Лидия Денворт

О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей

© Lydia Denworth, 2020

© А. Анваер, перевод на русский язык, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО «Издательство Аст», 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Посвящается Марку

Введение. Новая наука

Крохотный островок Кайо-Сантьяго (собственно, «кайо» по-испански и значит «островок») находится так близко от восточного берега Пуэрто-Рико, что добраться до него без особого труда сможет любой мало-мальски приличный пловец. Южный берег островка возвышается над водой, маня своей сочной зеленью; в середине остров сужается до узкого перешейка, поросшего пальмами. Это место словно самой природой предназначено для приятного воскресного отдыха любителей загородных вылазок из расположенного неподалеку рыбацкого городка Пунта-Сантьяго. Но большинство тамошних жителей никогда не бывали на Кайо, и едва ли им в обозримом будущем удастся это сделать[1].

Я приехала на пристань Пунта-Сантьяго ранним утром летом 2016 года, за год до того, как здесь, сметая все на своем пути, пронесся ураган «Мария». Мне надо было успеть на семичасовой паром, шедший на остров. Местные рыбаки, которым Кайо-Сантьяго представляется весьма загадочным местом, с интересом поглядывали в сторону нашей группы. Около дюжины пассажиров ожидали посадки на Boston Whaler, судно, которое должно было доставить нас на остров. Половина из ожидавших были одеты в синие рубашки и штаны, форму сотрудников Карибского центра по изучению приматов. Обмундирование остальных было не столь официально – длинные брюки, футболки и тяжелые туристические ботинки. За плечами у всех были рюкзаки, увешанные бутылками с водой, а на головах – широкополые шляпы для защиты от солнца. Это были ученые и студенты-старшекурсники, экипированные для работы. Если не считать таких – тщательно проверенных – случайных визитеров, как я, это были единственные люди, которым разрешается посещать остров.

Паромная переправа заняла всего семь минут. Судно резво резало водную гладь, поднимая волны и светлую пузырящуюся пену. Приближаясь к Кайо по воде, видишь то, что не удается рассмотреть с берега, из Пунта-Сантьяго. Кайо – остров обезьян. Вдруг обнаруживаешь, что здесь они повсюду; макаки, бурыми и серыми пятнами, видны везде – в ветвях деревьев, в их тени и на прибрежных камнях. Они играют и в воде, плюхаясь с ветвей в волны, как подростки в речной купальне.

Я спустилась по трапу на берег следом за моей «хозяйкой», Лорен Брент, сотрудницей университета английского города Эксетера. Сначала она погрузила подошвы своих ботинок в ведро с дезинфицирующим раствором, потом вскинула на плечи рюкзак. Я последовала ее примеру. Со своим хвостиком, заправленным под шляпу, Брент выглядела моложе своих тридцати шести. Несмотря на моложавость, Лорен является одним из научных руководителей здешнего Центра и контролирует работу ассистентов, таких, как те, что следом за нами спускались с парома на пристань.

У выхода с причала мы увидели плакат на английском и испанском языках: «Не входить. Опасность. Эти обезьяны кусаются!» Как только стихал дувший с моря ветерок, более явственным становился отдающий плесенью запах земли и обезьяньего меха. Щебетание птиц становилось то громче, то тише, но никогда не смолкало, и до меня вдруг дошло, что щебечут здесь не только птицы. Обезьяны перекликались друг с другом. Первый оклик напоминал писк чайки, но затем сила звука нарастала крещендо. Невыносимый пронзительный визг висел в воздухе несколько минут, а затем стихал. Тогда я поняла, почему один из бывших ассистентов Брент называл остров «своего рода парком юрского периода»[2].

На Кайо-Сантьяго бдительность не бывает излишней. Обезьяны здесь по численности многократно превосходят людей. Макаки-резусы размером не больше домашней кошки; мало того, мне они вообще напомнили кошек – своей походкой, длинными ногами, круглыми брюшками и виляющими хвостами. Но эти «кошечки» не склонны свертываться клубочком на ваших коленях и мурлыкать от удовольствия. Эти обезьяны агрессивны, а высокомерием не уступают Наполеону.

Не успели мы пройти и нескольких ярдов, как я подверглась первому испытанию. Какой-то самец отказался уступить мне дорогу, и я, следуя инструкции, опустив глаза долу, чтобы не встречаться взглядом с животным, смиренно дождалась, когда оно соизволит сойти с тропинки.

Группка молодых обезьян с любопытством рассматривала нас с вершины ближайшего дерева.

– Hola, а я вас вижу! – смеясь, окликнула их Жизель Карабальо, смотритель колонии обезьян.

Потом она обернулась ко мне. Деловая манера этой женщины не может скрыть ее неподдельной любви к животным.

– Эти малыши очень любопытны.

Усвоенным от старших обезьян приемом детеныши в ответ на приветствие начали трясти дерево, показывая, что не испытывают ни малейшего страха.

В разговор вмешалась Брент.

– Почаще поднимайте голову и смотрите наверх.

Периодически из крон деревьев на землю льются струи мочи, и всякий, кто проводит на острове больше пары недель, непременно – хотя бы раз – попадает под этот дождь. Так что шляпы и очки защищают не только от солнца.

Риску здесь подвергаются обе стороны. Если на острове появляются больные люди, то для обезьян это может обернуться гибелью. Особенно опасен туберкулез, и всех прибывающих проверяют на эту болезнь. С другой стороны, макаки служат природным резервуаром вируса герпеса второго типа. Для них он не представляет никакой опасности, но у человека может убить нервную систему. Людей, укушенных или поцарапанных макаками, а также тех, кому в глаза попала обезьянья моча, немедленно эвакуируют на станцию скорой помощи, где проводят противовирусное лечение.

Старожилы островка относятся ко всем здешним правилам очень серьезно. Карабальо проработала тут на разных должностях больше десяти лет после окончания Университета Пуэрто-Рико; на университетский центр изучения приматов возложена не только организация исследований, но и ответственность за обитающих на острове обезьян. Приезжая туда, Брент ведет себя неторопливо, со спокойной уверенностью, которая приобретается только с опытом. В первый раз она приехала сюда в 2006 году, когда работала над диссертацией, и с тех пор провела на Кайо-Сантьяго сотни часов. Она пережила здесь штормы и вспышки болезней, ей даже пришлось однажды ругаться с таможенниками по поводу заявленной стоимости образцов кала, отправленных в университетскую лабораторию. («Какая стоимость? Ведь это же всего-навсего дерьмо!»)[3] На этот раз Брент приехала на остров для того, чтобы возглавить исследование, которое она проводит совместно со своим бывшим руководителем, а ныне сотрудником, нейробиологом Майклом Платтом из Пенсильванского университета.

И Брент, и Карабальо хорошо знают, что макаки, хотя и относятся весьма настороженно к людям, проявляют неподдельный дружелюбный интерес друг к другу. Именно поэтому, из-за чрезвычайной общительности макак, Брент и работает здесь. Брент изучает дружбу, ставя перед собой фундаментальные вопросы о том, как и почему привязанность возникает между одними особями и не возникает между другими, а также пытается количественно описать последствия этих привязанностей.

Она хочет знать: для чего на самом деле существует дружба?

Собственно, и я тоже задаю этот вопрос, и поиск ответа на него привел меня на Кайо-Сантьяго. Вот уже несколько лет я регулярно посещаю места, где изучают дружбу, одновременно я познаю историю ее изучения. Кайо идеально подходит для обеих целей.

Я пишу о науке, и моей излюбленной темой давно стал человеческий мозг. Я внимательно слежу за попытками ученых составить карту триллионов связей между нейронами головного мозга[4]. Однако в последние годы стало очевидным, что не менее важная задача – составить карту, выходящую за пределы собственно мозга. Невидимая, но чрезвычайно важная, эта карта представляет собой абрис создаваемой нами сети связей с другими людьми, поступки и эмоции которых глубоко влияют на нас – так же как наши поступки и эмоции влияют на них. Конечно, никто не спорит, что мы отдельные, самостоятельные существа, но мы сильно, словно настоящими нитями, на биологическом уровне привязаны друг к другу. В эти личные сети связей входят наши родственники, возлюбленные и друзья.

Из этих трех категорий первые две давно являются объектами пристального внимания ученых, написавших о них множество работ. И это внимание вполне обоснованно. Семейные и любовные отношения имеют над нами огромную власть, привнося в нашу жизнь как великое добро, так подчас и не менее великое зло. Если эти отношения счастливые, то они приносят радость и удовлетворение. Если же они несчастливые, то делают несчастными и нас, а иногда и просто калечат нашу психику. Мы всегда чувствуем любимых нами людей, они оставляют след в нашей жизни. Бóльшую часть последних десяти лет я посвятила поддержке мужа в его новом деловом начинании, воспитанию наших детей-подростков и уходу за моей престарелой мамой с болезнью Альцгеймера. Я превосходно, не понаслышке, а на собственном опыте, знаю, как колебания настроения членов моей семьи влияют на мое собственное настроение; мало того, они воздействуют и на мои физиологические функции, буквально впрыскивая в кровь адреналин и заставляя бешено стучать сердце.

Дружба обладает такой же силой. Дружба – это отражение базовой потребности в принадлежности какому-либо сообществу и триггер как физического удовольствия, так и боли, каковые в равной степени заставляют нас обращать внимание на эту потребность. Именно поэтому я до сих пор помню чистейшую радость, переполнявшую меня, когда мы с моей однокашницей по колледжу ехали в открытой машине и она во всю силу легких горланила Take on Me[5]. С другой стороны, друг, не пригласивший вас на день рождения (не важно, десять вам или пятьдесят), воспринимается как низкий изменник, которого можно сравнить разве что с Брутом, предавшим Юлия Цезаря.

Исторически, однако, сложилось так, что в сравнении с отношениями, основанными на кровных узах и любви, дружба оказалась на обочине научных исследований[6]. Археологи, изучающие жизнь наших далеких предков, сосредоточены на костных остатках и орудиях труда, а не на общественной жизни древних племен. Биологи игнорировали дружбу, потому что она, в отличие от любовных и брачных отношений, как им представлялось, не влияет на успех размножения и сохранения вида. Горстка психологов и социологов, занимавшихся дружбой, была малой, изолированной группой, но их работы сегодня кажутся пророческими. Дружба слишком эфемерна, контуры ее расплывчаты, ее трудно определить и измерить, и эти трудности мешали научному сообществу принимать дружбу всерьез, как достойный внимания объект научного исследования. Дружба была оставлена по большей части философам, да и те занимались ею весьма неохотно. Столетиями дружбу считали чисто культурным феноменом, изобретением человеческого общества – причем современного общества. Это убеждение было настолько сильным, что Клайв Льюис писал: «Дружба не является необходимостью, как не являются ею философия или искусство… Дружба не нужна для выживания, скорее она просто придает ему ценность.»[7].

Большинство из нас делят с учеными вину и ответственность за недооценку дружбы, за неспособность и нежелание отнестись к дружбе с той серьезностью, какой она заслуживает. На словах мы возносим дружбу, но все же отдаем приоритет семейным и любовным отношениям – влюбляясь, мы забываем о друзьях, если же мы заняты на работе, то первое, чем мы жертвуем, это временем на встречи с ними. В течение многих лет, сталкиваясь с друзьями на улицах Бруклина, где я живу, поздоровавшись, я торопливо произносила: «Нам надо встретиться… нет, в самом деле надо». И я говорила это искренне. Но работа и семья поглощали меня с головой, и планы встреч рассасывались сами собой, растворялись в небытии. Затем мы с семьей переехали на несколько лет в Гонконг, где у меня не было ни одного знакомого. Когда меня впервые пригласили там на обед, я испытала такое радостное волнение, словно получила повышение по работе, но мои радужные надежды были разбиты вдребезги – все разговоры за обедом вертелись вокруг шопинга и стоимости услуг помощниц по дому (в Азии такая помощь не исключение, а правило). Вернувшись домой, я, едва не плача, говорила мужу: «Это не мои люди». Со временем ситуация улучшилась – у меня появились хорошие новые друзья, а на следующий год к ним добавилась и одна моя старая подруга, – но мне стало понятно, насколько легкомысленно я относилась дома к своим дружеским связям. Мои сожаления были столь же жгучими, как и одиночество.

Каждому из нас хронически не хватает времени. Но нам все же необходимо подумать, как заново и по-другому распределить время, которым мы располагаем. При всем уважении к Клайву Льюису должна сказать, что он неправ. Оказывается, наши дружеские отношения имеют большое значение для выживания, причем в буквальном смысле – социально активные люди живут дольше, чем замкнутые, у которых число дружеских связей ограниченно.

Поняв и приняв эту новость – знание о ней формировалось постепенно, как и все в науке, – новое поколение ученых, задумавшихся о факторах, связывающих здоровье человека с его биологией и эволюцией, занялось дружбой, проявляя к ней куда большее уважение. Теперь дружбу считают чрезвычайно важным элементом социального поведения, незаметным при беглом и поверхностном взгляде. Да, друзья – это один из самых щедрых источников удовольствия в жизни (здесь Льюис абсолютно прав), и наши дружеские связи, несомненно, формируются культурой. Но ясно, что это лишь часть истории. Дружба зиждется на прочном биологическом и эволюционном фундаменте.

Открытие и исследование этого фундамента прояснили нам существо феномена, позволили понять, что такое на самом деле дружба. Эти исследования помогли определить, чем отношения с друзьями отличаются от других отношений – например, с супругами или сестрами, – и в каких условиях стирается и становится размытой эта разграничительная линия. Дружба склоняет чашу весов в сторону качественных, а не количественных признаков отношений, хотя и не полностью. Данные о дружбе начали проливать свет на основополагающую причину нарушений социальных функций, которые сопровождают такие нейропсихические расстройства, как аутизм. Очень важно и то, что новая наука о социальном поведении отчетливо показала: физиологические последствия состояния, противоположного дружбе, – одиночества – столь же губительны, как курение или ожирение.

Насыщенная разнообразными занятиями и социальными отношениями жизнь макак островка Сантьяго привлекла многих ученых, которые стараются в сообществе обезьян отыскать корни человеческой дружбы. Это может показаться невероятным, но на поприще изучения дружбы, именно при таком мультидисциплинарном подходе, многие захватывающие и новаторские открытия были сделаны в ходе изучения животных. Я не хочу сказать, что все животные в этом отношении одинаково важны для понимания отношений в человеческом обществе, но важны они все. Дружба – или нечто похожее – была обнаружена у поразительно большого числа биологических видов – от дельфинов до зебр[8]. Даже у рыбок данио-рерио было открыто интересное социальное поведение. Они испытывают меньше страха, когда улавливают запах знакомой особи, и страх еще уменьшается, если рыбка видит «друга»[9]. Я была почти растрогана тем фактом, что, как выяснилось, овцы способны узнавать животных, с которыми были разлучены много лет назад[10]. «Когда мы серьезно задумываемся о том, что такое дружеские отношения, мы начинаем находить их и у других видов, – говорит Брент. – Это означает, что дружба – феномен, выходящий за рамки человека и человеческого общества».

В науке в настоящее время идут жаркие споры о правомерности сравнений между человеком и животными. Ученые постоянно помнят о грехе антропоморфизма, застарелой склонности приписывать человеческие намерения и идеи существам других биологических видов. Но сейчас начала вырисовываться другая проблема, то, что приматолог Франс де Вааль провокационно называет «антропоотрицанием» (anthropodenial), толкуя этот придуманный им термин как нежелание признавать способности, демонстрируемые представителями других видов[11]. Во всяком случае, среди приматологов уже не считается ересью называть животных друзьями, – по крайней мере, в неофициальных беседах, – а не «предпочтительными социальными партнерами». И ученые поколения Брент, опираясь на труды своих предшественников, могут теперь, не смущаясь, говорить, что изучают дружбу.

Однако полученные при изучении животных данные – это всего лишь часть истории о биологии и эволюции дружбы. Оказалось, что и у людей припасено для ученых немало сюрпризов. Мы уже довольно давно знаем, что присутствие друга может ослабить реакцию на стресс и помочь справиться с трудной ситуацией[12]. Теперь же, когда мы умеем лучше расшифровывать волны возбуждения в мозге и генетические профили, полученные данные позволили нам узнать много нового о наших отношениях. Видя, как два человека (точнее, их мозг) реагируют на одни и те же анекдоты, нейрофизиологи способны предсказать, насколько высока вероятность того, что эти два человека смогут стать друзьями[13]. Что касается здоровья, можно сказать, что мера нашей симпатии или антипатии к людям, с которыми мы проводим свое время, сильно влияет на артериальное давление и иммунитет. Успокаивающий эффект присутствия друга – это не иллюзия и не самовнушение. Даже такой, казалось бы, прозаический показатель, как необходимое для завязывания тесных дружеских отношений количество проведенных вместе часов, имеет, как выясняется, возможное эволюционное объяснение.

У людей, как и у животных, социальное поведение предполагает влияние на других представителей своего вида. Такое поведение бывает как позитивным, так и негативным. Оно может проявляться мелкими жестами и действиями – взглядом, легким прикосновением, тихим шепотом, но может быть бурным и громогласным, принимая форму физического нападения или оглушительного крика; оно может проявляться действиями из всей гаммы между этими крайностями. Если приматы, включая и нас с вами, для чего-то особенно удачно приспособлены, так это для социального поведения, то есть для общения. Мы общительны. В научном смысле это не означает, что мы все раскачиваемся на люстрах или устраиваем нескончаемые вечеринки; это просто означает, что мы – общественные животные. Мы всегда жили группами, и эти группы со временем становились все более многочисленными и сложно устроенными, и нам постоянно приходилось думать о том, как ориентироваться в них и ладить с окружающими. Нам пришлось научиться читать чужие эмоции и находить союзников. Группе как единому целому необходимо вырабатывать модели поведения, помогающего совместно искать еду и обороняться от хищников. Нам пришлось учиться сотрудничеству. Как отдельным индивидам нам пришлось учиться распознавать людей, на которых можно было положиться в трудные моменты и с которыми можно было расслабиться в минуты отдыха. Другими словами, нам пришлось заводить друзей.

Понятно, что во многих деталях социальное поведение животных отличается от нашего. Макаки-резусы не способны откалывать такие номера, как моя близкая подруга Мойра, которая, когда мы впервые встретились, отмочила такую шутку, что я поняла: этого человека я хочу узнать поближе. Мы тогда были журналистами, вместе работали в одной лондонской редакции, где стоял ветхий принтер, который сводил меня с ума своей допотопной скоростью. Мойра предположила, что в этом принтере живут проказники-эльфы в зеленых колпачках, не спеша выдающие отвратительные копии. Это была незатейливая, но ироничная и неожиданная шутка, которая в тот момент меня немало позабавила. Через пару недель я рассказала Мойре о несчастье, которое в детстве приключилось с моим братом; причем не только о самом факте, но и о моих чувствах в связи с этим происшествием и о том, как оно перевернуло всю жизнь нашей семьи. Мойра оценила груз ответственности, легшей на ее плечи после того, как я доверилась ей. Истинная дружба предполагает уязвимость. Прошло двадцать пять лет; мы с Мойрой и сегодня помогаем друг другу смеясь справляться с неприятностями и делимся сокровенными историями о вещах, произошедших и сорок лет, и четыре часа назад.

Животные не способны на такие подвиги, и никто этого не утверждает. Но у животных другая тактика формирования уз – у них есть своя версия смеха и откровенности. Можно, конечно, как делают некоторые ученые, заявлять обратное – наша способность к смеху и откровенности является версией способности животных к грумингу и тесным физическим контактам[14]. Как бы то ни было, эта общая для нас и животных тяга к социальности открывает нам не только неожиданные способности последних, но и столь же неожиданные корни нашего, человеческого, стремления к объединяющему поведению.

Быть дружелюбным означает пользоваться той частью репертуара социальных чувств, где хранятся доброта и альтруизм, но будем честны: на Кайо-Сантьяго, в стаде тамошних макак, акты доброй воли – это отнюдь не первое, что бросается в глаза при наблюдении за взаимоотношениями обезьян[15]. Наоборот, в их сообществе царит строгая иерархия. Это одна из причин того, что на острове трудно сразу в полной мере оценить мощь позитивных отношений, которые тоже имеют место. Но надо сразу оговориться, что в этом сообществе нет демократии. Численность макак на Сантьяго колеблется на уровне полутора тысяч особей; все животные отчетливо делятся на группы, организованные по матрилинейному принципу. Самки наследуют ранг от матерей и за очень редкими исключениями остаются в своей группе и в том же ранге до конца жизни. Дочери по рангу находятся ниже матерей, но выше своих старших сестер, так что самая младшая дочь является самой старшей по рангу. Самцы тоже наследуют свои ранги от матерей, но обычно по положению они выше самок. Правда, по достижении половой зрелости молодые самцы, во избежание инцеста, ожидаемо переходят из группы, в которой родились, в другие группы, где им приходится пробивать себе путь наверх с самого социального дна[16].

Кастовая система обезьяньего сообщества стала для нас вполне очевидной, когда мы дошли до Нижнего Загона, первой из трех площадок для кормления животных. Обширная площадка огорожена проволочной сеткой, натянутой на прочные металлические столбы и укрепленной листами гофрированного железа. В центре находится огромный бак с кормом. Сотни обезьян заполняли саму площадку, сидели на заборе и толпились по его периметру снаружи загона. Стоял оглушительный звон металла – это такая же неотъемлемая часть звукового пейзажа Кайо, как крики птиц и макак.

Служители как раз только что наполнили бак обезьяньим кормом, что они неукоснительно делают каждое утро; две обезьяны – самец и самка – уже оккупировали бетонное основание бака. Они приподняли его крышку и принялись перебирать корм, бросая отвергнутые куски себе под ноги. Найдя наконец подходящие куски, они принялись за еду, в то время как сорок или пятьдесят обезьян топтались вокруг бака, а еще более многочисленная группа ждала своей очереди за пределами загона.

– Они очень привередливы в пище, – отметила Карабальо. – Эти две особи перебирают корм до тех пор, пока не найдут себе самые лакомые куски. Этой роскошью наслаждаются только макаки самых высоких рангов. Чем ниже находится макака на иерархической лестнице, тем худшими кусками ей приходится довольствоваться. Вы сами увидите здесь обезьян, которым приходится поедать полупережеванные куски, сидя в грязи.

Взяв планшет, Карабальо принялась за работу, делая записи о поведении обезьян и не переставая говорить со мной. Каждое утро она и ее сотрудники расходятся по острову, чтобы наблюдать повседневную жизнь макак и следить за состоянием стада. В результате Карабальо, можно сказать, лично знает бóльшую часть обезьян.

– Вот это альфа-самец, 07D, задира и хулиган, – рассказала она, указывая на властного самца в центре загона. – Он вечно кого-то преследует. А вот это альфа-самка, которую он защищает. По сути, они вдвоем оккупировали бак с едой. Они могут сидеть рядом с ним и есть все, что пожелают. Всем остальным придется ждать в сторонке, пока эта парочка насытится.

Внезапно мимо нас пробежал юный самец, нагруженный добытым в грязи кормом. Я насчитала семь кусков, зажатых в руках, ногах и засунутых в защечные мешки. Свои сокровища он унес за большой камень, чтобы спокойно съесть там свою добычу; правда, для того чтобы сохранить для себя корм, ему пришлось отбить нападение нескольких обезьян, сидевших кружком и ожидавших своей очереди.

На вершине холма находится еще один – Верхний – загон. Этим загоном пользуется не одна группа, но иерархия разделяет их надежнее, чем забор из проволоки под током. О ранге обезьяны можно абсолютно точно судить по тому месту, где она сидит, как можно судить о ранге людей, слушающих послание президента США Конгрессу. Группы располагаются концентрическими окружностями, причем самая высокопоставленная располагается ближе всего к кормовому баку, следующая группа сидит по периметру за забором, а самая последняя и низшая располагается по краю лужайки, на которой построена кормовая площадка. Этой группе приходится ждать своей очереди час, а то и больше. Мне тогда показалось, что всем своим видом эти животные демонстрировали покорность судьбе, сидя вокруг кормушки, как люди вокруг костра в холодную погоду.

При всей своей малости – площадь островка не превышает сорока акров – Кайо-Сантьяго живо напоминает квартал, разделенный на зоны влияния между уличными бандами. У любого зашедшего на чужую территорию могут возникнуть серьезные неприятности. Бóльшую часть острова контролирует группа F – все группы обозначаются буквами. Она держит под контролем Нижний Загон и стремится распространить свою власть на тенистые холмы Большой Отмели. Иногда животные этой группы забредают в мангровые заросли, покрывающие низину возле перешейка. Каменистый берег переходит в Малую Отмель, дом группы V. Место это более жаркое и сырое, но есть у него и преимущества. Жизнь здесь спокойнее, а конкуренция меньше; это привлекает обезьян, которым трудно жить в других местах. Как сказала мне Карабальо: «Группу V мы называем zafacone, мусорным ящиком».

Брент легкой, пружинистой походкой обходила остров, внимательно его оглядывая. При этом вела она себя раскованно и непринужденно, оживленно разговаривая с двумя десятками своих ассистентов – речь шла о барах, где они зависали прошлым вечером, и о дешевом местном пиве, которое всем здесь нравилось. Когда двухлетняя самка макаки стянула у нее один из предметов экипировки, Брент топнула ногой и шутливо воскликнула: «Как я тебя ненавижу!» Однако за этой легкостью таится глубокое знание поведения обезьян. Наблюдать вместе с ней за животными – это то же самое, что прийти в Лувр и вдруг обнаружить, что стоящий рядом неприметный турист – доктор искусствоведения.

Знание обезьяньих повадок жизненно необходимо для работы в Центре. Большинство местных ученых напоминают светских колумнистов, которые тщательно следят за тем, кто что кому сделал и в каком порядке. Такой подход работает только в том случае, если ты знаешь – для начала, – кто есть кто в этом стаде. И еще лучше это работает, если ты в состоянии различать обезьян на расстоянии, со спины или даже в движении, как мы узнаем в толпе друга, увидев его затылок. Зная и различая обезьян, можно живо распознавать тонкости их взаимодействий и лучше понимать свойства их личностей.

Время шло, и я вдруг поняла, что научилась распознавать самца, за которым мы с Брент следили вот уже несколько часов. У него был коричневый мех и, как у других самцов, рыжеватые пятна на бедрах, морщинистая розовая морда, похожая на перевернутое велосипедное седло, и уши, напоминающие ручки кувшина. Но, в отличие от других обезьян, у него был необычно изогнутый хвост и ямочки на морде. Непроизвольно я прониклась к нему необъяснимой симпатией и начала подмечать те особенности его поведения, которые в наибольшей степени интересовали Брент. Первой бросается в глаза агрессивность, поскольку она проявляется громкими криками и повышенной физической активностью. Позади нас раздался оглушительный звук, похожий на визг тормозов. Задрав хвост и ощерившись, какая-то макака угрожала группе из трех других обезьян. Те сорвались с места и позорно бежали, так что этот конфликт закончился так же быстро, как начался. В другом месте мы увидели конопатого самца, сидевшего на большом камне. К нему приблизился другой – маленький, но со свирепыми глазами. Конопатый немедленно бежал, предварительно показав зубы сопернику. «Это гримаса страха, – пояснила Брент. – Так обезьяны изъявляют готовность к подчинению». Свирепый, известный также под номером 4H2, занял освободившееся желанное место на камне.

Происходили, однако, события и более мирные. Под одним деревом самка нянчила спящего детеныша. Сидевший рядом самец, повернувшись к самке, принялся ухаживать за ней, очищая ее мех от грязи и насекомых своими длинными тонкими пальцами. На краю группы одинокая обезьяна мирно спала среди выступавших древесных корней. На Кайо был в самом разгаре сезон появления потомства, и многие самки перемещались по острову, прижимая к груди детенышей. Если те были побольше, то отделялись от матерей, исследуя окружение, правда, не рискуя отходить от них далеко, когда рядом появлялись агрессивные обезьяны – в этих ситуациях самки быстро подхватывали малышей на руки. Пожилой самец играл с несколькими детенышами, которые, оглушительно галдя, лазили по старику. Три самки сидели «паровозиком» в затылок друг другу, занятые грумингом. Я была поражена до глубины души, вспомнив, как в возрасте девяти лет вот так же сидела с подругами – мы заплетали друг другу косы.

Меня предупреждали о таком трепете, вызванном удивительным, гротескным сходством. «Проведите год, наблюдая обезьян, и вы никогда больше не будете смотреть на людей прежними глазами», – говорит Ричард Роулинз, десять лет проработавший на Кайо-Сантьяго. Сходство между макаками и людьми может быть настолько поразительным, что подчас сильно расстраивает и вызывает оторопь. Самец, стремящийся быть первым у кормушки, надувается от важности и напускает на себя воинственный вид, так же как громогласный деревенский бузотер, который старается в местном баре показать, что чужаков здесь не ждут. Нервничающие макаки начинают неистово чесаться, когда попадают в незнакомое или некомфортное окружение, – точно так же, как люди. Когда две группы обезьян вступают в конфликт, они выстраиваются друг напротив друга в шеренги и попеременно, синхронно, то наступают, то отступают, в стиле «Вестсайдской истории». «Мы пока не придумали подходящего объяснения», – сказала мне Карабальо.

Пятьдесят лет назад, когда наука о поведении животных была еще в пеленках, «люди считали человеческие сообщества абсолютно не такими, как сообщества других животных, – рассказывает Брент. – Человеческие сообщества считались многоцветными полотнами, составленными из индивидов. Эти индивиды обладали свободой воли и вступали друг с другом в самые разнообразные социальные взаимодействия». Изучая животных, ученые концентрировали внимание – особенно поначалу – на документальном подтверждении различий между видами животных или между самцами и самками, молодыми и старыми особями и так далее. Проведенная за эти десятилетия работа позволила в деталях оценить, насколько разнообразными могут быть животные, каким богатым репертуаром поведения они обладают и как это разнообразие воздействует на течение их жизни.

Проведя на Кайо всего один день, я начала различать характеры. Обезьяны могут быть общительными или робкими, нервными или спокойными, воинственными или мирными. Некоторые были такими же забияками, как тот самец из Нижнего Загона; они задирали всех, кто встречался им на пути. Самца по имени Честер, умершего за несколько лет до моего приезда, до сих пор помнят как самое очаровательное создание из всех. «Этот парень был очень галантным кавалером, – вспоминала Карабальо. – Он очень хорошо относился к самкам. Другие самцы их преследуют, выдирают им мех и кусают, но Честер за ними преданно ухаживал». Брент объяснила, что такое поведение основано на разумной стратегии. Будь добр к самкам, и они будут добры к тебе. Сильные союзницы-самки помогают самцу добиться высокого положения в иерархии стада. Другие, более агрессивные, самцы, подобные тому, который верховодил у бака с едой, пробиваются наверх самостоятельно.

– Это самоподдерживающаяся социальная система, – повествует Брент о жизни стада обезьян на Кайо-Сантьяго. Правда, здесь устранены некоторые факторы отбора, присутствующие в дикой природе. Обезьян обеспечивают кормом, и им не приходится его добывать (если бы они это делали, то на острове не хватило бы пищевых ресурсов). На острове нет хищников, от которых пришлось бы защищаться. Эти обстоятельства позволяют обезьянам так или иначе целыми днями общаться друг с другом, что превращает Кайо-Сантьяго в великолепную лабораторию для Брент и ее коллег.

Это делает Кайо самым подходящим местом и для меня, местом, где можно начать разбираться с тем, что может новая наука о дружбе рассказать о нас самих. Во второй половине дня мы с Брент выбрали тенистую полянку, откуда было удобно наблюдать за группой S. На Кайо это самое тихое время суток, обезьяны разошлись по своим группкам, держась близко друг к другу, занимаясь грумингом и перекусывая. Те, что расположились группками по две-три особи, а иногда и поодиночке, напоминали людей, развалившихся на лужайке городского парка в первый погожий и теплый весенний день. Многие дремали, лежа в тени деревьев или привалившись к стволу. Обезьяны лежали на земле, вольготно раскинув конечности, выставив вверх белые животы и лениво ворочая головами из стороны в сторону. (Я вспомнила это зрелище несколько лет спустя, когда в одной статье о дружбе прочла такую строчку: «Я никогда не видел женщину, которая бы так сильно выставляла напоказ свой живот и при этом пользовалась бы таким уважением»[17].)

Закрутив хвост, обезьяна неподвижно сидела под роскошным лавром. Ожидая, каким будет ее следующее движение, мы разговорились и незаметно отвлеклись от макак, начав обсуждать совершенно иную социальную сцену, ту, которая и заставила Брент заняться исследованием дружбы.

– В университете ты как будто находишься в бурлящем социальном котле, – сказала она. Брент родилась и выросла в Канаде, с тех пор, как она окончила монреальский Университет Макгилла, прошло около пятнадцати лет, но она не забыла напряженное общение. – Встречи и знакомства, обретение друзей, завязывание отношений. Приходится все время оценивать себя, чтобы понять, с какими людьми ты хочешь общаться.

Нет ничего удивительного в том, что множество исследований человеческой дружбы были проведены именно с участием студентов; помимо того, что это доступный «материал» для ученых, работающих в университетах, молодежь глубоко вовлечена в бесчисленные социальные связи. В 1961 году Теодору Ньюкомбу, одному из первых ученых, заинтересовавшихся той силой, которая притягивает людей друг к другу, пришла в голову умная мысль: предоставить бесплатное общежитие семнадцати иногородним студентам в обмен на разрешение регистрировать их взаимоотношения и спрашивать о том, насколько они нравятся или не нравятся друг другу. Наблюдая этих людей в течение всего времени обучения – с первого до последнего дня – и отмечая, кто стал друзьями, а кто – нет, Ньюкомб показал важность близости, схожести и взаимности для возникновения дружеских отношений. Это исследование стало научной версией телевизионных реалити-шоу, обретших популярность пятьдесят лет спустя[18]. Если уж на то пошло, то это была научная версия моего собственного опыта, приобретенного в колледже. В первый год обучения я случайно поселилась в большой квартире с семью другими девушками. С большинством из них я теперь не поддерживаю никаких отношений, но одна осталась моей близкой подругой и даже стала подружкой на моей свадьбе. Интересно, что сказал бы по этому поводу Ньюкомб?

Посещение вечеринок и других студенческих мероприятий заставило Брент вспомнить об эволюции. «Я писала дипломную работу по биологии и незаметно для себя стала смотреть на окружавших меня людей как ученый, наблюдающий жизнь животных, – рассказывала она. – Социальная жизнь и общение отнимают массу ментальной и физической энергии. Мы тратим очень много сил на формирование отношений и на их разрыв. Почему иногда эти отношения приобретают такую важность, как будто речь идет о жизни и смерти?» Как раз в то время приматологи, изучавшие жизнь африканских бабуинов, впервые обнаружили, что наличие друзей жизненно необходимо для здоровья и благополучия. Брент была захвачена идеей, что человек, с которым ты знакомишься на вечеринке, может не только мимолетно развлечь, но и повлиять на ход всей твоей жизни.

Цель ученых, работающих на Кайо-Сантьяго, совпадает с моей: мне тоже хочется углубить наше понимание сущности дружбы, той, что влияет на течение всей жизни. Мне хочется получить ответ не только на вопрос, кто кого притягивает, но и на вопрос, что именно заставляет людей тянуться друг к другу. Биологи формулируют этот вопрос двояко. Вопрос, как реализуется дружба, требует работы с текущим процессом общения – с физиологическими признаками, которые управляют нашей способностью инициировать взаимодействие и реагировать на него. Как мы с первого взгляда определяем, находится ли наш друг на подъеме или он смертельно устал? Мы понимаем это, потому что особые области головного мозга с самого нашего рождения тренируются обращать внимание на лица, придавая им большее значение, чем всем другим частям тела и любым другим предметам, а также интерпретировать самые мимолетные гримасы и незаметные ухмылки. Макаки делают нечто подобное, толкуя зевки и гримасы, которые имеют вполне определенный смысл, правда, он отличается от смысла, вкладываемого в аналогичную мимику нами. Помимо этого, у нас возникает теплое чувство от объятия или дружеского похлопывания по плечу; это чувство вызывается всплеском определенных гормонов в мозговых центрах вознаграждения. Вознаграждение заставляет нас снова и снова искать и находить источник этого теплого чувства, а это порождает и усиливает привязанность. У обезьян это чудо творит груминг.

Чтобы понять, почему дружба действует именно так, нам надо разобраться с предметами более древними и фундаментальными. Во-первых, надо исследовать причины, по которым у нас и у животных сформировались такие навыки и наклонности. Зачем нам обращать столь пристальное внимание на лица? Совершенно очевидно, что это умение приносит нам какую-то пользу, дает какие-то преимущества. Умение сосредотачиваться на лицах является одним из множества навыков, которые делают нас искусными в деле социализации, или, проще говоря, в общении. Способность успешно общаться – то есть преуспевать в искусстве устанавливать и поддерживать социальные связи с другими – повышает нашу способность к выживанию и успешной репродукции. И, следовательно, согласно принципам естественного отбора, эти способности с большей вероятностью будут передаваться последующим поколениям.

Биологи говорят, что эти два объяснения – как и почему – являются альфой и омегой среди причин, определяющих поведение. Эти объяснения дополняют, а не исключают друг друга. Одно объяснение находится под рукой, второе надо поискать; одно очевидно, второе невидимо, о нем надо догадаться, поскольку эволюция поддается только косвенному исследованию. Эволюция действует тысячи лет, и ее невозможно подтвердить в непосредственном лабораторном эксперименте, как, например, физики подтверждают свои гипотезы и теории.

В этой книге рассмотрены видимые и невидимые аспекты дружбы. Дружба меняет свои формы в течение жизни в соответствии с нашими способностями и нашей готовностью – другими словами, в соответствии с тем, насколько мы открываемся этим возможностям. Несмотря на то, что существуют естественные вариации наших вкусов и потребностей в общении, есть также и некоторые универсальные признаки, которые либо влекут нас друг к другу, либо взаимно отталкивают. Существует и, так сказать, базовая точка отсчета – биологическая потребность в связях, которую необходимо удовлетворить, чтобы сохранить здоровье и благополучие. Именно поэтому социальные связи становятся в настоящее время предметом пристального внимания служб здравоохранения.

Это не всегда считалось банальной истиной, хотя сегодня нам кажется, что не видеть ее просто невозможно. Потребовались исследования, в ходе которых ученые наблюдали жизнь десятков тысяч людей, для того чтобы не только понять, что социальные узы и долголетие идут рука об руку, но и выяснить, что одиночество смертельно опасно. Если взглянуть на это шире – с учетом тысячелетий эволюционной истории, – то мы с предельной ясностью увидим, что сотрудничество было так же важно для прогресса человечества, как и конкуренция.

С другой стороны, этот вопрос надо было рассмотреть и более детально, так сказать, при большем увеличении. Более узкая фокусировка позволяет нам разглядеть вместилища нашей социальной жизни – извилины и борозды мозга, где производятся сложнейшие вычисления, результатом которых становится завязывание дружеских отношений с другим человеком. Исследование головного мозга высвечивает сенсорную (чувственную) природу дружбы – центральную роль зрения, слуха и осязания в обработке социально значимой информации, поступающей из окружающего мира и передающейся затем в высшие отделы мозга. Исследование его работы позволяет выявить изменчивую природу дружбы, сущность которой меняется по мере взросления человека. Такое пристальное внимание к мелким деталям – единственный способ оценить роль генов. Гены – это действующие лица естественного отбора, и – как мы теперь знаем – они меняют свою активность в ответ на изменения окружающей среды, включая и ее социальный контекст. И наконец, микроскопический подход – и только он один – есть единственный способ увидеть, как социальное поведение проявляется на молекулярном и физиологическом уровне, как оно протекает внутри организма.

Вернувшись из Пуэрто-Рико домой, в Бруклин, я обнаружила своего семнадцатилетнего сына Джейкоба играющим в NBA2K[19] со своим лучшим другом. Они лежали рядом на диване, вытянув длинные ноги, сжимая в руках джойстики и сосредоточенно глядя на экран. Пустые упаковки из-под сэндвичей и бутылки из-под сока валялись рядом – мальчики утром сбегали в магазин.

Картина эта показалась мне до боли знакомой. Выглядело все так, будто за неделю моего отсутствия они так и не сдвинулись с места. Они только что окончили среднюю школу, и эта виртуальная игра – если не считать реальных баскетбольных сражений два на два с моими младшими в нашем дворе – была едва ли не единственным их занятием. Каждое утро они просыпались и, не вставая с постели, писали друг другу сообщения. «Ты уже встал?» – писал один другому из-под одеяла. Потом они договаривались встретиться на углу, покупали уже упомянутые сэндвичи, бежали к нам домой и падали на диван.

Я страшно возмутилась. Где-то в глубине души я, конечно, понимала, что с моей стороны это было нечестно. Лето после окончания школы, этот короткий отпуск между тяжким школьным трудом и поступлением в колледж, должно быть отдано отдыху. Больше того, это валяние на диване было делом временным. Через пару недель сыну предстоял отъезд на нашу семейную ферму в северной глухомани штата Нью-Йорк, где Джейкоб весь остаток лета будет чистить свинарник, а не сидеть на диване.

Но сдержаться я не могла. Роль ответственного родителя взяла верх. Разве можно так бездарно проводить свободное время? Конечно же, нельзя просто прохлаждаться и, по сути, ничего не делать.

Но в ту же секунду меня вдруг осенило. Наверное, это нельзя назвать ничегонеделаньем. Время, проведенное среди макак, изменило мое отношение к поведению этих милых подростков. Посмотрите только на их близость, на их общение! Они находились в очень тесном физическом контакте, так же как привязанные друг к другу обезьяны. Послушайте только их дружеские подначки! Даже во время игры они общались, смеялись, комментировали свои действия и вспоминали случаи из жизни, добродушно подшучивая друг над другом. Это был человеческий эквивалент груминга. Еще важнее было то, что, подобно молодым макакам, они были готовы покинуть группу, в которой выросли, и теперь должны будут пробиваться в новом для себя огромном мире. Они покинут свои семьи, им придется расстаться и друг с другом. Это будет нелегко, и тем более драгоценными становились в их глазах эти минуты тесного общения.

Джейк и Кристиан познакомились в годовалом возрасте. Когда им было по четыре года, они объявили себя лучшими друзьями. Они всегда учились в одном классе, всегда играли в одних командах и даже надевали одинаковые костюмы на Хеллоуин – в каком-то году это был Халк, в следующем – морфсьюты[20]. Их дружба выдержала испытание двухлетней разлукой, когда мы жили в Гонконге, потом Джейк был рядом, когда родители Кристиана развелись. Их взаимная привязанность поражает всех, кто их знает, – родителей, учителей и даже их родных сестер и братьев (у меня нет такого Кристиана, сказал как-то один из моих младших сыновей). Нежная, приносящая радость, надежная, их взаимная привязанность стала для них тихой гаванью и фундаментом, на котором они будут строить свою дальнейшую социальную жизнь. В их отношениях полностью отсутствует ревность. У каждого из них есть и другие, иногда общие, друзья. Но их собственная дружба – это уютный, теплый, надежный дом, куда они всякий раз возвращаются.

В конце концов я прямо спросила их самих, что особенного в их отношениях.

– Мы никогда не ссоримся из-за ерунды, – ответил Джейк. – Мы никогда не ссоримся.

– Никогда, – подтвердил Кристиан.

Они не скрывают своей радости от общения друг с другом.

– Я не думаю, что кто-то может нравиться мне больше, – признается Джейк.

Но как они смогли так подружиться? Как мы вступаем (если нам, конечно, повезет) в такие отношения? Дружба так хорошо нам знакома, это настолько неотъемлемая часть нашей повседневной жизни, что мы часто поддаемся искушению и воображаем, что знаем о ней все. Но это не так. Мы думаем, что ценим ее. Но и это тоже не так, во всяком случае, не вполне. Даже я, человек, посвятивший жизнь описанию дружбы, говоривший с учеными о социальных взаимодействиях, часто упускаю важное. Я увидела совместную видеоигру, но забыла про теснейшую внутреннюю связь, соединяющую мальчиков. Это ошибка, которую делает большинство из нас во множестве контекстов – как родители, как супруги, как друзья.

Давно пора вывести дружбу на авансцену, присмотреться к ней и увидеть ее во всей ее подлинности. Это действительно вопрос жизни и смерти. Дружба записана в нашей ДНК, в программе нашей жизни, в строении наших организмов. Социальные узы обладают силой, задающей направление течению нашей жизни. Это означает, что дружба – это не предмет свободного выбора и не роскошь, которой можно пренебречь; дружба – это необходимость, чувство, играющее важнейшую роль в нашей способности к успеху и благополучию. Дружба – это, возможно, модель, по образу и подобию которой должны строиться все прочие отношения.

Наша социальная жизнь имеет богатую предысторию, и сейчас самое время начать знакомиться с нею.

Глава 1. Горячая привязанность

Если вам интересно, когда именно упали в землю семена новых идей о дружбе, точкой отсчета может стать февраль 1954 года, когда психиатр Джон Боулби познакомился с этологом Робертом Хайндом. Как символично, что современная наука о дружбе возникла благодаря дружбе!

Боулби и Хайнд были приглашены на научную конференцию, организованную в Лондоне Королевской медико-психиатрической ассоциацией (ныне Королевская коллегия психиатров). Позже они рассказывали, что их позвали в качестве «запасных игроков», так как не смогли приехать две «суперзвезды» этологии того времени – Конрад Лоренц и Николаас Тинберген[21]. Конференция была посвящена психолого-биологическому развитию ребенка. Эта тема казалась весьма далекой от дружбы, но только на первый взгляд. Чтобы изучать дружбу, надо прежде всего разобраться в том, что такое отношения. В областях своих научных интересов – в детской психиатрии и в этологии – Боулби, предложивший теорию привязанности, и Хайнд, наставник Джейн Гудолл и автор первых статей о социальных связях у животных, стали первыми, кто оценил важность и значимость социальных отношений.

Это, однако, не означало, что между двумя учеными непременно возникнет искренняя и глубокая дружба. Дружба обычно начинается со сходства. Конечно, оба были британскими учеными до мозга костей, но Боулби был на шестнадцать лет старше. По словам Хайнда, только разменявшего четвертый десяток, Боулби, которому тогда было уже около пятидесяти, являл собой «образчик англичанина более раннего, более чопорного поколения»[22]. Боулби был представителем высших классов; в раннем детстве его препоручили заботам няни, а затем, в еще совсем юном возрасте, отправили в закрытый частный пансион. (Позднее он говорил жене, что не отправил бы в пансион даже собаку.) Хайнд принадлежал к среднему классу – в то время это имело значение. Он был закаленным сыном семейства, проводившего все свободное время в походах и вылазках. Хайнд с ранних лет обожал наблюдать за птицами, и из этого детского увлечения произросла его научная карьера.

Во время войны Боулби работал психиатром и лечил молодых людей с душевными расстройствами, а Хайнд воевал в составе Королевских ВВС. Свои ранние работы Боулби посвятил важности пережитых в детстве потрясений. В ходе исследований он обнаружил, что изоляция и отсутствие эмоциональных отношений с заботящимся взрослым (как правило, с матерью) в ранние годы жизни почти всегда связаны с противоправным поведением и низкой способностью к привязанности в более старшем возрасте. Одна из первых его статей имела весьма примечательное название: «Сорок четыре малолетних вора: их характеры и условия жизни дома»[23]. Хайнд изучал жизнь не одичавших подростков, а диких животных. Он провел полторы тысячи часов в наблюдениях за синицами в окрестностях Оксфорда, собирая материал для диссертации. В Кембридже, где он руководил полевой зоологической станцией, Хайнд занимался сравнительным изучением разных видов птиц, делая упор на эволюционной важности агрессивного и демонстративного поведения. Одна из его первых статей была посвящена реакции «окрикивания» сов у зябликов. Эта статья произвела сильное впечатление на австрийца Лоренца, отца этологии, новой в то время науки о поведении животных.

В то время, когда готовилась конференция Королевской медико-психологической ассоциации, Боулби был занят поиском данных, которые могли бы подкрепить его идею о том, что для детей невероятно важны эмоциональная привязанность, тесные отношения с теми, кто о них заботится. Он стремился выйти за пределы психиатрии и обращался к смежным областям. Этология вызвала у него большой интерес, и ученый принялся искать человека, который помог бы приложить идеи этой науки к гипотезе о важности ранней привязанности. Годом ранее Лоренц с восторгом сообщил Боулби о блестящих способностях Хайнда. И после конференции Боулби пригласил своего молодого коллегу на обед.

Несхожесть характеров Боулби и Хайнда была компенсирована близостью их научных взглядов. Оба были любопытны, проницательны и хотели учиться. К окончанию трапезы Боулби был совершенно очарован Хайндом и понял, что нашел своего проводника в мир эволюционного мышления. Вместе они оповестили общественность о новом понимании важности и эволюционной адаптивности связей между индивидами. Привязанность, как открыли Боулби и Хайнд, не только имеет огромное значение для младенцев, но и помогает объяснить суть дружбы, связывающей людей всех возрастов.

Для того чтобы понять биологическую основу дружбы, надо для начала разобраться в том, что такое дружба и что требуется для ее возникновения. Биологическая составляющая намного более очевидна в других случаях социальных взаимодействий, например между матерью и ребенком – беременность, роды и вскармливание являют собой очевидные биологические процессы. То же самое касается половых отношений – никто не сомневается в том, что гормоны и нейромедиаторы играют тут решающую роль.

Дружба – материя более тонкая. Она касается феноменов, на первый взгляд, неосязаемых – таких, например, как эмоции, словесное общение и внутренняя работа ума. Для дружбы характерны очевидные культурные обертоны, маскирующие ее биологические основы. Так, совместные трапезы могут отличаться сотнями оттенков – это и древние вакханалии, и благотворительные церковные обеды, и девичники. Все эти трапезы являются способами социализации, но что вообще стоит за потребностью людей собираться за столом? Более примитивное, базовое стремление к единению.

У дружбы нет четко очерченных границ, что позволяет трактовать ее очень широко. Некоторые весьма ревниво относятся к самому этому слову и обозначаемому им понятию, приберегая слово «друг» только для немногих избранных. Другие же более щедры в его употреблении, иногда даже используют как обобщающий термин. «Друзья, римляне, соотечественники, одолжите мне ваши уши», – говорит Антоний в трагедии Шекспира «Юлий Цезарь». В результате часто размываются границы между друзьями и всеми прочими. Если исключить из круга друзей ваших родственников и половых партнеров, то вы не сможете назвать «лучшими друзьями» ни сестру, ни супруга. Однако мы очень часто именно так их и называем. С появлением социальных сетей само слово «друг» совершенно обесценилось, практически лишившись содержания и смысла. На Фейсбуке я «дружу» с людьми, с которыми училась в школе и колледже, но которых я едва ли узнаю, если мы случайно столкнемся на улице. Среди моих «друзей» те, с кем я встречаюсь ежедневно, и те, с кем я не виделась уже тридцать лет; однако дружу я с ними по-разному.

Очевидно, наша неспособность точно определить какое-то явление не означает, что его невозможно понять. Тем не менее ученые не склонны изучать явления, которые невозможно или трудно определить или измерить. Многие великие мыслители прошлого также не жаловали дружбу своим вниманием. Когда Майкл Пакалюк, профессор этики Вашингтонского католического университета, задумал в 1991 году собрать «главные философские сочинения о дружбе» – все, от Сократа, Монтеня и Ральфа Уолдо Эмерсона до вышедшего в 1970 году эссе писательницы Элизабет Телфер, – оказалось, что найденного едва хватит на «тощую антологию»[24]. Одни философы считали дружбу неинтересным предметом исследования, другие – неважным, не имеющим никакого значения. Внутренне присущая дружбе пристрастность отдает покровительством или противоречит философии морали[25]. Как бы то ни было, даже при самом ограниченном определении понятия я всегда предпочту друга любому человеку, который мне другом не является, я всегда с большей вероятностью окажу услугу своему другу, чем просто знакомому. Суть дружбы именно в таких дифференцированных отношениях. Нигде этот основной принцип не звучит так явственно, как в известной поговорке: «Друг поможет тебе сдвинуть дом, а хороший друг поможет сдвинуться с места самому»[26].

Афинские философы уделяли массу времени совместным прогулкам с друзьями и поэтому весьма убедительно писали о дружеских отношениях. Диалог Платона «Лисид» начинается с упоминания о том, как Сократ на пути из Академии в Ликей был приглашен присоединиться к группе молодых людей, стоявших у входа в палестру, где они любили собираться. «Мы здесь проводим время… Проводим же мы время большей частью в беседах, к которым с радостью привлечем и тебя», – говорят юноши Сократу. Он соглашается в основном потому, что рассчитывает получить удовольствие от беседы. «Философия, в том виде, в каком практиковал ее [Сократ], часто является выражением дружбы определенного сорта», – пишет Пакалюк[27]. Но, признавшись в «горячих» чувствах к своим друзьям, Сократ при этом оставляет читателя в полном неведении относительно того, что же это такое – друг.

У Аристотеля взгляд на дружбу отличается большей ясностью; он намного ближе к современному пониманию феномена. Его мысли по этому предмету так глубоки, что повлияли на практически все представления, возникшие позже. Русскому и английскому слову «дружба» примерно соответствует древнегреческое слово philia, и Аристотель считал philia одной из чистых, беспримесных радостей жизни. Он полагал, что philia может иметь разные оттенки: для выгоды (деловые отношения), для удовольствия (романтическая любовь) и для добродетели (истинная встреча умов). Аристотель также утверждал, что дружба, в самом широком смысле, необходима всем людям – богатым, бедным, молодым, старым, мужчинам, женщинам – и даже животным (эта последняя мысль была впоследствии забыта на тысячи лет). Он понял, что дружба требует позитивных чувств, взаимности, времени и знакомства. «Как гласит пословица, [люди] не могут познать друг друга, пока не разделят за трапезой традиционную [щепоть] соли, – писал он, – и не могут принять друг друга, или стать друзьями, до тех пор, пока не покажутся любезными друг другу и не завоюют взаимного доверия… ибо если стремление к дружбе приходит скоро, то сама дружба – нет»[28]. Однако самая дерзкая мысль Аристотеля: «друг – это второе я». Спустя две с половиной тысячи лет нейрофизиологи и генетики показали, что эта мысль более верна, нежели мог себе представить даже ее автор.

В XVIII веке шотландский философ Адам Смит, автор «Богатства народов» и создатель современной экономической науки, высказал прозорливую мысль, нашедшую подтверждение лишь много позже. Смит был одним из первых, кто заговорил об эмпатии, – в опубликованной в 1759 году книге «Теория нравственного чувства» он назвал ее «общим чувством». Смит смог увидеть, что эмоция, позволяющая индивиду физически ощутить то, что чувствует другой человек, является основой нравственности; он оптимистично изобразил политику, основанную на личной дружбе, каковая смогла бы объединить людей, создав нравственное и экономически справедливое общество[29]. Предвидение Смита не оправдалось, и это еще мягко сказано.

Когда в конце XIX века родилась научная психология, ее великий первопроходец Уильям Джеймс высказал догадку, что у психологических процессов существует биологический фундамент. Он прозорливо утверждал, что не всегда люди как должно питают свои социальные связи: «Люди ненадолго приходят в эту жизнь, наилучшим украшением которой являются дружба и близость, и очень скоро ее покидают, не оставляя следа, но, несмотря на это, они оставляют дружбу и близость без ухода, предоставляя им расти как траве на обочине, надеясь, что они сохранятся силой инерции»[30].

В ту же эпоху предвестником более современного понимания значимости социального контекста стала работа французского социолога Эмиля Дюркгейма. Он понял, что люди внедрены в определенные общественные группы, а эти группы могут осязаемо влиять на благополучие их членов. Дюркгейм также подчеркнул опасность социального отчуждения, которое он назвал аномией. В своей новаторской книге о природе самоубийства, вышедшей в 1897 году, он показал, что люди, вовлеченные в обширные социальные связи, менее склонны к суициду, и подчеркнул, что индивидуальные особенности не являются единственным фактором, побуждающим к самоубийству[31]. Это сделало Дюркгейма одним из первых ученых, недвусмысленно связавших узы дружбы с душевным здоровьем.

Тем не менее господствующие психологические школы – психоанализ и бихевиоризм – продолжали игнорировать дружбу. Зигмунд Фрейд рассматривал все отношения сквозь призму пола, а бихевиористы впали в другую крайность: они сосредоточились только на тех проявлениях психической деятельности, которые поддавались наблюдению и объективному анализу. Обе традиции затормозили научное изучение простого старого чувства привязанности и любви.

Таково было положение, когда явился Боулби. Он был убежден в фундаментальной важности отношений раннего детства, но, приступив к анализу имеющихся исследований, нашел очень мало источников, которые бы рассматривали проблему под этим углом зрения. Догму начала XX века могут исчерпывающе проиллюстрировать «Психологические основы ухода за ребенком» Джона Уотсона, президента Американской психологической ассоциации (книга была написана в 1928 году и стала бестселлером). Автор посвятил целую главу «опасности избытка материнской любви». Как пишет известная журналистка Дебора Блюм, его теорию можно свести к следующему утверждению: «Слишком частые материнские объятия и ласки могут сделать детство несчастным, а юношество превратить в кошмар, и даже настолько деформировать психику ребенка, что он вырастет неготовым к браку». Более того, Уотсон полагал, что непоправимый ущерб психике ребенка может быть причинен в течение буквально нескольких дней[32].

В середине XX века научные работы, касавшиеся раннего детства, были в основном посвящены недостатку родительского внимания. Таких исследований было немного, но они были на редкость добросовестны. Одна из первых работ такого рода была опубликована в начале сороковых годов. Психоаналитик Рене Шпиц в сотрудничестве с психологом Кэтрин Вулф пришел к выводу, что наилучший способ объективно оценить важность присутствия матери – это наблюдение за лишенными ее детьми. Шпиц прекрасно знал, как ужасна судьба детей, живших в приютах. В некоторых учреждениях детская смертность достигала 70 %. «[У помещенных в приюты детей], практически без исключений, развивались психиатрические расстройства, выражавшиеся в асоциальном поведении, склонности к правонарушениям, неустойчивости мышления, психозах или иных проблемах», – писал Шпиц. Причинами, как представлялось, были отсутствие стимуляции и отсутствие матерей. Прикрываясь требованиями гигиены, руководство приютов настолько далеко заходило в стерилизации среды, что «стерилизовало детскую психику», – сетовал он[33].

Для того чтобы изучить проблему, Шпиц наблюдал 164 ребенка в течение первого года жизни. Шестьдесят один ребенок находился на попечении нянечек в традиционном детском приюте. Остальные жили с родителями в разных условиях, включая и тюрьмы для осужденных матерей. Дети, росшие с родителями, как дома, так и в тюремных условиях, развивались приблизительно одинаково – судя по результатам доступных в то время психологических тестов. Особенно хорошо развивались дети, воспитывавшиеся в тюрьме, и Шпиц объяснял это тем, что их молодые матери просто души не чаяли в своих отпрысках. Дети, находившиеся в приюте, напротив, буквально чахли. Чрезвычайно чувствительные к инфекциям и подверженные другим заболеваниям, они «умирали от тоски», – писал ученый. Это болезненное состояние он назвал «госпитализмом», который определял как «условия, калечащие организм». Отрезанные от всякой визуальной стимуляции простынями, повешенными на ограждения их кроваток, они были лишены также игрушек и любых человеческих контактов на протяжении почти всего дня. «Каждый ребенок лежит в тесной кроватке до тех пор, пока не обретает способность самостоятельно встать». Правда, не всем детям было суждено дожить до этого переломного момента. Шпиц пришел к выводу, что не только недостаток физической, чувственной стимуляции приводил к депривации детей. «Мы считаем, что они страдали из-за того, что их чувственный мир был лишен человеческого общения, человеческого партнерства». Шпиц наблюдал помещенных в приют детей на протяжении первых двух лет жизни. Эти дети катастрофически отставали в развитии, 37 % из них умерли[34].

Поняв, что научные статьи не побуждают людей к действию, Шпиц и его единомышленники перешли к более наглядной, образной агитации. В 1947 году Шпиц снял черно-белый фильм под названием «Горе: угроза детству». Зрителю представляли одного за другим детей, которые поступали в приют счастливыми и пухлыми, а затем, в течение буквально нескольких недель, превращались в тени. Неулыбчивые, часто плачущие, они тянулись к Шпицу в отчаянной попытке найти в нем мать. На табличке, прикрепленной к кроватке одного из этих несчастных детей, было написано: «Лечение: верните ребенку мать»[35]. Второй фильм на ту же тему был снят в пятидесятые годы шотландским врачом и ученым Джеймсом Робертсоном. Название фильма говорит само за себя: «Двухлетнее дитя поступает в госпиталь». В те времена родителям госпитализированного ребенка дозволялось посещать его лишь раз в неделю на очень короткое время. Врачи и персонал были уверены, что такая изоляция необходима из гигиенических соображений и что дети от нее совершенно не страдают. Однако из фильма Робертсона следовало нечто совершенно противоположное. В нем рассказывается об очаровательной двухлетней Лоре, которая весьма уверенно вела себя по прибытии в больницу, но уже через неделю умоляла родителей забрать ее домой, а еще через неделю в разговоре с ними уже едва могла произносить членораздельные слова. «В конце фильма мы видим оцепеневшего, молчаливого и бесчувственного ребенка», – пишет Блюм[36].

Психиатры в своем большинстве отмахнулись от всех этих усилий как от невыносимой и антинаучной сентиментальщины. Но Боулби не последовал их примеру. Фильм Робертсона произвел на него неизгладимое впечатление и утвердил его во мнении, что детям в первые годы жизни необходима любовь. В 1951 году Боулби представил Всемирной организации здравоохранения весьма тревожный доклад. «Материнский уход за ребенком – это не повинность, которую по расписанию может выполнить медицинский персонал; этот уход требует живого человеческого отношения, каковое меняет характер обоих его участников», – писал он. Впечатляющий доклад о связи между материнской заботой и душевным здоровьем ребенка поднял волну интереса, но нужны были более весомые доказательства, и Боулби решил, что сможет найти их в этологии[37].

Этология в то время была новой наукой. Лоренц, совместно с голландцем Нико Тинбергеном, многие годы преподававшим в Оксфорде, и своим соотечественником Карлом фон Фришем, взял на вооружение радикально новые методы и цели, что принесло всем троим Нобелевскую премию 1973 года[38]. Во-первых, они стремились изучать животных в естественной среде их обитания, а не в неволе. Во-вторых, они ярко доказывали, что сложные элементы поведения являются таким же следствием эволюции, как и анатомические признаки, например рога и клювы. Так, фон Фриш расшифровал значение виляющего танца медоносных пчел[39]. После обнаружения обильного источника пищи пчела возвращается в улей и передает информацию другим пчелам, выписывая на поверхности сот восьмерки. По ориентации этих восьмерок и по некоторым другим характеристикам танца пчелы понимают, в каком направлении надо лететь за нектаром и как далеко тот находится. В 1951 году Тинберген опубликовал ставшую популярной книгу «Изучение инстинкта», которая представила идеи этологии широкой аудитории. Именно эта книга в первую очередь привлекла внимание Боулби. Двенадцать лет спустя Тинберген напишет не менее важную работу, в которой были сформулированы четыре вопроса, определившие направление последующих этологических исследований. В этих вопросах выражена суть двухуровневого подхода: как и почему животные ведут себя определенным образом, и эти вопросы лежат в основе современного изучения дружбы. Какие факторы определяют поведение (то есть какие физиологические процессы лежат в его основе)? Как оно меняется на протяжении жизни животного? Какова адаптивная ценность дружбы? И как именно эволюционировало такое поведение?[40]

Среди первых достижений этологии одним из важнейших стало открытие Лоренцем феномена импринтинга. За счет этой способности к запечатлению птенцы учатся узнавать своих родителей. После серии экспериментов Лоренц пришел к выводу, что птенцы социально привязываются к первому увиденному ими «заметному предмету» – большему, чем спичечный коробок, и движущемуся. Даже красная вращающаяся коробка или зеленый мяч могут восприниматься птенцами как мать – так утверждал Лоренц. В своих самых знаменитых опытах он заставлял птенцов уток и гусей воспринять себя как родителя; известна классическая фотография, на которой за ученым по лугу семенит стая юных серых гусей[41].

Боулби сразу оценил важность этого нового мышления о поведении. Он был глубоко убежден, что типичное поведение маленьких детей определяется причинами, коренящимися в глубинах человеческой истории. В одной из их многочисленных и долгих дискуссий Хайнд, вероятно, и рассказал, что «птенцы утки должны все время находиться поблизости от матери, иначе их может привлечь и заманить к себе сапсан или другая хищная птица, и Боулби принял это к сведению и включил в свое понимание детского поведения». В Хайнде Боулби нашел редактора и интеллектуального соратника. Этолог читал все ранние статьи психиатра по теории привязанности, а затем отсылал их автору, испещренные красным карандашом, – как работы его студентов. (В благодарность Боулби посвятил Хайнду одну из своих книг.)

Боулби, также с помощью Хайнда, стремился доказать, что дети, оказавшиеся в изоляции в госпитале и так ярко показанные в фильме Робертсона, реально приобретали серьезные психические и физические заболевания. На своей полевой биостанции в Мэдингли, где прежде проводились опыты исключительно на птицах, Хайнд создал колонию макак-резусов, для того чтобы изучить последствия разлучения детенышей с матерями. Ученый обнаружил, что разлучение на самом деле вызывало определенные трудности у обезьян, но он также выяснил, что не все отношения между ними были эквивалентны. Результаты разлучения варьировали в соответствии с качеством детско-материнских отношений, и, более того, сами эти отношения варьировали в зависимости от социального контекста. Хайнд начал понимать, что критически важно определить, что такое взаимоотношения и как их могут изменять внешние обстоятельства[42]. После множества экспериментов и длительных размышлений он пришел к определению, которое рассматривало отношения – в том числе и между друзьями – как результат повторных взаимодействий между двумя индивидами, причем каждое из них строится на фундаменте предшествующего. Это определение объясняет, почему приятный разговор заставляет вас желать продолжения беседы, причем с каждым разом общение, таким образом, оказывается богаче.

Работа с макаками привела Хайнда в только что возникшую науку приматологию, в которой он вскоре приобрел немалый авторитет, сделавшись наставником таких необычных студентов, как, например, Джейн Гудолл (получившая, не окончив колледжа, степень доктора Кембриджского университета по предложению Луиса Лики) и Дайан Фосси, применявшая нетрадиционные методы в опытах с гориллами в Руанде[43]. Хайнд высоко ценил обеих женщин за то, что они убедили его в важности индивидуальных отношений и в существовании индивидуальных различий у животных.

Кроме того, Хайнд познакомил Боулби с работами Гарри Харлоу, американского психолога из Висконсинского университета[44]. Так же, как Боулби и Хайнд, тот считал, что сможет открыть некоторые фундаментальные истины о любви и преданности, изучая отношения матери и ребенка не у людей, а у обезьян. Блистательный новатор, Харлоу выполнил ставшие знаменитыми эксперименты на макаках-резусах, казавшиеся тогда, в пятидесятые, спорными, но предоставившие ученым мощные аргументы. В книге «Любовь в парке убийц», биографии Харлоу, Дебора Блюм пишет, что сила его работы, соединившей любовь с пониманием жизни, «заставляет отчетливо увидеть, какую огромную роль в ней играют отношения». Харлоу был твердо убежден, что это самый ценный результат его трудов: «Если обезьяны чему-то нас научили, так это тому, – говорил он, – что прежде чем учиться жить, надо научиться любить»[45].

Ученый делал с обезьянами то, что было невозможно делать с людьми (и то, что сегодня нельзя делать и с обезьянами). Он манипулировал их воспитанием, изолировал детенышей, предоставлял им неодинаковый уход и помещал в компании различных товарищей по играм в разные периоды их жизни. В одном из самых показательных опытов Харлоу отлучал детенышей от матерей и помещал юных макак в клетку, где находились две «суррогатные матери». Обе они представляли собой сооружения из проволочной сетки, увенчанные чем-то отдаленно напоминающим лицо. Главное различие «матерей» заключалось в том, что у одной в центре корпуса была размещена бутылка с молоком; вторая же была закутана в мягкую махровую ткань, но пищу не предлагала. Юные мартышки безошибочно шли к проволочной фигуре с бутылкой только для того, чтобы поесть. «Мамой» же для них была мягкая и пушистая. Это означало, что одной только пищи, вопреки господствовавшим фрейдистским теориям, недостаточно для формирования детско-материнских уз.

В конце пятидесятых годов Боулби опубликовал статью «Природа привязанности ребенка к матери»[46]. В ней он заложил начала теории привязанности, показав ее эволюционное происхождение. Быть любимым очень важно. Это утверждение лежит в основе теории. Хотя младенец нуждается и во многих других вещах – пище, укрытии, чистоте и безопасности, – самое большое значение для него имеет любовь. Новорожденный ребенок мало что может, но все в его ограниченном поведенческом репертуаре – «сосание, прижимание, копирование, плач и улыбка» – предназначено для обеспечения любви за счет привязывания к себе родителя, писал Боулби[47]. Он открыто отстаивал адаптивную ценность такого поведения. Без заботливого родителя ребенок умрет. Просто умрет, так как не сможет жить.

Революционность такого взгляда трудно переоценить. В британском сообществе психиатров Джон Боулби стал персоной нон грата; его перестали приглашать на встречи. Сегодня же его справедливо вспоминают как человека, фундаментально изменившего наши представления о первых годах человеческой жизни. В меньшей степени признано другое его достижение, имеющее большое значение для понимания природы дружбы. Хотя Боулби сосредоточил свои исследования на отношениях матери и ребенка, он в конце концов пришел к пониманию привязанности как пожизненного феномена. В первой книге своей фундаментальной трилогии «Привязанность» он писал, что и в юношестве, и в зрелом возрасте привязанность как форма поведения является «непосредственным продолжением» такого же поведения в детстве и, помимо семьи, направляется во внешний мир, в том числе на общественные группы и учреждения. Как отмечал ученый, в дни болезней и бедствий взрослым часто требуются другие люди; в условиях внезапно возникшей опасности человек почти всегда ищет близости других людей, которых он знает и которым доверяет. У Боулби вызывал резкое неприятие фрейдистский взгляд, согласно которому такое поведение считалось неестественным. «Назвать поведение привязанности во взрослой жизни регрессивным – на самом деле значит не увидеть ту исключительно важную роль, которую оно играет в жизни человека от его рождения до смерти»[48][49].

Всего через несколько лет после знакомства Боулби и Хайнда завязались еще одни дружеские отношения, имевшие большое значение для изучения дружбы. Это знакомство состоялось в Массачусетсе. В 1956 году двадцатишестилетний Стюарт Альтман постучался в дверь кабинета гарвардского биолога Эдварда Уилсона. У Альтмана были неприятности. Недавно приехавший в Гарвард докторант, высокий, чрезвычайно серьезный бородач, стал там белой вороной из-за своих необычных интересов. Получив магистерскую степень по биологии в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, Альтман два года прослужил в армии в должности паразитолога; один из сослуживцев рассказал ему о необычайном острове возле Пуэрто-Рико, где на воле живут обезьяны. Альтмана, собственно, и до этого интересовало социальное поведение. История о Кайо звучала заманчиво – там можно было заняться сбором материала о социальных взаимодействиях, а затем на его основе написать докторскую диссертацию. Но область подобных исследований была в то время новой и неизведанной; немногие ученые пробовали себя на этом поприще[50]. Практически никто не изучал жизнь животных в природе, за ними наблюдали только в неволе. (Европейцы в то время занимались по преимуществу птицами и насекомыми.) До приезда Джейн Гудолл в заповедник Гомбе, где ей было суждено изменить представления ученых и широкой публики о шимпанзе, оставалось еще целых четыре года. В результате, когда Альтман стал искать наставника и руководителя, ни один из гарвардских биологов не заинтересовался его идеями, да, собственно, никто и не знал, в чем должно было заключаться руководство. Наконец декан факультета отправил Альтмана к Эду Уилсону, бывшему в то время младшим научным сотрудником. «Мы на 95 % уверены, что в следующем году он станет штатным преподавателем, – сказал декан Альтману. – Поговорите с ним»[51].

Уилсон был старше Альтмана меньше чем на год. Страстный натуралист, он вырос, исследуя природу своего родного Юга. Во всяком случае, страсть к изучению фауны не оставляла его с тех пор, как он впервые увидел выброшенную на берег Мексиканского залива медузу. Было ему тогда всего семь лет. Тем же летом произошло еще одно событие, повлиявшее на дальнейшее течение его жизни, хотя и иным образом. Однажды, поймав колючую чопу, Уилсон слишком сильно дернул рыбу, чтобы снять ее с крючка. Рыба отлетела ему в правый глаз и повредила его своим шипом так, что мальчик почти ослеп на этот глаз на несколько месяцев. Позднее, когда Уилсон был уже подростком, у него ухудшился слух; он стал плохо слышать звуки высокой частоты. Позже сам он объяснял эту избирательную глухоту наследственностью. Вскоре после этого Уилсону подарили бинокль, и он принялся наблюдать птиц, но при этом обнаружил, что не может толком ни видеть, ни слышать их. Тогда он решил заняться изучением насекомых, в частности муравьев. «Мне пришлось выбрать какой-то один вид животных, потому что огонь уже был зажжен, и я взял то, что был в состоянии взять, – писал он в своих воспоминаниях, в книге „Натуралист“. – Мне было суждено прославить крошечных созданий, которых можно взять большим и указательным пальцами и приблизить к глазам, чтобы хорошенько рассмотреть»[52].

Но, несмотря на то что Уилсон сосредоточился на земле, на распознавании мельчайших деталей, отличавших виды муравьев, и на классификации популяций семейства Formicidae в мире, он не был только энтомологом. Он сам считал себя рассказчиком, и излагал он великую сагу жизни, стараясь сложить полную историческую картину жизни на Земле из тех фрагментов, которые находил в природе. «Если биолог-экспериментатор предсказывает результат своего опыта, то биолог-эволюционист задним числом объясняет исход эксперимента, уже поставленного Природой; он извлекает науку из истории», – полагал Уилсон[53]. На его взгляд, те, кто знает естественную историю, уже имеют в своем распоряжении великое множество ответов в виде фактов и данных, которые лежат перед их глазами. Главное здесь – задать правильные вопросы.

Фундаментальный вопрос, касающийся сущности эволюционной науки, таков: «Почему? Почему люди, обезьяны, птицы, муравьи и все другие существа являются такими, какими мы их видим?» Чарльз Дарвин прошел долгий путь, ответив на этот вопрос своей теорией естественного отбора. Сначала он отметил, что живые организмы обладают разнообразными характеристиками (признаками), например такими, как окраска оперения колибри, размер синего кита или многочисленные оттенки волос у людей. Затем он установил, что те признаки, которые оказались наиболее полезными, которые обеспечивают лучшее выживание обладающих ими существ, с большей частотой появляются у представителей следующего поколения. Но идея не была лишена недостатков. В ней обнаружились пробелы. Главная проблема заключалась в том, что никто не мог решить, как именно естественный отбор, ключевой феномен теории Дарвина, работает на практике. «Наследственность была ахиллесовой пятой теории и головной болью Дарвина», – писал Карл Циммер в книге «Эволюция: торжество идеи»[54]. По случайному совпадению, как раз в то время, когда Дарвин создавал свою книгу об эволюции, никому не известный монах Грегор Мендель выращивал горох в городе Брюнне (Брно), расположенном ныне на территории Чехии. Скрещивая тысячи экземпляров гороха – поколение за поколением, – Мендель выявил некоторые принципы наследования признаков, но в то время никто не связал его открытия с идеями Дарвина; это произошло много позже. Без этой жизненно важной связи принципы естественного отбора повисли в воздухе, и к двадцатым годам некоторые ученые уже не считали эволюцию реальным фактом.

Но затем последовал прорыв. Группа ученых во главе с американским биологом Сьюэллом Райтом и британским генетиком и статистиком Рональдом Фишером наконец соединила естественный отбор с генетикой. Они показали, что отбор «явился по большей части результатом изменений в судьбе разных форм генов», – отмечал Циммер[55]. Работа этих ученых дала теории эволюции фундамент, которого она до этого была лишена. Другие ученые принялись возводить на этом фундаменте следующие этажи теории эволюции; зоологи уточнили классификацию видов, а палеонтологи накопили достаточно ископаемых остатков для того, чтобы составить осмысленную схему эволюции. К пятидесятым годам это более глубокое понимание единства эволюции и генетики, называемое синтетической теорией эволюции, окончательно утвердилось в науке и в общественном сознании[56].

Но у теории Дарвина оставалась еще одна проблема. Как объяснить альтруизм? Дарвин установил, что некоторые муравьи в колонии не способны размножаться, посвящая свои жизни служению другим особям группы. Удивлялся Дарвин и поведению птиц, которые подают сигналы при приближении хищников. Зачем делать себя легкой мишенью? Такое самопожертвование не вязалось с теорией, в основе которой лежало стремление к выживанию.

Этот вопрос еще оставался открытым, когда Альтман сказал Уилсону, что хочет в течение двух лет понаблюдать социальное поведение макак-резусов на островке Кайо-Сантьяго. Уилсон принял эту идею с восторгом. «Нам не потребовалось много времени, чтобы понять, что мы изучаем две группы организмов – муравьев и приматов, – обладающих самыми сложными социальными системами в животном царстве, – вспоминал Альтман много лет спустя. – Вопрос заключался в том, есть ли между этими группами что-то общее»[57].

В июне 1956 года Альтман впервые прибыл на Кайо-Сантьяго, именно туда, где я побывала с Брент. Этот остров сам стал в 1938 году ареной проведения вынужденного эксперимента в области социального поведения. К этому времени стало понятно, что большая война неизбежна и многие регионы земного шара станут опасными или вообще недоступными. Кларенс Карпентер был одним из немногих американских ученых, обеспокоенных тем, что надвигавшиеся военные действия смогут перекрыть доступ к обезьянам Старого Света, обитающим в Индии и на Дальнем Востоке[58]. Первопроходец в изучении приматов в дикой природе, Карпентер живо интересовался вопросами поведения, но отвечать на них, не наблюдая животных, он, естественно, не мог. Его научная база, Колумбийский университет, была, кроме того, базой факультета тропических болезней, специалистам которого требовались животные для биомедицинских исследований. Карпентер убедил своих коллег в том, что решением могло стать создание новой колонии обезьян в Северной Америке. Эту колонию предстояло заселить макаками-резусами, животными, которые, ввиду своей выносливости, были превосходными объектами биологических и медицинских исследований. Кайо-Сантьяго, маленький, в то время пустынный островок у восточного берега Пуэрто-Рико, близ города Умакао, являл собой самое подходящее место для будущего питомника. Владельцев острова, которые пасли там коз, убедили освободить его для науки.

Были собраны деньги, и Карпентер отплыл в Индию в сентябре 1938 года, чтобы, как он сам выразился, заняться весьма нервным промыслом – отловом достаточного количества здоровых макак-резусов. Ему пришлось платить баснословные суммы вымогателям-посредникам, но в конце концов на территории семи провинций было поймано и доставлено в Калькутту достаточное число животных. Поиски капитана, готового переправить Карпентера и его обезьян домой, тоже потребовали времени и денег, потому что «пятьсот животных практически заняли всю палубу большого сухогруза», – вспоминал Карпентер. Когда живой груз был наконец доставлен на американский корабль «Коамо», война уже сделала Суэцкий канал небезопасным, и капитан решил плыть через мыс Доброй Надежды, огибая Африку. После остановок в Бостоне и Нью-Йорке Карпентер и его подопечные прибыли наконец в Пуэрто-Рико в начале декабря, через сорок семь дней после отплытия из Калькутты. Было пройдено четырнадцать тысяч миль, и на протяжении всего путешествия Карпентеру приходилось работать по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки. «Целыми днями я чистил клетки и кормил животных; это изматывало и в плохую, и в хорошую погоду, – вспоминал он позже. – Можете себе представить, какую радость я испытал, доставив груз до места назначения»[59].

Хотя предполагалось, что Кайо станет питомником для разведения обезьян, у Карпентера была еще одна цель: создать для животных естественную среду обитания, где он мог бы относительно легко наблюдать взаимодействие обезьян. «Я был заинтересован… в способах самоорганизации популяции видами социального поведения, которые возникают среди животных спонтанно», – говорил он. Главный вопрос, интересовавший Карпентера, был относительно прост: почему животные живут группами? Но в 1938 году социальное поведение животных не было среди главных приоритетов науки. План изучения социальных взаимодействий на Кайо-Сантьяго прилагался к организации питомника, как включают расходы на здравоохранение в счет ассигнований на постройку шоссе.

Надежды Карпентера на то, что, освободившись из клеток, макаки самоорганизуются в группы соответственно регионам, откуда они прибыли, оказались беспочвенными. Обезьяны смешались, а затем последовала кровавая вакханалия: как территориальные животные, они попытались установить новую иерархию. Десятки особей погибли, включая и детенышей. Многих самцов утаскивали в море и топили. Поредевшее стадо в конечном счете разделилось на пять отдельных групп. Каждая обезьяна, живущая сейчас на острове, является потомком тех животных.

Несмотря на невероятные усилия, Карпентеру года два не удавалось установить на острове порядок. Тем не менее уже первые наблюдения оказались весьма плодотворными. Он сумел отметить сходство в поведении приматов – людей и обезьян – в то время, когда это видели очень немногие, за десять лет до того, как вышли в свет работы Харлоу. Карпентер писал, что, наблюдая обезьян, можно заметить зарождение начал человеческого поведения, однако «свободного от культурных барьеров и отчужденного от нашего в достаточной степени для того, чтобы избежать хорошо известных [sic!] ошибок, связанных с изучением человеком самого себя»[60].

Однако после столь многообещающего начала ситуация на Кайо резко ухудшилась. США вступили во Вторую мировую войну, финансирование питомника и интерес к обезьянам иссякли. К середине пятидесятых годов численность особей уменьшилась до 150, причем все животные находились в плачевном состоянии. Дело могло закончиться гибелью всех макак.

Но в этот момент на остров прибыл Стюарт Альтман. Колония только что получила небольшую сумму денег от Национальных институтов здравоохранения, а также заручилась поддержкой Университета Пуэрто-Рико. Альтман составил каталог уцелевших животных – он поймал, взвесил, заклеймил и измерил всех обезьян на острове. Надо было восстановить все обветшавшие постройки. На это ушло несколько месяцев, но Альтман в конце концов установил относительный порядок, что дало ему возможность возобновить научную работу. Здесь он тоже начал практически с нуля. О поведении макак было известно очень мало, и даже самые яркие из прежних описаний, как казалось Альтману, «были очень несправедливы к способностям этих замечательных животных»[61].

Подобно путешественнику, наносящему на карту новую территорию, Альтману для начала надо было определить границы поля успешного наблюдения. Проблема номер один заключалась в том, что обезьяны знали, что он находится среди них. Альтман принял решение расположиться в месте с хорошим обзором и выжидать, ничем себя не проявляя. «Если обезьяны двигались ко мне или вокруг меня, то я ничего не мог с этим поделать, – писал он. – На близком расстоянии я избегал долго смотреть им в глаза». Временами, когда это было необходимо, ученый непосредственно общался с обезьянами на понятном для них языке. Когда нападение представлялось неминуемым, он угрожал макакам, топая обутой в тяжелый ботинок ногой. Если ему надо было приблизиться к обезьянам, когда они проявляли настороженность, он бросал им еду. Иногда он щелкал языком и нежно причмокивал губами, как делают обезьяны, когда хотят выказать дружелюбие. Альтман решил, что поведение можно считать социальным только в том случае, если оно направлено на других. Он использовал понятие уровня коммуникации, чтобы выяснить, где проходят границы между группами, и так определить «сообщество», чтобы в его состав попадали те обезьяны, которые регулярно соприкасаются друг с другом и по этому признаку отличаются от особей иного сообщества, с представителями которого они контактируют редко. Помимо этого, Альтман, по его словам, предоставил обезьянам самим показать, каковы базовые ячейки их социального поведения.

Через несколько месяцев, в самый разгар работы, на Кайо-Сантьяго приехал Уилсон. Два дня, проведенные на островке, вспоминал он, «стали настоящим откровением и поворотным пунктом в мышлении». Уилсон практически ничего не знал о сообществах макак, но был по-настоящему захвачен тем, что увидел. «Я был буквально зачарован сложным и подчас жестоким миром, основанным на силовом доминировании, на родственных узах, территориальных спорах, угрозах, демонстрациях и жестоких интригах. Я научился определять ранг самца по его походке, научился оценивать страх, испытываемый макакой, а также читать угрозы по выражениям лиц и по осанке»[62].

Днем два длинноногих биолога мерили шагами остров. Вечерами принимались сравнивать поведение обезьян и муравьев, находя сходства и различия. Обсуждали они и социальное поведение термитов. Потом, когда Уилсон и Альтман сидели у Малой Отмели, наблюдая насекомых и приматов, все их раздумья о поведении животных разных видов свелись к одному вопросу: существует ли единая теория, объясняющая поведение всех этих видов и пути взаимодействия их особей, и нельзя ли включить в границы ее применения и человека?[63]

Эта идея казалась тогда чересчур радикальной. Не будем забывать, что все это происходило в пятидесятые годы. Тогда было общепринятым, что человеческое поведение – продукт воспитания, воздействия окружающей среды, короче, является приобретенным феноменом. Говорить о том, что природа тоже играет в нем какую-то роль, было строгим табу, и Уилсон убедился в этом на собственном опыте. «Большинство социологов к тому времени пришли к единодушному мнению, – отмечал он позже, – что человеческий мозг – это чистый лист, что человеческое поведение, включая и социальное, определяется исключительно случайностями культурной эволюции и обучением и что такого понятия, как человеческая природа, вообще не существует; согласно этому мнению, инстинкты не существуют, если не считать некоторых поведенческих феноменов на самом примитивном, базовом уровне. Это представление было нерушимой догмой»[64].

Во время тех достопамятных бесед на Кайо-Сантьяго все кусочки мозаики, бессистемно рассыпанные в научном поле, внезапно сложились в отчетливый рисунок, контуры которого проступили сквозь туман, до этого застилавший глаза и Уилсону, и европейским этологам. Это новое видение требовало признать, что поведение муравья имеет определенное сходство с поведением некой абстрактной тети Нэнси. Точнее, у муравьев, конечно же, нет «друзей» в нашем понимании, но, возможно, – и в этом заключалась радикальность идеи – в жизни тети Нэнси и других человеческих существ гораздо меньше культурной индивидуальности, чем всем хотелось бы думать. Социальная активность, свойственная людям, – как, например, совместные трапезы, смех, споры или сердечное согласие, слепая привязанность к маленьким детям и ссоры с ними же, когда они подрастают, – имеет несомненное сходство с тем, что делают животные. Природа человека имеет с природой животных много общего. Даже нравственность, утверждал позже Уилсон, определяется – по меньшей мере отчасти – работой целого организма и головного мозга, точнее генами, формирующими тело и мозг. Ненависть, любовь, чувство вины и страх – то есть те самые эмоции, которые философы рассматривают, изучая понятия добра и зла, – зарождаются в гипоталамусе и лимбической системе головного мозга, отмечал Уилсон. «Что – вынуждены мы спросить – создало гипоталамус и лимбическую систему? Эти структуры развились в ходе естественного отбора»[65].

Гены, или, выражаясь по-другому, природа, играют важную роль в том, как мы взаимодействуем с членами нашей семьи, с друзьями, так же как, по утверждению Лоренца и Тинбергена, гены играют важную роль в механизмах, посредством которых утенок привязывается к матери. «Человеческие существа наследуют склонность к приобретенному поведению и формированию социальных структур; эта склонность наследуется числом людей, достаточным для того, чтобы считать ее проявлением человеческой природы», – писал Уилсон. К признакам, присущим практически всем человеческим культурам, относят, например, чувство привязанности между родителями и детьми, подозрительное отношение к чужакам и склонность к альтруизму в отношении близких родственников.

Этот новый раздел этологии получил самостоятельное наименование «социобиология», но, для того чтобы новая наука прочно укоренилась, потребовалась, как говорил Уилсон, «еще одна, самая важная идея»[66]. Такая идея родилась у скромного и застенчивого британского биолога Уильяма Гамильтона. Когда опубликовали его революционную статью[67], Гамильтон был еще студентом. Будучи настоящим книжным червем, он совершенно не умел выступать перед аудиторией и сам признался однажды, что не понял бы свои идеи, если бы ему пришлось выслушивать их от самого себя[68]. Но именно Гамильтон стал автором идеи настолько простой и изящной, что многие ученые удивлялись, почему она не пришла в голову им: это была идея родственного отбора.

На эту теорию Гамильтона натолкнули три обстоятельства[69]. Во-первых, его заинтересовала проблема альтруизма в дарвиновской теории естественного отбора: на этот вопрос был нужен ответ. Кроме того, Гамильтон хорошо разбирался в поведении общественных насекомых. Также его живо интересовали математические аспекты родства – доля генов, общих для родителя и потомка (50 %), для индивида и его внуков и племянников (25 %) и его правнуков и двоюродных сестер и братьев (12,5 %). Традиционно всегда считалось, что естественный отбор работает между предыдущими и последующими поколениями – я передаю своим троим сыновьям гены, перешедшие ко мне от отца с матерью, и это мотивирует меня помогать моим детям, чтобы обеспечить им наилучшие условия выживания, ибо они мои близкие родственники. Проведя мысленный эксперимент с насекомыми, которые размножаются клонированием, а следовательно, доля генов, общих с родными братьями и сестрами, у них больше половины, Гамильтон понял: если перенести естественный отбор с уровня целостного организма на уровень гена, то выяснится, что гены шире распространяются между и более дальними родственниками. Из этого следует, что если я помогаю своему двоюродному брату, то я все же способствую сохранению набора и моих собственных генов, пусть даже такая помощь и сотрудничество наносят мне определенный вред. В чисто математическом виде идея была сформулирована следующим образом: я поведу себя альтруистично, во вред самому себе ради того, чтобы спасти одного своего ребенка или родного брата (сестру), или четырех племянников, или восьмерых двоюродных братьев (сестер). Эта схема берет идею «приспособленности» – по существу, комбинации признаков, которые обеспечивают шансы индивида на выживаемость и репродуктивную успешность, – и разделяет это понятие на две категории. Прямая приспособленность обеспечивает выживание и репродуктивную успешность самого организма. Непрямая приспособленность касается других особей, располагающих теми же генами. То и другое вместе образуют единство, называемое «совокупной приспособленностью».

При таком подходе становится возможным предметно рассмотреть альтруизм. Другие ученые начали связывать альтруистическую мотивацию с мотивацией более высоких порядков. В 1966 году эволюционный биолог Джордж Уильямс так изложил эту новую идею: «Упрощая, можно сказать, что индивид, который максимизирует свои дружеские отношения и минимизирует отношения антагонистические, получает эволюционное преимущество, и естественный отбор будет благоприятствовать тем, кто действует во имя улучшения личных отношений»[70].

Для того чтобы картина сложилась полностью, недоставало еще одного фрагмента. Безупречная логика Гамильтона произвела сильное впечатление на Роберта Трайверса, еще одного гарвардского аспиранта; но, по его мнению, нужно было объяснить и случаи альтруизма вне системы родственных связей, например когда человек прыгает в воду, чтобы спасти тонущего незнакомца. Трайверс разработал модель взаимного (реципрокного) альтруизма, которая выявила в феноменах сотрудничества и альтруизма более тонкие нюансы[71]. Идея взаимного альтруизма основана на древнем как мир принципе: «Почеши мне спинку, а я однажды почешу твою». В подтверждение своей гипотезы Трайверс привел ряд примеров: симбиоз рыбок-чистильщиков с их хозяевами, предостерегающий крик птиц и многие случаи человеческого альтруизма.

Суть взаимного альтруизма заключалась в том, что цена, которую платит дающий, должна быть меньше, чем выгода, получаемая реципиентом. Камнем преткновения в гипотезе Трайверса (и он сам хорошо это видел) была проблема обмана. Что останавливает реципиента и не дает ему воспользоваться услугой к своей выгоде? Трайверс утверждал, что многие эмоции появились и развились именно для того, чтобы справиться с этой проблемой. Его модель позволяла предсказывать дружбу и эмоции, определяющие симпатии и антипатии; то, что сам автор называл моралистической агрессией, – сильную реакцию на воспринимаемое нами как несправедливость или нечестность. Модель предсказывает благодарность и симпатию, которые, согласно гипотезе Трайверса, развились в ходе эволюции как средства вознаграждения реципрокного альтруизма. Но это еще не все. Модель способна предсказывать чувство вины, доверие и репутацию (возможность узнать от других, можно ли рассчитывать на взаимный альтруизм того или иного человека). Ученый утверждал, что эти признаки можно усвоить в процессе воспитания. Они изменяются с самого раннего периода жизни под влиянием внешних условий. Эти признаки можно использовать для укрепления дружеских отношений. Трайверс признал, что его система весьма сложна: она напоминала настоящую реторту, где смешивались эмоции и мотивации. Он предположил, что именно эта сложность послужила причиной увеличения размеров мозга гоминид в плейстоценовую эпоху. Действительно, для того чтобы управлять всем этим конгломератом эмоций, требуется поистине огромная работа мозга.

Аргументы в пользу социобиологии были популяризованы Ричардом Докинзом в его вышедшей в 1976 году книге «Эгоистичный ген», где широкой публике была представлена идея, что гены, а не целостный организм, являются движущей силой естественного отбора. Кроме того, в 1975 году вышла книга Уилсона «Социобиология: новый синтез». На почти восьмистах страницах он обосновал важность изучения социального поведения на уровне популяций, а также представил убедительные данные в пользу генетического фундамента социального поведения.

В первых двадцати пяти главах книги представлен поистине энциклопедический обзор общественных микроорганизмов и животных. «Представьте себе на минуту термитов и обезьян, – писал Уилсон, видимо, вспоминая при этом тот достопамятный день на Кайо-Сантьяго. – И те и другие образуют группы сотрудничества, занимающие определенные территории»[72]. Последняя глава книги начинается с еще более вызывающего утверждения: «Теперь давайте рассмотрим человека в духе свободного изучения естественной истории, так, как будто мы – зоологи с другой планеты и нам надо составить полный каталог видов общественных животных планеты Земля». Высказывая свои гипотезы, Уилсон, отталкиваясь от общественных наук, исследует вопрос, как биологические основы человеческого поведения могут помочь нам лучше понять нашу собственную природу: «Сравнивая человека с другими видами отряда приматов, мы, возможно, сумеем обнаружить базовые, характерные для приматов признаки, которые лежат под поверхностью и помогут нам определить конфигурацию высших форм социального поведения человека». Он предположил, что если такое общественное поведение заложено в генах, то нам придется столкнуться с положительными и отрицательными сторонами этого явления: «Сотрудничество с членами группы может сочетаться с агрессивностью в отношении чужаков, творчество – со стремлением присваивать и обладать, а занятия спортом – со склонностью к насильственным реакциям и так далее»[73].

Критики нашли абсолютно неприемлемым аргумент, что это «гены заставляют нас поступать так, как мы поступаем», а наше социальное поведение в некоторой степени предопределено, а не является предметом культурной традиции. Публикация книги вызвала фурор. Самая непримиримая критика раздавалась под сводами Гарвардского университета. Критики во главе с биологами Ричардом Левонтином и Стивеном Джеем Гулдом, назвавшиеся «Группой изучения социобиологии», направили открытое письмо в бюллетень New York Times Review of Books[74]. На их взгляд, аргументы Уилсона были несостоятельны с научной точки зрения и опасны с точки зрения общественной. «Уилсон присоединился к большой когорте биологических детерминистов, чьи труды способствовали поддержанию государственных учреждений, освобождая их от ответственности за социальные проблемы», – писали они, обильно цитируя труды по евгенике и речи нацистских лидеров. Уилсон, бывший либералом по своим политическим взглядам, ничего не знал о подстрекательском письме своих коллег до тех пор, пока не прочитал его сам. Он стал настолько непопулярным, что на одной научной конференции какая-то молодая женщина в знак протеста облила его водой из кувшина.

Этот научный спор стал темой первой полосы New York Times в 1975 году[75], а два года спустя – темой обложки журнала Time. Над фотографией, где были изображены мужчина и женщина, управляемые нитями, словно марионетки, крупными буквами было набрано название статьи: «Почему вы делаете то, что делаете»[76]. Речь в статье шла о Гамильтоне, Трайверсе, Докинзе и Уилсоне. «Концепция ошеломляющая – и тревожная…» – так начиналась эта статья, а далее в ней говорилось следующее: «Все человеческие действия – даже спасение утопающего незнакомца или пожертвование миллиона долларов на благотворительность – могут в конечном счете быть проявлениями эгоизма. Нравственность и справедливость не являются более победоносным венцом человеческого прогресса; они развились из нашего животного прошлого и прочно укоренены в генах».

Идея, однако, оказалась более живучей, нежели возражения, против нее направленные.

Глава 2. Становление социального мозга

Наша общественная жизнь начинается с рождения. «Люди рождаются с предрасположенностью заботиться об отношениях с окружающими», – писала антрополог Сара Блаффер Хрди[77]. Но элементы этой естественной предрасположенности несовершенны и хрупки, их надо холить, лелеять и развивать. Установление и поддержание взаимной дружбы – нелегкое дело. Подрастая, малышам приходится трудиться, потому что для установления позитивных и прочных связей со сверстниками требуется значительное развитие когнитивных и эмоциональных способностей. Но ребенок должен преуспеть. В первые несколько лет жизни установление дружеских отношений с другими детьми представляет собой главную веху в развитии; в этом очень важна роль родителей – они должны всемерно помогать ребенку.

До того как он подружился с Кристианом, моему сыну Джейку приходилось довольствоваться мной, отцом и несколькими любящими няньками, но главным образом мной. Мы были вместе целыми днями. В течение первых нескольких недель это означало, что он лежал у меня на груди в гостиной нашей лондонской квартиры, а я в совершенном отупении смотрела телевизор, дойдя до такого состояния, что «Акварельный челлендж» – британское телешоу – казался мне невероятно захватывающим зрелищем. Позже, когда мы переехали в Бруклин, мы с сыном копались в песочнице, собирали пазлы и болтали о картошке, которую я чистила к ужину. Вместе мы проводили и ночи, по крайней мере у нас было именно такое впечатление, особенно в первые месяцы, когда надо было каждые несколько часов вставать, чтобы покормить или покачать малыша, а потом снова покормить и покачать… В каждом из наших взаимодействий, даже на фоне сильной усталости, когда я разговаривала с Джейком, а он в ответ лепетал что-то, когда я улыбалась или смеялась и он наконец начал отвечать мне тем же, когда я плакала и он удивленно смотрел на меня, стараясь понять, что происходит с мамой, мой сын оттачивал свои ранние социальные навыки, от которых зависели все его будущие дружеские отношения. В то время мы были вовлечены в первую фазу построения его «социального мозга» – он практиковался в выявлении и распознавании социальных сигналов и учился привязанности.

Особые связи между матерью и детенышем – это прерогатива млекопитающих; эта привязанность возникла, вероятно, около 225 миллионов лет назад. Рептилии и рыбы откладывают яйца и оставляют свое потомство на произвол судьбы, полагаясь на его собственные ресурсы. Для птиц характерны более глубокие родительские инстинкты; они охраняют свои яйца и ухаживают за птенцами в гнезде. Но млекопитающие вскармливают свое потомство, создавая тем самым мощную физическую связь. Само слово «млекопитающие» – по-латыни mammalia – происходит от слова mamma, «молочная железа», и означает вскармливание детенышей материнским молоком[78].

Однако среди млекопитающих, и даже среди приматов, именно человек отличается очень долгим периодом детства – у людей оно длится дольше, чем у представителей всех прочих биологических видов. Это результат своеобразной компромиссной сделки. «Скорость развития нашего мозга сильно замедлена, что имеет и положительное следствие – постнатальный опыт благодаря этому оказывает на формирование мозга большое влияние. Конечно, это означает, что мы и рождаемся более беспомощными, нежели другие приматы», – говорит психолог Марк Джонсон, специалист по когнитивному развитию, работающий в Кембридже и в Лондонском университете Биркбека[79].

Все выглядит так, будто человеческие дети появляются на свет в какой-то степени недоношенными – причем настолько, что некоторые педиатры называют первые три месяца жизни ребенка «четвертым триместром». Природе пришлось пойти на компромисс. Для того чтобы человек мог ходить прямо, на двух ногах, она создала женский таз слишком узким. За примерно сорок недель беременности плод вырастает до максимальных размеров, при которых мать еще может пропустить его по родовому каналу. После рождения дети являются полностью зависимыми созданиями, способными только есть, спать и плакать. Даже самого одержимого родителя можно простить за то, что он считает своего новорожденного ребенка не слишком общительным существом. Взаимность социальных отношений – обращение и ответ, действие и ответное действие – сильно нарушена в этот период, и создать эту взаимность – задача родителя.

Тем не менее с самого начала в мозгу ребенка заложена огромная социальная инфраструктура. Чувства – зрение, слух, осязание, обоняние и вкус – это проводники, с помощью которых дитя воспринимает и усваивает детали своего нового окружения и передает информацию о них в свой мозг, который уже запрограммирован на предпочтительную обработку социально значимой информации. Это в какой-то степени напоминает компьютер, в который загружены программы, ожидающие соответствующих адекватных команд. Лица, голоса и ласковые прикосновения запускают заложенные в мозгу программы. «На этих скромных началах строятся все отличающиеся высокой дискриминирующей способностью сложные системы, которые в более старшем возрасте – а на самом деле и всю оставшуюся жизнь – опосредуют привязанность к определенным людям», – писал Джон Боулби[80]. Нейрофизиологи сравнительно недавно начали более пристально присматриваться к тому, как работает этот процесс – создание социального мозга.

Одним ноябрьским днем я посетила «детскую лабораторию» в Центре изучения мозга и развития когнитивных способностей (Лондонский университет Биркбека). Соответствуя новизне своих задач, Центр располагается в современном здании, совсем не похожем на окружающие его георгианские особняки Блумсбери. На улице холодный ветер, поземка, а в приемной Центра тепло и уютно. Желтые стены разрисованы улыбающимися жирафами и слонами, вдоль стен синие и желтые кресла вперемежку с красными диванами; на полу разноцветные резиновые коврики и большие корзины с игрушками. Здесь ученые приветствуют своих регулярных посетителей, большинству из которых нет еще и двух лет.

Маленькая Аврора – одна из самых младших, ей всего месяц. Мать передает крошку аспирантке Лоре Пираццоли, которая бережно укладывает ее на коврик. Девочка все время находится в движении: ритмично сучит ножками и то сжимает, то разжимает кулачки. Мне кажется, что она внимательно всматривается в лицо Пираццоли, когда девушка склоняется над ней.

– Ты участвуешь в потрясающем исследовании, – воркующим голосом говорит она, чтобы успокоить ребенка.

Пираццоли расстегивает боди Авроры и укрепляет на ее груди электроды для снятия электрокардиограммы, нежно гладит малышку пальцем по животику, закутывает в мягкое шерстяное одеяльце, чтобы она не замерзла по пути в лабораторию.

– Ты просто звезда!

Аврору принесли сюда для исследования влияния прикосновений, но это лишь один аспект социальных взаимодействий, которые изучают в лаборатории. Ученые стремятся понять, как образуется структура, называемая «социальным мозгом», формированием которого, по их мнению, занято огромное число нейронов головного мозга. Эта концепция родилась сравнительно недавно. «Социальное познание, работа, направленная на то, чтобы сделать нас способными видеть и понимать других людей, вступать с ними во взаимодействие и думать о них и за них, – все это громадная часть того, что представляет собой наш мозг, наш разум и самые основы нашей природы», – рассказывает Нэнси Канвишер, сотрудница Массачусетского технологического института, в одной из своих лекций[81].

Для того чтобы понять, как устроен социальный мозг, можно прибегнуть к аналогии с географической картой. Подобно тому, как есть множество способов составить карту Соединенных Штатов, существует и много способов картировать головной мозг. Географически четыре доли мозга – затылочную, височную, теменную и лобную – можно представить как трехмерные версии Северо-Востока, Юга, Среднего Запада и Запада. В терминах эволюционной истории автоматические, эмоциональные и когнитивные «слои» мозга можно сравнить с древним, средневековым и новым периодами соответственно; отчасти «освоение» мозга напоминает освоение Америки: первые колонии, к которым добавилась Луизиана, а затем западный фронтир. (Конечно, с мозгом все обстоит не так просто и ясно, но понятие триединства слоев, которое было в семидесятые годы предложено нейрофизиологом Полом Маклином, концептуально весьма полезно[82].) Можно также представить себе головной мозг в понятиях путешествия и транспортной сети. Сети, связывающие между собой те или иные области мозга, – это система шоссейных и проселочных дорог, пересекающих всю эту воображаемую страну. Некоторые дороги сильно загружены – например, легко попасть из Нью-Йорка в Вашингтон, потому что ежедневно по маршрутам, их соединяющим, перемещается великое множество людей, и поэтому оба города связаны шоссейными и железными дорогами, а также воздушными трассами; но из Нью-Йорка в Вайоминг и обратно ездят намного реже, и поэтому добраться туда несколько труднее. То же самое верно и в отношении головного мозга. Активно используемые пути позволяют быстрее связывать соединяемые ими области, как это происходит в случае магистральных сверхскоростных автотрасс. Мозг, как правило, испытывает затруднения, сталкиваясь с чем-то необычным, но попросите его регулярно отправлять сообщения по одному и тому же пути – пусть даже очень длинному, – и он станет с каждым разом справляться с этой задачей все быстрее и быстрее.

Именно такая карта очень важна для понимания того, что представляет собой социальный мозг. Все, что делает мозг, зависит от совместно работающих нейронных цепей. Несмотря на то, что люди часто говорят о неких «центрах», которые отвечают за те или иные функции мозга, это представление является некорректным. Скорее речь идет о различных областях мозга, связанных друг с другом нейронами, и ученые говорят, что определенные области «опосредуют» или «влияют» на тот или иной вид деятельности или активности мозга. Социальный мозг – это рыхлая конфедерация структур и нейронных цепей, которые отграничены друг от друга, но перекрываются в ходе взаимодействия[83]. Однако в то время как вознаграждение, общение и способность представлять себе, что думают другие (ее называют ментализацией), реализуются по разным нейронным путям, мы, если продолжим аналогию с географической картой, должны представить себе, будто все эти пути проходят, скажем, через Чикаго. Например, пути вознаграждения идут через область вентральной покрышки и прилежащее ядро к префронтальной коре, но непременно проходят через миндалину, область, которая помогает определить, является ли воспринимаемое событие позитивным или негативным. Ментализация, с другой стороны, требует участия верхней височной борозды и височно-теменного узла – обе эти области очень важны для социального взаимодействия, – но при этом пути передачи опять-таки проходят через миндалину и префронтальную кору. В этой аналогии миндалина представляет собой Чикаго.

В самом начале жизни – как, например, в первые дни Авроры – первой частью социального мозга, которая начинает активироваться, являются области, отвечающие за обработку сенсорной информации. Эти процессы обеспечивают способность ребенка выявлять и распознавать, кто или что будет играть важную роль в его окружении.

Несмотря на значительный прогресс в области визуализации процессов в головном мозге, события, происходящие в нейронных цепях мозга младенцев, до сих пор остаются в нейрофизиологии в определенной степени terra incognita. В своем большинстве методы визуализации мозга, например функциональная МРТ, не учитывают специфику работы с маленькими детьми. Если ребенок не спит, то он активно двигается, что препятствует получению надежных сигналов, и кроме того, малыш не способен выполнять инструкции. Дети малы, и датчики и другое оборудование для них слишком тяжелы; необходимость пребывания в чреве огромных машин их пугает. Кроме того, работающий аппарат МРТ грохочет, как рок-музыканты на концерте.

Теперь, однако, появляется новая технология, позволяющая ненавязчиво заглянуть в мозг маленького ребенка, и первопроходцем в этой области стала «детская лаборатория» в Биркбеке. Прежде чем вернуться к Пираццоли, я поднялась наверх, к Саре Ллойд-Фокс, главному специалисту. Стройная тридцатилетняя блондинка, мать двоих детей, она начала работать в Биркбеке как раз в то время, когда в лаборатории приступили к исследованию возможностей функциональной ближней инфракрасной спектроскопии (ФБИКС) в работе с очень маленькими детьми. «До сих пор этот метод не применяли для работы с младенцами, – говорит Ллойд-Фокс. – Мы увидели в ФБИКС возможность заглянуть в социальный мозг в первый год жизни ребенка»[84]. Диссертация Сары посвящена адаптации метода к работе с детьми. ФБИК-спектроскопия дает возможность наблюдать, что происходит в мозгу маленьких детей (в первые два-три года жизни), когда они бодрствуют и реагируют на то, что видят, слышат и осязают; метод можно использовать независимо от того, смотрит ли ребенок видео, взаимодействует со взрослыми или просто играет пальчиками своих ног.

Как следует из названия, в функциональной ближней инфракрасной спектроскопии используется свет. Если вы в детстве, тайком от взрослых играя по ночам, прикладывали карманный фонарик к подбородку товарища по играм, то наверняка помните призрачное красное свечение отраженного света, яркость которого зависит от состава крови. Чем больше кислорода в крови, тем ярче красное свечение. Количество кислорода в крови, протекающей через определенную область тела, определяется метаболическими потребностями тканей этой области. Когда клетки мозга активны, кровоток в области активации усиливается в ответ на возрастающие потребности нейронов в кислороде и питательных веществах. Оксигенированная кровь имеет ярко-красный цвет. По мере извлечения кислорода из крови в работающих тканях она темнеет, приобретая синеватый или даже фиолетовый оттенок. Увидеть и оценить уровень кислорода в крови, протекающей в тканях мозга, невозможно, поднеся фонарик к черепу, но это можно сделать, если использовать свет ближнего инфракрасного спектра. Инфракрасные лучи невозможно увидеть невооруженным глазом, зато они свободно проникают сквозь кожу, кости черепа и ткань мозга.

У ФБИК-спектроскопии есть свои ограничения. Главное из них заключается в том, что инфракрасные лучи проникают в ткани на небольшую глубину. С помощью этих лучей можно рассмотреть только те процессы, которые происходят в коре головного мозга, в морщинистой массе вещества, составляющей поверхность мозга. К счастью, Ллойд-Фокс интересуется социальным поведением, а оно реализуется за счет нейронной активности именно в коре мозга, то есть в области, доступной для ФБИК-спектроскопии.

Саре пришлось модифицировать конструкцию головного излучателя, чтобы приспособить его к маленьким головкам испытуемых. Черную полоску, обнимающую голову ребенка, изготовляют из облегченной резины. Конструкция эта похожа на шапочку для плавания, открытую на макушке. Полоску оборачивают вокруг лба и висков и фиксируют с помощью липучек. У совсем маленьких детей полоску дополнительно укрепляют подбородочным ремнем. По сторонам головы на полоске находятся яркие круглые кнопки, соответствующие «каналам», расположенным над теми или иными областями мозга, подлежащими исследованию. Эти кнопки являются одновременно излучателями и датчиками отраженного света. Из затылочной части шапочки выходят электрические кабели толщиной в четверть дюйма (от каждого сенсора отходит свой индивидуальный провод). Вся конструкция напоминает торчащие вверх толстые косички. Выглядит она как нечто очень неудобное, но судя по тому, как легко дети переносят ношение этой шапочки, никаких неудобств они не испытывают.

Закрепив это оборудование на головах испытуемых, Ллойд-Фокс и ее коллеги приступают к выполнению классических поведенческих исследований, разработанных в прошлом. Некоторые из них в свое время выполнял Марк Джонсон, лаборатория которого находится неподалеку. «Именно он начинал все это», – говорит Ллойд-Фокс.

Однако Джонсон начинал не с детей. Он начинал с цыплят. Будучи в начале восьмидесятых аспирантом в Кембридже, Джонсон изучал импринтинг, поведенческую реакцию, ставшую известной благодаря Конраду Лоренцу. Джонсон хотел больше узнать о зрительных, слуховых и тактильных стимулах, лежащих в основе развития импринтинга у цыплят[85]. «В учебниках того времени говорилось, что цыпленок вылупляется из яйца и запечатлевает (производит импринтинг) первый же предмет, который попадает в поле его зрения. К этому-то предмету у цыплят развивается сильная социальная привязанность, – отмечает Джонсон. – Но мы показали, что это только часть истории». Следуя примеру Лоренца, Джонсон и его коллеги ставили на вращающуюся подставку красный ящик и демонстрировали его вылупившимся цыплятам, и действительно добились импринтинга. Но затем Джонсон решил установить на ящик чучело наседки. Импринтинг вырабатывался и на чучело наседки. Если у вылупившегося цыпленка был выбор – что запечатлеть – наседку-курицу или какой-либо другой предмет, то цыпленок всегда выбирал курицу. Потребовалось время, чтобы это увидеть, но в конце концов стало понятно, что это предпочтение действительно существует.

Но на чем основывалось это предпочтение в отношении курицы-наседки? Возможно, на том, что Джонсон назвал «куриностью», биологической значимостью – в данном случае – быть курицей[86]. Но, возможно, это предпочтение было связано с визуальной сложностью – контуры и оперение курицы оказались интереснее других предметов. Для того чтобы это выяснить, Джонсон и его коллеги принялись на разные лады компоновать части куриных чучел. Они собирали их в самом немыслимом порядке, создавая нечто вроде картин Пикассо, на которых конечности торчат из самых неожиданных частей тела. Самым надежным фактором импринтинга оказались признаки, сгруппированные в таком порядке, в каком они напоминают голову и шею, причем не обязательно куриную. Внимание цыплят привлекали также головы серой утки или хорька. «Особый интерес цыплята проявляли к области головы и шеи… такова была важная предрасположенность или предпочтение, которые заставляли их тянуться к матери-наседке, – говорит Джонсон, – что и предопределяло импринтинг и развитие социальной привязанности в отношении курицы».

Джонсон и его коллеги предположили, что нечто подобное происходит и с детьми, когда они впервые видят своих матерей. Дети, появляющиеся на свет, видят окружающий мир словно сквозь туманную пелену. Контрастность зрения новорожденного низка, и это открытие стало основанием для производства черно-белых игрушек для самых маленьких. Кроме того, новорожденные не воспринимают глубину пространства. Единственное, что они могут, – это сосредоточить взгляд на лице, которое находится от них на расстоянии 20–50 см; именно на таком расстоянии находится лицо матери во время грудного вскармливания.

Что такого особенного в лице? Особенного в нем очень немного, если не считать того, что лица как зрительные стимулы имеют наибольшее значение из всего того, что вы видите в окружающем мире. Для маленьких детей обнаружение человека, заботящегося о нем, и взаимная привязанность к нему – без преувеличения вопрос выживания. Для более старших детей и взрослых чрезвычайно важной составляющей здоровой общественной жизни становится способность читать выражения лиц. Этот навык с трудом дается людям, страдающим аутизмом. У детей, теряющих интерес к зрительным контактам к возрасту полугода, с большей вероятностью диагностируют аутизм несколько лет спустя[87]. Лица – это источник социально значимой информации об идентичности, возрасте, поле и эмоциональном состоянии в достаточно широком диапазоне. В течение жизни мы можем распознать и запомнить до 10000 лиц – в среднем около 5000 – и легко их различаем, несмотря на то что у всех лиц сходная геометрия, а у многих похожи и цвет кожи, и определенные черты – например, курносый нос и пухлые щеки[88]. Больше всего информации несут глаза. Широко ли они раскрыты или прищурены? Расширены ли зрачки или сужены в точку? Прямо ли человек смотрит или отводит взгляд? Эти детали говорят нам, радуется человек или расстраивается, доволен или насторожен. Контрастно выделяющиеся белки глаз позволяют нам проследить за направлением взгляда другого человека и вслед за ним перевести собственный взгляд на заслуживающий внимания предмет.

Подумайте о том, как трудно не выказывать свои чувства. Так происходит, потому что в процессе эволюции способность выказывать эмоции имела вполне определенную цель. Эмоциями вымощены пути общения. Более того, они «организуют наше сознание» – сортируют стимулы на вознаграждающие и угрожающие и на все, что находятся в промежутке. Многочисленные исследования, проведенные в различных культурах, показали, что от рождения человек располагает шестью общими для всех эмоциями: страхом, радостью, отвращением, удивлением, печалью, интересом. (Эти данные были недавно оспорены нейрофизиологом Лайзой Фельдман Барретт, автором книги «Как возникают эмоции»[89], но до сих пор общепризнанны.) К середине второго года жизни у детей начинают проявляться вторичные эмоции, зависящие от социальных взаимодействий. Условием появления этих эмоций является достижение определенной степени зрелости, достаточной для вступления в отношения с социально важными партнерами, реакция которых на поведение ребенка имеет для него большое значение. К этим вторичным эмоциям относятся гордость, стыд, вина, ревность и смущение. Все эти эмоции отражаются на лице. Черты лица – это палитра, пользуясь которой мы рисуем, а точнее творим, нашу общественную (социальную) жизнь. Эмоции представляют собой реакции на окружающий мир, способ подачи сигналов другим людям. Умение точно прочитывать эмоции очень важно. Для ребенка важно по выражению лица отличить, кто перед ним – потенциальный приятель или задира; для взрослого важно, например, понять, чего ищет посетитель бара, сидящий напротив: драки или романтического знакомства. Во многих отношениях изучение социального поведения – это изучение эмоций.

Новорожденные и грудные младенцы способны выражать радость, недовольство и остальные фундаментальные эмоции, но способны ли дети распознавать их у других людей? Что знают грудные дети о лицах? Рождаются ли они с какими-то предпочтениями в этом отношении? Или пониманию того, как важно выражение лица, дети обучаются позже? Это был вопрос, на который решил ответить Марк Джонсон. В поисках ответа он обнаружил одну небольшую, довольно противоречивую и поэтому оставшуюся незамеченной работу, опубликованную в 1975 году тремя исследователями – Кэролин Горен, Мерриллом Сарти и Полом Ву из Университета Южной Калифорнии[90]. Авторы статьи утверждали, что новорожденные поворачивают голову и переводят взгляд в сторону лица – или предмета, сильно напоминающего лицо, например в сторону носа, глаз и рта, нарисованных на круглом листе картона. Джонсон решил повторить исследование Горен, сделав условия опыта чуть более строгими.

Джонсон тогда только что окончил аспирантуру и был по-юношески самоуверен; ему казалось, что это будет быстро и легко. Работа заняла около четырех лет. Первой трудностью стал доступ к младенцам, которых для участия в эксперименте требовалось довольно много, при этом нужны были дети, только что появившиеся на свет. В конечном счете ученые, как акушеры, прибегли к телефонной системе оповещения; они теперь могли примчаться по первому зову, как только младенец оказывался на подходе. Через час после родов новорожденный уже лежал на коленях экспериментатора, который был вооружен тремя круглыми табличками, напоминающими теннисные ракетки. На одной «ракетке» был чистый лист бумаги, на второй было нарисовано обычное лицо (глаза, брови, нос и рот), а на третьей были нанесены те же атрибуты лица, но вразнобой – один глаз располагался на лбу, второй в области подбородка, нос и рот были перевернуты, а брови заключали нос «в скобки». Экспериментатор использовал один из этих рисунков в ходе каждого испытания. Сначала рисунок держали перед глазами новорожденного на расстоянии от 15 до 25 см. Потом, когда ребенок фиксировал взор на изображении, его медленно отодвигали сначала в одну сторону, а затем в другую, измеряя, на какой угол каждый младенец поворачивал голову или переводил взгляд, следя за изображением.

Раз за разом Джонсон и его коллеги убеждались в том, что новорожденные предпочитают лицо искаженному изображению или чистому листу. Исследователи пришли к выводу, что в течение первого часа после рождения дети уже располагали определенной специфической информацией о порядке расположения отдельных черт, составляющих лицо. Ученые также протестировали детей более старшего возраста, чтобы посмотреть, как долго сохраняется описанный выше феномен, и обнаружили, что предпочтение лица исчезает к концу первого месяца жизни, но позже появляется снова[91].

По мнению Джонсона, в данном феномене задействованы два процесса. Первый реализуется системой, обеспечивающей ориентацию ребенка на предметы, напоминающие лицо. Учитывая, что у новорожденного сильно ограничены зрительные способности, эта система, вероятно, контролируется более примитивными, подкорковыми, участками головного мозга, что позволяет гарантировать распознавание ребенком самого важного предмета в мире – лица человека, осуществляющего заботу, чаще всего – матери. В дальнейшем работу по распознаванию элементов внешнего мира берут на себя более комплексные области головного мозга. Всего трех месяцев, в течение которых новорожденный смотрит на мир, достаточно для разительных изменений в работе его мозга.

Джонсон до сих пор уверен в своей правоте. Та первая статья, опубликованная в 1991 году, стала важной вехой в исследовании механизмов обучения ребенка когнитивным навыкам. Описанный эксперимент был воспроизведен более двадцати раз, и только в одной лаборатории результаты Джонсона не подтвердились.

Это не означает, что прекратились оживленные споры о том, в какой степени способность к восприятию и распознаванию лиц является врожденной или же приобретенной. Некоторые ученые попытались копнуть глубже. Доктор Канвишер, работающая в Массачусетском технологическом институте, стала известна благодаря описанию части мозга, называемой веретенообразной лицевой областью. Заинтересовавшись заболеванием, известным под греческим названием «прозопагнозия» и проявляющимся в утрате способности распознавать лица, Канвишер принялась за поиски специфического участка мозга, отвечающего за эту способность. Для начала она нашла эту область у себя[92]. Доктор сама легла в чрево магнитно-резонансного томографа, а коллеги показывали ей изображения лиц и других предметов. Одна из областей мозга реагировала на лица сильнее, чем на другие предметы. Эта область размером с оливку расположена на нижней поверхности головного мозга на расстоянии около 2,5 см позади и пониже уха. Локализация этого участка была описана другими исследователями, но Канвишер расположила ее на карте мозга и в 1997 году назвала ее веретенообразной областью лица[93]. Она считает свое открытие убедительным доказательством того, что у взрослых это функционально специфичная область распознавания лиц.

Другой аргумент был получен соседкой Канвишер по Гарварду Маргарет Ливингстон. Вместе со своими аспирантами она в течение четырех лет воспитывала макак-резусов. С самого рождения эти обезьяны не видели ни человеческих лиц – служители появлялись в вольерах в сварочных масках, – ни морд каких-либо других животных. При этом надо особо отметить, что животным уделяли много внимания, о них заботились, любовно кормили молоком из бутылочек, позволяли вволю играть и снабжали самыми разнообразными игрушками; макаки отлично питались. Единственное, чего они были лишены, – это возможности видеть лица. В 2017 году с помощью функциональной МРТ Ливингстон показала, что если обезьяны с самого рождения не видели лиц, то те части мозга, которые в норме отвечают за распознавание лиц, такую способность не приобретали[94].

К счастью, наши дети не воспитываются людьми в сварочных масках и видят лица с самого начала своей жизни. Как в девяностые годы, так и теперь позиция Марка Джонсона является «золотой серединой» и, в сущности говоря, объясняет нам все, что нужно знать о лицах. Люди предрасположены к поиску специфической комбинации черт, которые в совокупности сигнализируют о том, что мы видим лицо, – например, сверху лоб, под ним два глаза, а под ними один нос, – но опыт рассматривания лиц имеет значение с самого момента рождения.

Эксперименты с ФБИК-спектроскопией позволили выяснить, что этот опыт приобретается в течение считаных минут, а не месяцев. Проводя свой первый эксперимент, Сара Ллойд-Фокс не стала его усложнять[95]. Свое внимание она сосредоточила на одной части мозга, а именно на верхней височной борозде, которая у взрослых отвечает за детекцию движений и социально значимых сигналов. Для исследования были отобраны тридцать шесть пятимесячных детей. Их сажали на колени родителям и проигрывали шестнадцатисекундные ролики, в которых актриса играла с маленьким зрителем в «ку-ку» или в паучка. В промежутках между роликами дети в качестве фона наблюдали неподвижные фотографии машин, вертолетов и других транспортных средств. Вопрос заключался в следующем: когда будет повышаться содержание кислорода в крови, омывающей верхнюю височную борозду, – при демонстрации играющей актрисы (социальный стимул) или машин (несоциальный стимул). Содержание кислорода было отчетливо выше в первом случае. Для того чтобы удостовериться в том, что ответ был не просто реакцией на движение, Ллойд-Фокс провела второй эксперимент, в котором детям демонстрировали вращающиеся механические игрушки или машины с движущимися деталями – поршнями и шестеренками. И снова сильнее была реакция на актрису, а не на механические игрушки. К пятимесячному возрасту эта часть мозга уже была специализирована для социальных взаимодействий.

Опираясь на эти первоначальные данные, Ллойд-Фокс, Джонсон и их коллеги расширили область исследования и принялись изучать реакции детей начиная с первых часов жизни до второго дня рождения. По большей части эти работы с визуальными стимулами были вариациями первых исследований. В лаборатории самые ходовые видео – это актриса, играющая в «ку-ку» и паучка, и видео с вращающимися деталями машин. У новорожденных в возрасте от одного до четырех дней реакции верхней височной борозды становятся все более избирательными буквально по часам – так что ребенок, рожденный вчера утром, демонстрирует иной ответ, нежели рожденный вчера вечером. В целом в течение первой тысячи дней жизни происходит неуклонный поступательный процесс нейронной специализации, обеспечивающей тонкую настройку социального поведения[96].

Такие же результаты были получены и при исследовании слуховых отделов головного мозга. Голоса так же важны, как и лица. Овладение речью приходит рука об руку со способностью общаться и расширяет социальный мир ребенка за пределы общения с матерью и другими первыми опекунами. Слух у ребенка развивается уже в утробе матери, начиная с третьего триместра беременности. Именно поэтому беременных женщин побуждают напевать песенки еще не родившемуся ребенку и разговаривать с ним. Для ребенка эти звуки приглушены слоем амниотической жидкости, и слух у него в это время развит недостаточно. За несколько недель до рождения ребенок уже слышит громкие звуки, но не воспринимает звуки тихие, а также не улавливает малые различия в тональности. Ребенок воспринимает главным образом просодику, то есть ритм и интонацию речи. В частности, в первую очередь он слышит голос своей матери. Частота сердцебиений плода повышается, когда мать говорит. После рождения звуки, которые новорожденный слышал во чреве, – будь то мамина любимая песня или ее сердцебиение – действуют на него успокаивающе. Кроме того, новорожденные явно предпочитают мамин голос голосам незнакомых людей[97].

Откуда ребенок знает, что ему надо слушать? Мозг взрослого человека устроен так, что он слышит человеческий голос поверх других звуков, например звонка или работающего двигателя. Но на самом ли деле дети входят в мир с предпочтением голосов, так же как с предпочтением лиц? Используя ФБИК-спектроскопию, Ллойд-Фокс проследила за развитием детского мозга в процессе его настройки на человеческие голоса; этот процесс в общих чертах сходен с настройкой приемника на волну, когда нужная радиостанция вдруг начинает звучать, словно вырвавшись из треска статического электричества. Ллойд-Фокс обнаружила самые разнообразные специфические реакции на голоса, включая зевание, плач и смех; в случае других звуковых раздражителей – например, шорохов или звука текущей воды – эти реакции отсутствовали. В результате исследований выяснилось, что за настройку на человеческие голоса отвечает одна область в височной коре, в той же доле, которая обрабатывает восприятие человеческой речи; настройка на голоса происходит в период между четвертым и седьмым месяцами жизни[98].

Из всех голосов на свете дети, даже вырастая, выбирают голос матери, и это предпочтение принимает множество форм. В 2016 году специалист по физиологии слуха Дэниел Абрамс из Медицинской школы Стэнфордского университета попросил детей в возрасте около десяти лет послушать, как произносят бессмысленные слова их матери и незнакомые женщины, наблюдая, что при этом происходило в детском мозге[99]. В подобных исследованиях произносят именно бессмысленные слова, потому что внимание испытуемых таким образом направляется на голос, а не на содержание речи. В ответ на материнскую речь в мозге ребенка проявляется характерная уникальная «подпись» (нейронные «отпечатки пальцев»); этот отпечаток является предиктором качества его будущих социальных навыков. Абрамс считает, что эта работа может послужить образцом для исследования аутизма и других состояний, при которых может быть нарушено восприятие голосов, даже материнского.

После короткой беседы с Ллойд-Фокс я поспешила в лабораторию к Авроре и Пираццоли. На двери красовалась табличка с изображением ребенка в огромных очках и с книгой в руках и предупреждением: «Не входить! Идет исследование ребенка». В маленькой звуконепроницаемой комнате находится сиденье для Авроры перед экраном, стул для ее матери, а все стены увешаны компьютерными мониторами, на которых отображаются записываемое видео, частота сердечных сокращений и движения глаз.

Тип прикосновений, которые исследует Пираццоли, – они называются аффективными, или эмоциональными, – был открыт сравнительно недавно и стал важным дополнением к тому, что мы знаем о социальном мозге[100]. Из всех чувств лучше всего у новорожденного развито чувство прикосновения, осязание. В нашей жизни кожа играет роль дозорного, она находится на переднем крае нашего взаимодействия с окружающим миром и немедленно сигнализирует мозгу обо всем, с чем сталкивается. Нейроны, расположенные в коже, посредством чувствительных рецепторов воспринимают информацию обо всем, к чему мы прикасаемся, и передают ее по разнообразным нервным волокнам в мозг. Различные типы нервных волокон по-разному отвечают на разные виды раздражителей. У каждого типа свои «любимчики». Некоторые любят, когда на них надавливают, а другие – когда их растягивают. Один класс волокон – их называют волокнами Aβ – отвечает за различение места воздействия тактильного стимула. Окончания этих волокон распределены по всему телу, но особенно много их на ладонях и кончиках пальцев рук. Так как эти волокна покрыты жировой – миелиновой – оболочкой, они способны передавать нервные импульсы с весьма высокой скоростью. Действительно, быстрота реакции важна, особенно если вы, например, наступили на чертежную кнопку. C-волокна проводят сообщения о боли и зуде. Это тоже осязательные, тактильные волокна, но другого рода. Они не покрыты миелином и передают информацию намного медленнее, чем Aβ-волокна, – раз в пятьдесят.

Но есть один подтип C-волокон, который играет чрезвычайно важную роль в нашей социальной жизни. Эти волокна, называемые C-тактильными волокнами, были впервые обнаружены в 1939 году у кошек, но на это открытие ученые в то время не обратили особого внимания. Затем, в 1990 году, группе шведских ученых удалось обнаружить эти волокна у людей. Используя новый метод исследования, микронейрографию, они вводили тонкие игольчатые электроды через кожу непосредственно в отдельные нервные клетки и записывали их электрическую активность. Первые несколько тысяч записей были сделаны с нервных окончаний кисти. Каждый нейрон был миелинизирован и отправлял сигнал в мозг практически мгновенно. Но затем молодой ученый Хокан Олафссон и его наставник попытались использовать ту же методику для исследования тактильной чувствительности кожи предплечья, покрытой волосами. Когда они прикасались к коже, сигналу требовалось около трех десятых секунды для того, чтобы достичь электрода. «Это была отчетливая задержка, – вспоминает Олафссон, – ставшая для нас большой новостью»[101]. Зачем могут быть нужны такие волокна? Олафссон предположил, что эти волокна могут иметь какое-то отношение к эмоциям – не к тому, что мы чувствуем, а к тому, как мы относимся к своим ощущениям.

Ученым удалось найти в Канаде женщину по имени Женетта, которая страдала редким нервным заболеванием – она утратила все свои миелинизированные Aβ-волокна, но все немиелинизированные нервные волокна у нее сохранились. Сама Женетта считала, что не чувствует никаких прикосновений. Олафссон закрыл от женщины ее руку, а затем нежно и медленно провел по предплечью мягкой кисточкой. Потом он спросил, почувствовала ли Женетта поглаживание. Каждый раз, когда ученый проводил по руке Женетты кисточкой, «она была в состоянии сказать, что с ее кожей что-то происходит, и говорила, что это ощущение доставляет ей удовольствие, – рассказывает Олафссон. – Она практически ни разу не ошиблась и не пропустила ни одного поглаживания». После этого Женетту поместили в камеру магнитно-резонансного томографа. Прикосновения обычно активируют область в верхней части головного мозга, называемую соматосенсорной корой; в этой области обрабатывается тактильная информация, но мозг Женетты реагировал на прикосновения по-другому. Прикосновения активировали у нее не соматосенсорную область, а островковую долю, которая отвечает за формирование эмоций.

Почти двадцать лет работы потребовались для получения полной информации о С-волокнах тактильной чувствительности (CT-афферентах), как их называют нейрофизиологи. Эти волокна реагируют на медленные поглаживающие движения со скоростью один-два дюйма в секунду, а именно с такой скоростью обычно мать гладит свое новорожденное дитя. При этом оптимальная реакция ребенка наблюдается при нормальной температуре тела. Эти нервные окончания не обнаружены в коже ладоней и подошв, то есть в областях, где особенно развита иннервация, позволяющая различать прикосновения по их локализации. Рецепторы CT-афферентов находятся на коже, покрытой волосами, – то есть на предплечьях и плечах, на тех местах, которые, как правило, любовно гладят или обнимают. Когда активируются CT-волокна, люди воспринимают это как ощущение удовольствия[102].

Ученые, исследующие аффективные прикосновения, убеждены, что это не случайность. Фрэнсис Макглон, нейрофизиолог из Ливерпульского университета Джона Мурса, один из сотрудников Хокана Олафссона, признается, что чувствует себя евангелистом на ниве аффективных прикосновений; действительно, в его тоне, когда он рассказывает о своей работе, чувствуется что-то мессианское. Макглон убежден, что это ощущение играет намного более важную роль в человеческом поведении, чем считалось до сих пор; благодаря этим прикосновениям выковываются связи и повышаются шансы на выживание. «Аффективное, любовное прикосновение – это потенциально важнейший путь к пониманию механизмов развития нормального социального мозга, – говорит Макглон. – Оно дает мозгу знание „о себе и о тебе“, а эмоциональная составляющая нежных и ласковых прикосновений является очень важным ощущением, лежащим в основе множества социальных взаимодействий». Полушутя, он даже уподобляет аффективное прикосновение частице, существование которой физики теоретически предполагали уже давно: «Эти прикосновения – бозон Хиггса социального мозга».

Если это верно, то следующим важным шагом станет выяснение того, что чувствуют младенцы в момент появления на свет. Многочисленные исследования подтверждают, что и груднички, и дети более старшего возраста находят очень приятными нежные, любовные прикосновения. В этих прикосновениях должен соблюдаться принцип Златовласки[103] – поглаживать области иннервации CT-волокон надо не слишком быстро и не слишком медленно, в меру. Такие адекватные движения, как было показано, замедляют частоту сердечных сокращений у девятимесячных младенцев и усиливают их внимание к поглаживаниям. Дети разных возрастов предпочитают эти ласки другим типам прикосновений.

Но дело это весьма хлопотное. В Биркбеке Пираццоли пытается выявить реакцию очень маленьких детей на аффективные прикосновения. Так же, как в опытах Олафссона, Пираццоли поглаживает кисточкой ножку удобно расположившейся в креслице Авроры с разной частотой и с разной скоростью. Ассистент у компьютера отмечает на кривой ЭКГ начало и конец каждого эпизода поглаживания. Пираццоли признается, что результаты ее разочаровывают. Все данные еще не проанализированы, но пока у исследованных ею детей на фоне поглаживаний не происходит уменьшения частоты сердечного ритма на ЭКГ. Да, в науке такое случается нередко – два шага вперед, один шаг назад.

Однако независимо от того, что происходит в социальном мозге, к трехмесячному возрасту (или к концу «четвертого триместра») дети всего мира овладевают двумя важнейшими навыками, которые помогают укрепить социальные узы ребенка с его непосредственным окружением. Посмотрите в глаза ребенку, и он ответит вам тем же; этот навык называют «ответным взглядом». Мало того, ребенок уже способен на «социальную улыбку»[104]. Это чудесный момент, когда дитя растягивает губы в ответ на улыбку матери. Сердца взрослых людей тают. Отцы и матери еще больше влюбляются друг в друга. Устанавливаются более прочные узы. «После этого момента родители начинают считать своего ребенка „настоящим человеком“», – говорит Марк Джонсон. Мы испытываем такое ощущение, потому что если ребенок начинает реагировать на нас, то это означает, что он по-настоящему вступил в социальный мир.

По крайней мере, мы предполагаем, что все происходит именно так. О том, как важна общительность в жизни ребенка, наиболее убедительно свидетельствуют те случаи, когда такая общительность отсутствует, например у больных тяжелым аутизмом. Трудности с общением являются важным признаком заболевания, которое может проявляться широким диапазоном симптомов. Некоторые дети с огромным трудом овладевают языком и неспособны реагировать на обращенную к ним речь. Другие посещают обычные школы и получают неплохие оценки по родному языку, но у таких детей наблюдаются более тонкие и менее заметные нарушения способности к общению. Я беседовала с подростками из такой группы. Эти дети редко вступают в зрительный контакт с собеседником. Они могут взглянуть ему в глаза, но тотчас отводят взгляд. Иногда, разговаривая, они закрывают глаза. Один мальчик сказал мне: «Я определенно не улавливаю социальные намеки».

Ллойд-Фокс в своей лаборатории исследовала грудных детей, сиблингов-аутистов, и регистрировала реакции младенцев в течение первых шести месяцев жизни. У пятерых детей, у которых позднее, в возрасте трех лет, развился явный аутизм, в ходе раннего тестирования было выявлено снижение реакции на зрительные и слуховые социальные стимулы[105]. Эта работа только начинается, и пятеро детей – очень малая выборка, но Ллойд-Фокс надеется ее расширить. «Мы считаем, что способ, каким они обрабатывают стимулы, отличается от нормы, и это обстоятельство затем оказывает сильнейшее воздействие на познание социального мира, – говорит Ллойд-Фокс. – Если у вас [в младенчестве] была иная стратегия справляться с разными стимулами, то это окажет сильное влияние на то, насколько успешно вы сможете в дальнейшем взаимодействовать с людьми, заводить друзей и общаться с ними».

Несмотря на то что мой сын Джейкоб и его друг Кристиан впервые познакомились, будучи годовалыми детьми, они в то время еще не были «друзьями». Ползунки в таком возрасте все еще обладают эгоцентричным взглядом на мир, и их расположенность к социальной активности весьма ограниченна. Однако параллельные игры двухлетних малышей – один возит пожарную машинку по ковру, а второй нарезает рядом круги легковой машинкой – уже содержат в себе рудиментарные начала чего-то большего. Дети смотрят и подмечают, что собирается делать другой, иногда они подражают друг другу, иногда пытаются отнять чужую игрушку. В этом возрасте ребенок еще не способен осознанно отличить себя от другого или посмотреть на мир его глазами. Эта возникающая способность называется пониманием чужого сознания[106]. Это достижение в социальном развитии двух-трехлетних детей позволяет им впоследствии заводить друзей и поддерживать дружеские отношения.

Понимание чужого сознания входит в более широкое понятие эмпатии, но именно оно позволяет обнаружить, что именно требуется для эмпатии. Эмпатия – это старая концепция, на которую сейчас просто снова обратили внимание. Выше я уже писала, что еще в XVIII веке экономист Адам Смит одним из первых указал на эту эмоцию, назвав ее «чувством товарищества» – ощущение, что происходящее на твоих глазах с другим человеком происходит и с тобой. Немцы называют это ощущение Einfühlung (буквально: «вчувствование»). По своей сути эмпатия – это способность разделять и понимать чувства другого человека, то есть это сродни холодку, бегущему по вашей спине, когда вы смотрите на канатоходца над Ниагарским водопадом. С недавних пор ученые прикладывают значительные усилия, стараясь разобраться в тонкостях эмпатии и в биологических механизмах, лежащих в ее основе. Теперь эмпатию считают комплексной способностью, причем многие из ее компонентов – самые простые из их спектра – мы, люди, разделяем с другими биологическими видами. Приматолог Франс де Вааль из Университета Эмори, один из первопроходцев в этой области исследований, сравнивает эмпатию с «русской матрешкой», где «более простые механизмы расположены во внутренних частях, а более сложные – во внешних, где чужие ощущения воспринимаются в более широком контексте»[107].

При таком подходе можно сказать, что эмпатия состоит из трех основных компонентов[108]. Эмоциональная эмпатия, разделение чувств другого человека и соответствующее адаптивное изменение собственного поведения; это биологическая реакция, обнаруженная у представителей множества видов и, вероятно, развившаяся в контексте родительской заботы и группового проживания, то и другое означает подвергаться воздействию эмоциональных сигналов других и реагировать на эти сигналы. Когнитивная эмпатия, которая изучается в рамках таких подходов, как принятие перспективы[109] или теория разума, – это способность думать о чужих чувствах и понимать их. Эмпатическая забота, или сострадание, добавляет к ощущениям и пониманию мотивацию сделать что-то с чужим страданием. Все вместе эти компоненты являются фундаментальными элементами нашей общественной жизни. «Люди проявляют эмпатию, потому что она критически необходима для формирования близких отношений, да и отношений вообще», – говорит психолог Джамиль Заки из Стэнфордского университета. Этот ученый руководит лабораторией, в которой изучают эмпатию[110].

Эмпатия любого сорта начинается с одной фундаментальной вещи: со способности понять, где кончаешься ты и начинается другой индивид. Эта способность требует чувства самости. Другая базовая форма эмпатии – эмоциональная заразительность. Когда мы видим, как кто-то зевает, мы часто тоже начинаем зевать. (Собственно, то же самое происходит у шимпанзе и бонобо.) Когда дети видят, как кто-то ударился ногой о камень, они часто хватаются за собственную ступню, и это не признак повышенного внимания к себе, а скорее начало эмпатии: ребенок связывает ощущения другого человека со своими собственными. Такая самоотносимость является предиктором будущего полноценного социального поведения и способности к эмпатии. Де Вааль называет это «телесным каналом» эмпатии[111].

В восьмидесятые годы, в одном из первых опытов, посвященных выяснению вопроса, как и когда возникают зачатки социального поведения у маленьких детей, Кэролин Цан-Уокслер, работавшая в то время в Национальном институте психического здоровья, наблюдала двадцать семь детей в течение второго года жизни[112]. Их матерей обучали наблюдать за детьми, когда те становились свидетелями чужих огорчений. На определенной стадии работы матерей просили притворяться расстроенными. У более чем половины детей, которым недавно сравнялся год, наблюдали по крайней мере один случай зачатка социально значимой реакции. Как правило, это выражалось в ласковом объятии или прикосновении к плачущему или расстроенному человеку. К своему второму дню рождения дети сильно расширяли свой социальный репертуар. Практически у всех, кроме одного, можно было наблюдать просоциальное поведение, например, выражающееся словесно в виде успокоения или совета («Что с тобой?» или «Будь осторожна»); многие старались чем-то поделиться, помочь (например, предлагая бутылочку плачущему ребенку), заступиться, защитить.

К трех– или четырехлетнему возрасту у детей начинает развиваться когнитивная эмпатия, способность взглянуть на событие с точки зрения другого человека и понять, что тот воспринимает мир иначе. Этот навык дети продолжают совершенствовать и оттачивать по мере созревания мозга. Действительно, созревание нейронных сетей, отвечающих за интеллектуальную оценку, происходит параллельно с развитием понимания чужого сознания у дошкольников. Прогресс форм поведения очень интересно наблюдать в процессе их развития. Нейрофизиолог Ребекка Сакс из Массачусетского технологического института по ходу исследования дает детям задания. Например, она показывает им куклу – пирата по имени Айвен, который любит бутерброды с сыром и кладет их к себе на сундук. Потом Айвен уходит. Порыв ветра сдувает бутерброд Айвена на траву. Появляется другая кукла – пират Джошуа, который приходит со своим бутербродом с сыром и кладет его на сундук, где до этого лежал бутерброд Айвена. Сакс спрашивает детей, какой бутерброд возьмет Айвен, когда вернется, – тот, который лежит на сундуке, где он и должен быть, или он возьмет бутерброд, лежащий на земле. Трехлетний ребенок еще не владеет понятием о ложном убеждении. Он знает, что бутерброд Айвена лежит на земле, и думает, что тому это тоже известно. Однако пятилетний ребенок совершенно отчетливо понимает, что Айвен подумает, что его бутерброд лежит на сундуке, то есть там, где он его оставил. Но даже и при этом понимании пятилетний вполне солидарен с трехлетним, полагая, что Айвен знает, что берет бутерброд Джошуа. Только к семи годам ребенок понимает, что Айвен не может отвечать за то, чего не знает. «Все неприятности из-за ветра», – констатирует семилетний[113].

К этому же возрасту появляется и еще один родственный навык. Психолог Майкл Томаселло, который много лет был одним из директоров немецкого Института эволюционной антропологии имени Макса Планка, а недавно начал работать в Университете Дьюка, изучает причины и пути развития у детей социальных и коммуникативных навыков, необходимых для сотрудничества и одновременно для установления дружеских отношений. Эти проблемы Томаселло изучал на шимпанзе в поисках общих закономерностей и точки, в которой способности обезьяны и человека разошлись; то есть, другими словами, в поисках того, что делает нас людьми. По мнению ученого, важнейший навык, которому дети обучаются очень быстро, – «разделенная интенциональность», способность создавать что-то вместе с другими, основополагающая для сложных типов сотрудничества. Томаселло говорит, что склонность к помощи и сотрудничеству естественным образом возникает у детей в годовалом возрасте. По мере роста и развития ребенка влияние культурного опыта способствует созреванию навыков сотрудничества. Шимпанзе, подчеркивает Томаселло, способны к взаимопомощи на уровне детей, которым год или два от роду, но они намного менее способны к совместной деятельности и абсолютно не способны передавать друг другу какую бы то ни было информацию[114].

Я не помню точно тот момент, когда Джейкоб и Кристиан преодолели рубеж параллельной игры и перешли к более насыщенным отношениям, но я отчетливо могу указать такой момент в жизни моего среднего сына Мэттью и его лучшего друга Николаса. Наши семьи ездят в отпуск в один и тот же приморский городок. Обоим в то лето, когда мы познакомились, сравнялся год. Оба были младшими и всегда присутствовали на семейных посиделках, где были их матери и братья, но, собственно говоря, в них не участвовали. Однако в следующем году, когда Николасу было два с половиной года, а Мэттью почти три, перемены в их отношениях оказались разительными. Однажды вечером, за ужином, дети разговорились. Когда они поели, мы разрешили им посидеть на перевернутой лодке, неподалеку. Мальчики продолжали активно беседовать. В конце концов мне едва ли не силой пришлось увести Мэттью в туалет. Мальчику не терпелось вернуться к новому другу. Я надевала сыну штанишки, а он уже рвался и кричал: «Я иду, Никки, я иду!» Он не только хотел вернуться к другу, он, вероятно, был уверен, что Николас недоумевает, куда он так надолго пропал. Как бы то ни было, Мэтти был убежден, что его новый друг с таким же волнением и нетерпением ждет продолжения разговора, как и он сам. Это стало началом многолетней дружбы.

Глава 3. Невидимые механизмы дружбы

Едва я уселась за стол, чтобы начать писать эту главу, как услышала громкий крик сына о помощи. Мы были на нашей семейной ферме на севере штата, и нашего друга и делового партнера Дэна ужалило какое-то насекомое. Оказалось, что на укус этой твари у него серьезная аллергия. Я сбежала по лестнице и увидела Дэна, сидевшего на ступеньках крыльца. Пульс его был сильно учащен, он был бледен, ощущал дурноту и чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Я схватила ключи от машины, и мы помчались в ближайшую больницу, где Дэну сразу же сделали инъекцию стероидов.

На этом примере наглядно видна непосредственная связь между дружбой и состоянием здоровья. Друг – это тот, кто отвезет тебя в госпиталь, если это потребуется. Больше того, друг может первым заметить, что тебе нужна врачебная помощь. Нетрудно увидеть, что такая дружба позволяет сохранить здоровье и спасти жизнь в неотложных ситуациях.

Друзья также делают нас здоровее, если побуждают к здоровому образу жизни. Несколько раз в неделю мы с моей подругой Стефани встречаемся в шесть утра и совершаем совместную пробежку. Когда в темноте звонит будильник, мне страшно не хочется вылезать из теплой постели, и я, скорее всего, никуда бы и не пошла, если бы не знала, что меня ждет Стефани. Наши совместные пробежки благотворно действуют не только на тело, но и на сознание. Это своего рода бесплатная психотерапия – регулярные запланированные встречи для полезных разговоров. Такие встречи поддерживают как физическое здоровье, так и нашу дружбу.

Влияние друзей, однако, может быть не только позитивным; оно может толкать нас и в противоположную сторону, отвращая от здоровых привычек. Если мы находимся в баре или на вечеринке в компании добрых друзей, то склонны задержаться и «пропустить еще по одной». Таков был результат проведенного в 2015 году исследования с участием молодых швейцарцев, которых обзванивали каждый час в течение праздничного вечера. Чем больше друзей присутствовало на вечеринке, тем больше алкоголя употребляли испытуемые в течение одного часа. (Этот эффект оказался сильнее у мужчин, чем у женщин[115].) Кроме того, в данном случае человек испытывает давление со стороны сверстников, которое, как мы увидим, может осуществляться благодаря одному только их присутствию. Самый высокий риск характерен для подростков – для них достаточно одного лишь сознания, что друг рядом.

Связь между здоровьем и социальными отношениями, однако, не исчерпывается быстрой доставкой в госпиталь, совместными пробежками или открытым счетом в баре. За последние несколько десятилетий накопилось много данных о том, что наши отношения с другими людьми, включая и дружбу, влияют на здоровье на гораздо более глубоком уровне, действуя не только на психику и мотивации, но также на функции и структуру органов и клеток.

В течение столетий сама мысль, что физическое здоровье может подвергаться влиянию чего-то столь чуждого физическому телу, как дружба, казалась полнейшим безумием. Правда, в те времена у клиницистов и администраторов здравоохранения были другие, более насущные, заботы. На пороге ХХ века главными убийцами в мире были инфекционные болезни. В 1900 году основными причинами смерти в Соединенных Штатах были пневмония, туберкулез, дизентерия и брюшной тиф. Эти болезни, а также дифтерия, вызывали примерно каждую третью смерть в стране. Стоит особо отметить, что более 30 % от всех умерших составляли дети младше пяти лет, которым было не суждено вырасти и дожить до заболеваний, связанных со старением.

В течение ХХ столетия ситуация заметно изменилась. Улучшения в сферах санитарии и гигиены, открытие антибиотиков, внедрение вакцинации детей резко снизили смертность от инфекционных заболеваний. К 1997 году смертность от пневмонии, гриппа и ВИЧ составила 5 % от общей смертности, а в общем числе этих умерших доля детей составляла менее 2 %. Это великое достижение означало, что к пятидесятым – шестидесятым годам медицинский мир переключил свое внимание на других убийц: на онкологические заболевания и на такие хронические недуги, как заболевания сердца, которые стали обладателями сомнительной чести быть убийцами большего числа американцев, чем все остальные причины вместе взятые. В конце ХХ века сердечные и онкологические болезни стали причиной 54,7 % всех смертей; за ними следовали инсульты и хроническая обструктивная болезнь легких[116].

После того как врачи стали внимательнее присматриваться к причинам хронических болезней, окружающая среда и образ жизни обрели в этом контексте первостепенную важность. Стало понятно, что стоит исследовать, как люди обходятся со своим организмом и чем они его потчуют. Убедительные свидетельства в пользу связи между курением и заболеваемостью раком легких впервые появились в пятидесятые[117], а работы о пользе физических упражнений и здорового питания – в семидесятые годы[118]. Однако в нашем социальном мире отношения существуют отдельно от физиологии. Отношения невозможно принять внутрь. В них отсутствуют химические соединения, хотя иногда мы называем отношения «токсичными». Отношения не связаны непосредственно с артериальным давлением, как, например, бег трусцой. Тем не менее нашлись немногие ученые, заинтересовавшиеся физиологическими эффектами социальной интеграции. По крайней мере, рассуждали они, наличие заботливых друзей и членов семьи побуждает людей к здоровому образу жизни или к посещениям врача. Но только противоположность социальной интеграции – изоляция и отчуждение – делают эту связь явной. Представление о социальной изоляции как о потенциальном убийце возникло внезапно, словно айсберг из тумана.

Для того чтобы адекватно оценить влияние окружающей среды и образа жизни на здоровье, надо обследовать очень много людей. И именно этим занялись эпидемиологи. Начиная с 1948 года они приступили к изучению состояния здоровья больших групп, например населения крупных общин. «[Община] – это некое подобие симфонического оркестра, – образно выразился Леонард Сайм из Калифорнийского университета в Беркли. – Вы можете досконально изучить скрипку, трубу или барабан, чтобы стать экспертом по этим инструментам, но это нисколько не поможет вам глубоко разобраться в симфонической музыке»[119]. Эпидемиологи пригласили принять участие в исследовании взрослых людей в таких населенных пунктах и районах, как Фреймингем, Массачусетс (5000 чел.), Текумсе, Мичиган (8600 чел.) и округ Аламида, Калифорния (около 7000 чел.)[120]. Это были средние городки, населенные среднестатистическими американцами. Городок Текумсе описывали как «не особенно уникальный и ничем не примечательный»[121]. Вместо того чтобы смотреть в прошлое и стараться понять, что именно приводило к болезням, ученые решили повести проспективные лонгитюдные исследования; людей собирались изучать по ходу их старения, чтобы воочию наблюдать, как именно они проживают свою жизнь. В большинстве случаев испытуемые регулярно проходили медицинские осмотры, хотя иногда исследователи ограничивались рассылкой анкет. Цель исследования заключалась в выявлении факторов риска – в первую очередь, но не только – заболеваний сердца. Это и было Фреймингемское кардиологическое исследование, которое продолжается до сих пор под эгидой Национального института кардиологии, пульмонологии и гематологии. Именно в этом институте и был впервые предложен сам термин – «фактор риска».

В ходе исследования, помимо регистрации показателей физического здоровья, ученые начали изучать социальную жизнь испытуемых. Состоите ли вы в браке? Принадлежите ли вы к какой-нибудь церкви или общественной организации? Сколько раз в месяц вы встречаетесь с членами своей семьи? С друзьями?

Новая идея о потенциальной силе отношений буквально носилась в воздухе. В основе этого нового представления находились два важных понятия: стресс и социальная поддержка. Термин «стресс», в том смысле, в каком мы употребляем его сегодня, был придуман в 1936 году Гансом Селье, эндокринологом венгерского происхождения, который много лет занимался своими новаторскими работами в Университете Макгилла в Монреале[122]. Селье подвергал лабораторных животных воздействию слепящего света, оглушительных звуков, чрезвычайно высоких и чрезвычайно низких температур – и наблюдал происходившие в их организмах изменения. По большей части воздействия, применявшиеся Гансом Селье, имели физическую природу, однако некоторые из них можно было назвать психологическими – например, в некоторых опытах у лабораторных крыс постоянно поддерживалось подавленное состояние. Селье определял стресс как ответ организма на любую потребность в изменениях. Он понял, что этот ответ может быть адаптивным, поскольку должен помогать индивиду либо справиться с опасностью, либо покинуть опасное или неблагоприятное место. Однако у подопытных животных Селье обнаружил и связанные с этим ответом патологии: например, острые язвы и отек надпочечников, а затем, если стрессовое воздействие продолжалось, у животных случались инфаркты миокарда, инсульты и другие заболевания, очень похожие на те, что мы наблюдаем у людей.

Теперь мы знаем, что при попадании в стрессовую ситуацию у всех позвоночных – рыб, птиц, пресмыкающихся, а также у людей и других млекопитающих – высвобождаются такие гормоны, как адреналин и кортикостероиды. В результате мгновенно учащается сердечный ритм и повышается уровень потребления энергии. Селье оказался прав: это древний, развившийся в ходе эволюции ответ, необходимый для спасения от хищников. Когда в современных условиях мы сталкиваемся с эквивалентной угрозой, например с приближающимся на большой скорости автомобилем, такой ответ позволяет нам быстрее отскочить в сторону. После того как опасность миновала, наш организм «отключает» сигнализацию и обмен веществ медленно возвращается к исходному уровню. В экстренных ситуациях большой стресс может спасти жизнь. В меньших дозах стресс может мотивировать нас не так драматично, но эффективно. Стресс помогает нам на отлично сдать экзамены, блестяще выступить с презентацией или прекрасно сыграть в решающем матче. Проблемы возникают, когда стресс не желает прекращаться или когда мы непрерывно, длительно, но тщетно ожидаем возникновения трудной ситуации. Именно в этих случаях мы делаемся подверженными заболеваниям. «Постоянный или повторно возникающий стресс может разрушать наше здоровье бесконечным числом способов», – пишет приматолог Роберт Сапольски, один из ведущих современных специалистов по стрессу.

Даже не обладая преимуществами наших сегодняшних знаний, Селье очень скоро задумался о том, что могут означать для людей данные его опытов, проведенных на крысах. Медицинское мышление того времени было все еще сосредоточено на инфекционных болезнях, обусловленных проникновением в организм бактерий или вирусов. Селье же предположил, что испытания и превратности жизни тоже могут сделать человека больным, а иногда и убить. Ученому не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что чаще всего источником стресса для людей являются другие люди. «Стресс в межличностных отношениях, – писал он позже, – является, вероятно, самой насущной проблемой, с которой нам приходится сталкиваться в настоящее время»[123].

Осознание потенциальной важности социальной поддержки пришло позже, в середине семидесятых. В один из таких моментов, когда просветляющая научный небосклон молния сверкает дважды, двое независимо работавших ученых, эпидемиолог Джон Кассель и психиатр Сидней Кобб, пришли к одной идее: социальные отношения играют важную роль в сохранении здоровья[124]. Однако это были всего лишь недоказанные гипотезы. Оба ученых тем не менее подозревали, что в тесных человеческих отношениях есть нечто смягчающее, производящее буферное воздействие на стрессовую реакцию. Авторы назвали эту неведомую в то время «приправу» к отношениям социальной поддержкой. Несмотря на то, что идея казалась новой, на самом деле это было «старое доброе вино, налитое в новую бутылку, – писал в связи с этим социолог Джеймс Хауз. – Явно или скрыто в художественной литературе, религии и других сферах эта идея выступала под разными наименованиями: любовь, забота, дружба, чувство общности и социальной интеграции»[125].

Когда я отвезла Дэна в госпиталь, это была социальная поддержка. Когда Стефани во время наших утренних пробежек выслушивает мои рассказы о том, как меня расстраивает упорное нежелание мальчиков вешать на место полотенца или деменция моей матери, это тоже социальная поддержка. То же самое можно сказать о готовности мужа взять на себя часть забот по хозяйству, когда я не укладываюсь в сроки сдачи книги. Концепция социальной поддержки охватывает многое. Эмоциональная поддержка позволяет нам чувствовать, что о нас заботятся. Мы пользуемся ею, когда доверяемся другим или когда нам доверяются другие, когда мы делимся с ними своими надеждами и мечтами, выражаем тревогу, говорим о наших проблемах, поощряем, побуждаем к действиям и когда такое поведение взаимно. Целенаправленная материальная поддержка более ощутима. К такой поддержке относится практическая помощь, например присмотреть за чужим ребенком, заказать кому-то еду на дом, помочь с переездом или одолжить денег. И наконец, существует информационная поддержка – совет, как вылечить гастроэнтерит, снять хороший номер в гостинице, или сообщение об открывшейся вакансии.

Первые убедительные свидетельства о том, что здоровье связано с социальными отношениями, появились вскоре после того, как возникла сама эта идея. Доказательства были представлены Лайзой Беркман, молодой аспиранткой кафедры социальной эпидемиологии Калифорнийского университета в Беркли; это одна из первых кафедр в США, где была разработана программа социальной эпидемиологии. Научные интересы Беркман касались социальной интеграции. До поступления в аспирантуру она работала по программе оказания помощи пациентам в одной клинике планирования семьи в Сан-Франциско. Ее задачей был поиск нуждающихся в помощи людей в каждой из трех больших общин города: в китайском квартале, северном прибрежном районе (итальянском квартале Сан-Франциско) и в Тендерлойне, бедном районе с рабочими общежитиями и массой бездомных. Разница между кварталами была разительной. «Было отчетливо ясно, что для некоторых общин характерна тесная интеграция и забота о людях – это были китайский и итальянский кварталы, – говорит Беркман. – Напротив, в Тендерлойне люди в социальном плане были практически изолированы друг от друга»[126]. Многие приезжали в Сан-Франциско на постоянное жительство на автобусе, с парой долларов в кармане, не имея там ни знакомых, ни друзей, ни связей. Примечательно, что эти люди отличались и хрупким здоровьем.

Когда пришло время писать диссертацию, Беркман, которая сейчас возглавляет Гарвардский центр изучения населения, решила ответить на вопрос, порожденный ее прежней работой: важен ли фактор социальной изоляции в деле сохранения здоровья? Беркман принялась изучать литературу и нашла одно из лонгитюдных исследований, выполненных несколькими годами ранее в округе Аламида. Беркман и Леонард Сайм, ее руководитель, просмотрели данные об уровне социальных связей опрошенных в 1965 году людей и о том, сколько из них умерло к 1974 году. Результаты оказались поразительными. Чем меньше было число социальных связей, о которых сообщали люди, с тем большей вероятностью они умирали в течение последующих девяти лет[127]. Независимо от метода анализа данных этот эффект неизменно оставался статистически значимым. Беркман и Сайм показали, что социальная изоляция является предиктором повышенной смертности даже после исключения таких факторов, как курение, образ жизни и социально-экономическое положение. Констатация этой долговременной связи в 1979 году, когда статья была опубликована, стала открытием. Причинно-следственная связь, конечно, не была доказана, но зато в статье было достаточно данных для обоснования необходимости дальнейших исследований и отказа от прежней модели мышления. «Я была удивлена однозначностью и отчетливостью результатов, – отмечает Беркман. – Это был очень волнующий момент». И так думала не одна она.

Недавно, приехав летом к Джиму Хаузу, я обнаружила его среди книг и бумаг, сваленных в углу его кабинета в Институте социальных исследований Мичиганского университета. Хауз собирался увольняться в связи с выходом на пенсию, чем и объяснялся этот беспорядок. Он сортировал труды всей своей жизни. Правда, Джим до сих пор сохраняет научное любопытство, которое отличало его и в конце шестидесятых, в его бытность аспирантом Мичиганского университета, и позднее, когда он вернулся туда профессором в 1978 году.

Всякому, кто интересуется изучением отношений, известно, что временем расцвета Института социальных исследований был конец семидесятых и начало восьмидесятых годов. Социологи, психологи, экономисты, специалисты в области здравоохранения собрались под крышей этого учреждения, чтобы обдумать методы объективной оценки социальной жизни людей. Блестящие ранние статьи о стрессе, связанном с профессиональными нагрузками, уже снискали Хаузу славу первопроходца в области изучения социальной поддержки, и социально-психологическая сторона жизни была в то время единственным предметом, который его по-настоящему интересовал. Когда он прочитал статью Беркман и Сайма, в которой было высказано предположение, что социальные отношения оказывают мощное долговременное влияние на физическое состояние людей, он подумал: «Черт, а это интересно»[128].

Хауз разыскал старые данные по долговременному исследованию в Текумсе, которое было ему хорошо знакомо со времен аспирантуры; он сопоставил данные о социальных отношениях испытуемых с информацией о состоянии их здоровья и о смертности. Так же, как в Аламиде, люди с наименьшим числом социальных связей с большей вероятностью умирали в более молодом возрасте.

Очень скоро Хауз убедился в том, что за всем этим кроется нечто куда более значимое и важное. Он мобилизовал своих младших коллег, и они просеяли всю (достаточно, правда, скудную) литературу по этому вопросу, выискивая масштабные, репрезентативные популяционные исследования, опираясь на которые можно было сравнить данные по смертности за шесть или более лет. Нашлось только шесть таких работ. Три из них были выполнены в Соединенных Штатах (в округе Аламида, в Текумсе и в округе Эванс в Джорджии), три других – в Скандинавии. Совпадение результатов было поистине сверхъестественным. «Было такое впечатление, что если показать эти результаты людям, то они сказали бы, что мы все это подтасовали», – вспоминает Хауз. Степень риска варьировала, но в целом выходило, что социальная изоляция повышает смертность приблизительно вдвое.

В своих первых выступлениях на эту тему ученый использовал диапозитивы – в то время еще не был изобретен PowerPoint – и накладывал их друг на друга, начиная с Аламиды, так что, когда все диапозитивы были спроецированы на экран, получались вторящие друг другу параллельные линии, демонстрировавшие тесную корреляцию между низкой социальной интеграцией и высокой смертностью. Такой метод показа действовал как бой колокола и всегда сильно впечатлял аудиторию. Хауз, знавший, что главный редактор Science в то время искал статьи на социологические темы, позвонил ему и сказал: «Думаю, у меня для вас кое-что есть».

Статья, которую Хауз и его коллеги Дебра Амберсон и Карл Лэндис опубликовали в Science в июле 1988 года, стала тревожным сигналом о том, что социальные отношения связаны со здоровьем[129]. Для установления точки отсчета Хауз поинтересовался другими известными факторами риска, такими как курение и ожирение. Когда же он сравнил смертность от всех причин среди курящих и некурящих и смертность от всех причин среди социально изолированных и социально интегрированных лиц, то обнаружил, что степени риска в обоих случаях соотносятся как два к одному. То же самое ученый проделал в отношении других факторов риска и сделал впечатляющий вывод: «Обнаруженная динамика позволяет предполагать, что социальные отношения, точнее относительное отсутствие таковых, представляют собой основной фактор риска для здоровья – соперничая с такими общеизвестными и подтвержденными факторами, как курение, артериальная гипертония, повышение содержания липидов в крови, ожирение и отсутствие физической активности».

Однако эти результаты можно было толковать двояко; возникла проблема курицы и яйца. Действительно ли отсутствие социальных отношений является причиной повышенной заболеваемости и смертности? Или, быть может, нездоровые люди меньше склонны к установлению и поддержанию социально значимых отношений? Был и третий вариант: возможно, личности, склонные к мизантропии, предрасположены одновременно и к установлению меньшего числа дружеских связей, и к повышенной заболеваемости. Хауз и его коллеги упорно держались версии курицы. Они утверждали, что социальные отношения определяют возникновение проблем со здоровьем, а не наоборот. Правда, в статье не говорилось – потому что в то время этого еще никто не знал – о том, как и почему социальные отношения обладают таким мощным воздействием на здоровье. Важны ли в этой связи отношения всех типов в равной степени? Что играет более важную роль – количество или качество? Достаточно ли одного фактора социальной поддержки для объяснения этих эффектов? Эти вопросы оставались без ответа еще несколько десятилетий.

Статья тем не менее привлекла внимание многих. Она попала в газетные и журнальные заголовки по всей стране и вызвала большой интерес. И почему бы ей было его не вызвать? Весть о том, что общение с добрыми друзьями и любящими родственниками так же важно для здоровой жизни и долголетия, как отказ от курения, была для службы здравоохранения чем-то вроде скачки Пола Ревира[130], и Хауз отлично это понимал. «Это была блестящая догадка Джима», – говорит Амберсон, ныне работающая социологом в Техасском университете в Остине. У Хауза вспыхивают глаза, когда он вспоминает об этом: «Наша статья придала драматической интриги всему этому делу».

Оглядываясь назад, Хауз признает свое заявление очень смелым, но полагает, что весомость ранних данных вполне оправдывала эту дерзость. И он оказался прав. Выполненный психологом Джулианной Холт-Лунстад в 2010 году метаанализ, в котором были объединены данные не шести, а 148 исследований с более подробными данными о 308 тысячах человек, показал пятидесятипроцентное снижение показателя смертности среди людей, обладающих более тесными и устойчивыми социальными отношениями[131].

«После подтверждения факта все это кажется самоочевидным и интуитивно ясным, – заявляет Хауз. – И почему, черт возьми, мы не поняли этого раньше, да что говорить, даже не думали об этом?»

Одним из многих специалистов, которых статья Хауза вдохновила на обдумывание результатов, был социальный психолог Джон Качоппо. В то время Качоппо занимался коммуникацией и методами убеждения, изучая, как люди формируют и меняют свое отношение ко всему на свете, от одноразовых бритв до здравоохранения. Когда в 1989 году Качоппо был приглашен на должность профессора в Университет штата Огайо, он уже интересовался проблемами психофизиологии, а именно использованием физиологических параметров как возможных индикаторов состояния психики.

В 1890 году Уильям Джеймс предположил, что чувства каким-то образом связаны с физиологией. «Даже тень эмоции, какой бы слабой она ни была, не может иметь места без отголоска в теле, отголоска уникального, если взять его во всей его тотальности, отголоска такого же отчетливого, как и в душевном настроении»[132]. Однако главная проблема заключалась в том, как адекватно и надежно измерить и интерпретировать столь тонкие изменения. В течение десятилетий эта идея порождала противоречивые выводы и несбыточные надежды[133].

За сто лет ситуация изменилась весьма незначительно. Но Качоппо был неустрашим. Жаждущий научного познания с религиозным экстазом, он обожал вызовы. Качоппо выкрасил стену своей комнаты в общежитии в черный цвет, чтобы можно было мелом записывать на ней идеи, а потом всю ночь их обсуждать со своим однокашником. «Работать с Джоном было словно летать на пушечных ядрах», – говорит один из его коллег[134].

Качоппо был убежден, что ученые обязаны объединить работу с телом и работу с психикой, и его интерес к этим вопросам был созвучен идеям начавшейся научной революции. Нейробиология преобразилась в 1990-е, так называемое десятилетие головного мозга; рывок был обусловлен появлением новых мощных технологий. Магнитно-резонансная томография, позитронно-эмиссионная томография и другие методы визуализации позволили заглянуть внутрь черепа живых людей и животных и попытаться связать функциональную активность мозга с его анатомической структурой. Но Качоппо считал, что этого недостаточно. Он призывал к исследованию на многих уровнях – от мозговых извилин до структуры общества. «Мозг существует не сам по себе, но как фундаментальный компонент человека, который развивается и стареет, а сами люди являются простыми актерами в театре жизни», – писали он и его коллега Гэри Бернтсон в 1992 году. «Невозможно отрицать, что этот театр жизни социален по своей природе еще с тех пор, как дитя находится в утробе, с детско-материнской привязанности и чувственного опыта раннего детства и вплоть до глубокой старости, одинокой или же скрашенной социальной поддержкой, заботами семьи и общества». Качоппо и Бернтсон полагали, что эти проблемы требовали нового подхода и даже создания новой отрасли – «социальной нейробиологии»[135].

Как социальные психологи, так и нейрофизиологи поначалу противились самой идее социальной нейробиологии на том основании, что специалисты этих двух сфер едва ли могут что-нибудь сказать друг другу; это сопротивление помогает объяснить, почему никто не видел связи между социальными отношениями и телесным здоровьем. Тем не менее социальный психолог Качоппо и нейрофизиолог Бернтсон стали работать вместе (их сотрудничество продолжалось до кончины Качоппо в возрасте 66 лет в начале 2018 года).

И здесь опять-таки отправной точкой исследований стал стресс. Один коллега Бернтсона, иммунолог, изучал на мышах простой герпес и искал способ реактивировать вирус по хорошо известному нам сценарию – герпетические язвы высыпают на лице прямо перед выпускным балом. Иммунолог перепробовал множество стрессогенных факторов, но безуспешно. Он позвонил Бернтсону, и тот посоветовал внимательнее приглядеться к людям. «Какие стрессоры в типичных случаях реактивируют вирус герпеса у человека? Социальный статус. Отсюда происходит бóльшая часть поражающего нас стресса». Иммунолог подверг хвостатых испытуемых мышиной версии бала: социальному стрессу в виде изоляции или подсаживания в уже сформировавшуюся колонию новой, сильной и агрессивной, мыши. «И – о чудо! – герпес реактивировался, – восклицает Бернтсон. – Совершенно ясно, что этот патофизиологический феномен был запущен социальным фактором»[136].

Между тем Качоппо начал работать совместно с психонейроиммунологом Дженис Кикольт-Глейзер. Она интересовалась соматическими нарушениями у женщин, ухаживающих за своими близкими, страдающими деменцией. Кикольт-Глейзер показала, что небольшие раны, нанесенные для опыта, у таких женщин заживали в среднем на девять дней дольше, чем у представительниц контрольной группы (48,7 суток против 39,3). У «подопытных» женщин наблюдались признаки иммунных нарушений, в результате которых и замедлялось заживление, а также менялась реактивность сердечно-сосудистой системы[137].

Правда, было выявлено одно важное различие. Не все ухаживавшие за больными подвергались влиянию стресса в равной степени. Те из них, кто ощущал социальную поддержку, чувствовали себя лучше. Женщины, испытывавшие сильную эмоциональную привязанность к людям, за которыми ухаживали, меньше страдали от сердечно-сосудистых нарушений. Но даже и здесь не было прямой зависимости: если до этого женщина прожила бóльшую часть жизни в паре, участвуя вместе с супругом в социальных мероприятиях и отношениях, занимаясь совместными делами, то нарушение социальной жизни у нее оказывалось более значимым и поражения сердечно-сосудистой системы проявлялись сильнее. Как бы то ни было, стало ясно, что социальные отношения изменяют физические ответы на стресс и ежедневные раздражители[138].

По ходу исследования Качоппо решил, что проблему надо рассмотреть и с другого ракурса, взяв за точку отсчета конец шкалы социальной интеграции. «Одиночество и ощущение собственной ненужности есть проявление самой ужасающей нищеты», – сказала однажды Мать Тереза. Качоппо подумал, не является ли одиночество самой ужасной проблемой для здоровья. Социальная изоляция, противоположность социальной интеграции, была главным фактором риска, выявленным Хаузом, Беркман и другими. С научной точки зрения эта идея привлекала возможностью ее практической проверки. «Появилось то, что можно было объективно измерить, – говорит Бернтсон. – Когда люди социально интегрированы и обладают отменным здоровьем, это в общем ни о чем не говорит. Но если вы имеете конкретную патологию и можете увидеть корни ее возникновения в социальных процессах, то сможете и увидеть позитивные последствия социальных контактов, так же хорошо, как и отрицательные последствия отсутствия таковых». Когда фонд Джона и Кэтрин Макартур собрал команду ученых для того, чтобы глубже разобраться в общей проблеме социальных отношений и их связи с физическим здоровьем, Качоппо убедил группу сосредоточиться на одиночестве[139].

Поражают не какие-то особые качества и черты страдающих от одиночества, а как раз отсутствие таковых. Статистика варьирует, но, согласно интернет-опросу страховой компании Cigna за 2018 год (выборка 20000 человек), приблизительно половина американцев иногда или всегда чувствуют себя одинокими. Наблюдение, проведенное в том же году Ассоциацией американских пенсионеров, показало, что треть опрошенных в возрасте от сорока пяти лет считают себя одинокими (в 2010 году данные были такими же, но надо отметить, что эти результаты не расцениваются как экспертные). Примечательно, что по данным исследования Cigna среди самых молодых взрослых (18–22 года) наблюдается самый высокий уровень одиночества. В одном раннем исследовании было показано, что почти 80 % людей моложе восемнадцати лет временами чувствуют себя очень одинокими[140]. Как мы увидим в четвертой главе, вполне вероятно, что молодые люди чувствуют одиночество острее. Я помню, что, когда мне было четырнадцать, я ездила на электричке из Филадельфии в пригород, в школу, где почти никого не знала, и чувствовала себя аутсайдером и изгоем. («Ты живешь в городе? Чем занимается твой отец?») Я смотрела в окно поезда, а в голове у меня звучали строчки хита All by Myself[141], и я незаметно для себя начинала плакать. Это сентиментальное воспоминание, полное подростковых страхов, но я все равно немного тоскую по более юной версии самой себя. Несмотря на расхожее мнение, исследование Ассоциации американских пенсионеров показало, что чувство одиночества с возрастом, на другом полюсе жизни, ослабевает. (Более подробно об этом будет сказано в десятой главе.)

Хотя Качоппо занимался одиночеством до конца своей жизни, он постоянно признавался в том, что не в этом заключается истинная цель его исследований. «Мотив изучения этих одиноких, отчужденных от общества людей… это не интерес к одиночеству per se, – сказал он однажды. – Это интерес к исцеляющим социальным связям, которые и определяют то, что мы называем подлинно человеческим… Другие люди – это, на самом деле, источник самой большой радости для всех нас»[142]. Коллега Качоппо, Луиза Хокли, проработавшая с ним двадцать лет, согласна с этим мнением. «Одиночество, – утверждает она, – всегда было удобным и полезным термином для оценки фундаментальной потребности человеческого бытия, для понимания того, что мы просто созданы и сформированы для единения, что мы не можем от него уклониться, и если эти потребности нарушаются, то нам приходится за это дорого платить»[143].

Но что значит быть одиноким? Долгое время одиночество по большей части обсуждали философы, которые были склонны превозносить его как необходимый шаг на пути к постижению высокого искусства или истинной рефлексии. Словари определяют одиночество как жизнь без товарищей, жизнь в изоляции. Но физическая изоляция и эмоциональная изоляция – отнюдь не одно и то же. Как отмечал немецкий богослов Пауль Тиллих, у пребывания в одиночестве есть две стороны. «Наш язык создал слово „одиночество“ для выражения боли отчуждения от других, – писал он, – и слово „уединение“ для выражения радости от пребывания наедине с собой»[144].

Голландский социолог Дженни де Йонг Гирвелд, которая одной из первых в Европе стала изучать одиночество, обнаружила, что это понятие более приземленное и эгалитарное, нежели полагали прежде философы и богословы. Одиночество можно оценить количественно – как отсутствие социальных контактов. Но его же можно оценить и качественно, если проблема заключается в отсутствии эмоциональной близости[145]. Многие люди одновременно страдают от одиночества обоих типов, но возможны и более тонкие нюансы и оттенки этого феномена. Можно быть одиноким в толпе или в некоторых особых ситуациях[146]. Писательница Анаис Нин формулирует эту мысль так: «Некоторые люди заполняют пропасть моего одиночества, а присутствие других его лишь подчеркивает». Для таких психологов, как Качоппо, самым важным было различение, обусловленное восприятием. Ощущение одиночества – это то, как вы воспринимаете свою социальную жизнь. Если вы настоящий интроверт и предпочитаете уединение, то вы не обязательно одиноки. Но если вы стремитесь к связям, которых лишены, то это одиночество. Оно противоположно чувствам принадлежности, включенности, ощущению, что удовлетворены ваши самые сокровенные потребности. По мнению Качоппо, «глубинная разрушительная боль» одиночества эквивалентна ощущаемой изоляции[147].

Когда Качоппо в середине девяностых решил заняться одиночеством, он начал с того, что попросил несколько десятков студентов Университета штата Огайо заполнить анкету для оценки уровня одиночества по шкале, разработанной психологами Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе в конце семидесятых. Анкета состояла из двадцати вопросов. Как часто вы чувствуете, что «настроены на волну» окружающих вас людей? Как часто вы чувствуете, что вам не хватает дружеского общения? Как часто вы испытываете смущение? Как часто вы бываете уверены, что есть люди, к которым вы могли бы обратиться? Эта шкала позволила Качоппо и его команде разделить опрошенных на три группы: тех, кто в большой степени страдает от одиночества, тех, кто страдает от него меньше, и тех, кто практически не испытывает одиночества. Всех студентов снабдили пейджерами, которые они должны были все время носить с собой. Девять раз в день в течение недели на пейджер приходило сообщение, на которое испытуемый должен был ответить, – что он в настоящий момент делает и с кем, как он себя чувствует и некоторые другие подробности. В один из дней Качоппо брал у испытуемых кровь, подключал их к довольно громоздким аппаратам – миниатюрных машин тогда еще не было – и регистрировал параметры работы сердечно-сосудистой системы[148].

Результатом стали первые объективные данные о том, что физиологические функции изменяются в зависимости от уровня одиночества. У самых одиноких молодых людей оказался повышенным один из показателей работы сердечно-сосудистой системы – общее периферическое сопротивление сосудов (ОПСС), а этот показатель является главным фактором, определяющим уровень артериального давления. Когда артерии сужаются, сопротивление кровотоку возрастает; когда же они расширяются, сопротивление уменьшается. ОПСС оказалось значительно выше у студентов, в наибольшей степени страдавших от одиночества. Однако эти люди были молоды и за счет многих компенсирующих механизмов оставались здоровыми, но повышение ОПСС сулило им в будущем проблемы с сердцем. «Такое изменение регуляции физиологических функций со временем приведет этих людей к стойкому повышению артериального давления», – отмечает Хокли.

Когда Качоппо и Хокли перешли в Чикагский университет (он в 1999 году, а она немного позже), они получили возможность провести лонгитюдное (продолжительностью в 10 лет) исследование на ту же тему[149]. Его участниками стали 229 взрослых людей, которые каждый год проходили тщательное медицинское обследование, заполняли упомянутую анкету для оценки уровня одиночества, а также участвовали в собеседованиях о своих социальных сетях. Испытуемый должен был определить восемь-девять наиболее близких для себя людей, а затем ответить на множество вопросов о них. Возраст? Пол? Как часто вы видитесь? Насколько здоров этот человек? Насколько сильно он вам нравится? Знает ли человек А человека Б? Как насчет человека В и человека Г? «[Мы] вскрыли целый пласт непаханой целины, очень богатый источник ценных сведений об их социальных сетях», – говорит Хокли. Одно из первых открытий заключалось в том, что – как и предполагалось – ранние предостерегающие сигналы, связанные с одиночеством, обернулись в старшем возрасте большими проблемами. У одиноких пожилых людей артериальное давление оказалось гораздо выше, чем у тех, кто не чувствовал себя таковым.

Но одиночество ли вызывало эти физиологические изменения, или они были лишь сопутствующими феноменами? Может быть, какие-то иные клинические расстройства порождали как одиночество, так и артериальную гипертензию? В частности, ученые подозревали, что такой скрытой переменной могла быть депрессия. «Многие говорили: да, если вы страдаете депрессией, то, конечно же, будете одинокими. Вы просто не станете ни с кем общаться, в любой компании вас воспримут как безнадежного зануду, и так далее и тому подобное», – вспоминает Хокли. Они с Качоппо доказали, что может быть и по-другому. «Мы смогли увидеть, что усугубление одиночества в течение одного-двух лет вызывало усугубление симптомов депрессии». В конечном счете они смогли показать: если помочь человеку чувствовать себя не таким одиноким, то можно на самом деле обратить вспять прогрессирование депрессии. Это было убедительным свидетельством в пользу того, что с одиночеством стоит бороться.

В середине нулевых Качоппо и его коллеги составили устрашающий список факторов, угрожающих здоровью в связи с одиночеством. Помимо повышенной смертности и депрессии, как показали ученые, социальное отчуждение приводило к ухудшению качества сна, к повышению артериального давления, усиливало агрессивность и склонность к стрессогенной деятельности[150]. Другим ученым удалось обнаружить достоверные признаки того, что обширные и интенсивные социальные связи предохраняют от когнитивных нарушений и деменции, и наоборот[151].

Для того чтобы объяснить, почему одиночество оказывает столь мощное воздействие на здоровье, Качоппо обратился к изучению мозга. Он давно подозревал, что одним только фактором социальной поддержки невозможно в полной мере объяснить, как социальная интеграция или изоляция влияют на здоровье человека. «Головной мозг – это орган, формирующий, оценивающий, отслеживающий, поддерживающий, исправляющий и заменяющий оздоравливающие связи так же, как он регулирует физиологические ответы, определяющие физическое здоровье или, наоборот, повышение заболеваемости и смертности», – пояснял он[152].

Качоппо предложил смелую гипотезу, согласно которой одиночество начинается как приспособительная реакция. Так же как голод сигнализирует, что нам пора есть, так, возможно, и одиночество оповещает о том, что нам следует быть вместе с другими людьми; одиночество – это, следовательно, социальный эквивалент физической боли, голода и жажды. «Эволюция заставила нас не только хорошо себя чувствовать рядом с другими людьми, но и ощущать свою безопасность. Жизненно важным побочным продуктом является то, что та же эволюция заставила нас не просто плохо себя чувствовать в одиночестве, но и ощущать угрозу», – писал он[153]. Другими словами, по теории Качоппо, осознаваемая нами изоляция порождает чувство незащищенности. «Когда вы чувствуете, что находитесь на периферии социальной среды, это не просто заставляет вас испытывать печаль, – отмечал он, – это воспринимается как угроза выживанию. [Ваш] мозг переходит в режим самосохранения». В этом состоянии, подобно животному, оказавшемуся на периферии стада, вы начинаете сильнее переживать за себя, а не за тех, кто рядом с вами, вы становитесь сверхбдительными в отношении возможных социальных угроз. Для многих из нас это ощущение служит напоминанием о том, что следует позвонить другу. Но, к сожалению, для многих других, хронически одиноких, оно часто лишь усугубляет положение, так как ослабляет навыки социального поведения. «Сущность социальных навыков заключается в сохранении способности смотреть на мир с точки зрения других, а также испытывать эмпатию в отношении этих других», – говорил Качоппо. Делать это становится тем труднее, чем сильнее чувство одиночества.

В подкрепление своей гипотезы Качоппо и его коллеги в лабораторных условиях вызвали чувство одиночества у студентов колледжей. Используя гипноз и заготовленные сценарии, ученые изменяли эмоциональное состояние испытуемых, проводя их через те моменты жизни, когда они испытывали ощущение либо полноценной социальной интеграции, либо полного и безнадежного одиночества. После этого проводилось психологическое тестирование, которое выявило, что даже общительные, коммуникабельные личности теряли часть своих социальных навыков, испытывая чувство социальной изоляции и отчуждения. В одном из экспериментов испытуемым предлагали определить цвет поля, на котором было написано определенное слово. Одинокие люди медленнее называли цвет, если это слово было социально значимым (например, «конкуренция»), и еще медленнее, если такое слово вызывало негативные, эмоционально окрашенные ассоциации (например, «отвержение»).

«Эта задержка указывает на эффект интерференции, – писал Качоппо. – Даже если задание не предполагает изучения темы социальности и никакого осознанного намерения в нее углубляться, одинокие испытуемые сканируют любую информацию в поисках негативной социально значимой информации, и она отвлекает их от выполнения задания»[154]. В те моменты, когда человек больше всего нуждается в социальной привязанности, он, как оказалось, в наименьшей степени способен к ее достижению. Использовав функциональную МРТ, Качоппо также обнаружил, что у одиноких людей, в сравнении с неодинокими, головной мозг сильнее активируется в ответ на негативные сигналы, имеющие социальную коннотацию, нежели на не имеющие таковой. Эта «петля одиночества», считал Качоппо, активирует нейробиологические и поведенческие механизмы, что и влечет за собой неблагоприятные для здоровья последствия.

Работы Качоппо показали, что опасность социальной изоляции реальна, но интересно было бы узнать, чем именно хороши социальные отношения? Как они защищают нас – если вообще защищают? В чем суть, в качестве или в количестве? Существует ли какое-то магическое число? Эффективны ли только близкие социальные отношения? Обязательно ли эти отношения связаны с семьей? Или пустоту могут заполнить и друзья? Что можно сказать о разнообразии социальных связей? Этим вопросам и был посвящен следующий этап исследования.

Социальные миры людей разнообразны, их можно уподобить предпочтениям того или иного сорта мороженого. Некоторые люди выбирают только между шоколадным и ванильным, но другие стремятся попробовать также и мятно-шоколадное, и карамельное с морской солью. В 1998 году психолог Шелдон Коэн из Университета Карнеги – Меллона в Питтсбурге поставил сложный – и убедительный – эксперимент, призванный выявить важность разнообразия отношений для здоровья. Он уговорил 276 добровольцев пойти на жертву ради науки. Этих людей изолировали в отеле и заразили ОРВИ. После этого испытуемые в течение недели находились на карантине. Все участники записывали, с кем они контактировали и к какому из двенадцати типов принадлежали отношения с этими людьми. (В списке были перечислены: супруги, родители, родители мужа или жены, дети, другие близкие члены семьи, близкие соседи, друзья, сотрудники, одноклассники, волонтеры, члены нерелигиозных и религиозных организаций.) Для сравнения возможных крайних случаев можно представить себе писателя, который был единственным ребенком в семье, не женился и работает дома (у него нет братьев и сестер, нет супруги, а соответственно, и ее родственников, и он практически не общается с коллегами), и – в противоположность ему – ирландку-адвоката из большой католической семьи, которая работает в крупной адвокатской конторе, имеет троих детей и мужа (у такого человека есть братья и сестры, коллеги, дети, супруг и его родственники). У обоих могут быть и обычно есть друзья, но у адвоката есть стартовое преимущество, о чем говорят сугубо арифметические соображения.

Разнообразие, как оказалось, действительно защищает. Те, у кого много социальных связей разных типов, меньше подвержены простуде и успешно сопротивляются некоторым вирусам. Те, кто регулярно вовлечен в отношения только одного – трех типов, заболевают в четыре раза чаще, чем те, чьи социальные сети охватывают представителей шести или более разных типов отношений[155]. Этот результат не изменился и после того, как Коэн и его коллеги постарались выявить все возможные скрытые переменные, способные повлиять на исход эксперимента. Полученный результат было невозможно полностью отнести на счет таких особенностей поведения, как курение, употребление алкоголя, отношение к физическим нагрузкам, и его было невозможно полностью объяснить личностными характеристиками.

Другие ученые предположили, что главное – это ощущение контроля. Так, влиятельный британский эпидемиолог и врач сэр Майкл Мармот в своем исследовании «Уайтхолл» показал, что социальный статус тесно коррелирует с состоянием здоровья. Это не означает, что, как думает большинство и гласит известный афоризм, лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным. Нет. Мармот обнаружил весьма интригующий феномен: оказалось, что каждый человек здоровее тех, кто на иерархической лестнице находится на одну ступень ниже, и менее здоров, чем те, кто стоит на ступень выше. «Здоровье следует за социальным градиентом», – утверждал Мармот. Он доказал это, изучая британских госслужащих, работающих в одном из районов Лондона – в Уайтхолле. В своей работе Мармот показал, что доступом к медицинской помощи и ресурсами на ее оплату невозможно объяснить разницу в здоровье; имело значение что-то еще. «Автономия – то есть насколько независимо можете вы управлять собственной жизнью – и возможности, которыми вы располагаете для полного вовлечения в социальную жизнь, являются важнейшими условиями сохранения здоровья, благополучия и долголетия», – писал он в своей вышедшей в 2004 году книге «Синдром статуса» (The Status Syndrome)[156]. Таким образом, хотя его работа подчеркивает роль социального неравенства, критическими факторами, влияющими на различия в здоровье, оказались степени контроля и участия в принятии решений.

И наконец, есть еще вопрос качества. Не все отношения являются позитивными. Некоторые люди нас критикуют. Другие нас подводят. Некоторые не оказываются рядом, когда они нужны, или, наоборот, отказываются уйти, когда их об этом просят. Как только ученые начали более внимательно присматриваться к эффектам отношений, то – и это совершенно логично – они задумались о качестве наших уз и об их значимости. Социальный психолог Берт Учино был аспирантом в лаборатории Качоппо в Университете штата Огайо, где под руководством Дженис Кикольт-Глейзер изучал людей, ухаживавших за пациентами с болезнью Альцгеймера, а затем посвятил свою дальнейшую карьеру исследованию вопроса о качестве отношений.

Полностью позитивные узы – такие, которые позволяют нам ощущать безусловную поддержку, – составляют приблизительно половину наших социальных контактов, и, как оказалось, их очень легко интерпретировать. Исследования показывают, что эти счастливые отношения обеспечивают ощущение целесообразности и смысла бытия, они расширяют наш кругозор и побуждают нас к лучшему, более здоровому поведению. «Все эти вещи, как нам известно, сопутствуют более благоприятному биологическому старению», – отмечает Учино, работающий теперь в Университете Юты[157]. В своей работе он проследил динамику таких показателей физиологического состояния, как выраженность воспалительных реакций, степень клеточного старения, степень кальцификации коронарных артерий и данные амбулаторных измерений артериального давления. Например: люди, пользующиеся в жизни надежной социальной поддержкой, меньше страдают от возрастных изменений сердечно-сосудистой системы, чем люди, такой поддержки лишенные, причем разница эта весьма и весьма значительна. «У таких счастливцев артериальное давление такое же, как у людей, которые на 30–40 лет моложе их», – свидетельствует Учино. Приблизительно к таким же выводам он пришел, изучая динамику старения клеток. Каждый раз, когда клетка делится, защитные «колпачки» на концах длинных молекул ДНК, называемые теломерами, становятся чуть-чуть короче. В конце концов теломеры укорачиваются настолько, что уже не могут выполнять свои функции. По длине теломер, как по часам, можно определить, насколько биологический возраст соответствует или не соответствует хронологическому. У людей, имеющих хорошие отношения, теломеры оказались длиннее. «Уже невозможно отрицать связь между биологией и отношениями», – отмечает Учино. Мы пока не можем наверняка утверждать, что именно отношения вызывают все эти благотворные процессы, но Учино считает это вполне вероятным. «Противоположное объяснение может заключаться в том, что по мере биологического старения люди теряют способность к полноценным отношениям, – говорит он. – Но думаю, что такое объяснение, хотя оно и правдоподобно, все же маловероятно».

Чисто негативные отношения встречаются редко, они, очевидно, нездоровы. Учино называет их «отталкивающими», как нечто, чего мы стремимся избегать, как, например, скисшего молока. Проще говоря, эти отношения заставляют нас плохо себя чувствовать – ментально и физически. Они сочетаются с более выраженной реакцией на стресс, ухудшением течения депрессии, повышением артериального давления и подавлением иммунитета.

Пока все понятно: позитивные отношения – это хорошо, негативные – плохо. Но Учино ступил на неизведанную территорию, когда взялся за изучение амбивалентности (двойственности) и отношений с родственниками, друзьями и коллегами, которые вызывают у нас смешанные эмоции. Позитивные и негативные чувства не всегда сопрягаются друг с другом. Первые не всегда усиливаются, когда ослабевают вторые; эти чувства и эмоции могут существовать независимо друг от друга, как это случается, например, в продолжающихся десятки лет отношениях с другом, которые вы находите истощающими. Эти амбивалентные узы составляют существенную часть наших социальных контактов – приблизительно половину. В одном из своих исследований Учино даже нашел, что почти 80 % людей двойственно относятся к своим супругам, хотя считается, что такие отношения характерны для половины пар.

В случаях супругов и родственников, конечно, имеют место институциональные отношения, которые для нас часто более весомы, чем отношения дружеские. Такие узы нелегко разорвать, да и не всегда есть желание это делать. Комик Джордж Бернс коснулся этой проблемы в одной своей знаменитой шутке: «Счастье – это иметь большую, любящую, крепко спаянную семью в другом городе». Избавиться от дружеских отношений легче, но это не значит, что мы всегда это делаем или хотим сделать. Когда людей спрашивают, почему они предпочитают сохранять двойственные отношения, они обычно отвечают, что в этих узах больше хорошего, нежели плохого. Иногда ссылаются на длительное общее прошлое, которое играет роль якоря, удерживающего отношения от разрыва.

Все это представляется очевидным, однако работы Учино на многое открыли нам глаза. С 2001 года, когда он опубликовал свою первую статью на эту тему, ученый все время изучал, как амбивалентные отношения влияют на здоровье вовлеченных в них людей. Вначале он думал, что такие отношения могут влиять на здоровье двояко. Хорошее может перевесить плохое. Но возможно также, что непредсказуемость амбивалентных отношений обернется преобладанием негатива. Однако теперь ученый считает, что результат однозначен. Амбивалентные (двойственные) отношения плохи. «Нам не удалось обнаружить ни одного случая, когда амбивалентные отношения оказали бы благоприятное воздействие на биологические параметры их участников», – говорит Учино. Среди проанализированных параметров – выраженность воспалительных реакций, скорость клеточного старения, результаты амбулаторного измерения артериального давления. Значения этих показателей свидетельствуют о том, что положительная сторона двойственных отношений не помогает сохранению здоровья, бал правит негативная сторона. Это справедливо как для интимных отношений (между супругами и близкими друзьями), так и для более поверхностных, например с коллегами, соседями и дальними родственниками. Другой нюанс заключается в том, что ощущение моральной поддержки помогает больше, чем реальная материальная и физическая поддержка, которая может привести к появлению чувства стыда, обиды или другой сложной эмоции.

Одна оговорка: очень немногие ученые изучают этот вопрос в такой же манере. Учино признает, что расчеты амбивалентности, проведенные в его лаборатории, могут преувеличить число отношений, порождающих смешанные эмоции. Испытуемого просят подумать о следующих вещах: готов ли другой человек оказать ему помощь, когда такая помощь нужна, или насколько сильно он расстраивается, когда обманывается, ожидая понимания от другого человека. Оценка ответов осуществляется по пятибалльной шкале от 1 («совсем нет») до 5 («в высшей степени»). Всякий, кто получает 2 и больше баллов в шкалах оценки как позитивных, так и негативных показателей, другими словами, все те, кто в каждом случае выбирает нечто большее, чем «совсем нет», считаются состоящими в амбивалентных отношениях[158]. Ничего удивительного, что при таком подходе почти половина социальных отношений всех испытуемых попадает в категорию амбивалентных! Учино же опасается поднимать планку, так как подозревает, что люди будут очень неохотно признавать наличие негатива в своих отношениях, а они и без того не до конца раскрывают в опросах свои истинные чувства.

Хотя накапливается все больше и больше данных о том, что отношения действительно влияют на здоровье, главный связанный с этим вопрос остается открытым. Как на самом деле это работает? Что за процессы происходят на молекулярном уровне, которые помогли бы объяснить, как уход за больными, социальная связь или даже случайный разговор оказывают воздействие на работу органов и систем организма? Каковы, вопрошали ученые, механизмы, лежащие в основе всех этих процессов? Каким путем отношения внедряются в наш организм?

Ответ на эти вопросы, в той мере, в какой это возможно, следует начать с того факта, что, по сути, все психологическое есть на самом деле биологическое. Мы воспринимаем стимулы окружающего мира, включая слова и поступки наших друзей и родственников, посредством слуха, зрения и осязания. Нервная система реагирует передачей сигналов сердцу, легким и мышцам, давая им знать, что делать дальше. Потенциально роль тут могут играть реакции на стресс, изменение функций иммунной системы, объема перекачиваемой сердцем крови и частоты разрядов нейронов под действием нейротрансмиттеров в нашем мозге.

Даже у более просто организованных животных, как было показано, социальные узы играют весьма важную роль – и это еще одно свидетельство в пользу их биологической важности. Например, ученые Стэнфордского университета формировали пары рыб, затем их разделяли и давали возможность самке наблюдать за схваткой самцов – «своего» и «чужого». Если «свой» побеждал, то в мозгу самки активировались участки, отвечающие за связь с самцом, если же он проигрывал, то активировались участки, отвечающие за реакцию на стресс[159]. Представляется, что даже без обучения и интеллекта, которые играют столь важную роль в человеческой культуре, в этой ситуации происходит нечто фундаментально социальное – то, что отличает связанных тесными узами индивидов от всех прочих.

Уже в самом начале исследований Лайза Беркман, работавшая с данными по Аламиде, и ее коллега Тереза Симен признавали существование этой загадки: «В человеческих отношениях есть нечто такое, что влияет на физическое здоровье и в особенности на долголетие». Они выдвинули смелую идею: возможно, социальные отношения влияют на скорость старения организма. По мере того как человек становится старше, у него появляются морщины и седые волосы; эти признаки хорошо заметны, но они являются отражением изменений функций органов и структуры клеток. Происходит сужение артерий. Повышается давление. Начинают хуже работать почки, легкие и иммунная система. Стареют и сами клетки. Вероятно, пишут Беркман и Симен, социальная изоляция или отсутствие поддержки оказывают хроническое стрессовое воздействие, и организм реагирует на это ускорением процессов старения[160]. Работы Берта Учино позволяют предположить, что Беркман и Симен выдвинули стоящую гипотезу.

Другие ученые сосредоточили свое внимание на иммунитете как на вероятном главном подозреваемом. В 2005 году Джон Качоппо принял участие в работе «мозгового центра», организованного фондом Макартура, где познакомился со Стивом Коулом из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе[161]. Коул интересовался влиянием социальных факторов на экспрессию генов. Несмотря на то, что коды признаков и особенностей поведения записаны в нашем геноме, эти коды могут включаться и выключаться под влиянием внешних воздействий; поэтому само присутствие гена не всегда говорит о его активности. Иногда гены остаются молчащими, как не высказываемые вслух мнения. «Для того чтобы ген оказал влияние на работу клеток или организма, он должен быть экспрессирован», – говорит Коул. Он был глубоко убежден, что социальная среда способна определять, какие гены будут говорить, а какие – молчать. «На молекулярном уровне наши организмы являются артефактом, предметом, созданным культурой, – заявил он однажды публично в Лос-Анджелесе. – Наши организмы более изменчивы и более подвержены влиянию окружающей среды, чем мы думаем»[162].

Коул изучает процесс, который генетики называют транскрипцией. В нашей ДНК записан набор человеческих возможностей, но она должна быть транскрибирована в РНК, чтобы они смогли воплотиться в реальность. Когда мы что-то видим, слышим или трогаем, то в ответ на эту стимуляцию в организме вырабатываются и высвобождаются нейротрансмиттеры и гормоны и запускается цепная реакция. Эти химические вещества перемещаются в организме, соединяясь со специфическими клеточными рецепторами, которые связаны с так называемыми факторами транскрипции, способными включать или выключать экспрессию определенных генов в клетке. Факторы транскрипции запускают синтез РНК, а на матрице РНК происходит трансляция белков, которые изменяют функции и поведение клеток. Согласно Коулу, «это позволяет тем вещам, которые, в принципе, находятся вне организма и даже не оказывают на него значимого физического воздействия, – если не считать попадающих на сетчатку фотонов или звуковых колебаний, воздействующих на структуры уха, – проявляться реальными биохимическими изменениями, которые повышают или, наоборот, понижают активность определенных генов».

Когда Коул познакомился с Качоппо, он представлял результаты своей работы о том, почему скрытые геи, страдающие СПИДом, болеют тяжелее и умирают быстрее, чем открытые геи. В то время технологии геномного анализа только зарождались и позволяли за один раз определять активность только одного гена. Но если одни люди умирают быстрее, чем другие, то это означает, что вирус в организмах первых реплицируется быстрее, чем у вторых. Определить полный геном вируса проще, чем геном человека, так как геном вируса весьма прост, он содержит всего девять генов. У скрытых геев, как выяснил Коул, социальная стигматизация – форма социального стресса – приводила к ускорению репликации вируса[163].

Заинтригованный этими выводами, Качоппо подошел к Коулу после выступления, чтобы задать интересующие его вопросы. Можно ли исследовать влияние на экспрессию человеческих генов не генома ВИЧ, а одиночества? Нет ли генетического отпечатка одиночества? И если да, то можно ли его найти?

Коул ответил, что это возможно. Человеческий геном был полностью отсеквенирован к 2003 году, и Коул надеялся, что это изменит все. «Расшифровка генома поможет нам осветить и ускорить наш сбивчивый путь сквозь туман, – сказал он Джону Качоппо. – Нам стоит поискать паттерны – какие группы генов за что отвечают, – это помогает вскрывать закономерности».

Они начали с анализа небольшой партии сохраненных проб крови – всего четырнадцати, – взятых у пожилых чикагцев, которыми занимался Качоппо. Среди них были люди с разных концов шкалы одиночества – попадающие в 15 % на каждом конце шкалы. Проанализировав пробы, ученые составили список генов белых клеток крови – лейкоцитов, отвечающих за иммунный ответ организма, – которые по-разному экспрессируются у одиноких и у неодиноких людей[164]. Результирующий рисунок напоминал политическую карту с цветовым обозначением результатов голосования на всех избирательных участках; цвет каждой точки, соответствующей определенному гену, обозначал, экспрессируется данный ген или нет.

«Потребовалось всего пять минут, чтобы понять, что происходило, – рассказывает Коул. – Для всякого, кто хотя бы отчасти знаком с иммунологией, картина не могла быть более отчетливой, это был вполне согласованный набор генов». У самых одиноких людей наибольшей активностью отличались гены, усиливающие воспалительный ответ, то есть они отличались наибольшей вероятностью экспрессии; те же гены, которые отвечали за антивирусный ответ, были неактивны, то есть экспрессировались с меньшей вероятностью.

Коул был поражен. «Это было нечто сверхъестественное, – говорит он. – Почему все это происходило при каком-то тривиальном, докучном, но не смертельном эмоциональном состоянии, и какое дело до всего этого лейкоцитам?»

Но не только этот поразительный результат убедил Коула в том, что Качоппо наткнулся на что-то реально важное в своем исследовании одиночества. Не менее действенный эффект произвел всплеск эмоций, которым была встречена публикация статьи в 2007 году. Ничто из того, что он делал прежде, не привлекало такого внимания СМИ или, что еще важнее, широкой публики. «Мы начали получать электронные письма от страдающих людей такого, например, содержания: „Я так рад, что вы это делаете, потому что это дает мне возможность рассказать вам ужасную историю о моей отвратительной жизни, которая довела меня до болезни“ или „Хочу рассказать вам о моей тете, которая никогда не могла ни с кем сблизиться и заболела аутоиммунным расстройством“». Коул понял: «Этот вопрос на самом деле волнует людей. Он достаточно важен для того, чтобы я продолжил его исследование. Эти одинокие люди действительно испытывали страдание, которое дошло у них до самых генов».

Глава 4. Средняя школа: главное – это обеды

Вначале 2010 года, когда мы собрались в Гонконг, нашим троим сыновьям было одиннадцать, восемь и шесть лет. Усадив их за стол, чтобы сказать, что мы уезжаем из дома на несколько лет, мы постарались представить это как интересное приключение. Отреагировали дети неодинаково. Джейк был встревожен. Алекс, наш младший, просто заволновался. Но Мэттью, наш средний сын, был безутешен. Он не принял нашего предложения, отказывался его принять, отметая с порога.

– А как же мои друзья! – закричал он.

Мы попытались его успокоить.

– Ты же вернешься… там с тобой будем мы… у тебя появятся новые друзья.

Мэттью страдальчески посмотрел на нас и сказал:

– Но ведь мне придется их тоже покинуть.

Так продолжалось несколько недель.

Мэттью всегда был очень общительным. Казалось, он с младых ногтей понял важность поддержки, которую ощущал со стороны других людей. Еще будучи грудным младенцем, он махал ручкой и улыбался незнакомцам из коляски во время прогулок. Учительница, когда он учился во втором классе, говорила нам, что никогда в жизни не встречала такого забавного ребенка. Одна мамаша восхищалась его «поразительными социальными навыками».

Общительность обычно придает ему уверенности в себе. Мэттью волновала не перспектива обзаведения новыми друзьями. Его расстраивала разлука с теми друзьями, которые у него уже были. Для Мэттью друзья представляли собой весь его мир.

Это было вполне нормально для его возраста. Способность завести и поддерживать дружеские отношения хотя бы с одним человеком уже в течение полувека считается жизненно важной для здорового состояния ребенка, для его благополучия. Изменилось только то, что теперь мы понимаем на биологическом и даже эволюционном уровне, почему так и должно быть. Мы начинаем осознавать, что интенсивность чувств, порождаемых дружбой – или одиночеством – в детстве и юношестве, заложена в нас от природы.

Я уже упоминала, что примечательным свойством нашего детства является его необычная продолжительность, если сравнить человека с другими биологическими видами. Мы не можем вечно оставаться детьми и жить в Нетландии Питера Пэна, но период между отлучением от груди и пубертатом у нас очень долог. Сложность человеческого мозга требует времени для его полного развития. Бóльшую часть этого периода мы проводим, оттачивая новые, более совершенные навыки социального общения.

Все начинается с периода между пятью и семью годами, когда когнитивные способности ребенка становятся более изощренными и сложными. В теории, созданной швейцарским психологом Жаном Пиаже, этот период увязывается с фазой, когда дети переходят от конкретного взгляда на мир к способности мыслить логически (сам Пиаже назвал это «операциональным мышлением»). Например, пятилетний ребенок может не понимать, что его мама одновременно является сестрой его тети, а семилетний ребенок прекрасно это понимает. Другие мыслители, такие как Зигмунд Фрейд и Лев Выготский, также усматривали когнитивный поворотный пункт примерно в этом возрасте. Одним из важнейших его признаков является усовершенствование языковых способностей, что дает ребенку массу новых социальных возможностей.

Даже за рамками психологии во многих культурах издавна считали, что дитя вступает в «возраст разума» примерно по достижении семи лет[165]. Неслучайно именно с этого возраста начинается формальное школьное обучение, а в обществах охотников-собирателей дети наделяются ответственностью. По мере того как ребенок выходит за пределы семьи и отдаляется от тех, кто осуществлял первичную заботу о нем, расширяется сеть его отношений. Он знакомится с другими детьми; продолжительность времени, проводимого со сверстниками, утраивается. Группы ровесников расширяются, становятся более многочисленными. Взрослые все меньше вмешиваются во взаимоотношения детей. Дети начинают уделять больше внимания и придавать больше значения тому, как к ним относятся их друзья. Все это – часть необходимого процесса развития ребенка. На его ранней стадии первичными действующими лицами социализации являются родители, но затем их роль становится ограниченной. Отношения с родителями излишне вертикальные и неравные, что не позволяет детям обучиться всему, что необходимо для полноценной социализации. Родные братья и сестры помогают социализации, но отношения с ними окрашены определенным соперничеством. Когда дети приходят в школу, они сталкиваются с горизонтальными отношениями[166]. В этом окружении детям приходится учиться сотрудничеству, взаимности и лояльности, а кроме того, они начинают понимать, что значит быть достойным доверия. Учатся они этому в дружеских отношениях, в дружбе.

Однажды трехлетняя девочка описала мне двух своих друзей из детского сада. Одного она назвала своим «лучшим другом», а второго – «худшим другом». Немного расспросив ее, я поняла, что ей совсем не нравился мальчик, которого она назвала «худшим другом». Вероятно, она просто не знала, как еще можно его назвать. Тем не менее дошкольники понимают, что хорошего в дружбе. Когда их просят определить, кто такой друг, они сразу же выдают три наблюдения: «Друг играет со мной», «Друг делится со мной», «Друг не бьет меня»[167]. Я говорю сейчас устами младенцев. Совместная игра, способность делиться и отсутствие драчливости – эти критерии отражают весьма конкретное мышление маленьких детей. Все перечисленные действия – распознаваемые, доступные чувственному наблюдению – можно назвать просоциальным поведением, поскольку они произвольны и направлены на доставление блага другим.

Со временем надежды, возлагаемые детьми на друзей, становятся менее физическими и более относительными и абстрактными, но фундаментально, если копнуть глубже, основа дружбы остается прежней[168]. В подростковом и юношеском возрасте игра превращается в совместное времяпрепровождение, способность делиться – в способность помогать. Лояльность и интимность делаются главным требованием, особенно в отношениях лучших друзей. Друзья становятся важным источником оценки и помощи, и сами дети тоже учатся оказывать поддержку, то есть у них появляются качества, которые они не склонны проявлять в отношении родителей.

Даже в самые ранние годы темперамент помогает определить, как мы общаемся. Специалист по психологии развития Джером Каган обнаружил, что 10–20 % детей вступают в жизнь «скованными» («подавленными», «зажатыми»). Они испытывают явный дискомфорт при столкновении с чем-то новым, сучат ножками и сразу начинают плакать. Становясь старше, эти дети делаются более застенчивыми, проявляют склонность к интроверсии, хотя некоторые, так сказать, перерастают свою социальную тревожность. (Каган всегда подчеркивал, что представители этой когорты, которые были «избыточно реактивными» в младенчестве, могут в дальнейшем стать не слишком общительными, но часто они более внимательны к друзьям, из них получаются добросовестные ученые, вдумчивые писатели и так далее.) На другом конце спектра около 30–40 % детей, вступающих в жизнь «незажатыми». Они общительны и коммуникабельны с самого начала, смелы, живо интересуются новыми людьми и вещами. Эти дети вырастают, становясь общительными подростками и взрослыми[169]. Если вы не сочтете за труд проделать несложные вычисления, то убедитесь, что приблизительно половина из нас находятся на этой шкале где-то посередине. Детей можно оценивать (как и взрослых) по пяти личностным факторам – открытости опыту, честности, экстраверсии, склонности к согласию и склонности к невротическим состояниям. Однако выраженность соответствующих черт нарастает до тридцати лет, а затем они наконец стабилизируются, застывают.

Нельзя отрицать, что пол играет важную роль в выборе друзей. Начиная с дошкольного возраста мальчики тяготеют к мальчикам, а девочки – к девочкам. Действительно, дружеские отношения с ровесниками противоположного пола «стремительно разрушаются по достижении семилетнего возраста»[170]. Вероятно, именно эти факторы сблизили Джейка и Кристиана. Они оба были мальчиками, которым нравились одинаковые вещи – играть в лего и коллекционировать карточки с покемонами. В отличие от Мэттью, Джейк и Кристиан в раннем детстве были очень застенчивыми, но не друг с другом. Вместе им было комфортно, и они чувствовали себя очень уверенно. Объявив себя лучшими друзьями в четырехлетнем возрасте, они повели себя как три четверти дошкольников, которые утверждают, что у них есть близкий друг.

Неслучайно маленькие дети, когда их просят что-то сказать о дружбе, думают прежде всего об игре. Дети заняты игрой бóльшую часть своего времени. При этом в интересах развития они и должны бóльшую часть своего времени посвящать игре. «Игра – это глубинный биологический процесс, – писал психиатр Стюарт Браун, который бóльшую часть своей профессиональной жизни посвятил попыткам убедить мир всерьез отнестись к игре. – Игра появилась много миллионов лет назад у многих животных; именно склонность к игре и умение играть повышали шансы на выживание. Игра формирует мозг, делает животное умнее и приспособленнее. У высших животных игра способствует возникновению эмпатии и делает возможным создание сложно устроенных социальных групп. Для нас игра составляет основу и фундамент творчества и созидания»[171].

И не только для нас. Собаки возят тележки и носят мячики. Кошки возятся и охотятся друг за другом. Детеныши шимпанзе борются и щекочут друг друга. Оленята устраивают шуточные скачки. Играют даже крысы. Нейрофизиолог Яак Панксепп с помощью детектора для обнаружения летучих мышей начал регистрировать ультразвуковые «восклицания» крыс, которые он обозначил как смех, а затем научился искусственно вызывать этот смех, щекоча своих крыс. «Поглядите! Это было похоже на игровую площадку», – писал он[172]. Эдвард Уилсон убежден, что муравьи в своих муравейниках играют в войну. В книге «Игра» Браун описывает, как наблюдал в лесной глуши игру двух молодых бурых медведей[173].

«Медведи заходили на речные перекаты, плескались в чистых отмелях, делали круги и пируэты, а потом встали на задние лапы и оперлись друг на друга в объятии танца. Порой они делали паузу, смотрели на воду, а потом, словно по мановению дирижера, снова напирали друг на друга – носом к носу, головой к голове, телом к телу, лапой к лапе, являя собой живой пример медвежьей игры. Как будто они вдохнули неземной дымки, полной радости, и эта радость ударила им в голову»[174].

Эти два медведя жили на Аляске, где Браун наблюдал за работой психолога Боба Фейгена, одного из первых ученых, понявших ценность изучения игр животных. Фейген обнаружил, что медведи, игравшие больше других, жили дольше всех. «Я уверен, что игра учит молодых животных верным суждениям об окружающем мире, – говорил Фейген Брауну. – Например, борьба может научить медведя, когда он может доверять другому медведю, а когда – если дело принимает серьезный оборот – надо всерьез защищаться или бежать. Игра – это имитация, репетиция настоящего вызова, подготовка к превратностям жизни, репетиция в условиях, когда речь не идет о жизни и смерти»[175].

Даже наблюдая поведение медведей, мы обычно интуитивно распознаем игру, когда становимся ее свидетелями. Но для того чтобы что-то изучать, ученым приходится каким-то образом определять наблюдаемое явление и измерять его. Так, несмотря на то что существуют некоторые расхождения в определении игры, большинство ученых сходятся в нескольких важных пунктах. Игровое поведение напоминает серьезное взрослое поведение, но демонстрируют его, как правило, молодые животные, или движения в игре преувеличены, нарочито неловки или изменены еще каким-либо образом. Игра не служит непосредственно цели выживания, является произвольным актом и доставляет ее участникам удовольствие. Игра возможна также только при условии, что животное не испытывает стресс и ему больше нечем заняться. Другими словами, игра – это развлечение ради удовольствия[176].

Но почему эта, казалось бы, праздная и ненужная деятельность столь вездесуща? Дело в том, что игра ни в коем случае не является ненужной. Она жизненно необходима. Один тот факт, что мы наблюдаем ее у столь многих видов – подобно другим типам социального поведения, рассмотренным в этой книге, – говорит нам, что игра служит большой и высокой цели. Об этом же свидетельствует и другой факт – что игра доставляет удовольствие. Мозг устроен так, что заставляет нас любить вещи, полезные для нас. «Мы запрограммированы любить те виды деятельности, которые помогают нашему выживанию», – пишет Браун. Эти виды деятельности приводят к высвобождению дофамина – сигнального вещества, которое синтезируется в области мозга, называемой черной субстанцией, и в вентральной области покрышки. В цепной реакции дофамин способствует высвобождению других веществ, которые вызывают у нас хорошее самочувствие: норадреналина и адреналина. Главный гормон стресса, кортизол, в этой ситуации не высвобождается, концентрация его не изменяется, он молчит. Если игра вызывает реакцию стресса, то это значит, что вы играете неправильно.

На самом деле животных, в отличие от людей, очень трудно лишить возможности играть. Если, однако, вам это удастся, то животное станет агрессивным. У людей отказ от игр или отклонения в игровом поведении у детей часто являются признаками неврологического заболевания или какого-либо расстройства, например психопатии. Уже на ранних этапах своих исследований игры Браун начал собирать у своих пациентов «игровой анамнез». Он провел опрос среди заключенных-смертников в Техасе в попытке выяснить, как они развлекали себя в детстве, и выяснил, что они не развлекались. В детстве эти люди были лишены игр.

Панксепп, обнаруживший игры у крыс, назвал игру одной из семи первичных эмоций. «Игра – это мозговой процесс, который доставляет удовольствие, улучшает самочувствие, позволяет одному животному полнее объединиться с другим животным. Если вы поймете радость игры, то, думаю, вы постигнете основы природы радости вообще, – сказал он в интервью журналу Discover. – Игра – это вовлечение в отношения, напоминающие привязанность, в которые вы вступаете с незнакомыми (чужими) людьми, что вам придется не раз делать в дальнейшей жизни»[177].

Еще одна важная веха в исследовании игры – открытие нейрофизиолога Мэриэн Даймонд. В шестидесятые годы, работая в Калифорнийском университете в Беркли, Даймонд изучала поведение крыс. Для того чтобы выяснить, какая окружающая среда в раннем детстве крыс является для них самой здоровой, она поставила эксперимент, в ходе которого одни крысята росли в клетках, заполненных игрушками, и в компании других крыс, а другие – в пустых клетках, получая только тот минимум ухода, который необходим для физического выживания. Крысы, росшие в «обогащенной среде» (как называла эти условия сама Даймонд), были сообразительнее, обладали более крупным и более эффективным мозгом. Доступность игры стимулировала развитие головного мозга. И дело было не только в игрушках. «Сочетание игрушек и друзей, как было нами установлено с самого начала, является важнейшим признаком „обогащенной среды“», – отмечала впоследствии Даймонд[178].

Итак, ясно, что игра очень и очень важна. Она позволяет молодым животным обучаться без стрессов. Она побуждает к исследовательскому поведению. Игра совершенствует самоконтроль – как физический, так и эмоциональный. Игра – это практическое освоение вещей, которые понадобятся в дальнейшей, взрослой, жизни. Именно поэтому игры многих животных живо напоминают такие более серьезные взрослые занятия, как охота или борьба (вспомните о котятах, треплющих клубок шерсти или… мышку). И именно поэтому дети, вовлеченные в игру, часто изображают взрослых (домохозяек, полицейских и грабителей) или – увы! – играют в войну.

Млекопитающие, будучи самыми социальными из всех животных, также практикуются в социальном поведении, играя. Зоолог Джон Байерс из Университета Айдахо количественно оценил ту долю времени, которая уходит на игры у разных видов животных, и соотнес это время со степенью развития лобной коры, участка мозга, отвечающего за когнитивные функции высшего порядка и планирование. Байерс обнаружил, что игра особенно характерна для животных, обладающих крупным мозгом. Период максимальной вовлеченности в игры у представителей разных видов тесно коррелирует со скоростью роста мозжечка и с его размером. Ученый считает, что игра помогает ваять мозг[179]. Более того, чем больше лет требуется детенышам данного вида для достижения зрелости и чем дольше они нуждаются в родительской помощи, тем больше они играют. Если представители какого-либо биологического вида располагают крупным головным мозгом, то высока вероятность вовлечения их в социально значимые игры. Животные с более развитым неокортексом, как правило, живут бóльшими социальными группами и вступают в более сложные отношения. Отсюда следует, что у них больше товарищей по играм.

Подведем итог. Виды, у представителей которых долгое детство и большой мозг, живущие многочисленными социальными группами, играют больше, чем прочие, и львиная доля этого игрового периода приходится на то время, когда мозг растет наиболее быстрыми темпами. Звучит знакомо, не правда ли? Игра – это работа, которую человеческие детеныши добросовестно выполняют ради ускорения роста мозга и приобретения социальных навыков. Грудные младенцы не играют друг с другом, но зато они играют с собственным телом, хватая себя за ручки и ножки. Как только они начинают осмысленно смотреть на родителей и улыбаться им, дети, почти наверняка, уже готовы играть в «ку-ку», что, как известно из работ Сары Ллойд-Фокс, требует участия социальных областей головного мозга. В течение всего нескольких стремительно пролетающих лет дети овладевают репертуаром игр намного более обширным, нежели детеныши других биологических видов, особенно после того как овладевают речью. Наши дети могут играть с предметами – кубиками, машинками или куклами – или без – прыгая, бегая и кувыркаясь. И главное, они могут вовлекаться в социальные игры, создавать воображаемые миры и играть в них придуманные роли, что придает детству неповторимое очарование. Этот последний тип игр, социальные игры, особенно примечателен у тех видов, которые демонстрируют гибкость поведения в течение всей жизни, и на первом месте среди них – человек, в особенности ребенок.

– В средней школе главное – это обеды.

Я повернула голову и посмотрела на Мэри. Мы сидели на пляже, глядя, как наши дети плавают в море. Стоял погожий август, и, хотя мы еще были на каникулах, все наши помыслы были уже обращены к приближавшемуся новому учебному году. В сентябре Джейку предстояло идти в среднюю школу. Старшая дочь Мэри уже давно преодолела этот рубеж, и теперь она делилась со мной опытом, который представлялся мне весьма полезным и глубоким.

Переходя в среднюю школу, дети постепенно оставляют привычную чистую игру – беготню во время перемен и складывание лего. У некоторых приход в среднюю школу совпадает с пубертатом, у многих – с первыми серьезными переживаниями и у всех – с переходом от детства к подростковому возрасту. Становится более напряженной учеба. Однако если вы хотите понять, будет ли ваш ребенок довольным или несчастным, уверенным в себе или тревожным, то понаблюдайте за ним во время школьного обеда, и это наблюдение о многом расскажет.

Прежде всего, самый большой сдвиг, происходящий в средней школе, – изменение контекста. Это смена окружения, огромная веха в жизни, прощание с начальной школой. Большинство американских школьников переходят от пребывания в течение всего учебного дня в одном и том же помещении в окружении одних и тех же одноклассников – в своеобразном стеклянном колпаке – к смене разных аудиторий и к появлению множества новых одноклассников. У ребенка появляются новые социальные возможности, меняется характер и функция дружбы. Отношения со сверстниками становятся богаче и изобилуют теперь множеством нюансов. Дети вступают в тот возрастной период, когда их больше всего занимает принятие и отторжение, когда их интересует, кто кому и что сделал и то, как их воспринимают товарищи[180].

Нет ничего удивительного, что школьные обеды представляют интересную картину. Во многих школах обеденный перерыв – это то время, когда подростки получают максимальную свободу действий. Именно поэтому во многих фильмах часто можно видеть один и тот же кадр: дети с тревожным выражением на лице отходят с подносом от раздачи и неуверенно оглядываются, не зная, за какой стол сесть. Чтобы вспомнить и лучше понять, как обеденное время в средней школе усугубляет ранимость, мы познакомимся с подростком по имени Дени Эстимон. Когда этот новоиспеченный гаитянский иммигрант пришел учиться в одну флоридскую начальную школу, самым тяжелым для него стало время обеда. Дени решил справиться с этой проблемой, когда перешел в среднюю школу, и основал клуб, который назвал «Обедаем вместе». «Это очень неприятно – обедать в одиночестве. Я никому не желаю пройти через это», – сказал Эстимон в программе Си-би-эс[181]. Члены клуба во время обеденного перерыва приходили в школьный кафетерий или в столовую во внутреннем дворе, выискивали тех, кто сидел за столом один, подсаживались к ним со своей едой и заводили разговор.

Из чистого любопытства я однажды несколько минут наблюдала, стоя возле находящейся по соседству средней школы, как дети выходят, чтобы пообедать. (В этой школе подросткам разрешают покидать школу на время обеда.) Три девочки, хихикая и перешептываясь, переходят улицу, направляясь в кулинарию. Двое мальчишек, ведя баскетбольный мяч, идут в ближайший ресторанный дворик. Все обходят стороной детскую площадку в парке на противоположной стороне улицы – вероятно, подростки хотят показать, что переросли горки и лесенки. В пиццерии за моей спиной, куда дети тоже заходят, я наблюдаю первые застенчивые попытки ухаживания. Маленькие дети превращаются в подростков. Это изменение развертывалось у меня на глазах, как в замедленной съемке.

Яана Ювонен не стоит на углу и не смотрит, как общаются школьники за обедом, чтобы разобраться в качестве их дружеских отношений. Она их просто об этом спрашивает. Ювонен – специалист по психологии развития из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Между прочим, символично, что о ее работе мы говорили за обедом; правда, кафе неподалеку от университета было заполнено взрослыми, а не школьниками.

Около десяти лет назад Ювонен решила разобраться, как изменяются отношения сверстников в течение подросткового периода. За три года она со своими коллегами набрала большую группу из шести тысяч шестиклассников в двадцати шести школах Лос-Анджелеса и с тех пор наблюдала каждую когорту. К тому времени, когда я познакомилась с Ювонен, учащиеся первой группы, первые участники исследования, уже оканчивали первые курсы колледжей. Ежегодно каждый участник заполнял анкету, состоящую из вопросов о его сверстниках. Назови своего лучшего друга. Может ли он на тебя положиться? Можешь ли ты говорить с ним обо всем на свете? Ходят ли друзья к тебе в гости? Задирали ли тебя в школе? Видел ли ты, как задирали других?[182]

Исследование показало, что в отношениях подростков царит неустойчивость, особенно вначале. В течение первого года обучения в средней школе, то есть с осени до весны, две трети шестиклассников поменяли друзей. Ювонен считает, что такая неустойчивость связана со структурой системы школьного образования. Ученики приходят из маленьких начальных школ и знакомы лишь с немногими одноклассниками, с которыми учились в пятом классе. В начале года эмоционально и физически они сохраняют тесные отношения с ними. Но по мере того как шестиклассники знакомятся с жизнью в новом окружении, их социальный горизонт значительно расширяется. Они тянутся к соученикам со сходными интересами, которые начинают формироваться именно в этом возрасте, – футбол, театр, роботы. Похожие характеры, как это обычно происходит, притягиваются. Прежние друзья часто отсеиваются.

Дружба обладает над детьми реальной властью. Ювонен считает, что дружба даже начинает напоминать нечто похожее на отношения, которые на заре жизни связывают детей с родителями. «[Это], на самом деле, очень-очень тесные и эмоционально окрашенные отношения, – говорит она. – И даже если эти отношения оказываются преходящими, они тем не менее так или иначе влияют на все последующие».

Родители и педагоги слишком часто неспособны оценить полезные стороны таких прочных уз. Учителя в классах часто рассаживают закадычных друзей, чье взаимное подтрунивание друг над другом может отвлекать от учебы. Тем не менее, после того как ученые записали разговоры учеников во время уроков, когда дети вместе решали задачи или вместе работали, выяснилось, что ученики сотрудничают более эффективно, если находятся в дружеских отношениях. «Диалоги между друзьями глубже и содержательнее, сложнее с познавательной точки зрения, чем между произвольно выбранными одноклассниками, – отмечает Ювонен. – На самом деле, это очень интересно, что мы, становясь взрослыми, часто считаем дружбу скорее докучной помехой и отвлечением и не придаем ей ценность, какой она действительно заслуживает. Дружба для детей невероятно важна».

Но у мира социального общения в средней школе есть и темная сторона, и все, кто учился в школе, прекрасно ее помнят. У шестиклассников, не имеющих друзей, повышен риск развития в дальнейшем тревожности, депрессии и низкой самооценки. Приблизительно 12 % из шести тысяч шестиклассников, принявших участие в исследовании Ювонен, не были названы в числе друзей другими испытуемыми. Никто не сидел с ними за обеденным столом, и никто не заступался за них, когда на них нападали. В этой группе мальчиков было приблизительно в два раза больше, чем девочек, а ученики африканского и латиноамериканского происхождения были чаще лишены друзей, чем белые дети. Воодушевившись работами Джона Качоппо и Луизы Хокли, Ювонен и ее аспирантка Леа Лессард решили исследовать вопрос, можно ли объяснить нарушения ментального здоровья, которые часто возникают у лишенных друзей шестиклассников, ощущением социальной угрозы. Первоначальная гипотеза заключалась в том, что отсутствие друзей в шестом классе порождает ощущение угрозы, которое усиливается к седьмому, что приводит к интернализации трудностей и, следовательно, к депрессии и тревожности в восьмом классе. Именно это они и обнаружили. Проблемы возникали не от отсутствия друзей самого по себе, а из-за чувства опасности[183].

Помимо этого, есть проблема буллинга (травли), которую Ювонен также тщательно изучила[184]. «Дружба развертывается в широком контексте, для которого характерна статусная иерархия, – говорит она. – В некоторых школах, как и в некоторых учреждениях, эта иерархия более отчетлива, чем в других, но даже там, где она неявная, существуют определенные различия. Дети очень хорошо знают, кто с кем дружит и где их собственное место в этой всеобщей статусной иерархии». В подавляющем большинстве случаев буллинг является в высшей степени умелым стратегическим ходом для завоевания и удержания статуса. Если что-то и удивляет, так это невероятная популярность задир, пусть даже и преходящая. «Зачем им менять свое поведение? – отмечает исследователь. – Ведь награда так велика».

Ювонен и ее коллеги тщательно исследовали роль друзей в жизни детей, подвергающихся травле. Как и следовало ожидать, ребята с наименьшим числом социальных связей чаще других становятся объектами травли. Но ученые задались еще одним вопросом: помогает или вредит ребенку, если у него есть друг, тоже являющийся жертвой травли? Делает ли дружба с другой жертвой жизнь еще невыносимее, или ребенок все равно чувствует себя не таким одиноким? И обнаружили, что верно второе[185]. «Разделенная беда сближает и помогает легче ее переносить», – говорит Ювонен. Кроме того, дети, у которых есть хотя бы один друг, реже становятся жертвами или объектами травли. Друзья могут выступать в роли буфера.

В любой из известных нам культур и даже у животных подростковый возраст примечателен склонностью к экспериментам и исследованиям, к риску и импульсивности. Непременным свойством такого поведения является то, что оно реализуется совместно со сверстниками. Хотя процесс завязывания дружеских отношений на заре жизни тоже зависит от схожести интересов и влечений, в раннем подростковом возрасте эти факторы приобретают еще большую значимость. По этой причине стереотипное объединение подростков в клики имеет достоверное обоснование. Эти группировки возникают везде и с такой регулярностью, что социологи создали таксономию для описания социальной структуры подростковых сообществ. По аналогии с царствами, типами и классами биологической классификации Карла Линнея, объединения в этой социальной классификации, в зависимости от их размеров, обозначаются как толпы, группы и пары[186].

Точкой отсчета является индивид, потому что индивиды – это строительные блоки классификации. Каждый привносит в группу свои личностные особенности и интересы, которые в подростковом возрасте могут меняться в процессе формирования идентичности и чувства самости. Затем следуют взаимодействия внутри пар друзей (в научной терминологии эти пары называют диадами) – встречи, разговоры и активная деятельность на протяжении некоторого времени. Иногда дружеские отношения бывают недолговечными, особенно в изменчивом социальном окружении подросткового мира, где идентичность каждого конкретного подростка начинает отчуждаться от идентичностей тех, кто были друзьями ранее, когда он был моложе. Например, какой-то мальчик становится одержимым баскетболом, а старый друг посвящает все время игре на музыкальном инструменте и сочинению музыки.

Тем не менее ничто так точно не определяет дружбу в этом возрасте, как более крупные подростковые союзы. Помимо пар возникают и большие группы, численностью от трех до десяти человек, которые можно назвать кликами. Эти клики могут быть устроены иерархически, но могут быть и вполне эгалитарными. Они могут быть тесно спаянными или относительно рыхлыми. Толпа представляет собой еще более крупное объединение; эта обобщающая категория настолько сильно доминирует в мифологии о жизни средней школы, что в «Классном мюзикле»[187] есть сцена (естественно, дело происходит в кафетерии), в которой участвуют вперемешку качки, ботаны, скейтбордисты, театралы и так далее. Конечно, фильм создал диснеевскую версию жизни подростков, но эта версия не так уж далека от реальности.

Интересен, помимо всего прочего, способ, каким подростки мигрируют между этими группами – или не мигрируют. Ювонен посвятила много времени исследованию пестования дружбы в разных этнических группах и общественных классах. В школах с выраженным этническим разнообразием она обнаружила, что дети идентифицируют себя множеством способов. По ее словам, в результате происходит смешение референтных групп. Подобный принцип можно приложить даже к таким местам, где этническое разнообразие выражено в меньшей степени, как, например, в Финляндии, где родилась и выросла Ювонен, или в некоторых регионах Соединенных Штатов. В этих более однородных коллективах разнообразие определяется не расовой или классовой принадлежностью, а множеством интересов. Чем более многогранна личность самого подростка – я играю в волейбол, но я еще и пою, а также очень хорошо учусь, – тем больше шансов, что друзья у него будут не в одной, а в нескольких толпах.

Для того чтобы правильно понимать подростковую дружбу, важно усвоить, что мозг подростка находится в процессе развития и становления. За последние пятнадцать лет произошло радикальное переосмысление фаз и стадий формирования головного мозга между десятью и двадцатью пятью годами – таковы сегодня общепринятые хронологические границы подросткового возраста.

В течение столетий считалось, что мозг неизменен с момента рождения. Это представление начало меняться под влиянием работ Дэвида Хьюбела и Торстена Визела, выполненных в пятидесятые и шестидесятые годы. Ученые изучали зрение котят, прикрывая им то один, то другой глаз, а иногда и оба вместе в разные периоды развития, соответствующие младенчеству, детству, подростковому возрасту и зрелости (у кошек они длятся недели и месяцы, а не годы, как у людей). Хьюбел и Визел обнаружили, что в очень раннем возрасте существует критически важный период, когда заклеивание глаз может привести к нарушению нормального развития зрения, даже если с глазами котят не случалось ничего патологического. Проблема заключалась в мозге. При депривации зрительных ощущений не образуются необходимые связи между нейронами. Оказалось, что строение головного мозга вовсе не неизменно. Напротив, для мозга в высшей степени характерна изменчивость, проявляющаяся под воздействием чувственного опыта[188]. Это было столь значительное открытие, что за него Хьюбелу и Визелу была присуждена Нобелевская премия.

После того как появилась возможность заглянуть внутрь мозга, нейрофизиологам удалось разгадать суть основных процессов его формирования, протекающих в раннем детстве. Это двухступенчатый взрывоподобный процесс, если воспользоваться терминологией Джея Гьедда. Вначале происходит взрывоподобное увеличение как числа мозговых клеток, так и – что еще важнее – числа связей между ними. Темп этого процесса поражает воображение. Если раньше полагали, что за одну секунду происходит образование тысячи нервных связей, то, согласно данным исследования 2017 года, это число, возможно, превышает миллион[189]. Затем следует процесс беспощадного уничтожения, ликвидации связей, которые оказались неэффективными или просто ненужными. Нейронные цепи подчиняются правилу «используй – или потеряешь».

Это новое понимание особенностей работы очень юного мозга привело к всплеску интереса к тому, что происходит с мозгом ребенка с рождения до трех лет. Критически важен колоссальный рост массы мозга в эти три года, и зависит этот рост от любви и заботы со стороны родителей и нянюшек. (Для этого не требуются дорогие, созданные по индивидуальному заказу изделия, стимулирующие работу головного мозга.) Хьюбел и Визел, так же как и другие ученые, пришли к выводу: несмотря на то что мозг при рождении не является неизменной структурой, бóльшая часть его роста приходится на короткий период самого раннего детства. Мозг шестилетнего ребенка достигает 90 % размера мозга взрослого человека.

Выяснилось, однако, что это не последнее изменение, происходящее в головном мозге. В конце девяностых годов Гьедд, который увидел тут аналогию с «двойным ударом» в боксе, возглавил работы по новому проекту в Национальном институте психического здоровья[190]. До того времени методами визуализации получали изображения срезов детского мозга – все особенности его анатомии были запечатлены в какой-то определенный момент, то есть были застывшими, статичными. В ходе нового исследования Гьедд и его сотрудники сканировали головной мозг детей в возрасте от четырех до двадцати лет. Некоторым сканирование выполняли много раз, а одному ребенку МРТ делали один раз в два года в течение десяти лет. Целью было оценить изменения объема серого и белого вещества с течением времени. Серое вещество – это «мыслящая» часть мозга, нейроны, выполняющие работу мышления. Белое вещество, называемое так по цвету миелина, обволакивающего нервные волокна, является тканью, соединяющей нейроны в единую сеть. Гьедд и его коллеги открыли нечто примечательное и дотоле неизвестное. В раннем подростковом возрасте мозг претерпевает второй период роста и изменений, который во многом повторяет раннюю вспышку роста в двух-трехлетнем возрасте. Происходит второй грандиозный избыточный рост числа нейронных связей, а затем их элиминация. Максимум роста приходится у мальчиков на двенадцать лет, а у девочек (в силу более раннего наступления пубертата) – на одиннадцать. Затем снова начинается процесс «подрезания» избыточных нейронных связей.

Этот всплеск развития не так радикален, как первый, но тем не менее силен и значим. Как и в раннем детстве, он делает юных подростков восприимчивыми к чувственному опыту. Гьедд уподоблял мозг «Давиду» Микеланджело: «Подобно скульптору, на пике пубертата вы начинаете с огромной глыбы мрамора, из которой произведение искусства возникает в результате удаления лишнего. Именно так формируется головной мозг»[191].

У этого открытия есть и еще одно важное следствие. Разные части мозга созревают в разном темпе и в разное время. Конечно, мы и раньше знали, что мозг подростка еще не является полностью «готовым». Именно поэтому Роберт Сапольски назвал одну из глав своей вышедшей в 2017 году книги «Биология добра и зла», посвященную подросткам, «Чувак, где моя лобная кора?». Лобная кора – это часть головного мозга, отвечающая за суждение, планирование и исполнение. В подростковом возрасте лобная кора находится на стадии продолжающегося развития. Это помогает объяснить, почему это время рискованных решений, уязвимости, а также понять, почему подростки так склонны к неудачным решениям (более 70 % смертей в этой возрастной группе связаны с дорожно-транспортными происшествиями, случайными травмами, убийствами и самоубийствами)[192]. Казалось бы, логично думать о созревании мозга как о поступательном движении к рациональному и разумному поведению. Но если бы это было так, то не должны ли дети младшего возраста с их еще менее развитой корой совершать поступки еще более глупые, чем подростки? Почему склонность к неразумному риску возникает именно в подростковом возрасте, а не раньше или позже?

Потому что, как оказалось, в развитии головного мозга имеет место дисбаланс. Подростковый период характеризуется не просто замедленным созреванием лобной коры и всего остального мозга. В этот период развития вперед вырывается лимбическая система, отвечающая за эмоции, а области, контролирующие суждение и разум, отстают. Действительно, наиболее существенен этот разрыв между мышлением и эмоциями.

В 2008 году нейрофизиолог Би Джей Кейси и ее коллеги из Медицинского центра Вейля при Корнеллском университете впервые предложили эту модель дисбаланса для того, чтобы лучше объяснить поведение подростков, и она стала общепризнанной[193]. Цель работы Кейси заключалась не в том, чтобы представить патологическим подростковое поведение или пожаловаться на то, каким неуместным или пугающим оно может быть. На самом деле Кейси стремится понять, почему это так. «Я думаю об этом периоде как об адаптивной фазе», – говорит Кейси[194]. Склонность к экспериментированию – это, по ее мнению, естественная фаза развития, которая готовит подростков к предстоящей жизни, когда им потребуется независимость от родителей.

Повышение эмоциональной реактивности происходит потому, что лимбические области мозга – области, отвечающие за эмоции, – созревают быстрее. Эти участки более чувствительны к всплеску половых гормонов, который происходит в пубертате. Когда Кейси иллюстрирует свои слова графиком, все становится окончательно ясно. Она отмечает возраст на оси абсцисс, а показатели функционального развития – на оси ординат. В этой системе координат Кейси проводит две кривые: одна иллюстрирует процесс созревания префронтальной коры, вторая – рост лимбической системы. Эти кривые не совпадают. Префронтальная кора развивается по линейному закону, более или менее равномерно. Мы с ней рождаемся, и ее состояние на тот момент отражено в нижнем левом углу графика. Теперь представьте, что вы проводите линию по диагонали от левого нижнего угла к правому верхнему. На самом деле темп роста мозга замедляется во взрослом состоянии, и линия никогда не достигнет правого верхнего угла. Кривая повернет вправо, к краю страницы, где-то в середине процесса развития, но вся суть заключается в том, что вначале она поднимается без рывков, плавно вверх. В лимбической системе, наоборот, происходит ускоренный рост на более ранней стадии. Кривая ее развития напоминает пологий холм. Сначала кривая резко идет вверх и обгоняет кривую развития префронтальной коры, а затем резко спускается вниз и перекрещивается с ней. Пространство между кривыми напоминает зияющую пасть. В статьях и выступлениях Кейси заштриховывает эту область и подписывает: «Подростковый возраст».

Четырнадцатилетний Бен Штейнберг был весьма уравновешенным мальчиком. Но однажды он совершил вопиющую глупость. Тем вечером, в гостях у одного из друзей, ребята смотрели «Счастливчика Гилмора». В два часа ночи им пришла в голову сногсшибательная – как им показалось – идея: выскользнуть на улицу, пойти к дому, где жила девочка, нравившаяся одному из друзей, и побросать камешки в ее окно. Но они не только разбудили девочку – включилась сигнализация, очень скоро у дома появилась полицейская машина, и мальчишки бросились врассыпную, что было еще безрассуднее. Когда отец наутро спросил сына, о чем он тогда думал, тот честно признался: «ни о чем».

Так уж получилось, что отец Бена, Лоренс Штейнберг, – психолог в Темпльском университете и один из признанных специалистов по подростковому развитию[195]. Как раз в то время, когда случилось ночное приключение, Штейнберг-старший руководил группой ученых, занимавшихся проблемами подростков в связи с ювенальной юстицией. Выходка Бена побудила его внимательнее разобраться во влиянии друзей на рискованное поведение, каковым славятся подростки. Штейнберг-старший подозревал, что если бы его сын был один, то он, во-первых, не ушел бы среди ночи из дома, а во-вторых, не стал бы убегать от полиции.

Мы знаем, что, когда подростки находятся в компании друзей, их поведение становится бесшабашным. Подросток за рулем в компании сверстников имеет в четыре раза больше шансов попасть в аварию, чем если он едет один. Это не относится к взрослым. Они более надежные водители. Подростки склонны к криминальному поведению, когда собираются вместе. Взрослые, нарушающие закон, как правило, стараются действовать в одиночку. Подросток делает первый глоток спиртного, первую затяжку марихуаны или пробует какой-то другой наркотик чаще в компании сверстников, а не в одиночестве. Примечательно, что в компании сверстников подростки употребляют алкоголь в семь раз чаще, чем в кругу семьи, и практически никогда не пьют в одиночестве. Взрослые в своем большинстве считают, что винить во всем надо давление сверстников – иногда явное, иногда скрытое: попробуй это сделать, закури, сделай хотя бы глоток. Однако Штейнберг показал, что не все так просто. Он и его коллеги обнаружили феномен, который был ими назван «эффектом сверстника».

«Присутствие ровесника играет настолько значимую роль в подростковом возрасте, что заставляет даже мышей нарушать правила поведения», – писал Штейнберг в 2014 году в своей книге «Возраст возможностей» (Age of Opportunity)[196]. Давление здесь не является непременным условием, достаточно одного присутствия. Я позвонила Штейнбергу, и он объяснил, как они с коллегами пришли к такому выводу.

Весьма уместным было воспользоваться для этого видеоигрой. Подростки и взрослые приходили в лабораторию университета, приводя с собой двоих друзей. Участники эксперимента занимали водительские места на видеотренажерах, имитирующих езду на автомобиле. Задача состояла в том, чтобы как можно быстрее проехать по заданному маршруту. «Водители» часто натыкались на желтый сигнал светофора. Что делать – остановиться или ехать дальше? Стимулы были двоякого рода. С одной стороны, время поджимало, и это подталкивало к рискованным решениям. С другой стороны, водителей предупредили, что на один из перекрестков выедет другая машина как раз в тот момент, когда испытуемый поедет на желтый свет. Столкновение грозило большой потерей времени. Таким образом, действовал мощный стимул соблюдать осторожность, аккуратно вести машину и не испытывать судьбу. Для того чтобы сделать ситуацию еще интереснее, ученые пообещали материальный приз тому, кто преодолеет маршрут быстрее других.

Водители принимали решения не вполне самостоятельно. Иногда в одном помещении с ними были их друзья. Иногда друзья находились в соседней комнате, их можно было видеть на экране монитора, но общаться с ними было невозможно. Результаты оказались поистине поразительными. Когда в комнате были друзья, подростки рисковали почти во всех случаях. Взрослые так не поступали. Если же друзья находились вне помещения, но рядом и наблюдали действия водителя на мониторе, то подростки все равно были склонны идти на риск. В этих ситуациях друзья не могли выказать давление в вербальной форме, но это не имело никакого значения. «Когда подростки знали, что их друзья могут видеть их действия, то они шли на риск чаще, чем когда находились в одиночестве», – говорит Штейнберг. Со взрослыми такого не случалось.

Потом Штейнберг вместе с нейрофизиологом из Темпла Джейсоном Чейном провел тот же эксперимент с «вождением», но на этот раз в камере аппарата МРТ. Ученые наблюдали тот же эффект сверстника, но на этот раз они одновременно видели, что происходило в головном мозге испытуемых. «Когда подростки находились в присутствии сверстников, то само это присутствие активировало центры вознаграждения мозга, – отмечал Штейнберг. – Чем сильнее была эта активация, тем больше был риск, на который мог пойти подросток». Ученые разработали более многогранную теорию, нежели теория давления. «Мы пришли к мысли, что в основном, когда дети находятся рядом с другими детьми, в их мозгу происходит стимуляция системы вознаграждения, в результате чего она с большей легкостью возбуждается и активируется. Это, в свою очередь, чревато повышенным вниманием к возможному вознаграждению за рискованный выбор и пониженным – к его потенциальной цене»[197].

Все это прекрасно, но вдруг одно только знание о том, что друг здесь, уже является формой давления со стороны сверстника? Испытуемые подростки, несомненно, полагали, что рискованное поведение произведет должное впечатление на друзей, и ехали на перекрестках на желтый свет, чтобы выиграть гонку, рискуя попасть в аварию. Понимая это, Штейнберг, Чейн и их коллеги придумали способ исключить эту возможность. Для этого им понадобились подростки, которым все равно, что о них думают сверстники. Ученые использовали мышей.

– Мы воспитывали каждую из мышей с момента отлучения от матери с двумя мышами из других пометов, – рассказывает Штейнберг. – По сути, мы создали мышиную группу ровесников.

Так как мыши не могут играть в видеоигры с вождением автомобиля, Штейнберг и Чейн давали им алкоголь, который активирует центры вознаграждения у мышей так же, как у людей. Случайным образом мыши тестировались либо в одиночестве, либо в присутствии сверстников; половину испытуемых составлял молодняк (эквивалент подростков), половину – взрослые особи. Сколько алкоголя может выпить мышь при неограниченном доступе к нему? В присутствии других животных мыши-подростки пили больше алкоголя, чем в одиночестве. У взрослых мышей такой разницы не было[198]. «Нам кажется вполне разумным вывод, что у самого мозга подростков-млекопитающих есть какая-то особенность, которая делает его особенно восприимчивым к влиянию сверстников, а самого подростка заставляет с бóльшим рвением стремиться к вознаграждению (разве только нам неизвестно о мышах нечто, могущее заставить нас вменить им мысли о том, какого поступка ждут от них сверстники)», – говорит Штейнберг. Он и его коллеги начали называть этот феномен не «давлением сверстников», а «присутствием сверстников».

Важно отметить, что присутствие сверстников может иметь как позитивное, так и негативное влияние. «Когда подростки находятся в компании, все, что представляется им хорошим, начинает казаться еще лучше», – отмечает ученый. Если то, что воспринимается как нечто хорошее, таит в себе угрозу, то подростки, как правило, попадают в опасное положение, потому что, начиная что-то делать, они не осознают опасность – или предпочитают ее не осознавать. Однако Штейнберг и его коллеги показали, что подростки тем не менее обучаются быстрее в компании, чем в одиночестве. В компании сверстников они становятся более склонными к исследовательскому поведению. По мнению Штейнберга, это может быть хорошо или плохо, в зависимости от того, что исследуют подростки и чему учатся.

Очень важно также и то, кто именно эти сверстники. «Родителям не следует беспокоиться о влиянии сверстников или о давлении с их стороны, – продолжает Штейнберг, – но им следует беспокоиться о том, кто те сверстники, с которыми общаются их дети». Если дети общаются с учениками, получающими хорошие оценки, то и их оценки обычно становятся лучше. Подростки могут, в конце концов, побуждать друг друга не употреблять наркотики. Конечно, верно и обратное. «Практически все дети, вследствие самой природы подросткового периода, восприимчивы к давлению и влиянию сверстников, – считает ученый. – На самом деле проблема заключается в том, кто на них влияет и к чему их принуждают».

В подростковом периоде с повышенной нагрузкой работает не только система вознаграждения. Пубертат воздействует также и на «социальный мозг». Попросите подростка подумать о друзьях или покажите ему фотографию рассерженного человека, и вы активируете социальный мозг. Заставьте почувствовать себя принятым или отвергнутым – у ученых есть способы воспроизводить эти ощущения в лаборатории, – и вы его точно так же активируете. Как пишет Штейнберг: «Это идеальный нейробиологический шторм, идеальный по крайней мере для того, чтобы заставить человека пережить какое-то болезненное осознание: вы увидите улучшение функций мозга в областях, важных для понимания того, что думают другие люди, происходит возбуждение участков, чувствительных к социальному приятию или социальному отторжению, а также участков, отвечающих на такие признаки эмоционального состояния других людей, как выражение их лиц»[199]. Другими словами, отверженность и социальное отторжение в подростковом возрасте переносятся тяжелее, чем в другие возрастные периоды, – при этом я хочу подчеркнуть, что отторжение не радует, сколько бы лет вам ни было. Итог: подростки реагируют на присутствие сверстников не так, как взрослые люди.

Нет, следовательно, ничего удивительного в том, что ученые, изучающие феномен, известный как социальный буфер, пришли к обескураживающим результатам при исследовании подростков. Под социальным буфером понимают защитное, положительное влияние одного индивида на другого. То есть этим термином описывают способность одного человека уменьшить стресс другого.

Данный феномен приложим не только к людям. Я уже упоминала рыбок данио-рерио, которые выказывают меньше страха – о котором судят по степени оцепенения, – когда чуют присутствие «друга», и еще меньше, когда могут его видеть. Это означает, что феномен социального буфера настолько важен для выживания, что возник на самых ранних этапах эволюции и присущ многим биологическим видам. Более того, на примере мозга этой рыбки можно понять, как именно дружба уменьшает стресс у человека. В присутствии косяка сородичей у этой рыбки активируются те же отделы мозга, что и у млекопитающих в присутствии друзей[200].

В одном недавнем исследовании поведения диких шимпанзе в Уганде ученые пытались понять, помогает ли присутствие друзей животным смягчать стрессовые переживания (например, пройти сквозь толпу обезьян другого стада), или же оно способствует и усилению ощущения благополучия в более обыденных ситуациях, например при груминге? Ученые из Института эволюционной антропологии имени Макса Планка исследовали содержание гормонов стресса (глюкокортикоидов) в моче обезьян в обеих ситуациях, а также в те моменты, когда животные не общались друг с другом. Уровень этих гормонов всегда был ниже в присутствии друзей, но разница была наиболее значимой в стрессовых ситуациях. В целом ученым удалось обнаружить доказательства того, что регулярное общение с друзьями приводит к улучшению общего состояния здоровья[201]. Благотворное влияние социального буфера, очевидно, не ограничено моментами острого стресса.

У шимпанзе, как и у людей, есть функциональная система, называемая гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой осью, которая является стартовой площадкой реакции на стресс. Подготовка к выступлению перед большой аудиторией – сильный стресс для большинства из нас, и этот стресс запускает каскадное выделение гормонов в элементах гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси. Конечный результат заключается в повышении концентрации кортизола в крови. Повышенный уровень кортизола позволяет лучше справиться с неприятной задачей, но он же может со временем причинить вред.

Успокаивая своих детей, матери, как выясняется, в числе прочего уменьшают концентрацию кортизола в крови ребенка. Группа психологов из Висконсинского университета подвергла шестьдесят одну девочку в возрасте от семи до двенадцати лет стрессовым воздействиям. (Хотя версия, используемая в работе с детьми, адаптирована для них, примененный трирский социальный стресс-тест всегда включает ограниченное во времени выступление перед аудиторией и решение математической задачи, так как именно эти ситуации вызывают у нас наибольший стресс.) После проведения теста трети девочек разрешили общаться с матерями в течение пятнадцати минут. Мамам было разрешено успокаивать дочерей любым известным им способом – разговорами, объятиями, любовным отношением и выказыванием искренней поддержки. Второй трети девочек разрешили поговорить с матерями по телефону сразу после того, как закончилось исследование. Успокоение происходило в ходе словесного общения. Остальным в общении с матерями было отказано. После этого все девочки посмотрели фильм, а потом ученые измерили у них уровень гормонов стресса и окситоцина, гормона, который выделяется на фоне позитивного общения с любимыми людьми. У представительниц всех трех групп отметили отчетливое повышение уровня кортизола. У тех девочек, которые общались с матерями, уровень кортизола снизился – физический контакт ускорял этот процесс, но для положительного эффекта было достаточно и голоса матери. У не имевших контакта с матерями уровень кортизола оказался повышенным через час после окончания стресс-теста. Контакт с матерями вызывал также повышение уровня окситоцина в крови – у девочек, контакта не имевших, этот уровень не изменился[202].

Группа ученых Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе продолжила исследование этого феномена в 2014 году. Для эксперимента были отобраны двадцать три ребенка в возрасте от четырех до десяти лет и тридцать подростков. Все участники выполняли два задания в присутствии матерей и в одиночестве, а затем в сканере аппарата МРТ на фоне демонстрации фотографии матери или незнакомого человека. Младшие дети в стрессовой ситуации демонстрировали более зрелую регуляцию мозговой активности в присутствии матерей или при виде их фотографий.

Но как изменяется этот ответ по мере того, как дети становятся старше? Именно это решила узнать Дилан Ги, работающая ныне в Йельском университете. Предмет ее исследования – созревание нейронных сетей мозга. Как выяснила Дилан, пубертат – это поворотный, решающий период в становлении умения справляться со стрессом. До десятилетнего возраста матерям удается уменьшить активность миндалины детей, стимулируя деятельность префронтальной коры в их мозгу, что позволяет подавлять реакцию на стресс. У подростков в возрасте от одиннадцати до семнадцати лет присутствие мамы уже не приводило к такому же чуду[203]. Мозг подростка продолжает бурно реагировать на стресс. Есть, однако, и в этом положительная сторона, так как у подростка необходимые для регулирования стресса нейронные цепи – сеть, связывающая миндалину с префронтальной корой, – развиты полнее и подростки уже находятся на пути к зрелой реакции на стресс. Ги и ее коллеги утверждают, что реакции на стресс связаны с определенными сенситивными периодами, как, например, развитие зрения, слуха и речи. Эти реакции могут модифицироваться опытом, когда дети еще малы. При правильном подходе родителей к воспитанию позитивные эффекты социальной буферизации могут запечатлеться в детском мозге. Если же такой отпечаток отсутствует, то мозг не сможет научиться успокаиваться самостоятельно.

Представляется логичным, что, когда родители перестают служить социальным буфером, эту роль берут на себя друзья, ведь они так важны для подростков. В одном исследовании, проведенном в 2011 году, именно это и было показано на детях в возрасте одиннадцати-двенадцати лет. Ученые регулярно записывали, как дети себя чувствовали и как относились к переживаемым в течение дня событиям, и одновременно регистрировали, с кем испытуемые находились в это время. Помимо этого, в те же моменты измерялся уровень кортизола в крови. Если на фоне переживаний рядом находился лучший друг, то уровень кортизола был ниже, а ощущение собственной ценности – выше[204].

Однако дальше, по мере взросления, ситуация у подростков усложняется еще больше. Ученые Миннесотского университета подвергали стрессовым воздействиям подростков в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет, используя ту же лабораторную методику – то есть публичное выступление и решение математической задачи. В этой ситуации присутствие друзей не только не облегчало положение, но и делало его хуже. Уровень кортизола неизменно повышался[205]. Поначалу это сильно удивило ученых. «Мы были обескуражены… но потом задумались и поняли, в чем дело», – говорит Меган Гуннар, ведущий исследователь и специалист в области социальной буферизации. Она поняла, что постановка самого эксперимента повышала уровень социальной оценки, потому что речь, которую произносил испытуемый, была на тему «Почему ты хочешь быть моим другом». «Таким образом, друг сидит в аудитории как бы для того, чтобы помочь тебе поставить себе оценку. Бог мой! – восклицает Гуннар, понимая все задним числом. – Не знаю, возможно, если бы публичная речь была о другом, то друг и смог бы послужить буфером. Мы знаем только, что друзья не обязательно служат буфером в тех ситуациях, где в такой роли могут выступить родители».

Гуннар полагает, что дальнейшие исследования позволят пролить свет на этот феномен. «До наступления пубертата родители действительно служат нам физиологической опорой, – объясняет она, – но потом все меняется. Родители продолжают поддерживать нас и в подростковом возрасте, но на гипоталамус они уже не влияют. Они изгнаны из организма подростка».

Однажды за ужином я поделилась этими результатами с моими младшими сыновьями, Мэттью и Алексом. Им тогда было шестнадцать и четырнадцать лет, и эти результаты их нисколько не удивили.

– Конечно, – заметил Алекс, – кто же захочет глупо выглядеть перед друзьями?

Мэттью добавил:

– И не имеет значения, насколько хорош друг.

Мэттью едва минуло девять, когда он пришел в ужас от перспективы отъезда в Гонконг. К счастью, я все еще была в состоянии оказывать на него успокаивающее влияние. Когда в школе начались занятия, то в первые несколько дней я видела его грустное личико, прижатое к окну школьного автобуса, подъезжавшего к нашему дому. Каждый раз я при встрече крепко обнимала его и уговаривала немного потерпеть. Дома его всегда ждали его любимые деликатесы. Но потом все изменилось. Однажды он выскочил из автобуса вместе с мальчишкой, который жил этажом выше. «Можно я пойду в гости к Джейсону?» – спросил он. Конечно, он пошел в гости. Вскоре у Мэттью уже была целая компания друзей, а после выполнения домашних заданий он до вечера пропадал на игровой площадке, где резвился с новыми друзьями.

Два года спустя, когда настало время возвращаться в Бруклин, Мэттью переживал это тяжелее всех нас. Как он и предвидел, ему было очень тяжело покидать новых товарищей – так же тяжело, как покидать своих прежних друзей. Правда, теперь он стал лучше понимать самого себя. Мэттью очень привязчив, с друзьями его связывают очень крепкие узы. Расставание всегда дается ему с большим трудом. Но он стал старше, и выносливости у него прибавилось. Кроме того, он все-таки на этот раз возвращался домой и очень этого хотел.

Я тоже кое-чему научилась. Я понимала, насколько важны для Мэттью его друзья, и настояла на том, чтобы он не порывал гонконгских связей. Следующим летом я организовала поездку Мэттью в туристический лагерь, куда поехали четверо новых друзей, в том числе и Джейсон.

Научилась я и еще одной вещи. Всего через несколько дней в Гонконге у Мэттью снова все было в порядке с друзьями. Самым несчастным человеком, если быть честной, была я. Это продолжалось несколько месяцев. Причина была проста: мне просто не хватало моих друзей.

Глава 5. Глубинная потребность в дружбе

Равнина на краю Амбосели встречала рассвет. В роще акаций стадо желтых бабуинов не спеша готовилось к утренним делам. Некоторые лежебоки продолжали спать на верхних ветвях деревьев, но остальные – один за другим – начали спускаться на землю. Больше половины из почти семидесяти животных бродили по жесткой траве или сидели в ней.

– Сегодня они выглядят совершенно спокойными, – говорит Сьюзен Альбертс, опуская бинокль. Эволюционный биолог из Университета Дьюка и руководитель проекта Амбосели, национального парка на юге Кении, Альбертс наблюдает здесь бабуинов вот уже тридцать пять лет. Она посвящает меня в тайны биологии в форме репортажа с места событий[206].

– Вот прекрасный груминг: губки причмокивают, немного объятий и обыскивание.

Мы смотрели на двух самок, которые приветствовали друг друга на ветке дерева над нашими головами.

– [Она] была абсолютно спокойна, когда приблизилась. Никакого напряжения, никакой тревоги, она не ежилась… Так, теперь приветствие принимающей стороны. Ого!

На секунду одна самка сделала выпад в направлении второй.

– Самка более высокого ранга просто указала другой ее место. Та ответила: «О да, я повинуюсь и подчиняюсь. Мы понимаем друг друга».

Наше внимание привлекает самка бабуина по кличке Айви, сидящая на земле с детенышем. К ней приближается Эсид; она беременна и, подходя к Айви, что-то негромко произносит.

– Это фырканье означает предложение понянчить детеныша Айви, – переводит мне Альбертс. – Эсид выше рангом, чем Айви. Это видно по тому, что, хотя Эсид и вежлива, она подходит к Айви без тени смущения, а вот та немного сдвигается в сторону. Не знаю, заметили вы это или нет. Но она сделала вот что.

Альбертс слегка опускает плечо и затем снова выпрямляется.

– Это отчетливое предложение груминга.

Айви и Эсид не состоят в родственных отношениях, но, говорит мне Альбертс, заглянув в блокнот полевых наблюдений, они родились в ноябре 2011 и феврале 2012 года соответственно. Они ровесницы, выросшие вместе.

Эсид принимает предложение Айви и начинает ее обыскивать, одновременно заигрывая с детенышем.

– Это непредсказуемо, но Айви и Эсид знакомы всю жизнь и в определенной степени доверяют друг другу.

Можно даже сказать, что они друзья.

Около пятнадцати лет назад Альбертс и ее коллеги выявили мощные социальные связи между матерями, бабками и прабабками этих самых бабуинов, и эти связи можно считать версией дружбы для обезьян. Еще важнее то, что им удалось открыть ценность этих уз для животных, выявить силу влияния дружбы на результирующее качество жизни[207]. Это открытие стало поворотным пунктом в науке. Если бы люди были единственным биологическим видом на Земле, у которого социальные отношения влияют на продолжительность жизни, то нам следовало бы искать корни дружбы в структуре человеческого общества. Но поскольку бабуины, наряду с другими видами, делят с нами потребность в социальной жизни, видимо, дело обстоит не совсем так. Потребность в дружбе глубока и присуща отнюдь не только роду человеческому.

Одним из движущих мотивов антропологов и эволюционных биологов было стремление понять, как случилось, что человеческие существа стали господствующим на Земле биологическим видом, который благодаря адаптации, научному гению и изобретательности научился жить в любых условиях и местностях, даже в Антарктиде. Мы знаем, что процесс этой адаптации был долгим. Семь миллионов лет отделяют человека от общего предка, которого мы делим с нашими ближайшими родичами – шимпанзе и бонобо. На этом пути было несколько критических моментов. Научившись прямохождению, мы обрели способность видеть дальше и использовать руки для того, чтобы делать нечто большее, чем ходить и хвататься за древесные ветви. Наша способность изготовлять орудия сделала возможным строительство жилищ и повысила шансы на успешную охоту. Язык позволил нам общаться так, как не может ни один другой вид в мире, а следовательно, мы смогли продуктивно сотрудничать между собой, что в конце концов позволило нам воздвигать небоскребы и летать в космос. Правда, еще один потенциально важный аспект, изменивший мир древнего человека, долго не привлекал внимания ученых, а именно его социальная жизнь. Такие признаки развития, как обработка кости и камня, легче изучать, благодаря осязаемым объектам наблюдения. Правда, тот факт, что мы не можем потрогать этот социальный мир, не означает, что он не оказывал влияния на развитие наших далеких предков.

В 1976 году кембриджский психолог Николас Хэмфри написал провидческую, но чисто спекулятивную работу, в которой впервые заговорил о новой возможности[208]. На взгляд ученого, любые существа всегда разумны ровно настолько, насколько этого требует окружающая их среда. Наблюдая жизнь современных бушменов, можно предположить, что древние люди имели массу времени на совместные посиделки. Что в такой ситуации могло служить вызовом для их ментальных способностей? Ну конечно же, другие индивиды. Хэмфри утверждал, что жизнь социальных животных похожа на игру в шахматы, а это, по мнению автора, требует от игроков «способности рассчитывать последствия своего собственного поведения, рассчитывать вероятное поведение других, рассчитывать соотношение возможных преимуществ и потерь – и все это в таком контексте, где свидетельства, на которых строятся расчеты, эфемерны, двусмысленны и подвержены изменениям в не меньшей степени, чем последствия собственных действий». Социальные навыки, заключил Хэмфри, идут рука об руку с интеллектом, а эта потребность в интеллекте действует как «эволюционный храповой механизм, как самозаводящиеся часы, и механизм этот повышает общий интеллектуальный уровень биологического вида». Отсюда следует вывод: главная роль творческого интеллекта заключается в цементировании общества.

Хэмфри заставил задуматься других ученых. Если перейти от интеллекта к размеру мозга, необходимому, чтобы его вместить, то нетрудно заметить: низшие и высшие обезьяны (то есть приматы) обладают мозгом, гораздо бóльшим относительно размеров тела, чем большинство других животных. В 1982 году приматолог Франс де Вааль опубликовал свой бестселлер «Политика у шимпанзе», в котором описывались поистине макиавеллиевские интриги, необходимые для успешного выживания в социальных группах этих приматов. Книга была написана Ваалем на материалах наблюдений за большой группой шимпанзе, обитавших в зоопарке Арнема (Нидерланды). В этом исследовании был один поворотный момент (он описан в более поздних книгах автора). Однажды утром де Вааль стал свидетелем драки между двумя шимпанзе, а после полудня эти животные уже обнимались друг с другом. Было такое впечатление, что они целовались в знак примирения. Это наблюдение пробудило в ученом интерес к позитивной стороне взаимоотношений шимпанзе. В конце концов он перенес главный фокус исследований с агрессии на примирение, эмпатию и зачатки нравственности.

В 1990 году двое шотландских приматологов, Эндрю Уайтен и Ричард Бёрн, развили эту идею дальше. Они связали способность приматов к тактическому обману и склонность к формированию коалиций со сложностью устройства их сообществ и размерами их мозга. Свою теорию они назвали гипотезой макиавеллиевского интеллекта[209]. Теория подчеркивала, что, в отличие от, например, пчел, у которых ульи обладают структурной сложностью и разные особи выступают в разных ролях, приматы живут в социальных системах, предусматривающих жесткие социальные связи между парами особей, которые, в свою очередь, приспосабливают свое поведение к происходящим в их окружении событиям. Со временем, так как обман оказался лишь частью истории, теория была переименована в гипотезу социального мозга, а эта последняя приобрела популярность благодаря работам эволюционного психолога Робина Данбара из Оксфорда[210].

Гипотеза социального мозга основана на идее, что сообщества обезьян могут многое рассказать нам о ранних человеческих сообществах. Именно эта идея побудила Луиса Лики направить Джейн Гудолл в Гомбе наблюдать шимпанзе. Сообщества низших и высших обезьян Африки показывают, как, возможно, жили ранние гоминины – в особенности приматы, являющиеся нашими ближайшими сородичами и обитающие в условиях, близких к тем, в которых проживали примитивные человеческие существа. Каждый, кто наблюдает жизнь обезьян в течение достаточно долгого времени, быстро убеждается в том, что приматы живут необычайно богатой и сложной общественной жизнью. Они живут группами, в которых развертываются те же драмы, что и описанные мною коллизии, характерные для учеников средней школы.

Жизнь в группах помогает животным решать две существенные экологические проблемы. Одна проблема – высокий риск подвергнуться нападению хищников. Сила всегда была в численности. Одинокая особь – будь то бабуин или человек – является более легкой мишенью для льва, чем стадо таких же особей. Другая важная проблема – это нахождение пищи. Животным приходится «питаться с земли», собирать на ней количество питательных веществ, достаточное для поддержания жизни. Среди приматологов и эволюционных биологов долго шли оживленные дебаты относительно того, какая из этих проблем первична – борьба с хищниками или собирание корма – и, соответственно, чем животным приходится заниматься в первую очередь. Согласно гипотезе социального мозга, обе проблемы решаются созданием спаянной группы, члены которой обладают способностью координировать свои действия. Было высказано предположение, что средняя численность группы показывает, как много сил отдает животное работе над своей социальной жизнью. Выяснилось, что животные, живущие более многочисленными группами, обладают и более крупным мозгом.

За прошедшие десять с небольшим лет гипотеза социального мозга получила широкое признание. Но дебаты относительно нее не утихают, и не далее как в 2017 году группа приматологов из Нью-Йоркского университета опубликовала статью, в которой на основании использования более крупных выборок и усовершенствованных статистических методов эта идея была поставлена под сомнение. Из данных работы следует, что пищевой рацион, а не социальность, является предиктором размера головного мозга, и это победа лагеря, уже давно утверждавшего, что главную роль играет качество питания. Авторы предположили, что развитие социальных навыков следует за ростом головного мозга[211]. В сопровождающем статью комментарии британский биолог Крис Вендитти сомневается, что это последнее слово в споре. Наоборот, он считает, что статья послужит стимулом к «оживлению и разнообразию» исследований, посвященных сложности когнитивных процессов[212]. Для того чтобы точно понимать, где место социальности в иерархии приоритетов эволюции, нам придется подождать исхода баталий приматологов на страницах журналов по эволюционной биологии. Однако уже само появление гипотезы социального мозга необратимо изменило историю социального поведения. Социальность перестала быть невидимой. Независимо от того, является ли она движущей силой или вторичным продуктом развития, она уже сыграла важную роль в эволюционной теории. «Честно говоря, это ошибка – искать одну-единственную причину роста головного мозга у приматов, так как теперь совершенно ясно, что существует множество достоверных объяснений», – говорит приматолог Роберт Сейфарт[213].

Вторая важная идея, зародившаяся в недрах социальной психологии, явилась на свет летом 1993 года в пляжном домике в Нэгс-Хеде, Северная Каролина. Ее авторам Рою Баумайстеру и Марку Лири тогда было не до сна, они рассуждали.

Они, собственно, и приехали на курорт не для отдыха, а для участия в узкой встрече психологов: двадцать пять ученых по утрам слушали выступления коллег, а днем обменивались мнениями на пляже или в домиках. На тот момент группа была особенно заинтересована вопросами самости и идентичности. Некоторые отстаивали новую теорию, которая гласила, что человеческие культурные ценности, придающие жизни смысл, являются производными фундаментального страха смерти. (Эта гипотеза известна под названием теории управления страхом смерти.)

Теория не казалась Баумайстеру и Лири убедительной. «Да, на человеческое поведение влияет наша озабоченность неминуемой смертью, – отмечает Лири, ныне профессор Университета Дьюка. – Это не подлежит сомнению. Но нам кажется, что для объяснения тех вещей, о которых мы говорим, в уравнение вовсе не обязательно вводить смерть. В принципе, здесь все более обыденно»[214]. Если вы не согласны с какой-то научной теорией, то – как полагается в науке – вам следует предложить какую-то теорию взамен. «Мы начали думать, – говорит Лири. – Если мы хотим получить социально-психологическую теорию, настолько убедительную, что она смогла бы идентифицировать главный мотив, движущий человеческим поведением, то каким должен быть этот мотив?»

Они принялись рассуждать и к рассвету пришли к новой, несколько более жизнеутверждающей, идее. Огромную – если не самую большую – часть того, чем занимаются люди в своей жизни, можно охарактеризовать одной фразой: они стремятся к удовлетворению потребности принадлежать. «Человеческие существа, – писали они, – отличаются навязчивым стремлением к формированию и поддержанию хотя бы минимального числа длительных, позитивных и значимых отношений».

Поначалу идея показалась настолько очевидной, что Лири и Баумайстер были уверены, что она уже и до них наверняка пришла кому-то в голову. Но оказалось, что они ошиблись. Тема принадлежности всплывала в психологической литературе в течение многих лет, но никто не придавал ей значения – по выражению Лири – «ведущего мотива».

«Не то чтобы мы думали, будто потребность в принадлежности объясняет все, что происходит на планете Земля», – поясняет Лири. Люди нуждаются в массе других вещей. Они стремятся к власти, к достижениям, к близости. Они ищут материальных благ и нуждаются в них. Роль новой идеи заключалась в переосмыслении поведения, особенности которого другие социальные психологи связывали со страхом смерти; Лири и Баумайстер решили предложить более «жизненное» объяснение – теорию потребности в принадлежности.

Они понимали, что пришли к очень важному выводу, но новую гипотезу надо было должным образом разработать. В то время Лири был профессором Университета Уэйк-Форест в Северной Каролине, а Баумайстер работал в Кейсовском университете Западного резервного района в Огайо. По счастливой случайности, Баумайстер получил предложение занять должность приглашенного профессора Виргинского университета, а его сестра жила по соседству с Лири в Уинстон-Сейлеме. Естественно, Баумайстеру не составляло большого труда приезжать туда из Шарлоттсвиля. Каждый раз, навещая сестру, он проводил день в гостях у Лири, и они продолжали разговор, начатый в Нэгс-Хеде.

Ученые увешали стены гостиной огромными схемами. Каждый раз, когда кому-то приходила в голову стоящая идея, они брали маркер и добавляли еще один штрих к записям, которые должны были составить костяк теории, способной объяснить, почему принадлежность должна в значительной степени определять человеческое поведение. Одна стена была отведена под пункты, названные авторами критериями. Для того чтобы претендовать на звание главного мотива, потребность в принадлежности должна быть универсальной. Отсутствие принадлежности должно вызывать депривацию, признаки которой проявляются почти в любой ситуации. Чувство принадлежности (или его депривация) должно заставлять людей чувствовать себя хорошо (или, соответственно, плохо) и влиять на мировосприятие. Принадлежность – это то, к чему люди стремятся, и она должна отражаться в самых разнообразных типах поведения.

На другой стене были записаны свидетельства, призванные подкрепить гипотезу доказательствами. Здесь были приведены основанные на теории эволюции утверждения о потребности жить в группах для того, чтобы защититься от хищников и более эффективно использовать ресурсы. Гипотеза подкреплялась рядом лабораторных исследований, демонстрировавших, как быстро и легко люди формируют внутригрупповые узы, даже если принадлежность к группе определялась по совершенно тривиальным признакам (например, члены одной группы носили красные рубашки, а другой – зеленые). Исследователи показали, что социальные связи формируются под влиянием неблагоприятных условий, например во время службы в армии, где прочность связей усиливается в соответствии с тяжестью условий, с которыми все солдаты сталкиваются во время службы. Кроме того, они нашли доказательства – задолго до взрывоподобного развития нейрофизиологии – того, что огромная доля когнитивных ресурсов направляется на развитие социальных отношений.

И наконец, на третьей стене были записаны возможные следствия. Какие особенности человеческого поведения можно было объяснить в свете потребности в принадлежности? Лири однажды сказал: «Мы могли бы написать энциклопедию на эту тему». Ученые считали, что их теория объяснила закономерности группового поведения и близких отношений и что подчинение группе, способность извиняться и манера представляться другим повышают шансы индивида добиться включения в группу. Они определили социальную вовлеченность как форму поощрения и наказания, усмотрели большую роль вовлеченности в возникновении и становлении религиозности, а также вывели стремление к власти также из потребности в принадлежности. Кроме того, они отметили, что «остается весьма вероятным (хотя и недоказанным), что потребность в принадлежности является частью человеческого биологического наследия». Если это удастся доказать, говорили Лири и Баумайстер, это будет иметь большое значение для здравоохранения.

Их статья была опубликована в 1995 году[215]. Баумайстер и Лири надеялись, что их работа заставит людей задуматься и признать: «Да, мы это упустили». Именно так и случилось. На эту теорию к моменту, когда я это пишу, было восемнадцать тысяч ссылок – такой показатель цитируемости считается громадным в научном мире, где сто цитирований – уже много. Конечно, люди и раньше не отрицали потребность в принадлежности, но никто должным образом не оценивал ее важности.

Шелли Тейлор, психолог Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, была знакома с гипотезой социального мозга и теорией потребности в принадлежности, когда в 1998 году слушала лекцию маститого ученого о миндалине. Считается, что миндалина играет главную роль в ощущении страха и активируется, когда мы испытываем угрозу или находимся под воздействием стресса. Тейлор изучала стресс, и ей стало интересно, что может сказать по этому поводу выступавший. В течение нескольких десятилетий внимание ученых, занимавшихся стрессом, было сосредоточено на телесной реакции борьбы или бегства. Выступавший исследовал поведение крыс. Походя он упомянул о том, что животных содержали в отдельных клетках, чтобы исключить их нападение друг на друга. Тейлор задумалась. Когда она собрала свою группу, чтобы обсудить услышанное, кто-то вдруг сказал, что ученый, которого они слушали, подобно многим другим, использовал в работе только самцов крыс. Это было озарение.

«Внезапное понимание того, что все классические теории стресса были практически полностью основаны на изучении самцов, стало для нас откровением, – писала Тейлор позже. – Помнится, раньше я думала, что в науке уже не осталось крупных ошибок и упущений. Мы уставились друг на друга и молчали, пока до нас доходило: это был шанс начать все сначала и узнать, что делают в ответ на стресс самки»[216].

Следующие несколько месяцев Тейлор и ее команда провели за чтением всего, что только могли найти об эволюции реакции на стресс. Результатом стала новая теория, впервые опубликованная в 2000 году[217]; эта работа была нацелена на самую суть человеческого социального взаимодействия и бросила вызов старому мышлению. Реакция борьбы или бегства оказалась не единственным ответом на стресс, развившимся у человека. Есть также реакция «позаботься и подружись». Этот инстинкт – питать и заботиться – закрепился ввиду необходимости воспитывать молодняк, и Тейлор утверждала, что он так же глубоко внедрен в биологическое наследие человека, как и инстинкт борьбы или бегства, особенно у самок. О веках, в течение которых наукой (за редкими исключениями) занимались мужчины, она писала: «Сосредоточенность на агрессивных мужских переживаниях привела к тому, что был проигнорирован весьма богатый аспект жизни как женщин, так и мужчин, а именно заботливая, питающая сторона человеческой натуры… Инстинкт ухаживания настолько же прочен, как и наши более агрессивные, эгоистические свойства… Ухаживание за другими настолько же естественно, настолько же биологически обоснованно, как поиск еды или сон, и происхождение этого инстинкта глубоко коренится в нашей социальной природе»[218].

Данные о его происхождении были обнаружены в Африке.

В 1963 году, когда Жанна Альтман подняла к глазам свой первый бинокль, чтобы взглянуть на предков тех самых бабуинов, которых я видела в Амбосели, она была двадцатитрехлетней женой биолога Стюарта Альтмана. В результате по чистой случайности она стала кем-то вроде приматолога. Альтманы приехали в Кению, где Стюарту предстояло наблюдать жизнь бабуинов. У Жанны на руках был двухлетний сын, но, когда уволился помощник Стюарта, ей пришлось взять на себя его роль. Пара проводила целые дни на импровизированной наблюдательной площадке, сооруженной на крыше их лендровера, а сын в это время играл в самодельном манеже на заднем сиденье. Это был трудный год, запомнившийся дорожными авариями, болезнями и революцией в Кении. Но Альтманы пережили все это и остались, зачарованные тысячами бабуинов, бродивших среди акаций в саванне рядом со слонами, зебрами, жирафами и гиппопотамами. Каждый год из последующих десяти они возвращались в Амбосели.

Жанна тогда еще не была ученым, но в ее активе была выстраданная степень по математике. Она достигла зрелости в те времена, когда уделом женщин считали замужество и материнство. Бабушка, правда, уступила просьбам Жанны и подарила ей к окончанию школы логарифмическую линейку, но с условием, что она поместится в дамской сумочке. Потом ей, одной из трех одаренных студенток математического факультета Калифорнийского университета, сказали, что назначение женщины преподавателем будет «пустой тратой времени». Выйдя замуж за Стюарта в девятнадцать лет и «родив ребенка до получения степени бакалавра», она завершала свое математическое образование по частям, следуя за мужем, сначала в Массачусетском технологическом институте, а затем в Университете Альберты в Канаде[219].

Полученная степень позволила Альтман соединить ее аналитический ум с опытом наблюдения бабуинов, в результате чего ей удалось радикально изменить методику сбора и обработки данных полевых наблюдений. «Невозможно даже представить, как большинство людей это делает», – сказала она мне, когда мы встретились в ее заставленном книгами кабинете в отделении экологии и эволюционной биологии Принстонского университета. (Надо признать, я испытываю некоторое благоговение перед звездами первой величины. Альтман теперь считается одним из самых выдающихся приматологов своего поколения.) Проблема с данными полевых наблюдений, по ее словам, заключалась в том, что заявленные результаты намного опережали валидность тех импровизированных методов, которыми тогда пользовались большинство ученых. Альтман разработала методический подход, известный под названием фокусной выборки. Согласно этому методу, отвечают на один и тот же набор вопросов о каждом животном, наблюдаемом по отдельности в течение определенного времени, обычно в течение десяти минут; в это время записывают все, что оно делает: ест, пьет, спит, занимается грумингом – и с кем[220]. Ее статья 1974 года была вначале встречена в штыки (кто эта молодая женщина, у которой даже нет полноценной ученой степени?!), но достоинства предложенного ею подхода очень скоро стали очевидны. Подобно статье Баумайстера и Лири, статья Альтман намного опередила первую сотню по индексу цитирования. Фокусная выборка наконец позволила достоверно оценивать социальные связи количественно.

Альтман получила докторскую степень в Чикагском университете, на кафедре развития человека, но барьер между людьми и животными всегда представлялся ей искусственным. «Мне казалось вполне естественным, что данные можно черпать из обоих источников», – говорит она. Во время полевых исследований в Амбосели, которые целиком легли на плечи Альтман, после того как Стюарт занялся другими проектами, она сделала следующий шаг вперед, сосредоточившись на самках. «В науке всегда господствовало мнение – иногда явно, иногда скрыто, – что вся работа эволюции касалась только самцов и реализовалась только через них, – отмечает Альтман. – В особенности я почувствовала это в отношении млекопитающих, и в еще большей степени в отношении приматов, включая и людей; но я всегда чувствовала, что самки управляют не только своей собственной жизнью – в той мере, как это делает любое существо, – но и жизнью следующего поколения. Почему это должно быть безразлично для эволюции?» Она также поняла, что это будет долгий и нелегкий путь: «Было совершенно очевидно, что результаты будут появляться по мере продвижения, на пути длиной в жизнь». Единственным способом обозреть и охватить эти жизни было долговременное исследование, по ходу которого данные об одних и тех же животных надо собирать так же, как о поколениях людей. Исследование жизни бабуинов в Амбосели, начатое в 1971 году, уступает по длительности только работе Джейн Гудолл в Гомбе[221].

Еще одна супружеская чета и одновременно исследовательская группа, Роберт Сейфарт и Дороти Чейни, тоже приехала в Африку в семидесятые годы. Они тоже едва ли могли претендовать на звание приматологов, как и все, кто стремился в то время войти в эту неизведанную область. Сейфарт был сыном чикагского бизнесмена, образование получил в Эксетере и Гарварде и, как рассчитывала семья, должен был дальше пойти в бизнес-школу. Но он прошел специализацию по биологической антропологии, зачарованный сочетанием генетики, эволюции гоминид и поведения приматов. После этого, повинуясь юношеской склонности к приключениям, Сейфарт отправился в Кембридж изучать поведение приматов под руководством Роберта Хайнда, который в свое время оказал важное влияние на Джона Боулби. Чейни специализировалась в политологии в Колледже Уэллсли. Ум ее был подобен стальному капкану, родители шутили, что не нуждались в закладках – достаточно было сказать Дороти, на какой странице они закончили чтение. Она была отличницей, но оставила обучение, чтобы последовать за Сейфартом в Англию. В Кембридже она была особенно впечатлена лектором, у которого были только слайды, но не было аудиоаппаратуры. Он стоял на трибуне шикарной, чисто британской аудитории и голосом имитировал гиканье и вопли обезьян, которых он изучал. «Это было великолепно!» – с улыбкой вспоминала Чейни, демонстрируя те же обезьяньи вопли во дворике своего дома в пригороде Филадельфии. (Было это за год до ее смерти после долгой борьбы с раком в 2018 году.) В конечном счете она тоже тогда попросила Хайнда стать ее наставником[222].

Начало их наблюдения за бабуинами Южной Африки оказалось неудачным. Чейни вспоминает: «После месяца беготни по этим горам за вечно ускользавшими бабуинами мы пришли в отчаяние». Потом Жанна Альтман прислала им экземпляр своей еще не опубликованной статьи о методе фокусной выборки. «Эта статья спасла нас. В ней было сказано, что нужно делать», – говорит Сейфарт. Несмотря на то, что им приходилось вставать в четыре утра, проводить в поле много часов и окончательно выматываться к вечеру, они начали видеть, что «эти существа обладают мотивациями и стратегическим мышлением».

Они тоже тяготели к изучению самок, притом что в поле доминировали самцы. «Первой всегда выступала „фаланга самцов с ослепительно белыми клыками“, – рассказывает Чейни. – Но нас всегда больше интересовало, какова социальная структура этого сообщества. Стало ясно, что ни одно действие не обходится без самок». С практической точки зрения это означало, что самок, доступных наблюдению, было больше, чем самцов. Сообщество бабуинов матрилинейно, как и сообщество макак на Кайо-Сантьяго. Самцы приходят и уходят, а самки остаются на месте. Большее число особей означает большее количество возможностей для выявления вариабельности в поведении животных одного стада.

Вариабельность имеет первостепенную важность в эволюционной биологии, на ней зиждется дарвиновская теория естественного отбора. Эта теория также основана на идее, что матерью новшеств является необходимость. «Признаки возникают или поддерживаются, потому что помогают обладающим ими индивидам решать какую-либо проблему, что дает этим индивидам преимущество перед другими в выживании и размножении, – писали Чейни и Сейфарт в своей книге „Метафизика бабуина“ (Baboon Metaphysics). – Крепкий тупой клюв позволяет вьюрку разбивать твердые сухие семена и переживать знойный сухой сезон; мощные рога позволяют оленю-самцу побеждать соперников и спариваться с бóльшим числом самок. Клюв вьюрка и рога оленя появились не случайно; они развились и распространились, потому что оказались ценными адаптивными средствами. Следовательно, для того чтобы понять эволюцию какого-либо признака, надо понять, какова его функция и что он позволяет делать такого, что было бы невозможно при его отсутствии»[223].

Признаком, взятым Чейни и Сейфартом за начало отсчета, было познание. Ученым хотелось изучить эволюцию социального разума. Мозг и мышление являются такими же биологическими признаками, как и все остальные. Если значимая часть мощи мозга уделяется мышлению об отношениях – как это, очевидно, имеет место у людей, – то эволюционная теория диктует, что эта тенденция сопряжена с преимуществом. Сейфарт и Чейни решили выявить это преимущество у обезьян, у которых социальные познания и навыки, как казалось, повышали шансы индивида на выживание. Вариабельность должна была проявиться в том, что одни животные могли общаться лучше, чем другие.

Эволюционные теории трудно доказывать. Критики утверждают, что эти теории ничем не отличаются от «просто сказок» Редьярда Киплинга, ибо их стряпают для объяснения выявленных фактов, не слишком заботясь об истинности. Для того чтобы выдвинуть строгое доказательство, Сейфарт и Чейни начали с самых истоков: что знают обезьяны о своих компаньонах, таких же обезьянах? Точнее, что им надо знать о них для того, чтобы успешно ориентироваться в социальном мире? «Если им надо заполучить союзника, – говорит Чейни, – то как они узнают, какого именно союзника надо вербовать?»

Супруги решили эту задачу умным, хотя и кропотливым способом. Они использовали эксперимент со звуковоспроизведением, позаимствованный из работ с птицами, в ходе которого либо воспроизводят естественные звуковые события, либо создают неестественную ситуацию и смотрят на реакцию животного. Для начала Сейфарт и Чейни применили этот метод, требующий терпения и изобретательности, для изучения зеленых мартышек. Работать ученым пришлось с большим тяжелым громкоговорителем (дело происходило в семидесятые – восьмидесятые годы); устройство прятали за развесистым кустом или деревом. В нужный момент для находящейся поблизости обезьяны проигрывали записанную вокализацию, а затем регистрировали ее реакцию[224]. После множества проб и ошибок им удалось заставить метод работать.

Цель была весьма проста: понять, распознавали ли обезьяны, откуда исходила вокализация – от члена их группы или же от представителя соперничающей группы? Эксперимент с тремя самками позволил выяснить, что именно знают обезьяны об отношениях. Может ли мать различить крик своего детеныша? Для того чтобы это понять, ученые улучили момент, когда детеныш находился вне поля зрения матери, а она была там, где хорошо слышно запись, а рядом (для сравнения) присутствовали еще две самки. Вполне понятно и предсказуемо, что матери активно реагировали на звук драки, в которой явно участвовал их детеныш. Еще интереснее была реакция контрольных самок: они немедленно оборачивались к матери и смотрели на нее. «Было такое впечатление, словно они говорили: „Ведь это твой ребенок, делай же что-нибудь!“» Такая реакция позволяет предположить, что социальные отношения – это не плод нашего человеческого воображения. Они вполне реальны и среди низших обезьян.

Это открытие позволило Сейфарту и Чейни нарисовать более масштабную картину открывшегося им социального мира обезьян. «Результатом всей этой социальной интриги является поистине сюжет мелодрамы в духе Джейн Остин, в которой каждый персонаж должен предугадать поведение других и создать такие отношения, чтобы получить от них максимальную выгоду», – писали они[225].

В 1986 году супруги выдвинули смелую идею. Вместе с Барбарой Сматс, изучавшей бабуинов в Кении в начале восьмидесятых, они опубликовали в Science статью, в которой утверждали, что социальные отношения и социальное мышление вносят ощутимый вклад в эволюционную успешность биологических видов[226]. Сматс уже использовала слово «дружба» в своей вышедшей в 1985 году книге «Половые отношения и дружба у бабуинов» (Sex and Friendship in Baboons)[227]. Рассказ об отношениях между самцом и самкой бабуинов в стаде, обитающем в Эбурру-Клиффс в Кенийской рифтовой долине, касался той области исследований, куда другие ученые не осмеливались ступать, или, во всяком случае, не смели употреблять слово «дружба». Сматс описала самцов и самок, проводящих вместе значительную часть времени, несмотря на то что сексуальная доступность самок бабуинов очень непродолжительна. Двое животных по имени Вирджил и Пандора, например, спали вместе и ухаживали друг за другом в течение многих лет. Сматс предположила, что такие взаимоотношения основывались на взаимной приязни, а не на половых отношениях, потому что последних было недостаточно для поддержания интереса друг к другу. Сейфарт, Чейни и Сматс были первыми, кто связал дружбу с естественным отбором. Но у них не было достаточно доказательств – пока не было.

В 1992 году Сейфарт и Чейни, которые к тому времени уже стали профессорами Пенсильванского университета, возглавили лагерь по исследованию бабуинов в Ботсване, сменив на этом посту ушедшего на пенсию приматолога. Новый лагерь коренным образом отличался от Амбосели тем, что располагался в заповеднике дикой природы в Мореми в дельте Окаванго, реки, которая ежегодно разливается, превращая прилегающую местность в цепь болот. Лагерь бабуинов, как ученые его назвали, находился на острове.

Хотя научное сообщество не приветствует наделение животных человеческими чертами, грязный секрет приматологии заключается в том, что это делают все, кто изучает приматов. «Большинство моих знакомых, которые, на самом деле, очень умело применяют метод фокусной выборки, статистической обработки данных и всего прочего, просто наслаждаются, наблюдая своих подопечных животных, – говорит Чейни. – Антропоморфизм возникает у них сам собой. Например, они сидят поздним вечером и говорят: „Сильвия такая сволочь. Как ты думаешь, что она сегодня натворила?“»

Должно быть, речь шла о Сильвии по прозвищу Королева Зла. Это был выдающийся типаж, отличавшийся не только злобностью. Социальная иерархия у бабуинов может поспорить с таковой в среде английской аристократии, а Сильвия принадлежала к верхушке. Можно назвать ее герцогиней, хотя и герцогиней-злодейкой. Она имела обыкновение щеголять посреди стада, разгоняя подчиненных особей, кусая или избивая тех, которые не слишком проворно уступали ей дорогу. Но когда Сильвии был уже двадцать один год – весьма почтенный для бабуина возраст, – ее дочь Сьерру убил лев. Сильвия впала в отчаяние. Сьерра была ей не просто дочерью, но самым верным союзником и главным партнером по грумингу[228].

Охваченная горем Сильвия сделала любопытную вещь. Она начала подходить к другим самкам и обращаться к ним негромким похрюкиванием – это обращение является сигналом к примирению. После этого Сильвия делала попытку заняться с ними грумингом. Однако многолетнюю вражду трудно преодолеть; некоторые из самок при одном только приближении Сильвии в панике улепетывали со всех ног. Но она не оставляла попыток, стараясь показать другим членам стада, что хочет завязать дружеские отношения. Сильвия, можно сказать, вела себя как девушка, которая порвала со своим бойфрендом и вдруг обнаружила, что подруги, с которыми она перестала общаться, прекрасно продолжают жить без нее.

Возможно, думали приматологи, был какой-то способ выявить выгоды таких отношений – то есть установить, что в них привлекало Сильвию.

Джоан Силк знала Сильвию, можно сказать, лично. Подобно мисс Фризл из мультсериала The Magic School Bus, о профессии Силк мне было легко догадаться по многим признакам. Во время первой встречи на ней было платье, делавшее ее похожей на зебру, а во время второй – футболка с изображением обезьян. Ее кабинет в Университете штата Аризона украшен огромной картой Африки и фотографиями бабуинов, а подоконник уставлен их статуэтками. Но мне больше всего понравился плакат с изображением Чарльза Дарвина. Он напоминал красно-бело-синие плакаты предвыборной кампании Обамы, но вместо слова «надежда» там было написано: «изменяться», а ниже, помельче: «но медленно».

Изучение бабуинов позволяет Силк не противиться своим природным склонностям. «Мне всегда просто невероятно хочется сунуть нос в чужие дела, – признается она. – Я всегда прислушиваюсь к тому, о чем говорят люди за соседним столиком в кафе. Мне на самом деле интересно, как и чем живут люди. Но лезть в их жизнь считается невежливостью, дурным тоном. С бабуинами такой проблемы нет. Знание о том, что с ними происходит, зачаровывает и вызывает настоящую зависимость»[229].

В начале восьмидесятых Силк в качестве научного сотрудника с ученой степенью провела год в Амбосели со Стюартом Альтманом. Кроме того, они с семьей провели еще год в Мореми, с Сейфартом и Чейни, в начале девяностых. Силк и Чейни жили в противоположных концах США, но это не мешало им быть не только коллегами, но и близкими подругами. Иногда они слали друг другу по несколько электронных писем в день.

В 2002 году Силк написала статью с провокационным заголовком: «Использование слова на F в приматологии»[230]. Это был кивок в сторону того факта, что слово «дружба» все еще редко произносилось приматологами в профессиональном общении, но в частных беседах они употребляли его совершенно свободно. Можно ли маркировать узы, связывающие животных, тем же ярлыком, что и человеческие отношения? Это и был вопрос, заданный Силк. Ответ на него потребовал строгого определения смысла дружбы у людей.

По общему согласию, писала Силк, человеческой дружбой называют «тесные, поддерживающие и равноправные отношения». Дружба требует совместимости и временны́х затрат. Приматологи использовали слово «дружба» для обозначения тесной и аффилиативной социальной связи у животных, которая требует времени, поддержки, терпения, верности, надежности и равенства. Не хватало – или, точнее, она пока не была подтверждена – эмоциональной связи, внутреннего ощущения благополучия, порождаемого у человека дружбой. Силк допускала, что отношения людей – это не то же самое, что отношения животных, но представлялось возможным, что в их схожести может проявиться нечто важное, неотъемлемое и присущее дружбе вообще. Эта схожесть сможет, вероятно, также прояснить эволюционную историю дружбы.

В то время уже шли дебаты об эволюционных причинах дружбы у людей. Была ли она побочным продуктом семейного отбора, своего рода остаточным преимуществом? Или друзья – это производное от реципрокного альтруизма, которому естественный отбор благоприятствовал, потому что он служил основой для возникновения взаимодействий и союзов? Последний аргумент подкрепляется тем, что первые люди жили мелкими сообществами, взаимодействуя преимущественно с сородичами и редко встречаясь с чужаками, так что не было большой потребности различать тех и других. Этот аргумент логичен, но не объясняет способность человека выходить за рамки отношений «ты мне – я тебе» в контексте близких связей. Результирующее множество бескорыстных услуг, столь характерных для доброй дружбы, замечательно описано романистом Робином Слоуном как «светлая пелена верности… туманность»[231].

Силк точно знает, что имел в виду Слоун. Ее дочь Руби, будучи дошкольницей, завязала дружеские отношения с девочкой по имени Райза. Отец Райзы, Брайан, регулярно водил девочек в кино и покупал им мороженое. «Сначала я подвозила Руби в кино и отдавала Брайану потраченные на мою дочь деньги. Но в один прекрасный день, когда я попыталась в очередной раз всучить Брайану деньги, он сказал: „Всё, забудьте об этом“, – Силк смеется. – Вы же сами знаете, как это происходит, когда перестаешь следить за такими мелочами».

Даже если отношения обезьян не могут иметь таких тонких нюансов, Силк все же заключила, что они тем не менее могут достигать уровня настоящей дружбы. Но если приматологи собирались использовать эту терминологию, то им нужны были более веские аргументы. Нужно было объективно измерить силу социальных связей и выгоды, которые животные от них получают.

Работа в поле, по ее собственным словам, не является сильной стороной Силк: «Я плохо ориентируюсь на местности, я блуждаю, внимание рассеивается». Но она очень сильна в анализе больших наборов данных, в умении направлять в единое русло потоки информации об отдельных особях, играть с данными, собирая их, сводя в таблицы, организуя и анализируя. «Я называю это наблюдением бабуинов на экране компьютера, – говорит она. – Пытаюсь вычислить, что бабуины стараются мне сказать о важных для них вещах».

Она позвонила в Амбосели Жанне Альтман и Сьюзен Альбертс.

– Могу я воспользоваться вашими данными?

К тому времени в рамках проекта Амбосели накопились данные об историях жизни более сотни самок. Альбертс присоединилась к проекту в 1984 году, а позже стала вторым директором центра, вместе с Альтман. Они позволили Силк поработать с их данными.

Выбрать критерии оценки результатов анализа было легко. Так как репродуктивный успех является критически важной эволюционной мерой, ученые решили посчитать число выживших детенышей каждой самки и соотнести это число с так называемым индексом социальности. Данный показатель был разработан Альбертс, которая объединила в нем характеристики социального поведения. «Этот индекс давал нам число, отражающее силу социальных связей, – поясняет Силк. – По сути, это число дружелюбных взаимодействий самки»[232].

После нескольких месяцев обработки и упорядочения данных приблизился момент истины – надо было рассчитать окончательный результат. («Затаите дыхание!») Силк не ожидала никаких чудес. В области изучения эволюционных процессов обнаружение значимого сигнала на фоне шума – вещь исключительно редкая. Но сигнал оказался громким и отчетливым. Обладание хорошими «друзьями» в значительной мере способствовало репродуктивному успеху. Более того, мощные социальные связи имели большее значение, чем ранг, который всегда считали самой влиятельной переменной в иерархическом мире обезьян. (Помните макак у кормушек на Кайо?)

Силк не могла поверить своим глазам – настолько, что переделала заново все расчеты. Не единожды. «Я пересчитывала результат 50 раз. Я повторно анализировала данные. Я пыталась внести поправки на кучу разных факторов… чтобы убедиться, что результат именно таков, каким он получился на основании использованных данных. Это был поистине поразительный результат».

Потом она позвонила Альбертс, которая выслушала ее, а потом спросила, отдав должное важности результата: «Тебе не кажется, что это статья для Science?!»

Да, это была именно такая статья. Теперь было логично предположить, что если естественный отбор благоприятствует умению завязывать дружеские отношения, то должны быть верны три вещи: дружба должна повышать репродуктивную успешность, особи должны находить друзей (или, во всяком случае, пытаться это делать) и еще обладать своего рода социальным интеллектом, необходимым для выбора наилучших партнеров. Эти результаты работы Силк, Альбертс и Альтман были напечатаны в Science в 2003 году. В опубликованной в том же номере статье Сейфарта и Чейни было показано, что бабуины различают отношения внутри и вне матрилинейных родственных связей. Вместе эти статьи плюс более поздняя публикация, в которой сообщалось о Сильвии, дали убедительные свидетельства в пользу всех трех эволюционных предположений[233].

Но приматологи на этом не остановились. «А что, собственно, такое хорошие отношения?» – поинтересовались они. Следующий шаг предусматривал создание количественных характеристик для оценки социальных связей. Силк, Альбертс и Альтман начали измерять стабильность связей, проводя различие между отношениями, зависевшими от текущих событий, и отношениями, которые сохраняли устойчивость на протяжении длительного времени. Они также учитывали общее содержание и направленность социальных связей – были ли они по преимуществу позитивными (груминг и близость), или негативными (агрессия), или же комбинированными? Самки, обладавшие наибольшим числом аффилиативных взаимодействий, наслаждались наиболее сбалансированным грумингом (буквальное отражение принципа «почеши меня, а я почешу тебя») и наиболее устойчивыми взаимоотношениями. Сила связи и ее устойчивость в высокой степени коррелировали друг с другом. Если отношения сильны, то наверняка удастся обнаружить и их высокую устойчивость. Мощные стабильные отношения приводили к хорошему результату – в данном случае к большему числу выживших детенышей. По существу, приматологи обнаружили, что наибольшее значение имеет качество отношений[234].

Прочитав статью 2003 года о силе социальных связей на материале Амбосели, Сейфарт и Чейни позвонили Силк и предложили повторить анализ на данных Мореми. В таких случаях Силк никогда не говорила «нет» – ей нужны были дополнительные данные для подтверждения результата, в истинности которого она продолжала сомневаться, ведь Амбосели «не исчерпывается весь мир».

Однако результат подтвердился. Прочность социальных связей самок оказалась самым важным фактором репродуктивной успешности[235]. (Правда, в Мореми измеряли не число выживших обезьяньих детенышей, а продолжительность их жизни.) «Я прониклась уверенностью в том, что мы нашли нечто по-настоящему значимое для жизни этих животных, – говорит Силк, и Альбертс соглашается с ней. – Как только нам удалось повторить результат, мы поняли, что наши выводы верны».

Потом Силк, Сейфарт и Чейни сделали еще один шаг вперед. В 2010 году они сообщили, что самки, обладавшие прочными и устойчивыми социальными связями, не просто имеют больше детенышей, они и сами живут дольше[236]. Несколько лет спустя это было подтверждено в исследовании, выполненном Элизабет Арчи, одной из учениц Альбертс, а теперь заместителем директора проекта в Амбосели[237].

Затем дружбу обнаружили не только у бабуинов, шимпанзе и прочих приматов, но и у других видов, находящихся на разных ступенях эволюционной лестницы, – у слонов, гиен, китов и дельфинов[238]. У некоторых из этих видов оседлый образ жизни ведут самцы, а мигрируют самки. В таких случаях более прочными социальными связями обладают самцы. Другие виды, например шимпанзе и дельфины, живут сообществами, для которых характерен режим разделения – воссоединения; при таком образе жизни животные долгое время живут в одиночестве или мелкими группами и воссоединяются только на брачный период, период спаривания. Но даже и в этом случае ученые находят свидетельства образования прочных связей между отдельными особями.

«Накапливается все больше данных в пользу того, что естественный отбор благоприятствует формированию прочных социальных связей», – говорит Сейфарт. Он и его коллеги выводят простую формулу необходимой связи: она должна быть прочной, устойчивой и относительно равноправной. «Именно это и есть дружба: длительные позитивные отношения, включающие в себя сотрудничество». Вероятно, это не так поэтично, как определение, данное Аристотелем совершенству philia. Но такой прямолинейный подход позволил ученым создать базу, опираясь на которую можно продолжить исследования неизведанных территорий страны отношений.

Одно из интригующих следствий этой работы, например, – то, что она стирает издавна признаваемые разграничения между друзьями и семьей. Это кажется злой иронией, потому что как раз бабуины проводят бóльшую часть времени в компании сородичей. Но тот факт, что они могут формировать и формируют полезные дружеские связи с чужими особями, является исключением, которое подтверждает правило, – прочность и устойчивость социальной связи может быть более важной, чем ее происхождение. Как однажды заметил исследователь одиночества Джон Качоппо, «отношения с супругом могут быть позитивными и подкрепляющими, но они могут быть более токсичными, чем любые другие отношения в вашей жизни»[239]. Согласно такой логике, родственники и половые партнеры могут считаться друзьями, но они остаются таковыми, только если эти связи вознаграждаются. Родственники, семья обеспечивают нам рывок на старте, давая время и позволяя рассчитывать на совместимость с ними, но семейное единение не является гарантией радости.

Завершая утреннее полевое наблюдение за бабуинами, мы со Сьюзен Альбертс поднялись на небольшое возвышение. На равнине перед нами паслись зебры, а левее от них – антилопы гну. Вдали появилось облако пыли – приближался пики-пики, как называют в Кении мотоциклетное такси. Это был первый признак присутствия людей с самого рассвета.

Первая статья о социальных связях перевернула все прежние представления, отмечает Альбертс, так как сделала общепринятой ту истину, что в жизни бабуинов можно проследить отчетливые параллели с жизнью людей. Она убеждена, что лишенная усложняющей шелухи версия отношений между животными может многое рассказать нам о сущности человеческих взаимоотношений и взаимодействий. «Именно здесь больше всего узнаешь о дружбе, – настаивает Альбертс. – Именно здесь начинаешь это понимать. Всю человеческую дружбу, в сущности, можно охарактеризовать с такой же простотой».

Была на той станции одна самка бабуина по кличке Кэтрин, рассказывает Альбертс, и эта Кэтрин дожила до весьма преклонного возраста – двадцати шести лет. У Кэтрин не было детенышей, и поэтому к шестнадцатилетнему возрасту она осталась без кровных сородичей. «Она вступила в дружеские отношения с другими одинокими самками, – продолжает Альбертс. – И они, несомненно, стали подругами. Они вместе проводили время, ухаживали друг за другом. Они всегда были рядом, потому что взаимное социально значимое обслуживание и удовлетворение социальных потребностей потенциально улучшает жизнь обеих сторон. Именно в этом и состоит смысл дружбы».

Альбертс напоминает мне о двух самках, которых мы наблюдали ранее. «Ты видела Айви и Эсид, – говорит она, – они не родственницы. Но они очень спокойно чувствуют себя рядом друг с другом. Они знакомы целую вечность. У них предсказуемые отношения, комфортные для обеих. Да, иногда между ними проскальзывает напряжение…»

Она делает паузу и смотрит мне в глаза, ища согласия.

– Если это не дружба, то что это?

Глава 6. Круги дружбы

На первом курсе колледжа я подружилась с Сарой, девушкой, с которой мы делили комнату в общежитии. На Рождество я решила подарить ей плюшевого медвежонка (я называла Сару – не помню уже почему – Медвежонком). В магазин за подарками я отправилась вместе с отцом и по дороге посвятила его в мой план. Папа тут же повел меня в отдел игрушек, и мы вместе перетискали всех медвежат, пока не выбрали самого мягкого и очаровательного. Вкус, проявленный отцом в выборе подарка, не вязался в моем представлении с его характером – он был добрым и любящим, но не сентиментальным, и я не могла себе представить его обнимающим плюшевых мишек. Но меня приятно поразило участие папы в выборе осмысленного подарка. Саре мишка понравился, как и то, что папа принимал участие в его выборе. Медвежонок жил с нами до самого окончания колледжа, кочуя из общежития в общежитие.

Пятнадцать лет спустя, когда мне было тридцать два года, родители решили прокатиться на велосипедах в Новую Шотландию, в Канаду. Во время этой поездки, когда отец привычно крутил педали на пустынной дороге, у него случился сердечный приступ, и он умер. Потрясение от потери было еще страшнее от ее полной неожиданности. Папе было шестьдесят семь лет. Никакими болезнями он до этого не страдал. Когда я видела его в последний раз, а это было за месяц до трагедии, на дне рождения моего сына Джейка, отец был бодр и полон сил.

Горе мое было огромным, оно выбило меня из колеи, путало мысли – я словно жила в параллельном мире. Передо мной разверзлась дыра, но спешащие по своим делам люди ее не замечали. Они не видели этой пустоты и продолжали как ни в чем не бывало жить дальше.

Панихиду отслужили в моем родном городе, в Филадельфии, где отец был уважаемым адвокатом и видным гражданским активистом. На похоронах было очень много народу. Родственники, друзья, коллеги, депутаты муниципалитета и даже мэр пришли проводить папу в последний путь. Но для меня самым важным стало то, что на похороны приехало множество моих друзей. Из Лондона приехала моя старая подруга Арианна, с которой мы были знакомы с пеленок. Те, кто не смог приехать, позвонили или написали соболезнования. Они видели пустоту. Они стояли рядом со мной на краю этой огромной, бездонной пропасти, преодолеть которую, как мне казалось, я не смогу никогда.

Приехала на похороны и Сара. Она привезла с собой того плюшевого мишку.

– Думаю, что теперь он должен быть у тебя, – сказала она.

В своих лучших проявлениях дружба позволяет нам чувствовать, что нас ценят и поддерживают. Если вы падаете, дружба растягивает спасительную сеть. На протяжении пятнадцати лет мы с Сарой проявляли все основные черты отношений, обнаруживаемых антропологами у всех народов мира. Дружба делает нас счастливее, она улучшает наше самочувствие. Друг всегда изъявляет желание помочь, особенно в трудную минуту. Поддержка часто выражается подарками, знаками того, что дарящий высоко ценит эти отношения (правда, подарки – такие, например, как срезанные цветы, – могут быть недолговечными)[240].

Но, невзирая на все эти элементы, не существует одного-единственного способа завязать дружбу. Дружба обретает смысл в поведении, которое определяется давлением естественного отбора; к успеху могут привести самые разнообразные стратегии. Общительность человека зависит от его потребностей и возможностей. Характер дружбы может варьировать в зависимости от возраста, положения и, в какой-то степени, от пола. Возможности эти, однако, в определенной мере ограниченны; в дружбе постоянно повторяются одни и те же мотивы. Я много думала о многоцветном пейзаже взрослой дружбы как о листве, которая может иметь самые разнообразные размеры и форму – от хвойных иголок до пальмовых листьев; но все они окрашены в оттенки одного цвета, потому что вещество, осуществляющее фотосинтез, – зеленое.

Слово «друг» не обладает такой узкой специфичностью, как, например, «кузен» или «коллега». Друг несет эмоциональную нагрузку, сообщая качеству и характеру отношений нечто зиждущееся на совместном прошлом и имеющее в своей основе повторные взаимодействия, о чем писал Роберт Хайнд. Эти повторные взаимодействия чрезвычайно важны. Приятное кратковременное общение с незнакомцем в супермаркете не делает этого человека другом. Для большинства из нас дружба – что-то произвольное, личное и постоянное; помимо этого, дружба предполагает определенное равноправие. Дружба может омрачаться изменой, ревностью и другими негативными эмоциями, но если мы назовем супруга или родственника другом, то это многое говорит о качестве отношений, об их совершенно особом характере.

Многие люди в наибольшей степени привязаны к тем, кого они знают много лет. Наш друг Дэн – тот, у которого была аллергия, описанная в третьей главе, – вырос в тесной группе ровесников. Теперь, спустя несколько десятков лет, эти люди – некоторые с семьями, другие одинокие, проживающие как в Нью-Йорке, так и в других местах, – до сих пор остаются самыми близкими его друзьями. Узы, покоящиеся на фундаменте детской дружбы, еще больше укрепились, когда им всем перевалило за двадцать, – увы, благодаря трагедии. Двое из этой группы, два брата, потеряли отца 11 сентября 2001 года. Все последующие дни, месяцы и годы их постоянное стремление находиться рядом друг с другом, при надобности подставлять плечо, послужило цементом, навсегда скрепившим их дружбу. У моей подруги – я назову ее Кэтрин – дружеские связи совершенно иного рода. Она никогда не была замужем, жила и работала в Гонконге, Лондоне и Нью-Йорке. О своих «вечных» друзьях она говорит как о маленьких маяках, разбросанных по всему свету; некоторые из этих друзей незнакомы друг с другом, но все они оказались едины в своем стремлении навсегда сохранить эти узы, чтобы она чувствовала, что является неотъемлемой и ценной частью их жизни. В обоих случаях у отношений разный контекст, но одно и то же содержание.

Для дружбы, так же как и для романтических, любовных отношений, необходима определенная «химия». Когда мы узнаем, что другие любят нас и согласны с нами, мы воспринимаем это как вознаграждение и склонны отплатить им таким же добрым отношением. Но в этих отношениях присутствует и расчет – подчас подсознательный. Вознаграждение от дружбы должно перевешивать ее цену; удовлетворение и верность, которые мы получаем, должны быть больше, чем вложения, которые нам приходится делать, или быть выгоднее альтернатив, которыми мы жертвуем ради дружбы. На заднем плане дружбы всегда маячит тень требования честного обмена. Наилучшими являются те отношения, которые даруют нам хорошее настроение и становятся надежным источником помощи и поддержки. Если дружба лишена этих качеств, то она со временем распадается.

Но дружба может распасться и по другим причинам. Перемены происходят с возрастом и на фоне связанных с ним биологических изменений – социобиологи называют их «поворотными» моментами жизни. Начало третьего десятка – возраст, названный писателем Этаном Уоттерсом «родоплеменными годами», и это верно, во всяком случае, в отношении молодежи, получившей образование в колледжах[241]. В этом возрасте людям легко заводить новые знакомства, старые друзья (так же как и однокашники в колледже) живут обычно неподалеку, и у молодежи есть время на гуляния, дружеские выпивки, вечеринки, спортивные игры и отдых на пляже. Когда людям переваливает за тридцать, наступает десятилетие, которое иногда описывают как период умирания дружбы, убиваемой браком, детьми, работой, переездами. Особенно трудно поддерживать дружбу, если друзья находятся в разных жизненных ситуациях. Когда Джейку было полтора года, мы с мужем решили взять его с собой на свадьбу одной моей однокурсницы по колледжу. Насидевшись дома с ребенком, я буквально жаждала провести выходные в компании старых друзей. Вместо развлечения нам с Марком пришлось все время занимать Джейка, в то время как наши бездетные друзья, проснувшись, не спеша завтракали в предвкушении досуга, к которому мы тоже – как выяснилось, совершенно напрасно – хотели присоединиться. К сорока с гаком у большинства уже ответственная работа и/или дом, полный детей школьного возраста, которых надо кормить, возить и всячески ублажать. В результате друзья снова оказываются не в приоритете. Теперь же, когда мне удалось наконец поднять голову и отвлечься от воспитания детей и домашней работы, я могу сказать, что возраст «за пятьдесят» выглядит весьма многообещающе.

Недавно было закончено одно интересное исследование, в ходе которого в разные периоды жизни у разных людей на протяжении семи месяцев прослеживали динамику личных отношений по данным их телефонного общения[242]. Из трех миллиардов звонивших ученые отобрали 2,5 миллиона мужчин и 1,8 миллиона женщин и проследили, кому они звонили по сотовым чаще всего. Термином «лучшие друзья» они обозначили самых частых собеседников того же пола и приблизительно того же возраста. (Да, это могли, конечно, быть гомосексуальные партнеры или близнецы, но в большинстве случаев это все-таки друзья.) Длительность и частота телефонных вызовов служили показателем эмоциональной близости, а кроме того, ученые фиксировали, кто именно являлся инициатором разговора. Было выявлено, что у молодых взрослых приоритеты постепенно сдвигаются от звонков родителям к звонкам друзьям. Пик любовных звонков – ровесникам противоположного пола – наблюдали в возрасте 28 лет. Можно почти физически видеть, как люди отворачиваются от друзей, предпочитая им любовь. Но к тридцати годам друзья снова начинают занимать значимую долю телефонного времени, хотя это может означать нехватку времени для личных встреч. Между 29 и 45 годами уменьшается число телефонных переговоров с «супругами», вероятно, по той причине, что теперь пары живут в одном доме, и количество времени, уделяемого разговорам с друзьями, сильно возрастает, особенно у женщин. К концу жизни телефонное время равномерно распределяется между представителями трех поколений – вероятно, это друзья-ровесники, дети и внуки.

Мы сможем лучше судить о дружбе, если объединим такие большие данные с результатами более камерных личностных наблюдений. Психологи оценивают свойства личности по пяти параметрам: открытость опыту, экстраверсия, уступчивость, невротизм и добросовестность. Студент колледжа, любящий путешествовать и знакомиться с новыми людьми, вероятно, набирает много баллов по шкалам открытости опыту и экстраверсии. Писатель, который всегда выполняет работу в срок, скорее всего, демонстрирует высокие показатели в невротизме и добросовестности. Но такое распределение черт по шкалам психологической оценки едва ли прояснит нам ситуацию с дружбой, как мы ожидали. Есть немногочисленные данные, подтверждающие, что схожесть личностных свойств в такой же степени притягивает людей друг к другу, как и близость мировоззрений[243]. Когда более 12 тысяч британцев сообщили ученым информацию о своих трех самых близких друзьях, выяснилось, что в большинстве случаев друзья живут на расстоянии до пяти миль от опрошенных, которые видятся с ними ежедневно или раз в неделю, а разница в возрасте составляет не более двух лет. (Приблизительно в четверти случаев эти друзья были еще и кровными родственниками.) Исключение из правила составляют люди, отличающиеся повышенной открытостью к новым переживаниям. У них есть друзья, живущие далеко, эти друзья могут быть существенно старше или моложе, с ними могут видеться редко, но все равно считают близкими. Уступчивость и, в меньшей степени, экстраверсия сочетаются с более традиционной дружбой, которой нужны стабильность и территориальная близость[244].

Но привносить личностные черты в формирование дружбы можно и по-другому. В восьмидесятые годы социолог Сара Мэттьюз из университета штата в Кливленде пришла к выводу, что существуют три отличных друг от друга стиля дружбы: независимый, разборчивый и приобретающий. Независимые люди считают себя самодостаточными и довольствуются случайным общением. Их дружба условна, а круг друзей, как правило, состоит из однокашников, сотрудников или соседей, но их дружеские отношения редко являются длительными. «Я всегда сам по себе. Есть ли у меня сейчас друзья? Нет, у меня есть люди, которых я знаю», – говорит один такой человек. Разборчивые люди глубоко привязываются к немногим близким друзьям. Эти отношения, как правило, имеют долгую историю, и их трудно устанавливать в зрелом возрасте. Один из опрошенных ответил, что может назвать истинными друзьями только двух человек, с которыми познакомился в ранней молодости, потому что они оказали значительное влияние на его жизнь. Это очень высокая планка. Люди-приобретатели, напротив, за свою жизнь набирают целую коллекцию разных друзей. Такие люди открыты к знакомству с новыми людьми, но сохраняют при этом и свои старые привязанности. «Если не знакомишься с новыми друзьями, то попадаешь в изоляцию, – сказала Мэттьюз одна женщина. – Чтобы этого не случилось, надо прикладывать сознательные усилия»[245].

Недавно группа немецких психологов использовала стили Мэттьюз в исследовании с участием более двух тысяч взрослых людей старше сорока[246]. Категории, предложенные Мэттьюз, оказались вполне адекватными, если не считать приобретающего стиля, представителей которого было бы правильно разделить на две группы: выборочно приобретающих, которые более разборчивы, и безусловно приобретающих, стремящихся максимально расширить свой круг общения. Это более масштабное исследование также показало, что самый распространенный стиль дружбы – разборчивый, а самый редкий – независимый. Образование, физическое здоровье, проживание в течение многих лет на одном месте, а также число ежедневных контактов с друзьями – все это факторы, позволяющие понять, какой стиль дружбы предпочтителен для человека. Более высокий уровень образования, например, часто приводит к усвоению лучших социальных навыков, а высокий доход облегчает более обширную социализацию (например, в ресторанах и на концертах). С другой стороны, плохое состояние здоровья может заставить людей быть эмоционально более сдержанными или страдать от ограниченной мобильности.

Бóльшая часть того, что я здесь описала, однако, относится к обществам, которые социологи называют WEIRD – западным (Western), образованным (educated), индустриальным (industrialized), богатым (rich) и демократическим (democratic). Граждане таких обществ составляют 12 % населения мира и 80 % участников социологических исследований[247]. Антрополог Дэниел Грушка из Университета штата Аризона решил собрать воедино все сведения о дружбе, доступные в сотнях культур и обществ. Дизайн исследования ему пришлось разрабатывать с нуля. Антропология игнорировала дружбу, как, впрочем, и все прочие научные дисциплины. Если о дружбе и упоминают в этнографических работах, то как о чем-то второстепенном и незначительном. Грушка, однако, во всех исследованных им сообществах и культурах нашел отношения, которые можно называть дружбой.

Жители островов Тробриан в южной части Тихого океана использовали целую систему кодификации дружбы, для того чтобы беспрепятственно и безопасно вести торговлю на всей цепочке островов. Путники надевают браслеты и кольца, которые символизируют какие-то специфические типы дружбы. Эти украшения вместе с обозначаемыми ими отношениями передаются от отца к сыну многими и многими поколениями. Земледельцы лепча в Восточном Непале утверждают, что один из их богов учредил дружбу, когда был пьян, как категорию отношений с людьми, у которых есть то, чего людям лепча не хватает: у индийцев есть бронзовые сосуды, тибетцы славятся коврами, бутанцы – красивыми тканями. Но лепча также описывают друзей как людей, которые могут поддержать в нелегкую минуту, помочь в сельскохозяйственных работах, в уходе за детьми, а путнику предложить стол и кров. Их дружеские отношения являются одновременно экономически выгодными и душевными. Женщины острова Крит говорят, что подруги служат для них тихой гаванью: с ними можно поделиться проблемами, умирить волнение и тревогу, разделить работу по дому, они помогают друг другу выжить в мире, где безраздельно господствуют мужчины. Западные апачи, когда они впервые встретились с белыми людьми, обнаружили, что дружба чужеземцев «подобна воздуху» – она непостоянна, быстро возникает и относительно быстро рассеивается. Единственным обществом, где Грушке не удалось обнаружить дружбу, оказалось племя атеви, в языке которого не было слов для выражения доверия или дружбы, но зато было десять слов для обозначения предательства. Атеви, однако, существуют только в научной фантастике, в книге «Чужеземец» Кэролайн Черри[248].

Разобраться в разнообразии понимания дружбы в разных культурах позволяет следующая психологическая задача, известная под названием «дилемма пассажира».

Вы пассажир в машине, которой управляет ваш близкий друг. Друг сбивает пешехода. Вы знаете, что друг ехал со скоростью не меньше тридцати пяти миль в час там, где скорость ограничена двадцатью милями в час. Свидетелей нет. Адвокат вашего друга говорит вам, что если вы под присягой скажете, что друг ехал со скоростью двадцать миль в час, то этим вы спасете друга от очень крупных неприятностей. Как вы поступите?

Голландские социологи задали этот вопрос тридцати тысячам белых воротничков из более чем тридцати стран. Ответы поразительно варьировали в зависимости от страны. Американец солжет для того, чтобы защитить друга в случае нарушения закона, реже, чем в одном из десяти случаев. Большинство жителей Северной Европы поступят так же. Среди французов и японцев доля людей, готовых солгать, возрастает до трех из десяти. Венесуэльцы оказались людьми, в наибольшей степени готовыми предпочесть верность другу лояльности закону общества – готовы солгать семеро из десяти[249]. Те, кто был готов солгать, решая дилемму пассажира, с большей вероятностью солгут и в других социально значимых ситуациях. Врач может солгать о состоянии здоровья друга, чтобы уменьшить для него страховые взносы, или, например, журналист может рассыпать незаслуженные похвалы в адрес ресторана своего друга.

Только одна из теорий, предложенных для объяснения этих культурных различий, выдержала строгую критику, и она касается экономической и политической неопределенности. «Материальная помощь со стороны друзей приобретает бóльшую важность в обществах, где повседневная жизнь является неопределенной и не внушающей уверенность», – утверждает Грушка. Для каждой страны, исследованной голландскими учеными, он собрал данные об уровне доверия к исполнению законов, о наличии или отсутствии коррупции и о восприятии людьми стабильности государственного управления. Грушка обнаружил тесную корреляцию неопределенностей такого рода с вероятностью лжи во благо друга. Такие страны, как США или Швейцария, не характеризуются неопределенностью, и в них низка доля лжецов ради дружбы. Бóльшая неопределенность, как, например, в СССР времен холодной войны, приводила к появлению большего числа людей, ставивших дружбу выше гражданских институтов (в то время эта доля превышала половину). Этот результат кажется досадным и неприятным, но и он оставляет без ответа некоторые вопросы. Именно ли неопределенность заставляет нас ценить дружбу выше закона? Или желание нарушить закон, чтобы помочь другу, способствует еще большему распространению социальной неопределенности?[250]

Есть веская причина, по которой мы говорим сейчас о «самых близких» друзьях. Как мы увидим в девятой главе, это словосочетание показывает, как работает наш мозг и как происходит стирание границы между «я» и другим, когда мы думаем о любимых нами людях. Нет поэтому ничего удивительного в том, что метафоры пространственной близости стали еще одной темой исследования Грушки. В Бангладеш близких друзей называют «прилипчивыми». В Монголии говорят о «внутренних друзьях»[251]. Специалисты по социальным сетям используют более прозаичную терминологию – они говорят о «сети важных обсуждений» или о мощных связях, то есть таких, на которые мы можем опереться в обсуждении важных для нас вещей.

Принято рассматривать наши социальные отношения как совокупность концентрических окружностей. Популяризатором идеи является британский антрополог Робин Данбар, но сама модель была предложена психологом Тони Антонуччи, которая работает в Мичиганском университете, неподалеку от Грушки. В 1980 году, когда первые серьезные эпидемиологические исследования выявили связь между здоровьем и общим числом социально значимых отношений, Антонуччи и ее коллега Роберт Кан решили изучить качество и сложность этих отношений, а также оценить их количественно. Они приняли за основу понятие так называемого «социального конвоя», защитного слоя друзей и родственников, которые сопровождают нас на жизненном пути. «Каждого человека можно представить себе проходящим круг жизни в окружении группы других людей, с которыми этого человека связывают отношения социальной поддержки», – писали авторы[252]. Они заметили, что своей работой расширили представления Джона Боулби о привязанности к «миру взрослых» – так же, как это впоследствии сделал сам Боулби.

Чтобы проверить свои идеи, Антонуччи и ее группа раздали сотням людей листы бумаги с нанесенными на них тремя концентрическими окружностями со словом «вы» в центре. Испытуемым было предложено разместить друзей и родственников в соответствующих участках окружностей (близком, более близком и в ближайшем к центру). Самыми близкими считаются те, без кого вы не мыслите свою жизнь. Следующая группа располагается немного дальше от центра, но и она важна для вас. Даже расположение во внешнем круге предполагает обмен любовью, помощью и поддержкой[253].

В самый интимный, внутренний, круг попадают очень немногие. Точное число подсчитывали разными способами специалисты по социальным сетям, ученые, проводившие масштабные общенациональные исследования, и другие. Средний американец указывает приблизительно четверых; в большинстве случаев это число колеблется в интервале от двух до шести. В одном наблюдении было показано, что только 5 % американцев помещают во внутренний круг восемь человек. На другом краю спектра еще 5 % американцев, которые говорят, что у них нет ни одного близкого родственника или друга[254]. И снова надо отметить, что более высокий уровень образования способствует формированию бóльших сетей: у выпускников колледжа во внутреннем круге приблизительно вдвое больше людей, чем у людей, не окончивших среднюю школу. У всех нас число людей во внутреннем круге уменьшается по мере старения, но не в такой степени, чтобы это уменьшение вызывало тревогу. (Подробнее об этом см. ниже.)[255]

Здесь я должна сделать небольшое отступление, чтобы развенчать один миф. В 2006 году опубликованный в American Sociological Review доклад породил волну страхов перед «эпидемией одиночества»; следствием этого стали такие газетные заголовки, как «Лишенные друзей в Америке» и «Одинокий американец стал еще более одиноким»[256]. Три социолога сравнили результаты масштабных социологических исследований, проведенных в 1985 и 2004 годах. Эти исследования заключаются в личном опросе около полутора тысяч человек и проводятся каждые два года начиная с 1972 года. Вся интрига 2006 года заключалась в следующем вопросе: «Оглядываясь на прошедшие шесть месяцев, скажите, можете ли вы назвать людей, с которыми вы обсуждали важные для вас вещи?» Ученые обнаружили, что за период с 1985 по 2004 год доля людей, которые за упомянутый отрезок времени не обсуждали важные вещи ни с кем, возросла втрое – с 8 до примерно 25 %. Среди тех, кто назвал доверенных людей, с которыми он мог обсудить серьезные проблемы, среднее число упомянутых персон уменьшилось с трех до двух.

Все это так, если не считать, что авторы статьи 2006 года немного лукавили. Исследования 1985 и 2004 годов различались своей методологией, что породило скачок, который на самом деле не был таким внушительным. В некоторых случаях ответ подразумевал, что у человека просто не было таких «важных проблем», которые следовало с кем-то обсуждать, и дело было совсем не в том, что обсудить их было не с кем[257]. Ученые Центра Пью выполнили повторный анализ данных и обнаружили, что направление тренда было показано верно, но доля людей, которые ни с кем не обсуждали важные вещи, увеличилась с 8 до 12, а не до 25 %[258]. В еще одном исследовании было подтверждено, что доля тех, у кого нет доверенных людей, составляет 12 %[259]. При использовании различных способов подсчета, при задавании более прямых вопросов выясняется, что число американцев с очень малым числом близких друзей остается удивительно постоянным на протяжении десятилетий, причем их доля в процентах выражается однозначными числами[260]. Это, конечно, не означает, что одиночество не является проблемой для тех, кто от него страдает. Теперь уже всем должно быть ясно, как оно опасно для здоровья. Но сообщения, в которых цитируется именно это исследование (при внимательном чтении их можно найти всюду), некорректны.

Если 90–95 % из нас имеют доверенных друзей, то кто они? Из четырех близких людей два или три человека – это родственники, другими словами, это 50–75 % тех, кто входит во внутренний круг[261]. Подобно бабуинам Амбосели и Мореми, мы начинаем жизнь, опираясь на прочные узы с членами семьи, так как проводим с ними очень много времени. Но в большей степени, чем происхождение отношений, предиктором их влияния на здоровье является их качество. Люди, на которых мы опираемся в наибольшей степени, должны быть теми, кто позволяет нам чувствовать себя защищенными и высоко ценимыми. В одном раннем исследовании группы русско-еврейских иммигрантов, проживавших в городе Венис в Калифорнии и потерявших свои родные семьи, было показано, что они пережили все трудности, создав тесные узы с чужими людьми, соединившись с ними «по существу, в синтетические семьи»[262].

Если брак счастливый, то супруг или иной важный для человека близкий, как правило, входит в его внутренний круг. «У взрослых людей самыми важными зрелыми отношениями являются отношения с супругами, – говорит Берт Учино, специалист по амбивалентным отношениям, с которым мы познакомились в третьей главе. – Люди проводят с ними массу времени. Ваша самость неизбежно пропитывается их самостью». Особенно это верно в отношении мужчин, эмоциональная жизнь которых в большой степени фокусируется на женах в ущерб остальным дружеским связям. Женщины больше склонны сохранять или завязывать другие близкие дружеские отношения помимо супружеских[263].

Однако в наше время как мужчины, так и женщины часто причисляют к лучшим друзьям своих супругов. Мы делаем это, потому что словосочетание «лучший друг» говорит об эмоциональной составляющей отношений то, о чем умалчивают слова жена или муж. Правда, этот оборот сравнительно нов и далеко не универсален. В восьмидесятых годах ученые из Джексонвилла (Флорида) задали участникам исследования вопрос: считают ли они своих супругов лучшими друзьями? В 60 % случаев ответ был положительным. Такой же вопрос ученые задали жителям Мехико. Почти никто не ответил, что считает супруга (супругу) лучшим другом[264]. Это, конечно, не значит, что жители Мехико проявляют меньше привязанности и любви к своим супругам, чем жители Джексонвилла. Мексиканцы просто считают супружеские отношения отличными от дружбы. Однако в западном обществе мы все чаще надеемся, что супруг окажется и задушевным другом. Психолог Эли Финкель назвал наше время «эрой брака типа „всё или ничего“»[265]. Трудность нахождения такого человека, несомненно, помогает объяснить тот факт, что в последние годы растет число людей, остающихся одинокими. В исследовании 1965 года три из четырех окончивших колледж женщин заявляли, что если мужчина соответствует другим необходимым критериям, то они выйдут за него замуж и без любви[266]. В наше время, согласно наблюдению Центра Пью, среди приоритетных требований, высказываемых никогда не бывшими в браке людьми, лидируют наличие стабильной работы и общие взгляды на воспитание детей; однако очень немногие респонденты заявили, что готовы вступить в брак без любви[267].

Тенденция мощного влияния членов семьи в этом узком внутреннем круге сохраняется. Девяносто процентов из нас имеют хотя бы одного родного брата или сестру, и, вероятно, это единственные люди, с которыми мы поддерживаем отношения в течение всей жизни[268]. Когда мы с мужем поняли, что у нас будет третий ребенок, Марк очень радовался тем узам, которые будут связывать троих братьев в течение всей их жизни. Но, с другой стороны, есть правда в высказывании: «Можно выбрать друга, но родственников не выбирают». Родственные отношения не гарантируют близости. Некоторые родственники невыносимо нам докучают, ссорятся с нами или просто не разделяют наши интересы. Часто мы миримся с отличиями, но не всегда. В последние пять лет возросло число исследований на тему семейного отчуждения. Оно встречается чаще и является более сложной проблемой, чем можно себе представить. В одном из исследований на выборке из двух тысяч британцев было показано, что 8 % опрошенных порвали все связи с кем-либо из родственников, а 19 % ответили, что они сами или их родственники больше не поддерживают контакты с семьей[269]. В Соединенных Штатах 7 % взрослых детей заявили об отчуждении от матерей, а 27 % – об отчуждении от отцов[270]. Причинами могут быть развод, жестокое отношение, наркомания и другие факторы. Даже при счастливых семейных отношениях мы теряем любимых и близких людей из-за смертей и болезней. Мои родители всегда находились для меня во внутреннем круге дружбы, но отец умер, а у мамы далеко зашедшая болезнь Альцгеймера. Тяжелее всего тут то, что я утратила ее как близкого друга, хотя мы по-прежнему проводим вместе много времени. Однако потери компенсируются приобретениями. Я сблизилась со своей тетей, так как мы вместе ухаживаем за мамой.

На самом деле состав и тип нашего социального конвоя с течением времени изменяется в большей степени, чем мы можем себе представить. Но есть признаки того, что мы располагаем устойчивыми социальными «подписями», и по ним можно судить о закономерностях наших дружеских связей. Финский специалист по информатике Яри Сарамяки сумел выявить эти закономерности, воспользовавшись данными мобильных телефонов. Для исследования он отобрал 24 британских учащихся в возрасте 17–19 лет, готовившихся по окончании средней школы поступать в университет. Трижды в течение 18 месяцев он просил их составлять список из имен и телефонных номеров родственников, друзей, однокашников и коллег по работе, а затем ранжировать их по степени эмоциональной близости. Затем ученые проследили звонки испытуемых. Самый близкий контакт (обычно один из родителей) в среднем был адресатом четверти всех звонков, а еще три контакта, следовавшие по степени близости за первым, были адресатами в 40–50 % случаев. Эти разговоры имели и бóльшую продолжительность. Остальные контакты часто менялись. Тем не менее каждый испытуемый оставался верен своим привычкам в отношении звонков и текстовых сообщений – с одними общался больше, с другими меньше. В школе учащиеся звонили главным образом мамам или трем лучшим друзьям. Перейдя в колледж, звонили всем своим новым друзьям чаще, чем старым. Можно было думать, что у новоиспеченных студентов колледжа был в тот момент переходный период, но, расширив рамки исследования (включив в него 93 человека, а затем, по большой базе данных, еще 500 000 человек), ученые смогли подтвердить свой первоначальный результат[271].

У большинства из нас круг общения не исчерпывается четырьмя друзьями. Друзья, находящиеся во внешних кругах – и вне кругов, – тоже являются важной частью нашей жизни. Подход ученых к изучению этих сетей в чем-то сходен с подходом к исследованию паучьей паутины. Как устроены эти сети? Каким силам могут они противостоять? Но аналогия с паутиной дает сбой, когда мы переходим к цели. Пауки плетут паутину для того, чтобы захватывать добычу. Люди создают сети для преуспевания и налаживания связей.

Анализ социальных сетей зиждется на двух основных идеях: связи и заражения. Кто с кем связан? Каждый индивид, согласно такой схеме, является узлом в обширной сети. Помните известную игру «Шесть шагов до Кевина Бейкона», по ходу которой надо связать себя с актером за шесть переходов? Например, один из моих сыновей ходил в детский сад вместе с мальчиком, отец которого приходился родственником Киры Седжвик, жены… Кевина Бейкона. Таким образом я связана с Кевином пятью шагами. Конечно, это своего рода сеть, хотя она и не дает мне никакой поддержки. Я также могу проследить путь до моих бывших коллег-журналистов или до семей, чьи дети играют в баскетбол в клубе «Бруклин». Заражением называют процесс, в ходе которого что-то течет по каналам сети: профессиональные советы, бациллы, денежные купюры или имена выдающихся спортивных тренеров. Связь и заражение эквивалентны структуре и функциям социальной сети соответственно.

Первая карта социальных сетей, отображающая схему дружеских отношений, была составлена в 1938 году для одной вермонтской деревни с населением в тысячу человек социологами Беннингтонского колледжа. Главным образом для того, чтобы показать возможность обрисовать «систему циркуляции» в общине; это выражение ученых превосходно иллюстрирует всю жизненную необходимость и важность отношений[272]. В опубликованной этими социологами статье отношения были нанесены на бумагу от руки – отдельные индивиды обозначались кружочками, а дружеские связи – стрелками. В исследовании участвовали почти все семьи деревни (94 %). Исследователи регистрировали все: социально-экономический статус, род занятий, размер семьи, членство в клубах и приходах, а также любимое чтение. Однако самое главное, что интересовало ученых, – кому люди выражают симпатию. Хотя и с некоторыми оговорками, ученые решили, что им удалось создать «в большой степени надежный отчет о ядрах дружбы… в этой деревне».

Члены деревенских клик имели равный уровень благосостояния и статус – хотя люди стремились называть в числе своих друзей тех, кто был выше их. Вся деревня распадалась на «семь хорошо очерченных групп плюс круг изолированных и наполовину изолированных индивидов». Эти группы в незначительной степени перекрывались. Каждая группа концентрировалась вокруг самой популярной личности. Одна схема, названная «ядро деревни», отражала положение процветающих бизнесменов и профессионалов. В центре этого ядра – матриарх, деревенская «щедрая леди», которую целых семнадцать респондентов назвали «лучшим другом». (Сама она наградила этим почетным званием только двоих.) В других группах держались вместе торговцы и их жены. Фабричные рабочие, многие из которых были католиками, образовывали спаянную группу, тяготевшую к жене одного из квалифицированных рабочих. Женщину, державшую деревенскую гостиницу, назвали другом жены двух фермеров, шофер, два продавца и кассирша из местного отделения банка. Из небольшой группы ни с кем не связанных жителей, которые не назвали в качестве лучшего друга ни одного человека и которых не назвал никто из других деревенских, большинство недавно переехали, но говорили, что на прежнем месте у них были обширные и крепкие социальные связи. Исследователи отметили, что у трех человек назревали «социальные проблемы».

Из такого скромного опыта выросла работа Николаса Кристакиса и Джеймса Фаулера. Кристакис начинал свою карьеру врачом и заинтересовался, как именно болезнь одного человека отрицательно влияет на другого, особенно на супруга. Этот интерес привел к пониманию того, что пары людей соединены с другими парами, образуя огромные, далеко простирающиеся сети связей. Захваченный подобными идеями, он стал социологом и занялся анализом социальных сетей совместно с политологом Фаулером. Это был неортодоксальный карьерный шаг, но в разговоре Кристакис, который теперь руководит лабораторией социальных сетей Йельского университета, буквально лучится идеями и энергией и кажется человеком, способным двигаться в любых, самых невероятных, направлениях – как интеллектуально, так и профессионально.

Кристакис и Фаулер утверждают, что наши социальные предпочтения и выбор подобны строительным блокам, из которых формируются наши социальные сети: «Нужен ли вам один партнер для игры в шахматы или много – для игры в прятки? Готовы ли вы общаться со своим сумасшедшим дядюшкой? Вы хотите жениться или привыкли бросаться на все, что движется?»[273] – вопрошают они. Но наши сети, с другой стороны, формируют нас самих; важно, какое положение мы занимаем в семье, являются ли наши друзья друзьями и сколь многие друзья наших друзей могут изменить ход нашей жизни. Все и каждая из этих связей предлагают возможность влиять и испытывать влияние, отмечают ученые. Один из главных выводов книги, которую Кристакис и Фаулер опубликовали в 2009 году («Связанные одной цепью»), заключается в том, что они смогли выявить влияние друзей трех степеней близости (на полпути до Кевина Бейкона) на все возможные человеческие признаки – от поведения на выборах до ожирения.

Кристакис и Фаулер выполнили свою работу на огромном недооцененном материале, натолкнувшись на золотую жилу данных о дружбе, полученных, но не проанализированных ранее в ходе фреймингемского исследования сердечно-сосудистых заболеваний. Когда Кристакис принялся искать богатые источники данных, он обнаружил, что участники фреймингемского исследования, заполняя анкеты, записывали туда сведения о близких друзьях и членах семьи для связи в экстренных случаях. При этом никто и никогда не использовал эти данные. Всего в этих анкетах были сведения о более чем пятидесяти тысячах дружеских и родственных связей.

Для того чтобы посмотреть, как эмоция распространяется по сети, авторы в качестве фактора «заражения» выбрали счастье. Самые счастливые люди – это те, у кого больше всех социальных связей, даже если некоторые из них не включают близких друзей. Представляется, в самом деле, что если вы улыбаетесь, то весь мир улыбается вместе с вами. Ежедневные мимолетные моменты счастья – с вами приветливо поздоровался сосед, бариста в кофейне вспомнил ваше имя и любимый напиток, в начале рабочего дня вы обсудили с коллегой ваше любимое телешоу – все вместе, эти вознаграждения повышают настроение. Кристакис и Фаулер обнаружили, что счастье немного более заразительно, чем несчастье. Согласно их расчетам, каждый счастливый друг улучшает ваше настроение на 9 %, а каждый несчастливый ухудшает настроение только на 7 %. Отсюда, таким образом, следует, что чем больше связей в вашей сети – чем шире она заброшена, – тем счастливее вы будете. «Если вы находитесь в центре сети, то ощутите на себе все, что по ней проходит. И если счастье распространяется более устойчиво, то в среднем вы будете улавливать волны счастья чаще, чем волны печали», – сказал Фаулер в интервью газете New York Times[274].

Но счастье – это не единственное, что вы черпаете из связей с малознакомыми людьми. В 1973 году Марк Грановеттер написал одну из своих самых значительных статей по социологии, о «силе слабых связей»[275]. Автор утверждал, что, в то время как сильные связи дают поддержку, более слабые связи – с сотрудниками, друзьями друзей, соседями, которым мы киваем при встрече, – обеспечивают наведение мостов. Они знакомят нас с информацией и идеями, которые мы бы пропустили, если бы общались только с близкими друзьями и родственниками. Грановеттер опросил группу взрослых людей, которые незадолго до этого нашли работу за счет контактов со знакомыми, – насколько часто они встречались с людьми, от которых получили полезный совет. Ответы распределились так: в 55,6 % случаев встреча была случайной, в 27,8 % случаев встречи были редкими, и только в 20 % случаев – частыми. Парадоксально, но спаянные, монолитные группы в конечном счете хуже переносят изменения вследствие недостатка контактов с посторонними людьми, а значит, из-за отсутствия слабых связей. Другими словами, свежая кровь лишь оздоравливает тесные группы. Работа Грановеттера привела к распространению мнения, что слабые связи хороши для получения новой информации, но не для поддержки; обратное верно для сильных связей.

Читая статьи об обмене информацией, я вспомнила о своей недавней переписке по электронной почте с подругой Кэт. Мы обе пишем на научные темы и каждые год-два встречаемся на конференциях, где вместе пьем кофе, а иногда обедаем. Нам нравятся эти встречи, они доставляют нам обеим удовольствие, но потом мы можем совершенно спокойно не общаться месяцами. Но когда ей понадобился совет по найму сиделки для ее престарелых родителей, она написала мне, потому что знала, что я делала это для моей матери. Самые полезные друзья в таких ситуациях – это те, кто сам в них побывал. Несколькими годами ранее, будучи новичком в деле ухода за престарелыми, я обратилась к моим подругам Дженни и Джули, чьи матери страдали болезнью Альцгеймера, но также и к Вере – подруге моей подруги Стефани, то есть к другу друга, который обладал нужным опытом в интересующей меня сфере. Эту Веру я видела всего один раз в жизни.

Если бы я в нашей беседе рассказала об этой цепочке переговоров гарвардскому социологу Марио Луису Смоллу, то, как я полагаю, он бы понимающе кивнул головой. Он считает, что слабые связи не только помогают нам черпать полезную информацию, но и что мы – как правило – доверяем свои проблемы людям, которых плохо знаем, сохраняя при этом свою базовую сеть. «В истинную совокупность доверенных лиц каждого человека входят все люди, с которыми он сталкивается», – пишет Смолл[276]. Он провел исследование таких связей, основанное на глубоком изучении конкретного поведения и разговоров тридцати восьми аспирантов. Разговоры их были посвящены финансам, карьерным перспективам и семейной жизни. Этот индивидуальный, глубинный подход открывает такие истины о человеческой жизни, каких не открывает подход, основанный на анализе больших данных, утверждает социолог. Его стратегия такова: сначала спрашивать людей о том, с кем они, как им думается, говорят, а затем перейти к тому, что они делали в действительности. Однако свои данные Смолл подкрепляет результатами общенационального наблюдения более двух тысяч взрослых людей в возрасте от восемнадцати лет. Как в крупном, так и в камерном исследованиях было обнаружено, что более чем в половине случаев «опрошенные доверяли даже глубоко личные переживания и проблемы людям, с которыми они не находятся в близких отношениях»[277].

Одна из причин, по которой мы так поступаем, – это явное желание избежать общения с привычными близкими людьми. «Человек, заболевший раком, не хочет говорить об этом своей жене, чтобы не расстраивать ее. Или вы не будете говорить матери о своих финансовых затруднениях, потому что знаете, что она – в своем стесненном положении – начнет изыскивать возможность прислать вам денег», – поясняет Смолл. Вторая причина – люди часто ищут общения с теми, кто обладает нужным житейским или профессиональным опытом. Это может быть врач, психотерапевт или какой-нибудь малознакомый человек. «Надежда на эмпатию сильнее, чем боязнь испытать боль. Например, человек сидит в вестибюле детского сада, ожидая выхода своих детей, вдруг видит другого отца со светлой полоской на безымянном пальце левой руки и понимает, что тот тоже недавно развелся. Дальнейшее вам понятно – он может попытаться излить душу незнакомому человеку», – говорит социолог. Третья причина самая простая из всех – с людьми заговаривают, потому что они оказались в этот момент рядом.

Мы сами не замечаем, насколько часто это делаем. «Мы не настолько озабочены самозащитой, как нам кажется», – полагает Смолл. Он пришел к выводу, что, делясь сокровенным, мы придаем куда меньшее, чем думаем, значение тому, перед кем мы душевно обнажаемся. «Самое главное здесь – это возможность высказаться, просто поговорить, и одно это уже приносит облегчение. На практике есть очень мало вещей, которыми мы готовы поделиться с друзьями и которые мы не открыли хотя бы одному постороннему человеку». Некоторые обстоятельства – например, разговор за обедом или долгий совместный полет – делают сочувственное выслушивание более вероятным, подчеркивает ученый. Когда мы ищем, к кому обратиться, мы следуем контексту не реже, чем рациональным доводам.

Смолл не пытается ниспровергнуть ортодоксальное мнение о важности сильных связей. «Если вы в беде, то страховочная сеть, представленная внутренним кругом доверенных друзей, не даст вам упасть», – говорит он. Но при этом считает, что так же важен и устойчивый поток иных социальных взаимодействий.

Однажды моя подруга Элизабет рассказала мне, как провела вечер в компании своего тогдашнего бойфренда и его брата. Я назову их Ричардом и Уильямом. Братья смотрели по телевизору футбол, сидя рядышком на диване. Они, как я думаю, искренне считали себя лучшими друзьями, но, по свидетельству Элизабет, не разговаривали друг с другом, если не считать коротких фраз типа «Передай мне попкорн». Тем не менее, когда Ричард и Элизабет ехали домой, он удовлетворенно заметил: «Как мы здорово посидели с Уильямом».

Мы от души посмеялись, обсуждая эту историю. Это было совсем не то, что мы с ней подразумевали под «посидеть». Наша дружба другая. Мы с Элизабет и с нашей третьей подругой Эми видимся главным образом летом, в течение нескольких недель отпуска на островке неподалеку от Лонг-Айленда. Круглые сутки наши семьи перемещаются из дома в дом, с пляжа и на пляж, и все это время Элизабет, Эми и я разговариваем. Мы разговариваем, наматывая мили по берегу или сидя на песке в теплых лучах заходящего солнца. Мы разговариваем, сидя на крыше моего дома или на крыльце дома Эми. Мы разговариваем за чашкой кофе или за бокалом вина. Мы говорим о наших восьмерых детях, о настоящих и бывших мужьях и о стареющих родителях. Когда наступает время разъезжаться по домам, мы уже досконально знаем все о жизни друг друга. Таким образом, в нашем понимании «посидеть» – это разговоры, многочисленные и долгие.

Отношения, которые я описала, выглядят удивительно комично, так как полностью вписываются в расхожие стереотипные представления о женской и мужской дружбе, которые можно свести к коротким определениям «лицом к лицу» и «бок о бок». Исторически, однако, если мы вспомним мысли Аристотеля и Монтеня, мужчины уверены, что только они способны на глубокую дружбу. «У мужчин друзья, у женщин – знакомые». Эту цитату подслушал в Калькутте один социолог в шестидесятые годы[278]. О, как изменились времена! Последние десятилетия показали, что женщины прекрасно умеют дружить, а мужчины как друзья никуда не годятся. В разговоре о женской дружбе, который состоялся на конференции TED, Джейн Фонда и Лили Томлин восторженно рассказывали о тесных узах, которые связывают их с тех пор, как они в 1980 году снялись вместе с Долли Партон в фильме «С девяти до пяти». «Женская дружба – это возобновляемый источник энергии, – сказала Фонда и, подумав, добавила, – остается только пожалеть мужчин»[279].

Я согласна с ней относительно (потенциальных) великих достоинств женской дружбы, но история взаимосвязи пола и дружбы не так проста и ее нельзя выразить формулой: женщины дружат хорошо, а мужчины плохо. С одной стороны, женщины могут быть просто отвратительными («дрянные девчонки»[280], ау!), а с другой, я в своей жизни встречала мужчин, способных на настоящую сильную дружбу. Мой муж Марк и муж Эми Том такие же близкие друзья, как и мы, женщины. Они проводят вместе много времени, занимаются спортом, играют в теннис, бегают, и, соревнуясь, они разговаривают. «В конце третьего сета с Томом я чувствую себя полностью умиротворенным, – сказал мне как-то Марк. – Это настоящая передышка. Главное, мы никогда никого не осуждаем».

Ученые свели воедино сотни исследований, в которых изучали дружбу между мужчинами и между женщинами. Каковы связанные с ней надежды? Как люди взаимодействуют и как ведут себя? Когда были получены результаты пятидесяти количественных исследований откровенности в общении, то выяснилось, что женщины очень ненамного опережают мужчин[281]. Джефф Холл, специалист по общению из Канзасского университета, долго и основательно занимался исследованием гендерно обусловленной разницы в качестве дружбы. «Стили близости разные у мужчин и у женщин, но уровень удовлетворения различается у них не так сильно, как и качество дружбы, – говорит Холл. – Мужчины и женщины определяют важность дружбы очень простым способом. Они хотят иметь подлинных друзей, лояльных и достойных доверия в равной степени»[282].

Холл понял, что мы строим дружбу, исходя из наших ожиданий. По его мнению, «мы культивируем сложность наших дружеских отношений». Когда он объединил данные множества исследований и проанализировал в результате большую выборку из 8800 мужчин и женщин, то обнаружил много сходства, но и несколько важных различий. Мужчины чаще строят дружбу, фокусируясь на том, что друг может для них сделать, какие возможности он может открыть, какие источники может обеспечить, – все это Холл обозначает термином «фактор деятельности». Женщины, с другой стороны, более склонны ожидать от своих ближайших друзей эмоциональной поддержки[283].

Некоторые из этих различий имеют культурологическое объяснение. С тех пор как в семидесятые и восьмидесятые годы психологи начали всерьез изучать дружбу, они поняли, что девочек воспитывали для дружбы один на один, а мальчиков учили общаться в группах, в таких организациях, как бойскауты или Малая лига[284]. Некоторые из этих культурных традиций изменились: в наше время мальчики стали больше играть в песочнице, а девочки – заниматься командными видами спорта. Но многие из нас – мужчины и женщины – в стремлении удовлетворить различные потребности обращаются не к одним и тем же людям. Этот феномен социальные психологи Элейн Чунг и Венди Гарднер из Северо-Западного университета окрестили emotionships. «Когда мы находимся в определенном эмоциональном состоянии, у нас под рукой есть подходящие для него люди, – объясняет Гарднер. – Я позвоню сестре, если мне грустно, но я никогда не стану ей звонить, если мне тревожно, потому что мы с ней очень похожи»[285].

Два незнакомых человека сидят в лаборатории; им поручено стать ближе друг к другу. Для того чтобы помочь испытуемым, им предложили список из тридцати шести вопросов. Первые вопросы очень простые. При неограниченном выборе кого из жителей Земли вы пригласили бы к себе домой на обед? Хотите ли вы прославиться? Как именно?

Следующие несколько вопросов глубже. Что значит для вас «идеальный день»? Когда вы в последний раз пели наедине с собой? Когда вы пели кому-то другому?

Испытание длится сорок пять минут, и вопросы приобретают все более интимный характер. Как вы оцениваете отношения со своей матерью?

Последние вопросы уже откровенно предназначены для создания близости в отношениях между двумя людьми в лаборатории. Скажите партнеру, что вам в нем уже нравится. Поделитесь с ним какой-нибудь личной проблемой и спросите совета, как бы он стал решать эту проблему.

Эти вопросы были разработаны в девяностые годы социальным психологом Артуром Ароном и его коллегами в Университете штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук[286]. Арон изучает любовные отношения, и ему нужен способ облегчить завязывание отношений в лаборатории. Эти вопросы работают на удивление хорошо – одна из пар вступила в брак. Упражнение теперь известно под названием «Тридцать шесть вопросов, ведущих к любви»[287].

Однако двое работающих с анкетой на видео, которое я описываю, не похожи на людей, готовых влюбиться друг в друга. Это двое настоящих друзей, и они участвуют в исследовании эмоциональной близости мужчин. Опыт проводится в лаборатории Беверли Фер, психолога Виннипегского университета Канады, которая изучает дружбу. Она хотела посмотреть, возникнет ли в ситуации, предрасполагающей к открытости, изменение стереотипных реакций. «Мне хотелось знать, будут ли мужчины чувствовать себя комфортно в условиях такого ненормативного поведения, или результат будет такой же, как от приема горького лекарства. Вам не нравится его вкус, но в конечном счете оно вам поможет»[288].

При всем щадящем характере исследования мужчины в лаборатории чувствуют себя неуверенно. По мере того как пары обмениваются вопросами и ответами, неизбежно наступает вполне предсказуемый момент. «Один человек читает вопрос, – говорит Фер, – а второй сидит и молча слушает. Очень часто, выслушав вопрос, партнер впадает в ступор. Обычно следует пауза, а затем крепкое словцо или замечание типа „Глубоко копаешь“». Мужчины выглядят как загнанные косули в свете автомобильных фар, но тем не менее раскрывают глубоко личную информацию. Один из испытуемых говорил, что у него такое чувство, будто его усыновляют.

Помимо таких сеансов вопросов и ответов Фер заставляет мужчин играть в спортивные игры и вместе наблюдать соревнования – оба эти ритуала входят в набор мужских дружеских связей. Фер просила мужчин оценивать уровень близости до и после всех этих трех событий: наблюдения соревнований, совместных занятий спортом и обсуждения личной информации. Предварительные результаты указывают на то, что наибольшую близость мужчины чувствуют после обмена тридцатью шестью вопросами и ответами – они ощущают, что их дружба стала крепче. Совместные занятия спортом тоже приводят к укреплению дружбы и усилению близости. Простое наблюдение спортивных состязаний не меняет качества дружеских отношений.

Будь мы мужчины или женщины, состоим мы в браке или нет, мы все сталкиваемся с главным фактором, ограничивающим нас в дружбе, и этот фактор – время. В сутках никогда не будет больше 24 часов, а в неделе – больше 168 часов. Мириады обязанностей, отягощающих всех взрослых людей, означают, что мы меньше времени проводим с друзьями. Когда в ходе одного исследования подросткам, зрелым людям и пенсионерам каждые два часа задавали вопрос, чем они занимались за это прошедшее время, выяснилось, что подростки проводили с друзьями 30 % своего времени, люди в возрасте от 40 до 65 лет тратили на друзей 4 % своего времени, а пенсионеры – около 8 %. Представители каждой группы с большим удовольствием общались с друзьями. Люди, состоящие в браке, в компании друзей чувствовали себя счастливее, чем в компании супругов (хотя если быть честными, то надо учесть тот факт, что часть времени, проводимого с супругами, неизбежно посвящена выполнению не очень приятных домашних обязанностей). Самыми счастливыми моментами являются те, когда людям удается быть в обществе друзей и супругов одновременно. Ученые делают вывод: «С друзьями наше внимание становится сосредоточенным, мы меньше отвлекаемся, исчезает представление о течении времени. Мы погружаемся в мир, где разделенная с другими интимность и радость становятся фундаментальной реальностью, а мир совершенно преображается и становится другим»[289].

Когда время ограничено, ограничиваются и отношения, независимо от того, со сколькими людьми мы знакомы. Вы просто не сможете находиться в контакте со всеми людьми, присутствующими в вашей жизни, каждый день и в равной степени. Джефф Холл задался основополагающим вопросом: сколько времени требуется для того, чтобы завести друга? В попытке это выяснить он наблюдал 355 взрослых людей, которые переехали на новое место жительства в течение последних шести месяцев. Холл просил каждого испытуемого описать потенциального друга, с которым тот познакомился во время переезда. Где вы встретились? Сколько времени вы провели вместе в течение последней недели? Сколько времени вы проводите вместе в течение типичной недели? Какого рода дружба или знакомство, на ваш взгляд, связывает вас с этим человеком? Что вы делаете вместе? Вы гуляете, работаете, разговариваете? Для своего второго исследования Холл выбрал первокурсников и студентов, которые перевелись из других учебных заведений до того, как успели с кем-либо подружиться. Через три недели после начала учебного года он попросил испытуемых назвать двух своих новых знакомых за исключением соседей по комнате в общежитии. Через три и через шесть недель после этого Холл проверял состояние этих новых знакомств; он просил студентов назвать суммарное время, проведенное с новыми знакомыми, и указать, стали ли отношения более тесными, и если да, то когда.

Холл искал «критические точки», стараясь определить количество времени, необходимого для сближения с новым человеком. Объединив результаты обоих исследований, ученый обнаружил: чтобы перейти от знакомства к поверхностной дружбе, необходимо от 40 до 60 часов, от 80 до 100 часов – чтобы назвать человека другом, и более 200 часов, проведенных вместе, – чтобы иметь возможность назвать человека лучшим другом[290].

Имеет значение и то, как именно люди проводят время вместе. Самого по себе времени, как и нахождения рядом, недостаточно. «В первом исследовании я встречал людей, которые провели вместе по 400–600 часов на работе, но тем не менее считали друг друга всего лишь знакомыми, – рассказывает Холл. – Мы не обязательно любим тех, с кем работаем, и не всегда хотим дружить с ними». Совместное времяпрепровождение, совместные обеды очень хороши для превращения знакомств в дружеские отношения. Важно также, как именно люди разговаривают друг с другом. «Если вы общаетесь, обмениваясь шутками, если у вас есть темы для осмысленных разговоров, если вы с удовольствием болтаете, то все эти эпизоды общения вносят свой вклад в ускорение формирования дружеских отношений, – объясняет Холл. – Представьте себе, что, например, вы и я – случайные друзья и когда мы с вами в следующий раз встретимся, я спрошу, что произошло в вашей жизни за это время, как ваши дела. Значит, вы меня зацепили. Этот вопрос исполнен глубокого смысла, он означает: я хочу знать, что у вас происходит, чтобы сделать события вашей жизни частью моей. Задумайтесь, сколько на свете людей, которых вы никогда об этом не спрашиваете; просто заходите в офис, говорите „Привет“, и всё».

Откровенность часто считают важной для установления дружеских отношений. Холл обнаружил, что это не единственный значимый фактор. По его мнению, «отношения не обязательно должны отличаться глубокой интимностью. Если мы слишком сильно фокусируемся на этом, то упускаем из вида ценность шуток и перестаем замечать, что происходит в жизни друг друга. Нет, это не значит, что откровенность не имеет значения. Но и другие вещи тоже важны». Даже совместные видеоигры сближают студентов колледжей, как и совместные просмотры телепрограмм и фильмов. «Кто мы такие, чтобы судить и считать, что если мы приглашаем друзей на вечер поиграть в карты, то превосходим наших подростков, которые играют в видеоигры с друзьями? – говорит Холл, и я признаюсь в своем отрицательном отношении к видеоиграм. Он смеется. – Думаю, что здесь подходит принцип „и то и другое“. Это не значит, что либо вы проводите время за разговорами, шутками и откровениями, либо погрязаете в видеоиграх. И то и другое способствует становлению и развитию дружбы».

Пятьдесят часов на установление дружбы – это число поразило меня. Неужели планка так высока? Наверняка же были люди, с которыми я подружилась быстрее? Потом я вспомнила наблюдение Аристотеля о том, что завязывание дружбы требует времени, даже если желание подружиться приходит быстро. Но как выглядят пятьдесят часов в реальной жизни? Студент колледжа может пройти больше половины требуемого пути, посещая занятия совместно с потенциальным другом и посвящая этому три часа в неделю. «Набрать 30 часов несложно, если вы первокурсник колледжа, – заявляет Холл. – Это гораздо труднее, если ваша жизнь похожа на мою, поскольку у меня жена, дети и работа, а мои друзья редко оказываются в поле моего зрения, и главное здесь – нехватка времени». Я в точно таком же положении, подумалось мне.

Холл считает, что разговоры, которые привязывают нас к другим людям, требуют затрат эмоциональной энергии. «Они, кроме того, требуют времени и сопряжены с риском», – полагает ученый. Но мы осознанно идем на этот риск, чтобы удовлетворить нашу потребность в принадлежности; именно эту идею отстаивали Баумайстер и Лири. Когда же эволюционная потребность удовлетворяется, мы начинаем сберегать энергию – меньше говорить, меньше действовать, меньше заниматься этим вопросом. В конечном счете мы отдаем предпочтение отношениям, позволяющим тратить энергию более экономно, то есть тем отношениям, которые обеспечивают нам максимальное чувство принадлежности, – и мы больше всего вкладываемся в те разговоры, которые приносят нам это чувство. Недостаточно только желать дружбы. «Надо тратить время на отношения с людьми, – утверждает Холл. – Важно по-настоящему, „изнутри“, считать это приоритетом. Понятно, что многие, очень многие взрослые остро ощущают нехватку времени, но если мы не будем высоко ставить эти отношения, они не будут возникать и развиваться».

Глава 7. Цифровая дружба

Вканун нового, 2010-го, года художница Таня Холлендер была у себя дома в Оберне, штат Мэн, и решила подать весточку своим друзьям. Одному, который в это время снимал фильм в Джакарте, она отправляла электронные сообщения. Другому, проживавшему в Афганистане, она писала письмо карандашом на бумаге. Такое наложение двух текстов во времени заставило ее задуматься о своих отношениях с этими двумя людьми, принадлежавшими к совершенно разным мирам, но игравшими одинаково важную роль в ее жизни.

Все это, в свою очередь, привело к мыслям о друзьях и родственниках, которых она недавно фотографировала для одного своего проекта, и Таня принялась просматривать Фейсбук. Она отметила, что ее 626 друзей из Фейсбука живут по всей стране и, более того, по всему миру. Отношения с этими 626 людьми представляли очень широкий спектр; среди них были родственники, друзья детства, однокашники по колледжу, друзья-художники. С некоторыми она была знакома уже не один десяток лет, с другими – меньше года. Некоторых она могла назвать близкими друзьями, а с другими была едва знакома.

Семена, посеянные в канун Нового года, взошли через несколько дней, когда на обед к Тане пришла семья друзей. «Мы много говорили и даже повздорили из-за политики и взглядов на искусство, – вспоминала позже Холлендер. – Я поняла, что для меня дружба – это либо поход к кому-то в гости, либо возможность принять друзей у себя дома, спорить с ними, пить вино, но при этом наутро остаться друзьями».

Она решила осуществить новый, весьма смелый, проект и назвать его «Ты и в самом деле мой друг?». Художица поставила себе задачу посетить всех и каждого из фейсбучных друзей лично и, если они захотят, написать их портрет в домашней обстановке. Осуществление проекта заняло у Холлендер шесть лет. Она проехала 200 тысяч миль, посетила 34 штата и 12 стран. Она обратилась ко всем, к каждому из 626 человек, и составила таблицу, в которой было записано, как она с ними познакомилась и как долго она их знает. Шестьдесят семь человек не ответили, 53 не смогли выкроить время для встречи, 21 человек отказался это делать, 14 контактов были предприятиями, отношение дружбы было разорвано по инициативе друга или самой Холлендер в 13 случаях, пять человек отменили встречу, а двое стали недоступны. Но все остальные ответили согласием. Некоторые оказались на редкость щедрыми и гостеприимными, они пригласили гостью пожить у них несколько дней, готовили ей еду и показывали местные достопримечательности. Холлендер посетила 424 дома, написала 430 портретов, а также сделала тысячи фотографий, документируя свое путешествие в социальных сетях. Она написала о своем путешествии книгу и сняла фильм[291].

Получившаяся в результате выставка, на которую я наткнулась во время визита в Mass MOCA, музей современного искусства на северо-западе Массачусетса, была посвящена исследованию границ между нашей публичной и частной жизнью, нашими мирами онлайн и офлайн. Это замечательное исследование смысла дружбы в эру социальных медиа. Хотя Холлендер изначально считала, что необязательно называть себя другом – в полном смысле этого слова – всех своих «друзей» на Фейсбуке, побывав в их домах и встретившись с ними лично, то есть сделав именно то, чего мы не делаем на Фейсбуке, – она стала ближе этим людям, а они – ей. Но этот более глубокий контакт оказался бы невозможным, если бы с самого начала Холлендер не была с ними связана в социальных медиа.

Вы действительно мой друг? В наше время это поистине экзистенциальный вопрос. Не обесценило ли беспрестанное употребление слова «друг» те отношения, которые принято им обозначать? В опутанном сетями мире насколько ценны наши отношения онлайн? Действительно ли мы разъединены друг с другом? Должны ли мы непременно ходить друг к другу в гости, чтобы называться настоящими друзьями? Как общество мы напряженно обдумываем последствия – психологические и физиологические – воздействия цифровой эры на отношения и на наше психологическое здоровье. Мы волнуемся из-за того, что дети проводят слишком много времени перед экранами, переживаем из-за видеоигр для подростков, отвлекаемся от важных дел из-за погружения в сотовые телефоны, а потом об этом жалеем, боимся, что привычка к набору текстов отрицательно скажется на способностях к связной речи и к личному общению.

Технологические изменения, связанные с мобильными телефонами, интернетом и социальными сетями, воспринимаются так, словно они хлынули на нас внезапно и с силой цунами. Сотовые телефоны стали распространяться в девяностые годы. К 2018 году мобильными уже пользовались 95 % взрослых американцев. Смартфоны, дающие возможность мгновенного доступа в интернет, появились в 2007 году, и теперь они есть у трех четвертей из нас. Восемьдесят девять процентов из нас пользуются интернетом. Практически все население моложе пятидесяти оснащено цифровыми приспособлениями; то же самое можно сказать и о семьях с высокими доходами. Интернетом не пользуются по большей части люди старше шестидесяти пяти, бедняки или люди, проживающие в местах, где доступ к сети проблематичен (шестеро из десяти сельских жителей Америки говорят, что доступ к широкополосному интернету ограничен там, где они живут). С 2005 года, когда Исследовательский центр Пью начал отслеживать использование социальных сетей, по 2018 год доля американцев, использующих социальные медиа для связи, чтения новостей, рассылки информации и развлечения, выросла с 5 до 69 % – то есть увеличилась от одного взрослого человека из двадцати до семи из десяти.

Из всех социальных сетей Фейсбук выделяется своими грандиозными масштабами – доминирует он и в науке о социальных медиа. Приблизительно две трети взрослых американцев были в 2018 году зарегистрированы на Фейсбуке. Когда-то подростки тоже там регистрировались, но с тех пор как там появились их родители, начали массово перемещаться в Инстаграм и Снэпчат, а возможно, и еще куда-то – уже после того, как были написаны эти строки. Но присутствие подростков онлайн, несмотря на это, только возросло. В 2018 году 95 % подростков пользовались смартфонами, а приблизительно половина находились онлайн «почти постоянно»[292].

Из-за новизны социальных медиа наука, исследующая их воздействие, тоже молода – она находится на том же уровне, на каком была наука об одиночестве и социальной изоляции 25 лет тому назад. Правда, стартовые условия и предпосылки стали иными. Когда-то мы с удивлением обнаружили, что социальные отношения могут влиять на состояние физического здоровья, а значит, мы удивимся, если вдруг выяснится, что социальные медиа на него не влияют. Страх и панические ожидания, связанные с любой новой технологией, обуревают человечество давно; их наблюдали и во времена Сократа, который сетовал на распространение грамотности, так как считал, что письмо отрицательно скажется на человеческой памяти. Томас Гоббс и Томас Джефферсон полагали, что общественные отношения потерпят урон из-за промышленной революции, которая приведет к вытеснению деревни городом. «До того как мы возненавидели смартфоны, мы ненавидели города», – пишут социологи Кит Хэмптон и Барри Уэллман, изучавшие эффекты технологических инноваций[293]. Радио, видеоигры и даже детские комиксы – все эти новшества в свое время вызывали ужас. Некоторые считали, что телевидение приведет к крайне упрощенному представлению о цивилизации. Когда люди узнавали, что я пишу книгу о дружбе, они всегда спрашивали, что я скажу о влиянии на дружбу социальных медиа.

Учитывая наши знания на текущий момент, могу по этому поводу заявить следующее: дружба, реальная дружба, изменилась мало. Она жива и здравствует, и даже в некотором смысле процветает еще больше, чем раньше. И даже если мы должны выкраивать время для дружбы в загруженной делами жизни, хорошо бы помнить о том, как важно личное, лицом к лицу, общение в установлении и поддержании отношений. Близость имеет значение.

Оптимизм в отношении дружбы внушает одно то, что многие истеричные заголовки о цифровых технологиях, вроде «Уничтожили ли смартфоны целое поколение?», и (часто лишь ненамного) более трезвые научные доклады, которыми упомянутые заголовки порождаются, говорят не об отношениях[294]. В широком смысле речь в них идет о влиянии технологий и социальных медиа на «благополучие». Определение благополучия варьирует, но в него входят такие факторы, как депрессия и тревожность, одиночество, страх выпадения из общества, мера счастья и, да, отношения, включая и дружбу, но не только. Глубокое рассмотрение всех этих эффектов выходит за рамки этой книги. Далее, результаты, которые мы имеем сегодня, настолько противоречивы, что их можно считать наукообразной версией «одна бабушка сказала». На каждое исследование, в котором обнаруживается рост числа одиноких людей, найдется другое, в котором будет демонстрироваться увеличение числа связей и контактов. Тем не менее, пока книгу готовили к печати, ситуация немного прояснилась. Результаты смешанные и противоречивые, потому что смешанны и противоречивы эффекты, причем ситуация не столь драматична, как об этом вещают СМИ. Самые последние исследования должны несколько умерить истерию вокруг социальных медиа (и помочь нам более взвешенно подойти к четко очерченным проблемам, которые на самом деле существуют). Они также позволяют нам выявить, как именно цифровая революция повлияла на дружбу.

Во-первых, давайте рассмотрим общую картину. Если отступить на несколько шагов назад, то перспектива восприятия исследования меняется, как это бывает при рассматривании составленной из точек картины – сначала вблизи, а потом от противоположной стены зала. Несколько лет назад психолог Джефф Хэнкок, дружелюбный и приветливый канадец, руководитель лаборатории социальных медиа в Стэнфорде, был весьма озадачен тем, что напечатанная, допустим, сегодня история о влиянии социальных медиа на качество жизни может противоречить такой же истории, напечатанной на следующий день, даже если в обоих материалах ссылались на работу его собственной лаборатории. Хэнкок решил досконально разобраться, что происходит в его «хозяйстве». В большом метаанализе он объединил данные об эффектах, оказываемых социальными медиа на все возможные аспекты благополучия, из 226 исследований, выполненных за 12 лет, начиная с самых первых, опубликованных в 2006 году. В этих исследованиях в целом приняли участие 275 тысяч человек. Результат, представленный Хэнкоком на конференции в 2019 году, говорит сам за себя. «Использование социальных медиа является, по существу, компромиссом, – полагает ученый. – Мы получаем очень малое, но значимое преимущество в плане благополучия, которое достается нам за счет малых, но статистически значимых издержек». Более того, общее влияние на благополучие (с учетом амплитуды индивидуальных различий), которое можно приписать использованию технологии после объединения всех прочих эффектов, оказывается по сути равным нулю, утверждает Хэнкок. Точнее, это влияние оценивается величиной 0,01 по шкале, на которой 0,2 считается малым эффектом[295].

Этот результат подтверждают данные и других исследований. Эндрю Пшибыльски и Эми Орбен, специалисты по экспериментальной психологии из Оксфордского университета, опубликовали в начале 2019 года трилогию работ. В самом поразительном из своих опытов они строго проанализировали данные, полученные при исследовании 350 тысяч подростков, и убедительно показали, что на популяционном уровне использование технологии производит пренебрежимо малый эффект на благополучие и самочувствие подростков, давая менее 0,5 % вариаций. Чтобы увидеть этот результат в сравнительном контексте, авторы использовали некоторые другие сведения, которые можно было извлечь из данных этого исследования. Употребление в пищу картофеля сочетается с практически таким же малым «неблагополучным» эффектом, что и использование технологий, а ношение очков сказывается на самочувствии подростков более негативно. Никто, однако, не заламывает руки по поводу картошки или очков.

Эти новые исследования обнажают недостатки статистических методов, которые до сих пор применяются в данной области. Некоторые исследования выполнены небрежно. Почти все их выводы основаны на корреляциях; полагаться приходится на оценочные суждения испытуемых, а это, как давно известно, очень ненадежный источник данных. Многие исследования выполняются под непроизвольным влиянием предубеждений ученых, и их выводы непреднамеренно подгоняются под ожидаемый результат. Так происходит из-за того, что в большинстве случаев анализируют большие массивы данных, как, например, в «Мониторинге будущего» – исследовании поведения, отношений и ценностей подростков и молодых людей, проводимом Мичиганским университетом. Все полученные в нем данные состоят из разрозненных фрагментов информации (именно это дало возможность Орбен и Пшибыльски сделать упомянутые сравнения). Использование таких данных позволяет случайно обнаруживать крошечные, но статистически значимые изменения, которые на самом деле не слишком важны и часто противоречат другим результатам. Для того чтобы это доказать, Орбен и Пшибыльски подсчитали, что если бы они следовали стандартным статистическим процедурам, то смогли бы написать десять тысяч статей, показывающих негативный эффект влияния современных технологий на молодых людей, пять тысяч статей, указывающих на отсутствие эффекта, и еще четыре тысячи статей, демонстрирующих положительный эффект, – и все эти результаты можно получить, исходя из одного и того же набора данных. «Мы пытаемся отказаться от такого способа снятия сливок ради получения желаемого результата и рисовать более цельную картину, – рассказывает Пшибыльски. – Ключевая задача – поместить эти мельчайшие результаты скрининга в контекст реального мира»[296].

Важно помнить: все это не значит, что социальные медиа не представляют серьезной проблемы. Но существующие проблемы не так однозначны и характеризуются нюансами, которых не показывает наука. Эффекты действительно зависят от пользователей, и возраст и состояние душевного здоровья являются двумя важными диверсифицирующими факторами. «Не существует одного показателя или рекомендации, которые годились бы на все случаи жизни», – отмечает Ариэль Шенса, статистик из Центра исследования медийных средств, технологий и здравоохранения Питтсбургского университета. Человек, склонный к депрессии или тревожности, подвергается большему риску, чем душевно здоровый человек, сталкивающийся с социальными медиа. Однако в очень немногих исследованиях учитывают людей с подобными проблемами. «Мы знаем, что проблемы при использовании смартфонов могут быть как результатом, так и причиной вредного воздействия гаджетов, а значит, и решения должны быть разными, – говорит клинический нейропсихолог Трейси Деннис-Тайуори из Хантерского колледжа в Нью-Йорке. – Это означает, что нам следует сосредоточить усилия и ресурсы на поиске таких решений»[297].

Второй этап научных исследований социальных медиа потребует более тщательного подхода к постановке вопросов. При избыточном внимании к времени, проводимому в социальных сетях (как частоте, так и длительности интернет-контактов), игнорируется содержание контента и контекст. Сама концепция экранного времени лишена смысла, если учесть разнообразие способов, каким можно его заполнить. С кем и с чем мы имеем дело, сидя перед экраном, имеет точно такое же, если не большее, значение, как количество времени, которое мы этому уделяем.

Но давайте вернемся к дружбе. Если отделить факторы влияния социальных медиа на дружбу и отношения от других факторов, определяющих благополучие, то мы получим очень даже неплохую новость. Выражаясь метафорически, можно сказать, что в этой ситуации богатые становятся еще богаче. Те, у кого много связей и контактов в реальной жизни, просто добавляют к ним контакты и связи онлайн. Цифровая коммуникация является еще одним каналом связи. Возможно, однако, что бедные – в социальном смысле – могут стать еще беднее, так как существующее социальное одиночество усугубляется использованием медийных средств. Но даже и здесь данные противоречивы, а результаты четко зависят от возраста испытуемых.

Чтобы копнуть немного глубже, давайте повнимательнее присмотримся к метаанализу Хэнкока. Он обнаружил, что факторы, влияющие на ощущение благополучия, в принципе, распадаются на шесть категорий: депрессия, тревожность, чувство одиночества, эвдемоническое счастье (нахождение смысла жизни), гедоническое счастье (наслаждение моментом) и отношения. Если распределить все результаты нашего скрининга по этим категориям, то обнаруживается слабое, но значимое усугубляющее воздействие социальных медиа на тревожность и депрессию, но не на чувство одиночества. В то же время отмечается небольшое, но статистически значимое положительное воздействие на удовлетворенность жизнью и на отношения. Из всех шести категорий наиболее сильному воздействию подвергаются отношения, и оно оказалось положительным (0,19 лишь ненамного меньше 0,2, а этот показатель считается заметным, хотя и малым эффектом). Если говорить об отношениях, то здесь преимущества перевешивают издержки. Особенно это верно применительно к пожилым людям, для которых дополнительное общение в Сети безусловно благотворно. «Для пожилых людей социальные медиа являются реальным путем к установлению связей, путем укрепления обусловленного отношениями благополучия», – говорит Хэнкок. Те пожилые, которые пользуются социальными сетями, отмечают, что получают больше поддержки от своих взрослых детей, а также от друзей, не являющихся родственниками[298].

Первое – и пока единственное – крупное исследование влияния социальных медиа на отношения людей онлайн и офлайн было проведено Исследовательским центром Пью в 2011 году; возглавлял его Кит Хэмптон, работающий в настоящее время в Университете штата Мичиган[299]. Несмотря на все страхи относительно деградации и обесценивания отношений, наблюдение 2255 взрослых людей, проведенное Центром Пью, показало, что люди, более активные в социальных сетях, обладают в целом более прочными и многочисленными связями. Например, пользователи Фейсбука имеют больше тесных отношений, чем люди, не зарегистрированные в этой социальной сети. Первые имеют бóльшую социальную поддержку (заручаются товариществом, получают советы, помощь во время болезни и так далее), чем вторые. «Человек, пользующийся Фейсбуком много раз в день, получает приблизительно половину того общего объема поддержки, какой получают люди от супругов или совместно проживающих партнеров», – писали ученые. Пользователи Фейсбука являются также более политически активными и более доверчивыми.

Примечательно, что Фейсбук пробуждает «спящие» отношения. (Недавняя статья в Atlantic позволяет по-новому взглянуть на этот феномен. Статья была озаглавлена «Фейсбук: место, где дружба не умирает никогда».) По душе вам такое или нет, устойчивость старых отношений – это новый тренд. На взгляд Хэмптона, такое воздействие – одно из немногих истинных исторических различий между современными технологиями и всеми прошлыми инновациями.

В течение предшествовавших столетий технологические изменения уравнивали шансы людей на мобильность, что, в свою очередь, могло вести к уменьшению плотности отношений. До промышленной революции люди, жившие в маленьких городках сельской Америки, рождались и умирали в одной общине. Там они были окружены плотной сетью отношений. Эти отношения порой были очень важны, например, когда требовалась помощь при строительстве скотного двора, но имели и свою теневую сторону – социальный прессинг и принуждение к конформизму. Мобильность, которая вначале проявилась переездами в крупные города, облегчила поиск людей со сходными интересами. Это смягчило тяготы остракизма. Увеличилась гибкость социальных сетей. Узы становились все менее постоянными, по мере того как люди в течение жизни переезжали с места на место, покидая родные города после окончания учебы или меняя работу. Мобильные телефоны и социальные сети не были причиной этих изменений, и люди отнюдь не сейчас и не вдруг начали отказываться от тесных местных отношений в пользу сетевых отношений нового типа.

Но есть и несколько значимых отличий от прошлого, и неумирающая дружба – это одно из них. Бессмертие отношений отчасти коренится в их непрерывности, которая ныне стала привычной. В течение десятилетий у человека сохраняется один и тот же номер мобильного телефона и один и тот же адрес электронной почты, а ваше место в социальной сети остается неизменным даже после вашего переезда. «Мы перестали предсказуемо терять социальные связи с одноклассниками или со старыми коллегами при перемене места работы или при переезде из одного региона в другой», – говорит Хэмптон. В результате влиянию подверглось все – доступность социальной поддержки, подверженность стрессу и формирование мнений. (Кстати, другое важное изменение, выявленное Хэмптоном, – наша возросшая осведомленность о том, чем заняты окружающие, и эта осведомленность достигла такой степени, что живо напоминает сплетни о соседях в маленьких городках.)

Устойчивость отношений становится очевидной из проведенного Хэмптоном исследования Центра Пью, согласно которому самые распространенные связи на Фейсбуке – это контакты со школьными друзьями. В среднем пользователь Фейсбука имеет 229 друзей, а подразделение их на категории выглядит следующим образом:

22 % – школьные друзья,

12 % – родственники,

10 % – сотрудники,

9 % – друзья по колледжу,

8 % – члены семьи,

7 % – люди из произвольно выбранных групп,

2 % – соседи.

Еще 30 % друзей невозможно классифицировать и отнести к какой-либо определенной категории. Когда ученые проанализировали эти цифры, выяснилось, что лишь очень немногих друзей можно назвать незнакомцами или людьми, с которыми испытуемый лично встречался всего раз в жизни. Очевидно, что длинные списки друзей на Фейсбуке далеко выходят за пределы разумного и реальное общение со всеми в социальных сетях невозможно. Однако 40 % пользователей при этом «френдят» всех своих близких и доверенных людей, другими словами, являются друзьями онлайн и офлайн с теми, кто входит во внутренний круг дружбы (я еще вернусь к этому вопросу).

Исследование Центра Пью от 2011 года способствовало также более подробному рассмотрению вопроса о социальной изоляции и числе и разнообразии тесных связей, которыми располагают американцы. Более узкое и ограниченное исследование того же центра, о котором я упомянула в главе 6, помогло скорректировать предположение, что приблизительно четверть взрослых американцев не имеют друзей, «с которыми можно обсудить важные вещи». Более точная цифра – не 24 %, а 12 %. Но к 2011 году этот показатель снизился до 9 %. Такая же закономерность прослеживается и с числом доверенных друзей, о которых говорили среднестатистические американцы, – оно возросло с 1,93 в 2008-м до 2,16 в 2011 году. Ни в одном из этих исследований нет даже намека на то, что пользование мобильными телефонами или интернетом отрицательно влияет на близкие отношения американцев. В большинстве случаев оно сочеталось с налаживанием более обширных и разнообразных социальных связей. Пользующиеся социальными медиа жаловались на отсутствие близких друзей реже, чем не пользующиеся (5 % против 15 %), и указывали большее число тесных социальных связей (2,27).

Положительное влияние социальных медиа становится еще более явным, если взглянуть на социальные сети. У среднестатистического американца всего 634 связи – в это число включаются ближайшие друзья и члены семьи, а также множество других, более слабых, связей. Пользователи высоких технологий имеют значительно более обширные сети, в среднем 669 социальных связей, а те, кто не пользуется гаджетами, – в среднем 506. Далее, чем интенсивнее человек пользуется интернетом, тем больше его социальная сеть.

Ученые Центра Пью были вынуждены сделать заключение, что социальные медиа способствуют поддержанию близких отношений, а не подрывают их. «Лишена оснований озабоченность тем, что люди, использующие [сайты социальных сетей], страдают от недостаточного социального общения, имеют меньше близких друзей, а связи их менее разнообразны», – писали они в своих выводах. На самом деле «дефицит всех социальных связей, социальной поддержки, доверия и общей деятельности с большей вероятностью возникает в результате воздействия традиционных факторов, например вследствие низкого уровня образования»[300].

Оборотной стороной дружбы, как мы уже видели, является одиночество. Я была удивлена тем, что анализ Джеффа Хэнкока совершенно его не коснулся. Однако крупное исследование Питтсбургского университета, проведенное в 2017 году, восполнило этот пробел. Ученые наблюдали репрезентативную группу из двух тысяч человек на предмет длительности и частоты использования одиннадцати различных социальных медийных платформ, а также измеряли их уровень благополучия. Те, кто проводил в социальных сетях наибольшую часть времени, чувствовали себя в среднем вдвое более одинокими, а те, кто посещал соответствующие сайты наиболее часто, имели в три раза больше шансов ощутить социальную изоляцию[301]. Однако это исследование не говорит нам о том, что идет сначала – одиночество или пользование социальными медиа. Это та же самая проблема курицы и яйца, которую попытался решить Джим Хауз в своей статье о связи социальных отношений и здоровья, которую я упоминала выше. Возможно, что индивиды, уже ощущающие изоляцию, как следствие, чаще пользуются социальными медиа в качестве самолечения. «Те люди, которые испытывают дефицит личного общения, могут обращаться к социальным сетям как к компенсирующей замене», – сказал по этому поводу руководитель авторского коллектива Брайан Примак после публикации статьи. С другой стороны, возможно, что более частое использование социальных медиа заставляет человека все в большей степени ощущать свою изоляцию. Очень важно установить, как именно это работает.

Надеюсь, мне уже удалось убедить вас, что дружба – это на самом деле нечто более глубокое, нежели аккаунт на Фейсбуке. Сутью определения дружбы, данного биологами и психологами, стало признание того, что мы относимся к друзьям не так, как к знакомым, и четко отличаем близких друзей от тех, с кем нас связывают менее тесные узы. Если мы возьмем наши концентрические круги дружбы офлайн и наложим их на наши сети онлайн, то окажется, что с самыми близкими друзьями и родственниками мы общаемся множеством способов. «У большинства людей отношения онлайн являются в действительности отношениями, которые, сформировавшись в реальном мире, мигрировали затем в Сеть, – отмечает Хэмптон. – В Сети представлены школьные, родственные, профессиональные отношения. Подавляющее большинство сетевых отношений начинаются офлайн». Те же отношения, которые возникают онлайн и становятся близкими, мигрируют в конце концов в реальный мир. «Мы говорим о сети отношений, которые поддерживаются разными средствами. Мы говорим с друзьями по телефону, мы встречаемся с ними лично. Мы отправляем им электронные письма, и мы дружим с ними на Фейсбуке», – разъясняет Хэмптон. Чем больше средств мы используем для поддержания отношений, тем прочнее становятся наши узы[302].

Широкое использование понятия «друг» не означает, что люди не видят разницы между близкими друзьями и дальними знакомыми. Мы умнее, чем кажется на первый взгляд. Другая группа ученых из Университета штата Мичиган обнаружила, что Фейсбук дополняет отношения офлайн, будучи еще одним каналом поддержания связей. Оказалось, что его пользователи превосходно умеют различать типы отношений внутри своих кругов общения, сообщая, что 25–30 % друзей являются «настоящими»[303]. Списки друзей растут, потому что люди неохотно вычеркивают старые связи, но самые близкие всегда выделяются из толпы.

Здесь, однако, надо на всякий случай оговориться. Цифровая технология может расширять диапазон наших связей, но нарушает некоторые более интимные моменты. Я знаю людей, которые неспособны отложить в сторону телефон и погружаются в социальные сети, вместо того чтобы погружаться в разговор с реальными собеседниками, или неспособны вести разговор, не отвлекаясь на поиск в Гугле. И это проблема не только подростков; взрослые так делают не реже.

Мы просто не представляем себе, насколько постоянное присутствие мобильных телефонов нарушает связь между людьми. В 2012 году ученые решили узнать, может ли простое присутствие отложенного в сторону телефона повлиять на качество разговора между двумя незнакомыми людьми. По словам участников эксперимента, когда их просили обсудить «интересный случай, произошедший в прошлом месяце», они ощущали более слабую связь с собеседником, если рядом лежал мобильный телефон (в отличие от ноутбука, который лежал рядом в контрольной группе); особенно отчетливым это ощущение было при осмысленном и важном, а не при случайном разговоре.

Телефоны мешают установлению тесных отношений между родителями и очень маленькими детьми (данный факт должен напомнить нам работу Боулби о привязанности, с которой я начала свой рассказ), а это накладывает долговременный отпечаток и на другие отношения. Трейси Деннис-Тайуори и ее коллеги воссоздали классический психологический эксперимент, названный парадигмой неподвижного лица. Изначально он был задуман для оценки воздействия, которое оказывает на ребенка страдающая депрессией мать. По ходу опыта мать играет с ребенком, а затем в какой-то момент перестает на него реагировать, делая свое лицо неподвижным и бесстрастным. Эта часть эксперимента мучительна и для ребенка, и для матери. Психологов в особенности интересовало, что происходит при конечном воссоединении, когда мать снова «включается». Насколько быстро восстанавливается ребенок? Ученые заменили фазу неподвижного лица фазой мобильного телефона. По условиям эксперимента родители должны были в течение двух минут смотреть в свои телефоны. Уход родителя, потерявшегося в цифровом мире, производил на детей такое же разрушительное воздействие, как и неподвижное лицо в изначальном варианте эксперимента[304]. «Это настоящий разрыв во взаимной настройке родителя и ребенка, – говорит Деннис-Тайуори. – Когда мы смотрим в свои девайсы, то мы не только опускаем голову, скрывая важную социальную информацию лица, мы вообще как будто исчезаем».

Такие работы являются полезным напоминанием о том, почему надо знать о воздействии нашей погруженности в телефоны на окружающих людей. Было бы нереалистично убеждать родителей не пользоваться девайсами в присутствии детей или ожидать, что все мы будем неизменно смотреть в глаза собеседникам. Но практика требовать от гостей, чтобы они сложили свои мобильные телефоны в корзину, прежде чем сесть за стол, представляется вполне разумной и здоровой. Зрительный контакт очень важен. Он запускает социальные сети в нашем мозге, а это позволяет нам поддерживать сильные, качественные отношения, в которых мы нуждаемся.

Боязнь исчезнуть в девайсах побудила некоторых людей к весьма неординарным решениям. Кинорежиссера Тиффани Шлейн едва ли можно считать противницей современных технологий. Она основала премию Webby Awards[305] и является соучредителем Международной академии цифровых искусств и наук. Однако для своей семьи она учредила нечто, названное ею «технологическим шаббатом». В русле иудейской традиции, которая запрещает определенные виды деятельности с захода солнца в пятницу до захода солнца в субботу, Шлейн и ее семья воздерживаются от использования экранов в течение двадцати четырех часов каждые выходные. Этот семейный шаббат, говорит она, введен для того, чтобы «присутствовать», находясь рядом с близкими людьми.

Вот один пример приспособления к жизни с экранами, которое помогает защитить отношения. Вероятно, нечто подобное имел в виду социолог Клод Фишер из Калифорнийского университета в Беркли, когда заметил, что люди приспосабливают себя к условиям, когда не могут их изменить, делая все необходимое, чтобы сохранить близкие отношения с друзьями[306]. Фишер изучал социальные сети в течение сорока лет и в 2010 году подвел итог своим исследованиям в книге «До сих пор связанные» (Still Connected). Технологии, как он подтверждает, – действительно главное, что изменилось за этот период, а споры о векторе их влияния продолжались и когда книга была отправлена в печать. Однако автор заключает, что «невзирая на всю трескотню в прессе об „одиноких и лишенных друзей“ в Америке, имеющиеся данные указывают, что дружба остается такой же здоровой в Америке двухтысячных, какой она была в семидесятые». (Изменились способы дружить – домашние посиделки стали более редкими, но увеличилось время дружеского общения вне дома[307].) Фишер при этом подчеркивает, что «люди защищают свои самые близкие отношения».

Помните Сильвию, оставшуюся в одиночестве обезьяну, которая изо всех сил искала новых партнеров для груминга? Можно утверждать, что Сильвия была сосредоточена на своих близких отношениях – она пыталась их восстановить, понимая, насколько они ей нужны. Груминг – это главный инструмент дружбы, который низшие обезьяны, такие как бабуины, могут использовать для укрепления уз. Высшие обезьяны, например шимпанзе, располагают более обширным набором инструментов – в дополнение к грумингу они могут делиться пищей и совместно охотиться. У людей этот набор инструментов самый большой, самый сложный. Теперь мы добавили к этим инструментам социальные медиа и цифровые технологии. Технология изменила некоторые механизмы, посредством которых мы формируем и поддерживаем дружеские отношения, однако не изменила роль дружбы в нашей жизни.

Я не могу покончить с темой социальных медиа, не сказав ничего об особенностях подростков. Именно они вызывают в этой связи наибольшую тревогу и озабоченность. Подростки учатся и растут, и их мозг, как мы видели, все еще находится в процессе выработки тонких механизмов управления социальной жизнью. Ум и сознание их – все еще сырой материал в деле дружеских отношений с их взлетами и падениями. Бесспорно, подростки делают ошибки. Они не всегда правильно ориентируются в социальных медиа. Зрительные сигналы в виртуальном общении отсутствуют, а искусственно созданная дистанция и анонимность могут побудить подростков делать и говорить то, на что они никогда не решились бы при общении лицом к лицу. Они обижаются и обижают сами, испытывают и причиняют боль. Но отчасти таковы неотъемлемые черты самой юности. «Способ, каким молодые люди общаются в цифровом мире, есть зеркальное отражение того, как они общаются офлайн», – говорит психолог Кэндис Оджерс из Калифорнийского университета в Ирвайне[308].

На самом деле в Инстаграме или в Снэпчате, как и в школьном кафетерии, дружба для подростков сохраняет свои основные признаки. Дети откровенничают онлайн (неудивительно, что с близкими друзьями, а не просто со знакомыми). Они ищут и находят оценку и поддержку во всем, от помощи в выполнении домашних заданий до советов, как пережить развод родителей. Они получают радость от общения, обмениваясь шутками и мемами и участвуя в играх. И конечно, онлайн разыгрываются конфликты – так же, как в реальной жизни. Злые девчонки и хулиганы появились не с изобретением айфона, но область досягаемости для них расширилась просто экспоненциально. Конфликты и разрешаются онлайн, хотя этот феномен пока изучен недостаточно хорошо. Например, эмотиконы помогают разъяснить смысл написанного в отсутствие невербального контакта[309].

Многое из этого я лично наблюдаю у себя дома практически каждый день. Мы живем в нескольких кварталах от школы, где учатся мои мальчики. Если они не занимаются спортом, то идут домой и плюхаются на огромный диван – их излюбленное место, так как это ристалище может вместить кучу народа (не говоря о том, что с кожаной обивки легко отчистить брызги напитков и следы от еды). Почти всегда мальчики приводят с собой друга, а то и двух. Иногда же их бывает четверо или даже больше. Они дружно принимаются играть в видеоигры. Предпочтения от года к году меняются – NBA2K, FIFA, Fortnite, – но не меняется дух мероприятия. Когда они играют, сидя рядом, они воюют парами. Если друзья не приходят, мои сыновья пользуются наушниками, чтобы разговаривать с друзьями, с которыми играют онлайн, – некоторые из них живут по соседству (сейчас, когда я это пишу, Алекс полулежит на диване в соседней комнате и играет со своим другом Чарли, который живет в четырех подъездах от нашего); некоторые, правда, живут на противоположном конце города, а иногда я обнаруживаю, что мальчики играют со своими двоюродными братьями из Орегона.

В своей увлеченности видеоиграми мои сыновья абсолютно типичны. Видеоигры, социальные медиа и мобильные телефоны играют основополагающую роль в том, как подростки знакомятся и поддерживают отношения с друзьями. В выполненном в 2015 году наблюдении связей между подростками, технологиями и дружбой Центр Пью обнаружил, что в более чем половине случаев подростки заводят друзей онлайн (мальчики чаще, чем девочки); 88 % подростков переписываются с друзьями по меньшей мере время от времени, а 55 % делают это ежедневно. Почти три четверти подростков проводят время с друзьями в социальных сетях; в четверти случаев это происходит ежедневно. Но – и это очень важно – главным местом личного общения подростков является школа, и почти все они (95 %) периодически проводят время со школьными друзьями и вне уроков, а 25 % делают это ежедневно[310].

Для мальчиков видеоигры имеют большое значение в установлении и поддержании дружеских отношений. В 2018 году в видеоигры играли 97 % мальчиков. Как и мои сыновья, они редко играют в одиночестве. Эти игры стали способом формирования и поддержания дружбы. Больше трети мальчиков делятся своими игровыми пристрастиями, и это одна из трех вещей, о которых говорят подростки, встречая потенциального друга. (Девочки поступают так только в 7 % случаев.) Голосовое общение используется для «вовлечения в сотрудничество, разговор или для хвастовства или оскорблений» – так считают специалисты Центра Пью. Из мальчиков, играющих в видеоигры, 71 % используют голосовое общение для взаимодействия с другими игроками. Почти три четверти онлайн-игроков говорят, что, играя, они чувствуют более прочную связь с друзьями, которых знают лично.

Главное отличие девочек – их большее пристрастие к текстовому общению. В то время как для всех подростков текстовое общение является стандартным по умолчанию, девочки прибегают к нему много чаще. В среднем подростки отправляют в день около 60 сообщений, но одна четырнадцатилетняя девочка в интервью газете New York Times сказала, что в день набирает около 900 текстов, общаясь с друзьями[311]. Есть некоторые причины для того, чтобы волноваться за девочек больше, чем за мальчиков. В одном выполненном в 2019 году исследовании Эми Орбен обнаружила небольшое, но статистически значимое указание на то, что девочки в большей степени, чем мальчики, страдают от снижения удовлетворенности жизнью из-за большого количества времени, проведенного в социальных сетях (медиа)[312]. Почему так происходит, только предстоит выяснить, и в следующей работе Орбен собирается найти причину этих гендерных различий. Возможно, все дело в том, что девочки в большей степени склонны к депрессии и тревожности, чем мальчики. Вероятно также, что социальный прессинг, заставляющий девочек хорошо выглядеть на каждой фотографии, давит на них сильнее, чем на мальчиков. Недавно мне довелось услышать рассказ о группе студентов колледжа, которые прекрасно провели время, купаясь и наслаждаясь пикником. Однако по пути домой три девушки около часа спорили о том, какие фотографии можно выложить в посты. У одной из них были нарушения пищевого поведения. Вот пример усугубления реальной проблемы, и мы видим, что пользование социальными сетями – это улица с двусторонним движением.

Стоило бы спросить у всех подростков, что бы они стали делать, утратив доступ в Сеть. У нас пока нет никаких доказательств того, что взаимодействие по ходу видеоигр или обмена текстовыми сообщениями так же ценно, как разговор лицом к лицу, и многое убеждает нас в том, что это не так. Работа в этом направлении пока находится в стадии поиска, но одно из недавних исследований Ариэля Шенсы касается именно этой проблемы и позволяет утверждать, что существует связь между близостью в реальной жизни и степенью выраженности симптомов депрессии. Молодые взрослые, у которых в социальных сетях больше друзей из реальной жизни, а значит, круги друзей в значительной степени перекрываются, имеют меньше шансов заполучить депрессию. «Если мы используем социальные медиа как инструмент расширения личных социальных отношений, то это превосходно, – говорит Шенса. – Это всего лишь дополнительный способ общения. Однако откровенность с незнакомцами может стать здесь фактором риска».

Страхи взрослых людей относительно количества времени, которое наши дети проводят в Сети, – это та область, где нам следовало бы сделать шаг назад и внимательнее присмотреться к тому, о чем мы тревожимся. Имеем ли мы дело с дружбой, как, например, в том случае, когда я застала дома моего сына Джейка и его друга Кристиана, вернувшись из Пуэрто-Рико, или ребенок всегда играет в игры в одиночестве? Пишет ли пятнадцатилетняя девочка сообщения подругам, с которыми вечером встретится в молле или на футбольном поле, или она останется дома, пассивно сидя в телефоне? Разница может иметь огромное значение. Педиатров использование социальных медиа скорее тревожит как составная часть более обширных синдромов, чем как отдельная проблема[313].

Даже в тех случаях, когда дети не злоупотребляют социальными медиа, взрослым не всегда это нравится просто по той причине, что нам это непонятно. Я иногда ловлю себя на том, что жалуюсь на детей, которые «не разговаривают» со своими друзьями. Для них обмен текстовыми сообщениями равносилен живому разговору. Потом я вспоминаю себя в этом возрасте. Мы с подругами проводили массу времени в телефонных разговорах друг с другом, особенно по вечерам. Доходило до того, что некоторые состоятельные родители устанавливали в доме вторую телефонную линию, чтобы самим иметь возможность поговорить. «Будь осторожна со своими желаниями», – наверняка сказал бы мне отец.

Здравый смысл необходим как родителям, так и отпрыскам. Очень хорошо, что ученые начали определять порог допустимого времени пребывания в социальных медиа. Пшибыльски разработал так называемый принцип Златовласки: на самом деле, существует «самый правильный» уровень вовлеченности в цифровые технологии. «Умеренное пользование не вредно само по себе и может даже давать преимущества в глобально связанном мире», – писали он и его коллеги. (Под таковым понимают два часа, проведенные в социальных сетях ежедневно, по крайней мере в будние дни[314].) Данные других ученых говорят о том же.

Нам всем стоит хорошенько запомнить одну вещь: социальные медиа новы, дружба стара – стара, как жизнь в африканской саванне, и она исчезнет очень и очень нескоро.

После прочтения всех этих статей и книг о социальных медиа и ознакомления с проектом Тани Холлендер я крепко задумалась. Однажды вечером я решила провести свое собственное исследование. Я зашла на свою страничку в Фейсбуке (у меня есть там и авторская страница) и обнаружила, что у меня 793 друга.

Кто были эти 793 человека? Действительно ли это были мои друзья? Я решила пройтись по всем именам – одно за другим – и распределить этих людей по категориям – насколько мы на самом деле знакомы друг с другом. Если, прочитав имя, я не сразу могла понять, что это за человек, я помечала его знаком вопроса. Позже я вернулась к ним, чтобы посмотреть, смогу ли я их классифицировать. Вот что из этого вышло.

Знакомые по Бруклину и по школе моих детей: 274 человека.

Соученики по колледжу: 178.

Коллеги по работе: 109.

Знакомые по Файр-Айленду (где я провожу летний отпуск уже 15 лет): 57.

Друзья детства и одноклассники (включая друзей моих родителей): 62.

Знакомые и друзья по Гонконгу: 29.

Родственники: 26.

Прочие (коллеги мужа, бывшие няни и другие): 47.

Вопросительные знаки: 11 (после просмотра профилей их осталось два).

Я была очень довольна тем, что вопросительных знаков почти не осталось. Меня очень огорчило, что двое людей умерли; но их профили продолжали жить.

Семьсот девяносто три человека – это очень много. Понятно, что у меня приобретающий стиль дружеского общения. Мои отношения – как с друзьями, так и со знакомыми – устойчивы. Есть и другие причины такого большого количества друзей: я прожила на одном месте больше двадцати лет и всегда активно участвовала в общественной жизни; через детей я была связана с родителями трех классов; мы с мужем учились в одном университете (у нас больше двухсот общих друзей); к этому располагает моя профессия, которая требует публичности (я зарегистрировалась на Фейсбуке, когда вышла из печати моя первая книга).

Некоторые из этих 793 человек на самом деле являются моими добрыми друзьями, но трое моих самых близких друзей на Фейсбуке не зарегистрированы, а другие не слишком активны. Бóльшая часть из этих 793 человек не являются настоящими друзьями, ибо я редко встречалась с ними лично (а с некоторыми никогда); мы связаны только на Фейсбуке. Интересная вещь, однако, произошла, когда я работала над этой книгой. В это время состоялась наша тридцатая ежегодная встреча с однокашниками по колледжу. Я была сильно взволнована перспективой провести выходные в обществе моих бывших соседей по комнате, таких как Сара, которая вернула мне мишку, а также Леа и Сюзанна, с которыми с недавних пор мы снова стали близки (мы начали общаться еженедельно, и они вместе со мной переживали успехи и неудачи в работе над книгой). Была еще масса других бывших однокашников, со многими из которых я делила кров в общежитиях (в течение только одного года я жила в одной квартире с девятью другими девушками!), и просто добрых друзей. В большинстве они живут далеко от меня, и перспектива провести пару дней в непосредственном общении доставляла мне большое удовольствие. Мы будем пить плохое пиво и танцевать, пока не устанет оркестр, вспоминать былое и радоваться тому, что мы вместе.

Мне, однако, хотелось увидеть и тех своих однокашников, за судьбой которых я следила в Фейсбуке. Мы не были близки и, вероятно, никогда не сблизимся. Часто нас разделяли тысячи миль. Мы все были по горло занятыми людьми. Внутренние круги нашей дружбы заполнены до отказа. Но, поскольку мы были друзьями на Фейсбуке, я кое-что знала об их жизни. Один стал язвительным политическим комментатором, и я часто от души смеялась над его колкими и остроумными замечаниями. Другой недавно пережил разрушительный ураган, опустошивший Пуэрто-Рико. Я знала о детях моих одногруппников, об их работе, об их страсти бегать марафоны. Когда я увидела этих людей живьем, сидящих под тентом с кружками пива в руках, исчезло всякое желание поддерживать светскую болтовню ни о чем; все разговоры были содержательными и осмысленными с самого начала.

– Как я рада видеть вас, – сказала я, и это было чистой правдой.

Глава 8. Рожденные для дружбы?

Возможно, приобретающий стиль дружбы близок мне, потому что меня воспитывали как радушную хозяйку, готовую принимать, угощать и развлекать гостей. Приглашать гостей было любимым занятием моей мамы. Сборища в нашем доме были несуетливыми и неформальными – в последнюю минуту обзванивали знакомых и друзей, узнавая, кто свободен и может зайти; еду в деревне готовили сообща. Главное удовольствие от встречи доставляли друзья, еда и разговоры – чем больше политики, тем лучше.

Потом, когда мне сравнялось девятнадцать, эти сборища переместились в старинную усадьбу Комптон, на восточном побережье Мэриленда. Комптон был необычным местом. Родители снимали дом вместе с несколькими близкими друзьями, но это был не таймшер. Три семьи, жившие в доме, проводили выходные вместе: ходили под парусом, читали книги и гуляли по окрестным полям.

Мы с моим братом Майком были частью этого сообщества, равноправными друзьями, каким стал и Марк, который вначале приехал в Комптон в качестве моего бойфренда и за которого я потом вышла замуж под магнолиями нашего сада.

– Кто будет у нас к обеду? – спрашивала мама, когда точно знала, что мы с Марком приедем на выходные, а потом добавляла: – Что мы приготовим?

Она, я и все, кто был в это время под рукой, принимались листать поваренные книги, а потом бежали в продуктовый магазин и готовили пир, а папа периодически заглядывал в кухню и интересовался, не хочет ли кто-нибудь покататься на лодке. (Когда становилось холодно, он пытался выманить нас в море, соблазняя бутылкой «Южного комфорта» и вермутом, которые он называл «согревающим для экипажа».)

Сейчас у мамы тяжелая деменция, и она уже несколько лет не может ни готовить, ни поддерживать разговор. Но все равно, несмотря на прогрессирование болезни, она нет-нет да и спрашивает: «Кто будет у нас к обеду?» и «Что мы приготовим?»

Гены ее гостеприимства, как мы шутим – смех сквозь слезы! – откажут последними. Ее тяга к общению действительно как будто запрограммирована в ее ДНК.

Несмотря на то, что я истинная дочь своей матери и устраиваю такие же вечеринки – хотя и не так часто, – не существует, конечно, такой вещи, как ген гостеприимства, который бы передался мне вместе с голубыми глазами и ирландским нравом мамы. Но даже если бы такой ген существовал, я никогда бы не ощущала себя потомком поколений радушных хозяек. Можно определенно сказать, что моя мать не училась гостеприимству у своей матери, как посчастливилось мне. Хотя есть семейные истории об экстравагантных днях рождения детей, все это закончилось после того, как моя бабушка Энн умерла от рака, когда маме и ее младшим сестрам было четырнадцать, десять и девять лет соответственно. Дедушка так и не оправился от потрясения, вызванного смертью жены, и никаких вечеринок больше не было.

Я всегда считала, что форма социализации, которой придерживалась моя мать, была по большей части культурной – это был продукт того мира городского, высокопрофессионального среднего класса, к которому относились мои родители. Опыт моего мужа был другим. Марк вырос в сельском районе Пенсильвании, в семье железнодорожных и металлургических рабочих, где общение было сугубо семейным – с дедушками, бабушками, тетями, дядями и двоюродными братьями и сестрами, которые все жили на расстоянии не больше нескольких миль друг от друга.

Тем не менее в течение последнего десятилетия ученые обнаружили, что в моей шутке о генах мамы есть зерно истины. Способность к общению заложена в нас биологически, то есть имеет отношение и к генам. Званые обеды как способ общения, возможно, определяются социально-экономическими причинами и западной традицией, но лежащее в основе феномена удовольствие от общения с другими людьми определяется не этим, по крайней мере, не на сто процентов. Тенденция к общительности наследуется, передается из поколения в поколение. И этот факт подтверждает, что дружба – врожденное стремление к связям и формированию крепких уз – является продуктом эволюции, потому что именно гены – то поле, на котором разыгрывается битва естественного отбора.

Но говорить, что я унаследовала мою дружелюбность от матери, было бы большим упрощением. Так же как нет такой вещи, как ген гостеприимства, нет и гена дружбы или какой-либо иной сложной черты или манеры поведения. Иными словами, можно сказать, что один ген может объяснить лишь ничтожно малую долю разницы между мной и моей подругой-интровертом Элизабет. За последние двадцать лет сформировалось более сложное понимание того, как взаимодействуют между собой гены и окружающая среда; появилась новая отрасль науки, называемая эпигенетикой. Даже если существует ген дружбы и я являюсь его носительницей, я все равно могла бы стать и не столь общительной, если бы условия моей жизни подавили экспрессию этого гена.

Тем не менее два главных прорыва в генетике могут глубоко повлиять на наше понимание социального поведения. Генетика может объяснить универсальные черты человека, например его стремление к сотрудничеству. С ее помощью можно также выявить некоторые вариации поведения, отличающие одних людей от других, – почему, например, один человек застенчив, а другой раскован (разница между большими группами обусловлена культурными факторами). По мере того как становится все более очевидной важность социальных отношений, было бы логично начать поиск дополнительных ответов в геноме, и именно этим сейчас занимаются ученые, исследующие дружбу и ее эффекты.

«Генетика началась с понимания того, как гены влияют на структуру и функцию организма, а затем того, как они влияют на наше сознание и разум, и вот теперь такие люди, как мы, задались вопросом, как гены воздействуют на структуру и функцию наших обществ», – говорит социолог Николас Кристакис, чьих работ о социальных сетях мы коснулись в шестой главе. Так же как моя мама, Кристакис любит званые обеды. «Мое самое любимое занятие в мире – это приглашать на обед две супружеские пары, которые нравятся нам с женой; мы устраиваем обеды на шесть человек», – рассказывает он[315]. В этих действиях и связанном с ними опыте он видит фрагменты того, что делает приятной дружбу, – прочные отношения, взаимность (вероятно, те же друзья с радостью примут вас в будущем), положительные эмоции, льющиеся вместе с вином. Но работа Кристакиса о сетях в меньшей степени касается того, что происходит за столом на шесть персон, а в большей степени – процессов, происходящих за гипотетическим гала-обедом, в котором участвуют тысяча или десять тысяч гостей, если бы удалось найти подходящий стол для такой толпы.

По мере того как Кристакис с Фаулером все глубже погружались в вопрос, что лежит в основе формирования социальной сети, они заинтересовались воздействием на этот процесс индивидуальных черт характера. Что делает мою социальную сеть отличной от сети моего соседа или того же Кристакиса, уж если на то пошло? Модели, созданные для объяснения того, как возникают социальные сети, – а их великое множество – до сих пор игнорировали роль индивидуальных различий между людьми. Размышления о различиях вполне естественно приводят к размышлению о генах и к использованию идей эволюционной биологии. Когда Кристакис и Фаулер начали изучать возможность наследования признаков, которые влияют на качественные свойства дружеских сетей, ученым пришлось принять тот факт, что в наших генах можно обнаружить самые сокровенные черты наших характеров.

Если вы хотите выявить роль наследственности применительно к любому частному признаку, то очевидно, что для этого надо заняться изучением близнецов. Даже до того, как ученые узнали природу наследственности, они поняли, что это хороший путь к пониманию закономерностей наследования. В двадцатые годы, когда было установлено, что однояйцевые близнецы и разнояйцевые неодинаковы генетически, идея сразу привлекла к себе большое внимание[316]. Идентичные близнецы появляются в результате разделения одной зиготы с образованием из нее двух эмбрионов, в то время как двойняшки изначально развиваются из двух отдельных оплодотворенных яйцеклеток. В результате у идентичных близнецов ДНК одинакова на 100 %, а разнояйцевые двойняшки обладают общими генами лишь на 50 %, как и обычные братья и сестры. Если признак по большей части определяется генетическими вариациями, то идентичные близнецы по этому признаку будут проявлять больше сходства, чем двойняшки. Более того, благодаря однояйцевым близнецам можно исследовать влияние окружающей среды на проявление тех или иных признаков – например, в случаях, когда двойняшек воспитывают в одной семье, а идентичных близнецов – в разных семьях. Этот подход использовали для того, чтобы показать, что гены играют роль в определении личностных черт, интеллекта и других поведенческих признаков. (Небольшое личное замечание: мы с моим братом Майклом – двойняшки, и я удивляюсь числу людей, до которых не сразу доходит, что мы с ним не можем быть идентичными, потому что мы – разнополые. Кажется, очень немногие люди задумываются о генетических особенностях близнецов.)

Изучение близнецов помогло создать одну из самых сложных – по мнению нескольких авторов – концепций современной биологии: концепцию наследуемости. Некоторые врожденные признаки, например цвет глаз, полностью зависят от рецессивности или доминантности генов. У меня голубые глаза (рецессивный признак), а у моего мужа Марка глаза карие (доминантный признак). Но у двоих наших сыновей голубые глаза, потому что Марк от своей матери унаследовал рецессивный ген голубых глаз, и этот ген он передал Джейку и Мэттью. Ген карих глаз он передал своему младшему сыну Алексу. Другие признаки, такие как рост, наследуются с большей вариабельностью. Хотя рост человека тесно коррелирует с ростом родителей, он в то же время зависит от множества генов, а кроме того, на рост могут влиять и такие факторы, как качество питания и условия жизни. Все трое наших мальчиков выше шести футов, хотя мой рост всего пять футов и шесть дюймов, а Марка – около пяти футов одиннадцати дюймов. (Объяснение можно найти, не выходя за пределы круга наших родственников. Пока я самая маленькая из них.) Как можно понять, каким образом эта разница проявится в следующих поколениях? Видимые проявления признака или особенностей поведения (фенотип) отчасти обязаны генетическому материалу (генотипу), а отчасти формируются под влиянием окружающей среды. Генетика и среда всегда трудятся рука об руку, хотя их относительный вклад варьирует в зависимости от многих условий и обстоятельств. Та доля вариабельности признака, которую можно приписать генам – то есть которая может наследоваться, – называется наследуемостью.

Кристакис и Фаулер искали и ищут именно наследуемость. В поисках генетической составляющей социальных сетей они первым делом обратились к изучению близнецов. По счастливому совпадению, как раз в это время проводилось лонгитюдное исследование здоровья подростков на фоне их взросления. Изучалась как генетическая информация, так и данные о дружеских отношениях испытуемых. В их числе было 1100 близнецов. Кристакис и Фаулер провели сравнение однояйцевых и разнояйцевых близнецов в отношении генетических признаков и социальных привычек. В их статье, опубликованной в 2009 году в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences, была впервые предпринята попытка объединить данные о влиянии генетики на социальные сети – и не только у людей[317]. Авторы вычислили наследуемость ряда различных индивидуальных свойств, имеющих первостепенную важность для создания социальных сетей в человеческих сообществах.

Позволю себе привести здесь краткий словарь терминов, используемых в анализе социальной сети. «Центральность» – термин, говорящий сам за себя; это мера прочности и качества связи индивида с другими людьми. «Сила» – выражение относительной важности каждой связи. «Степень влиятельности» – мера влияния, которой оценивают силу единения связанных с вами людей. (По сути, этот показатель говорит о том, что у хороших детей хорошие друзья.) «Транзитивность» есть мера вероятности того, что люди, контактирующие с двумя другими людьми, контактируют и между собой или являются друзьями. «Степенью» называют число контактов или социальных связей индивида, причем учитываются связи, направленные и в ту, и в другую сторону. Если взаимодействие направлено к человеку, степень измеряют по тому, сколько раз этого человека называют другом другие, а если от человека – по тому, сколько раз он называет друзьями других (эти два показателя не всегда согласуются между собой).

Карта такой сети отдаленно напоминает сильно усложненную кинетическую скульптуру Александра Колдера. Линии и круги соединяются с другими линиями и кругами, образуя трехмерные узлы и спицы. Каждый круг представляет индивида, а линии обозначают связи между индивидами. Некто, расположенный в центре социальной сети, опутан множеством линий. От одиночки, расположенного на периферии, линий тянется очень мало. Между этими двумя людьми такая же разница, как между станцией метро «Таймс-Сквер», где сходятся одиннадцать линий, и какой-нибудь периферийной станцией, где проходит только одна линия.

Кристакис и Фаулер обнаружили, что некоторые, хотя и не все, характеристики сети являются наследуемыми. Генетические факторы влияют на то, как индивид включается в обширную группу друзей, почти в половине случаев (как видно по показателям взаимодействия внутренней и внешней направленности). Другими словами, наследуемость влияет на число друзей, которыми располагает человек. Дружелюбность варьирует так же, как рост и другие признаки. Этот факт не вызовет удивления у большинства людей, потому что мы и так знаем, что одни люди рождаются застенчивыми, а другие – общительными. Люди отличаются друг от друга степенью тяги к дружбе.

Удивительно другое. Авторы обнаружили: генетика может объяснить почти такую же вариабельность в транзитивности – вероятности того, что друзья одного человека дружат и между собой. «Это очень причудливый результат, – говорит Кристакис. – Если в одной комнате находятся Том, Дик и Гарри, то является ли Дик другом Гарри, зависит не только от генов Дика или Гарри, но и от генов Тома. Как такое возможно? Думается, причина заключается в том, что люди различаются по своей склонности представлять своих друзей друг другу. Некоторые плетут вокруг себя сети отношений, а другие дружат с каждым по отдельности, не объединяют своих друзей».

В итоге авторы выяснили, что центральность личности – находится ли она в центре сети или на ее периферии – на 29 % обусловлена генетически. Кристакис может лишь строить гипотезы относительно того, почему это так, но берет на себя смелость предположить, что все дело в наличии (или отсутствии) пристрастия к популярным друзьям. «Возможно, вы хотите иметь четырех непопулярных друзей, чтобы не делить ни с кем их внимание. Предположим, далее, что я тоже хочу иметь четырех друзей, но я хочу, чтобы мои друзья были популярными, то есть чтобы они обладали обширными связями. Несмотря даже на то, что я не буду пользоваться их безраздельным вниманием, они сами обладают множеством собственных связей. Это разные стратегии». Кратко это можно описать так: различия между индивидами в их склонности выбирать в друзья популярных и непопулярных людей выражаются в том, какие структуры социальных сетей мы создаем. Следовательно, структура эта частично зависит и от наших генов.

В 2011 году Кристакис и Фаулер пошли еще дальше. Они решили выяснить степень генетического сходства между друзьями, которые не являются биологическими родственниками. Для того чтобы это сделать, они исследовали шесть доступных генотипов из той же базы данных, какую использовали для исследования Add Health, но на этот раз исключили родственников. Результаты подтвердили, что пословица «рыбак рыбака…» имеет некоторое генетическое обоснование. Друзья не просто демонстрировали сходные признаки, но были похожи и на генотипическом уровне[318]. Результаты вышли далеко за пределы того, что можно объяснить системными различиями, возможно, возникающими вследствие разницы происхождения, например наличия европейских или азиатских предков. Другими словами, мы не просто так предпочитаем людей, которые выглядят как мы. Эту работу Кристакис и Фаулер расширили в 2014 году в статье о дружбе и естественном отборе, тоже опубликованной в PNAS, где на основании корреляций генотипов показали, что друг эквивалентен четвертой степени родства[319]. Этот вывод оказался верен для базы данных Add Health и для более обширной базы данных фреймингемского исследования. «Друзья – это своего рода „функциональные родственники“», – заключают авторы. Остается загадкой, как мы распознаём таких «функциональных родственников», чтобы подружиться с ними.

На Кайо-Сантьяго, островке у берега Пуэрто-Рико, где начался мой рассказ, Майкл Платт и Лорен Брент практикуют анализ социальных сетей применительно к группам макак-резусов. Платт и Брент были среди первых, кто вслед за Кристакисом и Фаулером занялись наследуемостью социального поведения.

Платт окончил аспирантуру на факультете биологической антропологии, в лаборатории Роберта Сейфарта и Дороти Чейни в Пенсильванском университете, где унаследовал повышенный академический интерес к социальному поведению. «Что может быть более интересным и захватывающим, чем понимание того, как мозг и остальной организм совместно формируют отношения – дружбу, союзы, любовь, враждебность, общительность? – сказал он однажды. – И что может быть важнее, чем расшифровка причин, по которым эти отношения распадаются или не могут сформироваться, и как избежать возможных подводных камней?»[320] После длительной работы в Университете Дьюка Платт в 2015 году вернулся профессором в Пенсильванский университет, где я с ним познакомилась. Подобно Кристакису, Платт источает идеи и энергию и поражает сотрудников широтой и глубиной своих знаний. Официально он является нейробиологом, но его научный взгляд охватывает очень и очень многое – от аутизма и механизмов принятия решений до вопроса, что именно делает нас людьми; интересы Платта простираются на антропологию, приматологию и нейроэкономику. Но тема социальности – и, расширительно, дружбы – пронизывает все, что он делает.

На Кайо у Платта есть возможности прослеживать индивидуальные отличия в социальном поведении животных и предполагаемые биологические причины этих отличий. Список обширен: пол и возраст, физиологические особенности, гены, архитектура нервной системы, социальная структура группы и, наконец, репродуктивный успех и эволюционная приспособленность. Для большинства других общественных животных, от рыб и белок до дельфинов и китов, возможности наблюдения ограниченны, но макаки-резусы представляют собой микрокосм, отличающийся таким же разнообразием связей, как любая большая группа людей. Некоторые обезьяны сильно включены в социальный мир, другие находятся ближе к его периферии. (Вспомните свой девятый класс. Разве там не было бойких мальчишек и тихих девочек? Не было добрых и злых? Ботаников и разгильдяев?) Отчего возникают эти различия? Кайо дает возможность не только изучать живущих на воле и свободно общающихся друг с другом животных, а также обширную информацию о предыдущих поколениях, но и получать генетическую информацию. Раз в год макак отлавливают и берут у них кровь на анализ, что позволяет понять, как генетика взаимодействует со средой в формировании поведения. «Все, чем занимаются животные на Кайо, влияет на их успех, на их способность выживать, процветать, спариваться и иметь жизнеспособное потомство, – говорит Платт. – В каком-то смысле мы здесь наблюдаем, как развертывается эволюция»[321]. Ученый замахивается на создание особой научной отрасли: социальной приматологии. Сидя на скамейке в филадельфийском парке, далеко от Пуэрто-Рико, он лукаво улыбается: «Давайте понаблюдаем за обезьянами».

Для того чтобы осуществить этот проект, Платт в 2010 году пригласил на должность научного сотрудника Лорен Брент. До этого она уже провела на острове год, работая над диссертацией, в которой выявила связь между реакцией обезьян на стресс и их социальными отношениями. Она предположила, что если социальные связи по своей природе адаптивны, то животные, находящиеся ближе к центру социальной сети и, возможно, располагающие большим числом непрямых связей (друзья друзей), отличаются умеренной реакцией на стресс. Брент составила карту социальной сети всех животных в изучаемой группе и измерила уровень гормонов стресса в их каловых массах, из которых, как выяснилось, можно добыть достаточно гормонов для того, чтобы делать содержательные выводы. Оказалось, что самки высокого ранга с множеством косвенных связей действительно выделяют меньше гормонов стресса.

Следуя протоколу Жанны Альтман, Платт и Брент выбрали пятьдесят пять типов поведения – очередность получения пищи, воды, свобода передвижения, осуществление и принятие груминга, отдых, драки и так далее – и внесли все эти данные в портативные компьютеры, которыми пользовались ассистенты. Каждую обезьяну наблюдали в течение двадцати минут в неделю. Это звучит не слишком впечатляюще, но дает неплохие данные, которые можно суммировать. За пять лет работ по этому проекту база данных составила часы наблюдений за 450 особями и образцы ДНК 900 животных. «Целью было полностью охарактеризовать каждое животное в популяции и установить непрерывность поведенческих характеристик во времени. А затем мы намеревались как можно более полно оценить биологические особенности животных», – рассказывает Платт.

Одним дождливым утром на Кайо я отправилась на работу вместе с Апарной Чандрашекар, недавней выпускницей колледжа, которую на год взяли в заповедник на должность ассистента. Я пошла с ней, чтобы посмотреть, как собирают данные о животных. От дождя выступающие корни деревьев стали мокрыми, скользкими и опасными; к тому же, неведомо откуда, наползли бесчисленные крабы-отшельники.

Чандрашекар с детства мечтала о такой работе; ее простынки были украшены изображениями обезьянок, ее любимой едой были бананы, как у Любопытного Джорджа[322]. Теперь ее окружали настоящие макаки. Дважды в неделю ей надо было брать пробы у каждой из пятидесяти семи взрослых обезьян, оставленных на ее попечение. В самые удачные дни Апарна обходила тридцать обезьян – пятнадцать утром и пятнадцать во второй половине дня. Каждое утро у нее начиналось с таблицы из шести временны́х блоков и списка животных, подлежавших наблюдению в этот день, – иногда таких было много, иногда мало. Фокусная выборка – это бесконечно повторяющийся процесс исключения.

Покинув клетку, где остались наши пакеты с обедом и рюкзаки, мы сразу обнаружили одну из обезьян списка – пожилого самца 94Z, который сидел в кормовом загоне. У него было треугольное лицо и небольшой горб. Чандрашекар внесла закодированные данные в портативный компьютер. Сейчас самец отдыхал. В течение следующих десяти минут девушка записывала, как он ел и очень настороженно себя вел, постоянно оглядываясь по сторонам. Это был интересный экземпляр, потому что некогда он был альфа-самцом в одной группе, но постепенно ослаб и переместился в другую. Наверное, дело было в том, что он совершенно отказался от своих лидерских замашек и стал придерживаться политики равнодушного попустительства. «Я ни разу не видела его агрессивным», – рассказывает Чандрашекар.

Иногда он, правда, напоминает молодняку о своем былом статусе. «Он просто осаживает их взглядом», – отмечает аспирантка после того, как старый самец с силой стукнул рукой по земле и с нескрываемым вожделением некоторое время пожирал взглядом находившуюся рядом самочку.

Десять минут истекли, мы двинулись дальше и скоро обнаружили трех обезьян, совместно живущих на гофрированной крыше загона, который мы только что покинули.

– Смотрите, как они массируют себе спину, – Чандрашекар показала рукой на обезьян, которые перекатывались по ребристой крыше с боку на бок.

Недавно прошел дождь, и с крыши стекала вода. Одна из обезьян свесилась с крыши, чтобы попить, другая решила, что это неплохой трюк, и последовала ее примеру.

– Они любят дождь, это время игр, – отметила девушка.

Правда, этих находящихся на виду обезьян в списке не было. Нам был нужен 1G9, одиночка. Мы никак не могли его найти. Из-за его склонности к исчезновениям – и привычки показываться в других группах – ученым приходится просто гоняться за ним, чтобы наблюдать за его поведением. Поэтому Чандрашекар вынуждена искать его каждый день.

– Обычно он бывает здесь, – сказала она, когда мы чуть не ползком пробирались по зарослям густого кустарника на порядочном удалении от основной группы.

– Он здоровый парень, но определенно любит прятаться.

Мы спросили у проходившего мимо сотрудника станции:

– Вы не видели 1G9? У него большая проплешина на спине.

Нет, нам не повезло. Мы забрались в кусты с другой стороны и залегли, чтобы видеть немного дальше.

– Я всегда нахожу его здесь, – удивилась Чандрашекар. – Может быть, кто-то его выгнал отсюда. Он, наверное, придет. Обычно он приходит.

Расстроенная девушка переходит к следующей фокусной выборке, но поиск 1G9 все равно придется возобновить, только позднее.

Эти расписанные по минутам полевые наблюдения, когда их результаты будут сведены воедино, позволят нарисовать масштабную картину того, что значит социальность и общение. По пятницам, в конце недели сбора данных, ученые загружают их в специальную программу, в центральный компьютер главного офиса в Пунта-Сантьяго. Если известно, что была совершена ошибка – например, введены данные о приближении, хотя на самом деле имело место просто перемещение, – то ее исправляют в ближайшую пятницу.

В конце каждого года ученые создают общий главный файл всех собранных данных, на основании которых Брент составляет крупноформатные таблицы, такие же, какие составляла Джоан Силк при работе с бабуинами Амбосели и Мореми. Происходит очистка данных, и принимается несколько решений. Но когда Брент сводит все данные воедино, у нее появляется графическое детализированное представление суммы таких отрезков поведения, как тот, который мы только что наблюдали у 94Z. Возникают графики приема груминга за 2015 год или графики проявлений агрессии за год 2016. (Когда Брент рассылает сотрудникам эти графики, чтобы люди видели результаты своей работы, она называет это «обезьяньим рождеством».) Кроме того, Брент создает карты близости, карты, на которых показано, кто с кем проводит больше времени. Нахождение на небольшом расстоянии друг от друга может ничего не значить для социального поведения. Действительно, имеет ли значение, кто с кем рядом находится, если две особи непосредственно при этом не взаимодействуют? Оказывается, в случае обезьян, в отличие от людей, ответ будет утвердительный. Низшие и высшие обезьяны не выносят чужаков, поэтому нахождение на близком расстоянии говорит о позитивной связи. Этот факт служит сюжетом излюбленной шутки приматологов: что произойдет, если загрузить группу незнакомых друг другу шимпанзе в самолет, и сколько времени они смогут спокойно просидеть на своих местах – то есть сделать то, что люди ежедневно проделывают тысячи раз[323]? Представляется, что когда 1G9 появится наконец на карте Брент в виде точки, это будет очень одинокая точка. Действительно, два года спустя выяснилось, что все время, пока Чандрашекар наблюдала его, он ни разу не участвовал в груминге[324].

Уже одни только социальные сети позволяют выяснить несколько интересных вещей о структуре социального поведения. Так как самки макак остаются в тех группах, где родились, будет логично предположить, что более старые самки, у которых социальные навыки развиты лучше, чем у молодых, и которые лучше знают других членов стада, будут находиться в центре социальной сети. Именно это Брент и обнаружила. Самки играют намного более значимую роль в социальных сетях, чем самцы. Они чаще делают и принимают груминг, проводят время вблизи от других особей и реже подвергаются агрессии. «Так происходит либо потому, что они обладают лучшими социальными навыками и знают, как избегать неприятностей, либо потому, что у них меньше энергии и они просто ни во что не вмешиваются», – говорит Брент.

Столь обширные данные позволили ей построить иерархию доминирования для каждой группы. Списки основаны на зарегистрированных победах и поражениях во взаимодействиях между особями. «Если, например, я подойду к вам, вы встанете, а я займу ваш стул, то, значит, я выиграю, а вы проиграете», – объясняет Брент смысл термина «смещение». Существуют, кроме того, ритуальные жесты подчинения – гримаса страха или беззвучное обнажение зубов, которое выглядит как улыбка, но на самом деле означает: я подчиняюсь, не причиняй мне вреда. «Или проигравший отползает в сторону, скорчившись, склоняется или даже просто ложится на землю – как это делают собаки, – рассказывает Брент. – Эти действия суть явная демонстрация поражения»[325]. В результирующих таблицах все обезьяны распределены в нисходящем порядке согласно их статусу, как выдающиеся теннисисты, которые в рейтингах из года в год занимают одни и те же места. Но иерархия доминирования не может служить универсальным объяснением структуры социальной сети. Действительно, особи, обладающие высоким статусом, часто имеют больше связей, но не всегда. Тогда ученые с Кайо обратились к генам, задавшись вопросом, существует ли «генетическая метка», определяющая место обезьяны в социальной сети.

Для того чтобы понять и оценить генетическую составляющую поведения, существует несколько возможных подходов. Полное картирование человеческого генома в 2003 году сделало возможным проведение полногеномного поиска ассоциаций (GWAS, genome-wide association studies), в ходе которого сравнивают полный геном некоторых индивидов с полными геномами других индивидов с целью выявления аномалий. Если, например, у человека с болезнью Паркинсона выявляют какое-то отклонение в определенных генах, которого нет у здоровых людей, то можно утверждать, что эти гены ассоциированы с болезнью Паркинсона. (Этого, правда, недостаточно для того, чтобы утверждать, будто эти аномалии суть причина заболевания; для этого требуются другие исследования.) Методики постоянно совершенствуются[326], но ранний энтузиазм, связанный с этим методом, несколько ослаб. Метод полногеномного поиска ассоциаций доказал свою полезность при заболеваниях, связанных с вариациями (или, как их называют, полиморфизмами) одного или нескольких генов, как, например, при возрастной макулярной дегенерации. Но для того чтобы с помощью такого полногеномного поиска обнаружить генетические варианты для более сложных признаков или заболеваний, надо исследовать тысячи или даже миллионы людей, чтобы сравнить их между собой. Например, на полногеномный поиск ассоциаций с ростом ушло десять лет напряженной работы; были исследованы геномы 700 000 человек, в результате чего обнаружилось около 800 генов, влияющих на рост. Все вместе они определяют почти 27 % наследуемости роста. Ученые, положившие на проект столько сил и в начале исследования обнаружившие только один ген, надежно связанный с ростом, были, естественно, довольны. Однако другие ученые посчитали этот результат разочаровывающим, так как по большей части факторы, влияющие на рост, так и остались невыявленными[327]. Видите ли вы генетический стакан наполовину полным или наполовину пустым, зависит от вашего отношения к жизни.

Второй подход предусматривает отбор генов-кандидатов, небезосновательно полагаемых играющими некую роль в изучаемом заболевании или поведении. Начиная исследование, ученый должен знать, что гены, которые он изучает, имеют какое-то отношение к интересующему его признаку.

Платт и Брент выбрали именно такой подход. Они решили разобраться, как происходит обмен серотонина, играющий большую роль в мозговых системах вознаграждения, а следовательно, и в социальных отношениях. У людей один из аллелей гена, отвечающего за синтез серотонина, 5-HTTLPR, определяет повышенный уровень тревожности, усиление реакции на социально значимую угрозу, а также склонность к избеганию риска. Другой аллель, TPH2, ассоциируется с аутизмом и депрессией. «Если существуют варианты путей обмена серотонина и если у данной обезьяны функционирует патологический вариант, то такая особь реально может стать асоциальной», – объясняет Брент.

Ученые обнаружили – в согласии с работами Кристакиса и Фаулера, – что положение в социальной сети у макак является наследуемым признаком. Животные, наиболее вовлеченные в тесные связи, были центральными фигурами, в отличие от менее вовлеченных или вовсе не вовлеченных. Социальное поведение, которым животные могли в определенной степени управлять, например, активный груминг, агрессия или проведение длительного времени в окружении других особей, является – с большой долей вероятности – наследуемым признаком. Макаки-резусы – носители более редких вариантов генов серотонина, проанализированных учеными, не были склонны к обзаведению большим числом друзей и союзников, вероятно, вследствие недостаточных социальных навыков или отсутствия интереса к другим особям. В статье, опубликованной в 2013 году в журнале Scientific Reports, ученые делают следующий вывод: «Взятые вместе, эти результаты подкрепляют предположение, что способность к созданию социальных связей, опосредуемая взаимодействием с другими особями, формируется естественным отбором и может играть важную роль в эволюции сообществ приматов»[328].

Платт и Брент связали вариации генов, которые у людей ассоциированы с особенностями поведения, с вариациями обезьяньих генов, способными предсказать реальную разницу в социальном поведении. Эти исследования позволили группе ученых создать обезьяньи модели социальных функций – вознаграждения, коммуникации и других, – которые нарушаются у людей, страдающих аутизмом и другими расстройствами. И конечно, эти данные могут многое рассказать нам о том, что лежит в основе дружбы. Похоже, что для обезьян, занимающих центральное положение в своих социальных сетях и имеющих множество партнеров по грумингу, чаще характерно дифференцированное отношение к особям как внутри, так и вне своей группы. «Они просто видят более широкую картину, – говорит Платт. – Возможно… это указание на то, что индивиды, находящиеся в центре сети, обладают лучшими социальными навыками и более внимательны к социально значимым феноменам».

Работающие на Кайо ученые также последовали примеру коллег, изучавших бабуинов в Африке, и измерили репродуктивный успех наблюдаемых особей с учетом их положения в социальных сетях и их геномных данных. «Если естественный отбор благоприятствует особям с повышенной социальной активностью и более агрессивным, то можно было ожидать, что они будут иметь и лучший репродуктивный результат», – отмечает Брент. Поведение, характерное для большинства социально активных обезьян, – более частое получение груминга, пребывание в тесном окружении других особей, центральное положение в социальной сети – действительно приводит к рождению большего числа детенышей.

Далеко от Кайо маленькая самочка макаки-резус почти горизонтально распластывается по ограде и смотрит на меня. Склонив голову набок, она растянула губы, демонстрируя мне свои зубы. «Она делает вам губной намек», – говорит мне приматолог Джон Капитанио, сотрудник Калифорнийского университета в Дейвисе. Этот намек говорит о нескольких вещах. Во-первых, о страхе и готовности подчиниться, но, кроме того, и о желании сблизиться. Капитанио объясняет мне позу обезьянки: «Она просит о груминге: „Подойди и почеши меня“».

Я не могу этого сделать не только из-за опасности этого действия, но и потому, что мы с Капитанио не стоим у изгороди, а сидим в машине. Он проводит для меня автомобильную экскурсию по Калифорнийскому научно-исследовательскому приматологическому центру. Расположенный в нескольких милях от Дейвиса посреди живописных полей, это один из семи приматологических центров США. Здесь живут четыре с половиной тысячи обезьян, преимущественно макаки-резусы. Так же как на Кайо, этих обезьян надо оберегать от людей вроде меня – посетителей, не прошедших медицинский контроль. Большинство животных обитает в громадных вольерах площадью по пол-акра каждый. Около одного из вольеров мы останавливаемся. Загон полон видавших виды приспособлений для игр – пластиковых горок, башен для лазания, канатов для раскачивания и бочек, которые можно катать по земле. В каждом загоне живут от пятидесяти до полутора сотен обезьян; эти группы, как и в дикой природе, организованы матрилинейно. Однако в каждом вольере есть лабораторные здания и перестроенные амбары – пункты временного проживания обезьян, куда их помещают на период проведения тех или иных исследований.

Капитанио изучает макак-резусов уже почти сорок лет, бóльшую часть этого времени он провел здесь, в Дейвисе, где защитил докторскую, а теперь директор отдела нейрофизиологии и поведения. Долговязый, с львиной гривой, он похож на седеющего хиппи. В свое время он едва не пропустил популярную лекцию по психологическим нарушениям в Массачусетском университете, но именно она побудила его заняться поведением животных. Стоял чудесный день, в кармане были деньги, играла ритмичная музыка, но католическая совестливость погнала Капитанио в аудиторию, где по стечению обстоятельств читала лекцию последняя ученица самого Гарри Харлоу. Капитанио был сражен ею, устроился ассистентом в ее лабораторию и с тех пор стал изучать обезьян с такой же преданностью, с какой когда-то восхищался группой Grateful Dead[329].

Поведение самки, на которую мы смотрим, ее смелое, но подчеркнуто уважительное приглашение к сближению, говорит само за себя. Не каждая обезьяна так поступает, так же как не каждый человек решается подойти к незнакомцу, чтобы завязать беседу. За многие годы работы Капитанио стал знатоком как общей картины, так и мельчайших нюансов социального поведения обезьян, и на основании своего опыта он убежден: им есть что рассказать о человеке.

Сравнительное изучение многих биологических видов вынуждает очистить дружбу от множества наслоений до ее простейшей, элементарной формы, и Капитанио работает с самым простым определением дружбы из всех, с какими мне приходилось ранее встречаться. По его мнению, двух животных можно считать друзьями, если они проводят рядом друг с другом много времени и конфликтов или агрессии между ними меньше, чем можно было бы ожидать. Такой математический подход не относится к тому, что мы имеем в виду, говоря о дружбе между людьми, и Капитанио охотно это признает. В качестве примера он приводит отношения со своим старым другом, с которым его связывают общее мировоззрение и способность в любое время начать разговор с того места, на котором он был прерван во время прежней встречи. «Я не говорю, что дружба между двумя обезьянами – то же самое, – объясняет он. – Вопрос заключается в другом: если это не то же самое, то есть ли какая-то польза в такой аналогии? Мой ответ однозначно утвердительный: да, польза есть».

Об этом свидетельствуют два основных довода: наличие общего предка и гомология. Макаки-резусы и люди разошлись около двадцати трех миллионов лет назад. Капитанио любит на своих лекциях рассказывать о нашем общем предке, связующем звене, египтопитеке (Aegyptopithecus), основываясь на исследованиях ископаемых остатков. Он утверждает, что этот вид «всегда, двадцать четыре часа в сути, жил тесными социальными группами, возможно, только меньшей численности». Схожесть видов, обусловленная происхождением от общего предка, называется гомологией. «Гомология – это великая вещь, потому что позволяет предполагать, что вероятность обнаружения в вашем мозге структуры, которая похожа на какую-то структуру в ее мозге, – Капитанио кивает в сторону макаки, – намного выше при гомологии, чем при просто аналогии». Поскольку ученые считают, что в моем мозге и в мозге обезьяны, на которую мы смотрим, есть гомологичные структуры, постольку высока вероятность обнаружить важные для людей вещи на основании изучения социальной жизни обезьян. Капитанио воодушевлен тем, что результаты его лабораторных исследований подтверждаются такими же данными, полученными в полевых наблюдениях бабуинов в Амбосели и Мореми: «Мы имеем дело с разными видами, работают разные ученые, применяются разные методы, но все выводы говорят о том, что социальная интеграция благотворно сказывается на здоровье».

Такие научные центры, как Дейвис, позволяют проводить эксперименты, невозможные в полевых условиях или на людях. Но даже при этом опыты Капитанио предполагают наблюдения, аналогичные проводимым в дикой природе. Он выделяет социальные наклонности, тщательно наблюдая весь поведенческий репертуар, который демонстрируют обезьяны, участвующие в социальном взаимодействии. «Груминг – это золотой стандарт», – говорит Капитанио. На основании наблюдений он и его коллеги разработали своего рода социальную балльную шкалу, по которой оценивают поведение каждой отдельной обезьяны. Как много подходов и попыток сблизиться совершает животное? Насколько часто подход оказывается успешным?

Капитанио удалось обнаружить, что каждая группа обезьян отчетливо делится на подгруппы в соответствии с их характером. Одна подгруппа – треть обезьян – отличается повышенной общительностью. Они вовлечены в многочисленные взаимодействия, пользуются успехом, активно ищут социальные контакты и находят их. Вторая подгруппа, тоже треть, – это середнячки. И наконец, последняя треть – это особи, которых ученый относит к категории животных с пониженной социальностью. Они слабо связаны с другими членами группы. Правда, здесь Капитанио выявил одну особенность. В то время как все общительные особи ведут себя в принципе одинаково, одиночки распадаются на две категории. К одной категории относятся интроверты. Они не вступают во взаимодействие с другими членами стада, да и не стремятся к этому; крайне редко приближаются к другим обезьянам, случайно проходя мимо. Обезьяны другой категории одиночек ведут себя иначе. Они пытаются завести друзей, проводить время с другими особями, но у них это плохо получается. Они нечасто достигают успеха, и их попытки не увенчиваются образованием связи[330].

Эти данные вызвали большой интерес Джона Качоппо, исследовавшего одиночество в Чикагском университете, который задался вопросом о возможности создания животной модели одиночества. Это сложный вопрос: вы же не можете дать обезьянам анкету для подсчета баллов одиночества по шкале Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Более того, если бы удалось создать модель обезьяньего одиночества, то как смогла бы обезьяна сообщить о биологии одиночества какие-то сведения, которые трудно получить, даже исследуя людей?

Когда Качоппо стал сотрудничать со специалистом по геномике Стивом Коулом из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, они опубликовали поразительную статью, в которой отчетливо выявили нарушение иммунитета у одиноких людей. Годы изучения ВИЧ помогли Коулу разобраться в степени экспрессии великого множества генов. Он был буквально потрясен тем, что увидел. «Когда мы посмотрели на гены, активность которых была подавлена в лейкоцитах одиноких людей, мы выяснили, что среди них было полно генов, вовлеченных в противовирусный ответ; такого числа подавленных генов я не видел никогда за прошедшие десять лет, – говорит Коул. – Бог мой, нет ничего удивительного в том, что эти люди так часто заболевают! Это же просто приглашение к болезни»[331]. Очень скоро они повторили анализы в большем масштабе, изучив экспрессию генов в лейкоцитах участников исследования Качоппо. Сначала была исследована группа из 93, а затем из 141 человека[332].

Именно Коул познакомил Качоппо с Капитанио. Коул и Капитанио уже сотрудничали ранее, используя методы работы Коула с ВИЧ[333] в изучении его обезьяньей версии (ВИО – вирус иммунодефицита обезьян, simian immunodeficiency virus). Несмотря на то, что невозможно воссоздать переживания скрывающего свои наклонности гомосексуала на макаке-резусе, можно все же создать «достоверное факсимиле хронического ощущения угрозы, каковое является главной психологической особенностью необходимости что-то скрывать». Капитанио делал это, помещая обезьян в социальные группы двух типов: устойчивые и неустойчивые. В первый день эксперимента он выпускал животных из вольера и помещал в группу незнакомых им особей на 100 минут. В последующие дни опыт повторялся, но некоторых животных снова помещали в ту же группу, а других каждый раз выпускали в новую группу незнакомых особей. Если помещение в незнакомую группу вызывает у обезьян стресс, наилучший способ держать их в состоянии стресса – это ежедневная смена состава групп. «Каждый следующий день мы просто смешивали их, – рассказывает Капитанио. – Животные в устойчивых и неустойчивых группах имели одинаковые социальные возможности, но стабильная социальная ситуация допускает развитие более сложных и более глубоких отношений». Капитанио и Коул обнаружили, что этот искусственный социальный стресс, вызванный нестабильностью условий, способствовал ускоренной репликации ВИО – так же как у скрывающих свои наклонности гомосексуалов, которых изучал Коул[334].

После этого ученые поставили еще один опыт. Они собрали у всех больных обезьян образцы тканей лимфатических узлов, в которых происходила репликация вируса, чтобы исследовать снабжавшие их симпатические нервные волокна. Эти волокна выделяют из своих окончаний такие нейромедиаторы, как норадреналин, высвобождение которого обусловлено стрессовой реакцией борьбы или бегства. Коул и Капитанио хотели посмотреть, насколько близко эти волокна подходили к клеткам, пораженным ВИО. К своему удивлению, ученые обнаружили, что нервные волокна не только находились вблизи от таких клеток, но и что в клетках, расположенных в непосредственной близости от симпатических нервных окончаний, вирусных частиц было существенно больше. «В лимфатических узлах всегда присутствуют нервные волокна, – объясняет Коул. – Они оплетают кровеносные сосуды и время от времени дают мелкие веточки в разных направлениях. Но у животных, находившихся в нестабильных социальных условиях в течение пары недель, симпатические нервы превращались буквально в ветвистые деревья. Их отростки заплетали все пространство вокруг клеток»[335].

Но это было совсем не то, чего ожидал Коул. Его всегда учили, что распределение нервных волокон в тканях является в целом статичным – это распределение задается генетической программой развития, и нервные окончания устанавливаются навсегда, высвобождая нейротрансмиттеры. «Но мы выяснили, что на самом деле нервы весьма и весьма активны, – рассказывает Коул. – Если вы в течение долгого времени испытываете стресс, эти нервы отдают больше ветвей и создают более мощный канал, через который мозг воздействует на иммунную систему». У ученых было впечатление, что они открыли по крайней мере один из биологических механизмов, который превращает стресс в болезнь. Эти результаты хорошо согласовались с ранее выполненными работами Коула, по ходу которых он помещал человеческие клетки в пробирку, заражал их ВИЧ, а затем добавлял норадреналин, и – подумать только! – вирус реплицировался быстрее.

Пока авторы занимались этой работой, ученые в других лабораториях начали приходить к пониманию того, что воспаление является универсальным удобрением для практически всех поражающих нас болезней. Коул понял, что ВИЧ использует к своей выгоде биологические механизмы, которые подавляют противовирусный ответ и подстегивают защиту от бактерий перед лицом стресса. Когда-то, в седой древности, это был вполне адекватный ответ, так как в те времена людей преимущественно убивали раны и инфекционные болезни. Но сегодня, когда наступила эра таких хронических болезней, как метастазирующий рак или ишемическая болезнь сердца, это положение ровно противоположно тому, чего следует желать. «Подавление противовирусного ответа у человека? Если, допустим, вы – вирус иммунодефицита человека, то вам пора пробуждаться и реплицироваться со всей возможной быстротой! – восклицает Коул. – Большинство вирусов научились перепрограммировать свою активность по состоянию иммунной системы человека, прислушиваясь к биологическим признакам стресса и пробуждаясь в те моменты, когда противовирусный ответ по выработанным в ходе эволюции причинам отключается».

Главное, что удалось сделать Коулу, – это распознать в изоляции гомосексуалов первичное психологическое событие и задуматься, как влияет на вирус опыт враждебного окружения, переживаемый его носителем. Качоппо не хватало именно этого знания, чтобы признать одиночество психологическим состоянием, таящим угрозу. И их совместное первое исследование экспрессии генов обнаружило, что одиночество на самом деле проявляется и на молекулярном уровне. Если бы они смогли изучить этот феномен у обезьян, то увидели бы, происходит ли нечто подобное в лимфатических узлах одиноких животных.

«Генетика важна не только потому, что с гарантией определяет, на кого вы станете похожи, но и потому, что она изменяет восприимчивость к внешним влияниям, – говорит Коул. – Гены определяют базовую архитектуру человеческого существа – меню выборов для создания человеческих белков. Однако то, кем мы на самом деле становимся, какие из этих белков будут синтезироваться, особенно на поздних этапах жизни, зависит преимущественно от окружающей нас среды, в которой и под воздействием которой развертывается наш генетический проект. Мы являем собой совокупный продукт взаимодействия уникального человеческого генома и уникальной частной жизни». Таким образом, как будет развиваться организм и как поведет себя индивид, зависит от включения и выключения определенных генов. Работа Коула проливает свет на тот факт, что наше социальное окружение является тут таким же важным элементом, как и окружение физическое, как воздух, которым мы дышим, как пища, которую мы едим.

Коул и два Джона – Качоппо и Капитанио – начали вместе исследовать биологические механизмы, лежащие в основе различий между двумя типами обезьян с низкой социальной активностью, ранее выявленных Капитанио. У обезьян, которые стремились к установлению связей, так же как взрослые испытуемые, принимавшие участие в чикагском исследовании Качоппо, наблюдались сходные признаки нарушения регуляции работы иммунной системы. Гены, управляющие воспалением, активировались, а гены, обеспечивающие противовирусную защиту, отключались[336]. «Мы считаем, что одинокие обезьяны, так же как одинокие люди, находятся именно в этом положении, – отмечает Капитанио. – Они стремятся к бóльшим социальным связям, но боятся социальной инициации, так как опасаются быть отвергнутыми». Этот страх запускает чрезмерную активацию симпатической нервной системы, что, в свою очередь, ведет к повышению уровня особых лейкоцитов, называемых моноцитами, которые высвобождаются из костного мозга и играют ведущую роль в формировании воспаления[337].

Интересно, что Капитанио не находит тех же физиологических изменений у второй группы обезьян с низкой социальной активностью, у тех, кто особенно не стремится к взаимодействию с другими животными. Действительно, их биологические параметры очень похожи на параметры животных, отличающихся высокой социальной активностью. «Думаю, что главное отличие заключается в определенном уровне „удовлетворения“, – говорит Капитанио, выделяя слово „удовлетворение“ кавычками, которые он рисует в воздухе пальцами. – Я заключаю это слово в кавычки, поскольку не знаю точно, что на самом деле происходит в мозгу обезьяны».

Та первая статья об изменениях в экспрессии генов у одиноких людей взволновала не только широкую аудиторию (Коулу пришло больше писем, чем по поводу всех других его исследований), но и вызвала большой интерес в научном сообществе. Преимущественно это были ученые, интересовавшиеся социальным стрессом и заинтригованные возможностью увидеть соответствующие изменения в геноме. Они наперебой предлагали Коулу сотрудничество. Первым из них стал друг Коула Грег Миллер, психолог, изучавший воздействие стресса на здоровье. Миллер, работающий теперь в Северо-Западном университете, изучал состояние здоровья пожилых женщин, ухаживавших за своими мужьями, умиравшими от опухолей мозга. Так же как у Качоппо, холодильники в лаборатории Миллера были заполнены пробами крови этих женщин, и он быстро нашел общий язык с Коулом[338]. «Было бы чертовски странно, если бы мы не обнаружили такие же, по существу, изменения в лейкоцитах, – замечает Коул. – Были задействованы те же, хотя и не все, гены, и имели место все признаки активации воспалительных процессов у пожилых женщин, ухаживавших за умирающими мужьями; противовирусный ответ у них был подавлен – этот сигнал звучал так же громко, как удары колокола».

Коул начал искать такие же ответы у людей, страдающих от влияния неблагоприятных ситуаций различных типов; он обнаруживал их снова и снова: у людей с посттравматическим стрессовым расстройством; у людей, пытающихся вырваться из нищеты; у непальских детей-солдат; у женщин, страдающих раком молочной железы. Единообразие ответов было настолько поразительным, что в конце концов Коул придумал для всего феномена особое название: консервативный транскрипционный ответ на невзгоды (conserved transcriptional response to adversity, CTRA)[339]. Нелегко произнести, но суть открытого Коулом процесса отражена очень точно. Термин «консервативный» используется в биологии для обозначения признака, который неизменно встречается у множества самых разных видов. В данном случае это тоже справедливо. Помимо людей и макак, феномен был обнаружен у мышей и даже у рыб. Но в данном случае термином «консервативный» пользуются еще и потому, что такой ответ характерен для целого ряда факторов риска. Общее у всех факторов риска то, что они возникают в ответ на ощущение угрозы и неопределенности. Эта угроза активирует механизмы, лежащие в основе реакции борьбы или бегства. Термином «транскрипционный» обозначают важнейший этап включения или выключения гена – его ДНК должна транскрибироваться в РНК, чтобы ген мог проявить свое воздействие на организм.

Эта универсальность ответа на неблагоприятную ситуацию нисколько не уменьшила трепетного отношения Коула к серьезности одиночества, состояния, при котором он впервые обнаружил этот ответ. Сделанное открытие лишь усилило понимание невероятной важности социальных связей. «Люди могут переносить одиночество тихо, не делая из этого вселенской трагедии, но на молекулярном уровне оно проявляется такими же сильными изменениями, как нищета, травма, потеря близкого человека и все другие намного более яркие и драматичные явления, – говорит он. – Впасть в одиночество – один из самых эффективных и надежных способов заставить организм почувствовать угрозу своей безопасности».

Глава 9. Запечатленное в мозгу

Аппарат функциональной магнитно-резонансной томографии спрятан в подвале корпуса психологического отделения Дартмутского колледжа. Август, на улице нестерпимая жара, но здесь прохладно, и о лете напоминают только шорты и гавайская рубашка техника, обслуживающего машину. Мы сидим в отдельной комнате, где расположен пульт управления, и видим то, что происходит в соседнем помещении, на большом экране. Камера делает сканер фМРТ похожим на ракету космического корабля. Вся обстановка напоминает мне научно-фантастические фильмы, в которых астронавты передвигаются внутри ракеты из отсека в отсек.

Студент-доброволец, лежащий в камере аппарата, почти целиком скрыт от нас; мы видим только его ноги. Для определенности я назову этого студента Брэдом. Переодетый в хирургическую форму, Брэд освобожден от всех металлических предметов; ноги его торчат из магнитной катушки; под колени – для удобства – подложена подушка. Когда ему под голову подставили пенопластовую опору, чтобы обеспечить неподвижность, я обратила внимание на его темные глаза и волосы и худощавое, удлиненное лицо.

Брэду двадцать восемь лет; он только что приехал в кампус колледжа, где ему предстояло учиться на выпускном курсе. Этот визит в отделение МРТ – практически первое, что он сделал по прибытии в колледж, и это не случайность. Исследование надо было провести, пока он не успел ни с кем познакомиться.

Сейчас я на переднем крае науки о социальном поведении. Здесь, в подвальной лаборатории, нейрофизиологи Талья Уэтли из Дартмутского колледжа и Кэролин Паркинсон, бывшая аспирантка Уэтли, а ныне заведующая аналогичной лабораторией Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, исследуют, как выглядит дружба в головном мозге взрослого человека. В сканере Брэд гарантированно находится в изоляции, в его поле зрения нет ни одного друга, но Уэтли и Паркинсон знают: то, что они сегодня увидят в мозгу Брэда, позволит им сделать определенные предсказания о свойствах и общей направленности дружеских отношений, которые завяжутся у него в кампусе.

В предыдущих главах мы познакомились с развитием социального мозга – сначала у грудных детей, а потом у дошкольников и подростков. В мозгу младенцев, сосредоточенных на лицах и нежных, ласковых прикосновениях матерей, формируются сигналы счастья, укрепляющие узы, связывающие ребенка с матерью. По мере того как дети растут, они начинают видеть мир глазами других людей, слышать его их ушами, начинают понимать, что другие видят мир каждый по-своему, что их сознание наполнено уникальными мыслями, убеждениями и взглядами на жизнь, и это понимание есть непременное предварительное условие возникновения дружбы. Посредством игры и усвоения уроков общения в начальной школе дети учатся быть частью социальной группы с ее законами притяжения и отталкивания, сотрудничать с другими, доверять другим и быть достойными доверия – то есть делать дальнейшие шаги по дороге к дружбе. Став подростками, они становятся избыточно чувствительными к вознаграждениям, сопряженным с чувствами привязанности и принятия, с возможностью иметь близких друзей, которым можно довериться и от общения с которыми получаешь столько радости. Многие подростки также обостренно ощущают боль исключения из сообщества, когда их оскорбляют или когда от них отворачиваются.

В конце концов эти дети и подростки становятся взрослыми – как Брэд. Как мы видели, каждый из нас приходит в зрелость с багажом генетически обусловленных наклонностей к дружелюбию, модифицированных внешней средой – людьми и окружением, среди которых мы росли и становились взрослыми. Но отношения между генами и социальным поведением находятся под контролем нервной системы – головного мозга и сигналов, которые он посылает организму.

Мозг взрослого человека располагает многолетним опытом обработки социальных стимулов. Большинство взрослых людей усваивают модель психического состояния (если такого усвоения не происходит, это признак неврологического расстройства)[340]. Области коры головного мозга, отвечающие за мышление и суждения, прочно связываются с эмоциональными областями лимбической системы и полностью созревают. Не надо, правда, впадать в заблуждение: став взрослыми, мы все равно остаемся под властью неврологических вознаграждений за нашу социальность, но одновременно приобретаем способность оценивать эти вознаграждения и использовать наши склонности для сотрудничества и объединения ради всеобщего блага.

В результате мы, люди, весьма преуспели в возможностях, предоставленных нам нашей социальностью. Несмотря даже на то, что низшие и высшие обезьяны, дельфины и представители других биологических видов способны делать многое из того, что можем мы, им очень далеко до тех высот сотрудничества, которых сумели достичь люди. У животных есть друзья, но они не такие, как у нас. Дружба животных похожа на нашу качественно, но не количественно. Теперь, когда мы смогли в полной мере осознать особую важность социального поведения, у многих ученых появилась надежда на то, что знание биологических основ дружбы и эволюции позволит нам также точнее понять, что значит быть человеком. «…Если мы проводим нашу жизнь, делая что-то (создаем связи с другими людьми), то, вероятно, в этом есть какая-то цель, которая служит во благо нашего вида, и поэтому стоит тратить силы на ее понимание», – говорит Уэтли[341]. Нейробиологи, занимающиеся природой человеческого мышления и поведения, обладают всеми необходимыми знаниями и навыками, позволяющими понять это.

Социальный мозг, как я уже сказала, является сетью из электрических цепей, но позвольте мне остановиться на этом вопросе несколько подробнее. Социальный мозг включает в себя все компоненты, предназначенные для обработки взаимодействий с другими людьми. Это ощущение нашей «самости» – способности распознавать себя в качестве существ, отличных от других, осознание собственной личности и знание автобиографической истории, которая хранится в нашей памяти. Это и наша способность ставить себя на место другого (также известная как ментализация, или теория разума). Это наши способности регулировать свои эмоции и поведение в ответ на действия других людей и соответствовать социальным нормам. И, кроме того, это способность понимать, включены ли мы в социальную сеть или нет, а осознание исключенности ощущается как угроза[342].

Каждая из этих способностей требует интеграции и согласования быстрых, почти автоматических процессов с процессами более медленными и осознаваемыми. Мы декодируем то, что видим и слышим, осязаем и пробуем на вкус, практически мгновенно. Потом мы думаем о только что полученной информации, взвешивая ее ценность и важность, сравнивая ее с той, что хранится в нашей памяти, представляем себе, что могут сделать другие люди следом за этим или чего они теперь ждут от нас, и оцениваем социальную ситуацию в более широком контексте.

Оцените, например, следующий сценарий. Вечер субботы. Вы приходите на многолюдную вечеринку, рассчитывая отвлечься от дел и от души повеселиться. Среди гостей вы обнаруживаете друга, которого давно не видели, но замечаете, что он явно в дурном настроении. Он выглядит очень расстроенным и о чем-то серьезно разговаривает с незнакомым вам человеком. Вы окидываете взглядом помещение и продумываете возможные варианты действий. Вы можете подойти к другу и поинтересоваться, что у него случилось; вы можете пойти в противоположный угол, где находятся люди, которые знакомы с вами поверхностно, но они беззаботно смеются; или вы можете заговорить с женщиной, которая стоит у стола с закусками и выглядит очень одинокой. Похоже, что больше всего удовольствия вы получите, если присоединитесь к группе веселых гостей, но что если они вас не помнят? И не обидится ли друг, если вы сейчас к нему не подойдете? Или же он будет раздражен, если вы отвлечете его от важного разговора? Заговорить с одинокой женщиной – нелегкий труд, но зато это добрый жест. Кто знает, может быть, с ней будет интересно?

Так же как во многих социальных ситуациях, наилучшее решение принять трудно. Тут играют роль множество неизвестных, например душевное состояние вашего друга и всех остальных участников вечеринки и их реакция на любое из ваших решений. Мозг напряженно работает над этой проблемой с того самого момента, как вы входите в помещение. Сначала вы узнаете находящихся в нем людей и вспоминаете опыт прежнего общения с ними (за это отвечает медиальная височная кора, веретенообразная извилина). После этого вы мысленно представляете работающие в данный момент социальные сети, что позволяет вам сделать обоснованные предположения о том, что думают другие люди (верхняя височная борозда, височно-теменной узел, передняя поясная кора, медиальная префронтальная кора). Вы учли, чего вы ожидали от этого вечера, оценив свои собственные предпочтения (вентромедиальная префронтальная кора, орбитофронтальная кора, вентральная область полосатого тела). Вам пришлось оценить значимость ваших отношений с другом (работают только что упомянутые области мозга). Теперь вам придется принять какие-то решения и оценить их результаты (дофаминэргические структуры среднего мозга, полосатое тело, передняя поясная кора и дорсолатеральная префронтальная кора)[343].

Слова, приведенные в скобках, могут выглядеть непонятной тарабарщиной, но само их упоминание стало возможным в результате нейробиологических исследований, проведенных в течение последних десяти-пятнадцати лет. Ученые смогли проанализировать и разнести по категориям основы всех этих способностей с той же точностью, с какой в восьмом классе наша учительница английского делала грамматический разбор предложений.

Нейробиологи исследовали также, как выглядит близость в структуре и функциях мозга. Эдит Уортон однажды сказала: «В жизни каждого из нас есть друг, который не представляется нам отдельным от нас существом, пусть даже любимым и дорогим; он является нашим продолжением, интерпретацией нашей самости, истинной сутью нашей души»[344].

В девяностые годы специалисты начали думать, что в этой идее было и нечто большее, чем просто поэзия. Арт Арон – тот самый психолог, который придумал «тридцать шесть вопросов, ведущих к любви», – и его коллеги нашли превосходный способ документально зафиксировать это субъективно воспринимаемое слияние себя с другим. Вместо словесного описания степени близости их отношений ученые попросили людей выбрать одну из семи диаграмм Венна – пары кругов, представляющих себя и другого. Эти круги перекрывают друг друга в разной степени – от полного разделения до почти полного слияния. Сделанный испытуемыми выбор оказался невероятно достоверной мерой интимности в отношениях с возлюбленными, родственниками и друзьями[345].

Означает ли это, что в ходе наших ментальных процессов мы думаем о близких как о самих себе? Возможно. Этим можно объяснить, почему мы помогаем нашим друзьям. Это все равно что помогать самому себе. Другие ученые обнаружили, что чем сильнее единение нашего «я» с другим, тем счастливее мы становимся, когда друг добивается успеха, не испытывая при этом ни ревности, ни зависти[346]. Известно также, что наше настроение колеблется в унисон эмоциям тех, с кем мы близки. Если у моего мужа или кого-то из детей был тяжелый день, то, скорее всего, неприятные ощущения будут и у меня. Я очень остро переживала развод моей подруги Стефани. Иногда мы чувствуем такую невероятную близость в отношении других людей, что ошибочно вспоминаем вещи, происшедшие с ними, так, как будто они происходили с нами. В ходе одного исследования испытуемых студентов просили оценить их личностные признаки, а затем оценить своего лучшего друга, самого близкого родителя и какую-нибудь знаменитость. Когда позднее тех же студентов просили вспомнить, как они оценивали себя, многие по ошибке вспоминали черты, которые использовались для описания лучших друзей[347].

Для нейробиологов начало исследования такого слияния «я» с другим в экспериментах с применением аппаратов визуализации не было особым прорывом. Эту идею весьма интенсивно прорабатывали нейрофизиологи, изучавшие эмпатию. Все началось в 2004 году, когда Таня Зингер и ее коллеги из Института когнитивных исследований и наук о мозге имени Макса Планка в Лейпциге опубликовали в Science основополагающую статью, в которой сравнили – впервые – активность мозга человека, испытывающего боль, и активность мозга человека, который видит, как боль испытывает его близкий[348]. Шестнадцати женщинам делали функциональное магнитно-резонансное исследование в то время, когда рядом сидели их мужья, которым попеременно наносили удары слабым током разной силы. Когда боль чувствовал муж, женщину оповещали об этом звуковым сигналом. Некоторые области головного мозга женщин активировались только тогда, когда боль ощущали они сами, но другие его участки – в особенности части передней островковой доли и передняя поясная кора – вспыхивали независимо от того, кому было больно. Эмпатия активировала аффективные, то есть отвечающие за эмоции, части контуров болевой нейронной сети, но не активировала участки, отвечавшие за физическое восприятие боли. Это исследование и многие другие, последовавшие за ним, указывают на то, что наша врожденная способность к эмпатии начинается с того способа, каким мозг представляет наши собственные внутренние состояния и «включает» восприятие того, что чувствуют другие[349].

Ощущения своего и чужого состояния перекрываются в мозге и другими способами. В одном исследовании было показано, что, когда люди составляют суждение о своих близких друзьях, в их мозге активируются области, которые участвуют в мышлении о самом себе, а суждения о людях менее близких активируют другие области. В 2012 году Джеймс Коун и его коллеги из Виргинского университета протестировали подобное перекрывание ощущений при столкновении с опасностью. Двадцать две пары друзей были исследованы в лаборатории. По ходу эксперимента им наносили удар током в области голеностопного сустава. В этот момент испытуемые держали за руку друзей или незнакомцев. Ученые обнаружили, что путь, каким мозг реагировал на опасность, угрожающую самому человеку или другому, зависел от степени близости этого другого, что явилось подтверждением гипотезы о перекрывании. Исследователи пришли к выводу, что «близкое знакомство предполагает включение другого в собственную самость – то есть с точки зрения мозга наши друзья и любимые на самом деле являются частью нас самих»[350].

Паркинсон и Уэтли проверили, отражаются ли в механизмах обработки информации мозгом метафоры, которыми мы пользуемся для описания степени близости или отчуждения в отношениях между друзьями. «Действительно ли в головном мозге отпечатываются следы дружбы?» – спросили себя ученые. Ответ оказался утвердительным. Рассматривание близко расположенного предмета активирует те же структуры мозга, что и вид близкого друга. Реакция на рассматривание более отдаленного предмета больше напоминает реакцию на вид просто знакомого человека.

Помимо участия в работе биостанции на Кайо-Сантьяго Майкл Платт заведует нейрофизиологической лабораторией Пенсильванского университета, где исследуют, как наш мозг организует мышление и как условия нашей жизни формируют биологические параметры работы нашего организма. «Если вы – существо, способное к сложному социальному поведению, и готовы его придерживаться, то вам уготована долгая жизнь, и она будет зависеть от других, особенно если вы приобретете необходимую социальную проницательность, научитесь читать чужие мысли и легко заводить друзей, – говорит он. – Эти способности глубоко укоренены в мозге».

В лаборатории есть несколько помещений, двери которых выходят в большой холл, занимающий целое крыло медицинского центра. В помещениях справа живет дюжина макак-резусов. Для развлечения они слушают радио. В качестве деликатеса им иногда демонстрируют фильмы, любимое кино – «Планета Земля» Дэвида Аттенборо. Слева расположена большая игровая площадка. Она находится в звуконепроницаемом помещении; там полно экранов и джойстиков, из стен торчат трубки с соком. Пока обезьянки играют и пьют сок, ученые внимательно наблюдают за ними из аппаратной комнаты, оснащенной компьютерными системами, которые регистрируют движения глаз, показывают видеосюжеты и анализируют нейронную активность мозга при помощи вживленных электродов (прошу отметить, что это не больно, так как сам мозг не располагает болевыми рецепторами). Технология позволяет ученым отслеживать активность индивидуальных нейронов, чтобы видеть отдельные неврологические деревья в густом поведенческом лесу.

По убеждению Платта, солидарного в этом с Капитанио, этим животным есть что рассказать нам о нас самих. Он описывает свою лабораторию как учреждение, работающее в «наилучших условиях» – в промежутке между исследованиями мозга людей, уложенных в чрево аппарата МРТ (полезными, но ограниченными, ибо с кем там можно взаимодействовать?), и умопомрачительными штудиями молекулярно-генетических процессов в мозге и нервной системе мышей, крыс и плодовых мушек. Исследования на молекулярном уровне позволяют ученым изучить работу каждого отдельно взятого нейрона, но ценность результатов ограничивается узостью социализации мышей и дрозофил. «[Эта работа] не позволяет реально заглянуть в святая святых альтруизма, милосердия, любви, радости быть с другими людьми, дружбы, – говорит Платт. – Здесь перед нами пропасть». Он считает, что, работая с обезьянами, сможет ближе подобраться к пониманию физиологической сути человеческого общения.

– Мы на самом деле сможем изучить все это на обезьянах? – спрашиваю я.

– Здесь мы можем докопаться до корней некоторых процессов, потому что в биологии и поведении между нами и обезьянами много общего, – отвечает Платт. – В самой основе наша природа – это природа приматов. Наши потребность и способность заводить друзей происходят от древних адаптивных действий наших предков.

Работа Платта – логическое продолжение работы его наставников, Сейфарта и Чейни, а также других ученых, показавших, что обезьяны имеют друзей и союзников и, следовательно, должны знать, как образовывать узы и сотрудничать. Подытоживая результаты, на которых он основывает свои выводы, Платт перечисляет их по пунктам: «Друзья и союзники позволяют [обезьянам] легче переживать стресс. Чем лучше и прочнее эта связь, тем дольше они живут и тем больше детенышей у них рождается. Они более успешны. Навыки общения и характер, позволяющие особи вступать в такие отношения, являются признаками биологическими, а значит, они наследуются»[351]. Остается только лучше понять, что при этом происходит в головном мозге.

В лаборатории я наблюдаю, как сотрудница Яогуан Цзян готовит самца макаки по кличке Лики (названного в честь прославленного палеоантрополога) к видеоигре – чему-то среднему между футболом и хоккеем. Цель игры – загнать мяч в ворота, пользуясь джойстиком, но при промахе мяч отскакивает от стенок, как шайба. Иногда Лики и его сотоварищи выступают в роли забивающих, а иногда вратарей. Если игрок зарабатывает очко, он получает в награду порцию сока из фонтанчика. В соседней комнате другой самец по кличке Кахаль, названный в честь Сантьяго Рамон-и-Кахаля, нейроанатома, нобелевского лауреата 1906 года (имена в тему, правда?), играет в игру, прикасаясь к сенсорному экрану айпада, прикрепленного к его клетке. Кахаль должен коснуться определенной точки на экране, а научный сотрудник Наз Белкайя регистрирует время реакции, которое варьирует в зависимости от того, что появляется в поле зрения животного (лица или гениталии других обезьян). Каждый раз, когда Кахаль успешно прикасается к нужной точке, он получает в награду лакомство. Есть и еще одна игра, придуманная сотрудницей Вэй Сон Он: обезьяны имитируют вождение автомобилей в «игре в труса». «Вспомним Джеймса Дина из „Бунтаря без причины“[352]», – замечает по этому поводу Платт. В версии Вэй Сон Он обезьянам не приходится направлять машины на скалы, как в классическом голливудском фильме пятидесятых. Они направляют автомобили навстречу друг другу, рискуя столкнуться, или сворачивают в сторону (избегая столкновения)[353]. Вопрос заключается в следующем: будут ли обезьяны сотрудничать?

Эти обезьяньи игры созданы для того, чтобы разобраться в хитросплетениях связей социального мозга. Все игры заканчиваются вознаграждениями. В упрощенной версии «Диктатора» обезьян учат выбирать разные модели поведения, чтобы вознаграждение варьировало – предоставлялось самой обезьяне, другой обезьяне, никому или комбинировались две первые возможности. Выяснилось, что обезьяны в высшей степени социальны, так как предпочитают вариант наградить другую обезьяну полному отсутствию награды. «В вознаграждении другой обезьяны есть что-то мотивирующее, то, что добавляет награде ценности, ибо в противном случае обезьяна оставила бы ее себе», – говорит Платт. В отношениях со своими друзьями обезьяны проявляют больше щедрости и меньше соперничества. Социальная мотивация, лежащая в основе такого поведения, стала еще яснее, когда Платт и его коллеги записали активность отдельных нейронов в различных областях головного мозга, которые, как известно, участвуют в социальном поведении; это верхняя височная борозда, передняя поясная извилина и миндалина. «Процессы в нейронах верхней височной борозды декодируют социальный контекст: кто находится вокруг, что для кого важно и как все это влияет на других особей, – объясняет Платт. – Нейроны передней поясной извилины подсказывают, какими могут быть переживания других, а миндалина, вероятно, мобилизует эмоциональные ответы на полученные данные»[354].

Очень важно также и то, против кого играет обезьяна. Иногда это компьютер, иногда – другая обезьяна, а иногда – «подсадная утка», обезьяна, находящаяся в том же помещении и орудующая джойстиком, но на самом деле в игре не участвующая. Мозг играющего животного по-разному реагирует на каждую из ситуаций. Во время моего посещения Лики играл с компьютером. Обычно такая игра бывает стереотипной – стратегия заключается лишь в том, чтобы получить мяч и направить его прямо вперед. Если же обезьяны играют между собой, то стратегия становится более сложной. «Они стараются обмануть друг друга, делают финты, уклоняясь вправо или влево», – рассказывает Платт. Если же игра идет с «подсадной уткой», обезьяны быстро обнаруживают диссонанс между выражением лица «липового» партнера, а также остальными социально значимыми признаками его поведения и ходом игры. «Это социальная игра, – говорит Платт. – Между обезьянами что-то происходит – какое-то общение, в ходе которого они обращают внимание на одни и те же вещи».

Работающие совместно люди тоже полагаются на сходные социальные сигналы. Все начинается со взгляда. Приматы – создания визуальные. «Мы общаемся визуально, и наше зрительное внимание критически важно для нашего развития, – утверждает Платт. – Первое, что выпадает при аутизме, как представляется, – это внимание, направленное на других; в норме далее следует объединение внимания партнеров, а затем возникает язык».

Излюбленная тема Платта – зрительный контакт, и это предпочтение часто служит предметом шуток для сотрудников лаборатории, часть которых присутствуют при нашем разговоре.

– Учиться у человека, съевшего собаку на социальной значимости взглядов, трудно; иногда очень неловко чувствуешь себя на лабораторных собраниях, – сетует научный сотрудник Джефф Адамс. – Куда прикажете девать глаза?

– Я всегда стараюсь осознать, что означает чужой взгляд, – признается Платт и преувеличенно медленно обводит каждого из нас внимательным взглядом своих синих глаз.

– Мы знаем, – отвечает Адамс, чем вызывает общий смех. – Мы прекрасно осознаем, что хотите осознать вы.

Обезьяны тоже это знают. Соревнуясь с помощью джойстиков, они внимательно следят друг за другом. «Как только начинается игра, они глаз не сводят друг с друга. Они смотрят в глаза партнера, следят за его руками, за тем, как он пьет сок», – рассказывает Платт. В игре, придуманной Цзян, животные всегда изучают взглядом место, куда направят мяч, за несколько секунд до удара (именно на основании этого признака ученые могут сказать, когда обезьяна собирается сделать обманное движение). В каждую игру макаки привносят свою осведомленность о ранге соперника и всю историю отношений с ним. Чем более дружелюбны отношения между животными, тем внимательнее они друг к другу, тем больше у них мотиваций делиться своими чувствами.

Особенно впечатляет результат работы, в ходе которой Вэй Сон Он и Платт обнаружили популяцию нейронов – опять же в верхней височной борозде, – которые отвечают значительным учащением разрядов, когда обезьяны получают равное вознаграждение, но только в тех случаях, когда это происходит в результате сотрудничества. «Игра в труса» устроена так, что экспериментатор может модифицировать на экране мощность визуальных сигналов, получаемых обезьянами от партнеров по игре. «У обезьян масса возможностей координировать поведение в соответствии с сигналами о намерениях», – говорит Платт. Чем более слабым и чем более случайным является сигнал, тем чаще обезьяны идут на таран. «Это вполне согласуется с одной теорией эволюции сигналов, которая гласит, что сигналы и сигнальное поведение предназначены для избегания прямых конфликтов». Было также обнаружено, что сотрудничество сильнее активирует клетки в области мозга, связанной со стратегическим мышлением, чем в участках, связанных, скажем, с эмпатией.

Хотя обезьяны принимают какие-то свои социально значимые решения, не точно такие же, как мы с вами, вовлеченные в этот процесс мозговые механизмы у нас во многом общие. Группа Платта использует это сходство для того, чтобы выявить специализацию участков социального мозга. Как дети, обожающие смотреть на лица, макаки-резусы пренебрегают соком ради удовольствия рассматривать лицо другой обезьяны; ученые обнаружили, что такой выбор стимулирует активность центра вознаграждения головного мозга. Более того, разные нейроны активируются в зависимости от того, кто получает вознаграждение в игре – сама обезьяна, другая обезьяна или ни одна из них.

Повреждения частей этого социального мозга могут приводить к социально значимым неврологическим дефицитам. Одна из главных задач Платта – понять природу этих дефицитов. «Изучение социальных связей интересно и само по себе, – отмечает ученый. – Но чрезвычайно важно и то, что мы начинаем задумываться о способах, какими можно помочь людям, испытывающим затруднения в формировании этих связей». Конечная цель одного из направлений исследований на Кайо-Сантьяго – выявление животных, находящихся вне границ «нормального» социального поведения (каковое тоже имеет свои генетически обусловленные варианты) при помощи геномного анализа в сочетании с анализом социальных сетей. Затем Платт надеется доставить обезьян с одинаковыми наборами аллелей в университетскую лабораторию и исследовать тонкую настройку их мозговых сетей. «Мы убеждены, что в мозге есть определенным образом настроенные сети и есть регулятор громкости. Главный вопрос: что именно управляет этим регулятором?»

Один возможный ответ может дать биохимия головного мозга.

Мозг работает за счет нейротрансмиттеров, включая группу тех, что называют гормонами счастья: окситоцин, эндорфины, дофамин и серотонин. Строго говоря, нейротрансмиттер высвобождается нервной клеткой, а гормон – клетками эндокринной железы, но, по сути, это одно и то же. Нейротрансмиттеры – это гормоны мозга. Писательница и популяризатор науки Рэнди Хаттер Эпстайн назвала их «беспроводной сетью» организма[355]. Гормоны могут, по выражению Платта, регулировать громкость, но они же могут сломать сам регулятор.

Самым знаменитым нейротрансмиттером сегодня является окситоцин; пресса превозносит его как гормон любви и молекулу нравственности. Своей славой окситоцин обязан скромной полевой мыши, животному, известному своей выдающейся социальностью. В течение нескольких десятилетий окситоцин был известен только как фактор, играющий важную роль в деторождении и грудном вскармливании (усиление его секреции приводит к началу родовой деятельности и лактации), а также в возникновении чувства привязанности матери к ребенку. Однако в первой декаде XXI века нейробиолог Ларри Янг из Университета Эмори вместе с коллегами открыл, что окситоцин делает в организме и многое другое. Когда гормон вводили в ткань мозга полевых мышей и животных других видов, он «действовал как мифологический любовный напиток, мгновенно создавая мощную моногамную привязанность», – пишет Пол Зак, ведущий специалист, занимающийся окситоцином[356]. На самом деле оказалось, что окситоцин усиливает все формы привязанности, а не только привязанность к половому партнеру. Среди прочего, Янг показал, что введение окситоцина усиливало социальное распознавание у мышей, и если изменить геном мыши так, чтобы она потеряла способность продуцировать окситоцин, то способность к социальному узнаванию исчезнет[357].

Сотрудники Платта придумали, как заставить обезьян вдыхать аэрозоль окситоцина, приспособив для этого детский ингалятор. После ингаляции обезьянам дали задания на вознаграждение или пожертвование и выяснили, что они стали более щедрыми и склонными к эмпатии. «Они уделяют больше внимания другим обезьянам, смотрят на них дольше, и прямо в глаза, – говорит Платт. – Представляется, что окситоцин побуждает к таким формам социального взаимодействия и внимания, которые не развиты у детей с аутизмом». Предварительные данные указывают на то, что окситоцин делает передачу сигналов в мозге более целенаправленной. «Надежность сигнала возрастает, на выходе мы получаем больше значимой информации и меньше шума»[358]. (В настоящее время проводятся многочисленные клинические испытания, в которых ученые исследуют эффективность и безопасность ингаляций окситоцина в лечении аутизма. На этот метод возлагали большие надежды, но результаты пока противоречивы[359].)

При всей популярности окситоцина в СМИ, его эффекты ограничены некоторыми условиями и не абсолютны. Кэти Крокфорд и Роман Виттиг из лейпцигского Института эволюционной антропологии имени Макса Планка, которые, как и Платт, учились в лаборатории Сейфарта и Чейни, недавно обнаружили, что величина выброса окситоцина зависит от того, с кем именно происходит контакт. Ученые исследовали пары шимпанзе во время груминга. Если груминг осуществляет просто старая авторитетная особь, то уровень гормона изменяется незначительно. Если же это делает особь, с которой испытуемая обезьяна находится в тесной связи или в родстве (последнее не обязательно), то уровень окситоцина повышается весьма сильно[360]. Другими словами, наибольшее значение имеет наличие дружеских отношений между обезьянами. Это важный результат. «Мы начинаем понимать, что во взаимодействиях с индивидами, которых мы воспринимаем как близких друзей, есть какое-то физиологически значимое вознаграждение», – отмечает Сейфарт.

Бывает, что в мозгу вырабатывается слишком много окситоцина. В 2016 году в Science были опубликованы результаты исследования метаболизма окситоцина в головном мозге степных полевок. Работа была в самом разгаре, когда Джеймс Беркетт, нейробиолог из Университета Эмори, заметил, что полевки утешают особей своего вида, испытывающих стресс. Он проверил это наблюдение в эксперименте. Пара животных (таких пар было несколько) содержалась в одной клетке в течение нескольких недель, после чего самку на короткое время удаляли из клетки. Ее либо просто держали отдельно в течение нескольких минут, либо предварительно наносили удар током по ноге – согласно классической схеме выработки условного рефлекса страха путем создания стресса. Когда самку возвращали в клетку, сотрудники Беркетта наблюдали естественное взаимодействие членов пары. Если удаление обходилось без стресса, то ни одно животное не выказывало признаков тревожности. Но если самке наносили удар током, то самец сразу же принимался ее интенсивно ласкать – это поведение интерпретировали как утешение, потому что в противном случае никаких ласк не следовало. У оставшегося животного наблюдали физиологическую реакцию, которая имитировала реакцию удаленного из клетки. Более того, интенсивность утешения варьировала у разных особей[361].

Исследуя мозг полевок, Беркетт обнаружил, что ответ мозга каждого животного положительно коррелировал с уровнем окситоцина и отрицательно – с плотностью окситоциновых рецепторов в том же отделе головного мозга – в передней поясной коре, – который, по данным Тани Зингер, активируется у человека, ощущающего эмпатию в отношении других людей, испытывающих боль. Вероятно, баланс между этими двумя параметрами и определяет интенсивность действия гормона. Мозг может оказаться перегруженным – буквально захлестнутым – окситоцином. В результате животные с высокой плотностью окситоциновых рецепторов утешали самку в течение более короткого времени, и наоборот. «Чем выше степень дистресса, испытываемого особью, – говорит Беркетт, – тем меньше шансов, что она станет помогать другому»[362]. Работа Беркетта, вероятно, позволит объяснить один из негативных аспектов эмпатии. Если переживаемые эмоции причиняют стресс или боль, то болезненной является и эмпатия. «Если я испытываю эмпатию ко всем, кому хуже, чем мне, то это может подвигнуть меня жертвовать 95 % моего дохода на благотворительность, – рассказывает стэнфордский ученый Джамиль Заки, – и вместо того чтобы попасть в двойной капкан чувства вины и бедности, я, возможно, предпочту вовсе не думать о людях, которым повезло меньше, чем мне»[363]. В определенных профессиях, например в медицине или юриспруденции, где контакт с человеческими страданиями происходит постоянно, стресс сильно влияет на качество работы. Так, врачи страдают от профессионального выгорания; они больше подвержены риску самоубийства, чем представители многих других профессий.

Однако в наших дружеских отношениях уровни окситоцина, эндорфинов и других гормонов счастья выверяются более адекватно. Высвобождение их запускается смехом, совместным пением и задушевными беседами[364]. Эти действия улучшают самочувствие и заставляют желать их неоднократного повторения.

Но давайте вернемся к Брэду, который терпеливо ждет в сканере начала исследования. В чреве аппарата МРТ ему предстоит находиться около сорока пяти минут, в течение которых исследователи получат одиннадцать последовательных изображений. На некоторых будут зафиксированы определенные детали анатомического строения мозга Брэда. Я наблюдаю процесс в соседнем кабинете, на экране. Сначала появляются три изображения в низком разрешении, а затем ряд изображений с более высоким разрешением, на которых все выглядит ярче и четче. Я вижу срезы мозга Брэда сбоку, спереди и сверху – сагиттальные, венечные и аксиальные. За все то время, что я пишу о мозге, я первый раз вижу эти картины, что называется, живьем, а не на фотографии. Вот ствол мозга Брэда, вот мозжечок, а это – мозолистое тело, соединяющее оба полушария, окрашенные в ярко-белый цвет. Я вижу выпуклости и складки лобной коры. Я потрясена. Общий абрис головы Брэда отчетливо подчеркивает его удлиненное лицо, которое я видела на большом экране, когда он укладывался в аппарат. Но теперь я вижу, как внутренние механизмы… работают.

Приблизительно через восемь минут заканчивается сканирование анатомических структур, и Брэду начинают демонстрировать видеокадры. Всего ему покажут шесть клипов с несвязанными сюжетами, собранных во всех уголках интернета. В целом это испытание напоминает перещелкивание каналов телевизора, говорит Кэролин Паркинсон, застенчивая канадка тридцати с небольшим лет, которую, надо надеяться, ожидает блестящая научная карьера[365]. Первый клип – интервью с канадским (ну естественно!) астронавтом Крисом Хэдфилдом, который рассказывает, как выглядит Земля из космоса. Зритель видит портрет Хэдфилда и снимки Земли, сделанные с борта космического корабля. Некоторые поистине прекрасны, но на других видно невероятное загрязнение окружающей среды – например, вокруг таких мегаполисов, как Мехико и Пекин. «Оно выглядит как большое серое пятно на лице Земли», – рассказывает Хэдфилд. Затем следует отрывок музыкального фильма. Потом фрагмент скучной псевдодокументальной австралийской комедии о заурядном человеке, который решил номинироваться на звание австралийца года. Потом Брэду показали сюжет про убежище для ленивцев. «Он любит медленные танцы», – рассказывает одна из сотрудниц, которая медленно раскачивается, держа на руках ленивца по кличке Сид. Далее следуют: видеореклама Google Glass и отрывок из пародийного Tonight Show, в котором Джимми Фэллон, Сет Роген и Зак Эфрон, переодетые в девочек-подростков, делают селфи. Когда я позже просматривала это шоу онлайн, в сопроводительном тексте было сказано: «Мы не знаем, рассмешит это вас или встревожит; в любом случае, будьте осторожны».

Покажется это смешным или удручающим, зависит от индивидуальной чувствительности, и именно поэтому Паркинсон выбрала данные видеосюжеты. Их можно назвать захватывающими, но, кроме того, все они порождают сильную реакцию. Когда ассистент справился о самочувствии Брэда после просмотра австралийского ролика, было слышно, как испытуемый смеется. Мне при этом показалось, что Брэда меньше заинтересовал сюжет об убежище для ленивцев. Это была очень важная часть исследования: Паркинсон и Уэтли могли с известной долей вероятности утверждать – на основании уже установленных ими закономерностей, – что через несколько месяцев, когда у Брэда появятся друзья, они будут реагировать на эти видео так же, как он.

Сообщение об этом открытии они опубликовали в Nature Communications в начале 2018 года[366]. Это была тема докторской диссертации Паркинсон, для завершения исследования они объединились с Адамом Клейнбаумом, профессором Дартмутской бизнес-школы, изучавшим социальные сети. После проведения подробного анализа социальных сетей в больших группах аспирантов, для МРТ-исследования были отобраны сорок два человека. Пока эти люди смотрели те же видео, что и Брэд, ученые разделили их мозг на восемьдесят различных анатомических областей, включая миндалину, и проследили, как нарастали и ослабевали реакции в каждой из них. Паркинсон сравнила результирующие данные в соответствующих областях мозга для каждой пары испытуемых, чтобы выяснить, насколько схожими были реакции. Поскольку каждый испытуемый смотрел те же клипы в том же порядке, любую разницу в ответах можно было – по крайней мере, теоретически – связать с различием личностных качеств или мировоззрений.

Как мы знаем, сходство характеров считалось залогом дружбы уже у древних греков, а возможно, и до них. Когда ученые – на протяжении многих лет – проверяли это допущение, они неизменно обнаруживали, что люди охотнее всего вступают в дружеские отношения с другими людьми того же пола, возраста, этнической принадлежности и так далее. «Это всепроникающая тенденция, проходящая красной нитью через все времена, страны и общества – окружать себя похожими людьми», – говорит Паркинсон. Возможно, именно поэтому, несмотря на то что мои друзья очень разные, среди них большинство – белые женщины средних лет, матери, занятые творческим трудом. И поэтому, когда я познакомилась с Уэтли – которая занимается этими проблемами – и мы разговорились, я быстро почувствовала, что мы могли бы подружиться. Сходством можно объяснить дружбу между Гэйл Колдуэлл и Кэролайн Нэп, превосходно описанную Колдуэлл в воспоминаниях «Отправимся в долгий путь домой»[367]. Обе они были одиноки, обе журналистки, обе справились с алкоголизмом и обожали собак. Отсутствие сходства между друзьями – предвестник конфликтов, часто обыгрываемых в комедиях положений. (Посмотрите хотя бы «Странную парочку»[368].)

Как выяснилось, это сходство можно проследить очень глубоко – вплоть до паттернов активации нейронов. Паркинсон, Уэтли и Клейнбаум смогли предсказать, кто из испытуемых мог стать добрыми друзьями, а кто – нет, сравнивая способы, какими мозг этих людей оценивал окружающий мир и реагировал на него. Данное соответствие касалось не только тех областей мозга, которые – как давно известно – обрабатывают социально значимую информацию. «Это сходство охватывает весь мозг целиком, его сенсорные области, области, отвечающие за память и язык, – поясняет Уэтли. – Нельзя сказать: вот это сеть социального мозга, отвечающая за дружбу. У друзей наблюдается сходная активность в огромных участках соответствующих областей мозга». Корреляция была сильна в областях, регулирующих то, на что вы любите смотреть и что вы любите слушать. «Ваши друзья, возможно, обращают внимание на те же фрагменты видео или сходным образом распределяют внимание», – говорит Паркинсон. Мне это кажется удивительным. Разве не должны быть сходными паттерны в таких областях, как слуховая или зрительная кора? Разве мы не одинаково слышим звуки окружающего мира? Очевидно, нет. «Речь идет о богатстве восприятия, – отвечает Уэтли. – Друзья видят и слышат мир более сходным образом, чем друзья друзей и друзья этих друзей. Все дело в том, как ваш мозг обрабатывает зрительные и слуховые стимулы. Возьмем для примера музыкальное видео; если и вы, и я находим привлекательными какой-то фрагмент мелодии или зрительного изображения, то мы – на пару – направим наши уши и глаза именно на эти фрагменты. Вот что примечательно».

Думая над этими словами, я вспомнила, что в Дартмут я ездила с моим средним сыном Мэттью. Мы совместили мою деловую поездку с посещением колледжа, и по дороге я слушала Ink Spots, квартет сороковых годов. Эти музыканты были в числе любимцев у моего отца, и теперь я испытываю ностальгические чувства, слушая их. Мэттью играет на саксофоне и обладает весьма эклектичным музыкальным вкусом в диапазоне от Фрэнка Оушена до Фрэнка Синатры; он единственный из моих сыновей, кто не просто терпит мой старомодный вкус, но и на самом деле наслаждается баритоном, поющим: «У каждого в жизни должен быть дождь». Может быть, мы одинаково слышим эту песню?

«Если вы включите в машине Ink Spots, то и вы, и ваш сын будете испытывать одинаковые ощущения, – соглашается Уэтли. – Но, несмотря на то что стимул один, другие ваши сыновья, вероятно, будут испытывать совершенно иные чувства».

Конечно, это не значит, что я люблю двоих других сыновей меньше, чем Мэттью, или не могу дружить с людьми, не разделяющими мои музыкальные вкусы. Моя близкая подруга Мойра обожает Брюса Спрингстина, а я нет, зато у нас с ней весьма схожее чувство юмора. Однако правда и то, что совместное прослушивание Ink Spots, Эдит Пиаф или Пэтси Клайн составляет существенную часть моей привязанности к Мэтти.

«Окружать себя похожими людьми полезно, – говорит Паркинсон. – Потенциально такие люди могут иметь общие цели, разделять основополагающие принципы мировоззрения и располагать сходным жизненным опытом; все это может способствовать единению, эмпатии и успеху совместных действий. Об этом надо подумать, это интересно».

Еще одним поразительным результатом этого исследования стало наблюдение, согласно которому чем дальше друг от друга в социальной сети находятся два человека, тем менее схожими становятся реакции их мозга. Но линейная зависимость сохраняется только до третьей степени разделения; эта закономерность позволила Кристакису и Фаулеру сформулировать правило трех степеней влияния. «Оно ослабевает, если вы на самом деле не знаете людей, – отмечает Уэтли. – Если вы хотите их узнать, то вам следует сблизиться с ними. Но нам известно и то, что человек, как правило, знает друзей своих друзей и друзей этих последних достаточно хорошо для того, чтобы держаться от них подальше, то есть чтобы понять, что их мозг работает не так, как ваш, и поэтому с ними не надо сближаться».

Паркинсон называет это первое исследование «доказательством концепции» – в нем удалось показать, что можно, помещая людей по одному в сканер, получать интригующие выводы о связях между ними. Однако это всего лишь моментальный снимок, и он порождает следующий важный вопрос: что сначала? Притягиваются ли друг к другу друзья, у которых мозг работает по схожим лекалам? Или нейронные ответы изменяются, потому что люди – друзья и проводят вместе много времени? Пока мы не знаем ответа на эти вопросы.

Здесь в игру вступает Брэд. Он участвует в лонгитюдном исследовании, которое, как надеются Паркинсон и Уэтли, прольет свет на проблему. На этот раз ученые набрали вторую группу студентов и сканируют их мозг до того, как начались занятия. Потом испытуемых будут наблюдать в течение года, чтобы узнать, кто с кем подружится, а затем повторят МРТ-исследование, чтобы узнать, как изменились индивидуальные реакции нейронных сетей в ответ на общение с новыми друзьями. Будут ли они с самого начала вместе смеяться над австралийской комедией? Или искреннее возмущение одного по поводу загрязнения среды сможет изменить чувства другого при взгляде на те фотографии из космоса? Весьма вероятно, что эффект будет действовать в обоих направлениях. Очевидно, нас притягивают люди, которые смотрят на мир так же, как мы, но и наше сознание может изменяться – в буквальном смысле – в результате нашего общения с этими людьми.

Увы, я не могу сейчас дать вам ответ. Исследование, в котором принимает участие Брэд, продлится довольно долго – потребуется время для сбора и анализа данных, – дольше, чем позволяет срок сдачи этой книги, но уже само оно говорит нам о направлении, в каком движется наука. Однако одно из недавних исследований Уэтли позволяет кое о чем догадываться уже сейчас. Испытуемых помещали в аппарат функциональной МРТ и показывали им фрагменты фильмов (подбирались места с неоднозначным содержанием) с отключенным звуком. «Невозможно сказать, какие именно отношения связывают персонажей на экране», – поясняет Уэтли. После просмотра фрагментов участники собираются в группы по пять человек и обсуждают увиденное. Ученые просят их по ходу обсуждения прийти к общему согласию. Являются ли персонажи братьями? Что на самом деле происходит в фильме? «Мы проводим час или два, обсасывая все эти сцены с каждым испытуемым, выясняя, с чем он согласен как с верной интерпретацией», – рассказывает Уэтли. Каждая группа выдает разные интерпретации. Потом все испытуемые снова направляются в сканер, где им снова показывают тот же фрагмент, а также последующие сцены фильма. Мнение каждой группы отчетливо запечатлелось в мозгу испытуемых. Вот что, по словам ученого, происходит: «Вначале картина активности мозга у каждого испытуемого индивидуальна, но затем, после обсуждения, происходит нейронное выравнивание. Эти люди смотрят фильм во второй раз, и теперь возникает впечатление, что фильм демонстрируют одному и тому же мозгу. Люди подстраиваются под общий опыт благодаря разговору»[369].

Аспирантка Эмма Темплтон решила разобраться в том, что именно делало обсуждение интересным для испытуемых, и Уэтли сразу ухватилась за эту идею. Теперь ученые записывают на видео разговоры между незнакомцами один на один, анализируют аудиозапись каждого слова и «расшифровывают» смысл. Это исследование тоже не будет закончено к моменту, когда выйдет моя книга, но предварительные данные уже получены: разговоры, оцениваемые собеседниками как наиболее занимательные, характеризуются быстрым обменом репликами. «Мы считаем, что это достоверный сигнал вовлеченности и взаимопонимания», – отмечает Уэтли[370].

Изучение того типа согласованности в работе головного мозга, который интересует Паркинсон и Уэтли, составляет одно из ведущих направлений современной науки. Эта синхронность была обнаружена и другими способами. Когда люди вместе посещают концерт или участвуют в интересном занятии, то, как обнаружили ученые, в их мозге происходит синхронизация электрической активности, которую можно зарегистрировать на электроэнцефалограмме (ЭЭГ)[371]. Нейробиолог Ури Хассон из Принстонского университета является ведущим специалистом в исследованиях мозгового взаимодействия двух человек. В одном из своих новаторских исследований он помещал испытуемых в сканер и просил их рассказать свои биографии. После этого (испытуемые продолжали находиться в сканере) им прокручивали записи их рассказов. Хассон обнаружил доказательства установления связи между мозгом одного и мозгом другого – они «подстраивались» друг к другу во время прослушивания, и эту подстройку мозговой активности Хассон считает коммуникацией. Чем больше была степень подстройки, тем глубже слушатель понимал суть рассказа[372].

Для того чтобы наблюдать два взаимодействующих мозга одновременно, Джой Хирш, нейробиолог из Йельского университета, прибегла к помощи спектроскопии в ближней инфракрасной области – к тому же методу, какой использовали Сара Ллойд-Фокс и Марк Джонсон в исследовании мозга младенцев. Хирш заказала у одной японской компании аппарат, в сканере которого умещались головы двух взрослых людей. Применив этот аппарат для изучения эффектов зрительного контакта, она и ее коллеги обнаружили: когда люди смотрят друг другу в глаза, нейронная активность оказывается не такой, как при рассматривании какого-либо изображения. Но Хирш обнаружила не только это: «Если вы смотрите на реальное лицо другого человека, то самое замечательное, что происходит, – это активация систем, отвечающих за речь. Думаю, это означает, что непосредственный зрительный контакт с другим человеком – это призыв к действию, к разговору, готовность к совместной деятельности»[373].

Талья Уэтли является представителем совсем небольшой группы исследователей, изучающих мозговые взаимодействия и сосредоточенных на изучении дружбы. «Мы проживаем жизнь в разговорах друг с другом и в выковывании дружеских уз, – говорит она. – Но при этом мы очень мало знаем о том, как именно на самом деле люди контактируют. Мы почти ничего не знаем о том, как объединяются умы двух людей».

«Хорошая беседа, – говорит Уэтли, – это процесс совместного создания чего-то нового. Похоже на прогулку в диком лесу, когда вы не знаете, куда выведет вас незнакомая тропинка. Вы порождаете новые идеи вместе, испытывая переживания, которых никогда не испытали бы наедине с собой». Сотрудничество в науке – прекрасный образец этого, потому что наука созидается коллективными усилиями. «Мы собираемся вместе, решаем проблемы путем мозгового штурма. Так мы начинаем думать глубже и мыслить более творчески – ум хорошо, а два лучше».

Но в реальности наука своими методами пока не может ухватить суть этого процесса. Уэтли вторит жалобе Платта на ограниченность возможностей функциональной МРТ: «Мы проводим эти эксперименты так: засовываем человека в шумящий аппарат и показываем ему картинки. Мы исследуем мозг так, будто он работает как изолированная машина. Получается, что мы как будто работаем с мозгом в банке с формалином». Она подчеркивает, что исследование, свидетелем которого я стала, – это всего лишь тестирование одного человека, помещенного в камеру аппарата МРТ. В ранней работе Хассона такой человек рассказывает историю, которую затем будет слушать другой испытуемый. «Потом вы сравниваете данные, полученные в разное время, и говорите, что да, хорошо, работа мозга слушателя очень похожа на работу мозга рассказчика, – говорит Уэтли. – Но ведь такой же опыт можно поставить и так, чтобы этих людей разделяла временная пропасть в сто лет. Они могли бы никогда не встретиться. Они не создают… короче, это не разговор». Если ей повезет, то она скоро сможет зафиксировать следующий уровень взаимодействия: как умы взаимодействуют в режиме реального времени для выработки общего понимания и общего для них опыта?

Уэтли объединяется с Хассоном, для того чтобы разработать новый метод исследования, который они называют гиперсканированием. Этот метод позволяет двум разным людям в двух аппаратах фМРТ одновременно проходить сканирование и при этом разговаривать друг с другом. Технические трудности значительны, а математика, лежащая в основе метода, поистине внушает ужас. Но Уэтли и ее коллеги близки к тому, чтобы заставить метод работать ради изучения дружбы. Уже есть конструкция, позволяющая соединять сканеры разных университетов через интернет. Во время моего посещения Уэтли общалась по видео с Адамом Бончем из Центрально-Европейского университета в Венгрии; он провел год в лаборатории Уэтли и теперь активно участвует в разработке метода гиперсканирования. Ученым уже удалось сделать несколько пилотных гиперсканеров, используя сканер, расположенный в подвале лаборатории, и другой, в Гарвардском университете. Уэтли сама стала испытуемой в предварительном тестировании. Она легла в камеру аппарата фМРТ в Гарварде, а другой испытуемый находился в сканере Дартмутской лаборатории. Суть опыта заключалась в окончании рассказа – один испытуемый начинал повествование, а второй его заканчивал. По мнению исследователя, опыт прошел блестяще.

У Тальи Уэтли есть заветная мечта: «Я страстно хочу знать, как выглядит мозг двух людей, когда они вовлечены в совместную согласованную деятельность. Почему у одних людей это получается лучше, а у других хуже? Почему в отношениях с одними людьми в душе что-то щелкает, а в отношениях с другими – нет?» Суть идеи в том, что если получится фиксировать состояния, в которые мозг приходит снова и снова на фоне повторных взаимодействий, то, возможно, удастся обнаружить динамику процессов, в ходе которых мозговые процессы сближаются или, наоборот, расходятся все дальше. Ученые, возможно, увидят, как формируется дружба в режиме реального времени.

Глава 10. Хорошая жизнь: открытие

Водин далеко не прекрасный день Пола Даттон, которой было тогда уже под семьдесят, вдруг ощутила неприятное сердцебиение и нехватку воздуха. У женщины закружилась голова, и она поняла, что вот-вот упадет в обморок. Она решила, что это сердечный приступ, и страшно испугалась.

– Мне на самом деле казалось, что я умираю, – рассказывала она позже.

У нее хватило сил вызвать скорую. Парамедики, приехавшие в ее дом в южном районе Лос-Анджелеса, правда, поняли, что это паническая атака, а не сердце. Они успокоили пациентку и сказали, что ей не надо ехать в госпиталь.

Даттон не была при смерти, но чувствовала себя довольно паршиво.

Проработав несколько десятков лет в телефонной компании, в 2011 году женщина вышла на пенсию. «На работе я всегда была окружена людьми, – говорит она. – Я всегда ощущала, что рядом товарищеское плечо». Теперь рядом с ней нет коллег, как нет и семьи. Десятилетний брак распался, детей у Даттон не было. Родители, один за другим, умерли. У женщины оставались еще родственники, но они жили на восточном побережье, где сама она родилась и выросла.

«Я внезапно поняла, что осталась совсем одна, что у меня нет никого, к кому я могла бы обратиться за помощью, – признается Пола. – У меня часто бывали приступы жалости к себе, должна вам признаться; меня мучила тревожность, я впадала в депрессию и все глубже погружалась в трясину своего одиночества. До беды меня довели именно тревога и дурные предчувствия. Я думала: не одиночество ли довело меня до болезни?»

Тот случай заставил Даттон поменять отношение к жизни. Она начала ходить в расположенную по соседству церковь, что дало ей ощущение причастности к сообществу. Тогда же, в 2015 году, в ее жизни произошли еще две перемены. Она встретила мужчину, с которым встречается и сейчас, а кроме того, стала участницей программы под названием «Обмен поколений» (Generation Xchange). Эта программа привела ее в начальную школу на 74-й улице, в нескольких кварталах от ее дома, которую она посещает четыре-пять раз в неделю[374].

Когда осенью 2018 года я в сопровождении Даттон посещала эту школу, женщина уже не выглядела испуганной или одинокой.

«Мисс Пола, мисс Пола, смотрите, что я сделала», – зовет Даттон девочка, соорудившая высокую башню из пластиковых кубиков. Это модель, которую ребенок построил для физической иллюстрации слова «башня».

Даттон подходит к девочке и восхищается башней. На свой телефон она делает несколько снимков постройки, а заодно и дома, который построил мальчик, сидящий за соседним столом. Даттон прячет телефон в карман и оборачивается ко мне. «Пять месяцев назад я поменяла телефон – в нем было 1100 школьных фотографий».

Маленькая подтянутая женщина выглядит свободно и стильно в своих джинсах и красных кроссовках. В момент нашего знакомства ей было семьдесят три, но о возрасте напоминают только седые пряди в волосах и плохо гнущиеся колени. Но это, как мне кажется, нисколько ей не мешает. У следующего стола она опускается на колени рядом с девочкой с хвостиками, читающей книгу. Даттон вежливо спрашивает, что она читает. Лицо девочки светится радостной улыбкой; они разговаривают, Даттон улыбается в ответ. Какой-то мальчишка мастерит ракету из пластилина и зубочисток. «Эта штука долетит до Луны?» – спрашивает Даттон и снова достает из кармана телефон.

«Они все относятся к ней как к родной бабушке», – говорит мне Тереза Бриссетт, учительница, и она совершенно права. За два года совместной работы женщины невероятно сблизились, и Даттон стала второй бабушкой для восьмилетнего сына Бриссетт. «Сама я с Карибского моря, – рассказывает та, – мама моя далеко, да и свекровь тоже. Мисс Пола здесь, в Калифорнии, заменила мне мать».

«Школа обмена поколений» перевернула жизнь Даттон. Именно такова и была цель ее создания, и это очевидно, хотя и не бросается в глаза. Программа взаимодействия разных поколений родилась благодаря идее эпидемиолога из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе Терезы Симен. Эта некоммерческая образовательная программа проводится под эгидой органов государственного здравоохранения и призвана бороться с одиночеством – медленно, но верно, так как бьет в самую его суть. Для того чтобы создать Gen X в том виде, в каком эта школа существует, работодатель Симен – отдел гериатрии медицинской школы Калифорнийского университета (эта школа носит имя Дэвида Геффена) – связался с региональным объединением школ Лос-Анджелеса. Совместно они пригласили пожилых людей в недоукомплектованные кадрами начальные школы Лос-Анджелеса. Как и в населении кварталов, где расположены охваченные программой четыре школы, в них преобладают афро– и латиноамериканцы. Около 40 % детей живут в приютах. Хотя в некоторых из этих школ есть специальные программы для одаренных детей, многие с трудом справляются с учебной нагрузкой, и им требуется постоянная помощь.

После курса обучения «дженэксеры», как они сами себя называют, получают назначение в определенный класс – от первого до третьего включительно. С детьми эти люди проводят не меньше 10 часов в неделю, хотя на самом деле они посвящают школе гораздо больше времени. Как образовательная программа Gen X призвана улучшить академическую успеваемость детей, с основным упором на обучение чтению и привитие определенных социокультурных навыков. Как оздоровительная программа она нацелена на побуждение пожилых людей к общению и движению. Цель – борьба с повышенным холестерином и артериальным давлением, лишним весом и малоподвижностью. Как средство от одиночества эта программа помогает устанавливать связи и строить дружеские отношения. По каждому пункту программа достигла успехов, причем такими путями (внимание, спойлер: речь идет об изменении экспрессии генов!), о которых Симен в начале работы даже не подозревала[375].

По мере нашего старения воздействия прожитой жизни – включая и наши отношения – оставляют неизбежный отпечаток на работе нашего организма. Некоторые из этих влияний оказывают кумулятивное действие, другие – кратковременное и преходящее. Вспомните, что Джон Качоппо обнаружил признаки вредного воздействия одиночества на кровеносные сосуды у студентов колледжей, но у одиноких взрослых людей вредоносность этих ранних проблем с годами нарастает и приводит в конце концов к стойкому повышению артериального давления.

Всю свою профессиональную жизнь Тереза Симен интересовалась вопросами социальных отношений, связанными с пожилым возрастом. В восьмидесятые годы, после окончания магистратуры, первое, что она сделала, был анализ данных, полученных в ходе проведенного в округе Аламида исследования. Именно там Лайза Беркман и Леонард Сайм впервые показали, что социальные отношения напрямую связаны с уровнем смертности. Эта работа произвела глубокое впечатление на Симен. Она приехала в Беркли для работы над докторской диссертацией по эпидемиологии как раз в тот момент, когда Беркман, защитив свою диссертацию, покинула университет, но они продолжили сотрудничество и после этого. Ученые предположили, что социальная изоляция играет важную роль в ускорении процессов старения[376].

В то время как в ранней работе Беркман было показано, что отношения играют важную роль в целом, у Симен возникла масса конкретных вопросов. Она также заметила, что до сих пор никто не обращал внимания на то, как именно отношения влияют на изменения, обусловленные старением. В основополагающей работе Беркман и Сайма 1979 года были использованы материалы, полученные при обследовании взрослых, которым на момент начала исследования было от тридцати до шестидесяти девяти лет. Однако то, что справедливо для людей на четвертом и пятом десятках, может оказаться неверным для тех, кто перешагнул за семьдесят или тем более за восемьдесят. Симен заинтересовалась, распространяется ли повышенный риск смерти, связанный с социальной изоляцией, и на старшие возрастные группы. Кроме того, она захотела выяснить, являются ли одни социальные связи более важными, чем другие. «Состояли ли вы в браке? Были ли другие отношения столь же важны?» Симен решила заново проанализировать данные округа Аламида по возрастным группам и посмотреть, сможет ли она вычленить отношения, которые играли наиболее важную роль в жизни самых пожилых участников исследования. Особенно интересовали ее вдовы и вдовцы. «По мере старения повышается вероятность потери супруга, – говорит она. – Таким образом, если матримониальный статус продолжает сохранять свою первостепенную важность, то следует предположить, что очень многие оказываются перед лицом повышенного риска, и это очень плохо».

В исследовании населения Аламиды использовались вопросы для выявления социальных связей четырех типов. Три из четырех вопросов были простыми альтернативами, требовавшими ответа «да» или «нет». Состоите ли вы в браке? Да или нет? Принадлежите ли вы к какой-нибудь религиозной организации? Да или нет? Состоите ли вы в какой-нибудь общественной организации? Да или нет? Несколько более подробного ответа требовал четвертый вопрос о близких друзьях и родственниках. Испытуемый должен был сказать, сколько у него близких друзей и родственников и со сколькими из этих людей он видится по крайней мере раз в месяц. Те респонденты, у которых было пять или меньше контактов в течение месяца, считались одинокими (эта группа составила 24 % от всех участников исследования). В первой статье Беркман смертность была отслежена за предыдущие девять лет, с 1970 года. Симен в 1987 году имела возможность проследить исходы уже за семнадцать лет.

В повторный анализ Симен включила всех участников исследования, которым к моменту его начала было от тридцати семи до девяноста четырех лет. Выяснилось, что в смертности определенную – не слишком большую – роль играли продолжительность и тип отношений. Самое значительное воздействие оказывал матримониальный статус в группе лиц моложе 60 лет. Другими словами, безбрачие в середине жизни ставит людей перед более высоким риском преждевременной смерти, чем в старшем возрасте. Но – и это очень значимое «но» – для тех, кому перевалило за шестьдесят, отношения с родственниками и друзьями были важнее, чем нахождение в браке[377]. «Для меня это была яркая вспышка, осветившая мрак», – говорит Симен.

Три десятилетия последовавшей работы лишь еще надежнее подтвердили важность этой ранней находки. Самое главное в социальных отношениях, по утверждению исследователя, – это насколько они ценны и важны. В первой половине жизни нахождение в браке является ключевым, но с возрастом дружба становится важнее, а вопрос о брачном статусе становится второстепенным. Это поистине хорошая новость. Даже если вы потеряете супруга (супругу), друзья смогут вас поддержать. Мало того, заводить друзей можно всю жизнь.

Женщины-волонтеры, пришедшие в школу на 74-й улице, поняли и прочувствовали это на собственном опыте. В личных беседах участницы программы отмечали, что у них появились новые друзья и они стали чувствовать себя не такими одинокими. Помимо детей и учителей, волонтеры заводят контакты и друг с другом; легко возникают такие же товарищеские отношения, к каким Даттон привыкла на своей первой работе.

Я сразу отметила этот дух товарищества в то октябрьское утро, когда посетила школу. Десять женщин сидели за детскими учебными столами в пустом классе. Одиннадцатая женщина-волонтер была со своим классом на экскурсии, но все остальные собрались на еженедельную встречу. (Хотя в программе участвуют в первую очередь женщины, в других школах работают и мужчины, и ее организаторы рассчитывают, что со временем их станет больше.) Как всегда, на столах стояло скромное угощение.

Линда Рикс – старший волонтер в этой школе; проявляя необходимую строгость, она ведет собрание. Правда, ее чувство юмора не уступает строгости.

– Это мой самый проблемный ребенок, – говорит она мне, указывая на женщину по имени Барбара Филлипс.

Как раз в это время шло обсуждение праздничного обеда по поводу какого-то школьного торжества.

– Я правильно поняла, что вы собираетесь оплатить обед? – спрашивает Рикс Барбару Филлипс.

– Я готова платить за то, чтобы вы не вмешивались в мои дела; вот это я с радостью оплачу, – парирует Филлипс.

Женщины смеются.

– Я же говорю, это очень проблемный ребенок.

– Вполне подходящий вам по возрасту.

Ну, это едва ли. Линде Рикс семьдесят четыре. Она вдова, прабабушка и, можно сказать, суперволонтер. Выйдя двадцать лет назад на пенсию – отработав свое сначала на почте, потом в одном федеральном ведомстве, а затем в банке, она стала прилежным читателем отдела «Книги для бабушек и дедушек» в местной библиотеке, чем и занималась несколько лет. Последние десять лет она активистка местной черной общины, разъясняет избирателям позиции кандидатов на выборах в органы власти. Когда она узнала о Generation Xchange, то обратилась к Д’Энн Моррис, одной из заместительниц Симен, с просьбой зачислить ее в волонтеры.

Рикс участвует в программе уже пять лет и третий год работает с детсадовской группой Майкла Треверса в школе на 74-й улице. Когда она знакомилась с детьми нового набора, они кричали: «Мистер Треверс, мистер Треверс, она ваша бабушка?»

Рикс прищуривается.

– Мистер Треверс – белый.

Треверс тоже не чает в ней души.

– Когда она приходит, это похоже на появление «Битлз» на шоу Эда Салливана, – говорит мне Треверс, – они бы устроили ей овацию, если бы я им позволил.

Мистер Треверс и мисс Бриссетт установили правило: когда Даттон и Рикс появляются в классе, дети в знак сердечного приветствия могут только махать рукой[378].

Рикс приходит в класс ежедневно с понедельника по четверг, но состав детей в этом кабинете для чтения меняется. Ее стиль работы разительно отличается от стиля Даттон, та – сама доброта и нежность; Рикс же, наоборот, очень требовательная бабушка, с которой баловство не проходит. Голос ее звенит в классе. Треверс работает с небольшой группой в дальнем углу класса, а Рикс руководит детьми, задача которых сопоставлять картинки с буквами. «Что изображено на этой картинке?» «Ключ». «Куда его положить?» Перед каждым ребенком лист, разграфленный на три колонки, обозначенные буквами К, Л и Ж. Если ребенок все делает правильно, он получает «пять» и яркий стикер.

Но встреча продолжается, и Рикс внимательно следит за соблюдением повестки дня. Надо обсудить новые правила ведения документации. Волонтеры должны фиксировать приход каждого ребенка и выход из класса. Потом Рикс назначает помощниц для проведения приближающихся праздников – праздника урожая и парада по случаю Хеллоуина. Покончив с насущными делами, женщины заговаривают о политике. («Я не советую вам, за кого голосовать, но ваша обязанность зарегистрироваться», – наставляет их Рикс.) В городе поговаривают о забастовке сотрудников школ, и женщины живо обсуждают свои действия на случай, если она действительно начнется. Они не являются сотрудниками школы, но некоторые из них принимают требования профсоюза близко к сердцу. Другие очень волнуются из-за того, что дети будут брошены на произвол судьбы.

Потом они вспоминают, как стали неотъемлемой частью школы. Некоторые женщины – опытные, почти профессиональные волонтеры, как Рикс, но истории большинства напоминают историю Даттон.

«Я вышла на пенсию лет пятнадцать тому назад и была страшно усталая, – говорит Вайнона Прайс. – Даже когда приезжал внук, я не хотела ничего делать, и он всегда говорил: „Ба, тебе надо вылезать из дома, куда-нибудь ходить“». В первый же день, придя в школу, Прайс сказала Линде, что ей, вероятно, придется скоро делать операцию по замене коленного сустава. Но повышение физической активности, ставшее следствием работы в программе, сотворило чудо. «С тех пор как я здесь, я стала чувствовать себя намного лучше, – радуется Прайс. – Я и думать забыла про операцию».

Прайс привела в школу свою сестру Барбару Басс – сейчас она новичок в группе волонтеров. «Она подумала, что мне надо что-то делать, а не просто сидеть дома и пялиться в телевизор», – смеется Басс.

Все эти женщины на пенсии. Часть из них вдовы. У некоторых есть болезни или даже инвалидность. Одна перенесла рак молочной железы. Менора Гарнер ходит с палочкой. Школа у нее через дорогу. Ее посещали дети и внуки Гарнер, и женщина решила, что должна поучаствовать в программе.

Таковы отношения, которые держат их здесь. Они много говорят о детях. Есть один мальчик, который каждый день ждет у входа мисс Бернис, чтобы помочь ей донести сумку до класса. Еще один сильно насмешил Рикс, когда сказал ей: «Я знаю, что вы очень старая, у вас стариковская прическа».

– Когда у них что-то получается, они безумно счастливы, – рассказывает Филлипс. – Они прибегают и говорят: «Мисс Барбара, смотрите, что я сделал!» – У каждой из этих женщин есть подобные истории о том, какое это счастье – чувствовать, что тебя любят.

Любовь, которую эти женщины питают друг к другу, так же важна, как и любовь, которую они получают от детей.

– Эти женщины – извинение Бога за мою семью! – громко объявляет Филлипс. – Они – мои друзья.

– Что поделаешь, семью не выбирают, – негромко произносит одна из женщин. Все снова смеются.

Однако на фоне всей этой явной и всеобщей дружбы Полу Даттон и Линду Рикс связывают особые отношения.

В отличие от Рикс, Даттон совсем не была уверена в том, что уживется в Generation Xchange. Три года назад, когда Даттон вот-вот должно было исполниться семьдесят, подруга Берта буквально заставила ее пойти на встречу, посвященную профориентации для пожилых. После пережитой панической атаки Даттон понимала, что ей надо что-то делать, но она не хотела делать именно это. У нее не было своих детей, не было опыта общения с молодыми людьми, и она не могла даже представить себе, как будет по несколько часов в день работать в начальной школе. «Для меня тогда не было ничего страшнее этой картины», – признается она.

Когда Даттон пришла на курсы по профориентации, в дверях она столкнулась с другой женщиной. Это была Рикс. Они вошли в зал вместе и, естественно, сели рядом. Даттон увидела, что находится в окружении ровесников. («Я могла автоматически идентифицировать себя с ними».) В какой-то момент она с Рикс выскользнула из зала, чтобы покурить («Тс-с, никому не говорите»), и когда одна из них подвезла другую до дома (оказалось, что они живут в семи домах друг от друга, хотя никогда раньше не встречались), они стали подругами.

Рикс была полна энтузиазма.

– Слушай, – говорила она Поле, – эти сосунки завоюют твое сердце раньше, чем ты это поймешь.

Даттон решила попробовать, но не хотела отрываться от новой подруги.

– Я решила все время держаться Линды, – говорит она.

С тех пор они всегда трудились в одних и тех же школах, иногда после работы вместе бродили по магазинам или заходили в кафе перекусить. Несмотря на все страхи, Даттон почувствовала себя в школе так же естественно, как дома.

После первого дня работы в классе, когда Рикс спросила, останется ли она в школе, Пола улыбнулась и ответила: «Подруга, да ведь я нужна им».

Успехи такого рода не фигурируют в отчете, который Симен и ее заместители составляют для спонсоров; но и официальные результаты впечатляют. В одной школе доля детей, освоивших стандарт по чтению в подготовительном и первом классах школы, почти удвоилась (с 46 до 78 % и с 38 до 77 % соответственно) за первые два года работы волонтеров. Во втором классе этот показатель вырос с 61 до 78 %. Учителя и руководство отмечают рост посещаемости и улучшение способности детей концентрироваться на учебе и общаться с одноклассниками. Меньше стало и дисциплинарных нарушений. Между тем те благотворные изменения в состоянии здоровья пожилых людей, на которые рассчитывали ученые, действительно произошли. Артериальное давление и содержание холестерина в крови у них снизились. Улучшилась мобильность (не только у Вайноны Прайс, но у всех волонтеров). Многие похудели. Рикс сбросила около 20 килограммов. «Мой врач очень доволен», – отмечает она.

Произошли и другие улучшения, не включенные в список ожидаемых. Симен знала о работах Стива Коула по экспрессии генов в клетках иммунной системы. Знала она и о том, что он обнаружил усугубление восприимчивости к воспалению и вирусным инфекциям под воздействием одиночества и других неблагоприятных социальных факторов, в то время как социальная интеграция и ощущение полноты жизни оказывают противоположное действие, повышая способность иммунной системы бороться с этими недугами[379]. Учитывая большое социальное значение работы в школе, Симен подумала, что у наблюдаемых ею волонтеров тоже должны были произойти такие изменения. Коул с радостью откликнулся на просьбу посмотреть, так ли это.

Все участницы программы сдают кровь в начале, середине и конце учебного года. Начиная с 2016–2017 года Коул проводит геномный анализ полученных клеток, чтобы выявить любые изменения в экспрессии генов, что отвечало бы его ранним исследованиям. Действительно, он обнаружил статистически значимое улучшение в искомом направлении: у испытуемых пошли на убыль воспалительные процессы и возросла сопротивляемость в отношении вирусных инфекций. Работа в программе Generation Xchange улучшает здоровье этих пожилых женщин и на молекулярно-генетическом уровне.

Я не хочу преувеличивать значение этих результатов. Коул и Симен собираются опубликовать полученные данные, но сознают, что выборка слишком мала. Для того чтобы делать более обоснованные и обобщающие выводы, надо сравнить эти данные с данными контрольной группы, что только предстоит сделать.

Тем не менее результаты внушают определенный оптимизм. Формирование дружеских отношений – важнейшая часть программы, но дружба возникает не потому, что волонтеров собрали в одном месте и велели им общаться, а потому, что они вместе участвуют в значимом предприятии и разделяют общие высокие цели. Это похоже на прием витамина D для усиления всасывания кальция – витамин и кальций работают совместно, укрепляя в результате кости. Именно поэтому Симен и организовала программу именно так – с групповыми встречами и праздничными вечерами по окончании учебного года. «Мы не говорим людям, что привлекаем их для того, чтобы они заводили друзей, – поясняет Симен. – Мы говорим, что это здорово – помогать детям. И между прочим, это положительно влияет на самочувствие. И на этом наша пропаганда заканчивается». Однако, когда я спросила Симен, является ли побуждение к дружбе основополагающим мотивом, она ответила утвердительно.

Пожилые участницы программы Generation Xchange смогли мастерски исключить из своей жизни удручающее противопоставление дружбы и одиночества. Жизнь Полы Даттон теперь заполнена свежими, сильными отношениями со многими новыми людьми – другом-джентльменом, членами церковного прихода, вместе с которыми она собиралась посетить Израиль, а также «школьными друзьями», представляющими три поколения, – Рикс и ее волонтерами, Бриссетт и детьми. Сейчас эта жизнь поистине хороша.

У большинства из нас жизнь после пятидесяти становится на самом деле лучше. «Самое удивительное, что возраст работает на повышение счастья при прочих равных условиях», – сказал Джонатан Раух, автор книги «Кривая счастья»[380], в интервью газете Guardian[381]. Этот вывод основан на данных опубликованного в 2008 году и ставшего знаменитым исследования психологического благополучия людей на протяжении их жизни. Исследование охватило 500 000 американцев и жителей стран Западной Европы, а также других континентов; в результате была выведена U-образная кривая счастья – откуда и название книги. Самый низкий уровень счастья «типичного человека» приходится на средний возраст – приблизительно на 46 лет, – а затем кривая начинает подниматься. Было выявлено лишь небольшое спрямление кривой или ее понижение в самом конце жизни[382]. (Именно поэтому группа бруклинских женщин за пятьдесят, в традиционных обедах которой я тоже участвую после возвращения из Гонконга, называется «Подъемным клубом».)

Авторы исследования дали несколько предположительных объяснений такой U-образной формы. Одно из них заключается в том, что в середине жизни нам приходится смиряться с нашими сильными и слабыми сторонами и «подавлять неосуществимые чаяния», и это, по-моему, лучшее объяснение. Также отмечается, что «бодрые люди живут дольше» (вероятно, имеется в виду естественный отбор). И наконец, в последнем периоде жизни мы с радостью убеждаемся, что все могло быть и хуже. Друзья начинают один за другим уходить, и мы начинаем выше ценить те радости, которые выпадают на оставшиеся нам годы.

Подсчет радостей приобрел особый смысл в глазах психолога Лоры Карстенсен, директора Стэнфордского центра долголетия. Всю свою профессиональную жизнь она проповедовала новый взгляд на поздний период жизни. В начале девяностых Карстенсен опубликовала свою популярную гипотезу, посвященную времени и тому, как мы хотим его проводить. Когда время становится важнейшим фактором, утверждает Карстенсен, усиливается мотивация извлечь из него максимум эмоций. Она выяснила, что в плане социальных отношений это означает, что сокращение с возрастом наших социальных сетей и ограничение общения являются по большей части преднамеренными и осознанными. Люди стремятся проводить время с теми, кто им по-настоящему небезразличен, предпочитая качество количеству. Отсеиваются люди из внешнего круга. Кроме того, внутренний круг, хотя с большой вероятностью и бывает заполнен членами семьи, в отсутствие таковых часто заполняется не родственниками, а друзьями. Опять-таки имеет значение содержание отношений, а не их происхождение. При ослаблении профессиональных и семейных обязательств остается больше часов на вещи, которые мы хотим делать, и на людей, вместе с которыми мы хотим их делать[383].

Как вы, должно быть, уже догадались, эта закономерность повторяется и у многих приматов. Юлия Фишер – еще один приматолог, изначально работавшая с Робертом Сейфартом и Дороти Чейни в Мореми. Теперь она возглавляет лабораторию когнитивной этологии в немецком приматологическом центре при Гёттингенском университете и изучает старение на макаках маготах. За обедом во время конференции по поведению бабуинов она рассказывает мне о своей работе.

Стареющие обезьяны, по словам Фишер, выказывают растущее стремление к предсказуемости. В молодом возрасте у них много связей, но затем животные становятся более избирательными. У них уже меньше партнеров, но зато с ними до конца жизни сохраняются очень сильные и тесные связи.

Это делается очевидным, если понаблюдать, какими на самом деле мощными могут быть эти узы.

– Так приятно видеть, как они обнимаются. Эти объятия, этот древний способ единения заразителен, – говорит Фишер.

– Что же могут извлечь люди из вашей работы? – интересуюсь я.

Она вскидывает голову и весело смеется.

– Больше обниматься.

Я тоже смеюсь. Неужели все так просто?

– Огромное большинство работ по социальному поведению показывает, как важны связи и как важен телесный контакт, и даже просто сидение рядом на диване. Мы должны иметь для этого особое время. Сидеть рядышком, читать книжки детям и внукам. Это древнее наследие приматов – искусство образовывать и поддерживать узы.

Тем не менее возникает еще одна проблема – надо иметь под рукой человека, которого можно обнять. Риск остаться в одиночестве в пожилом возрасте нельзя игнорировать. Когда люди выходят на пенсию, они утрачивают регулярные контакты с коллегами. Повышается вероятность возникновения болезней, ментальные и физические способности ослабевают, а социальная жизнь ограничивается вследствие снижения слуха или уменьшения мобильности. Супруги и друзья начинают умирать, или, как моя мать, навсегда уходят в царство деменции. Ситуация моей мамы надрывает мне душу, но она очень болезненна и для ее друзей. Человек, страдающий деменцией, остается живым, но отношения с ним умирают. Ближайшая подруга моей матери, которая знала ее с начала шестидесятых, когда они обе вышли замуж и поселились через дорогу, жаловалась своим дочерям: «Я думала, что мы будем вместе стареть».

Но даже если старость автоматически не означает высокую вероятность одиночества, то неоспорим тот факт, что одинокими станут многие старики, и абсолютное их число будет неизбежно увеличиваться. Демография отнюдь не свидетельствует об успехах в борьбе с одиночеством. К 2035 году, впервые в истории США, число стариков превысит число детей. Вследствие сокращения числа браков и снижения рождаемости все большее число людей будут стареть без супругов и детей. В течение ХХ века доля стариков, живущих в одиночестве, непрерывно нарастала, хотя, согласно данным Центра Пью, с 2014 года наблюдается некоторое ее уменьшение, и теперь она составляет 26 %[384]. В 2017 году британская некоммерческая организация, названная «Кампанией по ликвидации одиночества», разместила на YouTube короткий фильм, показывающий, насколько серьезной может быть эта проблема[385]. Фильм начинается с того, что некоему молодому человеку ставят условие: Никаких друзей. Никакого телефона. Никаких контактов. Сможете ли вы пробыть неделю в полном уединении в своей квартире? Этот голубоглазый тридцатилетний бородач должен общаться только с самим собой – он может смотреть телевизор, читать и развлекать себя любыми иными способами.

Он ведет видеодневник эксперимента. Все начинается очень оптимистично. «Немного одиноко, но терпимо». Идут дни. Испытуемый дремлет на диване, смотрит телевизор, готовит еду. Но вот он едва не расплакался, услышав разговор соседей, которые собрались куда-то пойти: «Мне все труднее выполнять условия». У молодого человека начинаются проблемы со сном. «Похоже, я ментально не готов ко сну, потому что у дня не было ни начала, ни середины, ни конца. Меня окружает постоянная пустота».

В конце недели молодой человек, которого, как выясняется, зовут Джо, наконец получает возможность выскочить из квартиры, и здесь становится ясной истинная цель эксперимента. Джо идет в соседнюю квартиру, где живет пожилой вдовец по имени Барри. На экране возникает надпись: «Больше полумиллиона пожилых и старых людей могут никого не видеть и ни с кем не общаться в течение недели».

От фильма меня отвлекли комментарии к нему, тревожные во многих отношениях. Прежде всего, часто встречалась фраза: «Это моя жизнь». Было, однако, и множество других комментариев, в которых высказывалась мысль, что Джо просто надо было собраться, что он просто не знал, чем себя занять, и что его проблема определяется зависимостью от технологий. Интроверты – завсегдатаи интернета отвергли саму идею называть эту неделю уединения «одиночеством».

Но, как мы все неоднократно убеждались, одиночество – это рассогласование между тем, чего люди хотят и что получают в социальном плане. Ясно, что Барри, вдовец, хочет больше общения. Он сильно страдает от одиночества с тех пор, как два с половиной года назад потерял жену. «Об этом не думаешь до тех пор, пока это не случается, – говорит он Джо. – Нет никого, с кем можно поговорить, кого можно обнять, не с кем поделиться… Это опустошает». Посыл Барри, его призыв к действию заключается в том, чтобы все знали, что на свете существуют одинокие люди. «Это требует усилий, не так ли?» – спрашивает он. (Если вам нужно напоминание для того, чтобы позвонить бабушке или дедушке, или для того, чтобы навестить соседа, то пусть таким напоминанием послужат эти строки.)

Стоит еще раз подчеркнуть, что испытывать одиночество могут не только старики. Статистика неоднозначна, но анализ ряда недавно проведенных исследований позволяет с полным основанием утверждать, что в каждый момент времени 20 % населения страдают от одиночества настолько сильно, что это отрицательно сказывается на их жизни[386]. В нескольких последних исследованиях было показано, как и в труде Терезы Симен, что наши социальные потребности с возрастом изменяются. В работе, выполненной в 2016 году в Университете Северной Каролины, были заново проанализированы результаты четырех больших лонгитюдных исследований, в которых участвовали представители разных возрастных групп. Среди подростков и пожилых наличие друзей сочетается с более низким риском физиологических нарушений: чем больше друзей, тем ниже риск. Другими словами, количество переходит в качество. Напротив, среди людей среднего возраста на состояние здоровья мало влияло количество социальных связей. Но качество этих социальных отношений – независимо от того, оказывали ли друзья поддержку или сами требовали помощи и усилий, – значило больше[387]. И наконец, в 2017 году Уильям Чопик из Университета штата Мичиган обследовал более 270 тысяч взрослых и обнаружил, что ценность семьи важна, но по мере старения возрастает ценность дружбы. Те, кто высоко ценят дружбу, отличаются более крепким здоровьем и субъективным ощущением благополучия и счастья в течение всей жизни[388].

Нелегко, однако, точно сказать, как именно формируются связи. Теперь, когда мы знаем, насколько важна социальная интеграция, многие люди пытаются что-то делать, чтобы ее подпитывать, особенно среди одиноких стариков. Амбициозные инициативы предпринимаются повсеместно, от захолустных городков до кампаний, охватывающих целые страны. В Великобритании теперь даже есть должность министра одиночества! Но, к сожалению, не все начинания оказываются столь же успешными, как программа Generation Xchange. «Нельзя назвать наши успехи в борьбе с одиночеством фантастическими», – признает Стив Коул. Результаты коррекционных интервенционных программ столь же противоречивы, как данные исследования социальных сред. Психолог Джулианна Холт-Лунстад из Университета Бригама Янга, которая выполнила метаанализ исследований с участием более 300 000 человек и показала, что наличие прочных социальных связей сокращает смертность на 50 %, затем провела несколько лет над подобным анализом результатов программ по борьбе с одиночеством пожилых. К ее разочарованию, по данным исследования оказалось невозможно определить, что в этих программах эффективно, а что нет[389].

Есть несколько возможных объяснений того факта, что работающие механизмы таких программ трудно вычленить. Одно из них заключается в том, что важность социально значимых отношений была установлена на основании существующих близких отношений, но во многих программах людей сводят с незнакомыми, совершенно чужими людьми. Этот подход сработал в Generation Xchange, но может не сработать там, где нет высокой объединяющей цели. Еще одна причина может заключаться в том, что такие программы, хотя они и помогают устанавливать социальные контакты, не нацелены на суть проблемы: можно испытывать одиночество и в окружении множества людей, если человек не чувствует полного единения с ними. Эту ограниченность распознал Джон Качоппо, когда анализировал работу горячих линий, организованных для того, чтобы пожилые люди могли кому-нибудь позвонить. В прессе было множество трогательных историй о подобных попытках, которые все же приносили определенную пользу. Одна престарелая британка звонила на эту линию каждый час, чтобы узнать время, так как ей целыми днями – с утра до вечера – было просто не с кем поговорить[390]. Это лучше, чем ничего, но едва ли такие мероприятия позволят одинокой женщине укрепить иммунитет.

Но, по мнению Холт-Лунстад, важнее то, что вмешательство часто происходит слишком поздно. «В системе здравоохранения есть первичная, вторичная и третичная профилактика, – рассказывает она. – Бóльшая часть усилий по предотвращению вредного воздействия одиночества осуществляется по принципу третичной профилактики, когда болезнь уже зашла слишком далеко». Такая стратегия работает редко, о чем свидетельствует опыт государственного здравоохранения. Следует направлять больше усилий на истинную, первичную, профилактику и обращать внимание на людей, чье одиночество еще на ранней стадии. «Мы не всегда знаем, что именно работает в этих ситуациях, поэтому, я думаю, будет полезно связать одиночество с другими факторами риска, касающимися образа жизни, – говорит психолог. – Привычки, которые формируются в начале жизни, начинают оказывать долговременное влияние позднее, и мы часто не видим этого эффекта до того, как он проявится в пожилом возрасте». Холт-Лунстад призывает к созданию популярных руководств, основанных на научных данных и подобных тем, которые существуют для организации правильного питания, физической активности и сна. Она мечтает о повсеместном внедрении устройств, которые зуммером напоминали бы детям о том, что пора позвонить маме. Точно так же, как мы отводим определенное время физическим упражнениям, мы должны регулярно встречаться с друзьями.

Эпидемиолог Лайза Беркман согласна с тем, что во многих случаях внимание отношениям начинают уделять слишком поздно. Она снова и снова подчеркивает, как трудно менять поведенческие привычки, складывавшиеся в течение десятков лет. «Это мало чем отличается от курения. Если вы начали курить в 14 лет, а бросили в 65, то весь возможный вред уже по большей части причинен, – указывает она. – Конечно, это необходимо делать. Отказ от вредной привычки всегда ведет к улучшению. Это стоит усилий, но само действие уже не влияет на исход игры». Однако очень немногие люди рассматривают социальные отношения в таком же ракурсе, как курение. Но это было бы правильно, полагает Беркман. «Надо думать о том, что делать и как поступать в начале жизни и в ее середине, когда человек активно работает, и только такой подход позволит поддержать те типы отношений, которые мы считаем самыми важными. Именно к этому ведет вся наша работа»[391].

В поисках причин, поддерживающих долголетие, ученые и журналисты исследуют так называемые «синие зоны» – разбросанные по миру местности и населенные пункты, где до ста лет доживает больше людей, чем в других местах. Социальная интеграция и связи между людьми являются отличительными чертами всех таких мест. Когда психолог и писательница Сьюзен Пинкер посетила одну такую «синюю зону» – горную деревушку в Сардинии, она обнаружила, что там попросту невозможна социальная изоляция. «Каждый столетний житель, с которым мы встречались, окружен бесчисленными друзьями и родственниками», – пишет Пинкер в книге «Эффект деревни», а затем переходит к рассказу об одной столетней женщине. «Тетя Тереза в свои сто лет остается такой же, какой была всегда: общительной, окруженной множеством друзей, родственников и соседей; все они регулярно навещают ее, болтают о всякой всячине, подчеркивая ее важность в их жизни и ее выдающееся место в общине»[392].

Как замечает Пинкер, вам нет нужды в буквальном смысле жить в деревне, как тетя Тереза, но очень важно создать и поддерживать ощущение, что в вашем окружении есть люди, которые думают и чувствуют так же, как вы. О том же говорят ранние исследования Беркман и Симен. Они обнаружили, что самое главное – это географическая доступность друзей и родственников. Между прочим, Николас Кристакис и его коллеги в своих ранних работах, выполненных в Гарварде, обнаружили, что овдовевшие люди, предпочитающие селиться в кварталах, где много других вдов и вдовцов, живут дольше[393].

Вся надежда на то, что новое, более глубокое понимание дружбы как биологического и эволюционного феномена поможет обратить внимание органов государственного здравоохранения на важность социальных связей. «Эволюционное происхождение феномена, столь важного в жизни людей, придает огромную важность размышлениям о решении возникающих в связи с ним проблем», – говорит приматолог Сьюзен Альбертс, чья работа с бабуинами в Амбосели оказала большое влияние на отношение к этому вопросу. Если бы дружба была чисто культурным феноменом, конструктом человеческого общества, то ее поддержание и избегание противоположного состояния – одиночества – было бы чисто культурной задачей. Но если бабуины, макаки, дельфины и даже степные полевки и рыбки данио-рерио имеют друзей и нуждаются в них, то ответ лежит в какой-то иной плоскости. Если нечто обладает способностью менять работу иммунной системы, увеличивать и уменьшать выброс нейротрансмиттеров в мозге, продлевать или укорачивать жизнь, то и относиться к этому надо соответственно.

Холт-Лунстад не стесняется громко заявлять о критической важности социальных связей и одиночества как феноменов, которые должны стать объектами пристального внимания органов здравоохранения. «Слишком долго все эти проблемы рассматривались как связанные исключительно с эмоциональным благополучием, но не с физическим здоровьем и долголетием, – сказала она, когда мы встретились в Университете Янга, в ее кабинете с видом на горный пейзаж. – Люди смотрят на отношения как на нечто личное и сугубо эмоциональное, не имеющее отношения к физическому организму». Она пытается публиковаться в топовых медицинских журналах, а не только в психологических, потому что хочет, чтобы деятели здравоохранения, профессионалы-медики услышали ее голос. В своей призывающей к решительным действиям статье, опубликованной в 2017 году, Холт-Лунстад писала, что американские органы здравоохранения проявляют излишнюю медлительность в признании того факта, что социальные связи снижают смертность, а их отсутствие ее значительно повышает, причем даже сильнее, чем факторы, на которые обращают больше внимания и тратят больше ресурсов, – такие как ожирение и загрязнение воздуха[394].

Для того чтобы изменения в данной сфере стали реальными, необходимы совместные усилия общин, учреждений и корпораций. Просто говорить людям, что надо менять поведение и привычки, обычно не помогает. Врачи и специалисты государственного здравоохранения вот уже десятки лет советуют людям быть физически активными и есть овощи. Однако далеко не все следуют этим советам. Но что будет, если дружба и социальные связи станут заботой тех, кто определяет политическую повестку дня? «Если наша цель не изобретать новые отношения, а помогать сохранять естественные, которыми люди располагают в своей жизни и которые не разрушают их здоровье, то что в таком случае нужно делать? – спрашивает Лайза Беркман и сама отвечает. – Нам нужна политика, ориентированная на семью. Нельзя заставлять близких людей жить в противоположных концах страны, нельзя вынуждать их разрывать связи. Надо поощрять волонтерское движение и спаянность общин, а также сохранять населенные пункты и общины, где люди естественным образом находятся в постоянном тесном контакте. Именно такая политика, на уровне компаний, штатов или городов, уменьшает социальную изоляцию».

Всякий, кто рос в семье военнослужащего, как, например, моя подруга Стефани, может на собственном опыте подтвердить, как важны социальные связи. Стефани училась по меньшей мере в десяти школах и колледжах, а с места на место семья переезжала и того чаще, иногда в середине учебного года. Все детство она была новеньким ребенком в классе и ни с кем так и не завязала длительных дружеских отношений. Идею холить и лелеять такие связи просто необходимо довести до сознания политиков.

Другой пример можно привести из медицины, представители которой должны наконец понять, что друзья тоже могут оказать пациенту значимую поддержку. Бывшая учительница английского Джоан Дельфатторе, которой сейчас за семьдесят, много писала и говорила о своем опыте «быть больной и одинокой». Онколог, обсуждая с ней перспективы лечения, спросил, есть ли у нее супруг или дети. «Когда я ответила, что у меня нет ни супруга, ни детей, на его лице отразилась совершенно искренняя озабоченность, – писала она в Washington Post[395]. – „Как вы справитесь?“ – спросил он». С учетом отсутствия у пациентки близкого семейного окружения врач предложил только одно, довольно слабое, лекарство, хотя стандартом является назначение более жесткого – и более эффективного – комбинированного химиотерапевтического лечения. «Когда я попыталась рассказать ему, что у меня много друзей и родственников, мои слова не возымели на него никакого действия», – рассказывает Дельфатторе. Она поменяла врача и получила требуемую комбинированную химиотерапию, которая, она уверена, и спасла ей жизнь. Дельфатторе – ученый (хотя и в немедицинской сфере) и поинтересовалась всеми исследованиями, какие смогла найти, об особом отношении к лечению одиноких людей. «Во всех исследованиях говорилось о существенной разнице в лечении состоящих в браке и одиноких пациентов», – отмечает Дельфатторе. Она надеется, что обнародование ее истории поможет направить внимание медицины на оказание реальной помощи пациентам, а не на выяснение того, кто сможет поддержать их.

Понятно также, что в социальной изоляции важен также и финансовый аспект. Отсутствие социальных контактов у пожилых и стариков обходится Medicare в 6,7 миллиарда долларов в год, расходуемых главным образом на сестринский уход и госпитализацию больных, лишенных социальной сети. «Воздействие изоляции невероятно сильно, – заявил в интервью The Wall Street Journal Дональд Бервик, бывший администратор служб Medicare и Medicaid. – Если мы действительно хотим улучшить здоровье населения, особенно его уязвимых групп, то нам надо обратить пристальное внимание на одиночество»[396].

Как ни трудно менять устоявшиеся привычки, нас никто не освободит от ответственности. Мы должны сделать дружбу приоритетом и учитывать ее как необходимый фактор при планировании нашего времени, как и времени наших детей. Да, можно придирчиво выбирать друзей, но в первую очередь надо поставить во главу угла саму дружбу – проникнуться ею, вкладывать в нее силы, работать над ней, уделять время и внимание построению качественных отношений. Надо вдумчиво отнестись к своему социальному окружению. Нельзя позволить себе не делать этого.

Стив Коул даже мечтает о будущем, в котором мы сможем использовать биологическую обратную связь для оценки уровня нашего личного благополучия. «Если картина экспрессии генов поможет узнать мнение нашего организма о том, правильно ли мы живем, то мы могли бы использовать это как объективный критерий, проводя над собой небольшие эксперименты – меняя образ жизни несколькими способами, чтобы посмотреть, как это скажется на нашем молекулярном благополучии; вероятно, это удастся делать до того, как разовьется явная болезнь». Да, таким способом можно будет выявить разницу между теми, кто на самом деле удовлетворен количеством своих социальных связей, и теми, кому их не хватает, между теми, кто связан крепкими узами с другими, и теми, кто нет. Несмотря на то что Коул пока не имеет возможности по-настоящему тестировать экспрессию генов у тех, кто доволен своими дружескими отношениями, он считает, что логика в этом есть. «Люди невероятно, глубоко и фундаментально социальны. Во всем мире невозможно найти ни одного по-настоящему одинокого человека. Наш мозг, предназначенный для общения, создания социальных сетей и сотрудничества, – это, на самом деле, то самое секретное оружие, сыгравшее огромную роль в стратегии выживания рода человеческого. Есть огромный смысл в том, что именно он помогает нам ощущать благополучие и безопасность, и в том, что именно психология избавляет нас от ощущения угрозы и неопределенности».

Этот вывод подтверждается несколькими исследованиями, в ходе которых удалось успешно проследить состояние здоровья испытуемых на протяжении всей их жизни. С людьми делать это труднее, чем с бабуинами и макаками, потому что человек, во-первых, живет дольше, а во-вторых, может в любой момент прекратить свое участие в исследовании. Но некоторые успешные попытки были щедро вознаграждены.

Самое исчерпывающее и длительное исследование началось в Гарвардском университете в 1937 году[397]. Арли Бок, «бесцеремонный, но очень толковый врач», отвечавший за медицинскую службу университета, долго вынашивал этот проект. Он начал с 268 тщательно отобранных второкурсников. Эти молодые люди прошли полное медицинское и психологическое обследование, социальные работники посетили их родителей для сбора семейного анамнеза. В 1938 году была добавлена еще одна группа, очень далекая от Гарварда. Это были юные (от одиннадцати до шестнадцати лет) жители беднейших кварталов Бостона. Каждые несколько лет ученые проводили медицинское обследование и оценивали психологическое состояние испытуемых. Всего за семьдесят пять лет, в течение которых проводилось исследование, ученые смогли пронаблюдать 724 человека.

Оригинальность грандиозного намерения Бока заключалась в том, что исследование было нацелено не на болезни, а на факторы, определяющие здоровую жизнь. Теперь, спустя семь с половиной десятилетий, был получен четкий ответ. В 2008 году руководителя исследования Джорджа Вайяна спросили: «Что вы выяснили?» Ответ был очень выразительным: «Мы выяснили, что на самом деле имеет значение в жизни – и это отношения с другими людьми».

Сейчас исследованием руководит Роберт Уолдингер. В ноябре 2015 года он фактически повторил ответ Вайяна в выступлении на конференции TED, которое удостоилось тридцати миллионов просмотров. «Самый отчетливый месседж, который мы получили за семидесятипятилетнее исследование, следующий: хорошие отношения делают нас счастливыми и здоровыми. Точка»[398].

Свое утверждение Уолдингер подкрепил тремя главными уроками, извлеченными из исследования. Первый: социальные связи делают нам добро, а одиночество убивает. Если вы дочитали книгу до этого места, то понимаете, почему это так и откуда мы это знаем. Второй урок заключается в том, что качество связей играет такую же, если не более важную, роль, в чем мы тоже уже убедились. «Конфликт плох для здоровья, а хорошие, теплые отношения помогают его сохранить», – сказал Уолдингер. Именно в этом аспекте гарвардское исследование привносит нечто новое и важное. В нем были задействованы люди, разменявшие девятый десяток. Анализируя данные, относящиеся к середине их жизни, ученые сумели понять, какие из них могли предсказать, «кто из этих восьмидесятилетних стариков будет счастливым, а кто – нет». Уолдингер и его группа собрали все, что они узнали о людях в возрасте пятидесяти лет. «О том, как они будут стареть, надо было судить не по уровню холестерина. Самое важное состояло в том, насколько они были удовлетворены своими отношениями. Люди, наиболее удовлетворенные в пятьдесят, были самыми здоровыми в восьмидесятилетнем возрасте. Добрые тесные отношения защитили их от грозных орудий старости». Хорошие отношения помогали лучше переносить физическую боль, если она возникала.

Третий урок заключается в том, что хорошие отношения защищают не только организм, но и мозг. Те, кто по-настоящему привязан к другому человеку, остаются психически здоровыми и в восемьдесят лет, сохраняя свои когнитивные способности. «Отношения могут не быть гладкими все время, – подчеркнул Уолдингер. – Люди могут иногда ссориться и препираться, но пока они чувствуют, что в трудную минуту могут положиться друг на друга, эти мелкие стычки не влияют на память».

Это удивительно, отмечает ученый, что, хотя некоторые нюансы являются новыми, мудрость, согласно которой дружеские отношения полезны для нас, не нова. «Она стара как мир. Так почему же ее было так трудно постичь и так легко игнорировать?» Почему, другими словами, критическая важность дружбы и прочных социальных уз так долго не привлекала внимания?

По мнению Уолдингера, так произошло, потому что мы, люди, любим быстрые решения. «Отношения сложны и запутанны, в тяжком труде сохранения семьи и удержания друзей нет ничего сексуального и гламурного. Это долгий путь, который никогда не кончается». Участники исследования, счастливо живущие на пенсии, трудились над своим счастьем. Они ценили и пестовали свои отношения. Они активно работали над заменой выбывающих друзей новыми сотоварищами. Они вкладывали в это свое время.

Урок, который мы все можем извлечь, даже проще трех пунктов Уолдингера. Надо учесть всю эту скрупулезно собранную информацию о нашей врожденной запрограммированности на социальные связи, а затем, как любит говорить Стив Коул, «соответственно планировать свой день».

За то время, что я работала над книгой, мои мальчики несколько раз живо напомнили мне о важности друзей. Когда я приступила к ней, Джейк заканчивал среднюю школу. Когда работа подошла к концу, старшеклассником был уже Мэттью. Перед самым началом учебного года он решил провести последние летние выходные с друзьями. Они были очень дружны, эти мальчики. Так дружны, что один из них потом произнес на выпускном прочувствованную речь о своих друзьях, начав их перечень с Мэтти.

Однако, как мне казалось, именно в этот выходной Мэттью следовало написать заявление в колледж и доделать домашние задания, с которыми он, как всегда, затянул до последнего дня – летние радости так соблазнительны! Мне думалось, что последствия такого решения должны послужить уроком. Но Мэттью напомнил мне, что, возможно, это последний год, когда он сможет именно так провести выходные именно с этими друзьями. Кто знает, где будет каждый из них в начале следующего сентября? Мэттью уже начал создавать свою копилку важных и приятных воспоминаний, как это сделали его брат Джейк со своим другом Кристианом.

Читатель, признаюсь вам, я отпустила сына.

Благодарности

С кого же начинать эту приятную часть книги, как не с друзей? Грустная ирония заключается в том, что подготовка и написание книги о дружбе на самом деле разлучили меня с друзьями, хотя я изо всех сил старалась этого не допустить. Но все же люди, входящие и во внутренний, и во внешний круг моих друзей, были рядом во время долгого вынашивания книги. Они поддерживали меня морально, задавали полезные вопросы, предлагали свои истории. Мойра Бейли и Стефани Холмс были первыми читателями. Леа Макфарлейн и Сюзанна Майерс постоянно подгоняли меня – неделю за неделей – когда мне казалось, что я не справлюсь с массой возникавших трудностей или не смогу написать те тысячи слов, которые предстояло написать, а потом тысячами вычеркивать слова, оказавшиеся лишними. Многие другие развлекали или поддерживали меня, когда мне были нужны развлечения или помощь. Отдельное спасибо Эми и Тому Джекобсон, Элизабет Шварц, Дженни Макмагон, Дэну Долджину, членам «Подъемного клуба» (Стефани и Мойре, Сусанне Веннигер, Ширли Хедден, Лекси Ловелл, Саре Прюдомм и Клер Райт) за задушевные разговоры и неоценимую поддержку. Спасибо моим друзьям в Бруклине и Беркли-Кэррол, которые ежедневно демонстрировали мне важность единения. Спасибо моим однокашникам по школе и колледжу – они постоянно напоминали мне о непреходящей ценности неувядаемой дружбы.

Мне посчастливилось завести новых друзей за годы работы над книгой; главные среди них – Лорен Брент, Роберт Сейфарт и Дороти Чейни, Майкл Платт и Сьюзен Альбертс. Их мудрость и искреннее расположение, готовность снова и снова говорить со мной были очень важны, не говоря уже об удовольствии общения с ними. Когда в ноябре 2018 года умерла Дороти, я ощутила невосполнимую потерю – эта женщина могла бы стать моим задушевным другом, но я благодарна судьбе за то, что смогла общаться с ней хотя бы и это недолгое время. Особую признательность я должна выразить Роберту, который был для меня научным консультантом, по многу раз читал каждое написанное мною слово и делал книгу неизмеримо лучше на каждом этапе ее создания. Все ошибки и погрешности, оставшиеся в тексте, целиком и полностью на моей совести.

Выражаю также сердечную благодарность многим людям, которые не пожалели для меня своего драгоценного времени. Это мои источники. Многие из них появляются на страницах книги, но некоторые остались неназванными. О дружбе существует намного больше работ, чем я смогла включить в книгу, многие остались за бортом из-за недостатка времени и места. Однако каждая беседа, в которой мне довелось участвовать, каждый услышанный мною разговор, каждая прочитанная книга или статья – все это помогло лучше сформировать и углубить мое понимание темы. Трудно поблагодарить всех, с кем я говорила, но я попытаюсь.

Помимо Майкла Платта и Лорен Брент, я хочу поблагодарить Жизель Карабальо, Анхелину Руис Ламбидес, Лори Сантос, Линдсея Дрейтона, Сэма Ларсона, Апарну Чандрашекар, Майкла Монтегю, Дарио Маэстрипьери, Амори Мишель, Ричарда Роулинса, Мэттью Кесслера и всех сотрудников Карибского центра изучения приматов, благодаря которым вообще стало возможно посещение Кайо-Сантьяго. Остров оказался на пути жесточайшего урагана «Мария», был опустошен, но обезьяны каким-то образом уцелели, и в этом огромная заслуга сотрудников Центра. Ураган сильно изменил их жизнь. Они работали в невероятно трудных условиях, опираясь на самоотверженную помощь ученых и добровольные пожертвования со всего мира, для того чтобы сохранить животных и восстановить прежние условия на острове.

Хочу поблагодарить также сотрудников заповедника в Амбосели – Сьюзен Альбертс, Жанну Альтман, Бет Арчи, Дженни Тунг, Рафаэля Матутуа, Киньюа Варетере – и всех сотрудников проекта в Тортели-Лодж, чьими стараниями эта моя поездка стала поистине незабываемой. Я признательна Джоан Силк, Робину Данбару, Джулии Остнер, Оливеру Шульке, Юлии Фишер и Федерике Даль Паско за то, что они щедро делились со мной своими знаниями о бабуинах и мартышках. Спасибо Джону Капитанио, Бренде Маккоуэн и Тамаре Вайнштейн из Калифорнийского университета в Дейвисе и Стиву Коулу из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Благодарность Джиму Хаусу и Тони Антонуччи за то, что они пригласили меня в Мичиганский университет, Николасу Кристакису за его гостеприимство в Йельском университете и Клоду Фишеру за его теплый прием дома; Лайзе Беркман, Марку Лири, Марио Смоллу, Франсу де Ваалю, Джамилю Заки, Кэролин Цан-Вакслер, Эрику Нельсону, Яане Ювонен, Ларри Штейнбергу, Джеффу Холлу, Беверли Фер и Биллу Чопику за уделенное мне время. Спасибо также Дэну Грушке за вдохновение и за массу полезных сведений, почерпнутых мной из его книги; Френсису Макглону и Хокану Олафссону за их сведения о нежных прикосновениях. Благодарю также Сару Ллойд-Фокс, Лору Пиццаролли, Адама Клейнбаума, Эмму Темплтон и всех-всех-всех в лаборатории Уэтли, а также Джой Хирш за обсуждение согласованности работы мозга. Спасибо также Джулианне Холт-Лунстад, Берту Учино, Гэри Бернтсону, Луизе Хокли, Венди Гарднер, Биллу Патрику и Дженни де Йонг Гирвельд, Меган Гуннар, Дилан Ги и Дэну Абрамсу. Из сотрудников лаборатории Платта хочу поблагодарить Майкла Платта, Джеффа Адамса, Яо Цзян, Хейди Стеффен, Наза Белкайя и всех, кто радушно встретил меня и терпеливо объяснял, чем он занимается. Спасибо Нэнси Канвишер и Маргарет Ливингстон за то, что терпеливо относились к моим обращениям. Благодарность также Киту Хэмптону, Ариэлю Шенсе, Эндрю Пшибыльски, Кэндис Оджерс, Джеффу Хэнкоку, Мелиссе Хант и Трейси Деннис-Тайуори за то, что поделились со мной своими знаниями в области социальных медиа.

И наконец, хочу выразить глубочайшую признательность замечательным людям из школы на 74-й улице, участвующим в проекте Generation Xchange, за то, что они щедро делились со мной своими историями – Терезе Симен, Д’Энн Моррис, Поле Даттон, Линде Рикс, Терезе Бриссетт, Майклу Треверсу, Берте Веллингтон, Меноре Гарнер, Бернис Ливингстон, Барбаре Филлипс, Вайноне Принс, Барбаре Басс, Пэт Темплтон и Беатрис Джонс, благодаря которым у книги получилась естественная концовка.

Многие из названных выше людей читали главы книги и продолжали делиться со мной своей мудростью и знаниями. Еще раз хочу сказать, что все ошибки и неточности в книге – на моей совести.

Я благодарна моим бывшим и нынешним редакторам в Scientific American и в Scientific American Mind – в особенности Сету Флетчеру, Гэри Стиксу, Клаудии Уоллис, Кристин Озелли, Ингрид Викельгрен и Дэйзи Юхас – за предоставленную мне возможность писать о дружбе, прикосновениях, эмпатии, бабуинах и многом-многом другом по мере того, как я изучала различные идеи в процессе создания книги.

К счастью, мой агент Дориан Карчмар является и моей близкой подругой. Ее вера в меня и в проект не давали мне пасть духом. Я благодарна моему редактору Куинь До в издательстве W. W. Norton за несокрушимый энтузиазм с самого начала работы. Сердечно благодарю также Дорон Вебер и Фонд Альфреда Слоуна за щедрую поддержку.

И наконец, спасибо моей семье. Нэнси Редмонд и Лэнсу Хернингу за дружбу и помощь в самые трудные времена. Спасибо моим сыновьям Джейкобу, Мэттью и Алексу, которые позволили мне писать о них, а также Кристиану Деннису, моему четвертому сыну, – за ту же любезность. И главное, я благодарна моему мужу, Марку Джасту, который всегда оставался мне лучшим другом, невзирая на трудные моменты в нашей совместной жизни. После прожитых вместе тридцати с лишним лет наши отношения остаются прочными, позитивными и равноправными. Я от души надеюсь, что и в восемьдесят лет мы будем вместе. Все вы часть моего внутреннего круга друзей, и без вас я не могу представить свою жизнь.

Примечания

1

Детали повествования о Кайо-Сантьяго почерпнуты автором из многочисленных интервью и нескольких исторических источников. Самые важные из них – статьи, написанные Мэттом Кесслером и Ричардом Роулинзом. См. Kessler M. and Rawlins R. A 75-Year Pictorial History of the Cayo Santiago Rhesus Monkey Colony. American Journal of Primatology. 2016. 78 (1): 6–43; Rawlins R. and Kessler M. The History of the Cayo Santiago Colony. The Cayo Santiago Macaques: History, Behavior, and Biology. SUNY Press, 1986. Помимо этого я опиралась на работу Донны Харауэй: Haraway D. A Semiotics of the Naturalistic Field: From C. R. Carpenter to S. A. Altmann, 1930–1955, опубликованную в книге Primate Visions: Gender, Race, and Nature in the World of Modern Science. Routledge, 2013.

2

Об этом рассказывает Джекки Буль в документальном фильме Жана-Кристофа Рибо и Джека Зильбермана Primates de Caraïbe (2013).

3

Я брала множество интервью у Лорен Брент. Несколько из них – на острове Кайо-Сантьяго в мае 2016 года. Помимо этого мы общались по телефону, на конференции в Йельском университете в ноябре 2015 года, а также в Эксетерском университете в декабре 2017 года.

4

См. сайт проекта BRAIN Initiative, https://braininitiative.nih.gov.

5

Всемирно популярная песня (название переводится с английского как «Дай мне шанс») группы A-Ha. – Здесь и далее прим. ред.

6

“На обочине научных исследований”: Fehr B. Friendship Processes. Vol. 12. Sage, 1996. Chap. 1; Silk J. Using the ‘F’ – Word in Primatology. Behavior. 2002. 139 (2–3): 421. См. также интервью с Фер, Силк, Робертом Зейфартом, Николасом Кристакисом и многими другими.

7

Lewis C. The Four Loves. Houghton Mifflin Harcourt, 1991.

8

Seyfarth R. and Cheney D. The Evolutionary Origins of Friendship. Annual Revue of Psychology. 2012. 63: 153–177.

9

Faustino A. et al., Mechanisms of Social Buffering of Fear in Zebrafish. Scientific Reports. 2017. 7: 44329.

10

Kendrick K. et al. Sheep Don’t Forget a Face. Nature. 2001. 414 (6860): 165.

11

De Waal F. Are We Smart Enough to Know How Smart Animals Are? W. W. Norton & Company, 2016. P. 25.

12

Присутствие друга может ослабить…: Wittig R. et al. Social Support Reduces Stress Hormone Levels in Wild Chimpanzees across Stressful Events and Everyday Affiliations. Nature Communications. 2016. 7: 13361; Schnall S. et al. Social Support and the Perception of Geographical Slant. Journal of Experimental Social Psychology. 2008. 44 (5): 1246–1255; Coan J. et al. Lending a Hand: Social Regulation of the Neural Response to Threat. Psychological Science. 2006. 17 (12): 1032–1039.

13

См. главу 9.

14

Manninen S. et al. Social Laughter Triggers Endogenous Opioid Release in Humans. Journal of Neuroscience. 2017. 37 (25): 6125–6131.

15

На Кайо я побывала дважды – в июле 2015 и в мае 2016 года – и подробно беседовала на эту тему с учеными, ассистентами и служителями.

16

В дополнение к разнообразным услышанным на острове историям, в которых подробно повествуется о том, как организована жизнь местных обезьян, много сведений об этом можно почерпнуть из таких научных статей, как, например, работа Watson K. et al. Genetic Influences on Social Attention in Free-Ranging Rhesus Macaques. Animal Behaviour. 2015. 103: 267–275.

17

Fisher E. How to Be Loved: A Memoir of Lifesaving Friendship. Houghton Mifflin Harcourt, 2019. Reviewed in the New York Times Book Review. 2019. March 3.

18

Newcomb T. The Acquaintance Process. New York: Holt, Rinehart & Winston, 1961.

19

Виртуальный баскетбол, серия компьютерных игр в жанре спортивного симулятора.

20

Оригинальные карнавальные костюмы – маска и комбинезон из спандекса, плотно обтягивающие тело, – создающие образы известных супергероев (Человека-паука, Бэтмена, Супермена и др.).

21

История отношений Боулби и Хайнда почерпнута мною из нескольких источников: Van Der Horst F. et al. John Bowlby and Ethology: An Annotated Interview with Robert Hinde. Attachment and Human Development. 2007. 9 (4): 321–335; Bateson P. et al. Robert Aubrey Hinde CBE, 26 October 1923–23 December 2016. Biographical Memoirs of Fellows of the Royal Society. 2018. 65: 151–177; Goodall J. et al. Remembering My Mentor: Robert Hinde. www.janegoodall.org

22

Van Der Horst F. et al. John Bowlby. P. 325.

23

Bowlby J. Forty-Four Juvenile Thieves: Their Characters and Home-Life. London: Ballière, Tindall & Cox, 1946.

24

Pakaluk M., ed. Other Selves: Philosophers on Friendship. Hackett, 1991.

25

См. также: Nehamas A. On Friendship. Basic Books, 2016.

26

Ibid. P. 62.

27

Pakaluk. Other Selves. P. 1.

28

Ibid. P. 34. Более подробное обсуждение философских взглядов Аристотеля на дружбу см.: Nehamas. On Friendship. Chap. 1.

29

Nehamas. On Friendship. P. 51.

30

James W. Letters of William James. Atlantic Monthly Press, 1920. P. 109.

31

Durkheim É. Suicide: A Study in Sociology. Free Press, 1897/1997.

32

Blum D. Love at Goon Park: Harry Harlow and the Science of Affection. Basic Books, 2002/2011. P. 37–40.

33

Spitz R. Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood. The Psychoanalytic Study of the Child. 1945. 1 (1): 53–74.

34

Spitz R. Hospitalism: A Follow-Up Report on Investigation Described in Volume I, 1945. The Psychoanalytic Study of the Child. 1946. 2 (1): 113–117.

35

Blum. Love at Goon Park. P. 52.

36

Ibid. P. 53.

37

О влиянии этологии и лично Роберта Хайнда на Боулби см.: John Bowlby and Ethology: An Annotated Interwiew with Robert Hinde. Attachment and Human Development. 2007. 9 (4); Hrdy S. Mother Nature. Random House, 1999. Chap. 16; о Джоне Боулби и Всемирной организации здравоохранения см.: Maternal Care and Mental Health: A Report Prepared on Behalf of the World Health Organization as a Contribution to the United Nations Programme for the Welfare of Homeless Children. Bulletin of the World Health Organization. 1951. 3: 355–534.

38

Konner M. The Evolution of Childhood: Relationships, Emotions, Mind. Belknap Press, 2010. P. 70–72; Alcock J. The Triumph of Sociobiology. Oxford University Press, 2001. P. 94; Burkhardt R. Patterns of Behavior: Konrad Lorenz, Niko Tinbergen, and the Founding of Ethology. University of Chicago Press, 2005; биографии и достижения этих троих ученых описаны в книге Дэйла Петерсона: Peterson D. Jane Goodall: The Woman Who Redefined Man. Houghton Mifflin Harcourt, 2014. Chap. 19.

39

Von Frisch K. The Dance Language and Orientation of Bees. Harvard University Press, 1967.

40

Tinbergen N. The Study of Instinct. Clarendon Press, 1951; Bateson P. and Laland K. Tinbergen’s Four Questions: An Appreciation and an Update. Trends in Ecology and Evolution. 2013. 28 (12): 712–718.

41

Lorenz K. Companions as Factors in the Bird’s Environment. Studies in Animal and Human Behavior. 1970. 1: 101–258; Hrdy. Mother Nature. P. 197 (photo).

42

Исследования Хайнда были подытожены в книге Боулби: Bowlby J., Separation: Anxiety and Anger. Basic Books, 1973. P. 60–74; см. также, например, Hinde R. and Spencer-Booth Y. Effects of Brief Separation from Mother on Rhesus Monkeys. Science. 1971. 173 (3992): 111–118.

43

Хайнд как наставник хорошо описан в книге: Peterson D., Jane Goodall, Chap. 19, и в книге Goodall J. et al. Remembering My Mentor.

44

Van Der Horst et al. John Bowlby.

45

Blum. Love at Goon Park. Обе цитаты взяты из “Введения” к изданию 2011 года.

46

Bowlby J. The Nature of the Child’s Tie to His Mother. International Journal of Psychoanalysis. 1958. 39: 350–373.

47

Bowlby J. Attachment. Basic Books, 1969/1982. P. 180.

48

Цит. по: Боулби Д. Привязанность. M.: Гардарики, 2003.

49

Ibid. P. 207–208.

50

Источники о работе Альтмана на острове Кайо: Wilson E. Naturalist. Island Press, 2013. Chap. 16; Lord of the Ants. Nova / WGBH by Windfall Films and Neil Patterson Production, 2008; Haraway. Primate Vision. Chap. 5.

51

“Мы на 95 % уверены…” Это говорит Альтман в фильме Lord of the Ants (“Повелитель муравьев”).

52

“Мне пришлось выбрать какой-то один… вид животных…”: Wilson. Naturalist. Chap. 1. Loc. 187. Kindle. В этих воспоминаниях описано также детство Уилсона.

53

Wilson. Naturalist. Chap. 10. Loc. 1955.

54

Zimmer K. Evolution: The Triumph of an Idea. Harper Collins, 2001. P. 86. Данная книга послужила также главным источником сведений для этой краткой истории научной мысли в области теории естественного отбора и наследственности.

55

Ibid. P. 93.

56

Материал для этой истории я почерпнула, помимо Циммера, у Уилсона из книги “Натуралист”; Naturalist. Chap. 7.

57

Слова самого Альтмана из фильма “Повелитель муравьев”.

58

Детали истории Кайо-Сантьяго взяты из многих интервью и из нескольких литературных источников. Самыми важными из них стали исторические статьи, написанные Кесслером и Роулинзом. Kessler and Rawlins. A 75-Year Pictorial History; Rawlins and Kessler. History of the Cayo; Haraway. Primate Visions.

59

Рассказ Карпентера об устройстве колонии обезьян на Кайо-Сантьяго воспроизведен в книге Роулинза и Кесслера: Rawlins and Kessler. History of the Cayo. P. 14–21.

60

Цитируется по книге Haraway. Primate Visions. P. 93.

61

Altmann S. A Field Study of the Sociobiology of Rhesus Monkeys, Macaca mulatta. Annals of the New York Academy of Science, 1962.

62

Wilson. Naturalist. Chap. 16. Loc. 3884.

63

Ibid. Loc. 3897.

64

Фильм “Повелитель муравьев”.

65

“Что – вынуждены мы спросить…”: Wilson E. Sociobiology: The New Synthesis. Harvard University Press, 1975/2000. P. 1.

66

Wilson. Naturalist. Chap. 16. Loc. 3964.

67

Hamilton W. The Genetical Evolution of Social Behaviour I. Journal of Theoretical Biology. 1964. 7 (1): 1–16.

68

“…Совершенно не умел выступать перед аудиторией…”: это признание упоминается в сборнике статей Роберта Трайверса: Natural Selection and Social Theory: Collected Papers of Robert Trivers. Oxford University Press, 2002. P. 10.

69

Уилсон рассказывает об этом разговоре с Гамильтоном в Naturalist. Chap. 16.

70

Williams G. Adaptation and Natural Selection. Princeton University Press, 1966.

71

Trivers R. The Evolution of Reciprocal Altruism. Quarterly Review of Biology. 1971. 46 (1): 35–57.

72

Wilson. Sociobiology. Chap. 1. Loc. 17102.

73

“Сравнивая человека…” Ibid. Chap. 27. Loc. 17102.

74

Allen E. et al. Against ‘Sociobiology’. New York Review of Books. 1975. November 13.

75

Rensberger B. Sociobiology: Updating Darwin on Behavior. New York Times. 1975. May 28. P. 1.

76

Why You Do What You Do. Time. 1977. August 1.

77

Hrdy S. Mothers and Others: The Evolutionary Origins of Mutual Understanding. Harvard University Press, 2009. P. 6.

78

Konner. Evolution of Childhood. P. 89.

79

Интервью автора с Марком Джонсоном.

80

Bowlby. Attachment. P. 265.

81

Лекции Канвишер можно послушать и посмотреть на сайте МИТ по адресу: https://nancysbraintalks.mit.edu/video/humans-are-highly-social-species.

82

MacLean P. and Kral V. A Triune Concept of the Brain and Behaviour. University of Toronto Press, 1973.

83

Собирая сведения о социальном мозге, я опиралась на многочисленные интервью, лекции и литературные источники, например, на работы Майкла Платта, Талии Уэтли, Кэролин Паркинсон и Ральфа Адольфса; Tremblay S. et al. Social Decision-Making and the Brain: A Comparative Perspective. Trends in Cognitive Sciences. 2017. 21 (4): 265–276; Parkinson C. and Wheatley T. The Repurposed Social Brain. Trends in Cognitive Sciences. 2015. 19 (3): 133–41; Adolphs R. The Social Brain: Neural Basis of Social Knowledge. Annual Review of Psychology. 2009. 60: 693–716.

84

Интервью автора с Сарой Ллойд-Фокс.

85

Johnson M., Bolhuis J., and Horn G. Interaction between Acquired Preferences and Developing Predispositions during Imprinting. Animal Behaviour. 1985. 33 (3): 1000–1006.

86

Johnson M. Memories of Mother. New Scientist. 1988. 117 (1600): 60–62.

87

Jones W. and Klin A. Attention to Eyes Is Present but in Decline in 2–6-month-old Infants Later Diagnosed with Autism. Nature. 2013. 504 (7480): 427.

88

Jenkins R., Dowsett A., and Burton A. How Many Faces Do People Know? Proceedings of the Royal Society B. 2018. 285 (1888): 20181319.

89

Barrett L. How Emotions Are Made: The Secret Life of the Brain. Houghton, Mifflin Harcourt, 2017.

90

Goren C. et al. Visual Following and Pattern Discrimination of Face-like Stimuli by Newborn Infants. Pediatrics. 1975. 56 (4): 544–549.

91

Johnson M. et al. Newborn Preferential Tracking of Face-like Stimuli and Its Subsequent Decline. Cognition. 1991. 40 (1–2): 1–19.

92

Выступление Нэнси Канвишер на TED-конференции, март 2014 года.

93

Kanwisher N. et al. The Fusiform Face Area: A Module in Human Extrastriate Cortex Specialized for Face Perception. Journal of Neuroscience. 1997. 17 (11): 4302–4311.

94

Arcaro M. et al. Seeing Faces Is Necessary for Face-Domain Formation. Nature Neuroscience. 2017. 20 (10): 1404.

95

“…Проводя свой первый эксперимент…”: Lloyd-Fox S. et al. Social Perception in Infancy: A Near Infrared Spectroscopy Study. Child Development. 2009. 80 (4): 986–999.

96

Lloyd-Fox S. et al. Cortical Specialization to Social Stimuli from the First Days to Second Year of Life: A Rural Gambian Cohort. Developmental Cognitive Neuroscience. 2017. 25: 92–104.

97

Eliot L. What’s Going on in There? How the Brain and Mind Develop in the First Five Years of Life. Bantam Books, 1999. Chap. 10.

98

Lloyd-Fox S. et al. The Emergence of Cerebral Specialization for the Human Voice over the First Months of Life. Social Neuroscience. 2012. 7 (3): 317–330.

99

Интервью автора с Дэниелом Абрамсом; Abrams D. et al. Neural Circuits Underlying Mother’s Voice Perception Predict Social Communication Abilities in Children. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (22): 6295–6300.

100

Denworth L. The Social Power of Touch. Scientific American Mind. 2015. 26 (4): 30–39.

101

Интервью автора с Хоканом Олафссоном.

102

Помимо интервью с Хоканом Олафссоном и Фрэнсисом Макглоном, я почерпнула информацию на эту тему в литературе о нежных любовных прикосновениях – например, в статье McGlone F. et al. Discriminative and Affective Touch: Sensing and Feeling. Neuron. 2014. 82 (4): 737–755; Löken L. et al. Coding of Pleasant Touch by Unmyelinated Afferents in Humans. Nature Neuroscience. 2009. 12 (5): 547.

103

В сказке о Златовласке, аналогично Маше из «Трех медведей», молодая девушка пробует кашу из трех разных тарелок и обнаруживает, что ей нравится та, которая не слишком горячая и не слишком холодная. Принцип «необходимого количества» (или качества) применяется к широкому кругу дисциплин. В когнитивной науке и психологии развития он связан с предпочтением младенца уделять внимание событиям, которые не являются ни слишком простыми, ни слишком сложными для его представлений о мире.

104

Konner. Evolution of Childhood. P. 219–220.

105

Аутизм: Lloyd-Fox S. et al. Cortical Responses before 6 Months of Life Associate with Later Autism. European Journal of Neuroscience. 2018. 47 (6): 736–749.

106

Используются и другие варианты перевода этого термина (англ. theory of mind), например «модель психического состояния», «теория разума» и пр.

107

Интервью автора с Франсом де Ваалем; de Waal F. Putting the Altruism Back into Altruism. The Evolution of Empathy. Annual Review of Psychology. 2008. 59: 279–300.

108

Denworth L. I Feel Your Pain. Scientific American. 2017. 317 (6): 58–63.

109

Понятие «принятие перспективы» (англ. perspective taking) – акт восприятия ситуации с альтернативной точки зрения – связано с другими теориями и концепциями, включая теорию разума.

110

Интервью автора с Джамилем Заки.

111

Из лекции Франса де Вааля в Приматологическом обществе Великобритании, 2017 год.

112

Zahn-Waxler C. et al. Development of Concern for Others. Developmental Psychology. 1992. 28 (1): 126.

113

Из выступления Ребекки Сакс на конференции TEDGlobal в 2009 году, “Как мы читаем мысли друг друга” (How We Read Each Other’s Mind).

114

Tomasello M. Why We Cooperate. MIT Press, 2009.

115

Исследование 2015 года: Thrul J. and Kuntsche E. The Impact of Friends on Young Adults’ Drinking over the Course of the Evening: An Event-Level Analysis. Addiction. 2015. 110 (4): 619–626.

116

Achievements in Public Health, 1900–1999: Control of Infectious Diseases. Centers for Disease Control. MMWR Weekly. 1999. July 30. 48 (29): 621–629.

117

Hammond E. and Horn D. The relationship between Human Smoking habits and Death Rate: A Follow-up Study of 187,766 Men. Journal of the American Medical Association. 1954. 155 (15): 1316–1318. Главные аргументы авторов можно найти в статье: The Study That Helped Spur the U. S. Stop Smoking Movement. American Cancer Society. 2014. January 9. www.cancer.org.

118

Berkman L. and Breslow L. Health and Ways of Living: The Alameda County Study. Oxford University Press, 1983; Housman J. and Dorman S. The Alameda County Study: A Systematic, Chronological Review. Journal of Health Education. 2005. 36 (5): 302–308.

119

We Are Public Health, интервью с Леонардом Саймом 3 ноября 2013 года.

120

Здесь речь идет о фреймингемском исследовании сердечных заболеваний, об исследовании в округе Аламида и об исследовании общего состояния здоровья населения в Текумсе.

121

Napier J. Field Methods and Response Rates in the Tecumseh Community Health Study. American Journal of Public Health and the Nations Health. 1962. 52 (2): 208–216.

122

См.: Selye H. The Stress of Life. McGraw-Hill, 1956/1976. Помимо этого, часть информации я получила из интервью с Джеймсом Хаузом.

123

Selye. Stress of Life. Preface to the Revised Edition. P. xiii.

124

Cassel J. The Contribution of the Social Environment to Host Resistance: The Fourth Wade Hampton Frost Lecture. American Journal of Epidemiology. 1976. 104 (2): 107–123; Cobb S. Social Support as a Moderator of Life Stress. Psychosomatic Medicine. 1976.

125

House J. Work Stress and Social Support. Addison-Wesley Series on Occupational Stress. 1983. P. 14.

126

Интервью автора с Лайзой Беркман.

127

Berkman L. and Syme S. Social Networks, Host Resistance, and Mortality: A Nine-Year Follow-up Study of Alameda County Residents. American Journal of Epidemiology. 1979. 109 (2): 186–204.

128

Эти комментарии и многие детали, касающиеся этой темы, почерпнуты из интервью с Джеймсом Хаузом и Деброй Амберсон.

129

House J. et al. Social Relationships and Health. Science. 1988. 241 (4865): 540–545.

130

Скачка в ночь с 18 на 19 апреля 1775 года американского патриота Пола Ревира, несшего повстанцам весть о приближении отрядов англичан, ознаменовала начало войны за независимость в США.

131

Holt-Lunstad J. et al. Social Relationships and Mortality Risk: A Meta-Analytic Review. PLoS Medicine. 2010. 7: e1000316.

132

James W. Principles of Psychology. New York: Holt, 1890/1918. Vol. 2. P. 450.

133

Cacioppo J. and Tassinary L. Inferring Psychological Significance from Physiological Signals. American Psychologist. 1990. 45 (1): 16.

134

“…Летать на пушечных ядрах”. Интервью автора со Стивом Коулом. Дополнительные сведения о Качоппо, который умер в марте 2018 года, были почерпнуты у его многочисленных коллег и из речи по поводу награждения премией: American Psychologist. 2002. November. 57 (11): 817–831.

135

Cacioppo J. and Berntson G. Social Psychological Contributions to the Decade of the Brain: Doctrine of Multilevel Analysis. American Psychologist. 1992. 47 (8): 1019.

136

Интервью автора с Гэри Бернтсоном.

137

Kiecolt-Glaser J. et al. Slowing of Wound Healing by Psychological Stress. The Lancet. 1995. 346 (8984): 1194–1196.

138

Uchino B. et al. The Relationship between Social Support and Physiological Processes: A Review with Emphasis on Underlying Mechanisms and Implication for Health. Psychological Bulletin. 1996. 119 (3): 488.

139

Интервью автора с Гэри Бернтсоном и Луисом Хокли. См. также: Cacioppo J. et al. Lonely Traits and Concomitant Physiological Processes: The MacArthur Social Neuroscience Studies. International Journal of Psychophysiology. 2000. 35 (2–3): 143–54.

140

Hawkley L. and Cacioppo J. Loneliness Matters: A Theoretical and Empirical Review of Consequences and Mechanisms. Annals of Behavioral Medicine. 2010. 40 (2): 218–227.

141

Песня американского певца и музыканта Эрика Кармена (название переводится как «Совсем один»).

142

Cacioppo J. What’s Social about Social Neuroscience? Keynote address, Society for Social Neuroscience, 2015.

143

Интервью автора с Луизой Хокли.

144

Tillich P. Let Us Dare to Have Solitude. Union Seminary Quarterly Review. May 1957.

145

Gierveld J. A Review of Loneliness: Concept and Definitions, Determinants and Consequences. Reviews in Clinical Gerontology. 1998. 8 (1): 73–80.

146

Интервью автора с Дженни де Йонг Гирвелд.

147

Cacioppo J. and Patrick W. Loneliness: Human Nature and the Need for Social Connection. W. W. Norton & Company, 2008. P. 8.

148

Сведения об этих исследованиях почерпнуты из интервью автора с Гэри Бернтсоном и Луизой Хокли, а также из: Cacioppo and Patrick. Loneliness, и из различных журнальных статей.

149

Речь идет о “Чикагском исследовании изменений состояния здоровья в связи со старением и социальными отношениями” (Chicago Health Aging and Social Relations Study – CHASRS).

150

Cacioppo and Patrick. Loneliness.

151

Fratiglioni L. et al. Influence of Social Network on Occurrence of Dementia: A Community-Based Longitudinal Study. The Lancet. 2000. 355 (9212): 1315–1319.

152

Cacioppo. What’s Social.

153

Cacioppo and Patrick. Loneliness. P. 15.

154

Ibid. P. 172.

155

Cohen S. et al. Social Ties and Susceptibility to the Common Cold. JAMA. 1997. 277 (24): 1940–1944.

156

Marmot M. The Status Syndrome: How Social Standing Affects Our Health and Longevity. Henry Holt, 2004. Introduction.

157

Интервью автора с Бертом Учино и лекция Учино, прочитанная им в Университете Британской Колумбии 30 октября 2014 года. Важные для понимания этой темы журнальные статьи: Campo R. et al. The Assessment of Positivity and Negativity in Social Networks: The Reliability and Validity of the Social Relationship Index. Journal of Community Psychology. 2009. 37 (4): 471–486; Holt-Lunstad J. et al. On the Importance of Relationship Quality: The Impact of Ambivalence in Friendships on Cardiovascular Functioning. Annals of Behavioral Medicine. 2007. 33 (3): 278–290.

158

Подробнее о том, как оценивают амбивалентность отношений, см.: Campo R. et al. The Assessment of Positivity.

159

Desjardins J. et al. Female Genomic Response to Mate Information. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2010. 107 (49): 21176–21180.

160

Berkman L. and Seeman T. The Influence of Social Relationships on Aging and the Development of Cardiovascular Disease: A Review. Postgraduate Medical Journal. 1986. 62 (730): 805.

161

Везде, где это не оговорено особо, все подробности, относящиеся к этой теме, почерпнуты из интервью со Стивом Коулом.

162

Из выступления Стива Коула о социальной регуляции экспрессии генов на встрече, организованной Фондом психокультурных исследований (2012 год).

163

Cole S. Psychosocial Influences on HIV-1 Disease Progression: Neural, Endocrine, and Virologic Mechanisms. Psychosomatic Medicine. 2008. 70 (5): 562–568.

164

Cole S. et al. Social Regulation of Gene Expression in Human Leukocytes. Genome Biology. 2007. 8 (9): R189.

165

Главным источником для этого раздела послужили следующие работы: Konner. Evolution of Childhood. Chap. 11; Hartup W. and Stevens N. Friendships and Adaptation in the Life Course. Psychological Bulletin. 1997. 121 (3): 355; Hartup W. Social Relationships and Their Developmental Significance. American Psychologist. 1989. 44 (2): 120.

166

Концепция горизонтальных и вертикальных отношений представлена в книге Хартапа “Социальные отношения” (Hartup. Social Relationships).

167

“Когда их просят…”: Fehr B. Friendship Process. Sage, 1996. P. 16.

168

Еще один важный источник для этой главы: Rubin K. et al. Peer Interactions, Relationships, and Groups. Child and Adolescent Development: An Advanced Course, eds. William Damon et al. Wiley, 2008. P. 141–180.

169

Kagan J. Temperament. Encyclopedia on Early Childhood Development [online]. Montreal, Quebec: Centre of Excellence for Early Childhood Development, 2005. 1–4, Rev. April 2012.

170

Rubin et al. Peer Interactions. P. 56.

171

Brown S. Play: How It Shapes the Brain, Opens Imagination, and Invigorates the Soul. Penguin Group, 2009. P. 5; см. также: Konner. Evolution of Childhood. P. 95.

172

Цитируется по: Langer E. Jaak Panksepp, ‘Rat Tickler’ Who Revealed Emotional Lives of Animals, Dies at 73. Washington Post. 2001. April 21.

173

Brown. Play. P. 28.

174

Цит. по: Браун С., Воган К. Игра. Как она влияет на наше воображение, мозг и здоровье. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2015.

175

Ibid. P. 32.

176

Burghart G. Defining and Recognizing Play. The Oxford Handbook of the Development of Play, ed. Anthony D. Pellegrini. Oxford University Press, 2011; Aamodt S. and Wang S. Part Four: The Serious Business of Play. Welcome to Your Child’s Brain. Oneworld, 2011.

177

Weintraub P. Discover Interview: Jaak Panksepp Pinned Down Humanity’s 7 Primal Emotions. Discover. 2012. May 31.

178

Процитировано у Брауна: Brown. Play. P. 39.

179

Описано у Брауна: Brown. Play. P. 33–34. См. также: Bekoff M. and Byers J., eds., Animal Play: Evolutionary, Comparative and Ecological Perspectives. Cambridge University Press, 1998.

180

Основными источниками для данного раздела послужили следующие работы: Konner. Evolution of Childhood; Rubin et al. Peer Interactions; и интервью автора с Яаной Ювонен.

181

CBS Evening News with Jeff Flor. 2017. November 24.

182

Интервью автора с Яаной Ювонен. Использовались также статьи, написанные в ходе этой работы: Schacter H. and Juvonen J. Dynamic Changes in Peer Victimization and Adjustment across Middle School: Does Friends’ Victimization Alleviate Distress? Child Development. 2018; Lessard L. and Juvonen J. Friendless Adolescents: Do Perception of Social Threat Account for Their Internalizing Difficulties and Continued Friendlessness? Journal of Research on Adolescence. 2018. 28 (2): 277–283.

183

Lessard and Juvonen. Friendless Adolescents.

184

Краткое изложение см.: Juvonen J. et al. Bullying. Encyclopedia of Mental Health. 2nd ed. Academic Press, 2018.

185

Schacter and Juvonen. Dynamic Changes.

186

Brown B. The Role of Peer Groups in Adolescents’ Adjustment to Secondary School. Peer Relationships in Child Development, eds. T. J. Berndt and G. W. Ladd. Oxford, UK: John Wiley & Sons, 1989. P. 188–215.

187

Музыкальный молодежный телефильм (англ. High School Musical) кинокомпании Уолта Диснея.

188

Hubel D. and Wiesel T. Receptive Fields, Binocular Interaction and Functional Architecture in the Cat’s Visual Cortex. Journal of Physiology. 1962. 160 (1): 106–154. При желании более подробно ознакомиться с историей этого открытия см.: Denworth L. I Can Hear Your Whisper: An Intimate Journey through the Science of Sound and Language. Dutton, 2014. P. 31–33.

189

Five Numbers to Remember about Early Childhood Development. Center on the Developing Child, Harvard University. http://www.developingchild.harvard.edu

190

Giedd J. et al. Brain Development during Childhood and Adolescrnce: A Longitudinal MRI Study. Nature Neuroscience. 1999. 2 (10): 861.

191

Интервью с Джеем Гьеддом в серии “Мозг подростка: взгляд изнутри” документального сериала “На передовой”, январь 2002 года.

192

National Vital Statistics Report. 2018. July 26. 67 (5); Casey B. et al. The Adolescent Brain. Annals of the New York Academy of Sciences. 2008. 1124 (1): 111–126.

193

Casey et al. The Adolescent Brain.

194

Casey B. Twelfth Jeffrey Lecture on Cognitive Neuroscience. UCLA. 2012. January 26.

195

Эта история с Беном и ее влияние на Штейнберга описаны в его книге: Steinberg L. Age of Opportunity: Lessons from the New Science of Adolescence. Houghton Mifflin Harcourt, 2014. Chap. 5.

196

Приведенные факты и данные о склонности подростков рисковать взяты именно из этой книги: Steinberg. Age of Opportunity. P. 93.

197

Интервью автора с Лоуренсом Штейнбергом. См. также Albert D. et al. The Teenage Brain: Peer Influence on Adolescent Decision Making. Current Directions in Psychological Science. 2013. 22 (2): 114–120.

198

Logue S. et al. Adolescent Mice, Unlike Adults, Consume More Alcohol in the Presence of Peers Than Alone. Developmental Science. 2014. 17 (1): 79–85.

199

Steinberg. Age of Opportunity. P. 95.

200

Faustino et al. Mechanisms of Social Buffering.

201

Wittig et al. Social Support. P. 13361.

202

Seltzer L. et al. Social Vocalizations Can Release Oxytocin in Humans. Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2010. 277 (1694): 2661–2666.

203

Gee D. et al. Maternal Buffering of Human Amygdala-Prefrontal Circuitry during Childhood but Not during Adolescence. Psychological Science. 2014. 25 (11): 2067–2078.

204

Adams R. et al. The Presence of a Best Friend Buffers Effects of Negative Experiences. Developmental Psychology. 2011. 47 (6): 1786.

205

Интервью автора с Меган Гуннар. Это исследование, как и многие другие, упоминается в статье: Gunnar M. Social Buffering of Stress in Development: A Career Perspective. Perspectives on Psychological Science. 2017. 12 (3): 355–373.

206

Я посетила Амбосели вместе с Альбертс в марте 2018 года.

207

Silk J. et al. Social Bonds of Female Baboons Enhance Infant Survival. Science. 2003. 302 (5648): 1231–1234.

208

Humphrey N. The Social Function of Intellect. Growing Points in Ethology. Eds. P. P. G. Bateson and R. A. Hinde. Cambridge University Press, 1976. P. 303–317.

209

Byrne R. and Whiten A., eds. Machiavellian Intelligence: Social Expertise and the Evolution of Intellect in Monkeys, Apes, and Humans. Oxford University Press, 1990.

210

Dunbar R. The Social Brain Hypothesis. Evolutionary Anthropology: Issues, News, and Reviews. 1998. 6 (5): 178–190.

211

De Casien A. Primates Brain Size Is Predicted by Diet but Not Sociality. Nature Ecology and Evolution. 2017. 1 (5): 0112.

212

Venditti C. Evolution: Eating Away at the Social Brain. Nature Ecology and Evolution. 2017. 1 (5): 0122.

213

Интервью автора с Робертом Сейфартом.

214

Цитаты из интервью автора с Марком Лири. Некоторые детали приведены из видеоинтервью с Лири (http://vimeo.com/34785200) и из оригинальной статьи: Baumeister R. and Leary M. The Need to Belong: Desire for Interpersonal Attachments as a Fundamental Human Motivation. Psychological Bulletin. 1995. 117 (3): 497.

215

Baumeister and Leary. Need to Belong.

216

Taylor S. The Tending Instinct: How Nurturing Is Essential to Who We Are and How We Live. Macmillan, 2002. Chap. 2. Loc. 290. Kindle.

217

Taylor S. et al. Biobehavioral Responses to Stress in Females: Tend-and-Befriend, Not Fight-or-Flight. Psychological Review. 2000. 107 (3): 411.

218

Taylor. Tending Instinct. Chap. 1. Loc. 153–165.

219

Еще одно интервью с Жанной Альтман; Altmann J. Motherhood, Methods and Monkeys: An Intertwined Professional and Personal Life. Leaders in Animal Behavior: The Second Generation, eds. L. Drickamer and D. Dewsbury. Cambridge University Press, 2009. P. 39–57.

220

Altmann J. Observational Study of Behavior: Sampling Methods. Behaviour. 1974. 49 (3–4): 227–266.

221

Об истории проекта Амбосели см.: Alberts S. and Altmann J. The Amboseli Baboon Research Project: 40 Years of Continuity and Change. Long-Term Field Studies of Primates, eds. P. Kappeler and D. Watts. Springer, Berlin; Heidelberg, 2012. P. 261–287.

222

Интервью автора с Робертом Сейфартом и Дороти Чейни.

223

Cheney D. and Seyfarth R. Baboon Metaphysics: The Evolution of a Social Mind. University of Chicago Press, 2008. P. 10–11.

224

Более подробно о применении звукозаписей см.: Cheney D. and Seyfarth R. How Monkeys See the World: Inside the Mind of Another Species (University of Chicago Press, 1990).

225

Cheney and Seyfarth. Baboon Metaphysics. P. 12.

226

Cheney D. et al. Social Relationships and Social Cognition in Nonhuman Primates. Science. 1986. 234 (4782): 1361–1366.

227

Smuts B. Sex and Friendship in Baboons. Aldine de Gruyter, 1985.

228

История Сильвии и Сьерры приведена в книге Чейни и Сейфарта “Метафизика у бабуинов”, c. 87–88.

229

Из интервью автора с Джоан Силк.

230

Silk. Using the ‘F’ – Word. P. 421.

231

Sloan R. Mr. Penumbra’s 24-Hour Bookstore. Farrar, Straus and Giroux, 2012. Loc. 448. Kindle.

232

Эти подробности о статье, посвященной силе социальных связей, почерпнуты из интервью автора с Джоан Силк и Сьюзен Альбертс.

233

См. Silk et al. Social Bonds of Female Baboons. P. 1231–1234; Bergman T. et al. Hierarchical Classification by Rank and Kinship in Baboons. Science. 2003. 302 (5648): 1234–1236.

234

Silk J. et al. Social Relationships among Adult Female Baboons (Papio Cynocephalus) I: Variation in the Strength of Social Bonds. Behavioral Ecology and Sociobiology. 2006. 61 (2): 183–195; Silk J. et al. Social Relationships among Adult Female Baboons (Papio cynocephalus) II: Variation in the Quality and Stability of Social Bonds. Behavioral Ecology and Sociobiology. 2006. 61 (2): 197–204.

235

Silk J. et al. The Benefits of Social Capital: Close Social Bonds among Female Baboons Enhance Offspring Survival. Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2009. 276 (1670): 3099–3104.

236

Silk J. et al. Strong and Consistent Social Bonds Enhance the Longevity of Female Baboons. Current Biology. 2010. 20 (15): 1359–1361.237

237

Archie E. et al. Social Affiliation Matters: Both Same-Sex and Opposite-Sex Relationships Predict Survival in Wild Female Baboons. Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2014. 281 (1793): 20141261.

238

Seyfarth R. and Cheney D. The Evolutionary Origins of Friendship. Annual Review of Psychology. 2012. 63: 153–177.

239

Caccioppo. What’s Social.

240

Hruschka D. Friendship: Development, Ecology, and Evolution of a Relationship. Vol. 5. University of California Press, 2010.

241

Watters E. Urban Tribes: A Generation Redefines Friendship, Family, and Commitment. Bloomsbury, 2003.

242

David-Barrett T. et al. Communication with Family and Friends across the Life Course. PloS One. 2016. 11 (11): e0165687.

243

Fehr. Friendship Processes. P. 82–83.

244

Laakasuo M. et al. The Company You Keep: Personality and Friendship Characteristics. Social Psychological and Personality Science. 2017. 8 (1): 66–73.

245

Все примеры взяты из работы Сары Мэттьюз: Matthews S. Friendship Styles. Aging and Everyday Life. Eds. J. Gubrium and J. Holstein. Blackwell, 2000. P. 155–194.

246

Miche M. et al. A Latent Class Analysis of Friendship Network Types and Their Predictors in Second Half of Life. Journal of Gerontology Series B: Psychological Sciences. 2013. 68 (4): 644–652.

247

Henrich J. et al. The Weirdest People in the World? Behavioral and Brain Sciences. 2010. 33 (2–3): 61–83.

248

Все эти примеры взяты из книги Грушки “Дружба”.

249

Hruschka. Friendship. P. 168.

250

Ibid. P. 184.

251

Интервью автора с Дэниелом Грушкой.

252

Kahn R. and Antonucci T. Convoys over the Life-Course: Attachment, Roles and Social Support. Life-Span Development and Behavior. Eds. P. Baltes and O. Brim. Academic Press, 1980. P. 253–286.

253

Интервью автора с Тони Антонуччи.

254

Детальное обсуждение этих статистических данных см.: Fischer C. Still Connected: Family and Friends in America Since 1970. Russell Sage Foundation, 2011. P. 44–49; Christakis N. and Fowler J. Connected: The Surprising Power of Our Social Networks and How They Shape Our Lives. Little, Brown, 2009. P. 18.

255

Christakis and Fowler. Connected. P. 18.

256

Вот эта статья: McPherson M. et al. Social Isolation in America: Changes in Core Discussion Networks over Two Decades. American Sociological Review. 2006. 71 (3): 353–375. Подробнее о происхождении упомянутых там же заголовков см.: Fischer. Still Connected. P. 1.

257

Более детальный рассказ можно найти в: Fischer. Still Connected. 1–2; Hruschka. Santa Fe Institute lecture. 2012. July 20.

258

Hampton K. et al. Core Networks, Social Isolation, and New Media: How Internet and Mobile Phone Use Is Related to Network Size and Diversity. Information, Communication and Society. 2011. 14 (1): 130–55.

259

Christakis and Fowler. Connected. P. 18.

260

Fischer. Still Connected. P. 48.

261

Christakis and Fowler. Connected. P. 18; Antonucci T. and Akiyama H. Social Networks in Adult Life and a Preliminary Examination of the Convoy Model. Journal of Gerontology. 1987. 42 (5): 519–27. Материал также почерпнут из интервью автора с Тони Антонуччи.

262

Antonucci T. et al. The Convoy Model: Explaining Social Relations from a Multidisciplinary Perspective. The Gerontologist. 2013. 54 (1): 82–92.

263

Интервью автора с Бертом Учино. См., кроме того: Kiecolt-Glaser J. and Newton T. Marriage and Health: His and Her. Psychological Bulletin. 2001. 127 (4): 472–503.

264

Jacksonville versus Mexico City: Bernard H. et al. Comparing Four Different Methods for Measuring Personal Social Networks. Social Networks. 1990. 19 (3): 179–215.

265

Finkel E. The All-or-Nothing Marriage. New York Times. 2014. February 14. SR1.

266

Об исследовании 1965 года см.: Watters E. The Way We Live Now: In My Tribe. New York Times Magazine. 2001. October 14.

267

Каких качеств люди ждут от супругов: Record Share of Americans Have Never Married. Pew Research Center, 2014. September 24.

268

“Девяносто процентов из нас…”: Goldfarb A. How to Maintain Sibling Relationships. New York Times. 2018. May 8.

269

“Из двух тысяч британцев…”: Saint Louis C. Debunking Myths about Estrangement. New York Times. 2017. December 20.

270

“В Соединенных Штатах…”: Agllias K. Family Estrangement: Aberration or Common Occurrence? Psychology Today (blog). 2014. September 8.

271

О социальных подписях. Первая статья: Saramäki J. et al. Persistence of Social Signatures in Human Communication. Proceedings of National Academy of Sciences. 2014. 111 (3): 942–947. Более масштабные исследования описаны в другой статье: Heydari S. et al. Multichannel Social Signatures and Persistence Features of Ego Networks. Applied Network Science. 2018. 3 (1): 8.

272

Lundberg G. and Steele M. Social Attraction-Patterns in a Village. Sociometry. 1938. P. 375–419.

273

Цит. по: Кристакис Н., Фаулер Дж. Связанные одной цепью. Как на нас влияют люди, которых мы никогда не видели. М.: Юнайтед Пресс, 2011.

274

Christakis and Fowler. Connected. P. xiii – xiv; интервью автора с Николасом Кристакисом.

275

Эта работа подробно описана в книге: Granovetter M. The Strength of Weak Ties. Social Networks. Ed. Samuel Leinhardt. Academic Press, 1977. P. 347–367.

276

Small M. Someone to Talk To. Oxford University Press, 2017.

277

Цитаты из интервью автора с Марио Луисом Смоллом.

278

Hruschka. Friendship. P. 140.

279

Jane Fonda and Lily Tomlin. TEDWomen, May 2015.

280

«Дрянные девчонки» (англ. Mean Girls) – американская комедия.

281

Hruschka. Friendship. P. 143.

282

Интервью автора с Джеффри Холлом.

283

Hall J. Sex Differences in Friendship Expectations: A Meta-Analysis. Journal of Social and Personal Relationships. 2011. 28 (6): 723–747.

284

Little League – некоммерческая организация, которая организует местные молодежные бейсбольные и софтбольные лиги по всей территории США.

285

Интервью автора с Венди Гарднер. См. также: Cheung E. et al. Emotionships: Examining People’s Emotion-Regulation Relationships and Their Consequences for Well-Being. Social Psychological and Personality Science. 2015. 6 (4): 407–414.

286

Aron A. et al. The Experimental Generation of Interpersonal Closeness: A Procedure and Some Preliminary Findings. Personality and Social Psychology Bulletin. 1997. 23 (4): 363–377.

287

См.: Jones D. Modern Love. New York Times. 2015. January 9.

288

Интервью автора с Беверли Фер.

289

Fehr. Friendship Processes. P. 10–11.

290

Hall J. How Many Hours Does It Take to Make a Friend? Journal of Social Personal Relationships. 2019. 36 (4): 1278–1296.

291

Подробности о проекте Холлендер можно найти здесь: www.areyoureallymyfriend.com.

292

Статистика от Центра Пью: Internet, Social Media Use and Device Ownership in U. S. Have Plateaued after Years of Growth. 2018. September 28; Social Media Fact Sheet. 2018. February 5: Teens, Social Media & Technology 2018. 2018. May 31.

293

Hampton K. and Wellman B. Lost and Saved… Again: The Moral Panic about the Loss of Community Takes Hold of Social Media. Contemporary Sociology. 2018. 47 (6): 643–651.

294

Twenge J. Have Smartphones Destroyed a Generation? The Atlantic. September 2017.

295

Интервью автора с Джеффом Хэнкоком и его выступление: Psychological Well-Being and Social Media Use: A Meta-Analysis. International Communication Association, May 2019.

296

Orben A. and Przybylski A. The Association Between Adolescent Well-Being and Digital Technology Use. Nature Human Behaviour. 2019. 3 (2): 173; см. также интервью автора с Орбен и Пшибыльски.

297

Интервью автора с Ариэлем Шенсой и Трейси Деннис-Тивари.

298

Yu R. et al. The Relationships That Matter: Social Network Site Use and Social Wellbeing among Older Adults in the United States of America. Ageing and Society. 2016. 36 (9): 1826–1852.

299

Hampton K. et al. Social Networking Sites and Our Lives. Pew Internet and American Life Project. 2011. 16: 1–85.

300

Hampton et al. Social Networking. P. 42.

301

Primack B. et al. Social Media Use and Perceived Social Isolation among Young Adults in the US. American Journal of Preventive Medicine. 2017. 53 (1): 1–8.

302

Интервью автора с Китом Хэмптоном.

303

Vitak J. et al. The Ties That Bond: Re-examining the Relationship between Facebook Use and Bonding Social Capital. 2011. 44th Hawaii International Conference on System Sciences. IEEE, 2011. P. 1–10.

304

Myruski S. et al. Digital Disruption? Maternal Mobile Device Use Is Related to Infant Social-Emotional Functioning. Developmental Studies. 2018. 21 (4): e12610.

305

Международная премия, ежегодно присуждаемая лучшим в мире веб-проектам.

306

Fischer. Still Connected. P. 9.

307

Ibid. P. 60.

308

Интервью автора с Кэндис Оджерс.

309

Yau J. and Reich S. Are the Qualities of Adolescents’ Offline Friendships Present in Digital Interactions? Adolescent Research Review. 2018. 3: 330–55.

310

Teens, Technology & Friendship. Pew Research Center. August 2015.

311

Richtel M. Growing Up Digital, Wired for Distraction. New York Times. 2010. November 21.

312

Orben A. et al. Social Media’s Enduring Effect on Adolescent Life Satisfaction. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2019. 116 (21): 10226–10228.

313

Klass P. When Social Media Is Really Problematic for Adolescents. New York Times. 2019. June 3.

314

Przybylski A. and Weinstein N. A Large-Scale Test of the Goldilocks Hypothesis: Quantifying the Relations between Digital-Screen Use and the Mental Well-Being of Adolescents. Psychological Science. 2017. 28 (2): 204–215.

315

Интервью автора с Николасом Кристакисом.

316

См. Zimmer C. She Has Her Mother’s Laugh: The Powers, Perversions and Potential of Heredity. Dutton, 2018. P. 264–267. Эта книга – прекрасный источник сведений о сложности наследования признаков, особенно глава 9.

317

Fowler J. et al. Model of Genetic Variation in Human Social Networks. Proceedings of the national Academy of Sciences. 2009. 106 (6): 1720–1724.

318

Fowler J. et al. Correlated Genotypes in Friendship Networks. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2011. 108 (5): 1993–1997.

319

Christakis N. and Fowler J. Friendship and Natural Selection. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2014. 111 (3): 10796–10801.

320

Platt M. Leaders in Social Neuroscience: An Interview with Dr. Michael Platt. Posted September 3, 2013, on www.social-neuroscience.org (сайт с тех пор был реорганизован, и эта страница больше не существует).

321

Интервью автора с Майклом Платтом.

322

Обезьянка Джордж – герой американского приключенческого мультипликационного фильма (англ. Curious George).

323

См., например: Hrdy. Mothers and Others. P. 1. Apes on a Plane.

324

Для того чтобы понять, как выглядят обезьяньи социальные сети на Кайо, см.: Brent L. et al. Genetic Origins of Social Networks in Rhesus Macaques. Scientific Reports. 2013. 3: 1042.

325

Lauren Brent, Lab Talk at the Human Nature Lab (под руководством Николаса Кристакиса). Yale University. November 5, 2015.

326

См., например: Snyder-Mackler N. et al. Social Status Alters Chromatin Accessibility and the Gene Regulatory Responses to Glucocorticoid Stimulation in Rhesus Macaques. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2019. 116 (4): 1219–1228; Lea A. et al. Dominance Rank-Associated Gene Expression Is Widespread, Sex-Specific, and a Precursor to High Social Status in Wild Male Baboons. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2018. 115 (52): E12163–12171.

327

Zimmer. She Has Her Mother’s Laugh. P. 277–281.

328

Brent. Genetic Origins.

329

Все личные подробности и прямые цитаты взяты из интервью автора с Джоном Капитанио.

330

Интервью автора с Джоном Капитанио. См. также: Capitanio J. Individual Differences in Emotionality: Social Temperament and Health. American Journal of Primatology. 2011. 73 (6): 507–515.

331

Интервью автора со Стивом Коулом.

332

Cole S. et al. Myeloid Differentiation Architecture of Leukocyte Transcriptome Dynamics in Perceived Social Isolation. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2015. 112 (49): 15142–15147.

333

Cole. Psychosocial Influences.

334

Sloan E. et al. Social Stress Enhances Sympathetic Innervation of Primate Lymph Nodes: Mechanisms and Implications for Viral Pathogenesis. Journal of Neuroscience. 2007. 27 (33): 8857–8865.

335

Capitanio J. and Cole S. Social Instability and Immunity in Rhesus Monkeys: The Role of the Sympathetic Nervous System. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2015. 370 (1669): 20140104.

336

Необычно в этом исследовании то, что в него были включены результаты, полученные как на людях, так и на макаках-резусах: Cole S. et al. Myeloid Differentiation Architecture of Leukocyte Transcriptome Dynamics in Perceived Social Isolation. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2015. 112 (49): 15142–15147.

337

Capitanio and Cole. Social Instability.

338

Miller G. et al. A Functional Genomic Fingerprint of Chronic Stress in Humans: Blunted Glucocorticoid and Increased NF-κB Signaling. Biological Psychiatry. 2006. 64 (4): 266–272.

339

Краткое изложение сути этого открытия см. в: Cole S. Human Social Genomics. PLoS Genetics. 2014. 10 (8): e1004601.

340

Kennedy D. and Adolphs R. The Social Brain in Psychiatry and Neurological Disorders. Trends in Cognitive Sciences. 2012. 16 (11): 559–572.

341

Интервью автора с Тальей Уэтли.

342

См.: Mitchell J. and Heatherton T. Components of a Social Brain. Cognitive Neuroscience IV. 2009. P. 951–958; Adolphs R. The Social Brain: Neural Basis of Social Knowledge. Annual Review of Psychology. 2009. 60: 693–716.

343

Этот пример похода на вечеринку я заимствовала с изменениями из статьи: Tremblay S. et al. Social Decision-Making and the Brain: A Comparative Perspective. Trends in Cognitive Science. 2017. 21 (4): 265–276. В статье также в деталях описано, какие области мозга отвечают за те или иные компоненты социального поведения.

344

Wharton E. A Backward Chance: Reminiscences. New York: D. Appleton & Company, 1934. P. 115.

345

Aron A. and Fraley B. Relationship Closeness as Including Other in the Self: Cognitive Underpinnings and Measures. Social Cognition. 1990. 17 (2): 140–160.

346

Gardner W. et al. When You and I Are ‘We,’ You Are Not Threatening: The Role of Self-Expansion in Social Comparison. Journal of Personality and Social Psychology. 2002. 82 (2): 239.

347

Эти примеры более подробно описаны в книге: Hruschka. Friendship.

348

Singer T. et al. Empathy for Pain Involves the Affective but Not Sensory Component of Pain. Science. 2004. 303 (5661): 1157–1162.

349

Denworth L. I Feel Your Pain. Scientific American. 2017. 317 (6): 58–63.

350

Beckes L. et al. Familiarity Promotes the Blurring of Self and Other in the Neural Representation of Threat. Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2012. 8 (6): 670–677.

351

См. также: Brent L. et al. The Neuroethology of Friendship. Annals of the New York Academy of Sciences. 2014. 1316 (1): 1–17.

352

Американский фильм (англ. Rebel Without a Cause), трижды номинированный на премию «Оскар». Подростковая драма, исследующая различия и конфликты между поколениями.

353

Ong W. et al. Neuronal Mechanisms of Strategic Cooperation. BioRxiv. 2018. P. 500850.

354

Большая часть этой работы конспективно описана в: Tremblay et al. Social Decision-Making.

355

Epstein R. Aroused: The History of Hormones and How They Control Just about Everything. W. W. Norton & Company, 2018.

356

Zak P. The Moral Molecule: How Trust Works. Penguin, 2013. P. 23.

357

Ferguson J. et al. Oxytocin in the Medial Amygdala Is Essential for Social Recognition in the Mouse. Journal of Neuroscience. 2001. 21 (20): 8278–8285; Donaldson Z. and Young L. Oxytocin, Vasopressin, and the Neurogenetics of Sociality. Science. 2008. 322 (5903): 900–904.

358

Chang S. and Platt M. Oxytocin and Social Cognition in Rhesus Macaques: Implications for Understanding and Treating Human Psychopathology. Brain Research. 2014. 1580: 57–68.

359

Для более подробного ознакомления с этой дискуссией см.: Tremblay et al. Social Decision-Making.

360

Crockford C. et al. Urinary Oxytocin and Social Bonding in Related and Unrelated Wild Chimpanzees. Proceedings of the Royal Society B: Biological Sciences. 2013. 280 (1755): 20122765.

361

Burkett J. et al. Oxytocin-Dependent Consolation Behavior in Rodents. Science. 2016. 351 (6271): 375–378.

362

Интервью автора с Джеймсом Беркеттом.

363

Интервью автора с Джамилем Заки.

364

Manninen S. et al. Social Laughter Triggers Endogenous Opioid Release in Humans. Journal of Neuroscience. 2017. 37 (25): 6125–6131.

365

Интервью автора с Кэролин Паркинсон.

366

Parkinson C. et al. Similar Neural Responses Predict Friendship. Nature Communications. 2018. 9 (1): 332.

367

Caldwell G. Let’s Take the Long Way Home: A Memoir of Friendship. Random House, 2010.

368

Американский фильм (англ. The Odd Couple). История двух разведенных мужчин, очень разных по характеру, которые решают жить вместе.

369

Описание дано Тальей Уэтли. К моменту выхода этой книги работа еще не была опубликована.

370

Интервью автора с Тальей Уэтли и Эммой Темплтон.

371

Bevilacqua D. et al. Brain-to-Brain Synchrony and Learning Outcomes Vary by Student-Teacher Dynamics: Evidence from a Real-World Classroom Electroencephalography Study. Journal of Cognitive Neuroscience. 2019. 31 (3): 401–411; Lu K. and Hao N. When Do We Fall in Neural Synchrony with Others? Social Cognitive and Affective Neuroscience. 2019.

372

Обзор этих работ см.: Hasson U. and Frith C. Mirroring and Beyond: Coupled Dynamics as a Generalized Framework for Modelling Social Interactions. Philosophical Transactions of the Royal Society B: Biological Sciences. 2016. 371 (1693): 20150366.

373

Hirsch J. et al. Frontal Temporal and Parietal Systems Synchronize within and across Brains during Live Eye-to-Eye Contact. Neuroimage. 2017. 157: 314–330. Кроме того, интервью автора с Джой Хирш.

374

Подробности из жизни Полы Даттон взяты из интервью автора с ней и из материала Вероник де Тюренн: Turenne de V. Lonely Planet. U Magazine. UCLA Health, Fall 2016.

375

Подробности о программе почерпнуты из интервью автора с Терезой Симен и кодиректором Д’Энн-Моррис.

376

Berkman and Seeman. Influence of Social Relationships.

377

Seeman T. et al. Social Network Ties and Mortality among the Elderly in the Alameda County Study. American Journal of Epidemiology. 1987. 126 (4): 714–723.

378

Интервью автора с Полой Даттон, Линдой Рикс, Майклом Треверсом и Терезой Бриссетт.

379

Marchant J. Immunology: The Pursuit of Happiness. Nature News. 2013. 503 (7477): 458.

380

Rauch J. The Happiness Curve: Why Life Gets Better After 50. Macmillan, 2018.

381

Rock L. Life Gets Better after 50: Why Age Tends to Work in Favour of Happiness. The Guardian. 2018. May 5.

382

Blanchflower D. and Oswald A. Is Well-Being U-Shaped over the Life Cycle? Social Science and Medicine. 2008. 66 (8): 1733–1749.

383

Carstensen L. et al. Socioemotional Selectivity Theory and the Regulation of Emotion in the Second Half of Life. Motivation and Emotion. 2003. 27 (2): 103–123.

384

Вся эта статистика взята из источников Исследовательского центра Пью.

385

Фильм The Loneliness Project был опубликован на YouTube 22 сентября 2017 года организацией Campaign to End Loneliness.

386

Loneliness and Social Isolation in the United States, the United Kingdom, and Japan: An International Survey. The Kaiser Family Foundation, 2018; Cigna Survey. 2018; Loneliness and Social Connections. AARP Survey, 2018.

387

Yang Y. et al. Social Relationships and Physiological Determinants of Longevity across the Human Life Span. Proceedings of the National Academy of Sciences. 2016. 113 (3): 578–583.

388

Chopik W. Associations among Relational Values, Support, Health, and Well-Being across the Adult Lifespan. Personal Relationships. 2017. 24 (2): 408–422.

389

Интервью автора с Джулианной Хольт-Лундстад.

390

Подробности в материале Кэти Хафнер: Hafner K. Researchers Confront an Epidemic of Loneliness. New York Times. 2016. September 5.

391

Интервью автора с Лайзой Беркман.

392

Pinker S. The Village Effect: How Face-to-Face Contact Can Make Us Healthier and Happier. Spiegel & Grau, 2014. P. 51, 54.

393

Pinker. Village Effect. P. 54.

394

Holt-Lunstad J. et al. Advancing Social Connection as a Public Health Priority in the United States. American Psychologist. 2017. 72 (6): 517.

395

DelFattore J. If You’re Single with Cancer, You May Get Less Aggressive Treatment Than a Married Person. Washington Post. 2018. December 3.

396

Adamy J. and Overberg P. The Loneliest Generation: Americans, More Than Ever, Are Aging Alone. Wall Street Journal. 2018. December 11.

397

Подробности см.: Vaillant G. and Mukamal K. Successful Aging. American Journal of Psychiatry. 2001. 158 (6): 839–847; Shenk J. What Makes Us Happy? The Atlantic. June 2009.

398

Waldinger R. What Makes a Good Life? Lessons from the Longest Study on Happiness. TedXBeaconStreet, November 2015.

Content

Лидия Денворт
О дружбе. Эволюция, биология и суперсила главных в жизни связей

Введение. Новая наука

Глава 1. Горячая привязанность

Глава 2. Становление социального мозга

Глава 3. Невидимые механизмы дружбы

Глава 4. Средняя школа: главное – это обеды

Глава 5. Глубинная потребность в дружбе

Глава 6. Круги дружбы

Глава 7. Цифровая дружба

Глава 8. Рожденные для дружбы?

Глава 9. Запечатленное в мозгу

Глава 10. Хорошая жизнь: открытие

Благодарности

Примечания