— Незачем это, — отрезала я, вдруг разозлившись.

Он явно был уязвлен.

— Но я хочу! Ты думаешь, я не чувствую своей ответственности? Не понимаю, как виноват?

— Не больше, чем я. Мы оба одинаково виноваты.

— Именно, но ты все волочешь на себе, а я как будто просто так, погулять вышел. Несправедливо как-то, согласна? — Потянувшись через столик, он взял мою руку. — Я открою на твое имя небольшой счет в нашем банке — в «Банке Сан-Марко» — и позабочусь, чтобы туда ежемесячно поступали деньги. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

— А твои родственники возражать не начнут? Они ведь наверняка заметят.

Он покачал головой.

— У меня есть отдельный счет. Ни у кого из семьи, включая жену, нет к нему доступа. Я все устрою, не тревожься. Если захочешь переехать, сможешь снять отдельную квартиру.

— Мне хорошо на нынешней, — сказала я. — Синьора Мартинелли не самая душевная женщина, зато до академии близко и еду готовить не надо. — Я подняла взгляд, встретившись с его теплыми карими глазами. — Разумно ли тебе вот так со мной встречаться? Подумай о репутации своей семьи.

Лео пожал плечами.

— В этой части города в основном студенты и работяги, а им все равно, кто с кем сидит. Уверяю, друзья моей жены даже не знают о существовании Дорсодуро. Для них перейти мост Академиа все равно что в Сибирь поехать.

Вопреки всему, я рассмеялась вместе с ним.

11 ноября

По субботам я всегда свободна. Я исследую город. Нахожу причудливые, необычные магазины. В погожие дни вапоретто везет меня на какой-нибудь из островов, и я смотрю, как выдувают стекло на Мурано или плетут кружева на Торчелло. Или даже наблюдаю, как рыбаки привозят свой улов на самый несимпатичный остров, Виньоле.

Все это я стараюсь запечатлеть у себя в альбоме. Пока вапоретто плывет через лагуну, я частенько думаю: а хочется ли мне обратно в Англию? Неужели я не смогу найти работу в Венеции? По-итальянски я теперь говорю бегло. Оставшись здесь, можно будет навещать ребенка, смотреть, как он будет расти, быть ему этакой обожающей тетушкой.

Соблазнительная перспектива, но потом на меня накатывает чувство вины, связанное с матерью. Я не могла ее бросить. Почему меня воспитали такой хорошей дочерью и мне теперь всегда приходится поступать как полагается?

В эту субботу на рассвете было ветрено, небеса грозили дождем, но я все равно решила прогуляться. Мне не нравилось сидеть в своей маленькой комнатушке, а являться в кухню или гостиную без особого приглашения синьоры Мартинелли было неловко. Поэтому я надела плащ, повязала на голову косынку и вышла, а когда оказалась на площади, сзади вдруг раздался какой-то грохот. Стреляют, испугалась я, наверно, война все-таки пришла в Венецию.

Однако, обернувшись, я увидела, что на меня надвигается группа детей в бумажных коронах. На некоторых были накидки, и все они колотили ложками по кастрюлям и сковородкам, выкрикивая что-то мне непонятное. Потом какая-то девочка протянула ко мне руку.

К счастью, к нам подошла женщина с полной корзиной покупок. Она поставила эту самую корзину, залезла в нее и извлекла горсть конфет. Дети немедленно затянули песню. Я не смогла уловить всех ее слов, потому что венецианский язык по-прежнему оставался для меня загадкой, но в ней определенно упоминался святой Мартин.

— Что сегодня за день? — спросила я у женщины. — Праздник какой-нибудь?

В Венеции слишком уж много праздников: почти каждые выходные в какой-нибудь церкви чествуют ее святого покровителя.

Вид у женщины стал изумленным, как будто я была инопланетянкой, только что прилетевшей из глубин космоса.

— День святого Мартина, — сказала она. — Дети ходят по городу, поют и барабанят. Просят угощения или денег на булочки святого Мартина. Разве вы не видели их сегодня во всех булочных?

Поблагодарив ее, я полезла в сумку за мелочью, и детишки снова разразились песней. Потом они пошли своей дорогой, и эхо разносило по городу их высокие пронзительные голоса.

Такие праздничные традиции показались мне очень интересными, особенно по сравнению с вялым праздником урожая, который отмечают наши английские церкви. Я отправилась в ближайшую булочную, в витрине которой теснилась замечательная выпечка: большие фигурки людей или лошадок в сахарных коронах. Конечно, невозможно было не купить хотя бы одну, но она была слишком хороша, чтобы ее съесть. Дети, мимо которых я проходила, таких терзаний не испытывали и запросто откусывали лошадкам головы в промежутках между ударами по кастрюлям. А потом я неожиданно обнаружила, что смотрю на мальчонку, который плелся в кильватере ребячьей стайки. Глаза у него были большие, грустные, и мои мысли немедленно переключились на будущего ребенка. Вдруг его не будут любить, не будут брать в компании? Вдруг ему тоже придется всегда брести в хвосте? И я поняла, что не могу так с ним поступить.

Я свернула на Калле Ларга XXII Марцо, главную улицу, ведущую к площади Святого Марка, и увидела Лео, который шел мне навстречу.

— А я тебя искал, — сказал он. — Хотел сказать, что с банком все улажено. Ты ведь знаешь, где он? Идем, покажу.

Он развернулся в противоположную сторону, и мы вместе пошли к площади. Пересекли канальчик, в который я упала когда-то много лет назад и из которого он меня спас. Интересно, не подоспей он вовремя, утонула бы я или нет? Я с тоской посмотрела на него. Лео будто бы почувствовал мой взгляд, обернулся, улыбнулся, и я подумала: «Он меня любит, и это важно. Этим нужно дорожить, что бы ни происходило и что бы ни думали другие».

Мы миновали колоннаду, пересекли площадь, и Лео провел меня через арку. Сразу за выходом из нее обнаружился мраморный фасад банка. Над дверью висел символ Венеции, крылатый лев. Окна были забраны красивыми коваными решетками.

Лео помедлил.

— Конечно, сегодня закрыто, но на неделе можно зайти и спросить синьора Гиларди. Он будет заниматься твоими делами. Я все ему объяснил.

— Спасибо, — сказала я.

— Это самое меньшее, что я могу сделать.

Неожиданно у нас за спинами загремело, и из переулка возникла очередная детская компания. Лео засмеялся и полез в карман за монетками. Должно быть, он не поскупился, потому что ребятишки удалились, широко улыбаясь и распевая еще громче. Но я застыла на месте, пытаясь осознать то, что произошло секунду назад. Под стук кастрюль в животе что-то ворохнулось. Я сунула руку под пальто, и — вот оно! — снова ощутила ладонью легчайший толчок. Мой малыш был живым, он брыкался у меня внутри. Это все меняло. Это делало все реальным.

— Что-то не так? — спросил Лео.

— Все так, — ответила я с улыбкой. — Я просто почувствовала, как ребенок в первый раз шевельнулся.

— Правда? Дай мне. — Кажется, ему дела не было до того, что мы на улице. Он сунул руку мне под пальто, и я приложила его ладонь к нужному месту. Младенец послушно толкнулся еще раз. — Это настоящее…

Я все прочла по его глазам.

12 ноября

Сегодня, собрав все свое мужество, я отправилась на званый вечер к графине, чтобы познакомиться со знаменитым художником Паулем Клее. Имельда сказала, что ей это неинтересно, мол, она не любит его работы. Думаю, на самом деле причина отказа заключалась в том, что она познакомилась с каким-нибудь итальянским красавчиком-студентом и теперь, когда Гастон вернулся во Францию, проводит с ним свободное время. Но Генри, милый, славный Генри, сказал, что будет рад пойти. В последние недели мы проводили с ним больше времени, чем раньше. Думаю, ему уже тоже пришлось испытать ностальгию и тревогу из-за призрака войны, которая застала нас вдали от дома. Мы вели разговоры на английском, и во время них я отдыхала душой.

Первым потрясением стало мое длинное платье, которое оказалось слишком узким. Надо было заранее выяснить, можно ли его перешить. Но не пойдешь же на званый вечер в дневном платье! В конце концов я использовала вместо пуговиц английские булавки и как следует прикрыла всю эту красоту шалью. Мы встретились с Генри и вместе отправились в Лидо на вапоретто. Я молилась, чтобы на суаре не явился отец Лео, а главное, чтобы сам Лео не приплыл за ним на катере. Обе эти молитвы были услышаны. Пришли профессор Корсетти и еще два профессора из академии, британский консул мистер Синклер и веселый священник падре Тревизан. Разумеется, был и Витторио, он все нависал над графиней, охраняя ее. Пауль Клее плохо говорил по-итальянски и казался довольно замкнутым, но графиня с присущим ей обаянием умудрилась вытащить его из скорлупы. По-английски он говорил лучше, и в какой-то момент оказалось, что мы с Генри и консулом ведем с ним беседу.

— Вы здесь, в Венеции, счастливчики, — сказал Пауль Клее. — Тут пока еще не преследуют евреев. Мне пришлось бежать из Германии ради спасения жизни, и вот теперь я вынужден из соображений безопасности вернуться в Швейцарию. В Германии на нас, евреев, нападают, стоит только выйти на улицу. Нам бьют окна. Не дают вести дела. Мы не можем работать, не можем учиться, и теперь за нами стали приходить по ночам. Графиня Фьорито удивительная женщина, не правда ли? Она помогла спастись нескольким моим друзьям.

Франц тоже пришел на суаре. В последнее время мы мало его видели, но тут я заметила, как внимательно он вслушивался в то, что говорилось по-английски. Неужели он правда немецкий шпион, как предполагал Генри? Нынче все стали подозрительными.

После речи Пауля Клее консул отозвал меня в сторонку.

— Дорогая, я думаю, вам пора серьезно задуматься о возвращении домой, пока это еще возможно сделать. В консульстве нам сказали, что наши дни тут сочтены, и нужно практически сидеть на чемоданах, чтобы можно было в любой момент уехать. Италия пока не объявила войну Британии, но нельзя забывать о ее пакте с Гитлером. Возможно, объявление войны — всего-навсего вопрос времени.

— Спасибо, — сказала я, — я непременно подумаю об этом. Но пока что во Франции спокойно, и поезда ходят нормально.

— Однако все может измениться за один вечер. Гитлер явно вознамерился завоевать Европу. В нужный момент он может нанести молниеносный удар. Так что настаиваю на том, чтобы вы не слишком откладывали отъезд.

Я еще раз поблагодарила его, обрадовавшись Йозефу, который подошел с тарелкой канапе.

Сколько же людей за последнее время советовало мне вернуться? Об этом заговаривал каждый, кого я встречала. Но если Германия вторгнется в Великобританию, разве мне не лучше будет здесь, в Венеции, которую никто не посмеет бомбить? Вечер прошел для меня без конфузов, шаль надежно прикрывала булавки на платье. Потом я благополучно отправилась обратно на вапоретто. Генри как истинный джентльмен проводил меня до дома.

— Я бы позвала тебя выпить чего-нибудь горяченького, но квартирная хозяйка не разрешает принимать гостей-джентльменов, — сказала я.

Это его рассмешило.

— Вряд ли меня можно охарактеризовать как гостя-джентльмена, — заметил он, — но мне льстит, что она может счесть меня угрозой твоей чести.

Глава 30

Джулиет. Венеция, 21 ноября 1939 года

В академии на стенде висело объявление, сообщавшее, что занятия сегодня можно пропустить из-за праздника Мадонны делла Салюте — ведь, предположительно, все студенты захотят пойти к мессе. Судя по тому, что я слышала, большинство моих соучеников считали, что у них просто дополнительный выходной, и не собирались участвовать в религиозных ритуалах. А вот моя квартирная хозяйка, напротив, заранее трепетала от восторга.

— Это один из самых священных дней года, — сказала она. — Сегодня вечером я собираюсь к мессе. Она особенно прекрасна, когда темно. Вы пойдете со мной?

— А где это все будет происходить? — спросила я.

Синьора Мартинелли посмотрела на меня как на безнадежную тупицу.

— В соборе Санта-Мария делла Салюте, конечно же. Да вы его знаете, такой большой храм с белыми куполами на самой оконечности Дорсодуро. Ради праздника наводят специальный мост из барж через канал Гранде. И все несут свечи. В этот день мы благодарим Мадонну за то, что она спасла наш город от чумы.

Слов «мост из барж» оказалось достаточно, чтобы я приняла решение. Рисковать, ступая на подобную конструкцию, я больше не собиралась, пусть даже водная преграда в этот раз была уже, чем летом, Гранд-канал ведь не Джудекка. Впрочем, я поняла, куда именно нужно идти.

— Спасибо за приглашение, но на мессу я с вами не пойду, — ответила я. — Буду наблюдать с моста Академия.

Она вздохнула.

— Неужели мне не получится сделать из вас добрую католичку? Мой духовник говорит, что я недостаточно стараюсь спасти вашу душу.

— Что вы, синьора, вы подаете прекрасный пример, — возразила я, — просто дело в том, что у меня уже есть своя собственная религия.

— Англиканская церковь, как вы ее называете? — квартирная хозяйка бросила на меня испепеляющий взгляд. — Отступническая религия, бросившая вызов папе.

— Во всяком случае, мы с вами обе — христианки, — заметила я.

Она пренебрежительно фыркнула.

— И еще насчет сегодняшнего ужина. Вечером я пойду в гости к подруге, вдове Франчетти с нашей улицы. Я могу оставить вам…

— Не нужно, — ответила я, не дав ей закончить, — я найду, чего поесть. Раз день праздничный, наверняка еду будут продавать с лотков.

— Да, и во множестве. — Вид у синьоры Мартинелли вновь стал неодобрительным. — Кое-кто считает, что сегодня — день карнавала, а не церковного празднества.

У меня создалось впечатление, что мало кто из студентов придет сегодня на занятия, а оказаться одной среди преподавателей мне не хотелось. Я подумала, что можно сесть в лодку и отправиться на какой-нибудь из островов, но погода не благоприятствовала. Все утро лил беспрерывный дождь. Это заставило хозяйку глянуть на окно, вздохнуть и перекреститься:

— Такой дождь — и на праздник Мадонны! Я никогда не видела ничего подобного. Мне кажется, это плохой знак, вы согласны?

— Может, до темноты еще распогодится, — предположила я.

— Нам остается только молиться, чтобы во время мессы не случилось аква альта, — сказала она. — Люди будут в своих лучших нарядах. Никому не хочется брести домой вброд.

— Вброд? — переспросила я, не поняв итальянского слова.

Она кивнула и сказала:

— Иногда вода поднимается вот на сколько, — тут синьора приложила руку к середине бедра. — Обычно только до лодыжек доходит, но никогда не знаешь, как будет. Надо молиться, чтобы Господь ради особого праздничного дня удержал воду в заливе.

Я принялась гадать, внимает ли Господь молитвам насчет наводнений. Каждый год мы узнаем из новостей об очередных смытых деревнях, некоторые из которых, весьма вероятно, населяют добрые христиане. Не верится, что Бог сильно озабочен контролем над погодой, иначе над Ватиканом всегда сияло бы солнышко, а коммунистическую Россию заливало бесконечным дождем. Я невольно улыбнулась своим мыслям.

На закате моя квартирная хозяйка появилась в лучшей шляпке и пальто, а также с зонтиком — «на тот случай, если Бог не сочтет нужным остановить дождь».

— Я пойду с вами и понесу зонт, — сказала я. — Тогда вы сможете держать свечу.

— Если свеча вообще будет гореть в такую погоду, — с разочарованием в голосе проговорила она. — Может оказаться, что свечи удастся зажечь, только когда мы войдем в храм. Но я рада, что буду не одна хотя бы до моста.

Итак, мы отправились вместе, смешавшись с шумной толпой. Некоторые люди несли свечи в банках и фонарях, и их свет колебался на мрачных стенах домов. Миновав церкви Сан-Маурицио и Санта-Мария-дель-Джильо, мы вышли к Калле-Ларга. Эта улица вела к площади Святого Марка. Потом мы пересекли небольшую водную артерию и повернули к Гранд-каналу. Все вокруг кишело лоточниками, которые продавали воздушные шары, игрушки, конфеты и даже джелато, хоть мне и непонятно было, кому в такую холодную, мрачную ночь может захотеться мороженого. Узкая калле раздалась в стороны, перед нами возник мост из барж с церковью на противоположной стороне. Над пьяцца и среди деревьев были развешаны гирлянды фонарей. Они отчаянно плясали на свежем ветру с лагуны. На мосту толпа превращалась в тоненький ручеек, и огоньки свечей в руках паломников прыгали то вверх, то вниз.

Моя квартирная хозяйка увидела каких-то знакомых. Кивнув ей, я стала смотреть, как течет на мост людская река. Из церкви уже доносилось пение — оно звучало гулко, как всегда в громадном помещении. Все это трогало душу, и я даже почувствовала искушение отправиться в храм вместе с остальными, но меня остановила мысль о толкучке и о том, что придется не меньше часа провести стоя на одном месте. Я остановилась в сторонке и уже собиралась уйти, когда заметила человека, явно чьего-то слугу, который нес на шесте фонарь. За ним следовала группа хорошо одетых людей. Когда они проходили под уличной лампой, я их узнала. Первым шествовал граф Да Росси, он выглядел как некий одетый в широкий плащ патриарх эпохи Ренессанса, за ним — Лео с Бьянкой. Одной рукой она держала над головой изящный красный зонтик, а другой сжимала руку Лео.

Неожиданно все происходящее утратило свою магию. Я отвернулась, нырнула в темноту и отправилась домой. Даже желания найти открытую тратторию у меня не возникло. Дома я сделала себе сэндвич с сыром и заварила чаю. «Что я здесь делаю? — спрашивала я себя. — Это же безумие». Лучше столкнуться с маминым недовольством, деревенскими сплетнями, тетушкиным презрением, чем оказаться пойманной в ловушку города, где у меня нет ни родни, ни друзей, вообще никого.

3 декабря 1939 года

Уже наступила зима, и все-таки я еще здесь. С самого праздника у нас ветра и сильные дожди. Вечером я кипячу чайник, наполняю горячей водой керамическую грелку, которую мне пришлось приобрести, и сворачиваюсь вокруг нее калачиком, надеясь хоть немного согреться в постели. Появились первые признаки Рождества: на рынке Риальто продают орехи и мандарины, а на углах улиц торгуют жареными каштанами. Каждый раз, когда я прохожу мимо, меня соблазняет их запах, я всегда покупаю маленький пакетик и сую в карман, чтобы греть там руку.

Квартирная хозяйка говорит, что рождественские торжества официально начинаются восьмого декабря, в праздник Непорочного зачатия. Я совсем запуталась: ну как Мария могла зачать восьмого декабря и родить спустя всего три недели? Но оказалось, что речь идет о зачатии самой Марии, а не Иисуса. Все-таки местная религия очень сложна. И, конечно, тут на каждый случай есть свой особый святой. Синьора Мартинелли молится одному святому, чтобы он помог ей от болей в спине, а другому — чтобы у нее хорошо подошло тесто и удались булочки. Святых она воспринимает как подмастерьев Христа.

— Зачем беспокоить Господа всякими мелочами? — говорит она. — Для этого есть святые.

Конечно, мне стало любопытно, кто из святых отвечает за роды. Может, нужно попросить у него помощи. Или у нее? Не так давно я осознала для себя одну вещь: ведь роженицы порой погибают. К тому же сам процесс ужасно болезненный. И вообще, где я буду рожать? Будет ли кто-нибудь со мной в это время? За ужином я поглядывала на свою квартирную хозяйку. Что она подумает обо мне, когда все узнает? Как ужасно, когда не с кем поговорить! У меня нет ни подруги, ни родственницы. Конечно, откровенничать с матерью я бы все равно не стала, но, быть может, поделилась бы своими бедами с сестрой Винни, не будь она в Индии. Из здешних знакомств мне в голову приходят Имельда и графиня, однако я просто представить не могу, как открываюсь перед ними и вываливаю им на головы отчет о своих неприятностях. Наверно, сказываются долгие годы, проведенные в одиночестве.

8 декабря. Праздник Непорочного зачатия

Вот я и выяснила, что на самом деле думает моя квартирная хозяйка. Сегодня был выходной в честь праздника. Я встретилась с Генри, который стал мне настоящим другом, и мы гуляли по городу, наблюдая, как люди украшают его к Рождеству. На Кампо Сен-Поло устроили большой рождественский базар, где продавались елочные украшения из муранского стекла, швейцарские и австрийские деревянные игрушки ручной работы и всевозможные сласти. Я вдруг обнаружила, что ужасно тоскую по дому, хотя нельзя сказать, что мы там с большим размахом праздновали Рождество. Обычно мы ставили елочку, наряжали ее бумажными гирляндами и стеклянными шарами. Потом шли в церковь к полуночной службе. Ели на праздничный ужин жареного цыпленка, потому что индейку нам вдвоем не осилить. Мама готовила рождественский пудинг, запекая туда монетку в три пенни. Мы вытаскивали пожелания из рождественских хлопушек, надевали бумажные шляпки и слушали речь короля по радио. Такие, на самом деле, мелочи, но сейчас они вдруг стали для меня ужасно важны.

«Я еще могу вернуться домой». Эти слова обосновались на задворках моего сознания.

— До меня только начинает доходить, что на Рождество я буду далеко от дома. — Генри обладал загадочной способностью вторить моим мыслям.

— Это точно, — согласилась я.

— Не думаешь ли, что тебе лучше вернуться домой, а? — спросил он. — Наверно, даже мне лучше вернуться, пока пассажирские суда еще ходят через Атлантику. Немцы не посмеют торпедировать американский лайнер, ведь тогда США вступит в войну.

— Я еще не решила, — сообщила я.

— Не тяни, поезжай, пока можешь. Похоже, в этой части Европы пока более-менее тихо. Германия пока что остановилась на оккупации Польши, и, могу поспорить, ты смело можешь ехать поездом через Францию. Ты же не перестала получать письма из дома, правда?

— Не перестала, — кивнула я. — Как раз на днях одно пришло.

Это было на редкость суровое письмо от тети Гортензии. Та писала: «Не проходит и дня, чтобы твоя мать о тебе не беспокоилась. Понять не могу, почему ты так эгоистично ставишь собственное удовольствие выше благополучия своей дорогой матушки. Может, Венеция и великолепно подходит для того, чтобы пересидеть в ней войну, но что, если ты окажешься в ловушке, в тылу врага? Что, если ты попадешь в плен? Твоя бедная мама постоянно об этом тревожится. Это особенно тяжело для нее еще и потому, что твоя дорогая сестра сейчас в Индии и ожидает ребенка, а ее муж вместе со своим полком вообще находится неизвестно где. Пожалуйста, прояви благоразумие и вернись, пока не поздно. Твоя любящая тетя Гортензия Браунинг».

Я понятия не имела, что ответить на такое письмо, какую убедительную причину придумать, чтобы оправдать мое поведение. Помимо позора, который я не собиралась навлекать на семью, существовала еще и финансовая составляющая. Если я вернусь, у меня не будет ни стипендии, ни работы, ни денег, чтобы поддерживать маму материально. Пока что я устроила так, чтобы половина стипендии ежемесячно переводилась на ее банковский счет. Так, во всяком случае, можно сберечь деньги, которые откладывает для меня Лео. А в сентябре я вернусь на старое место в школу, и никто ничего не узнает.

— Я тоже только что получил письмо от матери. Очень сердитое, — сказал Генри. — И я теперь чувствую себя страшно виноватым. Вдруг со мной случится что-нибудь ужасное? Она не переживет, если потеряет единственного сына.

— Значит, ты уедешь? — спросила я.

— Мне очень бы хотелось доучиться этот год. Если дела пойдут хуже, тогда, наверно, придется ехать. Но пока Германия увязла на востоке Европы и Англия мало что предпринимает по этому поводу, мы тут, мне кажется, в относительной безопасности.

— Думаешь, Италия будет держаться в стороне? — поинтересовалась я.

— Наверняка. У Муссолини нет ни армии, ни вооружения, чтобы лезть в заварухи. Он, конечно, был бы счастлив захватить Албанию, чтобы народ считал его великим завоевателем, но с Британией связываться не станет.

— Надеюсь, ты прав, — сказала я и посмотрела на небо. — Думаю, будет лучше, если мы пойдем обратно. Вот-вот опять начнется дождь.

— Проклятый дождь, — отозвался Генри. — Эти бедняги расставляют свои ларьки, надеюсь, их не смоет.

— Наверно, они привыкли к такому. Похоже, дожди тут идут очень часто.

Он засмеялся.

— Ты же англичанка. Разве у вас не все время дождь?

— Дожди у нас частые, но не такие ливни. А здесь небеса как будто разверзаются.

Стоило мне это сказать, как небеса действительно разверзлись. Мы бросились в ближайшую церковь, чтобы укрыться в ней. Там в атриуме установили рождественский вертеп со стойлами очень реалистичного вида и фигурами почти в натуральную величину. Фигуры изображали не только Марию и Иосифа, но и многочисленных пастухов, а еще — итальянских крестьян с их животными и торговцев с товарами. Это показалось мне трогательным.

Мы немного подождали, но, похоже, дождь и не думал прекращаться.

— Там на углу траттория, — сказал Генри, — может, перебежим туда и поедим?

— Хорошая мысль.

Мы умудрились добраться до траттории, проскочив по краю площади и не слишком промокнув, а там заказали по тарелке супа минестроне, который так приятно согревал. Меня радовало, что я наконец-то снова могу получать удовольствие от еды. Покончив с супом, мы приступили к кофе с выпечкой, а дождь все никак не кончался. А потом над городом вдруг громко заревела сирена.

— Что такое? — спросила я.

— Аква альта! — возбужденно взмахнув руками, воскликнул мужчина за соседним столиком. Он поспешно вскочил, бросил на стол несколько монет и ринулся на улицу, натянув на голову пальто.

— Что это значит? — спросил Генри.

— Думаю, это значит, что некоторые улицы затопило. Надо идти по домам, пока еще можно.

Генри кивнул. Он настоял на том, чтобы оплатить счет, и спросил:

— Ты сможешь нормально добраться к себе?

— Все будет хорошо. Я думаю, трагетто еще ходит, — ответила я.

И мы расстались. Очень скоро мои плащ с косынкой промокли насквозь. Поднялся сильный ветер, заставляя дождь хлестать под разными углами: сперва он бил мне в лицо, а потом по шее сзади. Я добралась до причала трагетто и обнаружила, что гондола привязана к сваям и прикрыта чехлом.

— Проклятье, — пробормотала я. Теперь, чтобы пересечь Гранд-канал, придется долго топать до моста Академиа.

И я упорно шла, чувствуя себя все более несчастной, потому что в Венеции не существует такого понятия, как прямой путь. Чтобы перебраться на другой берег, мне пришлось вернуться по собственным следам, а потом постоянно выбирать, куда свернуть, направо или налево, хотя на самом деле нужно было бы двигаться вперед. Наконец я добралась до моста Академиа и там, чтобы преодолеть пятьдесят ступенек вверх и пятьдесят вниз, вынуждена была, цепляясь за перила, бороться с ветром и дождем. Когда я спустилась на маленькую пьяцца, ее уже затопило. Пришлось брести по ледяной воде, ощущая, как она плещется у лодыжек. Остальные люди выглядели так, как будто все происходящее — всего-навсего легкое неудобство: например, одна женщина несла нагруженную доверху корзину с покупками, другая толкала коляску с ребенком, до которого лишь чуть-чуть не доходила вода.

К этому времени я так замерзла, что меня била дрожь. Впереди замаячила площадь Санто-Стефано. Теперь уже недалеко. Под ногу попалась невидимая канавка водоотведения, я оступилась, стала падать лицом вперед и шлепнулась бы в ледяную воду, не подхвати меня какой-то прохожий. Бредя мимо бара, я была поражена, увидев мужчин, которые курили и выпивали, сидя на табуретах, хотя под ними плескалась вода. Похоже, кроме меня, она больше никого особенно не волновала.

— Мадонна! — воскликнула синьора Мартинелли, когда я зашла в квартиру и остановилась в коридоре. С моей одежды на пол текли ручейки.

— Извините, — пробормотала я, — я вам полы замочила. — Я попыталась расстегнуть плащ, но пальцы онемели от холода и не гнулись.

Хозяйка подошла ко мне.

— Бедное дитя, — сказала она и стала сама расстегивать пуговицы. — Давайте-ка положим это в ванной, пусть сохнет. И туфли тоже. Значит, аква альта уже до нас добралась, да?

— Добралась. Площадь Санто-Стефано затоплена.

Она сняла с меня пальто. Вся одежда под ним тоже была насквозь мокрой.

— Давайте и остальное тоже снимем, — сказала синьора Мартинелли и потянула джемпер мне через голову.

Я так ослабла и вымоталась, что позволила ей это сделать, и слишком поздно поняла опасность.

Ее руки расстегнули мне юбку, та упала на пол, она увидела нижнюю юбку, туго обтянувшую мой растущий живот, и воззрилась на него.

— Дио мио! Что я вижу? Я не ошиблась, это то, о чем я думаю? — резким голосом спросила она и ткнула пальцем в направлении живота. — Там бамбино?

Я кивнула.

— Я пустила вас в дом, считая приличной девушкой. — Хозяйка практически выплюнула эти слова. — Не гулящей. Не уличной женщиной.

— Но я приличная, синьора. Я достойная женщина, честное слово, — пролепетала я. — Я лишь раз оступилась, совершила ошибку с мужчиной, которого полюбила и который не может на мне жениться.

— Совершить такое с женатым мужчиной — это прелюбодеяние. А прелюбодеяние — смертный грех, — холодно изрекла она. — Если вы умрете до исповеди, попадете прямиком в ад и проведете там вечность.

Я не знала, что на это сказать, просто стояла в коридоре и дрожала, а потом наконец произнесла:

— Мне нужно принять горячую ванну, а то я подхвачу простуду.

— Вы покинете эту квартиру, — сказала хозяйка.

— Вы хотите, чтобы я ушла? Сейчас? — я в ужасе уставилась на нее.

— Я добрая католичка, — ответила она, — и не выгоню вас в такую погоду. Но я хочу, чтобы вы как можно скорее нашли себе другое жилье. Не желаю, чтобы соседи узнали, какой особе я сдавала комнату. Могу себе представить, что они скажут. Наверняка будут обвинять меня в том, что я пустила в дом падшую женщину. Я не вынесу, если на меня станут показывать пальцами, косо смотреть и шептаться за моей спиной.

— Очень хорошо, — сказала я, вздернув подбородок. — Я уйду. Очень жаль, что я причинила вам столько неприятностей. Но, поверьте, мне и самой хватает горя. Я не могу поехать домой, к матери, чтобы не опозорить ее.

Я думала, что, может, это немного смягчит хозяйку, но ничего подобного не произошло.

— Лучше примите ванну, — сказала она. — А то заболеете, и придется за вами ухаживать. — И удалилась тяжелой походкой в кухню, захлопнув за собой дверь.

Я была так расстроена, что слишком резко включила колонку. В результате ужасно громыхнуло, и синьора Мартинелли принялась барабанить в дверь.

— Теперь вы решили сжечь мой дом! — кричала она. — Я хочу, чтобы вас тут не было!

Я наполнила ванну и легла в нее, чувствуя, как в озябшие конечности возвращается жизнь. Но меня по-прежнему била дрожь. Что мне теперь делать? После случившегося стало совершенно ясно одно: возвращаться домой нельзя. Когда синьора Мартинелли злобно смотрела на меня, бросая в лицо свои обвинения, я будто видела маму, которая говорит и делает то же самое. Маму, на которую я навлеку позор, которая ни на миг не задумается о том, через что мне пришлось пройти. Когда пришла пора вылезать из ванны, я немного успокоилась. Найду себе другую комнату, тут их много, в академии можно взять список адресов. А потом я задала себе вопрос: хочу ли я связываться с еще одной квартирной хозяйкой, которая может повести себя точно так же? Почему бы мне не жить одной? Лео кладет на мой счет деньги. Их должно хватить на небольшую квартирку. Мне понравилась такая идея. Не придется ходить на цыпочках, вежливо сидеть за столом, если нет аппетита, и в самое неожиданное время вдруг обнаруживать, что в комнату в очередной раз пробрался кот.

Решение было принято, и я стала обдумывать, как его выполнить. Лео может найти мне квартиру. Он предлагал помощь. Хотел помочь. Он лучше знает город, и у него вполне может быть на примете что-то подходящее. Я написала ему и попросила встретиться со мной на нашем обычном месте у академии. Отправлю записку утром — при условии, если утром удастся выбраться из здания. Посмотрев в окно, я не увидела внизу ничего, кроме воды. Не было ни малейшего намека, который помог бы понять, где заканчивается канал и начинается тротуар. Ясно, что при таких обстоятельствах выходить из дому рискованно: слишком легко, сделав неверный шаг, покинуть твердую землю и оказаться в канале.

Но утром во время отлива вода отступила. Улицы были скользкими от грязи и водорослей, но я, во всяком случае, смогла добраться до почтового ящика, а там и до академии. Синьора Мартинелли оставила мне булочку с куском сыра, но ее самой нигде не было видно, чему я была только рада. Поняв, что Лео не получит моей записки до завтра, я решила использовать это время с толком, пошла в магазин и купила большой жакет и вязаную юбку, которая будет растягиваться по мере роста моего живота. А когда у меня будет своя квартира, попытаюсь что-нибудь себе сшить, тут на рынке можно купить дешевую ткань.

Вечером повторилась утренняя ситуация: холодное мясо, хлеб и ни следа квартирной хозяйки. Это так поразило меня, что я едва могла есть. А ведь до недавнего времени эта женщина относилась ко мне вполне дружелюбно! Я была образцовой жиличкой: не шумела, не принимала гостей, не засиживалась по ночам, помогала по хозяйству. Но она считала, что мне отныне лишь одна дорога в ад, а значит, общаться со мной теперь никоим образом нельзя, чтобы как-нибудь не замараться о мой грех. До чего же я рада, что у меня совсем другая религия, и Бога я тоже представляю иначе!

Глава 31

Джулиет. Венеция, 9 декабря 1939 года

На следующий день дождь еще шел. Во время прилива вода снова поднялась, и по пути в академию мне пришлось обходить участки стоячей воды и выброшенные на тротуары водоросли. Зато, выйдя под дождь после утренних занятий, я обнаружила Лео, который прятался под большим черным зонтом.

— Чао, белла, — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в щеку.

— Ты не должен так делать, — сказала я. — Люди увидят.

— Мы, итальянцы, целуем всех, — заявил он. — Это ничего не значит. Пойдем куда-нибудь поесть?

— Хорошо. В какое-нибудь тихое место, где можно поговорить.

— Ладно. Иди ко мне под зонт. Тут хватит места на двоих.

Присоединившись к нему, я остро ощутила его близость, тепло его дыхания на своей холодной щеке.

— Так значит, ты пережила свою первую аква альта, да? Надеюсь, наводнение не захватило тебя на улице. Оно может наступить очень быстро.

— Очень даже захватило. Я вся промокла. Трагетто не работало, пришлось идти в обход, через мост.

— До чего тебе не повезло!

— Сильнее, чем ты думаешь, — сообщила я. — Квартирная хозяйка была очень заботлива, помогала мне снять мокрую одежду — а потом увидела мой живот и пришла в ярость. Обвинила меня в том, что я падшая женщина, и сказала, что хочет, чтобы я немедленно убралась.

— Дио мио! — воскликнул Лео. — Но все же это не так уж плохо, правда? Когда ты будешь готовиться к появлению малыша, тебе в любом случае захочется жить отдельно.

По правде сказать, я пока что не позволяла себе особенно серьезно об этом задумываться. Где я буду рожать — дома, в больнице? И что будет с ребенком, если вопрос с усыновлением к тому времени уже решится? Его сразу же заберут у меня?

— Не беспокойся. — Лео переложил зонтик в другую руку и обнял меня за талию. — Я найду тебе хорошее жилье. Место, где ты будешь счастлива.

— Это будет замечательно, — сказала я.

— Дай мне на это день-другой, и все решится.

Он остановился перед довольно роскошной с виду тратторией и провел меня внутрь. Там мы съели спагетти под соусом из моллюсков, по телячьему эскалопу и бисквит в горячем шоколадном соусе на десерт. Я проглотила все до последней крошки, сообразив, что в последние двадцать четыре часа почти ничего не ела. Приятно будет самой себе готовить, думалось мне. Я смогу есть то, что захочу, полезную питательную пишу, как и советовал доктор.

Возвращаясь в академию на послеобеденные занятия, я чувствовала себя бодрой и полной надежд.

Генри подошел и сел со мной рядом.

— Я видел тебя с мужчиной, — проговорил он. — Это просто друг?

— Просто друг, — подтвердила я. Улыбнулась и поддразнила: — А ты что, ревнуешь?

Он вдруг вспыхнул, и я сообразила, что могла попасть в яблочко. Вот это неожиданность!.. Он же моложе меня лет на шесть, и я ничем его не поощряла. Хотя, как мне стало ясно в тот же миг, может быть, и поощряла. Я искала его общества во время прогулок и обедов, любила проводить вместе выходные, главным образом потому, что он вел себя дружелюбно, говорил со мной по-английски, и с ним было безопасно.

А теперь я не знала, что и сказать.

— Тебе нужно найти милую итальянку своего возраста, — сказала я.

— Ты так говоришь, будто мне в бабушки годишься. Не такая уж большая у нас разница. Мне двадцать четыре, а тебе?

— Тридцать, — сообщила я. — Я почти что дама средних лет.

— Неважно. Я считаю, что ты красивая. И добрая. Мне это нравится.

Ну надо же! И как мне сказать ему правду? Она же его уничтожит. Похоже, вся моя жизнь превратилась в минное поле, а все потому, что я не хочу причинить кому-нибудь боль.

13 декабря

Лео встретил меня в обеденное время, чтобы сообщить, что нашел мне идеальную квартиру.

— Она здесь, в Дорсодуро, — объяснил он, — так что тебе не придется переходить этот чертов мост во время дождя и ветра. А еще она далеко от тех мест, где могут повстречаться мои родственники. И очень симпатичная. Тебе понравится.

Он повел меня от академии к противоположному краю острова. Пока мы шли, я с удивлением увидела перед некоторыми домами солому — в небольшом количестве, кое-где на пороге, кое-где в корзинках.

— Эта солома как-то защищает от аква альта? — спросила я, вызвав тем самым смех Лео.

— Она для ослика святой Лучии, — объяснил он.

— Что? — Почему все, что творится в этом городе, так меня удивляет?

— Сегодня день святой Лучии. Важный для нас день, потому что ее мощи хранятся в местной церкви. Маленькие дети верят, что она приносит подарки, потому оставляют солому для ее ослика. И еще у нас есть особое блюдо из пасты, которая готовится только сегодня. — Он помолчал. — Понимаешь, мы тут очень привержены традициям. Мы любим наших святых.

— А ты лично? Ты тоже любишь своих святых?

— Конечно, — подтвердил Лео. — Кто еще будет говорить с Богом от нашего имени?

Я ничего не сказала, но поняла, что, наверно, никогда не пойму венецианцев. Когда мы вышли на набережную под названием Дзаттере, нас встретил сильный, холодный ветер. Мне ясно вспомнился мост из барж, тянущийся к Джудекке. Но сейчас широкий променад был почти пуст. Мы повернули налево и прошли мимо внушительной церкви.

— Иезуитский храм, — сказал Лео. — Они все делают великолепно. И не тратят ни гроша зря.

Наконец мы подошли почти к самой оконечности острова, и Лео остановился перед высоким, довольно большим желтым зданием с синими ставнями.

— Здесь? — спросила я, глядя на три мраморные ступени к входной двери с молотком в виде львиной головы. — Кто тут живет?

— В данный момент никто, — ответил он. — Этот дом принадлежит нашей семье. На нижних этажах разные конторы, но сейчас они мало используются, потому что мы перенесли почти всю нашу деятельность в портовые склады. Но заходи же! Позволь мне все тебе показать.

Он вытащил большой ключ и открыл входную дверь. Мы шагнули в полумрак вестибюля, освещенного лишь световым люком на высоте нескольких этажей, отчего создавалось впечатление, будто дело происходит в аквариуме. Изгибаясь, тянулась вверх мраморная лестница. Лео двинулся по ней. Следующие пролеты оказались сделаны из обычного дерева и поэтому выглядели не настолько внушительными.

— Жаль, что тут столько лестниц, — сказал Лео, — зато у тебя будет полная приватность.

Мы остановились в темноте, и он пошарил по стенам в поисках выключателя. Загорелся свет, и я увидела лестничную площадку с несколькими дверями. Лео открыл одну из них, которая, если судить по виду, вела в какой-нибудь чулан.

— Видишь? — сказал он, входя в комнатушку, заваленную всяким хламом, и открывая новую дверь в ее задней части, — Этот дом построили в старые времена, когда процветала контрабанда и людям периодически нужно было взять и исчезнуть. В городе несколько таких тайных квартир. Большинство решит, что эта дверь просто ведет на крышу, потому что на ней так написано. Идем.

И он начал подниматься по четвертой лестнице, которая оказалась очень узкой. Она закончилась, мы очутились в большой комнате, и я ахнула. Из окна открывался великолепный вид на Джудекку, остров Сан-Джорджо-Маджоре и даже на бассейн Святого Марка.

— Нравится? — спросил Лео, явно довольный выражением, которое появилось у меня на лице.

— Просто потрясающе!

— Смотри, тут ванная и кухонька, а сзади спальня. Вот насчет кровати не уверен. Может, ею не пользовались с незапамятных времен. Но я распоряжусь, чтобы привезли новую. — Он открыл другую дверь, и я увидела крошечную спаленку, где помещались лишь кровать и комод. — Если понадобится еще какая-то мебель, ее тебе тоже доставят, — сказал он, возвращаясь в главную комнату. — Не знаю, достаточно ли тепло будет в спальне. Тут есть печка, но для нее понадобится уголь.

Только сейчас я обратила внимание на мебель: пара обтянутых парчой кресел, покрытые затейливой резьбой стол и два стула, а у окна — красивый письменный стол. Я огляделась по сторонам.

— А как тут отапливать?

— В углу печь, — ответил Лео, показывая на изящную изразцовую печку вроде той, что была у моей квартирной хозяйки.

Первая мысль, которая пришла мне в голову, была о том, как поднять уголь на высоту четырех лестничных пролетов.

— Снаружи есть шкив, — пояснил Лео. — Корзину наполняют углем внизу и поднимают. Но не беспокойся, тебе не придется этим заниматься.

— Почему нет?

— Я договорился с одной женщиной, она будет к тебе приходить, — сказал он. — Ее зовут Франческа, она — мать одного из наших работников. Местная жительница. Она привыкла трудиться и нуждается в работе, потому что ее муж только что умер. У нее шестеро детей. Она хорошо о тебе позаботится. Просто будешь говорить ей, что тебе нужно, и она все сделает: приготовит, уберет, сходит за покупками. Все что захочешь. Думаю, тебе тут будет хорошо, правда?

Я не могла оторвать глаз от вида за окном, когда отозвалась:

— Да, думаю, так и будет. — Потом во мне заговорила практичная сторона: — Но арендная плата здесь наверняка высокая?

Он засмеялся и сказал:

— Никакой арендной платы. Это твоя квартира.

— Что?

— Я дарю ее тебе. Я поговорил с нашим юристом, и он оформил документ аренды этого этажа на ближайшие девяносто девять лет. Арендатор — ты. Теперь эта квартира принадлежит тебе. Оставайся на сколько хочешь или уезжай, зная, что всегда сможешь вернуться.

— Лео, я даже не знаю, что сказать, — пробормотала я, боясь, что могу расплакаться.

— Кара миа, это самое меньшее, что я могу сделать, — ласково проговорил он. — К тому же я и о себе не забыл. Мне хотелось такую квартиру, где тебя можно будет навещать.

От этого в моей голове тревожно зазвенел набат. Мне тоже хотелось иметь возможность видеться с Лео, но…

— Лео, ты должен понимать, что я не буду твоей любовницей, — заявила я.

— Но кара…

Я отступила от него на шаг.

— Разве не так поступают богачи? Покупают хорошенькие квартирки, где можно навещать любовниц, когда им это заблагорассудится? До чего удобно!

Он нежно коснулся моей руки.

— Джульетта, нет. Честное слово, таких намерений у меня не было. Скажу честно, мне хотелось бы снова быть с тобой. Но если тебя это не устраивает, пусть все будет по-твоему. Мы останемся просто близкими друзьями. Эта квартира твоя, потому что ты — мать моего ребенка. Я хочу, чтобы тебе ничего не грозило и чтобы ты была хорошо обеспечена. — Он осторожно провел по моей руке ладонью. — Пожалуйста, не сердись. У меня самые добрые намерения.

Я была в таком положении, что мне оставалось только верить ему и быть благодарной.

Глава 32

Каролина, Венеция, октябрь 2001 года

Двое рабочих привезли хороший настенный обогреватель, благодаря которому в спальне сразу стало уютно. Каролина разбиралась с одеждой двоюродной бабушки, раскладывала ее по кучкам — что-то на благотворительность, что-то на выброс. Впервые у нее появилось несколько настоящих винтажных вещей: два платья — чайное и длинное вечернее, шаль с бахромой. Их не грех оставить себе, а вот джемпера безнадежно проела моль, и их пришлось отнести к ближайшему мусорному баку вместе с давно просроченной бытовой химией для кухни и ванной. Еще Каролина сохранила пару обшитых кружевами носовых платков и флакончик одеколона — он каким-то мистическим образом оказался нераспечатанным и не испортился. Потом она занялась картинами и рисунками. Венецианские наброски определенно нужно сберечь. Семейство Да Росси, возможно, заинтересуется рисунками с младенцем, если выяснится, что это отец Луки. Каролина отложила их в сторону, отметив, что на самых ранних изображен пухленький новорожденный, а на самых поздних примерно годовалый ребенок, и после этого — ничего. Так что, возможно, двоюродная бабушка перестала ходить за малышом после того, как ему исполнился год, или, что более вероятно, ей пришлось бежать. Интересно будет узнать, не сохранилось ли каких-нибудь записей о том, где она жила в Швейцарии. Тамошние жители настолько привержены порядку, что подобное наверняка возможно. Она улыбнулась, подумав об этом.

На третий день стало ясно: ничто тут ее больше не держит, кроме встречи с отцом Луки (когда и если тот приедет). В квартире воцарился безупречный порядок. Комод был вычищен, в старом чемодане лежали вещи, которые она возьмет с собой. Становилось холоднее, и Каролина все чаще вспоминала о бабулиной теплой кухне и сытных супчиках. А еще она думала о Тедди. Сколько времени прошло с тех пор, как Джош позволил ей поговорить с сыном? Может, он убедил Тедди, что тому не хочется возвращаться в Англию? Каролина не знала, ответил ли Джош на ее электронное письмо, потому что выхода в сеть у нее не было, и она не знала, где его найти. Она лежала в теплой спальне, и в голову пробирались тревожные мысли. Вдруг Тедди заболел, а Джош не может с ней связаться и поэтому ей ничего не известно? Но ведь у бабули есть и ее адрес, и телефон. Хватит волноваться, велела она себе. Наслаждайся моментом. Наслаждайся красотой. Будь свободна. Надейся.

В выходные зазвонил телефон. Лука.

— Родители вернулись домой и отдохнули. Не хотите с нами поужинать? — и он дал ей адрес.

В восемь вечера, приодевшись, насколько это оказалось возможно, Каролина вышла из дому и обнаружила, что на улице снова льет. На Дзаттере накатывали волны. «Господи, добравшись, я буду выглядеть как крыса-утопленница», — подумала она. Существовало два варианта: идти через Дорсодуро, укрываясь от стихии на узких улочках, но зато потом испытать все ее неистовство на мосту Академиа, или подождать вапоретто и долго плыть на нем вкруговую, в конце концов вновь оказавшись на Гранд-канале.

Каролина выбрала первый путь, преодолела Дорсодуро (и ее даже не сдуло ветром), а потом, на мосту, выдержала сражение за обладание своим зонтиком. Оказавшись на одном берегу с площадью Святого Марка, она довольно удачно пряталась под балконами, пока искала нужный дом. Это оказалось не так-то просто, несмотря на все инструкции, которыми снабдил ее Лука. Наконец она вошла в красивое мраморное здание; швейцар в униформе приветствовал ее жестом и нажал на кнопку лифта, отправляя его на верхний этаж.

В лифте Каролина сняла с головы платок и постаралась привести прическу в порядок, думая о том, что, наверно, выглядит ужасно. Стоя у выкрашенной белой краской входной двери, она чувствовала нервную дрожь. Даже на пике формы ей наверняка не тягаться с семейством Луки в элегантности, а уж сейчас и подавно. А вдруг там сейчас большой званый ужин? Но тут Лука открыл дверь.

— Каролина, прошу меня извинить. Дождь начался, когда было уже слишком поздно за вами ехать. Пожалуйста, позвольте мне забрать ваше мокрое пальто.

Он помог ей раздеться, сунул зонтик, с которого капала вода, в специальную подставку. Потом с ободряющей улыбкой провел из квадратного мраморного холла в комнату — просторную, но не подавляющую своими размерами, хорошо обставленную и вполне обжитую. У камина сидела пара. Когда Каролина вошла, мужчина встал.

— Итак, отец, это миссис Грант, та англичанка, о которой я тебе говорил. Каролина, это мои отец и мать, граф и графиня Да Росси.

Слова «граф и графиня» застали ее врасплох. Почему Лука не упоминал, что у него аристократическая семья? Хотя хозяйка пансиона говорила что-то о величии рода Да Росси, так что ей следовало бы быть к такому готовой. Мужчина, должно быть, заметил ее терзания и, протянув к ней руки, выступил вперед.

— Дорогая миссис Грант, добро пожаловать. Такая жалость, что вас захватил этот внезапный ливень. Боюсь, это недостаток жизни в Венеции в зимние месяцы. Лука, налей нашей гостье просекко.

— Проходите, садитесь рядом со мной. — Графиня похлопала ладонью по своему диванчику. — Вам нужно согреться после такой неудачной прогулки. И мы можем говорить по-английски.

Она выглядела моложе своих лет, в отличие от мужа с его копной поседевших волос. Волосы графини сохранили свой красивый золотистый оттенок, хотя неясно было, натуральные они или крашеные. Зато Каролина заметила, как элегантно выглядит эта женщина в простом сером кашемировом платье и с платком от «Эрмес» на шее.

— Так любезно с вашей стороны пригласить меня, когда вы, наверно, еще неважно себя чувствуете из-за смены часовых поясов, — сказала Каролина.

— Ничего подобного. Ваше появление спасло нас от того, чтобы завалиться спать в семь вечера и потом проснуться среди ночи, — ответил граф… — Итак, наш сын рассказал, что вы унаследовали квартиру в одном из зданий Да Росси. Удивительная история. И мы не знаем, как и почему был выдан этот сертификат?

— Не знаем, — согласилась Каролина. — Можем только предполагать, что все дело в войне. Может, вашим предкам было выгодно, чтобы там кто-то жил.

— Такое вполне вероятно, — сказал граф. — И что вы планируете делать с этой квартирой? Сохраните и устроите там гнездышко для отпусков?

— Я пока еще не решила, — призналась Каролина. — Вся эта история меня совершенно потрясла. Понимаете, мы ни о чем даже не догадывались. Моя двоюродная бабушка была скрытным человеком и никогда не упоминала никому из родственников, что когда-то жила в Венеции. И для начала я узнала, что унаследовала ключ от ее банковского сейфа.

Услышав приятный хлопок — это Лука открыл бутылку просекко, — Каролина подняла глаза.

— Она была из тех женщин, которые любят перемены? Такая светская путешественница? — спросил граф.

Каролина улыбнулась.

— Наоборот, полная противоположность этому, сколько я ее знала. Она была спокойной, сдержанной — типичная британская старая дева. Потому-то я до сих пор так удивляюсь. Мы тут гадали… — она сделала паузу, посмотрела на Луку, который приближался к ней с бокалом, — не могла ли она работать у вас в семье няней, присматривать за ребенком. Хотя она, скорее всего, покинула Венецию, когда вы были еще младенцем. Вы помните свою няню?

Лицо графа осветилось, внезапно став гораздо моложе.

— Да-да. Вышло так, что я прекрасно ее помню, сказал он. — Она была очень славная. Душевная. Не как мать, которая редко заглядывала в детскую.

— А как звали вашу няню? Вы это знаете?

— Дайте подумать. Я-то, конечно, всегда так ее и звал — няня. Да. А ее звали… Джул…

— Джулиет?

— Нет-нет, Джулиана. Крупная такая женщина, руки как стволы деревьев. — Он засмеялся. — Она обнимала меня, и все сразу становилось хорошо. А еще она разговаривала со мной по-венециански.

— Ага, — кивнула Каролина, — выходит, это не моя двоюродная бабушка.

— Но у Каролины есть рисунки с младенцем, который очень на тебя похож — вернее, на тот твой старый портрет, который висел на стене в детской. Что с ним потом случилось? — спросил Лука.

— Понятия не имею. Он исчез много лет назад. — Граф поднял глаза. — О-о, хорошо, вот наконец и ужин.

Вошла горничная, у нее на подносе лежали креветки, оливки, брускетты и то, что на них можно намазывать. Во время еды разговоры стихли. Потом их пригласили в столовую. Разговор коснулся поездки Луки в Соединенные Штаты к родственникам со стороны матери и того, как отличается жизнь в разных странах.

— У всех моих кузенов и кузин машины появились в шестнадцать лет. Можете себе представить? — сказал Лука — Мне пришлось ждать до двадцати!

— А куда в Венеции ездить? — спросил его отец, и все засмеялись.

Графиня расспрашивала Каролину о её жизни, и та сама не заметила, как рассказала кое-что о Тедди, застрявшем в Нью-Йорке после взрыва башен — близнецов.

— Вы наверняка ужасно по нему скучаете, — сказала графиня. — Уверена, он уже скоро сможет летать.

— По-моему, Каролине нужно просто лететь туда самой и забрать его, я ей уже говорил, — заявил Лука. — Ну какой ребенок не захочет полететь домой вместе с мамой?

— Я просто молюсь, чтобы они там не настроили его против меня, — проговорила Каролина. — Мой бывший муж отлично манипулирует людьми. Но вам наверняка не хочется беседовать о моих тревогах. Я здесь, чтобы выяснить что-нибудь насчет своей двоюродной бабушки, но, думаю, мы не узнаем о ней ничего нового.

— Так вы говорите, ваша бабушка рисовала Анджело в младенчестве? — спросила графиня.

Анджело. Каролина до сих пор не слышала имени графа, и ее мысли мгновенно перенеслись к картине, которая висела на стене у нее дома. Анджело. Маленький ангелок. Это был он. Подняв глаза, она обнаружила, что граф смотрит прямо на нее. Что-то в этом взгляде лишило ее покоя. Что-то в его глазах. Потом она поняла, в чем дело. Он смотрел на нее в точности как бабушка Летти до того, как ослепла. Голова чуть склонена набок, брови чуть приподняты. Теперь Каролине все стало ясно. Бабушка Летти не была его няней. Она была его матерью.

Глава 33

Каролина. Венеция, октябрь 2001 года

В голове кружились тысячи мыслей, поэтому дождаться конца ужина и поддерживать легкий разговор было тяжело. Раз подметив сходство, Каролина находила в графе все новые знакомые черты: линия верхней губы, длинные пальцы, намек на каштановый оттенок в поседевших волосах. Так значит, у бабушки Летти был внебрачный сын, предположительно — от покойного деда Луки. Что же получается, эта семья его узаконила? Неужели старуха в доме престарелых приняла его как собственного ребенка? Каролина вспомнила, как Анджело упомянул мать, которая, по его словам, редко заглядывала в детскую.

Кое-как она продержалась остаток вечера. Кофе был подан в крохотных чашечках, а лимончелло — в маленьких хрустальных рюмочках. Не привыкшая к алкоголю Каролина обнаружила, что чувствует себя приятно расслабленной и даже сонной, пока ее не вернул к реальности резкий звук сирены.

— О нет, — мать Луки встала и подошла к окну, — не может быть, что уже аква альта, еще же слишком рано, правда?

— С каждым годом они начинаются все раньше, заметили? — сказал Анджело. — Климат меняется. Об этом постоянно повсюду кричат.

— Что случилось? — нервно спросила Каролина.

— Когда во время прилива идет сильный дождь, у нас бывают наводнения, — объяснил отец Луки. — А тут, в сестьере Сан-Марко, ситуация в этом плане очень неблагополучная. Лука, наверно, тебе следует отвезти эту молодую даму домой, иначе ей придется добираться туда вплавь, а? — Он засмеялся и похлопал Каролину по колену.

— Ой, нет, все будет в порядке. Лука не обязан… — начала Каролина, поднимая на него взгляд.

Но ее перебила графиня.

— Конечно же, он отвезет вас домой. У него есть катер, хотя, может, в пути вас слегка и покачает.

Лука тут же поднялся.

— Вы готовы? Мои родители совершенно правы. Надо выдвигаться, если мы не хотим идти по воде.

— Идти вброд, Лука, — сказала его мать. — Так это правильно говорится.

Лука покосился на Каролину и закатил глаза, заставив ее улыбнуться.

— Она всегда поправляет мои ошибки в английском. Пойдемте, Кара.

Каролина отметила, что он использовал краткую форму ее имени. Так до сих пор называл ее только Джош. Она поблагодарила графа с графиней, последняя тепло обняла гостью на прощанье и сказала:

— Приятно было с вами познакомиться, дорогая. Если вы собираетесь пробыть тут еще какое-то время, нужно будет снова встретиться, вот только вечерок лучше выбрать посуше.

Каролина позволила Луке подать ей все еще влажноватое пальто, а потом они вместе направились к лифту.

— У вас очень милые родители, — сказала она по пути вниз. — Я совсем иначе представляла графов и графинь.

— И каким, по-вашему, должен быть граф? — явно забавляясь, поинтересовался Лука.

— Чопорным. Аристократичным.

Лука рассмеялся.

— Я когда-нибудь и сам стану графом, но чопорным становиться вовсе не собираюсь. А вот отцу скатиться в чопорность вечно не давала мама. Она сторонница равенства и, если бы не вышла за него, изучала бы. юриспруденцию, потому что происходит из нью-йоркской династии юристов. На самом деле, она даже уехала домой и собиралась там вернуться в университет, но отец отправился следом за ней. Он не давал ей прохода и твердил, что жить без нее не может, поэтому она все бросила и вышла за него. Мой отец — мужчина очень пылкий. Но вообще большинство итальянцев такие. — И он быстро улыбнулся озорной улыбкой.

— Какая романтическая история, — сказала Каролина.

Оказавшись на улице, они обнаружили, что дождь хлещет изо всех сил, а вода уже плещется на мостовой.

— Боюсь, мы немного промокнем, — проговорил Лука. — Идите ко мне под зонтик. Моя лодка недалеко.

Он обвил рукой ее талию, словно ничего естественнее и быть не может, и повел по узкому проходу меж зданиями, пока не добрался до пришвартованного к столбу катера. Идеально балансируя, он ступил на нос, а потом подтащил судно ближе к берегу, чтобы Каролине было удобнее в него сойти.

— Извините, в этот раз мы не сможем ехать быстро, — сказал Лука. — На Гранд-канале запрещено разгоняться, чтобы не повредить здания. Зато в кабине вы сможете худо-бедно укрыться от дождя.

— Но вы промокнете.

Он пожал плечами.

— Да неважно. Видите, дождь уже не такой сильный. И скоро мы снова будем в Дорсодуро.

— Я буду держать над вами зонтик, — заявила Каролина.

— Незачем. Мне нравится, когда дождь в лицо. К тому же ветер мигом вывернет зонт.

Лука завел мотор и направил катер в Гранд-канал. Там почти не было судов. Каролина встала рядом с ним, глядя вперед. Дождь и ветер хлестали ее по лицу.

— Не хотите сесть там, где сухо? — предложил Лука.

Она мотнула головой, гадая, как рассказать ему о своих подозрениях.

— Что не так? — спросил Лука, посмотрев на нее. — Я заметил, что вечером вы выглядели озабоченной и расстроенной.

Каролина колебалась.

— Не знаю, надо ли вам это рассказывать, — сказала она. — И уж точно не нужно говорить этого вашему отцу, но я думаю, что моя двоюродная бабушка Джулиет была его матерью.

Лука ошарашенно посмотрел на нее, а потом покачал головой и принужденно рассмеялся.

— Ну нет, такого не может быть. У него есть мать, и это моя бабушка. Вы с ней виделись.

— Мать, которая редко заходила в детскую. Так сказал ваш отец. Мать, которая ужасно разозлилась, когда увидела меня. Она заметила фамильное сходство, в точности как и я. Ваш отец, Лука, посмотрел на меня один в один так же, как смотрела двоюродная бабушка. Есть что-то такое у него в глазах. До чего это жутко! Вот почему бабушка так часто рисовала его младенцем — ее ведь вынудили от него отказаться.

Лука смущенно закашлялся.

— Каролина, вам не кажется, что вы зашли чересчур далеко? Может быть, вам просто хочется, чтобы вы оказались правы? Я знаю свою бабушку, помню ее еще до того, как она стала такой вот несчастной старухой. Да, я согласен, душевным теплом она никогда не славилась. Никогда не демонстрировала никаких привязанностей. Она была человеком, которому нравится, чтобы его обожали. В дни ее рождения мы должны были собираться вокруг нее и дарить дорогие подарки. Она всегда была полностью сосредоточена на себе любимой. Вы можете вообразить, чтобы такая особа приняла ребенка другой женщины? Женщины, которая обманывала ее вместе с ее же мужем?

— Согласна, это сложно понять. Но в наши дни всегда можно выяснить такие вещи при помощи анализа ДНК. Он безошибочно указывает на родство. Если мы добудем образцы ДНК ваших бабушки и отца, то сможем все узнать.

— И как это сделать, чтобы они ничего не заподозрили? — спросил Лука. — На это уж точно понадобятся недели, если не месяцы. Сомневаюсь, что такие тесты делают на каждом углу. — Он замолчал, глядя на нее. — Кроме того, я не знаю, нужна ли мне правда.

Их катер поднимался по Гранд-каналу, потом свернул в другой, боковой, миновал пансион «Академия», где останавливалась Каролина. Навстречу шла одинокая гондола с откормленным пожилым коротышкой. Гондольер с несчастным видом держал весло, и воротник его черного непромокаемого костюма был поднят в попытке защититься от дождя. «А ты совсем иначе представляла гондольеров», — подумала Каролина, и вдруг ее осенило. Может, у нее есть доказательство. Нужно будет показать его Луке. Они добрались до противоположного берега Дорсодуро, и Лука отвел катер к причалу, от которого было ближе всего до ее дома. Это далось ему не без труда, потому что волны все еще захлестывали набережную. Он привязал свое судно и, когда Каролина выходила на берег, поддержал ее. Стоило ей только сделать шаг, как набежала волна, катер сильно накренился, и Каролина практически оказалась в объятиях Луки.

— Не бойтесь, я вас поймал, — сказал он, дыша теплом ей в щеку.

— Спасибо. — Она со смущенной улыбкой выпрямилась. Вдвоем они направились к большой двери в подъезд. — Лука, я думаю, что у меня есть доказательство моей версии. Или, может, не доказательство, а подтверждение того, что я на правильном пути.

— О чем это вы?

— Если вы подниметесь ко мне, я вам покажу.

На лице у него мелькнуло изумление пополам с весельем. Каролина видела, как сверкнули в свете фонаря его глаза.

— Это не тот случай, когда вы, англичане, зовете к себе, чтобы посмотреть гравюры?

Она вспыхнула от неловкости.

— Конечно, нет. Я только хотела…

Он коснулся ее руки.

— Не переживайте, я просто вас дразню. Не сомневаюсь, у вас самые чистые мотивы. Хотя… — не договорив и по-прежнему держа Каролину под руку, Лука повел ее к входной двери.

В такой поздний час та оказалась на замке. Каролина рылась в сумочке, а ветер тем временем теребил ей пальто и юбку. Наконец она выудила ключ и вручила Луке, а тот вставил его в замочную скважину и отпер дверь. Потом они вошли в полнейшую тьму.

— Мерда! — пробормотал Лука, запнувшись о порог. — И где этот проклятый свет? Только не говорите мне, что электричество вырубили.

— У меня в квартире свет был, — сказала Каролина.

Лука пошарил вокруг, но не нашел выключателя.

— Моменто. — Он полез в карман, вытащил зажигалку и щелкнул ею. — Все равно я его не вижу. Лучше нам подняться. Идите вперед.

Лука поднял зажигалку и следом за Каролиной двинулся вверх по лестнице. Добравшись до первой площадки, Каролина повернулась; чтобы посмотреть на следующий пролет, вскрикнула, отступила и врезалась в Луку, да так, что они оба чуть не скатились обратно вниз. Слева от них в дверном проеме висела белая фигура. Каролина вцепилась в своего спутника.

— Смотрите, привидение! Вон там.

— Все о’кей, я вас от него спасу, — отозвался Лука, придерживая ее.

Его собственный голос тоже звучал неуверенно. Он поднял зажигалку выше и засмеялся:

— Маляр повесил на стремянке свой белый халат.

Потом Лука без всякого предупреждения щелкнул зажигалкой, дав ей погаснуть, обнял Каролину и поцеловал. Та настолько растерялась, что даже не знала, как реагировать, лишь чувствовала, как его холодные губы жадно прижимаются к ее собственным губам. А еще она к собственной неловкости обнаружила, что отвечает на его поцелуй.

— Простите, — сказал он, когда поцелуй прервался, — но когда посторонняя женщина второй раз за вечер бросается тебе в объятия, устоять довольно трудно.

— Не извиняйтесь, — возразила Каролина, — я ведь действительно на вас бросилась, правда? — Она смущенно засмеялась. — Тем более что мне даже понравилось.

Лука снова щелкнул зажигалкой и обнаружил на стене выключатель. Лестничную клетку залил резкий свет лампочки без абажура. Стал отчетливо виден не таящий в себе никакой угрозы белый халат маляра, брошенный на стремянку. Они миновали очередной пролет, прошли через кладовку, и Каролина открыла дверь, ведущую к ее квартире. После того, что проскочило между ними, она толком не знала, как вести себя в присутствии Луки. Ей подумалось, что все это безумие, но намерение показать Луке недавнюю находку оставалось твердым. Возможно, тогда будет легче довериться инстинкту.

Они вошли в квартиру, Каролина сняла макинтош.

— И вы снимите мокрый плащ, — сказала она. — Сделать какого-нибудь горячего питья? Давайте вы сядете, а я пока найду альбом, который хотела вам показать.

Она сообразила, что говорит слишком быстро. Нервно. Теперь, когда Лука был тут, ей было неловко.

— А как насчет того, чтобы вначале выпить бокал вина? Все эти лестницы вызывают во мне жажду, — ответил он, немедленно зашагал в кухню, нашел там открытую бутылку и налил вино в два бокала. — Вам нужен холодильник. Хотя оно и так достаточно холодное.

Лука вручил ей бокал, они чокнулись, и его глаза с вызовом заглянули в ее.

— Я тут думал, — проговорил он, — если вы правы, тогда, выходит, мы троюродные брат и сестра. Какая жалость!

— Вы не хотите быть моим троюродным братом?

— Не знаю, что за законы у вас в Англии, но у нас тут троюродные…

Каролина сообразила, к чему он ведет, и снова почувствовала радостное возбуждение.

— Ну, все-таки троюродные не двоюродные, — ответила она. — Я внучатая племянница Джулиет Браунинг, а не родная.

— Ах да, это радует. — Он сделал долгий глоток и скорчил гримасу. — Вы пьете дешевое вино. Нужно будет заняться вашим образованием.

— Мы пьем то, что нам по средствам, — отметила Каролина. — Но образование мне, конечно, не помешает. До сих пор я пила в своей жизни только то, что мы иногда называем бормотухой.

— Бормотуха. — Лука хохотнул. — Странные слова есть у вас в английском языке.

— Наверно, — начала Каролина, направляясь через комнату к окну, — если мы с вами родственники, то можем и сами сделать тест ДНК. И ваша бабушка нам вовсе не понадобится.

— Может, вы и правы, — ответил он, — но такие тесты вроде бы делаются неделями. И в любом случае я до сих пор не могу поверить, что вы не ошибаетесь.

— Подождите, сейчас вы все увидите.

Она открыла ящик письменного стола и вытащила первый альбом двоюродной бабушки Летти. Лука сел в одно из кресел, Каролина примостилась на его подлокотнике и сказала:

— Вот альбом моей двоюродной бабушки, в котором она рисовала во время первой поездки в Венецию. Ей было восемнадцать. Это все написано на первой странице. — Она перевернула несколько листов, показала на портрет молодого человека, которого всегда считала гондольером, и проговорила, суя альбом в руки Луки: — Вот. Он очень на вас похож, согласны?

Ей было слышно, как он с усилием втянул в себя воздух, а потом наконец сказал:

— Да. Это мой дед, я уверен. Я видел его фотографии. Все говорят, что я его копия.

— Значит, я не ошибаюсь?

— Вы говорите, ей тогда было восемнадцать? Выходит, это тысяча девятьсот двадцать восьмой год? А мой отец родился только в сороковом. Получается, она долгие годы была любовницей деда, — медленно проговорил Лука. — Он подарил ей эту квартиру, чтобы они могли встречаться.

Все в Каролине сопротивлялось мысли о двоюродной бабушке Летти, лелеемой в любовном гнездышке в качестве чьей-то пассии.

— Ну уж точно не когда ей было восемнадцать, — сказала она. — Тогда она приезжала совсем ненадолго.

— Однако они познакомились, и после этого дед ее не забыл. Возможно, они оставались на связи, и она нашла способ приехать и навестить его. Поводом была школьная экскурсия, но на самом деле она хотела с ним повидаться. У них был роман. — Лука поднял взгляд, и их глаза встретились.

— Тогда почему он на ней не женился? Почему он женился на вашей бабушке? — спросила Каролина.

Лука слегка погладил ладонью ее предплечье. От этого стало как-то беспокойно.

— В таких семьях, как моя, браки заключаются ради связей. Бабушка происходит из очень могущественного рода. Богатого рода. Это была выгодная партия. Скорее всего, о ней договорились, когда жених и невеста еще были в пеленках.

— Значит, он женился на нелюбимой исключительно из деловых соображений?

— Так уж у нас заведено.

— Но теперь-то уже наверняка нет? Вы ведь не женились по каким-то там экономическим причинам?

— Как раз так я и женился, и это было частью проблемы, — тихо проговорил он. — Вряд ли я хоть когда-то любил ее по-настоящему. Все говорили: она так тебе подходит, такая образованная, состоявшаяся, она станет для тебя хорошей женой. Но этого не случилось. Она слишком много пила даже в свои двадцать четыре года. Мы все время были в каком-то кризисе. Сейчас это прозвучит ужасно, но в какой-то смысле даже хорошо, что она погибла.

— Я так вам сочувствую, Лука.

— Уже незачем. Я довольно долго переживал, но теперь готов двигаться дальше.

— Собираетесь искать очередную подходящую невесту? — спросила, поддразнивая его, Каролина.

Он покачал головой.

— Отец осмелился пойти наперекор семье и жениться на маме. Правда, ее родня не без денег и связей, но все-таки. И мы уже не насколько могущественны, как до войны. Поэтому не думаю, что это имеет теперь такое уж большое значение.

Ливень с новой силой ударил в окно. Лука поднял взгляд.

— Похоже, дождь зарядил на всю ночь. И аква альта вдобавок. Что-то мне не хочется в такую погоду пилить весь этот путь до Лидо, — сказал он. — На самом деле, это было бы просто глупо и опасно. — Его голос стал мягче. Вы же не выгоните меня в такую бурю, правда? — Скользнув рукой вниз, он провел пальцем по линии на ее ладони. — А еще мне бы хотелось переспать с вами. Вы же не считаете, что это будет очень неправильно? Даже если я ваш кузен.

— А разумно ли это затевать? — спросила Каролина, которая, впрочем, вынуждена была признать, что трепещет от возбуждения. — Посмотрите хотя бы, что случилось с двоюродной бабушкой Летти.

— Обещаю, с вами этого не произойдет, — с вызовом посмотрел на нее Лука. — И у вас же не хватит жестокости выставить меня во время аква альта, да? — Он продолжал гладить пальцем ее ладонь. — Но только если вам тоже этого хочется. А вам, мне кажется, хочется.

Каролина улыбнулась ему в ответ.

— Почему бы и нет? — сказала она.

Глава 34

Джулиет. Венеция, 26 декабря 1939 года

Мое первое Рождество вдали от родины. Оно показалось мне странным и пустым, но кое-что хорошее все-таки тоже произошло. Я переехала на новую квартиру — в свой собственный дом, который будет принадлежать мне ближайшие девяносто девять лет, — шестнадцатого декабря и обнаружила на полу новые ковры, новую колонку в ванной (вроде той, что была на прежнем месте, только не склонную ко взрывам) и новую кровать, застеленную чистым бельем и громадным пуховым стеганым одеялом. На окнах висели бархатные шторы. В квартире было тепло, у печки лежал уголь. День стоял солнечный, все сверкало, и я смотрела в окно, впервые за долгие месяцы чувствуя себя по-настоящему счастливой. Это было замечательно.

В тот же день, но попозже, я познакомилась с Франческой. Нельзя назвать ее самым добросердечным человеком на свете, но к тяжелой работе она явно привыкла. Она говорит с таким сильным венецианским акцентом, что я с трудом разбираю ее речь, но зато ей понятен мой итальянский. В первый же вечер она приготовила мне отличное грибное ризотто — сытное, густое. Я заранее сделала покупки и отправилась в постель с горячим шоколадом и печеньем, ощущая себя очень довольной. В следующие дни я прикупила еще кое-что, чтобы тут стало уютнее — подушки, шерстяной плед, вазу (и апельсины, чтобы положить их туда) и настольную лампу для письменного стола. В этот стол я просто влюбилась. Он инкрустирован вставками из лимонного дерева, выращенного на юге Италии, и до сих пор, после всех этих лет, пахнет лимончиками. А еще у него множество всяких отделений и секций, включая потайной ящичек, который привел меня в полный восторг. До него можно добраться, только целиком вытащив одну из полок и открыв его маленьким ключом. Не то чтобы у меня много вещей, которые нужно прятать, да и Франческа даже по-итальянски читает через пень-колоду, чего уж говорить об английском, но приятно знать, что такой ящичек есть.

В академии начались каникулы. Имельда поехала домой, к родителям, которые перебрались ближе к испанской границе на случай, если Германия оккупирует Францию. Я купила на рынке подарки маме и тете Гортензии: отделанные кружевом носовые платки, которые делают на острове Торчелло, крошечные елочные украшения и коробку нуги. Добавила к этому рождественскую открытку, долго думала, что бы написать им достаточно убедительное, и решила, конечно же, обратиться к теме денег. «Причины, по которым я решила остаться в Венеции, исключительно финансовые, — писала я. — Как вы знаете, в этом году я получаю щедрую стипендию, которая перекрывает мое учительское жалованье. Если я вернусь, стипендии не будет, а школа наверняка уже наняла временную учительницу, поэтому совершенно неизвестно, на что нам всем в таком случае жить. Так что я временно остаюсь тут ради нашего общего благополучия, но обещаю принять разумное решение, когда возникнет необходимость уехать». Конечно, я чувствовала, что плутую, но мне не хотелось никого огорчать. В свою очередь накануне Рождества я получила от мамы посылку с рождественским пудингом, несколькими кусочками торта и шарфом, который она сама связала. Это меня тронуло.

Я некоторое время не могла решить, не купить ли небольшой подарок для Генри, и в конце концов остановилась на стеклянном песике из муранского стекла с умилительно грустной мордочкой. От одного взгляда на него хотелось смеяться, даже если до этого настроение было подавленное. А еще был Лео. Что подарить человеку, который очень богат и может купить все, что ему заблагорассудится? Потом я решила в кои-то веки повести себя смело. Встретила на рынке простой серебряный медальон, приобрела его, отрезала завиток своих волос и перевязала розовой ленточкой. Во всяком случае, когда мы расстанемся, у Лео будет память обо мне.

Я запаслась панеттоне, традиционным рождественским кексом, который сейчас есть во всех булочных, купила цыпленка, чтобы его пожарить, и решила днем пригласить к себе Генри. Профессор передал мне от графини Фьорито приглашение прийти к ней на ежегодную вечеринку, которую она устраивала во второй день праздников. Это меня удивило, ведь я думала, что, будучи еврейкой, графиня вообще не отмечает Рождество. После долгих и тяжелых раздумий я решила подарить ей купленный на рынке горшок с подснежниками — вид цветов всегда бодрит, а эти напомнили мне о первых признаках весны у нас в Англии.

Зная, что Рождество — важный семейный праздник, я не ожидала увидеть Лео, но в рождественский сочельник, едва только стемнело, услышала стук в свою дверь. Франческа уже несколько часов как ушла, приготовив мне к ужину традиционное рыбное рагу. Я дала ей щедрые чаевые и впервые увидела улыбку на ее лице. Открыв дверь, я очень удивилась, потому что увидела запыхавшегося Лео с большой коробкой в руках.

— Я пробежал три пролета, — сказал он, заходя в квартиру и целуя меня в щеку, — и вообще-то должен уже быть на семейном ужине, но не мог не увидеть тебя в праздник. И принес тебе подарок. — Он поставил коробку на стол, с радостным предвкушением глядя, как я ее открываю.

— Ой, — воскликнула я, удивленная и восхищенная, — это же радио! Как здорово!

— Хочу, чтобы ты знала, что творится в мире, — проговорил он.

— У меня тоже есть для тебя маленький подарок, — сказала я и вручила ему перевязанную лентой кожаную коробочку.

Лео поднял на меня вопрошающий взгляд и открыл ее. Когда он увидел медальон, на его лице появилась широкая улыбка. Вытащив медальон, Лео раскрыл его и подержал на ладони.

— Это твой локон? — спросил он. — Прядь твоих волос?

Я кивнула.

— Хотела, чтобы у тебя было что-то на память обо мне, когда я уеду.

— На эту тему, — начал он, — у меня есть к тебе предложение.

Лео сделал несколько шагов, потом уселся в одно из кресел. Тяжелые шторы были задернуты, чтобы тепло от печи не уходило.

— Хочешь бокальчик вина? — предложила я.

Он покачал головой.

— У меня нет времени, кара. Прости. Но я долго думал, как лучше всего будет поступить с тобой и с ребенком, и хочу предложить тебе один вариант. Ты говоришь, что намерена отдать ребенка в хорошую семью, так вот, я ее нашел.

— Нашел? — Я сама услышала, как дрожит мой голос, потому что его слова прозвучали окончательно, как приговор.

Он кивнул.

— Я бы хотел усыновить ребенка и растить у себя как законного отпрыска. Когда-нибудь он унаследует все, включая титул. За ним будут хорошо присматривать, его будут любить. Ты это одобряешь?

Я была так потрясена услышанным, что некоторое время не могла вымолвить ни слова, пытаясь понять, о чем это он.

— Но как же Бьянка? — теперь мой голос стал каким-то визгливым — слишком силен оказался шок. — Ей же наверняка не захочется жить под одной крышей с ребенком другой женщины, особенно если она выяснит, что он родился в результате нашей с тобой связи?

Лео пожал плечами.

— Похоже, что Бьянка не может иметь детей. А выяснилось это только после того, как мы поженились. То есть это ее врач говорит, что не может. Не исключено, что она просто не хочет, чтобы они были, и все. Так или иначе, у меня не будет наследника, если я не признаю нашего сына по закону.

— Ты так уверен, что это будет мальчик!

Он самонадеянно улыбнулся.

— На мужчин нашей семьи в этом плане вполне можно положиться. У нас рождаются сыновья.

— А если все-таки родится девочка, ты ее не примешь?

— Не родится. — Он наклонился впереди взял обе моих руки. — Так что ты об этом думаешь? Это хорошее решение, правда? Для нас обоих.

— Откуда мне знать, что Бьянка будет хорошо обращаться с малышом? Может, она начнет ревновать. Я не хочу подвергать своего ребенка опасности.

— Уверяю тебя, Бьянка не интересуется младенцами настолько, что меньше просто некуда. Мы наймем лучшую няньку, которая будет любить его и баловать.

— А как ты объяснишь внезапное появление ребенка? Я уже знаю, какой силой обладают в этом городе сплетни.

— Я и об этом тоже подумал. Это будет якобы ребенок какой-нибудь деревенской родственницы. Допустим, она доблестно родила сына, но потом умерла. А я пообещал вырастить его в нашей семье и поэтому забрал.

Пока он говорил, я пыталась переварить всю эту информацию. В сознание, как серебряный лучик надежды, прокралась одна мысль.

— Лео, но если Бьянка не может иметь детей и женила тебя на себе обманом, разве это не основание для расторжения брака?

— Конечно, основание, — сказал он, — в любой другой семье. Но мой брак — это деловое соглашение, контракт. Если он будет расторгнут, нашему партнерству с отцом Бьянки придет конец, а он — человек гордый и мстительный. Он нас уничтожит. И это не все — я подозреваю, что у него есть связи с мафией. Если я задену чем-то его дочь, то, подозреваю, вскоре мой труп найдут на дне лагуны.

— Боже, — сказала я, — как все сложно.

— Так и есть, — подтвердил он. — Думаю, у вас к семейным обязательствам относятся иначе, не так, как у нас тут. Это священный долг — всегда ставить семью превыше всего.

Он посмотрел на свои часы и поднялся.

— Прости, мне очень жаль, но сейчас я должен тебя покинуть. Придется бежать всю дорогу. Счастье еще, что сегодня нет аква альта и не придется идти к полуночной мессе по колено в воде. Спаси тебя Боже, кара миа. Буон натале[21].

Он послал мне воздушный поцелуй и ушел, оставив меня с вихрем мыслей и узлом боли в животе.

Генри пришел ко мне в рождественское утро с бутылкой просекко и красивым кожаным портфелем — «чтобы носить и хранить твои работы». Я была тронута и несколько смущена, щеки тут же запылали.

— Генри, как это мило с твоей стороны, — сказала я ему. — У меня тоже есть для тебя маленький подарок.

Когда он увидел песика, то засмеялся.

— До чего же грустная морда! Это, наверно, тот самый пес, которому идет все под хвост.

— Мне хотелось, чтобы он веселил тебя, если вдруг нападет тоска по дому, — объяснила я. — Но, думаю, рождественский ужин развеселит нас обоих.

Мы выпили по бокалу кампари с оливками, потом поели жареной курицы с картошкой, брюссельской капустой и морковью, а потом приступили к рождественскому пудингу. Генри раньше его не пробовал, и я не уверена, что ему действительно понравилось, но он вел себя вежливо. Чтобы растрясти ужин, мы прогулялись по Дзаттере. Там было довольно-таки пустынно, а из домов доносились музыка и смех, слишком живо напоминая, что сегодня семейный праздник. Вернувшись, мы попили чаю с тортом, и это тоже было для Генри в новинку.

— Спасибо тебе за это, — сказал он. — Если честно, я боялся остаться на Рождество в одиночестве, но теперь очень доволен.

Я тоже получила удовольствие. А на следующий день мы вместе наняли лодку до Ладо и отправились на виллу к графине Фьорито. Дом был украшен зеленью и стеклянными елочными игрушками, под потолком сверкали люстры. Тут были профессор Корсетти с супругой, британский консул, улыбчивый падре и другие люди, с которыми я уже встречалась прежде. Однако Йозефа нигде не было видно, и я спросила о нем графиню.

— Я нашла ему тихую гавань среди других художников во Флоренции. Сейчас я работаю над тем, чтобы вывозить молодых женщин. Боюсь, больше одной за раз мне не спасти, поэтому очень многим помочь не удастся.

— Как вы думаете, не начнут ли и тут плохо обращаться с евреями? — спросила я. — Ведь Муссолини — большой почитатель Гитлера.

— Думаю, в Италии найдутся желающие согнать всех евреев в лагеря, но только не тут, не в Венеции. Не среди приверженцев культуры. Местное еврейское сообщество в городе так же уважают, как и все остальные. По-моему, здесь нам ничего не грозит.

Мы стояли вдвоем, в стороне от всех остальных, и я гадала, не стоит ли мне рассказать ей о своей беременности. Честно ли вообще скрывать от нее такие новости? Я определенно предпочла бы, чтобы она узнала их от меня, а не из сплетен. Но сегодня неподходящее для этого время. Нужно договориться, что я как-нибудь приеду сюда одна. Надеюсь, она окажется из тех, кто не спешит осуждать ближнего, но как знать… И тут мне в голову пришла ужасная, парализующая мысль о профессоре Корсетти, моем преподавателе. Может быть, существуют правила, запрещающие таким, как я, продолжать обучение? Разрешат ли мне закончить курс? Поэтому, когда я увидела Корсетти у стола, где он намазывал себе крекер каким-то паштетом, то решила выяснить этот вопрос, подошла к нему и поинтересовалась:

— Профессор, мы могли бы поговорить с вами наедине?

Он с подозрительным видом отправился следом за мной в маленькую приемную и проговорил:

— Итак?

Я рассказала ему, что жду ребенка, отец которого не может на мне жениться, и что хотела бы продолжать учебу так долго, как это будет возможно. Не возникнет ли у меня проблем?

— Вы боитесь ослабнуть настолько, что не удержите кисточку? Или не сможете стоять у мольберта? — спросил он. — Или так растолстеете, что не дотянетесь до холста?

— Нет! — воскликнула я.

— Тогда какие проблемы могут еще возникнуть?

— Ну, вдруг вы не захотите видеть меня у себя в классе, чтобы я не развращала других студентов…

Он посмотрел на меня и вдруг расхохотался.

— Девочка моя милая, в моем мире у каждого есть любовник или любовница, многие гомосексуальны или бисексуальны, и, уж конечно, незаконнорожденные дети там тоже не редкость. Уверяю вас, никто и бровью не поведет. — Тут профессор замялся. — Но вы… о вас я беспокоюсь. Неужели учеба важнее для вас, чем безопасность и благополучие? Может быть, когда придет время этого знаменательного события, вам лучше быть дома, среди тех, кто сможет о вас позаботиться?

— Наверно, да, — сказала я, — но я не хочу позорить мать и смущать ее, а потому остаюсь тут. Когда придет время, я отдам ребенка на усыновление и вернусь на родину.

— Благородные намерения. Надеюсь, вы сможете их осуществить.

Глава 35

Джулиет. Венеция, 21 февраля 1940 года

Моя жизнь устоялась и вошла в определенное русло. Я хожу в академию, обедаю с Генри и иногда — с Лео, прихожу домой в теплую, безупречно прибранную квартиру, где, стараниями моей славной Франчески, меня ждет ужин. Погода в последнее время стояла унылая, мрачная, с неба постоянно лило и несколько раз бывали наводнения, но мою часть Дорсодуро не так-то легко затопить, поэтому я могла выходить, не боясь промочить ноги.

Имельда не вернулась после каникул, и это не слишком меня удивило: путешествия через Францию должны были скоро стать опасными, а то и вовсе невозможными. Франца тоже нигде было не видно, поэтому из иностранцев на нашем курсе остались лишь старый добрый Генри да я. Я ездила к графине Фьорито, в первый раз на ее январский званый вечер, а во второй отправилась навестить ее одна, чтобы рассказать свои новости, потому что решила: неправильно будет и дальше держать ее в неведении.

— Должна признать, что у меня были такие подозрения, — сказала она. — Я догадывалась. — Графиня посмотрела на меня, по своему обыкновению склонив голову к плечу, как птица. — А молодой человек… он не счел нужным поступить как подобает?

— Он не может, потому что женат.

— Счастливый брак? Такой, что он не хочет оставить ради вас жену? Знаете ли, даже в нашей стране к разводу нынче относятся не так строго.

— Нет, брак не счастливый, просто такой, при котором не существует возможности развода.

— Понятно. — Последовало долгое молчание. — Мы, случайно, говорим не о молодом Да Росси?

Я покраснела до корней волос.

— Откуда вы знаете?

— Просто вспомнила ваше лицо, когда знакомила вас с его отцом. Вы вели себя не как человек, которого представляют какому-то незнакомцу. Тогда я подумала, что, может, встреча с красавцем-графом внушила вам благоговейный страх.

— Это был шок, — сказала я.

Графиня вертела в руках чайную ложку.

— Молодой Да Росси. Всем известно, что у них с женой не все ладно, но от такого брака легко не отделаешься.

— Да.

Она снова посмотрела мимо меня, куда-то в свой прелестный сад, где качало ветвями на свежем ветру пальмовое дерево.

— Как вы собираетесь пройти через это в одиночестве? И ребенок? Вы попытаетесь воспитать его самостоятельно? Ваша семья примет его?

— Нет. Я собираюсь отдать его на усыновление. Все уже устроено. Он будет расти в хорошей семье, — сказала я.

— Ах вот как. Вы — практичная молодая женщина. — Она помолчала. — Я восхищаюсь вами. Сама я в юности поступила не так благородно. Я была гораздо моложе вас, когда обнаружила, что беременна. Средств растить ребенка у меня не было, поэтому я пошла на аборт. Вот уж никому такого бы не порекомендовала. Такие операции находились под запретом. Все происходило в какой-то подсобке, о стерильности и речи не шло. Я чуть не умерла тогда. Но в то время было невозможно растить ребенка, не будучи замужем. — Графиня протянула похожую на птичью лапку руку и вцепилась ею в мою ладонь. — Знаете что? Вы всегда можете поселиться у меня. Я принимаю у себя бездомных, и мне нравится ваше общество.

Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Вы так добры ко мне, и, должна признаться, это соблазнительное предложение, но у меня теперь есть собственная симпатичная квартирка на Дорсодуро. Оттуда недалеко до академии.

— Такая жалость, что теперь вы не сможете помочь мне планировать биеннале! Это было бы так кстати. Вы же знаете, она открывается в мае.

— Даже несмотря на войну?

Графиня хихикнула.

— Мы тут в Венеции не позволим такой мелочи, как война, становиться на пути у искусства. Конечно, число стран-участниц будет ограничено. Немцы и русские уже заняли свои павильоны, американцы — тоже. Боюсь, искусство в этом году будет с душком пропаганды, но зато у итальянских художников появится хороший шанс продемонстрировать свои работы. И у наших еврейских изгнанников тоже.

В Новый год я получила холодное письмо от матери. Она благодарила за рождественские подарки, выражала удовлетворение тем, что меня порадовали ее гостинцы.

Я ценю, что ты о нас так заботишься, — писала она, — и то, что ты хочешь по-прежнему поддерживать нас материально, но сейчас, в военное время, появилось много рабочих мест для женщин. Можно поступить на завод, можно даже пойти в армию, — читала я. — Тетя Гортензия говорит, что, если ты действительно собираешься пробыть за границей целый год, мы должны предложить твою комнату эвакуированным из Лондона. Сейчас, когда угроза бомбежек становится все явственнее, очень многие покидают столицу.

Выходило, что, даже если я захочу вернуться домой, жить мне будет негде.

Несмотря на войну, в Венеции начался карневале. Казалось, весь город принарядился и праздновал в эти дни перед Сыропустным вторником, следом за которым наступал Великий пост. На каждом углу продавали маски, в каждом магазине костюмы. Я не собиралась принимать участие в карнавале, но Генри уговорил меня приобрести маску, длинный плащ и выйти в народ. Было весело и одновременно чуть жутковато видеть странные фигуры — некоторые с длинными клювами, некоторые одетые Пьеро и Коломбинами, — лица которых скрывались под масками.

Когда мы наконец вернулись домой, я совершенно вымоталась. Генри сопроводил меня наверх, и я приготовила нам обоим горячего шоколада. Вид у моего друга был смущенный.

— Не знаю, как и сказать тебе, — выпалил он, — но отец велел мне вернуться. Он уверен, что в любой момент может начаться полномасштабная война. Немецкие подводные лодки атакуют суда в Атлантике. Так что мне придется ехать.

— Я буду по тебе скучать, — ответила я.

Повисло долгое молчание. Я по-прежнему сидела, а Генри встал и подошел ко мне.

— Джулиет, это может прозвучать по-дурацки, но, может, ты хотела бы выйти за меня и уехать в Америку? — сказал он. Его лицо стало ярко-красным и покрылось капельками пота.

Наверно, у меня непроизвольно отвисла челюсть. Это было так неожиданно, что я не могла найти слов. Наконец мне удалось проблеять:

— Генри, ты очень добр ко мне, но…

— Слушай, — заявил он, — я знаю про твоего младенца. Имельда мне еще сто лет назад проболталась. Я ждал, пока ты сама мне о нем скажешь. Я могу дать ему имя, дом, отца. У нас, знаешь ли, довольно состоятельная семья. У твоего мальца будет хорошая жизнь.

Должна признаться, соблазн был велик. Генри — хороший человек. Да вот только он слишком молод. Слишком наивен и немного слишком грузен.

— Ты очень славный, — сказала я, — но ты возвращаешься домой, где всем распоряжается твой отец. Что он подумает, если ты явишься к нему на порог с беременной женщиной на буксире? — Я тоже встала и положила руку ему на плечо. — Генри, я не могу тебя захомутать. Ты заслуживаешь хорошей жизни, причем своей собственной.

— Послушай, Джулиет, — проговорил он, — я думаю, ты замечательная девушка. И я буду счастлив, если ты меня захомутаешь. Знаю, я не семи пядей во лбу и не могу быть остроумным и искрометным, зато я стану тебе преданным мужем, обещаю.

— Я не сомневаюсь в этом, Генри, но проблема в том, что я тебя не люблю. Ты мне очень симпатичен. Мне нравится проводить с тобой время, но я не хочу испортить тебе жизнь. Должна признаться, что буду скучать по тебе. С кем мне теперь пить кофе и ходить на праздники?

— Наверно, с парнем, который время от времени появляется у тебя на горизонте, — сухо произнес Генри. — С красавчиком в дорогом костюме. Подозреваю, что он — отец твоего ребенка. Я прав?

— Да, прав, — согласилась я. — И он не может на мне жениться.

— Но ты хочешь просто на всякий случай болтаться где-нибудь неподалеку от него?

— Нет, не на всякий случай. Я знаю, что он не может бросить жену. И с этим смирилась.

Он потянулся было ко мне, но передумал.

— Джулиет, меня беспокоит, что ты останешься тут совсем одна. Знаю, пока тут войной и не пахнет, но что, если все изменится? Что, если ты захочешь вернуться в Англию, но уже не сможешь?

Я вздохнула.

— Я понимаю, о чем ты, Генри. Меня это тоже беспокоит. Но я не могу поехать домой, пока не родится ребенок. Остается только молиться, чтобы тогда еще можно было проехать через Францию.

— Так давай сейчас поедем вместе. Знаешь, если ты поймешь, что я недостаточно тебе нравлюсь, потом всегда можно будет развестись. У нас в Штатах такое то и дело происходит, и ничего.

Я взяла его руки в свои.

— Наверно, ты самый славный человек из всех, кого я встречала в своей жизни, и я очень-очень ценю тебя. В тот же миг, когда ты уедешь, я начну есть себя поедом, что повела себя как дурочка и отпустила тебя. Но я просто не могу так с тобой поступить.

— О’кей, если ты правда так считаешь, тогда ничего не поделаешь. — Он вздохнул. — Я тогда лучше пойду. Нужно упаковать целую кучу вещей. Отец купил мне билет на судно, которое уходит из Генуи через три дня.

— Счастливого и безопасного пути тебе, Генри. — Я встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Он потянулся ко мне и обнял крепко-крепко.

— Береги себя, хорошо?

Потом он направился к двери, и я услышала его удаляющиеся шаги по лестнице.

Глава 36

Джулиет. Венеция, апрель 1940 года

Кажется, время шло как в тумане. По радио почти не упоминали о войне. Италия все еще сражалась в Абиссинии и захватила Албанию, но Гитлер не совершал никаких поползновений в сторону Западной Европы. А я тем временем достигла некоторых успехов в живописи. Похоже, беременность высвободила мой творческий потенциал, и мне все время хотелось рисовать. Даже профессор Корсетти похвалил мою обнаженную в стиле Сальвадора Дали. После отъезда Генри в городе установилась великолепная весенняя погода. В ящиках под окнами и во всевозможных садиках буйно цвели цветы. В воздухе стоял великолепный аромат. Люди выходили на улицы в светлых одеждах и усаживались у стен, чтобы насладиться солнышком.

Это странно признать, но нередко я даже забывала о том, что жду ребенка. Если не считать все возрастающих сложностей при подъеме по лестнице да ночных пробуждений от бодрых пинков изнутри, его словно бы и не существовало. Наступила и прошла Пасха. Лео часто уезжал из города, вероятно, по поручению тестя инспектировал верфи. В результате моя жизнь шла уединенно, но достаточно приятно. Мы с Франческой научились понимать друг друга. Мне нравилось думать, что теперь я усвоила и зачатки венецианского вдобавок к беглому итальянскому. Даже в снах, которые мне снились, все разговаривали по-итальянски.

Осознание надвигающихся родов пришло в мой дом вместе с Франческой, которая однажды принесла большой мешок шерстяной пряжи.

Как вы готовитесь к рождению ребенка? — спросила она. Я не вижу малышовых одежек, вы ничего не вяжете. Ни покрывалец, ни одеялец, даже колыбельки нет.

— Я собираюсь отдать его на усыновление, — напомнила я, а Франческа ответила:

— Все равно ему понадобится одежка, чтобы выйти в мир. Вы умеете вязать?

— Умею, — сказала я.

— Тогда найдите в этом мешке образцы и шерсть, — сообщила она. — А еще я спрошу у старшей дочки, не поделится ли она распашонками. Но вы хоть колыбельку-то купите, чтобы было куда бедное дите положить.

Она будто разбудила меня, сподвигнув снова показаться доктору. Он осмотрел меня, кивнул и сказал:

— Все идет нормально. Теперь уже недолго. Вот мой номер телефона. Звоните, когда схватки станут регулярными. В любое время дня и ночи.

Но я не понимала, как это сделать, потому что жила одна и без телефона. Не спускаться же в разгар схваток по всем этим лестницам на поиски телефона-автомата… Но тут Франческа объявила, что ей велено ближе к родам не оставлять меня одну, и я очень обрадовалась. Казалось, все идет гладко. Родится ребенок, я восстановлю силы и вернусь домой. Забавно, как легко я тогда все это воспринимала.

Однако сегодня, девятого апреля, по радио передали сводку новостей. Германия вторглась в Данию и Норвегию. Британия разбомбила немецкую военно-морскую базу. Неожиданно война снова стала реальностью, но я утешаю себя тем, что, пока Гитлер занимается Норвегией, путь через Францию будет для меня открыт.

25 апреля

Сегодня — самый большой праздник в венецианском календаре, день святого Марка. На площадь перед базиликой набился народ, и молоденькая девочка, одетая ангелом, пролетела над нашими головами на проволоке к храму. Мне было не слишком хорошо видно, потому что толкаться в толпе не хотелось, и я осталась в стороне, под колоннадой. В такие дни, как этот, я особенно остро чувствовала одиночество. Праздники — события семейные. Под влиянием внезапного порыва я наняла лодку и навестила графиню Фьорито в Лидо.

— Какой приятный сюрприз! — сказала она. — Я думала о вас и гадала, как вы поживаете.

— Все в порядке, — ответила я.

— А малыш? Кто будет за вами присматривать? Почему бы вам не пожить со мной? Я найму женщину.

— Вы очень добры, — проговорила я, — но Франческа, которая ведет у меня хозяйство, теперь ночует у меня и поможет, когда придет время.

— А после того, как ребенок родится, вы поедете домой?

— Да, я так планировала, — подтвердила я.

— Тогда будем молиться, чтобы все получилось хорошо, — сказала она, глядя на меня с сочувствием.

30 апреля

Я думала, что к этому времени ребенок должен уже родиться, но Франческа говорит, что первые дети часто запаздывают. Кому знать, как не ей — она сама родила шестерых, и теперь у нее двадцать внуков. У меня есть ощущение, что я в надежных руках. Несколько дней назад в город вернулся Лео и пришел меня навестить. Он принес мне южные апельсины и лимоны.

— Положение усложняется, — сообщил он. — Молюсь, чтобы ты смогла скоро уехать. Британские войска стоят во Франции, на границе с Германией происходят стычки. Скоро станет жарко, это только вопрос времени.

— Пока малыш не решит родиться, я никуда не могу уехать, — и я погладила живот.

— А я и не хочу, чтобы ты уезжала, — без обиняков сказал Лео, — но я тебя люблю. И хочу, чтобы ты была в безопасности.

Он впервые сказал, что любит меня. Моя душа воспарила, и, засыпая в тот вечер, я чувствовала тепло и уверенность. Лео позаботится, чтобы все было в порядке.

3 мая

Среди ночи меня разбудила боль, от которой перехватывало дыхание. Я позвала спящую в кресле Франческу.

— Началось наконец-то, — сказала она. Положила мне на кровать клеенку и пошла звонить врачу.

Боль усилилась, заставляя меня вскрикивать. По ногам потекло что-то теплое. Вернувшаяся Франческа бросила на меня единственный взгляд и воскликнула:

— Мадонна, ребеночек-то почти вылез. Будем надеяться, что этот дурачок-доктор успеет вовремя. А если нет, — тут она похлопала меня по руке, — а если нет, ты, деточка, не тревожься. Я уже помогала роды принимать. Все будет хорошо. — Она ушла кипятить воду и вернулась с влажным полотенцем, которое положила мне на лоб.

Через несколько часов у меня начались потуги. Я ничего не могла с собой поделать и стала кричать. Стала звать Лео. А потом Франческа вдруг ринулась вперед, чтобы подхватить младенца, появившегося на свет в потоке жидкости.

— Да ты счастливица, — заявила она, — до чего у тебя легко первые роды прошли. Давай-ка поглядим, кто тут у нас.

Я наблюдала, как она заворачивает в полотенце что-то красное, и разглядела взметнувшийся кулачок, когда дитя издало громкий крик.

— Хорошие легкие, — похвалила Франческа, — мальчишечка здоровый.

Будущий граф Да Росси, подумала я. Лео будет рад. Франческа отнесла младенца к раковине и теперь обмывала его, а он не переставая кричал. Потом она подошла с ним ко мне.

— Вот, познакомься с сыночком, — сказала она и положила ребенка мне на руки. Он перестал плакать. Маленький, идеально сформированный человечек уставился на меня темными серьезными глазками, все еще пытаясь понять, где это он очутился.

— К груди приложи, — велела Франческа, расстегивая мою ночную рубашку спереди, — тогда и послед отойдет быстрее, и он сосать начнет сразу.

Она поудобнее пристроила младенца, который немедленно впился губами в грудь и принялся отчаянно сосать, не сводя с меня взгляд своих немигающих глазок. Я была совершенно не готова к навалившимся на меня чувствам, и вместе с ними пришла всепоглощающая мысль: я никогда не смогу с ним расстаться.

Глава 37

Джулиет. Венеция, 3 мая 1940 года

Вскоре приехал врач, осмотрел меня и, перед тем как уехать, заявил, что с нами обоими все в порядке. Франческа сделала мне молоко с бренди, и я, должно быть, заснула, потому что, когда открыла глаза, увидела Лео, который с огромной нежностью смотрел на меня.

— У нас чудесный сын, — сказал он. — Что я тебе говорил? От нас, мужчин Да Росси, всегда рождаются чудесные сыновья. Как мы его назовем? Леонардо в мою честь? Бруно в честь моего отца?

— Господи, только не это, — запротестовала я. — Кота моей квартирной хозяйки тоже звали Бруно.

Лео невольно засмеялся.

— Тогда, может, в честь твоего отца?

— Моего отца звали Уилфред. Не могу представить более ужасного имени. — Я повернулась к младенцу, лежавшему в колыбельке, которую передала дочь Франчески. Он мирно спал, длинные реснички лежали на пухлых щеках. — Он похож на маленького ангелочка, — сказала я, на одного из херувимчиков с полотен эпохи Возрождения.

— Тогда, может, ты хочешь назвать его Анджело?

Я встретилась с Лео взглядом и кивнула.

— Анджело. Мой маленький ангел. Идеально.

— Значит, я внесу это имя в документы об усыновлении. Они уже готовы.

Я села.

— Лео, ты не можешь забрать его прямо сейчас. Я еще не готова с ним расстаться.

Он опустился рядом со мной на краешек кровати.

— Но, кара, ты должна отправиться домой, как только достаточно окрепнешь, а то может оказаться слишком поздно. И взять его с собой тебе нельзя. Лучше дай я заберу его прямо сейчас, пока ты не слишком к нему привязалась. Я уже нашел кормилицу, приготовил детскую. Он будет в хороших руках.

Я неистово замотала головой.

— Прости, но я не могу его вот так просто взять и отдать. Я уже люблю его. Он — мое дитя. Я только что дала ему жизнь… Носила его в себе. Я хочу, чтобы он остался со мной хотя бы до тех пор, пока не придет время отлучать его от груди. Франческа говорит, что материнское молоко защищает от болезней. Разреши мне это.

Я видела, как он борется с собой, пытаясь принять эту мысль.

— Кара миа, ты понимаешь, что, когда немцы ударят по Франции, ты можешь надолго оказаться здесь в ловушке?

— Так ли это ужасно? Я смогу растить своего сына.

— Ты должна понять, что, пока я не усыновлю его официально, у него не будет никаких документов и никаких прав. Не будет удостоверения личности, а оно скоро станет важным. Нам велели постоянно носить их при себе. Правительство уже поговаривает о продовольственных карточках, а ты не гражданка, и поэтому тебе их не полагается. И что будет дальше? Ну, проживет он с тобой два года, может, даже три. Ты же все равно не сможешь забрать его в Англию, ведь так? И как тебе его растить? Я могу устроить его судьбу, и ты это знаешь.

Но я не знала этого и знать не хотела.

— Давай не будем пока заглядывать так далеко, — сказала я. — Пусть он будет у меня, пока я кормлю, а потом уж заберешь.

— Хорошо, — после долгих колебаний согласился Лео, — если тебе так сильно этого хочется. Я должен сделать для тебя хотя бы это. Распоряжусь, чтобы необходимые вещи из детской пока что прислали сюда.

— Я так понимаю, ты рассказал обо всем Бьянке? Что она сказала про детскую, которая вдруг появилась у нее в доме? И о непонятном ребенке?

Лео коротко криво улыбнулся.

— Она сказала: «Если мне не придется заниматься твоим отродьем, почему нет? Во всяком случае, ты получишь себе драгоценного сына-наследника, а я смогу жить своей жизнью». — Он помолчал. — Я же говорил, у нее нет материнского инстинкта.

Вот так и вышло, что на следующий день мне привезли кроватку и детские вещи. Малыша Анджело нарядили в обшитые кружевами распашонки, и это меня рассмешило.

— Ты стал похож на девочку, — сказала я, и он посмотрел сердито, недовольный моим смехом. У него очень выразительное личико. Глядя на него, я думала: «Увезу его в Англию, пока это еще можно сделать. Он здоровенький, сможет перенести путешествие. И наплевать, кто там что скажет».

Мне пришлось взывать к собственному здравому смыслу. Как я могу отказать собственному сыну в той жизни, которую предлагает Лео? Ведь ничего лучшего и не придумаешь. И он унаследует состояние. Мне стало ясно, что я не могу повести себя настолько эгоистично. Если я действительно люблю Анджело, то должна найти в себе силы с ним расстаться. Просто не сейчас, а когда-нибудь после.

12 мая

Пройдя беременность с минимальным дискомфортом, несколько дней после родов я чувствовала себя плохо, потому что потеряла много крови и подхватила инфекцию. Врач сказал, что у меня анемия, и прописал тоники с железом, красное вино и мясо в большом количестве. Сил выходить у меня пока не было, и возвращаться к учебе я определенно не собиралась, когда включила радио и услышала, что немецкая армия обошла линию Мажино, пройдя через бельгийские леса, и вторглась во Францию. Со стороны Ла-Манша наступала британская армия. Во Франции началась война, и ехать через нее стало небезопасно. Меня это даже как-то успокоило: спешить домой больше было незачем. Я могу остаться в городе, который так мне полюбился, нянчить сына и жить неподалеку от Лео. В то время это казалось мне замечательным.

С каждым днем новости становились все тревожнее. К концу месяца мы узнали, что британские войска отброшены, разбиты, окружены, что они вынуждены были отступить к побережью, где оказались в ловушке, под градом немецких бомб и снарядов. А потом случилось чудо: тысячи небольших суденышек отправились из Англии в Дюнкерк и эвакуировали солдат. Я плакала, когда читала об этом в газете. Казалось, немецкие войска вот-вот двинутся дальше, через пролив, это только вопрос времени. Поэтому я радовалась, что решила остаться в Венеции, хоть и тревожилась о матери — от нее месяцами не было новостей. Я надеялась только, что, даже если Германия и завоюет Англию, никто не причинит вреда двум пожилым дамам.

12 июня

С сегодняшнего дня все изменилось. Муссолини объявил, что присоединяется к Германии в войне против союзников. Теперь я — гражданка враждебного государства. Интересно, что это означает на практике? В таком месте, как Венеция, наверняка ничего особенного. К тому же у меня есть друзья в верхах. Ирония в том, что газеты полнятся сообщениями об успехе первого месяца биеннале. Остается лишь восхищаться венецианцами, которые проводят международную выставку, как будто вокруг ничего не происходит. Я решила непременно сходить туда, как только наберусь сил. Я очень нуждаюсь в напоминании о том, что где-то в этом мире до сих пор ценят красоту и другие важные вещи.

Сегодня Франческа ушла домой, а я легла отдохнуть после обеда, когда в дверь постучали. Скорее всего, это был не Лео, который обычно заходит без стука. Я встала, надела халат, подошла к двери и очень удивилась, увидев мистера Синклера, британского консула.

— Прошу простить меня за вторжение, мисс Браунинг, — сказал он. — Вижу, я явился в неудачное время. Вам нездоровится?

— Нет, просто решила вздремнуть, — ответила я, пропуская его в комнату. — Вы, может быть, слышали, что у меня недавно родился ребенок.

Он степенно кивнул.

— Да, я слышал. Должно быть, вы оказались в непростой ситуации, особенно сейчас, когда Италия вступила в войну. Но, полагаю, до сих пор можно перебраться в Швейцарию или сесть на корабль до Марселя?

— Я не очень понимаю, зачем мне возвращаться в Англию, если на нее вот-вот нападут, — сказала я.

Консул нахмурился..

— Давайте все же надеяться, что мы, британцы, можем задать Гитлеру отличную трепку и не пустить его на нашу территорию. Вы же знаете, что руководство сейчас взял на себя мистер Черчилль? Он не такой сентиментальный, как этот трусишка Чемберлен. Если бы он все время был во главе страны, может, мы остановили бы Гитлера еще до того, как он полез в Польшу. Хотя, может, и нет. — Он пожал плечами. — Этот мерзавец годами грезил о мировом господстве. Создавал сильную армию. Но у нас, англичан, побольше выдержки и упорства, чем у немцев. Уверяю, Гитлер вскоре поймет, что нас не так-то просто завоевать.

— Надеюсь, вы правы, — сказала я. — Могу я предложить вам чашечку чая?

— Это очень любезно с вашей стороны. — Он уселся в одно из моих кресел. — С чаем, увы, тут скоро начнутся перебои. Вводят строгое нормирование продуктов, а вам не полагается продовольственных карточек. Кроме того, итальянцы чаю не пьют, а граждане Великобритании почти все уже уехали.

Я пошла поставить чайник, а потом спросила:

— Но что же будет с вами теперь, когда мы воюем с Италией?

Его лицо исказилось, как от боли.

— О-о, в этом-то и проблема. С сегодняшнего дня я отозван и поеду через Испанию в Португалию, а оттуда уже самолетом вернусь домой. — Он бросил на меня теплый взгляд. — Хотел бы я забрать вас с собой, но это невозможно. Я пришел не только попрощаться с вами, у меня есть еще один, скрытый мотив. Не желаете ли послужить своей стране?

Вид у меня стал удивленный, а он тем временем продолжал:

— Все, что я буду говорить дальше, совершенно секретно, и вам придется подписать документ о неразглашении. — Он полез в карман и положил на стол листок бумаги. — Готовы это сделать?

— Прямо так, не зная, чем это может грозить?

— Боюсь, что да. По законам военного времени.

Я бросила взгляд на кроватку со спящим Анджело.

— У меня ребенок, — сказала я, — и в первую очередь я отвечаю за него, поэтому у меня не получится шпионить или доставлять послания. Я не могу его оставлять и вообще рисковать им.

— Конечно же, нет, — ответил он. — Вам не придется покидать своего дома. Думаю, вы будете в безопасности. И сможете сослужить своей стране службу.

Я с сомнением смотрела на него некоторое время, потом подошла к столу.

— Наверно, если я подпишу, ничего страшного не случится. Я ведь все равно смогу не принять ваше предложение?

— О, совершенно верно. — Голос мистера Синклера прозвучал как-то слишком жизнерадостно.

— Тогда ладно.

Я проглядела документ, отметив, что нарушение секретности может привести к тюремному заключению или даже к смертной казни. Это отнюдь не обнадеживало, но я все равно подписала. Мой гость забрал листок и сунул его обратно в карман пиджака.

— У вас отсюда замечательный вид, мисс Браунинг, — сказал он.

— Знаю. Мне он тоже нравится.

— Насколько я понимаю, эта квартира принадлежит вам.

— Похоже, вам многое обо мне известно, — усмехнулась я.

— Так и есть. Нам пришлось покопаться в вашей биографии, прежде чем обратиться с этим предложением.

— И с каким же именно?

В кухонной нише громко засвистел закипевший чайник, заставив меня броситься к плите, пока этот звук не разбудил Анджело. Я заварила чай и вернулась в гостиную.

— У вас здесь отличное место для наблюдения за гаванью. Вы же в курсе, что тут стоят итальянские военные корабли? А теперь и немецкий флот может получить разрешение устроить здесь базу для нападения на Грецию, Кипр и Мальту. Нам бы хотелось ежедневно получать от вас отчеты об их передвижении. Если они покинут порт, вы дадите знак, и мы пошлем им наперехват самолеты.

— А что за знак? Вы оставите кого-нибудь для связи?

— Нет. — Он слегка покраснел. — Но мы пришлем рацию. Ее спрячут так, чтобы никто больше о ней не знал. Не пользуйтесь ею, когда эта ваша домработница будет тут, ей нельзя видеть рацию. Это понятно?

— Конечно, хотя она особым умом не блещет. Ей, наверно, даже не сообразить, что это такое.

— И тем не менее, — он предупреждающе погрозил мне пальцем. — Выходить в эфир нужно, как только вы заметите в гавани какую-то активность, чем скорее, тем лучше.

— А с кем придется связываться? И что говорить?

— Терпение, многоуважаемая леди. Постепенно все станет ясно.

Я вернулась в кухню, налила чай в две чашки и отнесла их на подносе туда, где мы расположились. Мистер Синклер сделал глоток и испустил вздох удовлетворения.

— Ах, у вас чай с настоящим вкусом. Вот чему я порадуюсь, вернувшись домой.

В ожидании я тоже пригубила чашку. Он тем временем поставил свою на стол.

— Азбуку Морзе знаете?

— Боюсь, что нет.

— Вам принесут брошюрку. Выучите морзянку как можно скорее. Вместе с рацией вы получите шифровальную книгу. Ее нужно будет спрятать отдельно, в таком месте, где никто и не подумает искать. Ваши сообщения будут зашифрованы. Допустим, вы увидите два эсминца, а напишете, например: «Бабушке сегодня что-то нездоровится».

— А если немцы расшифруют код?

— Он будет часто меняться. И вы не будете заранее знать, как именно получите новый ключ к шифру. Может, придет посылка от тетушки из Рима, а в ней инструкция. — Мой гость пожал плечами. — Наша разведка очень изобретательна. Тут хорошо, что никаких личных контактов у вас не будет, поэтому во время допроса не придется беспокоиться о том, чтобы никого не предать.

— Как это обнадеживает! — процедила я и заметила, как его губы дрогнули в улыбке.

Он сделал еще глоток, снова поставил чашку и сказал:

— И еще одно. Вам нужен будет оперативный псевдоним. Предложите какой-нибудь?

Я уставилась на противоположный берег канала. Мимо медленно проплывало торговое судно. Может, я сошла с ума, раз соглашаюсь на такое?

— Меня зовут Джулиет, — проговорила я, — значит, псевдоним может быть Ромео.

— Ромео. Мне нравится, — засмеялся он. — А теперь мне пора. Сами понимаете, после десяти лет жизни здесь нужно много что упаковать или выбросить. Может, прислать вам оставшиеся продукты и вино? Боюсь, вам теперь непросто будет добывать себе пропитание.

— Спасибо, — сказала я, — буду очень признательна.

— Вероятно, вам пригодится что-то еще из того, что я тут оставлю? Одеяла? Электрокамин?

— Было бы здорово, — ответила я. — Как знать, вдруг уголь тоже будет по карточкам.

— Значит, я посмотрю, что можно для вас сделать. — Он протянул мне руку. — Удачи, мисс Браунинг. Думаю, она вам понадобится.

Глава 38

Джулиет, Венеция, 20 июня 1940 года

Утром я вышла запастись продуктами, пока не ввели карточки, оставив спящего Анджело на попечение Франчески. Приятно было пройтись по Дзаттере, оказаться на свежем воздухе, ощутить солнечное тепло. Со стороны порта показался военный корабль, напомнив мне о недавнем обещании. Зачем я вообще ввязалась в эту авантюру? Надо было просто отказаться, и все, а теперь опасность может грозить и мне, и моему сыну. Но меня воспитали в традициях верности долгу, и ничего тут не поделаешь.

Я свернула с широкой набережной и пошла вдоль бокового канала туда, где обычно стояла баржа с овощами, когда ко мне направились двое мужчин в форме. Это были карабинеры, которые обычно не показываются в городе, где за все отвечает полиция. Я попыталась пройти мимо, но один из них вдруг схватил меня за руку.

— Эй, — сказал он грубо, — где твое удостоверение личности?

— Извините, я его не захватила, — солгала я, стараясь выговаривать слова с венецианским произношением.

— Ты что, не слышала распоряжение всегда иметь при себе документы? — он преградил мне путь.

— Простите, пожалуйста, я исправлюсь, — пробормотала я.

— Пойдешь со мной, — заявил карабинер.

— Но я ничего не сделала.

Тот карабинер, что постарше, крупный смуглый мужчина, выступил вперед.

— Говорят, что ты — англичанка. Гражданка враждебного государства. Тебя отправят в лагерь.

— Нет, это какая-то ошибка, — сказала я, пытаясь освободиться. — Отпустите меня.

Но эти двое только скалились, как будто все происходящее доставляло им удовольствие.

— Вы ошиблись. Я местная жительница.

Неожиданно раздался крик, и мы, увидели, что к нам спешит какая-то толстушка, угрожающе размахивая руками.

— Отпустите ее немедленно, вы, громилы сицилийские! — возмущалась она. — Оставьте ее в покое, слышите меня?

— Иди-ка по своим делам, женщина, — бросил тот, что держал меня.

— И не подумаю, пока вы не отстанете от нее! Эта молодая дама спасла мне жизнь, когда в прошлом году на празднике Спасителя разошелся лодочный мост — да только вы, небось, об этом и не слыхали, верно? Явились в наш город непонятно откуда! А эта женщина удерживала меня над водой, только поэтому я и не утонула. Она просто ангел. И я не позволю вам ее хватать, верно же, сестрички?

Оказывается, вокруг нас уже образовалась толпа, по большей части состоявшая из женщин.

— Верно, — отозвалась одна из них. — Оставьте ее в покое, или будете иметь дело с нами.

— Не думай, что можно заявиться в Венецию и начать тут распоряжаться, — заявила третья женщина, подойдя вплотную к карабинеру. — Тут тебе не Палермо и не Мессина. Мы — цивилизованные люди. Убирайся туда, откуда приехал.

— Отойди и не нарывайся на неприятности, — сказал карабинер, но как-то уже менее уверенно.

— Иди лучше в канал прыгни.

— Правильно, давайте скинем их в канал, — раздались голоса.

Карабинер огляделся. Вокруг собралась большая толпа, все кричали и жестикулировали.

— Вы не смеете являться в наш город и арестовывать ни в чем не повинных горожан, — раздался из задних рядов мужской голос.

— Идем, мой ангел. Идем со мной. — Моя спасительница взяла меня под руку и потащила прочь от карабинера. — Домой пора.

И она увела меня. Когда мы свернули за угол, я горячо ее поблагодарила.

— Да на здоровье, было бы за что, — сказала она. — Я вон в том доме живу, будет нужна помощь, приходи. Меня зовут Констанца.

— Спасибо, а я Джульетта.

Констанца поцеловала меня в щеку, а я поспешила домой, так и не сделав покупок. Однако я волновалась. Как мне передвигаться по городу, если улицы патрулируются? Я рассказала Франческе, что со мной случилось.

— Проклятые сицилийцы! — Она сплюнула в раковину. — Кому они тут нужны? Не бойся, ты среди друзей.

Я собралась написать Лео, но он в тот же день явился сам, взбежав по многочисленным лестницам.

— Слышал, тебя пытались арестовать карабинеры? — сказал он.

— Пытались. Хотели отвезти меня в лагерь.

Лео вздохнул.

— Какая жалость, что ты не уехала домой, пока еще было можно, Джульетта. Как мне тебя защитить? Я могу сделать так, чтобы наша полиция тебя не трогала, но этих чужаков из новых военизированных частей городские власти не контролируют. Пожалуйста, сиди в основном дома, пока мы как-нибудь не решим этот вопрос.

— Как мы можем его решить? — спросила я, слыша, что мой голос слегка дрожит. — Я же гражданка враждебного государства, ты забыл? И мое место в лагере.

— Тогда ты должна немедленно отправиться в Швейцарию, — заявил он.

— Я не могу оставить Анджело. Правда не могу.

— Кара, — он нежно дотронулся до меня, — чем дольше ты будешь за него держаться, тем сложнее будет потом. Я хочу для тебя безопасности, и для своего сына тоже.

Он ушел, оставив меня в издерганном, близком к отчаянию состоянии. Я взяла Анджело на руки и не сводила с него глаз, пока он деловито сосал, положив пухлый кулачок мне на грудь. С ним-то в любом случае все будет хорошо, думала я. Но если меня все-таки заберут в лагерь? Как мне понять, когда пора будет уезжать? Разве я не слишком эгоистично веду себя, стараясь остаться в Венеции как можно дольше?

Следующие два дня я не видела Лео. Сидела дома, тревожно выглядывала в окно. От консула принесли коробки, полные замечательных и совершенно необходимых вещей: там были консервированные фрукты, томатная паста, сардины, сушеные бобы, паста, кофе, чай, вино, оливковое масло, а еще — несколько пушистых одеял и прекрасный электрокамин. Я чуть не расплакалась от благодарности и поделилась всеми этими богатствами с Франческой, которая тоже была очень признательна. Потом пришел Лео, который выглядел довольным собой.

— Все в порядке, — сказал он, — я переговорил с отцом. Тут требовалось полезное знакомство. По счастью, кое-кто из городских властей задолжал ему услугу, так что вот тебе удостоверение личности и продуктовые карточки.

Он положил все это на стол. Я тут же взяла удостоверение и стала его разглядывать.

— Джульяна Альетти? — спросила я.

— Она работала на нас, но, к сожалению, недавно умерла. Ее сын только что сдал продовольственные карточки, жаль будет, если они пропадут даром. Фотография в общих чертах похожа на тебя, но все равно будь осторожна. Я уверен, тут в окрестностях ходят сплетни, что ты иностранка. И есть один тип, который надеется получить награду за донос. Но пока я тут, тебе достаточно просто сказать: «Я служу у графа Да Росси». Этого должно хватить.

— Очень надеюсь, — сказала я.

Лео подошел к кроватке Анджело. Малыш не спал и смотрел на него, не мигая.

— Думаю, у него будут твои рыжеватые волосы, — сказал Лео, поднимая на меня взгляд. — И, может быть, твои голубые глаза. Непохоже, чтобы они стали карими.

— У всех младенцев голубые глаза, это сказала мне Франческа, а она все знает, — ответила я. — Их цвет изменится через несколько месяцев.

— Хорошо. Надеюсь, он будет похож на тебя, — проговорил Лео. — Тогда я всю жизнь буду тебя помнить.

Я не знала, что на это ответить, но сердце зашлось от боли.

21 июля 1940 года

Прошел почти месяц. Я все еще немного опасаюсь выходить. Вдруг кто-то подсмотрит, где я живу? От посещения биеннале мне, с большой неохотой, пришлось отказаться, чтобы не рисковать, хоть графиня и сказала, что в этом году там есть несколько интересных экспонатов. Я намерена видеться с графиней и дальше. Неподалеку от моего дома есть остановка вапоретто, хотя военные и реквизировали большинство судов, так что рейсы на Лидо стали ходить куда реже.

Однажды поздно вечером ко мне явился незнакомый англичанин, и теперь под тумбочкой у меня в спальне вынимаются половицы и хранится рация. Чтобы ее извлечь, надо сдвинуть тумбочку и поднять деревянную квадратную секцию. Все сделано очень аккуратно. Мой гость научил меня пользоваться рацией и разбираться в шифре. Я пыталась учить азбуку Морзе, но вроде бы не слишком преуспела в этом. Еще мне был оставлен мощный бинокль для наблюдения за кораблями, которые идут с материка, на тот случай, если немцы решат построить собственный порт. Пока что мне нечего сообщить. Все спокойно, и жизнь течет, как в любое другое лето.

А сегодня был праздник Спасителя. На этот раз день выдался ясный, солнечный, и я смотрела, как паломники идут в церковь по мосту из барж, а потом возвращаются, неся зажженные свечи. Трудно поверить, что всего год назад моя жизнь была совершенно иной. Но я ничуть не жалею о перемене — ведь у меня теперь есть Анджело. Я люблю его всем сердцем. Даже не знала, что люди способны на такую любовь.

Глава 39

Джулиет. 23 октября 1940 года

До чего же странный это был год! В Венеции ничего не изменилось, разве что еды стало мало. Теперь продукты не подвозят из Венето так четко, как раньше. Думаю, продовольствие уходит, чтобы кормить большие города вроде Милана и Турина, где на заводах производится военная техника. К счастью, моя подруга графиня Фьорито, которую я регулярно навещаю, устроила у себя огород и снабжает меня свежими овощами. Но это скоро закончится, потому что внезапно похолодало и начались дожди.

Графиня утроила свои усилия по освобождению евреев из нацистской Германии. Странно и жутко, на самом деле: нацисты так явно дают понять евреям, что не желают иметь с ними ничего общего, и в то же время не выпускают их из страны.

— Не знаю, сколько я еще смогу этим заниматься, — сказала мне на прошлой неделе графиня. — Теперь мы союзники этих немецких агрессоров, и наше правительство придерживается гитлеровской политики. Там уже додумались до плана заставить всех евреев носить звезду Давида и переселить их в гетто.

— И вас это тоже коснется? — спросила я, и мое сердце подпрыгнуло от страха.

Графиня улыбнулась.

— Деточка моя, никто же не знает, что я еврейка. А те, кто знает, легко забудут, ведь они ценят все, что я делаю для города. Так что не волнуйтесь обо мне, я в полной безопасности. А вот за вас мне тревожно.

— Думаю, со мной все будет в порядке, — сказала я. — Лео научил меня, как сказать по-венециански «ясное дело, у меня есть удостоверение личности» и всяким другим полезным, но не очень вежливым фразам. Большинство карабинеров привезли с юга, они не понимают здешнего языка.

Графиня-потянулась и положила мне на колено свою худую костлявую руку.

— Я бы хотела попросить вас о небольшом одолжении.

— Конечно, — сказала я, — вы же так много для меня сделали.

— Мне бы хотелось, чтобы вы кое-кого встретили на вокзале. Иозеф больше не со мной, я отослала его к другу. Умберто слишком стар для таких подвигов и к тому же не одобряет то, что я делаю. Из слуг при мне сейчас только совсем юная девчушка, и она для этого совершенно не подходит.

— А как же Витторио? — спросила я. — Что-то не видела его в последнее время. Может быть, он уехал?

— Витторио знает, кто мажет масло на его хлеб, ответила она, чуть улыбнувшись. — Он сумел затесаться в ближний круг Муссолини. Похоже, там так или иначе заинтересованы в приобретении произведений искусства.

— Ничего себе, — сказала я, на самом деле чувствуя облегчение оттого, что Скарпа больше не ошивается вокруг графини. — Хорошо, буду рада помочь. Кого там нужно встретить на вокзале?

— Дочь Антона Готтфрида, бывшей первой скрипки оркестра венской государственной оперы. Отец девочки сидит под домашним арестом в Вене, опасается за свою безопасность и хочет вывезти дочку из страны. Сейчас как раз представился такой шанс. Ханни училась в школе при францисканском женском монастыре, пока ей не запретили. Похоже, тамошние монахини тепло к ней относятся. Две из них отправляются на этой неделе в паломничество в Рим, Они согласились взять Ханни с собой. Когда их поезд остановится в Милане, девочку пересадят на другой, до Венеции. Она приедет в пятницу, в районе полудня. Вы сможете ее забрать?

— Конечно, — сказала я. — Как она выглядит?

— Понятия не имею, — рассмеялась графиня. — Двенадцатилетняя еврейская девочка из Вены. Я даже не знаю, говорит ли она на каком-нибудь языке, кроме немецкого. Как у вас с немецким?

— Боюсь, что никак. Но, может быть, она учила в школе английский или французский.

— Будем надеяться, иначе нам предстоят трудные деньки. — Она улыбнулась. — Я попытаюсь вспомнить идиш, но мне не приходилось на нем говорить с раннего детства. — Тут ее улыбка увяла. — А еще будем надеяться, что в поезде не устроят проверку документов.

Конечно же, я нервничала, когда стояла на вокзале, ожидая поезда, который должен был привезти австрийскую девочку. Что, если она не пойдет со мной? Вдруг у меня не получится наладить с ней контакт? Вдруг эти бандиты-карабинеры выследили ее и догадались, что она еврейка? Когда поезд, пыхтя, подкатил к платформе, мое сердце отчаянно колотилось. В клубах пара стали появляться пассажиры. Уверенные, спешащие дельцы, провинциальные бабульки с мешками продуктов, явно предназначенных для городской родни, и, наконец, — бледная тощенькая девочка с тугими косами и с чемоданчиком, которая смотрела по сторонам большими испуганными глазами.

Я подошла к ней.

— Ханни? Ханни Готтфрид?

— Йа. — Ее глаза нервно забегали.

— Ты знаешь итальянский? — спросила я.

Она покачала головой.

— А по-английски говоришь?

Она покачала головой еще раз и сказала:

— Je parle un peu français.

— Eh bien, moi aussi[22], — ответила я и объяснила, что меня прислала графиня Фьорито. Что я отвезу Ханни к графине на виллу.

Обеспокоенное, напряженное личико расцвело улыбкой.

— Сейчас мы туда поедем, — сказала я. — Она живет на острове. Там очень красиво. Тебе понравится.

Девочка взяла меня за руку, и мы пошли к причалу вапоретто. В поездке никаких затруднений не возникло, но, увидев величественные кованые ворота, моя спутница явно заколебалась и спросила меня по-французски:

— Она здесь живет?

Я кивнула.

— Тебе тут будет хорошо. Еда у нее хорошая. А она — очень добрый человек.

Ханни чуть кивнула, храбрясь. «Бедная малышка, — подумала я. — Оставить семью, с которой один бог знает что будет, и проделать весь этот путь в одиночестве». Мне страшно захотелось обнять ее, но вместо этого мы двинулись к входной двери. Графиня сама открыла нам и посмотрела на мою спутницу.

— Майн либ мейдл. Ду бист ойстер гефар мит мир, — сказала она, вероятно, на идише и обняла девочку.

Я никогда раньше не видела, чтобы графиня так открыто демонстрировала чувства. Она явно была тронута. Я заметила, как она вытирает глаза, пропуская Ханни в дом.

— Извините, — сказала она мне по-итальянски, — просто она выглядит точь-в-точь как я в таком возрасте. Я тоже была ребенком, которому пришлось бежать. Бедная крошка. Как знать, увидит ли она когда-нибудь своих родителей…

Меня пригласили остаться пообедать, но нужно было спешить, чтобы успеть на единственный рейс до города. Верная Франческа согласилась остаться с Анджело до моего возвращения, вот только он проголодается и возвестит об этом всему миру. Впрочем, компания Лео использовала первый этаж главным образом под склад, и я радовалась, что помещения внизу пустуют: благодаря этому детский плач не так-то просто услышать. По пути через лагуну сильно качало, тучи в любой момент грозили пролиться дождем. Я думала о девочке, которую только что привезла к графине, о том, какой была бы ее судьба, не вмешайся моя подруга. Потом я обнаружила, что гадаю, долго ли она будет тут в безопасности. Может быть, скоро и здесь начнется охота на евреев. И что тогда?

Рождество, 1940 год

Вот уж не думала, что снова буду писать о том, какое счастливое у меня время, но сейчас, с приближением конца года, чувствую, что полна любви и благодарности. Конечно, я тревожусь о матери. Я несколько месяцев не получала от нее писем, и все новости из Англии очень плохие: Лондон по ночам бомбят, Германия готовится к вторжению.

К рождественскому сочельнику я украсила свою квартиру. Елок было недостать, но я нашла в Джардини сломанную ветром сосновую ветку и воткнула ее в горшок, увешав стеклянными игрушками. Анджело совершенно очарован. Хорошо, что он еще не ползает, а то, боюсь, мигом бы все опрокинул. Он садится, переворачивается и проворно извивается на полу, как червячок. А еще он смеется — басовитым нутряным смехом, который ужасно приятно слышать. У него два зуба, и ему нравится пускать их в ход, когда он сосет. Не знаю, сколько еще смогу его кормить, но нужно держаться. Как только молока не станет, мне придется его отдать.

Уже стемнело, когда в дверь постучали, и вошел Лео. Он нес набивную лошадку на колесиках, бутылку просекко, панеттоне и кулек с апельсинами. Мы уселись в кресла с бокалами, а Анджело лежал на ковре, уставившись на свою новую игрушку.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала я. — Для человека, у которого есть все на свете.

— У меня нет тебя, — мягко возразил Лео.

Я вручила ему рулон, перевязанный ленточкой. Развязав ее, он увидел акварель, изображавшую Анджело. Я пыталась запечатлеть сына с самого дня его рождения, и на этом рисунке сумела передать, с каким восторженным и шаловливым видом он тянется к игрушке.

— Замечательно, — проговорил Лео, — я закажу для него рамку. Ты очень талантлива. Собираешься вернуться к учебе, или ты теперь мастер?

Я засмеялась и объяснила:

— У меня была стипендия на год. Этот год закончился вскоре после рождения Анджело.

— Если хочешь, я охотно оплачу тебе учебу.

Я покачала головой.

— Нет. Сейчас для этого неподходящее время. Я хочу наслаждаться каждой минутой с Анджело, прежде чем… — я не смогла закончить фразу.

— У меня тоже есть для тебя маленький подарок, — сказал Лео и вручил мне коробочку. Внутри оказалось старомодное кольцо с выстроившимися в ряд бриллиантиками. — Оно принадлежало моей бабушке, — сказал он. — Бьянку не интересуют фамильные драгоценности. Я хочу, чтобы оно было у тебя, потому что, будь у меня возможность выбрать жену, я выбрал бы тебя.

— Ох, Лео. — Я упала в его объятия, стараясь не расплакаться, но слезы все равно потекли по щекам.

Лео крепко обнял меня и поцеловал. Во мне вспыхнуло желание, но я отстранилась и сказала:

— Ну нет. Я помню, что случилось в прошлый раз. Мы не можем позволить, чтобы это повторилось.

— Я хочу только целовать и обнимать тебя, — прошептал он. — Больше ничего, обещаю.

Так мы и сидели вместе, обнявшись и слушая, как снаружи распевают рождественские гимны. Отныне я буду вечно хранить в памяти эти бесценные мгновения.

Глава 40

Джулиет. Венеция, весна 1941 года

Военные новости доходили лишь время от времени. Мы слышали о том, что Англию бомбят, но знали очень мало об итальянской армии, которая терпела одно за другим поражения в Северной Африке. Многие солдаты попали в плен. Местные женщины тревожились о своих близких, в их числе была и Констанца, та самая толстушка, которая спасла меня от карабинеров. Она месяцами не получала от сына вестей, не знала даже, жив он или погиб. Каждый раз, когда она упоминала об этом, я чувствовала укол вины, зная, что моя собственная мать сейчас в таком же положении. Я писала ей, но, вероятно, письма не доходили, а если даже и доходили, мне ни разу не пришло ответа.

Несмотря на войну, мне живется довольно неплохо, хотя, выходя, я каждый раз боюсь, что меня схватят и станут допрашивать. Конечно, я каждый день внимательно смотрю на канал. Я отмечаю, когда приходят немецкие военные корабли, а потом, бывает, чувствую мимолетную радость, если кое-кто из них не возвращается в порт. Я освоила азбуку Морзе и быстро приспосабливаюсь, когда приходит новый ключ к шифру — книжечки то оказываются в корзинах с продуктами, то кто-то сует мне их под дверь. Понятия не имею, кто именно их приносит. Знать не знаю и знать не хочу. Я прячу рацию от Франчески. Женщина она хорошая, но убирать ленится, и я уверена, что ей и в голову не придет отодвинуть тумбочку, чтобы вымыть под нею пол. А если даже и придет, то она, скорее всего, не заинтересуется вырезанным в паркете квадратом. Ее абсолютно не заботит то, что находится за пределами ее мирка. Дети, внуки, соседи — до всего остального ей просто нет дела, даже, пожалуй, до войны, если не считать того, что ее старший внук приближается к призывному возрасту, а она сама терпеть не может маргарин, который теперь полностью вытеснил настоящее масло.

Помимо ежедневных отчетов я занимаюсь ребенком и в хорошую погоду хожу гулять, а в последнее время она просто замечательная. Вернулись ласточки, я наблюдаю, как они снуют и кружат над головой, их пронзительные крики разносятся по городу. Обычно я сажаю Анджело в коляску и везу в ближайший парк посмотреть на голубей и на проходящие по каналу Джудекка корабли. Он стал чересчур подвижным, все время хочет бегать и пытается ловить этих самых голубей. Как минимум раз в неделю я выезжаю в Лидо и теперь беру сына с собой. Графиня просто обожает Ханни и балует ее до невозможности, но девочка все равно тоскует по родителям, и с этим ничего не поделаешь. Она держится и старается быть благодарной, но при этом все равно остается ранимым ребенком. Видно, как сильно девочка переживает, то и дело спрашивая о своей семье.

— Как ты думаешь, мои родители еще могут добраться до Венеции? — как-то раз поинтересовалась она вдруг посреди карточной игры. — Почему они не пишут?

— Я уверена, дорогая, они пытались написать тебе, — сказала я. — Может, им не разрешают. А может, они пишут, но письма изымают на границе.

— Они же в опасности, да? — спросила Ханни.

— Может, быть, — согласилась я. Незачем внушать ребенку ложных надежд. — Поэтому они и отослали тебя сюда, когда появилась такая возможность.

— Да. — Она вернулась к игре.

Ханни делает значительные успехи в итальянском, и я помогаю ей в учебе по другим школьным предметам. Она очень умная, и мне печально думать, чего ее лишили. В обычные времена она наверняка поступила бы в университет. Унаследовав от отца способности к музыке, она хорошо играет на фортепьяно. Этот инструмент зачаровывает Анджело, и я люблю наблюдать, как он сидит на коленях у Ханни, а она кладет его пальчики на клавиатуру, чтобы сыграть детскую песенку-потешку. Анджело всегда с таким удивлением на нее смотрит!

Я знаю, что буду вечно лелеять такие вот маленькие воспоминания. Анджело вот-вот исполнится год, и я понимаю, что нам скоро придется расстаться. Что тогда будет? Скорее всего, мне придется уехать в Швейцарию и ждать окончания войны. Сейчас здесь, может, и безопасно, но никогда не знаешь, как все обернется со временем и когда это произойдет. Пока Лео где-то неподалеку, я не слишком тревожусь. Он часто навещает меня и обычно приносит игрушку, или пирожное, или шмат сливочного масла, которое почти исчезло из магазинов. Остался только мерзкий на вкус маргарин. Мясо тоже стало редкостью. Но для меня это не имеет значения, поскольку мои липовые продуктовые карточки давно просрочены, и в плане пропитания мне приходится полагаться на Франческу и графиню. Во всяком случае, тут, в Венеции, никто не отнимет у нас рыбу, мидии и моллюсков. Я научилась у Франчески готовить лингвини с соусом из моллюсков. Она попыталась показать мне еще, как делается спагетти с чернилами каракатицы, но память о конфузе в профессорском доме все еще свежа.

3 мая 1941 года

Мы отпраздновали первый день рождения Анджело. Франческа испекла торт, и это просто чудо, потому что сейчас не достать ни яиц, ни масла. Я связала из свитера, который больше не ношу, игрушечного медвежонка. Вид у него довольно-таки нелепый, но Анджело, похоже, понравился подарок. На чай заскочил Лео и принес деревянный паровоз с вагончиками.

— Это мой поезд, — сказал он. — У Анджело будет много игрушек, когда он станет жить у нас. Мне кажется, пора уже ему переехать, ты согласна?

Я посмотрела на сына, который сидел на ковре, катал паровозик и издавал обычные для маленьких мальчиков звуки.

— Когда ты заберешь Анджело, я смогу навещать его? — спросила я.

Лео нахмурился.

— Думаю, это будет неразумно. Пока он еще маленький и сможет все забыть. Нельзя напоминать ему о мире, который он потерял. Пусть привыкает к новой жизни, начинает любить няню, к тому же у него есть я, и я его обожаю.

— А я, значит, останусь ни с чем? — Мой голос сорвался.

— Я от всего сердца сочувствую, тебе, кара миа, но мы должны поступить так, как безопаснее и лучше для его будущего. Что, если тебе придется в спешке срываться с места посреди ночи? Что, если, не дай бог, за тобой придет тайная полиция? — Он увидел испуг на моем лице. — Я очень надеюсь, что тебя никто не тронет, пока я здесь, но все меняется. Мой отец разочаровался в Муссолини и отдалился от него, он боится, что ничего хорошего из всего этого не выйдет. Так что давай действовать сейчас, пока мы еще можем.

Он посмотрел на меня. Я попыталась кивнуть, но не смогла.

— Я так сильно люблю его, Лео.

— Знаю. И поэтому ты должна отдать его мне. Из любви.

Анджело доковылял до Лео с паровозиком в руке и ткнулся ему в колени.

— Папа, — сказал он, протягивая паровозик.

— Я принесу тебе на подпись документы, — сказал Лео. — Все давно готово.

— Дай мне время попрощаться с ним. В последний раз нарисовать его.

— Конечно. — Лео встал, подхватив сына на руки. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, Джульетта. Если бы был хоть какой-то другой путь, я бы не колебался. Я хочу только одного — чтобы с вами обоими все было в порядке.

Он передал мне Анджело, поцеловав его в макушку. Прежде чем уйти, он поцеловал и меня тоже.

8 июля 1941 года

Мы с Лео долго не виделись. Я так понимаю, это потому, что у него были какие-то дела, о которых он не может мне рассказать. Когда он все-таки заскочил буквально на пару секунд, речи о том, чтобы отдать ему Анджело, не заходило.

Кстати, мне до сих пор не удается закончить портрет сына. Остается только гадать почему. Вчера поздно вечером приехал Лео. Вид у него был встревоженный.

— Кара, я сегодня должен уехать, — сказал он, — но я не мог это сделать, не попрощавшись.

— Куда? — спросила я.

— Не могу сказать. И сколько меня не будет, не знаю. Пожалуйста, береги себя. — Он обнял меня и страстно поцеловал. Потом разжал объятия, посмотрел сверху вниз мне в лицо и почти выбежал за дверь.

Итак, мой защитник уехал. Самым разумным было бы, не откладывая, отнести Анджело в палаццо. Но, по правде говоря, у меня пропало ощущение опасности. Все соседи меня знают, и мы останавливаемся поболтать возле овощной баржи. Я беседую со старичками, когда вожу Анджело в парк, и они дают ему крошки, покормить воробьев и голубей. Даже здешний полицейский знает меня и при встрече приветливо говорит «бонди».

Как-то раз, когда я лежала в постели и в голове кружились разные мысли, меня посетила блестящая идея: расставаться с Анджело незачем. Можно просто сказать, что он — итальянский сирота, а его мать стала жертвой войны. Я усыновлю его и заберу в Англию. Можно бежать прямо сейчас, во всяком случае, в Швейцарию — конечно, если там до сих пор принимают беженцев — Но я не могу уехать, не попрощавшись с Лео. Нужно дождаться его возвращения. Почему ему пришлось уехать в такой спешке, когда он заверял меня, что у него профессиональная бронь и его семья работает на нужды фронта?

4 сентября 1941 года

Сегодня была Регата Сторика — Историческая регата, которую всегда устраивают в это время года. По Гранд-каналу плыли в огромных гондолах экипажи в костюмах разных эпох. Тут были суда всевозможных размеров. Несмотря на войну, зевак пришло не меньше обычного, люди болели за своих любимцев и подбадривали их криками. Не было лишь торговцев с воздушными шариками и джелато, а еще за происходящим, не бросаясь в глаза, наблюдали военные и полицейские. Когда гонки закончились и я направилась домой, меня остановили у блокпоста и спросили документы.

Я вытащила удостоверение личности и предъявила. Надо сказать, что я нарочно измяла его — так меньше бросалось в глаза, что фотография не моя. Проверяющий посмотрел на удостоверение, потом поднял взгляд на меня.

— Это вы? — требовательно спросил он.

— Конечно. — Я тоже посмотрела на него.

— Тут волосы темнее.

— Я тогда покрасилась, а теперь у меня свой цвет.

— Вы родились в Венеции?

— Да.

Он все еще хмурился.

— Что-то с вами не то. Завтра утром вы должны явиться в полицейский участок, вам понятно?

— У меня маленький ребенок. Я не могу его оставить.

— Берите ребенка с собой, нужно проверить его свидетельство о рождении.

Он протянул ко мне руку.

— Дайте сюда удостоверение. Если все в порядке, вам вернут его утром.

Не знаю даже, как мне удалось добраться до дома. Меня всю трясло. После проверки документа станет ясно, что я обманщица, гражданка враждебного государства, затесавшаяся в ряды горожан. Возможно даже, мою квартиру обыщут и обнаружат под паркетом рацию. Шпионов ведь расстреливают, так? До сих пор я не понимала, что могу оказаться в по-настоящему опасной ситуации, и теперь вдруг осознала всю чудовищность того, что мне грозит. Тут я неожиданно остановилась посреди моста, и мужчина, который шел сзади, врезался в меня, пробормотав несколько не слишком вежливых слов.

В полиции не знают, где я живу! На удостоверении личности указан адрес Джульяны. После проверки выяснится, что она умерла, но ни кто я такая, ни место моего жительства это не прояснит. Нужно просто не ходить с утра в участок. Затаиться. Я поспешила домой, покидала в чемодан попавшуюся под руку одежду, свою и детскую, и разбудила Анджело от дневного сна.

— Франческа, мне нужно на несколько дней поехать к подруге, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Она приболела. Ногу сломала, и я пообещала пожить у нее. Точно не знаю, когда вернусь, но ты не приходи, пока я за тобой не пришлю.

— Ва бене, — кивнула она, явно радуясь внеплановым выходным. — Мне все равно заплатят, си?

— Ты получишь свое обычное жалованье.

Я толком не знала, как ей платили, но подозревала, что Лео устроил регулярные выплаты через банк, также, как он переводил деньги мне. Это навело на мысль, что нужно забрать их, пока это еще возможно.

Я написала Лео на случай, если он вернется, пока меня не будет, и сообщила, что поехала навестить нашу давнюю общую знакомую. Он поймет, о ком речь, я ведь не раз упоминала графиню. Я собиралась направиться прямиком в Лидо и получить деньги в местном филиале «Банка Сан-Марко», но сообразила, что там потребуют удостоверение личности. Пришлось, нервничая, дождаться утра, оставить Анджело на Франческу и поехать в центральное отделение банка к доброму знакомому, синьору Гиларди. У него я попросила снять с моего счета всю сумму. Синьор Гиларди отсчитал банкноты и, улыбаясь, вручил их мне.

— Большая покупка, синьорина?

— Собираюсь навестить больную подругу, — повторила я свою легенду. — Не знаю, сколько меня не будет в городе.

— Тогда желаю вам приятной поездки.

Я вышла и помчалась за Анджело, старательно избегая улиц, где можно наткнуться на полицейских. Взлетев к себе наверх, я вспотела и запыхалась. Пришлось залпом осушить стакан воды.

— Я могу сделать чаю или кофе, — предложила Франческа. — Присядь, отдохни чутка.

— Нет, надо ехать. Единственный вапоретто отходит через полчаса.

Я попрощалась с Франческой, стащила Анджело вниз и усадила в коляску. Он с довольным видом выпрямился, наверно, думал, что мы поедем в парк. Но я отвезла его к причалу, и мы сели на вапоретто до Лидо. Пересекая лагуну, мы услышали вой сирен, и мимо прошел немецкий катер, ощетинившийся орудиями. А меня нет на месте, чтобы сообщить о нем, подумала я. Вдруг из-за этого погибнут союзники? Я что, такая эгоистка, что думаю лишь о собственной безопасности?

Когда мы причалили, я по широкому бульвару дотолкала коляску с Анджело до высоких кованых ворот, молясь, чтобы графиня оказалась дома. Раньше она то и дело навещала друзей по всей Европе, но я подозревала, что теперь ей совсем не хочется выезжать за пределы города. И действительно, Умберто провел меня в дом. Из садика за домом доносились голоса, и, пройдя туда, я застала очаровательную сценку. Новый садовник (подозреваю, еще один спасенный графиней еврейский беженец) повесил на большом дереве качели, и Ханни раскачивалась на них, а графиня за ней наблюдала. Заметив меня, девочка, радостно взвизгнув, спрыгнула на землю.

— Какой приятный сюрприз, милая моя, — протянула ко мне руку графиня. — Я не ждала вас сегодня.

— Кое-что случилось, — сказала я и повернулась к девочке. — Ханни, можешь немножко поиграть с Анджело?

Та кивнула и забрала у меня малыша. Он охотно пошел с ней, широко улыбаясь и воркуя.

— Что произошло? — спросила графиня.

Я обо всем ей рассказала. Она нахмурилась и проговорила:

— Плохо. Но вы же всегда знали, что живете тут до поры до времени, правда?

— Я собираюсь сидеть дома и вести себя осторожно. Мне кажется, тогда особой опасности не будет, — сказала я. — Без документов мне из города не уехать.

— Это правда. Вы должны остаться у меня. Полицейские слишком ленивы, они появляются тут, только если хотят искупаться.

— Я бы хотела пожить у вас пару недель, если вы не против, — сказала я.

— Оставайтесь насовсем. У меня полно места и хорошей еды, а Ханни обожает вашего сына. Вы сможете помочь ей с занятиями. Я учу ее итальянскому и французскому, но мои познания в математике безнадежно устарели.

— Буду очень рада, — согласилась я. А про себя подумала: «Я могу пожить тут, вдалеке от полиции, пока не вернется Лео. Здесь нам ничего не грозит».

Правда, отсюда я не смогу посылать сообщения о покидающих порт кораблях. И если британские суда окажутся потоплены, виновата в этом буду я.

Глава 41

Джулиет. Венеция, декабрь 1941 года

Как быстро летит время! Сейчас все переполнены оптимизмом, ведь Америка вступила в войну на стороне союзников. «Американцы быстро положат этому конец», — говорят старики в парке. Год прошел довольно гладко, хоть я и беспокоилась каждый раз, когда выходила в город без удостоверения личности. В основном я жила на вилле у графини. Она хотела, чтобы я осталась у нее насовсем, но во мне властно заговорила совесть. Нужно наблюдать за судами, поэтому я стараюсь проводить пару дней в неделю у себя в квартире, оставив Анджело в безопасности, в Лидо. К счастью, активность немецких судов сильно снизилась в последнее время — в июне Гитлер напал на Советский Союз, и основные сражения происходят там. Надеюсь, это означает, что Германия больше не планирует вторжение в Британию и бомбардировок станет меньше. Я по-прежнему ничего не знаю о маме, и возможности с ней связаться нет. О Лео тоже ничего не известно. Это очень меня тревожит, но я надеюсь, что он на каком-нибудь тайном задании и в конце концов благополучно вернется.

Анджело растет крепким активным мальчиком. Волосы у него действительно становятся рыжевато-каштановыми, как у меня, а глаза чудесного синего цвета. До чего же симпатичный малыш! Он лазает по всей мебели, бегает по графининому саду и с удовольствием играет с Ханни, которая теперь свободно говорит по-итальянски и чувствует себя как дома. Однако от ее родителей у нас по-прежнему нет никаких вестей. Может, это предосторожность и они не пишут, чтобы не выдать местоположение дочери. Та, похоже, приняла такое положение вещей, и я частенько слышу, как она нежным высоким голоском поет Анджело немецкие детские песенки.

Не так давно нас несколько раз навестил Витторио. Он явился неведомо откуда, такой же очаровательный и внимательный, как обычно. Подозреваю, что он, возможно, впал в немилость у власть имущих в Риме. Почему-то я всегда нервничаю, когда его вижу. Ему явно не нравится, что графиня тепло ко мне относится, и присутствие Ханни его тоже возмущает. Графиня попросила Витторио просто на всякий случай поместить ее самые ценные картины на хранение в его галерею. Похоже, ее обрадовало, что он готов это сделать, а у меня вот есть сомнения. Синьор Скарпа производит впечатление человека, который всегда держит нос по ветру и готов в любой момент переметнуться на другую сторону, если ему это будет выгодно.

Когда я у графини, Франческа убирает у меня в квартире раз в неделю, но стоит только мне приехать, как она тут как тут, приходит каждый день, готовит еду и покупает продукты. Сейчас, когда на носу Рождество, я вернулась в город попытаться приобрести кое-что на праздничных базарах, которые по-прежнему устраивают перед церквями. Мне хочется что-нибудь подарить графине, Ханни и, конечно же, Анджело. Я гадала, что могло бы понравиться графине, и думала, осмелюсь ли написать для нее картину — как-никак, у нее на стенах висят полотна старых мастеров. Но ведь она к тому же покровительница биеннале, которая, как мне сказали, непременно состоится на будущий год, война там или не война. Поэтому я решилась написать ее портрет в абстракционистском стиле. Профессор Корсетти несколько раз навещал графиню; он поощряет меня не оставлять занятия живописью. Я показала ему портрет и услышала благосклонные комментарии. Сейчас портрет почти закончен, и я могу им гордиться.

Новый садовник графини Петер — хотя теперь скорее Пьетро — мастерит для Анджело деревянную машинку, в которой можно будет ездить. Я планировала заскочить на рынок, посмотреть, нет ли там апельсинов и конфет, а еще поискать что-нибудь для Ханни. Мне удалось приобрести маленькую стеклянную флейту, на ней действительно можно играть. А в моем любимом книжном магазине нашлось несколько книг на немецком. Я не хочу, чтобы девочка забыла свой родной язык. Пришлось долго ломать голову, чем порадовать весьма прагматичную Франческу, и я решила, что она не обидится, если подарить ей денег. Живя с графиней, я почти совсем не тратила свое ежемесячное пособие. Я предложила ей вносить определенную сумму за продукты, но она отказалась. Конечно, я очень благодарна, ведь продуктовых карточек у меня нет. Не знаю, что бы я делала без графини и Франчески. И Ханни. Я очень привязалась к этой девочке. Во многих отношениях она мудра не по годам и вдобавок очень ласковая. Такое впечатление, что материнство открыло в моей душе способность к любви. Мне очень нравится, когда Ханни видит меня и сразу бросается обниматься. Графиня ее просто обожает.

— Джулиет, если со мной что-нибудь случится, — сказала она мне однажды, — я предусмотрела в завещании, чтобы о Ханни позаботились и оплатили ее обучение в университете. Она достойна хорошей жизни.

— Только не говорите, что с вами что-то может случиться, — невольно вздрогнув, возразила я. — Вы же сами столько раз твердили, что в Венеции евреям ничего не грозит.

Она посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом и ответила:

— Никогда не знаешь, что готовит нам завтрашний день.

Я закончила покупки, приобретя найденный на рынке горшочек с цикламенами, и отправилась к себе на квартиру, весьма довольная собой. Теперь, когда Анджело уже достаточно большой, чтобы поучаствовать в празднике, какое же веселое получится у нас Рождество! Когда я вошла в дом, там стояла непривычная тишина.

— Франческа? — окликнула я. — А Анджело что, уснул?

Она вышла из кухни с мрачным лицом и сказала:

— Его забрали.

— Что? Кто забрал?

— Они не сказали. Просто взяли его, а когда я попыталась помешать, один тип сказал: «Не лезь, женщина».

Весь мир замер, лишь мое сердце колотилось так громко, что я была уверена: Франческа тоже слышит этот звук.

— Это были полицейские? Или военные?

Она покачала головой.

— Думаю, они работают на Да Росси.

— Они не имеют права! — вырвалось у меня. — Как они смели увезти моего ребенка! Я сейчас же пойду и заберу его обратно.

— У тебя не выйдет. Они, синьорита, люди могущественные. Я пыталась. Пыталась их остановить.

— Мне все равно, могущественные они или нет. Я собираюсь его вернуть.

Я сбежала по лестнице, пытаясь совладать с хаосом мыслей. Значит ли произошедшее, что Лео благополучно вернулся домой и забрал своего сына? А если нет, кто мог отдать такой возмутительный приказ? Отец Лео, которому нужен внук и наследник? Уж точно не лишенная материнских инстинктов Бьянка! Обычно средь бела дня я передвигалась по городу с опаской, избегая главных улиц, чтобы не нарваться на проверку документов, но сейчас мне было все равно. Я миновала здание академии, перешла через мост к палаццо Да Росси. Не колеблясь, взлетела по строгим ступеням, по обе стороны от которых сидели каменные львы, и забарабанила в огромную парадную дверь.

Мне открыл какой-то слуга.

— Синьор Леонардо Да Росси вернулся?

— Нет, синьора, — ответил он, — не вернулся. Мы не видели его много месяцев.

— Тогда мне нужно поговорить с синьорой Да Росси, — сказала я.

— Могу я поинтересоваться, кто ее спрашивает?

— Можете. Передайте ей, что я — мать Анджело и пришла насчет своего сына.

Я ждала, пытаясь отдышаться, потому что бежала всю дорогу, сердце отчаянно колотилось в груди. Слуга вернулся.

— Синьора сейчас не принимает.

Чепуха! — воскликнула я и скользнула мимо него прежде, чем он успел меня остановить….

Я понятия не имела, куда идти в доме такого размера, где здесь кого-то искать, и, спотыкаясь, по-; спешила через мраморный холл, слыша, как лакей что-то кричит мне вслед. Появилась горничная.

— Где синьора Да Росси?

— В своей спальне, синьора, но она не…

Я уже мчалась вверх по лестнице. Открыла дверь, потом другую, а потом оказалась в светлой симпатичной комнате, окна которой выходили на Гранд-канал. Бьянка сидела за туалетным столиком и наводила красоту, а когда я ворвалась, возмущенно обернулась к дверям.

— Господи помилуй, да что тут такое? — закричала она. — Выйдите немедленно.

— Синьора Да Росси, простите за вторжение, но я…

— Я знаю, кто вы такая, — ответила она, глядя на меня холодно и отстраненно. — Уж поверьте, я все о вас знаю.

— Мне пришлось прийти за сыном, — сказала я. Я не уйду без него. Где он?

Взгляд у нее стал почти триумфальным, когда она заявила:

— Вашего сына тут нет.

— Ваши люди его забрали. Франческа мне сказала.

— Не знаю, о чем вы говорите.

В дверях появился лакей.

— Джованни, уберите отсюда эту сумасшедшую. Она меня раздражает.

— Я не уйду без сына. Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию? Они обыщут дом и найдут, моего ребенка.

Это была пустая угроза, и Бьянка прекрасно это знала.

— Единственный ребенок в доме — сын и наследник этого рода, — сказала она, — Анджело Да Росси. А теперь извольте уйти, пока мне не пришлось вас вышвырнуть.

— Скажите мне только одно, — попросила я, — это сделано по распоряжению Лео?

— Конечно, — сказала она. — Он оставил инструкции перед тем, как уехать. Он всегда этого хотел. У меня раньше просто руки не доходили. Младенцы меня не интересуют. Но сейчас, когда Лео нет и он может не вернуться, для семьи очень важно наличие наследника, не так ли?

— Может не вернуться? У вас есть какие-то новости?

— Новостей нет, в том-то и дело. Он пропал. Мы должны смириться с тем, что ваш драгоценный Лео, возможно, мертв. А теперь идите. Убирайтесь с глаз моих долой и больше не возвращайтесь. Если я еще раз вас увижу, то с огромной радостью вызову полицию и сообщу, что мы задержали гражданку вражеского государства. — Она в нетерпении махнула рукой. — Пожалуйста, проводите эту женщину до выхода, Джованни.

Мне в плечо вцепилась сильная рука, и меня повлекли прочь. Я отчаянно пыталась придумать что-то — хоть что-нибудь, чтобы вернуть сына, но поняла, что надежды нет. У меня нет доказательств, что Анджело — мой ребенок. Я не имею права даже находиться в этом городе. Я гражданка государства, с которым Италия ведет войну. Даже если мне удастся пробраться в дом и выкрасть Анджело, меня найдут, арестуют и отправят в лагерь для военнопленных.

«О нем будут заботиться, — пыталась убедить я себя. Меня так трясло, что пришлось закрыть лицо руками, чтобы остановить рыдания. — Он вырастет и когда-нибудь станет графом Да Росси. Какой еще судьбы можно пожелать для любого мальчика?»

Но я знала ответ. У Анджело никогда не будет любящей матери.

Я раскрыла дневник и попыталась описать все, что было. Все, кроме собственных чувств. Разбитое сердце не перенести на лист бумаги. Я еще не совсем осознала всю чудовищность случившегося, но знаю, что это скоро произойдет. Я никогда больше не увижу Анджело. Никогда не возьму его на руки, он не посмотрит на меня с милой улыбкой, не назовет мамой. Как мне это вынести? И все же выбора у меня нет.

Дописав, я закрыла дневник. Боюсь, я не смогу писать в нем снова, когда вокруг столько всего, что причиняет мне боль. Я открыла письменный стол, сдвинула в сторону полку, достала маленький ключик и открыла потайной ящичек. Дневник будет лежать там, чтобы у меня не возникло искушения прочитать о более счастливых временах.

Глава 42

Каролина. Венеция, октябрь 2001 года

Каролина продолжала твердить себе, что пора возвращаться домой. То, что происходило у них с Лукой, было безумием, она просто хотела отомстить так Джошу, напомнить себе, что все еще может вызывать в мужчинах желание.

«Это ничего не значит», — повторяла она про себя, но все же не могла отрицать, что ее тянет к Луке. Впрочем, насчет его чувств Каролина сомневалась, хоть он умудрялся как-то находить время каждый день навещать ее, а еще настойчиво приглашал в свой пентхаус в Лидо:

— У меня там полно хорошего вина, не бормотухи, как ты говоришь. И кровать не такая узкая и неудобная, как тут. — И он засмеялся.

— Лука, — сказала она, покраснев и сердясь на себя за это, — это безумие. Мы с тобой едва знакомы. Я не из тех женщин, которые прыгают в постель к каждому встречному-поперечному.

— Конечно же, нет, Кара, — ответил он. — Но мы оба — взрослые свободные люди, ты мне нравишься, и я вижу, что тоже нравлюсь тебе. Так почему нет? Ты ведь даже не католичка. Тебе, в отличие от меня, не придется признаваться в этом на исповеди.

— Ты до сих пор ходишь каяться в церковь?

— Естественно. Это обязательно надо делать. Но ты не волнуйся, у нас ручной священник, он назначает очень легкие епитимии. — Лука снова засмеялся. — Тебе нужно многое узнать о том, как нам живется тут, в Венеции. И я буду просто счастлив тебя просветить.

Каролина сказала себе, что должна бы испытывать чувство вины, и удивилась, что его нет и в помине. «Я взрослая, почти тридцатилетняя женщина, — рассуждала она, — и никому ничего не должна. Что плохого в отношениях с мужчиной, который тоже никому ничего не должен?» А это замечание о том, чтобы просветить ее насчет венецианского образа жизни — разве оно не означало, что Лука хочет с ней общаться и даже видит какое-то совместное будущее? Погода стояла ужасная, с несколькими случаями аква альта, поэтому Каролина пока не приняла приглашение посмотреть жилище Луки в Лидо. Он несколько раз ночевал у нее, ей не хотелось возвращаться в Англию, и от этого было стыдно. Почему-то она думала, что предает бабулю и сына тем, что закрутила роман и не уезжает из Венеции. Однако она все равно почти ничего не могла сделать сейчас для сына. Неподалеку нашлось кафе с вайфаем, и Каролина выходила оттуда на связь с Джошем. Его последнее электронное письмо содержало отчет врача, который настаивал на нестабильности психики Тедди, утверждая, что мальчик хорошо чувствует себя в нынешней обстановке. Заключение было таким: «Любая попытка перевезти его в другое место может нанести вред психическому здоровью». Это письмо повергло Каролину в панику.

— Я не знаю, что мне делать, Лука, — сказала она. — Я не хочу подвергать сына опасности, но сердце подсказывает, что ему будет куда лучше с мамой, которая всегда сможет его обнять. Что ему понравится жить в прабабушкином доме и носиться по нему, раз уж там куча комнат.

— Вот что я тебе скажу, Кара: всегда делай то, что подсказывает сердце, — ответил он и так посмотрел на нее, что стало ясно: речь идет не только о Тедди.

Возможно, он имеет в виду, что ей следует прислушаться к сердцу и рвануть в Нью-Йорк? Но ведь она до сих пор не развеяла прах двоюродной бабушки Летти и не может улететь, пока это не сделано. «Завтра, — подумала Каролина, — я уеду завтра». На следующий день, когда она убирала квартиру перед отъездом, ее неожиданно навестили. Шаги на лестнице были не такие тяжелые, как у Луки, а легче. Она открыла дверь и увидела перед собой его мать, которая слегка запыхалась после подъема.

— Боже, — сказала та, — это было настоящее восхождение. Можно я зайду?

— Какая неожиданность, графиня, — посторонилась, пропуская ее, Каролина. — Садитесь, пожалуйста. Хотите стаканчик воды или чашку чая?

— Просто воды, милая, спасибо, — сказала мать Луки. — Надеюсь, вы не возражаете, что я врываюсь без приглашения, просто я все время думаю о ваших неприятностях. Я имею в виду, с сыном. Мне очень жаль, что так вышло. Могу себе представить, что со мной было бы, если бы кто-то забрал у меня Луку. Уж поверьте, я бы насмерть за него билась! Так что я тут подумала… знаете, у меня брат — юрист в Нью-Йорке. Вернее сказать, он — очень влиятельный адвокат. И я решила спросить, вы не хотите его подключить? Может быть, одного его письма окажется достаточно.

— Я не уверена, что мне по средствам влиятельный адвокат, — с неловким смешком ответила Каролина.

Графиня похлопала ее по коленке.

— Деньги не понадобятся, это будет просто небольшое одолжение любимой сестре. Никаких угроз, всего лишь мягкое предупреждение, мол, вашему бывшему мужу следует поступить правильно.

— Даже не знаю, что сказать, — призналась Каролина.

— Можете просто сказать спасибо, — улыбнулась графиня. — Знаете, вы очень нравитесь Луке. Я не видела его таким бодрым с тех пор, как… — Она подняла глаза. — Надеюсь, что-нибудь из этого выйдет. Я была бы рада невестке, с которой можно поболтать, не думая о грамматических ошибках.

После ухода графини Каролина стояла у окна и думала о ее словах. Значит, она нравится Луке. Ее рука машинально скользила по письменному столику. До чего же красивая вещь! Может, отвезти его в Англию? Или лучше оставить тут и любоваться им, приезжая в отпуск? И как часто, интересно, будут происходить такие поездки? Наверно, глупо думать, что интерес к ней Луки продержится долго. Но она все равно оставит квартиру за собой, хотя бы на время. Тут будет ее убежище, ее берлога, ее маленькое гнездышко.

Каролина принялась разглядывать столик, прикидывая его размер: встанет ли он в ее комнату у бабули. Выходило, что столик довольно велик. Каролина, хмурясь, задумалась. Странно, ведь альбомы занимали его полки и ящики почти целиком. Она выдвинула ящик, измерила. Примерно восемнадцать дюймов, притом что сам стол явно больше двух футов в глубину.

— Интересно… — Каролина постучала по задней стенке и услышала гулкий звук. Разволновавшись, она выдвинула один ящик, потом вытащила все остальные. За одним обнаружилась малюсенькая замочная скважина. Каролина бросилась за самым маленьким серебристым ключиком, тот подошел идеально, повернулся, и перед ней открылось потайное отделение. Дрожа от возбуждения, она сунулась туда и извлекла толстую тетрадь, а следом — свернутые в трубочку листы. Тетрадь, судя по всему, была дневником, а в рулоне оказались рисунки Джулиет. Зачем она их спрятала, притом что все остальные оставались на виду? Каролина расположилась с находками в кресле, открыла дневник и погрузилась в чтение.

Прошло несколько часов, и она позвонила Луке.

— Я нашла дневник двоюродной бабушки, — прерывающимся от эмоций голосом проговорила она. — Можешь приехать? Я хочу, чтобы ты тоже его прочитал. Это важно и к тому же касается тебя.

Лука приехал час спустя.

— Ты плакала. — Он потянулся смахнуть слезинку у нее с подбородка.

Каролина кивнула.

— Это очень грустно, и хуже всего то, что мы не знаем, чем там все обернулось.

— Что ты имеешь в виду?

— Дневник обрывается на том, что Анджело забрали.

— Забрали?

— Да, твои родственники. Вероятно, его усыновили. Мы знаем, что бабушка Летти оказалась в Швейцарии, но неизвестно, как и когда ее туда занесло, встретилась ли она снова с твоим дедушкой, или его не стало раньше. Ты говорил, его на войне убили? — Она налила Луке вина. — Не смотри так, это не моя бормотуха, ты сам это купил.

Ее гость сел в кресло и приступил к чтению. Каролина примостилась рядом на подлокотнике, больше не смущаясь от того, что то и дело касается Луки, и периодически переводя ему незнакомые слова. В какой-то момент он посмотрел на нее, кивнул.

— Ага, ну конечно же, она посещала академию.

Потом, дойдя до упоминания графини Фьорито, сказал:

— Я знаю ее виллу, там теперь музей современного искусства. Она завещала свой дом городу.

Лука все читал, а она сидела смирно и молчала. Добравшись до особенно драматического момента, он поднял на Каролину глаза.

— Значит, она даже не была его любовницей в прямом смысле слова. Я о том, что они были вместе всего один раз. Но он любил ее, правда?

Каролина кивнула:

— Да, любил.

Прочтя еще сколько-то, Лука проговорил, указывая на страницу:

— И мой отец… — его голос дрожал от чувств. — Это же все о нем.

— Да.

Добравшись до конца, он закрыл тетрадь и положил руку на колено Каролине.

— Вот, значит, как. Мы никогда не узнаем, что там произошло. Больше никаких дневников нет?

— Я не нашла. Нам известно только, что она добралась до Швейцарии, а он погиб.

Мне вроде бы рассказывали, что его застрелили при попытке побега из лагеря для военнопленных.

Каролина в ужасе вскинула взгляд:

— Это был лагерь союзников?

— Нет, немецкий. Уже после того, как Италия перешла на другую сторону. Дед помогал союзникам.

— Ой, до чего это грустно. Я тут думала, а вдруг… — Она отвернулась. — Ладно, неважно.

— И за все эти годы она ни разу не заговорила об этом, — сказал Лука.

— Ни словечка никому не сказала. Мы все считали ее типичной британской старой девой, рафинированной, замкнутой, у которой никогда не было своей собственной жизни, только жизнь семьи. — Каролина потянулась и накрыла его руку ладонью. — Ты пойдешь со мной развеивать ее прах?

Их пальцы сплелись.

— А где ты хочешь это сделать?

— Я хочу отыскать их дерево. Думаю рассыпать пепел вокруг него.

— Хорошо. — Лука поколебался, а потом сказал: — Каролина, я сделал кое-что не совсем законное.

— А что? — нервно спросила она.

Он расплылся в улыбке.

— Подкупил кое-кого и добыл бабушкину медкарту:

— Как тебе удалось?

— Незачем тебе этого знать, ты вот что лучше послушай: никаких упоминаний о родах в районе сорокового года там нет.

— Ясно. — Она немного помолчала, а потом проговорила: — Вот и доказательство. Все это правда. Моя двоюродная бабушка — твоя родная бабушка.

— Похоже, так оно и есть.

У Каролины вырвался нервный смешок.

— Мы и правда родня.

— Да, как тебе это? — хохотнул он. — К счастью, не настолько близкая, чтобы возникли проблемы. — Тут его лицо опять посерьезнело. — Я считаю, моему отцу незачем это знать, согласна?

— Конечно. И моей бабуле тоже. Это будет нашим секретом. — Она помедлила и спросила: — Так когда бы ты хотел развеять прах своей бабушки?

В первый же погожий день его лодка отвезла их обоих в Джардини. Они вместе брели среди опавших листьев, а потом разом остановились и дружно ахнули. Их взорам предстала печальная статуя, лишившаяся еще нескольких пальцев. Ее обдуваемые солеными ветрами ноги почти скрылись за разросшимся кустарником и исполинским деревом. Каролина открыла маленькую урну и медленно, благоговейно высыпала часть ее содержимого.

— Прощай, дорогая бабушка Летти, прошептала она и вручила урну Луке, который обошел дерево, аккуратно развеивая пепел.

— До свидания, дорогая бабушка, — проговорил он. — Так жаль, что я тебя не знал.

Словно в ответ на это с моря налетел ветер, подхватил палые листья, смешал их с прахом и унес в сторону лагуны.

На обратном пути они вместе молча стояли у штурвала, а потом Лука сказал:

— Я разговаривал с матерью, она говорила, что приходила к тебе. А еще, что… — он оборвал себя. — Ладно, это пока неважно. Мы с ней думаем, что тебе нужно просто лететь в Нью-Йорк и забрать сына. — Лука помолчал. — Мне в любом случае скоро нужно будет туда по работе. Хочешь, полетим вместе?

Каролина смотрела в сторону, не смея перевести на него взгляд.

— Если ты хочешь, то да.

— Я хочу, — сказал Лука.

Глава 43

Джулиет. Венеция, июль 1942 года

Я очень давно не вела дневников. Было слишком тяжело и больно, но я должна записать некоторые события последних месяцев, иначе они останутся тяжелым камнем лежать у меня на сердце.

После того, как у меня забрали Анджело, жизнь утратила смысл. Если честно, мне было все равно, жива я или мертва. Иногда я стояла на мосту Академиа и решала, не прыгнуть ли в воду. Однако мое существование все длилось, я проводила время то на вилле графини, то у себя в квартирке на верхнем этаже. Я осознала, что шпионаж стал для меня неприятной рутиной, которой не хочется заниматься, когда на душе такое горе. Зачем мне спасать чьи-то жизни, когда мою собственную так жестоко у меня отняли? Но все же типично британское чувство долга никуда не делось, а потому я не меньше двух-трех дней в неделю проводила сидя у окна. Иногда заглядывала Франческа, приносила мне еду, но есть совсем не хотелось. Я ходила с биноклем на канал, откуда можно было наблюдать за палаццо Да Росси, надеясь хотя бы мельком увидеть Анджело, но как-то раз ко мне подошел незнакомый мужчина и требовательно спросил:

— Что вы делаете?

— Наблюдаю за птицами, — быстро нашлась я. — Вон там на крыше чаячье гнездо, в нем недавно птенцы вывелись.

Он принял такое объяснение, но я поняла, что подвергаю себя серьезной опасности. Порой очень хотелось сбежать в Швейцарию, туда, где безопасно, но какие могут быть поездки без удостоверения личности? Даже если я выберу не поезд, а попытаюсь двинуться в сторону севера на автобусах, это все равно вызовет подозрения. Кто-нибудь непременно на меня донесет. На дорогах выставлены блокпосты, там устраивают проверки. И нужно будет что-то есть, покупать продукты, а у меня нет карточек. Так что я застряла в Венеции, хотелось мне того или нет, и продолжала твердить себе, что Лео вернется. Он вернется ко мне, и все станет хорошо, хоть я уже и смирилась с тем, что сына не вернуть. Все время мучила мысль: действительно ли он организовал налет на мою квартиру? Мог ли он приказать своим людям, чтобы они забрали Анджело в палаццо, если сам он не вернется к определенному времени? Мне не верилось, что Лео способен на такую жестокость — увезти моего ребенка, не дав даже попрощаться, но, возможно, ему казалось, что так будет лучше. Возможно, он считал, что иначе мне будет слишком тяжело расстаться с Анджело, ведь я так этого боялась.

Я стараюсь находить утешение в общении с графиней и Ханни. Я помогала составлять каталоги для биеннале — как ни удивительно, ее провели, будто и нет никакой войны. Витторио был в гуще событий, он с важным видом расхаживал по павильонам, раздавая указания тем, кто монтировал экспозицию, а еще убеждал графиню купить кое-какие работы. Я обрадовалась, когда он обратил внимание на мою картину, которая висела теперь на стене в библиотеке.

— Где ты это взяла? — поинтересовался он. — Надеюсь, не переплатила?

— Тебе нравится?

Витторио нахмурился.

— Что-то в этом определенно есть, — признал он. — Цвета так гармонично сочетаются, симпатично вышло. Это кто-то из твоих беженцев-евреев?

— Нет, это моя дорогая гостья, — Графиня взяла меня за руку. — У нее есть талант, ты согласен?

Такая вот маленькая радость в долгой череде темных дней.

Лео не вернулся. Я должна принять то, что говорила мне Бьянка: он исчез и либо мертв, либо схвачен. Я молю Бога о том, чтобы он был в плену. Если его поймали британцы, с ним обойдутся по справедливости. Но почему же тогда он до сих пор не прислал письма?

Сентябрь 1942 года

Биеннале закончилась. Ее посетителями были в основном надутые от важности приспешники Муссолини да немецкие офицеры. Русских, конечно, в этом году не было, ведь Гитлер пошел против своего бывшего лучшего друга Сталина. Порой до меня доходили обрывки хороших новостей: с тех пор, как в войну вступила Америка, дела у союзников пошли лучше. Они побеждали в боях на территории Северной Африки. Англия больше не подвергалась ежедневным бомбежкам. Я обнаружила, что все сильнее переживаю за маму и гадаю, как там у нее дела. Только став матерью, я поняла, как тяжела разлука с детьми. Должно быть, мама каждый день сходит с ума от тревоги за меня, а я ничего не могу сделать, чтобы ее успокоить.

Постоянный поток еврейских беженцев, которых до сих пор принимала у себя графиня, иссяк. Из Германии доходят ужасные новости. Евреев арестовывают и отправляют в трудовые лагеря на территории Восточной Европы. Их не осталось уже ни в Германии, ни даже в Австрии. Сильнее всего мы тревожимся за родителей Ханни, но держим свои тревоги при себе, так оно разумнее. И сама Ханни больше не спрашивает нас о них. Пусть она радуется и наслаждается детством, пока у нее есть такая возможность. Я слежу, чтобы она продолжала учиться. Ханни не оставляет занятия музыкой, играет на пианино и любит в жару ходить со мной на пляж. Мы вместе купаемся в Адриатике и забываем обо всем на свете, плавая в теплой спокойной воде. Потом Ханни начинает брызгаться, я гоняюсь за ней, и она визжит от восторга, как любая нормальная девочка. Боюсь, я привязалась к ней, и когда придется уехать, мое сердце разобьется во второй раз.

Судя по всему, в Италии положение евреев тоже ухудшается. Теперь им приказано нашить на одежду желтые звезды и не покидать городской район Каннареджо. Графиня рассмеялась, когда я спросила, будет ли она носить звезду сама и велит ли Ханни это сделать.

— Деточка, милая, ну не тревожьтесь вы так. Меня все тут знают, я — жена итальянского графа, — сказала она. — Мы в полной безопасности.

Но я все равно начала беспокоиться. Может, и сама графиня тоже, потому что однажды она позвала меня в библиотеку и усадила там.

— Если со мной что-нибудь случится, пожалуйста, возьмите на хранение папку из этого ящика, — сказала она. — О ней не знает даже Витторио. — Графиня выдвинула ящик и развязала ленточки на простой картонной папке. — В основном в ней ничем не примечательные рисунки, на которые раз посмотришь и забудешь, но в середину я сунула несколько ценных работ: там ранний Пикассо, Миро и еще пара серьезных художников. Не хочу, чтобы они попали не в те руки. Вы сохраните их для меня?

— Конечно, сохраню, — сказала я, — но вы ведь сами говорили, что ничего с вами не случится.

— В этой жизни ничего нельзя знать заранее, но я буду крепче спать, зная, что какие-нибудь негодяи не наложат лапу на мои сокровища. — Она помолчала, потом подняла на меня взгляд. И если что-то со мной случится и я не вернусь, они достанутся вам по моему завещанию.

Ноябрь 1942 года

Я продолжала наблюдения и выходила на связь по рации. Прошло некоторое время, прежде чем до меня дошло, что слишком давно не было новой книги с кодами. То ли это наши решили, что ключи к шифрам менять больше незачем, то ли немцы засекли мои ежедневные сводки и теперь смеются над ними. Боюсь, что скорее второе. Не исключено, что теперь через какое-то время они выйдут и непосредственно на меня. Я не знаю, продолжать мне передачи или прекратить их. Впрочем, не все ли равно? У меня отняли Лео, отняли Анджело. Моя жизнь и так уже кончена. Иногда Франческа заходит прибрать в квартире или принести продукты, которые ей удалось добыть на рынке. Я хорошо питаюсь у графини, поэтому много мне не надо.

Сентябрь 1943 года

Год прошел будто в сонном мороке, и у нас в Венеции наконец-то появился повод для оптимизма. Союзники освободили Сицилию, потом высадились на юге Италии. В лагуне стали появляться новые немецкие корабли. Я продолжала слать в эфир свои сообщения, надеясь, что их получают. Потом восьмого сентября пришла долгожданная весть, итальянское правительство капитулировало перед союзниками. Мы больше не были врагами! На улицах царило ликование. На каждом углу слышалось, что наши мальчики скоро будут дома. Однако радость длилась недолго, потому что Германия нанесла ответный удар.

В Италию вторглась немецкая армия. По Венеции маршировали войска. Они разместились в нескольких палаццо, в том числе и у Росси. Я тревожилась за Анджело, но прошел слух, что Да Росси всей семьей переехали на виллу в Венето.

— Пожалуйста, спаси и сохрани его, пусть с ним ничего не случится, — молилась я за сына каждую ночь.

Вчера я нечаянно услышала разговор двух женщин. Они говорили, что немцы строят в Лидо концлагерь, чтобы согнать туда всех евреев.

— Скатертью дорожка, — сказала одна из них. — Не больно-то и хотелось, чтобы они вообще в моем городе жили, иноверцы паршивые.

Я поспешила в Лидо и обнаружила графиню с Ханни в оранжерее. Девочка читала вслух по-итальянски. Я сообщила ужасную новость.

— Да, милая, я уже слышала. Так гнусно, что я ничего не могу с этим поделать! Таких людей невозможно образумить. Нам остается только залечь на дно и дождаться, когда твои соотечественники доберутся сюда через всю Италию. Теперь наверняка ждать уже недолго. Немцы выстроили линию обороны севернее Тосканы, но не думаю, что они будут яростно биться за восточный берег. Думаю, тут очень скоро будут союзники, и тогда все наладится.

— Но вы же живете совсем рядом с этим лагерем, который строят немцы! Может, вам лучше пожить некоторое время у меня в Дорсодуро? — спросила я.

— Но мне нравится мой дом. — Она изящной рукой обвела оранжерею. — И у меня есть мой дорогой Умберто и моя милая малютка Ханни.

— Думаете, Ханни ничего не грозит?

Графиня пожала плечами.

— Ее нет ни в одном списке. Ее вообще не существует. Я считаю, что, пока она на вилле, ей ничто не угрожает.

Я молилась, чтобы она оказалась права. На Лидо шли и шли суда с евреями. Немцы забрали для своих нужд почти все вапоретто, и добраться до острова стало почти невозможно. Но через несколько дней я поняла, что все-таки должна проведать друзей и проверить, все ли с ними нормально. Когда в Дзаттере причалила рыбацкая лодка, я набралась смелости и поинтересовалась у ее хозяина, пойдет ли он на какой-нибудь остров, когда распродаст свой улов (почти все рыбаки живут на барьерных островах). Я не раз рисовала и их, и лодки, на которых они выходят на ловлю. Рыбак сказал, что пойдет, и я спросила, не забросит ли он меня на Лидо.

— Хочешь искупаться, хотя там от немцев не продохнуть?

— Нет, у меня там близкая подруга, она уже старенькая, я хочу посмотреть, как она.

— Ва бене, — сказал рыбак. — Прыгай в лодку.

И вот час спустя мы шли через лагуну. Возле нас притормозил немецкий патрульный катер.

— Эй ты! Куда плывешь? — раздалось с сильным немецким акцентом.

— Домой. Я рыбак. Улов продавал.

— Разрешение есть?

— Конечно. За кого вы меня принимаете?

— А женщина, она кто?

Я почувствовала, как сердце пропустило удар — ведь у меня по-прежнему не было удостоверения личности.

— Жена, кто же еще? Она у покупателей деньги принимает. Смотрит, чтобы ничего у меня в кармане не осело и на вино не ушло.

— Ладно, проезжайте, — и немец махнул нам рукой.

Я глубоко вздохнула от облегчения.

— Спасибо тебе. Быстро ты сообразил!

— Не хочу, чтобы немцы схватили симпатичную венецианскую девчонку, — сказал он.

Я почувствовала прилив гордости. Мое произношение теперь безупречно. Я отлично схожу за венецианку.

Меня высадили на небольшой заштатной пристани.

— Не возле их гнусного лагеря, — сказал рыбак. — Ты там смотри, береги себя.

Я поспешила к вилле и, добравшись, застучала в дверь, но никто мне не открыл. Я прошла через сад на зады дома и забарабанила в стекло оранжереи. Растущий ужас сжал меня своими тисками. Что если дом захватили немцы? Где графиня? Где Ханни?

— Умберто! — закричала я, стоя перед дверью. — Соно ио! Это я, Джульетта. Впустите меня.

Я подождала, но никто не пришел. Я подергала все двери, наконец, обнаружила приоткрытое окно и залезла через него в дом.

— Графиня! — позвала я. — Умберто!

Я обходила комнату за комнатой. Все было на своих обычных местах: на столике лежала газета, стоял стакан с недопитым лимонадом. Я проверила кухню, потом — комнату Умберто. Нигде не было никаких признаков жизни. Тогда я медленно поднялась по лестнице. «Все в порядке, — уговаривала я себя, — ей просто пришлось бежать в спешке. Она уехала в какое-нибудь безопасное место и забрала с собой Ханни. У нее не было времени дать мне об этом знать».

Одну за другой открывала я двери спален. Непохоже было, чтобы кто-то пытался собрать вещи в дорогу. На шелковом покрывале все еще лежал халат. Потом я заглянула в маленькую спальню и собралась уже выйти, когда заметила какое-то движение и подскочила от испуга.

— Кто здесь?

— Джульетта? — прошептал очень тихий голосок.

— Ханни?

С огромными от страха глазами она выбралась из-под кровати.

— О, Джульетта, ты пришла, — и бросилась в мои объятия.

— Девочка моя, что случилось? Где графиня?

— Они пришли. Нацистские солдаты, — сказала девочка. — И забрали графиню. Она увидела, как они подходят к дому, и велела мне спрятаться. Я не знала, что мне делать и куда идти.

— Что произошло с Умберто?

— Не знаю. Он ушел. Когда я спустилась на первый этаж, никого не было. — Теперь она плакала. — Они ее забрали. Куда они ее увели?

— Наверно, в один из концлагерей для евреев, которые построили в Лидо. — Я крепче обняла Ханни. — Не волнуйся. Графиня — влиятельная женщина, ее в городе уважают и поэтому быстро отпустят. А до тех пор я о тебе позабочусь, Ханни. С тобой ничего не случится, вот увидишь. Мы вместе поедем ко мне. Будешь прятаться у меня в квартире, пока не придут союзники и не вышибут из города этих мерзких нацистов.

Она взяла мою руку и с такой благодарностью посмотрела на меня, что на глаза мне навернулись слезы, а душу переполнила нежность.

— Я так рада, что ты здесь, Джульетта.

Я прижала девочку к себе.

— Не тревожься, дорогая моя. Обещаю, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Мы как раз спускались по лестнице, когда раздался звук открывающейся парадной двери. Я поманила к себе Ханни и шепнула:

— Беги и спрячься снова. И не выходи, пока я тебе не скажу.

Потом я глубоко вздохнула, уверенно зашагала вниз по лестнице и увидела всего лишь Витторио, который входил через парадную дверь. Увидев меня, он застыл от удивления.

— Джульетта, что вы тут делаете?

— A-а, Витторио, здравствуйте, — самым беззаботным голосом проговорила я. — Я приехала навестить графиню, но что-то ее нет. Вообще дома никого. Наверно, все уехали куда-нибудь за город.

— Да, — сказал он, — наверно, вы правы. А меня интересует девочка, австрийская еврейка. Не знаете, графиня ее тоже забрала?

— Очевидно, — ответила я, — не могла же она бросить ребенка в одиночестве. Графиня ведь обожает ее.

— Так вы уверены, что девочки тут нет? — огляделся по сторонам он.

— Уверена, — сказала я, — я весь дом обошла. И уверена, что графиня точно не могла просто взять и оставить ее.

Я переместилась, встав у подножия лестницы, на случай, если он решит подняться на второй этаж и осмотреть там все лично. Совершенно непонятно, откуда у него вдруг возник такой интерес к Ханни. Я старалась, чтобы мой голос звучал непринужденно и светски.

— А не знаете, случайно, адреса этих ее друзей, о которых она говорила? Где-то в сельской местности, под Тосканой, кажется? Неподалеку от Кортоны?

— Да, — сказал Витторио, — вроде бы так оно и есть. — Пока он говорил, его глаза сканировали все вокруг.

— Но точного адреса у вас нет?

— Может быть, на письменном столе, если только графиня не забрала с собой записную книжку, — ответил он. — Поискать?

— Спасибо, я сама. Не хочу вас задерживать. Наверно, придется просто вернуться в город и ждать, когда они приедут. Мне будет не хватать графини. Я так привыкла приезжать к ней каждую неделю!

Он кивнул, явно не собираясь уходить. Я тоже не собиралась.

— Вы что-то хотели? — спросила я. — Я могу вам чем-то помочь?

Витторио нахмурился.

— Графиня просила меня забрать на хранение в галерею кое-какие картины из самых ценных. Я подумал, что, может быть, сейчас самое подходящее время.

— Хорошая идея, — поддержала я. — Мне говорили, что нацисты грабят везде, куда бы ни явились, и вывозят все ценное.

Он по-прежнему хмурился.

— Вы когда поедете в город, сейчас?

— Я беспокоюсь о старом Умберто, — сказала я. — Как вы думаете, куда он подевался? Могла графиня взять с собой и его тоже?

— Вряд ли, — отозвался он. — Скорее всего, старик вернулся к своим родственникам. У него, знаете ли, дочь живет тут неподалеку, на острове Виньоле.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

— Ну, я так понимаю, вы хотите отобрать картины для хранения, — сказала я. — Если хотите, я могу остаться и помочь вам с этим.

— Нет необходимости, — ответил он. — Я буду их замерять, чтобы для них подготовили ящики.

— Да, думаю, вам нельзя терять время. Тут полно немцев. На вашем месте я сняла бы самые ценные работы и сложила куда-нибудь, где их не так просто найти. Может, в домике садовника? Или в старой комнате Умберто?

— Неплохая идея, — согласился Витторио. — Интересно, там открыто или придется поискать ключи?

— Запасные ключи вроде бы хранятся за кухонной дверью, — сообщила я, хоть и не имела понятия, так ли это.

Он, кивнув, к моему облегчению, отправился в сторону кухни и комнат для прислуги. Я, стараясь не издать ни звука, взлетела на второй этаж.

— Ханни, идем, — сказала я, приложив палец к губам. Мы на цыпочках спустились по лестнице. — Выйди в сад и спрячься в больших кустах у ворот. Я приду через минуту.

— А как же мои вещи?

— Боюсь, их придется оставить. Надеюсь, я смогу приехать за ними попозже, но сейчас собирать их слишком рискованно. Так что иди быстрее.

Ханни выскочила в парадную дверь, и я смотрела ей вслед, пока она не исчезла среди кустов. Не теряя больше ни секунды, я отправилась в библиотеку, достала из ящика картонную папку, вытащила оттуда рисунки и сунула их под пальто. Потом пошла в кухню и увидела, что Витторио идет мне навстречу.

— Вы правы, там целая связка ключей. Попробую открыть домик садовника.

— А я, к сожалению, не нашла записную книжку, — проговорила я, — так что надо ехать домой. Сейчас вапоретто ходят очень редко.

— Рад был снова встретиться с вами, мисс Браунинг, — сказал Витторио, отвешивая мне легкий поклон.

— Взаимно, синьор Скарпа.

Идя по дорожке от парадного входа к воротам, я спиной чувствовала его взгляд. Потом услышала, как дверь закрылась, и с облегчением вздохнула. Неподалеку от ворот я помедлила, осмотрелась, убедившись, что вокруг никого нет, и шепотом позвала Ханни. Девочка вышла, я взяла ее за руку, и мы быстро зашагали по бульвару.

— Слушай, — сказала я, — если тебя спросят, ты — моя младшая сестра, Елена Альото. Capisce[23]?

Она кивнула, ее глаза были все еще громадными от страха.

— Меня тоже заберут, когда узнают, что я еврейка?

— Не волнуйся, милая. Я буду тебя защищать, — пообещала я. — Скоро все это закончится, честное слово. А до тех пор ты должна быть храброй.

На пристани вапоретто толпились люди — хороший признак, значит, трамвайчик вот-вот подойдет. Так и произошло. Там было невыносимо тесно, но мы все тоже залезли на борт. Я нашла уголок, затолкала туда Ханни и прятала ее у себя за спиной до самой остановки на Сан-Марко. А потом мы без происшествий добрались до дома.

Глава 44

Джулиет. Венеция, октябрь 1943 года

Вечером я уложила Ханни в свою постель, закутала и сидела рядом, поглаживая по голове, пока она лежала с закрытыми глазами, и стараясь не думать, как близка была девочка к тому, чтобы оказаться в концлагере. А моя дорогая графиня? Наверняка она сможет потянуть за нужные ниточки, чтобы освободиться. Все-таки ее знает весь город, она — его благодетельница, богатая и влиятельная женщина. Ханни будто прочла мои мысли, открыла глаза и посмотрела на меня.

— С ней все будет хорошо, да? Ее отпустят?

— Я уверена, что да, дорогая. Не тревожься, поспи.

Ханни задремала, а я все сидела, глядя в окно на луну над каналом Джудекка. Такое мирное, красивое зрелище это было, пока я не заметила немецкую канонерку. Выйти в эфир я не могла — Ханни наверняка заметит, незачем подвергать ее такому риску на случай допроса — и потому просто смотрела, пока судно не исчезло в темноте. Мне очень трудно было поверить, что графиню забрали. Она чувствовала себя в полной безопасности, однако за ней пришли, как и за всеми евреями, и неважно, что она была вдовой итальянского графа и весьма богатой женщиной. Она была еврейкой. Только это и имело значение.

А потом я вдруг подумала, что кто-то, должно быть, ее предал. И в тот же миг сообразила, кто именно. Я видела в глазах этого человека алчный блеск. Он донес на графиню и теперь приберет к рукам ее картины. Мне стало ясно, почему я никогда не симпатизировала и не доверяла ему. А еще поняла, что Ханни спаслась только чудом. Этот человек хотел избавиться от всех евреев и поэтому пришел за ней!

Возвращаясь домой, я сперва оставила Ханни в укромном месте на противоположной стороне улицы и долго оглядывалась, чтобы убедиться, что никто за нами не наблюдает. Потом я завела ее в дом, и мы вместе быстро поднялись по лестнице. Пока она восторгалась видом из окон, я достала рисунки, которые умыкнула с графининой виллы, и быстро проглядела. Даже мне — дилетанту — было ясно, что некоторые из них поистине бесценны. Я вытащила их, сунула в кипу своих рисунков и на всякий случай убрала в потайной ящик письменного стола.

С тех пор я прячу Ханни у себя в квартире. Если честно, я и сама почти не выхожу. Франческе пришлось сказать, что Ханни — внучка моего знакомого рыбака, которую он на всякий случай прячет от нацистов. Похоже, не слишком любопытная Франческа приняла это как должное. Я велела Ханни побольше помалкивать в присутствии Франчески, чтобы та не заметила ее необычного произношения. Скорее всего, она ничего и не заметит, но предосторожности никогда не бывают лишними.

18 октября

Жизнь становится все труднее. Немцы патрулируют улицы. Уголь больше не доставляют. Я благодарю Бога и бывшего британского консула за маленький электрокамин, который поддерживает тепло у меня в спальне. А еще за то, что электричество не так часто отключают. На ночь я кладу в постель бутылки с горячей водой. Еду добывать тоже становится все сложнее. Теперь, без продуктов графини, мы доедаем остатки моих запасов и сидим на бобах и пасте, как и весь город.

После того, как Ханни прожила у меня две недели, я отважилась устроить вылазку на виллу графини. Графиня не вернулась, и я утвердилась в убеждении, что она в концлагере. Картины со стен были сняты, но кладовая оказалась нетронута. Я прошлась по саду и огороду, собрав немного поздних овощей и ранних лимонов, и привезла домой столько продуктов, сколько оказалась в состоянии поднять. В тот вечер мы с Ханни пировали ветчиной, шпинатом и шоколадным печеньем. Я открыла последнюю бутылку вина. В моей памяти отчетливо запечатлелась каждая минута этой трапезы. Наверно, тогда я в последний раз была счастлива.

19 октября

На следующий день мне под дверь подсунули записку. Понятия не имею, кто ее принес. Она была напечатала на машинке: «ВСТРЕЧАЕМСЯ У МОЕГО ДЕРЕВА. 8 ВЕЧЕРА, ВТ».

И это все. Подпись отсутствовала. Но записка наверняка от Лео. От кого еще? Если это не ловушка. Как Лео может оказаться в городе спустя столько времени? Но, с другой стороны, кто еще знает о дереве и тайнике? Поэтому в семь тридцать я вышла, пересекла мост Академиа, миновала собор Святого Марка и направилась к Джардини.

По дороге мне встретилось очень мало прохожих. Сейчас, когда город патрулируют нацисты, очень легко попасться им в лапы. Но я знаю Венецию достаточно хорошо, чтобы избегать крупных улиц, где можно напороться на патрули. Путь был долог, и, входя в темноту сада, я запыхалась. Впереди смутно маячили деревья и кусты, казавшиеся зловещими в свете редких фонарей. Под ноги то и дело попадались кучи влажных листьев. Единственная радость, что хотя бы не было дождя.

Я безошибочно нашла нужное дерево. Кусты вокруг него разрослись за годы войны, частично скрыв статую. Я приходила сюда несколько раз, задерживаясь, чтобы взглянуть в печальное лицо греческого бога, тело которого еще сильнее пострадало от морских ветров, и вспоминая каждую деталь той волшебной ночи с Лео, когда мне было восемнадцать, а весь мир полнился романтикой и возможностями.

Опасливо проходя мимо статуи, я по-прежнему не смела надеяться, что где-то тут притаился Лео, и сомневалась, не ловушка ли это. Если меня схватят, что тогда будет с Ханни? Надеюсь, Франческа о ней позаботится.

Потом я услышала шепот, едва различимый за ночным бризом с лагуны:

— Джульетта?

Я продралась через кусты, которые, разрастаясь, сделали еще теснее тайное убежище между статуей и большим деревом, и очутилась рядом с Лео. Я скорее почувствовала, чем увидела его.

— Лео!

Мы бросились друг другу в объятия, обмениваясь жадными, отчаянными поцелуями.

— Где ты был? Я думала, ты умер.

— Слушай, — сказал он, — у меня нет времени. Меня ищут. Через несколько минут за мной придет лодка, но я хочу отправить тебя в безопасное место. Мне важно сделать для тебя хотя бы это. Вот. — Он сунул мне в руки конверт. — С этим ты доберешься до Швейцарии. Поезжай сейчас, не медли ни секунды. Положение немцев все отчаяннее, поэтому они больше и больше лютуют. Если одного из них убивают, они расстреливают население целого города. А тебя расстреляют как вражескую шпионку. Ты должна уехать. Понимаешь?

— Да, но как же ты? Почему тебя ищут?

— Я давно работаю на союзников, — ответил Лео. — Ты же знаешь, как я отношусь к Муссолини и к тому, что мы ввязались в эту бессмысленную войну. Я хотел что-то делать, и вот теперь меня предали. Меня наверняка найдут, это лишь вопрос времени.

— Тогда давай вместе поедем в Швейцарию.

— Я бы очень хотел, но не могу. Мне нужно вернуться к союзникам в Умбрию. Зато я принес тебе письмо якобы от родственников из Стрезы. Это пропуск, по которому можно навестить умирающую бабушку. Помнишь, я рассказывал тебе про Стрезу? Она на озере Маджоре, а на другом берегу этого озера — Локарно. Это уже Швейцария, и там безопасно. Доберешься до Стрезы, заплатишь лодочнику, и тебя переправят туда. У тебя еще есть деньги?

— Да, я сняла все со счета и держу как неприкосновенный запас на крайний случай.

— Тут, в конверте, есть еще. Бери и уезжай, немедленно.

— А Анджело, — начала я, — ты его видел?

— Нет, но мне сказали, что он в безопасности на нашей вилле. Значит, ты отдала его в конце концов. Правильно сделала. Ты даже не представляешь, как я тобой горжусь. Что бы ни случилось, с нашим сыном все будет в порядке.

Ну как я могла сказать ему, что его родственники силой забрали у меня Анджело? Зато теперь я хотя бы знала, что это было сделано не по его приказу — такое вот маленькое утешение.

— Лео, — я взяла его лицо в ладони, — я люблю тебя. Пожалуйста, береги себя. И приезжай ко мне.

— Приеду. Обещаю. Как только смогу, сразу приеду. Отправляйся в Локарно и жди меня там. Я тебя найду.

— Да. — Как это ни нелепо, я почувствовала себя счастливой.

— А теперь поспеши. Я подожду, пока ты уйдешь. И будь осторожна по дороге домой.

— Хорошо, аморе мио.

Он снова поцеловал меня. Я полезла через кусты, и ветки царапали мне лицо. Кажется, по щеке потекла кровь, или, может, это была слеза? Не знаю.

Я вернулась к себе в квартиру. По дороге я слышала, как засевшие в баре немцы хохочут и распевают грубую застольную песню. Несколько раз, чтобы укрыться от патрулей, мне пришлось стоять, застыв в дверном проеме, один раз я спряталась в незакрытой церкви.

Опаснее всего было на мосту Академиа, который отлично просматривается со всех сторон, но я перешла его, будто имею на это полное право, и никто меня не остановил. Когда я добралась до дома, запыхавшаяся, с быстро колотящимся сердцем, Ханни уже мирно спала. Можно только позавидовать молодым и тому, как легко они ко всему приспосабливаются! Я быстро побросала в рюкзак кое-какие вещи. Чемодан брать нельзя, он будет слишком бросаться в глаза. К тому же у меня не много дорогих сердцу вещей. Подаренное Лео кольцо и так на пальце. Я взяла британский паспорт, деньги, ключи от банковской ячейки, от квартиры и от потайного ящика стола. Рисунки пусть остаются там, надежно спрятанные, вместе с дневником, который я так долго вела. Пусть лежат до тех пор, пока весь этот абсурд не останется позади. Но один законченный портрет Анджело в образе херувима я все-таки прихватила — маленькую картину маслом в стиле ренессанса. Я сняла холст с подрамника, обмотала вокруг футляра для зубной щетки и перевязала лентой.

Потом я хорошенько поела, уложила в дорогу хлеба, сыра и фруктов и забралась на постель под бок к Ханни. Конечно же, сон не шел. Я все думала и думала о Лео. Удастся ли ему благополучно уехать? Доберется ли он до союзников? Увижу ли я его когда-нибудь снова?

20 октября

Едва рассвело, я разбудила Ханни и рассказала ей о наших планах. Потом оставила Франческе немного денег и записку, где говорилось, чтобы она не стеснялась пользоваться нашими припасами и что я надеюсь когда-нибудь вернуться. На завтрак мы съели последние остававшиеся у нас яйца и пустились в путь. Пока мы шли, я все твердила Ханни, что она должна помнить: мы с ней сестры и едем проведать бабушку в Стрезу. На озеро Маджоре. В горы.

— Ты ведь все знаешь об озерах и горах, правда? — спросила я.

Она кивнула, и ее лицо озарилось улыбкой.

— Мы каждую зиму ездили в Кицбюэль кататься на лыжах. А летом жили в маленьком домике в Венском лесу. Там очень красиво.

— В том месте, куда мы едем, тоже очень красиво, — сказала я. Тебе понравится. Там чистый горный воздух.

Мы добрались до вокзала. Поезд на Милан отходил через час, а оттуда нам предстояла еще короткая поездка на пригородном поезде до Стрезы. Подали наш состав, мы заняли места. Никто нас ни о чем не спрашивал. В одном купе с нами были пожилая чета и священник. Мы разговорились. Я рассказала им о больной бабушке.

— Ваша младшая сестра очень застенчивая, — сказал пожилой мужчина, послушав односложные ответы Ханни.

— Боюсь, она напугана немецкой оккупацией, — ответила я.

— Я ее не виню. Сама не могу дождаться, когда смогу уехать отсюда, — проговорила его жена. Наш кузен живет на ферме в Ломбардии. Мы не хотим оставаться в городе.

Священник ничего не сказал.

До Милана мы добрались без происшествий. Красивый большой вокзал с его блестящими мраморными полами и новой настенной росписью радовал взгляд и был почти пуст, если не считать немецких солдат, которые торчали по углам, охраняя входы и выходы. Я сверилась с расписанием. Пригородный поезд до Стрезы отправлялся через двадцать минут. Я не могла поверить в такую удачу. Мы пошли на нужную платформу. Состав уже подали, и в него садились пассажиры.

— Подождите минутку, фройляйн, — раздалось у меня за спиной.

Обернувшись, я увидела двух немецких солдат.

— Ваш пропуск, пожалуйста, — сказал один из них по-итальянски.

— У меня есть письмо, — ответила я, — с печатями властей, все как полагается. Мне сказали, что больше ничего не требуется. Я еду навестить бабушку в свой родной город. Она при смерти.

Солдат проглядел письмо.

— А девочка?

— Это моя младшая сестра.

— В письме о ней ничего нет.

— Потому что вначале она должна была остаться с нашей тетей, но потом передумала и не захотела со мной расставаться.

— Пожалуйста, пройдемте с нами, — сказал солдат.

— Но наш поезд отходит через несколько минут, и неизвестно, когда будет следующий.

— Пройдемте с нами.

У меня не было выбора. Нас отвели в контору за платформами. Там за письменным столом сидел человек — не в обычной военной форме, а в черной.

— И что у нас тут? — спросил он.

Я вручила ему письмо и рассказала про бабушку и младшую сестру.

— Уведите девочку, — резко скомандовал он.

Даже не зная немецкого, я поняла его слова, главным образом потому, что из груди Ханни вырвался испуганный вздох. Чьи-то руки потянули ее прочь.

— Пожалуйста, не надо, — взмолилась я. — Ей без меня будет страшно.

— Нет, Джульетта, — плакала Ханни, когда ее уводили из комнаты.

— Вы, должно быть, считаете меня глупцом, фройляйн, — сказал человек в черной форме. — Я евреев за милю чую. Сами-то вы, я уверен, не еврейка. Это вам повезло. Но и итальянкой вы быть не можете. Может, перейдем на более привычный язык? Так уж вышло, что мой английский весьма неплох.

Должно быть, по моему лицу стало ясно, как я потрясена, потому что он рассмеялся.

— О да, нам все о вас известно, дорогая английская леди. Ваша домработница сообщила, что вы уехали. Мы обыскали ваше жилище и нашли рацию. Довольно примитивное устройство, толку от него теперь никакого, конечно, но попытка была доблестной. Так что, пожалуйста, садитесь. У нас есть к вам несколько вопросов.

Хорошо, что он это предложил, потому что меня больше не держали ноги.

— Итак, можете выбирать, как с вами обойдутся: относительно по-хорошему или очень по-плохому. Кто дал вам рацию?

Простой вопрос, ведь этого человека давно тут нет.

— Когда англичане покидали Венецию, ко мне пришел бывший консул Британии и спросил, не соглашусь ли я наблюдать за кораблями. Тогда это были итальянские корабли. Я согласилась. От консула пришел человек и настроил рацию. Научил меня, как посылать сообщения, как читать шифры. Я не знаю, как его звали, и никогда больше его не видела. Шифровальные книги оставляли у меня перед дверью, но новых давно уже не появлялось. Наверно, мой маленький аванпост больше никому не нужен.

— Или мы перехватили вашего связного, и цепочка оборвалась.

Я решила попытаться поговорить с ним как человек с человеком и сказала:

— У вас прекрасный английский.

— Да, перед войной я год учился в Кембридже, — ответил он.

— А что вы изучали?

— Философию. — Он засмеялся. — Ваши идиоты так и не поняли, что я нахожусь в университете по заданию немецкого правительства. Вы, британцы, всегда были безнадежно тупы.

— Тем не менее, похоже, мы побеждаем, — не смогла удержаться я.

Выражение его лица изменилось.

— Вы понимаете, что я могу пристрелить вас на месте как шпионку? — Он помолчал, словно смакуя только что произнесенное. — Но так уж вышло, что шпионаж — дело благородное, и не самое ваше серьезное преступление. Ваша домработница сообщила, что вы укрываете у себя еврейку. Она, как большинство добрых христиан, питает к евреям глубокое недоверие. А затем вы попытались помочь еврейке сбежать, так?

— Что теперь будет с Ханни? — воскликнула я. — Она всего лишь ребенок, невинное дитя.

Человек в черном смерил меня полным презрения взглядом.

— Еврейское дитя. Мне жаль воздуха, которым она дышит, нечего расходовать его так бездарно. Ее, как и всех евреев, отправят в концлагерь. — Он сделал паузу. — И вас тоже. У меня нет ни времени, ни людей, чтобы разбираться с вами. К северу от Милана есть лагерь для политзаключенных нееврейской национальности. Туда-то вас и отошлют.

— А Ханни?

— Девочку вместе с другими евреями отвезут куда-нибудь в Восточную Европу. Скорее всего, в Польшу.

— Можно мне с ней попрощаться?

И снова эта презрительная улыбка.

— Ваша привязанность к жидовке даже трогательна, фройляйн. Вы уверены, что у вас нет еврейских предков?

— Нет, у меня одни только кельты, это ясно по моим рыжим волосам, — сказала я. — Но я всегда буду заступаться за любое человеческое существо, если с ним обращаются жестоко.

Он что-то быстро сказал по-немецки. Меня подхватили под руку, вывели из комнаты и повлекли через вокзал. Я старалась хоть мельком увидеть Ханни, но из этого ничего не вышло, потому что меня быстро затолкали в крытый кузов грузовика. Дверь за мной захлопнулась, стало темно, и меня куда-то повезли.

Глава 45

Джулиет.

Концлагерь на севере Италии,

ноябрь 1943 года

Я мало что могу сказать о следующих неделях. Меня поселили в бараке вместе с еще двадцатью девятью женщинами. Некоторые из них помогали партизанам. Некоторые критиковали Муссолини, устно или письменно. Еще некоторые помогали евреям. Большинство были молодыми. Многих, до того как они оказались в лагере, изнасиловали немцы. Думаю, у каждой из нас были свои травмы, свои душевные раны. Мы почти не разговаривали между собой, будто боясь заводить подруг, а я вдобавок вызывала общее подозрение, будучи англичанкой и, следовательно, чужой. Меня это устраивало. У меня не осталось слов. И слез тоже не осталось.

Мы спали на деревянных трехъярусных нарах. Матрасы были набиты соломой и кишели блохами. Через несколько дней меня всю искусали. К тому же ужасно похолодало, а бараки не отапливались. У нас забрали все вещи, включая одежду, и выдали хлопчатобумажную тюремную форму, которая совсем не защищала от ветра, когда по утрам весь лагерь выстраивался на утреннюю перекличку. Ночью мы вместе забирались под одеяла и жались друг к дружке, чтобы согреться. Кормили нас только супами — то с пастой, то с бобами, то просто горячей водой с обрезками каких-то овощей. К ним давали по кусочку черствого хлеба. Как-то раз одна из женщин серьезно заболела, и ее унесли. Я больше никогда ее не видела и не знаю, умерла она или ее вылечили в госпитале.

Единственным спасением было, что лагерем все еще распоряжались итальянцы, а не немцы, поэтому условия оставались не столь ужасными, а правила — не такими жестокими, как могли бы быть. Когда на дежурство заступали приличные охранники, они не заставляли нас мерзнуть на плацу во время переклички, а устраивали ее в бараке, между делом покуривая снаружи, за дверью. В особенно хорошие дни охранник мог, скурив сигарету до половины, пустить ее по кругу, чтобы курящие могли сделать по затяжке. Я, к счастью, не курила и могла обменять свою затяжку на лишний кусок хлеба.

То и дело приезжал немецкий бронированный автомобиль и увозил заключенных на допросы. Потом они либо возвращались со следами жестоких побоев, либо не возвращались вовсе. Каждый раз, когда мы видели, как ворота лагеря открываются, пропуская эту машину, мы переставали дышать и даже, бывало, в ужасе хватались друг за дружку. Я знала, что рано или поздно придет мой черед. Поверят ли мне, что я ничего не знаю? Как я буду держаться под пытками?

Но в череде плохих дней случались и хорошие. В мягкую погоду нам разрешалось погулять. Наш сектор лагеря отделялся от мужского высокой оградой из колючей проволоки. В погожие дни мы смотрели, как мужчины играют в футбол. Они махали нам и кричали, если только строгий охранник не заставлял их помалкивать ударом приклада. Но однажды, когда октябрь сменился ноябрем, нас всех выставили из бараков, пока дежурные меняли в матрасах солому. Часть мужчин тем временем играла в футбол, остальные поддерживали их криками. Мы подошли к ограде посмотреть, и вдруг я заметила прямо перед собой Лео. Он бросился к разделявшей нас колючке. В лагере он похудел, его осунувшееся лицо стало костлявее, чем мне помнилось.

— Джульетта, что ты тут делаешь?

— Меня предали, — ответила я. — Кто-то донес немцам, что я не та, за кого себя выдаю, и что со мной еврейская девочка.

Я не хотела говорить, что предательницей оказалась Франческа. Я всегда была очень добра к ней и считала, что она ко мне привязана. Возможно, ей заплатили за информацию. Возможно, ее подтолкнули к такому вероломству неприязнь к евреям или тот факт, что с моим отъездом ей предстояло лишиться жалованья. Я не знаю, что вынуждает людей совершать в суровые времена те или иные поступки.

— Это ужасно. Надо тебя вытаскивать, — сказал он.

Я не выдержала и засмеялась.

— Кто бы говорил! Тебя схватили, когда ты возвращался к союзникам?

— Меня тоже предали, — ответил он. — Но, надеюсь, меня освободят, когда в семье узнают, что случилось. Отец, к сожалению, больше не в милости у властей, зато тесть преуспел и втерся в доверие к немцам. Остается только выяснить, насколько он привязан к своему единственному зятю.

— Не болтать! — охранник зашагал в нашу сторону, угрожающе размахивая пистолетом. — Отошли от ограды, оба. — Он подошел к Лео. — Сейчас не время флиртовать с девицами.

— Я не флиртую, — сказал Лео. — Эта женщина — любовь всей моей жизни, мать моего ребенка. Мы не делаем ничего плохого, неужели вы не позволите нам провести несколько минут вместе?

Семья для итальянцев святое, они ценят ее превыше всего остального. Я увидела, как выражение лица охранника смягчилось.

— У вас есть бамбино? — спросил он у меня.

Я кивнула.

— Его зовут Анджело. Ему почти четыре года.

— Ладно, — сказал охранник, — когда я дежурю, можете встречаться за сторожевой вышкой в углу. Но только на моих дежурствах, ясно?

— Спасибо, — поблагодарила я.

— Вы хороший парень, — добавил Лео. — Слишком хороший для такой работы.

— Мне надо кормить семью. Раньше мы голодали, — проговорил охранник. — У нас ферма. Немцы забрали весь наш скот и все оливковое масло. Проклятые немцы. — И он сплюнул. Потом огляделся по сторонам. — Только не говорите никому, что я это сказал.

У нас появился союзник. Мы встретились еще несколько раз, а потом Лео подошел к ограде с воодушевленной улыбкой на лице.

— Вот возьми. — Он вручил мне конверт.

— Что это? Любовное письмо?

— Нет, это твой билет на свободу, мой тесть прислал. Это приказ о моем освобождении и пропуск. Я отдаю его тебе.

— Не глупи, — сказала я. — Я не могу им воспользоваться, даже если бы захотела. Он же выписан на твое имя.

— Нет. Там сказано «освободить предъявителя сего». Вот ты и будешь предъявителем. Покажешь приказ коменданту лагеря, и тебя отпустят.

— А как же ты? Я тебя не брошу.

— Тебе и не придется. Я уже написал тестю; что один исключительно злобный охранник порвал пропуск и нужно поскорее прислать мне новый. Так что к концу недели я отсюда выйду.

Держа в руке конверт, я не сводила с него глаз.

— Давай, — сказал он, — иди, не откладывай. До темноты успеешь добраться в Стрезу, там договоришься о лодке — тебе ведь обязаны вернуть все твои вещи. На всякий случай: фамилия моего тестя — Антонджовани. Он — в дружеских отношениях с верхушкой немецкого командования в Италии.

— Лео, — все еще колебалась я, — я не могу тебя оставить.

— Я не воспользуюсь пропуском, пока ты здесь, — заявил он. — Хочешь, чтобы из-за твоего упрямства мы оба умерли тут от холода и болезней? — Его голос смягчился. — Пожалуйста, уходи. Я и так причинил тебе достаточно боли. Позволь мне сделать для тебя хотя бы это.

— Ты не причинил мне боль. Ты дал мне больше счастья, чем можешь себе представить. Анджело — самое лучшее, что случилось со мной в жизни. И ты сам… я даже передать не могу, как прекрасно, что мы встретились и что мы есть друг у друга.

Он протянул руку сквозь колючую проволоку.

— Ты — любовь всей моей жизни. Честное слово, я найду тебя, где бы ты ни была. А после войны мы уедем куда-нибудь вместе — в Австралию или в Америку, — начнем там все сначала и будем счастливы.

Я тоже просунула руку через колючку, и наши пальцы едва-едва соприкоснулись.

— А Анджело?

— Боюсь, мы не сможем взять его с собой. В конце концов, он же наследник. Наследник должен быть всегда, и раз я дезертирую с этого поста, его придется занять моему сыну. Но мы с тобой… у нас же будут еще дети, правда?

— Конечно, да, — ответила я.

— Я не говорю тебе «прощай», аморе мио. Я скажу аривидерчи, оревуар, ауфвидерзейн… до новой встречи. Будь сильной. Моя любовь с тобой.

Он поцеловал губами воздух, и я ответила ему тем же. Кончики наших пальцев соприкоснулись в последний раз. Потом я повернулась и пошла прочь.

21 ноября, Швейцария

Я без происшествий добралась до Стрезы, но не нашла там лодочника, готового рискнуть ради меня жизнью. Тогда я приняла решение идти в Швейцарию пешком через горы, хоть такая перспектива и пугала. Но потом начался ливень, все попрятались за закрытыми ставнями, а я рискнула украсть лодку и под хлещущими струями дождя пустилась в путь через озеро. Я гребла всю ночь (ладони покрылись волдырями), а с первым проблеском рассвета причалила к берегу и укрылась под ивой. Мне повезло — дождь не прекращался, и на озере практически никого не было. Вечером я снова двинулась дальше, а на третье утро увидела, как прямо по курсу солнце золотит заснеженные вершины. Я добралась до противоположного берега озера Маджоре. Я была в Швейцарии.

Глава 46

Джулиет, декабрь 1945 года

Я начала писать все это в поезде, который вез меня по побережью Франции, и продолжаю на пароме, идущем в Англию. Я ждала Лео. Он так никогда и не приехал. Я гадала, то ли он до сих пор в тюрьме, то ли все-таки вернулся в семью. После двух недель восстановления в швейцарской больнице я устроилась в школу при женском монастыре в Лозанне. Среди монахинь жилось мирно и покойно, но ничто не могло исцелить боль в моей душе. Мне снился Лео. Снилась Ханни. Снился Анджело. Когда союзники наконец освободили Италию, я написала отцу Лео и получила короткий ответ: «Леонардо Да Росси был застрелен при попытке побега из концлагеря в ноябре 1943 года».

Как только закончилась война, я попыталась найти Ханни. Я вступила в организацию, помогавшую детям-беженцам, но среди этих ребятишек почти не было евреев. Казалось, все они исчезли с лица земли. Прошло совсем немного времени, и мы услышали названия «Освенцим», «Треблинка», «Берген-Бельзен». Тогда мы всё поняли. У нас уже не осталось слез, мы выплакали их все.

Я не поехала в Англию сразу после окончания войны. Вначале надеялась найти Ханни, а потом, осознав ужасную правду, хотела сделать что-нибудь полезное — чтобы хоть как-то искупить нарушенное обещание, ведь я поклялась Ханни сберечь ее и не сберегла. Но я стала писать домой. Мама была счастлива получить от меня весточку, ее порадовало, что я работаю с беженцами в Швейцарии. Она вбила себе в голову, что я провела там всю войну, и слала мне длинные письма, расписывая, как они в Англии настрадались, пока я жировала на швейцарском молоке и сливках. Я не собираюсь выводить ее из заблуждения. Еще я решила, что не вернусь к преподаванию. Каждый раз при взгляде на девочек я вижу Ханни и думаю о том, что не смогла ее спасти. Я молюсь о том, чтобы у Анджело все было хорошо, но никогда не вернусь в Венецию, чтобы увидеть это своими глазами. Я никогда больше туда не приеду, слишком много там живет болезненных воспоминаний, лучше открою новую главу в жизни, стану новым человеком — этаким манекеном с запертым на замок сердцем. И еще я поняла, что больше не хочу рисовать.

Я думала сохранить эти записи, но теперь поняла, что не хочу, чтобы кто-нибудь узнал их содержание. И сама уж точно никогда не соберусь все это перечитать. Читать стоит лишь истории с хорошим концом. Поэтому я решила, что, как только мы пересечем Ла-Манш, я порву дневник и выброшу клочки в море, будто этой главы моей жизни никогда не существовало.

Глава 47

Постскриптум. Каролина. 2001 год

Самолет набрал скорость, поднялся в воздух и накренился в повороте. Внизу Каролина увидела всю Венецию — она раскинулась, как на карте, башня вздымалась над куполами собора Святого Марка, сверкали каналы, разделявшие город на маленькие островки внутри острова. Там в Дзаттере остался дом с ее квартирой, ожидавшей возвращения хозяйки.

Каролина разрешила себе хотя бы ненадолго почувствовать себя счастливой. Лука прав, пришло время новых начинаний. И у нее были подозрения, что к одному из этих начинаний имеет отношение и он сам. Сейчас она летела домой, в Англию, но Лука должен был к ней присоединиться. Он уже купил им обоим билеты в Нью-Йорк и забронировал номер люкс в «Плаза». Когда Каролина предложила внести свою долю, он со смехом отмахнулся и сказал:

— Деловые расходы.

Еще приятнее вся эта история становилась и потому, что в последние несколько дней на электронную почту пришло несколько писем от Джоша.

Кара, я пытался с тобой связаться, — говорилось в одном из них. — Твоя бабушка сказала, что в Италии твой телефон не работает. Это правда или ты просто не хочешь со мной общаться? Пожалуйста, ответь.

В другом письме было:

Кара, нам нужно поговорить. Я не уверен, как тут все у меня сложится. Судя по всему, комиссионные мне больше не полагаются, а вечно жить за счет Дезире я не могу. И, если честно, не уверен, что хочу остаться здесь навсегда. Здешняя жизнь невероятно фальшива, какое-то постоянное шоу. Позвони мне, как вернешься в Англию. Ты же скоро уже там будешь, правда?

Самолет выровнялся, погас значок «пристегните ремни». Глядя в иллюминатор, где под крылом плыли пушистые облака, Каролина с ошеломляющей ясностью поняла, что не хочет возвращения Джоша. Он сказал, что женился на ней лишь потому, что счел подобный поступок правильным. Возможно, с ней произошла та же история. Она думала, что любит Джоша, но ей было всего двадцать лет. Что можно знать в этом возрасте о любви? Или о жизни? Вначале женская школа-интернат, потом колледж, всегда в безопасности, всегда в стороне от житейских невзгод. Она просто не была готова ни к замужеству, ни к долгим, серьезным отношениям. Их с Джошем связывал лишь Тедди. А теперь они оба повзрослели, пошли разными путями, и она готова двигаться дальше.

Возможно, этот новый путь приведет к Луке и к тому, чтобы жить на две страны, проводя какое-то время в Италии. Каролине было ясно, что принимать окончательное решение пока рано, но как здорово снова гадать о будущем и мечтать! Может, она вернется к дизайну одежды, или попробует себя в искусстве, или просто будет сдавать на большую часть года свою венецианскую квартиру и наслаждаться жизнью. Не этого ли, случайно, хотела двоюродная бабушка Летти, оставляя ей картонную коробку?

«Мой Анджело», — сказала она перед смертью. Не «Микеланджело», а «мой Анджело». Может быть, на самом деле бабушка Летти хотела, чтобы Каролина прожила ту жизнь, в которой ей самой было отказано? Нашла Анджело? Нашла свое счастье? А может быть, она даже знала о Луке и надеялась… Каролина улыбнулась про себя.

— Я сделала это, бабушка Летти. Все вышло так, как тебе хотелось, — прошептала она.

Потом вытащила из-под сиденья рюкзак и достала из него свернутые в трубочку рисунки. Она до сих пор гадала, почему Джулиет сочла именно эти наброски особенно ценными и припрятала, в то время как другие, ничуть не хуже, остались на виду. Каролина принялась разворачивать их один за другим и вдруг замерла, вгляделась, нахмурилась. Перед ней был рисунок, вернее, даже черновой набросок, но при этом явно сделанный не бабушкиной, а куда более опытной рукой. Возможно, это копия? Оттиск? Но нет, она отчетливо видела, как пропечатались на старой бумаге чернила, местами впитавшись в нее особенно глубоко. А в нижнем уголке обнаружилась подпись: «Пикассо».

— Рисунки, — шепнула самой себе Каролина.

Бабушка Летти отправила свою внучатую племянницу на поиски рисунков. Неизвестно, как ей удалось стать обладательницей подобных сокровищ, но дело явно было в них. Если рисунки действительно принадлежали двоюродной бабушке, Каролина может невероятно разбогатеть. Тут ей вспомнилось попавшееся в дневнике мимолетное упоминание о том, что графиня Фьорито, с ее собственных слов, позировала в юности некоторым великим художникам и в качестве благодарности получала от них в подарок рисунки. Может, сейчас Каролина держит в руках именно их? Может, графиня подарила их двоюродной бабушке? С этим нужно будет разобраться, но Лука наверняка поможет.

Каролина уже не могла дождаться, когда покажет Луке эти рисунки. И когда снова увидит самого Луку. А еще она вообразила, каким станет лицо Джоша, когда она вместе с Лукой прибудет в Нью-Йорк, чтобы забрать Тедди домой.

Благодарности

Как обычно, я хочу сказать спасибо Даниэль и всей прекрасной команде издательства «Лейк Юнион», а еще Мэг, Кристине и сотрудникам литературного агентства Джейн Ротросен. Сердечная благодарность Клэр, Джейн и Джону, которые всегда делились со мной ценными идеями и информацией.

Спасибо работникам библиотеки Коррер на площади Святого Марка, которые с воодушевлением взялись за поиски материалов и отыскали их куда больше, чем можно использовать в книге.

Венеция всегда занимала особое место у меня в сердце еще с подростковых времен, когда мои родители снимали маленькую виллу в Тревизо в получасе езды от города. Они переезжали через дамбу, припарковывали машину и выдавали нам с братом немного денег со словами: «Увидимся в пять часов», а потом мы могли свободно бродить по Венеции, исследовать ее, покупать себе джелато. С тех пор я возвращалась туда много раз, в том числе прошлым летом, когда прочла множество исторических книг в библиотеке музея Коррер. И каждый раз от этого города у меня перехватывает дыхание. Воистину, его можно назвать ла Серениссима.

Об авторе

Риз Боуэн — автор более сорока романов, в числе которых «Залив Ангелов», «Терпкий аромат полыни», «Золотой ребенок Тосканы», а также книга о Второй мировой войне «На поле Фарли», ставшая лауреатом премий «Макавити», «Лефт Кост Крайм» и «Агата» за лучший исторический детективный роман. На сегодняшний день книги Боуэн завоевали двадцать престижных литературных наград, переведены на множество языков, у них есть поклонники по всему миру. Британка по рождению, Боуэн живет то в Калифорнии, то в Аризоне. Больше узнать о ней можно на сайте www. rhysbowen. com.

Примечания

1

Вот Гранд-Канал! (итал.).

2

Вот мост Риальто! (итал.).

3

Дорогая (итал.).

4

Боже мой! Скорее (итал.).

5

Человек, который из соображений приличия сопровождал незамужнюю девушку на публике: обычно это была замужняя женщина старшего возраста.

6

Извините, где монастырь Божией Матери? (итал.)

7

Первый справа (итал.).

8

Господь с Вами (итал.).

9

Хорошо (итал.).

10

У нас жажда (итал.).

11

Теперь я могу говорить по-итальянски (итал.).

12

Очень хорошо (итал.).

13

La Serenissima — Сиятельнейшая (итал.); торжественное название республики Венеции.

14

Семья (итал.).

15

В христианстве лев символизирует евангелиста Марка.

16

Синьора? Куда вы идете? (итал.)

17

Артур Невилл Чемберлен (1869–1940) — британский политический деятель, сторонник политики умиротворения.

18

Понятно (итал.)

19

Сардины в маринаде (итал.).

20

Bambino! Finalmente. Grazie a Dio. — Ребенок! Наконец-то. Слава Богу (итал.).

21

Счастливого Рождества (итал.).

22

«Я немного говорю по-французски». — «Ну, я тоже» (фр.).

23

Поняла? (итал.)

Content

Риз Боуэн
Венецианский альбом

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Благодарности

Об авторе

Примечания