Эдриенн Бродер

Дикая игра. Моя мать, ее любовник и я…

ADRIENNE BRODEUR

WILD GAME. My Mother, Her Lover, and Me

Copyright © 2019 by Adrienne Brodeur

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Тиму, Мадлен и Лайему и памяти Алана

Примечание автора

Жизнь – не то, что ты пережил, а то, что запомнил и как вспоминаешь, чтобы рассказать.

Габриэль гарсиа маркес

Работая над этой книгой, я старалась как можно ближе держаться фактов, обращаясь к дневникам, письмам, альбомам, фотографиям, школьным табелям, кулинарным рецептам, статьям и другим документам моей личной и семейной истории. Но в тех случаях, когда было невозможно подкрепить фактами какую-то физическую или эмоциональную подробность, я обращалась к воспоминаниям. Я осознавала, что они выборочны и что каждый раз, вспоминая какое-то событие, мы чуточку его меняем, уплотняя свое представление и наслаивая на него новое понимание, стремясь сделать его осмысленным в настоящем.

Эта книга не претендует на изложение всей истории: годы здесь сжаты в предложения, некоторые друзья и возлюбленные исключены, детали отшлифованы. Время рассеяло частности. То, что следует далее на этих страницах, – интерпретации и трактовки воссозданных в памяти моментов, которые сформировали мою жизнь, и все они зависимы от точки зрения, личного мнения и душевного порыва. Я прекрасно сознаю, что другие могут вспоминать эти события иначе и иметь собственные версии происходившего. Я старалась быть осторожной, рассказывая историю, затрагивающую других людей, которые, возможно, запомнили или переживали ее иначе.

Имена всех действующих лиц этой книги, за исключением моих родителей, Малабар и Пола, и моего собственного, изменены.

В чем польза печалей

Мэри Оливер

(Это стихотворение явилось мне во сне)

Однажды тот, кого любила,

Вручил мне полный тьмы ларец.

И годы миновали, прежде чем поняла,

Что это тоже – дар.

Пролог

Похороненная истина – вот что такое ложь на самом деле.

Кейп-Код[1] – место, где похороненные вещи вдруг являют себя и вновь пропадают: деревянные ловушки для лобстеров, позвонки горбатых китов, осколки матового морского стекла. Сегодня вроде бы и нет ничего; а завтра цикличные силы природы – эрозия, ветер и прилив – обнажат что-нибудь, что было всегда здесь. Но послезавтра оно исчезнет вновь.

Несколько лет назад мой брат обнаружил нос разбитого затонувшего судна, показавшийся из песчаной отмели. Ему удалось откопать внушительную часть корпуса, прежде чем нахлынул прилив и уничтожил результаты его трудов. На следующий день он вернулся на то же место в то же время, но от корабля не осталось и следа. Если бы брат не вытащил на берег пропитанный водой и солью кусок древесины, узловатый, красиво искривленный, и не оставил его сохнуть на лужайке, можно было бы подумать, что все это ему приснилось.

Раз моргнешь – и упустишь свое сокровище.

Два моргнешь – и осозна́ешь, что правда, которую ты считал надежно припрятанной, материализовалась, что некая неприглядная ее часть обнажилась, показалась во всем своем уродстве. Все мы знаем старую поговорку о том, что одна ложь тянет за собой другую. Обман требует решимости, бдительности и очень цепкой памяти. Чтобы правда продолжала лежать в могиле, за могилой нужно ухаживать.

Многие годы моей задачей было таскать песок и ссыпать его сверху – горстями, лопатами или ведрами, в зависимости от потребности момента, – в старании сохранить похороненной тайну моей матери.

Часть I

Не ведаем, какую сеть себе плетем.

Сэр Вальтер Скотт

Глава 1

Бен Саутер протиснулся в переднюю дверь нашего летнего дома на мысу Кейп-Код жарким июльским вечером 1980 года. Он, как обычно, приветствовал все семейство своим энергичным «Как жизнь?». Бен носил седую шевелюру, а его обветренные руки прямо-таки кричали о его любви к работе на свежем воздухе. Я видела из коридора, как он одной рукой похлопал по спине моего отчима, Чарльза Гринвуда, а другой поднял повыше коричневый бумажный пакет, уголки которого уже пошли влажными темными пятнами.

– Ну-ка, поглядим, что ты способна сотворить из этого, Малабар, – сказал Бен моей матери, которая вышла в прихожую и встала рядом с мужем. Он вручил ей пакет и клюнул в щеку коротким поцелуем.

Мать унесла пакет в кухню, поставила на столешницу, развернула и заглянула внутрь.

– Сквобы[2], – с гордостью сказал Бен, потирая руки. – Дюжина. Ощипаны и выпотрошены. Я даже головы отрубил – все для тебя.

Ага! Так эти влажные пятна – кровь.

Я глянула на мать, ее лицо не выдало и тени отвращения – только восторг. Она, несомненно, уже высчитывала в уме температуру и время, необходимые для образования хрустящей корочки, но так, чтобы не пересушить мясо и наилучшим образом подчеркнуть его вкус. В кухне моя мать пробуждалась к жизни – это была ее сцена, где она исполняла главную роль.

– Что ж, Бен, уважил ты хозяйку, – промолвила мать, смеясь и одарив его долгим взглядом.

Малабар была жестким критиком. Ее одобрение нужно было заслужить, и этот процесс мог затянуться на годы, так и не принеся результата. Бен Саутер, я это видела, только что заработал себе очередной балл.

Сразу за Беном вошла его жена, Лили, принеся с собой букет цветов из собственного сада в Плимуте и мешочек только что собранного с берегов их собственного ручейка водяного кресса – крохотного, как раз такого, какой любила Малабар. Лили, лет на десять старше моей матери, была миниатюрной и непритязательно красивой, с седеющими каштановыми волосами и морщинистым личиком, которое без стеснения говорило о ее новоанглийской практичности и полном отсутствии тщеславия.

Чарльз стоял в стороне и улыбался от уха до уха. Он обожал компанию, вкусную еду и истории из прошлого, а нынешний уик-энд в обществе старого друга Бена и его супруги обещал все это в достатке. Я была знакома с Саутерами со своих восьми лет; как раз тогда моя мать вышла за Чарльза. И знала их так, как любой ребенок знает друзей своих родителей, – без особой близости и с известной долей безразличия.

Мне было четырнадцать.

Коктейльный час, священный ритуал в нашем доме, начался незамедлительно. Моя мать и Чарльз открыли его привычным бурбоном со льдом, продолжили второй порцией, а потом перешли к любимому аперитиву, который называли «пауэр-пэком», – сухому «Манхэттену». Саутеры последовали примеру моих родителей, не отставая в темпе употребления выпивки. Все четверо вышли, оживленно переговариваясь, из гостиной на веранду, а потом через лужайку к деревянной лестнице, что вела к пляжу. Там они наслаждались прибрежными радостями: соленый воздух, небо, сиявшее розовыми переливами заката, крики чаек, катера у причала и волны вдали.

Мой старший брат Питер вернулся домой после долгого рабочего дня: он был помощником на туристическом рыболовном катере в Веллфлите. Шестнадцатилетний, светловолосый, загорелый, с губами, потрескавшимися от соли и солнца. Они с Беном стали обсуждать полосатого лаврака – чем он питается (песчаными угрями), где хорошо клюет (за буйками, но все еще близко к берегу). Обоим было ясно, что этот тип спортивной рыбалки, с его низкопробной прикормкой и высококачественными удочками, – гиблое дело. Бен был заядлый рыбак. Он сам вязал блесны и каждый год ездил в Исландию и Россию ловить рыбу в самых чистых реках мира. За свою жизнь Бен уже поймал и выпустил более семисот лососей и ставил себе цель дойти до тысячи. И все же день на воде есть день на воде, даже если его пришлось провести с сосущими пиво туристами.

– Что на ужин, мам? – спросил Питер. Мой брат был бесконечно прожорлив и очень нетерпелив.

Этих слов было достаточно, чтобы все дружно вернулись в дом. Мы знали, что будет дальше.

Мать включила свет в кухне, вымыла руки и занялась делом: развернула обезглавленные птичьи тушки, выложила их на столешницу и промокнула чистым кухонным полотенцем. Мы все расположились на прочных стульях с высокими спинками, опираясь локтями на столешницу из зеленого мрамора, откуда можно было с удовольствием наблюдать Малабар в действии. На гигантском разделочном столе-острове прямо перед нами, точно дизайнерский букет, благоухали в вазе пряные травы – базилик, кинза, тимьян, душица, мята. Прямоугольный кусок сливочного масла, подтаяв, образовал глянцевый холмик. Крупная головка чеснока дожидалась материнского ножа. За нашими спинами протянулась гостиная, сплошь оформленная раздвижными стеклянными дверьми, за которыми открывался панорамный вид на Наузет-Харбор. За гаванью раскинулся широкий пляж: полоса песка цвета хаки, кое-где отмеченная пунктиром дюн, которые служили буфером между нашим берегом и Атлантическим океаном. Время от времени мать поднимала глаза от своей работы – измельчения, помешивания или натирания, – оглядывала нас всех и удовлетворенно улыбалась.

Моя мать приезжала в этот городок на Кейп-Код с тех пор, как была маленькой девочкой. Орлеан расположен у локтя этой гигантской «руки» (если смотреть с неба), которая на 100 километров вдается в Атлантический океан, а потом изгибается обратно к материку, постоянно сужаясь вплоть до скругленной «кисти» Провинстауна. В детстве Малабар жила в Покете. Когда она выходила замуж за моего отца, ей принадлежал крохотный домик в Наузет-Хайтс; а пару лет назад с помощью Чарльза, разумеется, она прикупила пару акров береговой линии. Покупая этот дом, она сразу заказала капитальный ремонт, и не случайно кухня в нем оказалась комнатой с лучшими видами.

Если думая о женщине на кухне у вас в голове возникает образ милой домохозяйки в фартучке с оборками или уставшей матери семейства, старательно исполняющей свой долг кормить малых детей, то вы представляете не ту женщину не в той кухне. Здесь, в доме на берегу залива, кухня была центральным командным пунктом, а Малабар – ее главнокомандующим. Задолго до того, как открытые кухни вошли в моду, она считала, что поваров следует прославлять, а не запирать в жарких преисподних, где они вкалывали в одиночку за закрытыми дверями. Именно в этой кухне меренги плавали по морям заварного крема, идеальные куски фуа-гра сбрызгивались инжирным сиропом, а салаты из водяного кресса и эндивия мастерски заправлялись оливковым маслом и морской солью.

Моя мать редко следовала рецептам. Она не видела в них особого проку. Обладая врожденным пониманием химии кухни, она нуждалась только в собственных вкусовых ощущениях, инстинктах и кончиках пальцев. В одной капле густого соуса, попавшей на язык, она умела распознать легчайший намек на кардамон, одинокий ломтик лимонной кожуры, неуловимый признак секретного ингредиента. Она обладала врожденным чувством композиции и структуры и знала, как их может изменить температура. Она прекрасно осознавала силу своего дара, особенно в том, что касалось влияния на мужчин. Вооруженная острыми ножами, душистыми специями и огнем, моя мать умела создавать пиршества, одни ароматы которых могли бы заманить корабли с одурманенной командой на рифы, а она торжествующе наблюдала бы, как они погружаются в бездну. Я знала о сиренах, поскольку читала греческую мифологию, и восхищалась талантами матери.

Теплый свет свечей озарил комнату, и веселое поскрипывание пробок возвестило, что ужин готов. Мы вшестером собрались вокруг стола и набросились на первое блюдо: сваренных на пару моллюсков с мягкими раковинами, которых мы с матерью собрали на ближней отмели во время утреннего отлива. Мы вскрывали раковины, скатывали кожицу с их продолговатых шеек, окунали тельца в горячий бульон с растопленным сливочным маслом и закидывали в рот. Океанский взрыв на языке.

Затем настала очередь основного блюда – главного кулинарного шедевра: Беновы сквобы были сервированы по-домашнему на огромной разделочной доске с канавками, которые улавливали текшие изобильные соки. Пользуясь длинными щипцами, Малабар выложила на каждую тарелку по крохотному голубиному тельцу. Запеченное до состояния слабой прожарки мясо оказалось шелковистым и нежным, мелкозернистым и более жирным, чем я ожидала. Кожица была масляной, как у утки, и хрустящей, как бекон. На гарнир мать сотворила пикантный кукурузный пудинг – мешанину зерен, яиц и сливок – и смачно плюхнула по большой ложке на каждую тарелку. Вкусы дополняли друг друга: сладкий и солоноватый, с определенной сочностью и легким намеком на кислинку.

Сняв пробу, мать замычала от наслаждения. Она никогда не стеснялась наслаждаться плодами своих трудов.

– Это, – проговорил Бен, прикрыв глаза, – само совершенство! – Он, сидевший рядом с Малабар, вольготно положил руку на спинку ее стула и поднял бокал. – За шеф-повара!

– За Малабар, – вторила ему Лили.

Все мы чокнулись бокалами. Отчим заулыбался и добавил:

– За мою милую.

Чарльз обожал мою мать, свою вторую жену, которая была на пятнадцать лет моложе его. Они оба состояли в браке, когда познакомились через общих друзей и влюбились друг в друга. Чарльз был благодарен моей матери за поддержку на протяжении его долгого развода и серии разрушительных инсультов, перенесенных им прямо перед их свадьбой, которые оставили ему на память частичный паралич правой стороны тела. Теперь он ходил, приволакивая ногу, и научился писать и есть левой рукой.

Чарльз и Бен дружили с детства, их свела вместе общая любовь к городку Плимуту, где Бен, прямой потомок паломников с «Мейфлауэра»[3], жил постоянно, а Чарльз год за годом проводил лето. Они были совершенно не похожи – Чарльз, вечно витавший в собственных мыслях, и Бен, такой земной и плотский; но эта дружба процветала десятилетиями. Разница в возрасте между ними составляла всего шесть месяцев, но страстный и притягательный Бен казался годами моложе моего отчима. Охотник, рыбак, защитник природы – и плюс к тому успешный бизнесмен, – Бен обладал энциклопедическими знаниями о природном мире и с энтузиазмом делился ими. За ужином я засыпала его вопросами: Как проходит брачный сезон у мечехвостов? Что вызывает ежегодную весеннюю миграцию сельди? Как мечут икру квахоги? Я пыталась загнать Бена в тупик, но не преуспела. Он знал все об окружающей среде и ее обитателях.

Пока мы вшестером наслаждались ужином, Бен просвещал нас насчет голубей, которых разводил уже более тридцати лет.

– А известно ли тебе, что птенцов у них высиживают и выкармливают оба родителя? – вопросил он, нацеливаясь крохотной косточкой в мою сторону.

– Так они, типа, как городские голуби? – спросила я, любопытствуя, те ли это чумазые создания, знакомые мне по Нью-Йорку, где я родилась и где по-прежнему жил мой отец.

– И да, и нет. Горлицы и голуби из одного семейства, Columbidae, – отвечал Бен, коснувшись моего предплечья. – Птицы, которых мы разводим, – белые горлицы.

– О, это такая великолепная стая, Ренни! – подхватила Лили. – Ты должна как-нибудь приехать к нам и увидеть их собственными глазами.

– С удовольствием, – отозвалась я и вопросительно глянула на мать, которая согласно кивнула.

– А как именно вы их забиваете? – поинтересовался Питер.

Бен в ответ показательно свернул крохотную невидимую шейку.

Вечер шел своим чередом, полный маленьких сюрпризов. Бен был энергичным человеком, он бурно жестикулировал, активно участвовал в разговоре, при этом внимательно слушая собеседников. Я заметила, что во время ужина его взгляд нет-нет да и возвращался к моей матери. Казалось, ей нравились эти быстрые взгляды, она встряхивала головой, как кобылка, и с готовностью смеялась. В какой-то момент я увидела, как она провела вилкой поперек холмика кукурузного пудинга. Мы обе подняли глаза, чтобы проверить, смотрит ли на это Бен. Он смотрел. Мать мельком улыбнулась мне и налила в мой бокал красного вина. Потом наполнила бокал Питера.

– Пино идеально идет к сквобам, – пояснила она нам, как будто запивать еду вином было обычным делом для детей.

В ответ на мой удивленный взгляд мать весело пожала плечами.

– Если бы мы жили во Франции, ты получала бы к ужину вино с восьми лет!

Бен одобрительно хмыкнул, и мать отозвалась гортанным смешком.

Чарльз и Лили, ничуть не встревоженные тем, что я буду пить вино, не смущенные явным флиртом между своими супругами, тоже расхохотались.

В тот вечер все было так, просто и весело!

Часов в девять я заерзала на месте. Даже с включенными вентиляторами в гостиной было некомфортно жарко, и задняя поверхность моих бедер прилипала к стулу. Я то и дело украдкой бросала взгляд на большие напольные часы. Куда он запропастился? Когда наконец раздался стук в дверь, я метнула в брата умоляющий взгляд. Он не шелохнулся.

Пожалуйста, – молила я Питера, сделав бровки домиком. – Давай же. Просто сделай это.

Питер закатил глаза и нехотя пожал плечами, но потом сдался и пошел к двери.

– Можно выйти? – спросила я мать. – Мне нужно глотнуть свежего воздуха.

Она кивнула, едва обратив внимание на мою просьбу.

Поднявшись, чтобы убрать за собой тарелку, я почувствовала, что захмелела от вина. Сбегала наверх, почистила зубы, причесалась и поспешила к двери, притормозив лишь у самого порога, чтобы казаться сдержанной и невозмутимой.

Мой брат и наш сосед Тед стояли на передней веранде и болтали. Порядок ходов был известен нам всем: Питер вскоре попрощался и вернулся в гостиную, а мы с Тедом обогнули дом и спустились по лестнице на пляж. Разговаривать нам было в общем-то не о чем, потому и не разговаривали. Мы дошли до своего обычного места, легли на зернистый песок и начали целоваться, как делали каждый вечер уже почти неделю.

Мимо нас поверху прошла парочка, держась за руки, не догадываясь о нашем присутствии на песке, и остановилась у скалы возле кромки воды, чтобы полюбоваться отражением луны в узком заливе. Обычно мы отстранялись друг от друга, когда кто-то появлялся рядом. Но на этот раз Тед приложил палец к губам, веля мне хранить молчание, а потом рывком задрал мою майку выше грудей. Я так и осталась лежать спиной на песке, ошеломленная этим неожиданным маневром. Ухмыляющееся лицо Теда, освещенное ярким лунным светом, горело подростковой похотью. Глазами он пожирал мою грудь, мышцы на его плечах бугрились. А потом он взялся за дело – сжимал сначала одну грудь, потом другую, заставляя искры вспыхивать под ребрами и опускаться жаром внизу живота.

К тому времени как я вернулась домой, вечеринка подходила к концу. Лили собирала со стола десертные тарелки, у отчима был изнуренный вид. Даже Бен и моя мать как-то потухли. Я вошла незамеченной и проскользнула наверх.

Забралась в постель и начала прокручивать в голове встречу с Тедом. Не могла перестать думать о том, что он сделал. Правила подросткового сексуального взаимодействия просты и недвусмысленны: обратного пути нет. Я знала, что сегодня была определена новая стартовая черта и, когда мы в следующий раз вместе ускользнем из дома, моя голая грудь будет восприниматься им как данность.

Занавески в спальне были отдернуты, окна распахнуты так широко, как только возможно, и все равно в комнате стояла духота. Мои волосы, влажные от сырого соленого воздуха, липли к шее; бязевые простыни, шершавые от песка, путались в ногах. Казалось, на свете не осталось ничего прохладного, кроме луны. Она была похожа на холодный металлический кружок, который так и хотелось прижать к лицу. Снаружи не было ни малейшего дуновения, способного покачивать рыбацкие катера или хотя бы потревожить китайский фонарик, вывешенный на веранде моей матерью. В доме тоже все смолкло. Верно, родители и их гости наконец улеглись спать.

Столь многое изменилось в моем теле за последний год! Когда-то мне приходилось гоняться за мальчишками, чтобы добиться их внимания. Теперь же достаточно было взяться руками за перила веранды и прогнуться в пояснице, зарыться пальцами ног в песочек или поднять глаза, прищурившись, точно на солнце, – и они начинали сходить с ума. После долгого периода застоя мое тело словно взорвалось – набухали груди, раздавались бедра, кожа туго натягивалась над новыми горизонтами плоти. Мои внутренности тоже словно сошли с ума.

Каждый месяц у меня, как положено, были спазмы и кровь, но никто не рассказывал мне обо всем остальном: о том, как влажно и скользко там внутри, сколько всего случается даже в отсутствие месячных, меняясь и смягчаясь, оставляя для меня слизкие подсказки. Уплывая в дремоту, я снова и снова сонно перебирала события вечера – майка вверх, его руки на грудях, – пока внутри меня не родилось совершенно новое движение. Непривычная волна поднялась в самом центре глубоко внутри и мощно раскатилась по всему телу, попутно облизав каждый нерв и клетку.

Что это только что было?

Сон схлынул с меня, как и не бывало, я попыталась припомнить сделанные шаги, желая выучить путь к этому захватывающему ощущению, но оно от меня ускользало. Так я и лежала, то забываясь чутким сном, то снова пробуждаясь.

– Проснись, Ренни.

Я ощутила руку на плече и натянула простынь на голову.

– Ренни, пожалуйста.

Еще не успев повернуться и увидеть ее лицо, я услышала характерную дрожь в шепоте матери и почуяла винные отзвуки пино нуар в ее дыхании. Ее голос звучал как-то нерешительно и отчаянно. Матрас просел, когда она опустилась рядом со мной, и мое тело застыло, напрягшись, чтобы не провалиться в ямку. Я упрямо не открывала глаз и выровняла дыхание.

– Ренни! – В шепоте, теперь более настойчивом, по-прежнему слышалась непривычная дрожь. Она потянула вниз укрывавшую меня простынь. – Пожалуйста, проснись.

Даже рядом с ней, нависшей надо мной, обдававшей теплым дыханием мое ухо, я не хотела расстаться с мыслями о Теде. Почему мать оказалась в моей комнате посреди ночи? На какой-то миг я запаниковала: неужели она шестым чувством уловила, что я только что совершила свою первую вылазку в мир секса? Или это Питер выдал меня и рассказал ей, что я сбегаю из дома, напрашиваясь на неприятности? Я отвернулась от нее, полусонная, не в настроении слушать лекции, все еще плывущая на волне только что изведанного нового ощущения. Не хотела упускать его.

– Ренни, проснись. Пожалуйста, проснись.

Просто уйди, – думала я.

– Солнышко! Пожалуйста! Ты мне нужна.

После этого я открыла глаза. Малабар была в ночной сорочке, волосы дыбом. Я села.

– Мам? Что случилось? Все нормально?

– Бен Саутер только что поцеловал меня.

Я молча проглотила эту информацию. Попыталась осмыслить ее. Не смогла. Потерла глаза. Мать по-прежнему полулежала рядом со мной.

– Бен поцеловал меня, – повторила она.

Подлежащее, сказуемое, дополнение – такое простое предложение! А его смысл все никак мне не давался. Зачем Бену Саутеру понадобилось целовать мою мать? Я не была наивным цветочком, знала, что люди, бывает, целуют тех, кого им не положено целовать. Мои родители не возводили вокруг меня щиты, скрывая истории своих взаимных шалостей в то время, пока были женаты, я знала о неверности больше, чем большинство детей. Мне было четыре года, когда родители расстались; шесть – когда отец снова женился; семь – когда и его новый брак начал трещать по швам; и восемь – когда моя мать наконец смогла выйти за Чарльза, который жил отдельно от своей первой жены, но был еще женат, когда они с матерью познакомились.

Бен, конечно, тоже был женат – на Лили. Саутеры прожили в браке тридцать пять лет.

Мама и Чарльз. Бен и Лили.

Они вчетвером дружили семьями столько, сколько мои мать с отчимом знали друг друга, то есть уже около десяти лет.

Вот что на самом деле потрясло меня в этом поцелуе – дружба между Беном и Чарльзом. Они обожали друг друга. Их дружба длилась около пятидесяти лет, уходя корнями в те времена, когда они юнцами пускали «блинчики» по плоским, серым водам Плимутского залива, играли в отцов-пилигримов и строили крепости из песка, отражая атаки воображаемых врагов мушкетами из палок. За минувшие годы они вместе охотились и рыбачили, встречались с сестрами друг друга, были шаферами на свадьбах и стали крестными отцами для сыновей друг друга.

– Что ты имеешь в виду – Бен поцеловал тебя? – Сон улетучился в один миг. Я вообразила, как она в ответ дает ему пощечину. С моей матери сталось бы. – Что случилось?

– Мы вдвоем пошли прогуляться после ужина, он привлек меня к себе, вот так. – Мать обвила себя руками, одновременно и демонстрируя его ласки, и обнимая память о них. А потом рухнула на кровать, улыбаясь, и вытянулась рядом со мной.

Очевидно, пощечины не случилось.

– Я до сих пор не могу в это поверить. Бен Саутер поцеловал меня! – еще раз повторила она.

Что это было в ее голосе нынче вечером?

– Он поцеловал меня, Ренни.

Вот оно опять… это радость. Этих нот в ее голосе я не слышала с тех пор, как с Чарльзом случились те инсульты. Радость упала с ночного неба и приземлилась прямо на мою мать. Один поцелуй – блеск и сверкание его, то, что он мог предвещать, – изменил все.

– Он хочет, чтобы мы с ним встретились в Нью-Йорке на следующей неделе. У него заседание совета директоров – что-то там по поводу лосося… а Лили планирует остаться в Плимуте. Я не знаю, что делать.

Мы лежали рядом, наши тела излучали жар.

– Что думаешь, как мне следует поступить?

Мы обе знали, что это вопрос риторический. Малабар всегда и все планировала. Она уже приняла решение.

– Мне понадобится твоя помощь, солнышко, – проговорила она. – Мне нужно разобраться, как это сделать. Как сделать это возможным.

Я лежала неподвижно, как труп, не зная, что сказать.

– Разумеется, я не хочу обидеть Чарльза. Я бы скорее умерла, чем снова причинила ему боль. Это мой высший приоритет, Чарльз ни в коем случае не должен узнать. Это его убьет. – Она примолкла, словно решила в последний раз подумать о Чарльзе, а потом перевернулась на бок, лицом ко мне. – Ты должна помочь мне, Ренни.

Я нужна своей матери. Я знала, что должна заполнить паузу в разговоре, но слова не шли с языка. Непонятно было, что сказать.

– Разве ты не рада за меня, Ренни? – спросила мать, приподнимаясь и опираясь на локоть.

Я посмотрела ей в лицо, в глаза, потемневшие и повлажневшие от надежды… и как-то вдруг, сразу, обрадовалась за нее. И за себя. Малабар влюбилась и выбрала меня в свои наперсницы – роль, которой я жаждала, но сама не понимала этого прежде. Может быть, из этого выйдет что-то хорошее. Может быть, такой полный жизни человек, как Бен, сумеет вызволить мою мать из той хандры, в которой она пребывала после инсультов Чарльза и которая временами проявлялась и раньше. Может быть, осенью, когда начнутся уроки, моя мать станет наряжаться, прежде чем развозить меня и моих одноклассниц из школы по домам. Больше никакого пальто поверх ночной рубашки или отметин от подушки на одутловатом со сна лице. Может быть, она станет снова укладывать волосы, наносить на губы капельку блеска и приветствовать детей, которым по пути с нами, радостным «привет!», как и другие матери.

– Конечно рада! – ответила я. – Я так рада за тебя!

Ее реакция – благодарные слезы – придала мне храбрости.

– После всего, что тебе пришлось пережить, ты это заслужила, – заверила я ее.

– Солнышко, только никому не говори! Ни единой живой душе. Ни брату, ни своему отцу, ни подругам. Это серьезно. Пообещай мне, Ренни. Ты должна унести эту тайну с собой в могилу.

Я тут же пообещала, трепеща от возможности сыграть звездную роль в драме своей матери, напрочь позабыв о том факте, что меня использовали уже второй раз за эту ночь.

Люди, занимавшие спальни вокруг нас, – мой брат, мой отчим, Бен со своей женой Лили, – мирно спали. Они понятия не имели, что земля под их ногами уже дрогнула. Моя мать разглядела и выбрала счастье, а я с готовностью подписалась под ее решением, и мы обе проигнорировали его опасности.

Когда рассвет полился в мои распахнутые окна и солнце вскарабкалось в небо над внешним пляжем, той длинной полосой песка и дюн, которая отделяла наш узкий залив от Атлантики, небо окрасилось в цвет яркой фуксии, подернутый алым. Я проснулась, полная надежды, больше не думая о Теде. Я уже знала, что, когда он объявится на нашей веранде этим вечером, не побегу с ним на пляж, чтобы чувствовать своим телом решительное давление его похоти. Вместо этого я останусь дома и стану свидетелем соблазнения моей матери.

Глава 2

Если верить, что бабочка, трепещущая крылышками в Южной Америке, может поднять бурю в Техасе, то какие неуправляемые последствия мог вызвать безрассудный поцелуй на проселочной дороге? Он знаменовал начало всей моей дальнейшей жизни. Стоило мне решить последовать за матерью – и обратного пути уже не было. Я стала ее защитницей и стражем, неизменно высматривая все то, что могло бы ее выдать.

Я проснулась, кипя от восторга, воодушевленная радостью в материнском голосе, все еще хмельная от интимности нашего разговора. Малабар выбрала меня, и мое тело вибрировало от несказанного ощущения удачи.

Мой брат был уже на кухне, сидел, ссутулившись, над тарелкой хлопьев, когда я спорхнула вниз. Стоявшие вдоль разделочного стола полупустые бокалы источали кислую вонь вчерашнего вина. Питеру в июне исполнилось шестнадцать, у него были отдельная квартирка над гаражом (повод для зависти), собственный катерок (еще один), и он уже примерно понимал, каким человеком планирует стать.

– Ты ведь в курсе, что Тед – конченый подонок, верно, Рен? – проговорил Питер и сунул в рот ложку хлопьев. Тыльной стороной ладони отер каплю молока с уголка губ.

Я вспыхнула, вспомнив, как Тед задрал на мне майку. Да, я понимала, что Тед – подонок. Он был из тех ребят, что, будучи лет на пять помладше, летними вечерами ловили лягушек, совали им в рот хлопушки, а потом хохотали до слез, когда у тех отлетали лапки.

– Нет, он хороший парень, – возразила я брату словами гладкими, как стеклянные шарики. Хоть Тед меня больше и не интересовал, признать, что он придурок, было просто невозможно. В нашей семье всегда важнее было быть правым, чем правдивым. Неуверенность у нас была не в почете, так что расслабляться не приходилось.

Питер в ответ на это невероятное заявление хмыкнул и пристроил свою тарелку поближе к раковине.

С момента развода наших родителей, случившегося десять лет назад, нас всегда было трое: мама, Питер, я. Отец, конечно же, присутствовал на периферии, занимая неизменный угол «каждый второй уик-энд и праздники через один». И отчим, Чарльз, тоже присутствовал – со своими четырьмя взрослыми детьми от предыдущего брака, теперь нашими сводными братьями и сестрами. Но нашей основной семейной ячейкой со времен развода всегда был треугольник, эта устойчивая форма. Вот только нынче утром геометрия начала меняться. Еще до конца этого дня стороне Питера предстояло стать отрезанным ломтем, а нам с матерью, отделившись от него, сменить треугольную форму на одну-единственную прямую линию, потайной ход для ее тайны.

* * *

– Доброе утро, – пропела Малабар, ни к кому конкретно не обращаясь. Она влетела в кухню в хлопковом халатике, свободно завязанном поверх ночной рубашки; ее волосы были всклокочены. Этим утром стало чуть прохладнее, но все равно было душно и влажно, и небо – фиолетово-серый водоворот – сулило облегчение в виде дождя. В окне на дальней стороне кухни мать уловила свое отражение и поджала губы. В холодном дневном свете она видела и пигментные пятнышки, усеявшие ее руки, и дряблую кожу у основания шеи: персик, пару дней как миновавший пору совершенства.

И все равно она была прекрасна, стройная и сильная, с блестящими рыжевато-каштановыми волосами, обрамлявшими манящее лицо с ямочкой высоко на левой щеке – отметиной, оставленной акушерскими щипцами и служившей напоминанием о ее трудном приходе в этот мир. Хоть Малабар и культивировала ауру элегантного высокомерия, была она на диво задорной, всегда готовой наживлять крючки и часто первой бросалась в омут с головой. Теперь я понимаю, что она потеряла некую важнейшую часть себя, когда отказалась от карьеры журналистки в Нью-Йорке и выбрала более спокойную и финансово стабильную жизнь, выйдя замуж за Чарльза с его фамильным состоянием. По словам моего отца, бабушка часто говорила Малабар: «За одного мужчину выходишь замуж, чтобы родить детей, а за другого – чтобы он заботился о тебе в старости». Но если и таким было намерение моей матери, когда она выходила замуж за Чарльза, то обернулось все не так, как планировалось. Чарльз сделал мою мать богатой, но вместе с тем возложил на нее львиную долю обязанностей сиделки. Малабар той осенью должно было исполниться сорок девять, и, несомненно, неожиданные перемены в жизни вызывали у нее отчаяние.

Она дерзко задрала подбородок в ответ своему отражению, развернулась и уперлась в меня взглядом, который доказывал, что наша встреча прошлой ночью мне не привиделась во сне.

– Юная леди, – сказала она, выгнув дугой бровь, – нам с вами нужно будет кое-что обсудить.

Питер покачал головой, гадая, что я натворила на сей раз. Я подумала, что он решил, будто меня поймали за поцелуями с Тедом. Но он мимически изобразил быструю затяжку косячком. Я угадал? Его глаза блеснули.

Потом мать принялась заваривать себе чай. Это был затейливый ритуал с целью развеять туман прошлого вечера, вызванный коктейлями, вином, парой таблеток снотворного, – и поторопить новый день. Она опорожнила чайник, наполнила его свежей водой и поставила на плиту. Пока он грелся, поддела ногтями крышку с жестяной банки, где хранила Лапсанг Сушонг[4], и – пуфф – воздух наполнился его характерным копченым ароматом. Большим и указательным пальцами мать брала идеальную порцию сушеных листьев и щепоть за щепотью сыпала их в заварочный чайничек. Когда наконец чайник на плите начал плеваться и свистеть, кипяток встретился с листьями и напиток был оставлен настаиваться под диковинным колпаком в форме петуха.

Вскоре, шаркая, пришел Чарльз – только что из душа, аристократическая квадратная челюсть, толстые очки в роговой оправе и зализанные назад со лба седые волосы. Он выглядел так, как выглядел всегда с тех пор, как шесть лет назад перенес ряд инсультов: смирившимся с тем фактом, что больше не командует парадом. Пользовавшийся всеобщим уважением как мечтатель, стоявший за созданием Плимутской плантации[5], музея живой истории, который он основал много лет назад и которому хранил страстную преданность, Чарльз был очарован разнообразными археологическими диковинками. Его самым недавним стремлением, граничившим с одержимостью, стало найти обломки давно затонувшего пиратского корабля под названием «Уида». Что меня больше всего восхищало в Чарльзе, так это его фундаментальное отличие от моих родителей: он не сквернословил, не выходил из себя и не видел проблемы в том, чтобы уступить собеседнику в каком-то вопросе. Воспитанному, спокойно-официальному и добродушному, Чарльзу достаточно было хорошей книги, предпочтительно по истории. Читал он везде и всюду, за исключением разве что пляжа. И каждое летнее утро заявлял о своем желании. «Прошу тебя, милый бог дождя, – нараспев выговаривал он за завтраком, – сделай свое дело, чтобы мне не пришлось сидеть на этом жарком песчаном пляже». И это заклинание неизменно смешило нас.

– Похоже, сегодня будет все, как ты хочешь, Чарльз, – заметил Питер, и наш отчим улыбнулся, оценив зловещую насупленность неба.

– Мы могли бы поехать в Веллфлит и посмотреть, что там поделывает Барри Клиффорд, – предложил Чарльз всем разом и никому в частности. Барри Клиффорд, известный среди местных жителей под прозвищем кейпкодского Индианы Джонса, охотился за затонувшими сокровищами и, как и Чарльз, загорелся идеей найти «Уиду».

Никто не клюнул.

Обычно мать, пока пила чай, подавала Чарльзу его утренний напиток: полную ложку растворимого кофе без кофеина залить остатками кипятка, один раз энергично размешать. Ему так больше нравится, уверяла она нас, это привычка, оставшаяся с холостяцких дней. Но этим утром, когда Бен и Лили приехали к нам на выходные, мать сварила полный кофейник кофе из свежесмолотых зерен, и я, наблюдая, с каким наслаждением Чарльз осушил до дна свою чашку, засомневалась, что ему на самом деле нравился растворимый кофе без кофеина.

Мы сидели на своих обычных местах вдоль столешницы – Чарльз, Питер и я, дружно заглядывая в кухню, где моя мать, оживившаяся под действием чая, скользила от плиты к кухонному острову, от раковины к холодильнику, готовя завтрак. Она остановила свой выбор на кукурузных котлетках и теперь взбивала свежие яичные белки в стойкие пики, счищала зерна с початков, натирала мускатный орех. На столе размягчалось сливочное масло, а на плите грелся кленовый сироп.

Бен и Лили явились последними, свежие после душа, причесанные. Седеющие волосы Лили придерживал, не давая им рассыпаться, ярко-желтый ободок. Она была не из тех женщин, что станут раскошеливаться на дорогой салон. Щеголяла в шортах-бермудах, рубашке поло и очках для чтения, которые сидели на ее носу опасно низко. Под мышкой у нее был увесистый том по истории Норвегии; она продемонстрировала его, рассчитывая на одобрение моего отчима, и Чарльз ответил ей кивком и улыбкой.

Бен приветствовал Чарльза своим энергичным «как жизнь?», потом решительно шагнул в кухню, поймал руки матери своими большими ладонями и, ни капельки не стесняясь ни своей жены, ни моего отчима, поцеловал ее прямо в губы.

– Малабар, – заявил он, не отстраняясь от нее, чтобы видеть, как расширяются ее зрачки, – черт возьми, это был лучший ужин в моей жизни!

– Бен, – шутливо одернула мужа Лили, – оставь бедную женщину в покое.

Ее голос был тонким и дребезжащим – последствия лечения от рака, которое она прошла, когда ей не было и тридцати. Семена радиации проросли в груди Лили, и хотя лечение успешно остановило рост опухоли, она же принялась разорять другие части ее тела: яичники, сердце, а теперь и голосовые связки. Хотя Лили больше не была больна, достаточно было взглянуть на нее, чтобы понять, что и здоровой она не была. Хрупкая – вот какое слово приходило на ум.

– И речи быть не может, – не согласился Бен, который ни рук матери не выпустил, ни глаз от нее не отвел. – Сколько найдется на свете женщин, знающих, что делать, когда вручаешь им мешок свежих сквобов? – Он покачал головой, словно до сих пор не веря, что ему так повезло. – Чудо! Просто чудо.

Лицо матери залилось радостным жаром. Было ли в нем и облегчение? Успела ли она мысленно пересмотреть то, что случилось накануне ночью? Пыталась ли убедить себя, что тот поцелуй был всего лишь пьяным куражом, который забудется в утреннем свете? Если да, то теперь она могла быть уверена, что это не так. Бен Саутер только что публично объявил ее чудесной, и этот поступок пробудил в ней спящую чудесность.

Мать вывернулась из его рук и ухватила здоровенную вилку – из тех, на которые насаживают мясо для гриля.

– Бен Саутер, убирайся вон из моей кухни сейчас же!

Бен рассмеялся, пятясь и подняв в воздух ладони в знак капитуляции. Он занял место по другую сторону стола, на табурете рядом с отчимом. Руки Бена рубили дрова, строили заборы, умело убивали всевозможных животных. Руки Чарльза были нежными, как у младенца, правой недоставало подвижности после инсультов. Словно нежась в восхищении, которое изливал старый друг на его жену, мой отчим похлопал парализованной кистью по спине Бена; косточки проглядывали сквозь пергаментную кожу. (Мои четверо сводных братьев и сестер так и не сумели определить для себя: то ли моя мать – золотоискательница, охотившаяся за фамильным состоянием, то ли сама – сокровище, раз осталась с Чарльзом после всех его инсультов.)

Снаружи парили чайки, зависая на одном месте, точно детские игрушки на ветру, пока что-то не менялось в воздухе, заставляя их заложить вираж в поисках следующего воздушного потока. Щеглы слетелись на кормушку и скандалили из-за последних крох, пока не начался дождь, а одинокий бурундук под местом птичьей драки подбирал рассыпанную еду. Свет был прекрасен, а потом вдруг пропал, и на его месте зажглось электричество.

Словно дождавшись этого знака, моя мать опустила на столешницу две великолепные стопки кукурузных оладий, зажаренных до золотисто-коричневого совершенства и увенчанных толстыми ломтями бекона. Пока тарелки звякали по мрамору, Чарльз с Беном одновременно склонили головы, принюхиваясь к священному соитию кленового сиропа и свинины.

После завтрака я поднялась наверх, чтобы увековечить монументальные события предыдущих двадцати четырех часов – свой первый оргазм и беззаконный материнский поцелуй. Хотя я вела дневник давно, до этого утра его содержание было не особенно увлекательным. И вот за одну ночь моя жизнь стала совершенно иной. Я писала несколько часов.

Вернувшись наконец вниз, я поняла, что маме нужен мой совет. Не зная, как продолжать игру с Беном, она просила моей помощи. Что мне делать? – прошептала она одними губами. На улице лил ливень, а в доме взрослые маялись бездельем, читали книги и смотрели по телевизору теннисный матч.

Мы с мамой прятались по углам, и она рассказывала мне свои тайны; должно быть, для нее было большим облегчением исповедаться в них. Сидя в оконной нише своей спальни, она призналась, что годами страдала депрессией. Знала ли я об этом, спросила она меня. Да, я знала, что частенько ей было трудно встать с постели, и мне приходилось упрашивать ее причесать волосы хотя бы на затылке, прежде чем везти меня в школу. Но, как и большинство детей, я была поглощена собой, переживала о собственных дружбах и любовях и не слишком интересовалась внутренней жизнью своей матери. Все, чего мне на самом деле хотелось, – это твердо знать, что она любит меня больше всех на свете.

В кладовой, среди бутылок с оливковым маслом и кулинарных припасов, Малабар призналась, что после инсультов Чарльза у нее не было иного выхода, кроме как выйти за него замуж.

– Перед тем как он заболел, я любила его, как не любила никого никогда в жизни, – рассказывала она мне. – Но ни один врач не мог мне пообещать, что он когда-нибудь станет прежним. Он не мог говорить. Они не знали, восстановятся ли его интеллектуальные способности, не говоря уже о физических. Он был так добр ко мне и к тебе с Питером, – вздохнула она и вдруг обняла меня.

Наша жизнь была бы совершенно другой, не стань мама женой Чарльза. Мы по-прежнему жили бы в своей старой квартире на Верхнем Ист-Сайде Манхэттена, проводили бы лето в крохотном домике в Наузет-Хайтс, где у нас с Питером была общая спальня – проходная комната, за которой располагалась комнатушка матери, еще меньше размером. Я никогда не любопытствовала насчет того, сколько у матери денег – и по сей день ее финансовое положение остается для меня тайной, – но не могу себе представить, чтобы она сумела купить и полностью обновить тот огромный дом, в котором мы жили теперь, если бы не помощь Чарльза.

– Кроме того, – добавила она, – мы были уже помолвлены.

Мать все теребила и теребила заусенец на безымянном пальце, пока тот не закровил.

– Вступить в брак было единственным достойным выходом.

Тогда я впервые поняла, что мать рассматривала и другие варианты. Потом она взяла меня за руки, отвела глаза, словно держась за остатки материнской благопристойности, и проговорила:

– Ренни, после инсультов Чарльз был скорее ребенком, чем мужем. Если ты понимаешь, о чем я.

Я понимала.

В разные моменты этого дня и последовавших за ним недель, месяцев и лет мой брат Питер, бывало, проходил мимо и заставал нас за серьезным разговором. Он притормаживал, дожидаясь от одной из нас приглашения присоединиться к этим заговорщицким беседам. В конце концов нас же всегда было трое. До поцелуя Бена мнение Питера в нашей семье ценилось так же высоко, как и мое. Но теперь наша мать резко обрывала разговор и смотрела на сына с нетерпением, словно говоря: Что тебе здесь надо? По лицу Питера пробегала тень – он явно был уязвлен тем, что его отвергают, и шел дальше. Сейчас мне легче это вспомнить, чем тогда – понять.

– Да что с вами обеими такое? – не выдержал он в тот первый день, когда мы с матерью в очередной раз закрылись в кладовой. От терпеть не мог чувствовать себя оставленным за бортом.

– Ой, да ничего особенного на самом-то деле, – уверила я его. – Проблемы с мальчиками. Поверь мне, тебе будет скучно.

Наверное, Питер подумал, что я изливаю матери душу насчет Теда.

С этого момента я начала лгать всем.

Солнце наконец протолкнуло сквозь небо широкие колонны косого света. Отлив был на максимуме – тот тихий час, который отмечает отступление моря и обнажает жизнь, кишащую под поверхностью нашего залива: моллюсков, вспахивающих песчаное дно, точно плуги, совокупляющихся мечехвостов, косяки мелкой рыбешки, двигающиеся в идеальном синхронизме. Когда процессия солнечных лучей слилась в один столб, день стал длинным от этого света, и в моем сознании открылось пространство, точно щель между лодкой и причалом.

Я выбежала из дома, схватила проволочное ведерко, которое мы держали в уличном душе, отодвинула одну из раздвижных стеклянных дверей и заглянула в комнату.

– Кто хочет пойти за моллюсками? – спросила я.

Лили и Чарльз одновременно подняли головы от книг, лениво улыбнулись и отказались. Зато Бен тут же поднялся – а я знала, что так и будет, – жаждая действий. Этот человек не мог долго усидеть на одном месте. Мать посмотрела на меня с такой благодарностью, какой я не ожидала, но осталась сидеть в кресле. Ей нужно было, как я понимала, чтобы ее уговаривали во всеуслышание.

Приходило ли мне в голову, что я предаю Чарльза, который всегда был мил и добр со мной и Питером; Чарльза, которого я любила? Если и да, я отгоняла эту мысль. Все, что я знала в тот момент, – это ощущение невероятной удачи. Моя мать выбрала меня, и мы вместе отправлялись на великие приключения.

– Ну пойдем же, мам, – поднажала я. – Это будет здорово.

И, точно в шахматах, переместив фигуру и отпустив ее, я уже не могла отказаться от хода.

* * *

В маршах[6] за заливом, за волнистыми пустошами песчаных отмелей, черноголовые крачки неодобрительно закрякали при нашем приближении. Мама, Бен и я скользнули в заводь, теплую, как ванна, и наши стопы утонули в иле. Воды здесь было всего по пояс, но мы согнули колени, словно садясь на воображаемые стулья, и погрузились в воду до подбородка. Водили ногами по илу, взмучивая воду, пытаясь заставить не особо чуткие инструменты собственных ступней действовать не хуже глаз и рук, нащупывая бугорки в темном иле. Но даже в этих недвижных водах внизу скрывались неожиданности; вдоль дна скользили угри, мелкие рыбешки тыкались в щиколотки, по босым ступням проползали какие-то шипастые твари. Скоро по маминой ноге пробежался краб, она бросилась искать защиты у Бена на коленях, и я представляла себе его руки, невидимые под темной водой, обвившиеся вокруг ее талии.

Я вылезла из заводи, утверждая, что знаю местечко получше – ведь всегда найдется заводь получше той, в которой ты сидишь, – и метнулась прочь по колючей траве маршей, в пылу бегства позабыв ведерко. Там, в следующем приливном водоеме, я наконец нашла свой ритм, нащупывая ступнями одного моллюска за другим. Задрала свою безразмерную футболку, превратив ее подол в сумку, и складывала туда черристоуны и литлнеки, пока она не почернела от ила и не провисла мешком.

Может быть, прошел час, может, чуть меньше. Солнце снижалось на вечеревшем небе, и надвигающийся прилив гнал в марши прохладную воду. Я замерзла. Вернулась к лодке, оттерла свою добычу песком и сложила очищенных моллюсков на мелководье, где песчаное дно залива бороздили бесчисленные ходы. Улитки. А эти ходы – задержавшиеся ненадолго призраки проделанных ими путешествий. Пока океан омывал моллюсков, я наблюдала, как раскрываются двустворчатые раковинки и между створками появляется розовый изгиб плоти, чтобы глотнуть напоследок воды.

Моя мать тоже вышла из заводи и сидела в отдалении на берегу, вытянув свою длинную шею, уверенная, с блестящей на солнце кожей. Она флиртовала с Беном, который весь перемазался в болотном иле и, кажется, изображал чудовище из глубин. Наконец он опустился рядом с ней – как животное, на четвереньки, – и язык их тел резко изменился. Они склонили головы, придвинувшись ближе друг к другу, и даже издалека я догадалась, что они шепчутся, стараясь, чтобы их слова ненароком не перелетели через залив.

Принимали ли они решение – там и тогда? Выбирали, стоит ли двигаться дальше? Один раз поцеловавшись, они уже не могли сделать так, чтобы этого поцелуя не было. Так они рассуждали? Мы уже сделали это…

Теперь я гадаю, сказал ли кто-нибудь из них хоть слово против того, чтобы пускаться в этот роман, приводил ли доводы, говорил ли о последствиях, о дружбе и семьях, стоявших на кону.

Когда Бен поднялся на ноги и помог Малабар встать, легкий наклон головы матери, то, как она подавалась к нему, дали мне ясно понять, что они решили продолжать, – так же естественно и безвозвратно, как если бы бросили камень в океан.

Глава 3

Мне было пять лет, когда расстались мои родители, и с тех пор мать гналась за новой и лучшей жизнью. Это было в начале 1970-х, когда уровень разводов в стране резко взлетел вверх. Вначале съехал из квартиры мой отец, и мы стали реже видеться – каждые вторые выходные и по вечерам в среду на каждой второй неделе. В 1971 году он снова женился. В те времена дети часто оказывались в новых семьях, городах, школах и должны были адаптироваться, что и случилось со мной, когда я перешла в четвертый класс.

Нам с Питером было соответственно восемь и девять лет, когда наша мать вышла за Чарльза и мы переехали из скромной квартирки в Манхэттене, где у нас была общая спальня, в семейное поместье Гринвудов в Массачусетсе – Честнат-Хилл, богатый пригород Бостона. В один миг мы с братом обзавелись четырьмя взрослыми сводными братьями и сестрами – никто из них с нами не жил – и скакнули вверх на несколько ступенек по социальной лестнице.

Наш новый дом был особняком с семнадцатью спальнями, девятью ванными комнатами, библиотекой, гостиной и столовой, с величественным холлом, который освещали две люстры размером со стол каждая, и с крылом для слуг вдвое бо́льшим, чем наша прежняя квартира. Некоторые комнаты в нем казались огромными, почти как теннисный корт, достаточно длинными, чтобы я могла выполнить свою любимую акробатическую связку – разбег, колесо, обратный переход, – и снабженными каминами размером с крепость. Наше новое столовое серебро, наследство по линии матери Чарльза, было тяжелее прежних приборов; его вес указывал на что-то такое, что я не вполне понимала. Сводные пугали нас рассказами о летучих мышах и призраке давно почившего садовника, который обитал на землях поместья.

Я в этом доме чувствовала себя не в своей тарелке, что мы списывали на его адрес: Эссекс-роуд, дом 100. Я скучала по отцу и подругам в Нью-Йорке, а также по обществу брата, с которым мы больше не делили одну комнату. Спальня Питера располагалась далеко от моей, на другом этаже, в другом крыле; у нас даже не было общей лестницы, чтобы случайно столкнуться на ней. В новом доме классическая поговорка «детей должно быть видно, но не слышно» воплощалась еще буквальнее: детей не было ни видно, ни слышно. Но, когда я впервые увидела, как моя мать спускалась по роскошной мраморной лестнице, той, что изгибалась наподобие оконечности самого Кейп-Кода, мне стало ясно, что она попала в свою стихию.

Каждые вторые выходные нас с Питером отправляли повидаться с отцом, как правило, в его домик в Ньютауне, штат Коннектикут, куда мы часто ездили всей семьей раньше. Мы садились на автобус «Грейхаунд» из Бостона до Хартфорда и занимали места прямо за кабинкой водителя, нашего де-факто бебиситтера, которому мать сообщала, что мы путешествуем одни. Отец встречал нас на автовокзале, и остаток пути мы проделывали в его машине. Крохотный белый домик стоял на плато в лесу, окруженный развалившимися каменными стенами и высокими лириодендронами. Очаровательная и спартанская, эта хижина во всех отношениях была противоположностью особняку, который мы ныне называли своим домом. Сзади к ней примыкал полуразрушенный флигель, в большой комнате стояла старинная печь Франклина[7], которая согревала нас в холодные ночи, а еще там была старая стальная ванна, которую отец наполнял подогретой водой в тех редких случаях, когда мы там мылись.

Наши уик-энды в хижине следовали заведенному порядку: мы готовили пасту с мясным соусом вечером в пятницу, на следующее утро шли ловить форель в речке за домом и приглашали соседей на ужин в субботу – к нему всегда были стейки с кровью, жаренные на открытом огне. Изредка отца сопровождала спутница, но отсутствие водопровода отпугивало всех, кроме самых стойких женщин. В середине дня в воскресенье мы пускались в обратный путь в Честнат-Хилл. Как правило, возвращались автобусом, но иногда нас отвозил отец, и его настроение постепенно делалось все более мрачным по мере того, как мы приближались к дому 100 по Эссекс-роуд. У последнего правого поворота на длинном подъезде к дому он бросал взгляд на спидометр и сообщал нам точное число километров, которое преодолел, чтобы доставить нас домой.

В то время применительно к разводу бытовало убеждение, что дети – создания жизнестойкие, которым лучше будет со счастливыми родителями. Это была новая парадигма – или по крайней мере та ее версия, которую приняли наши родители и помогали поддерживать мы. (Сегодня-то мы понимаем, что то, что лучше для родителей, не обязательно лучше для детей.) На столе моей матери замершие в рамке в форме акрилового куба времен 1970-х стоят шесть фотографий, мои и Питера, сделанные в этот период. На всех снимках у нас отсутствующий взгляд, а лица излучают тревогу и боль потери.

По сей день я не могу вообразить, что мои родители когда-то были влюблены друг в друга, как не могу и понять, что привлекало их друг в друге. Хотя в наших младенческих альбомах есть фотографии, на которых они вместе, у меня не сохранилось никаких воспоминаний о них как о супружеской паре. Мой отец ежедневно занимался писательским трудом, любил рыбачить, возиться в саду и довольствовался жизнью по средствам. Мать была ненасытной приобретательницей, всегда стремилась к лучшей, более роскошной жизни. Мне родители всегда казались полярными противоположностями.

Моей матери теперь далеко за восемьдесят, она страдает деменцией, но сохраняет такую же величественность, как и ее невероятно помпезное имя. Когда ее спрашивали, откуда она родом, она объясняла, что, хоть и родилась в квартале Малабар-Хилл в Бомбее, на самом деле ее нарекли в честь вымышленных Малабарских пещер из классического романа Э. М. Форстера «Путешествие в Индию» – это литературное уточнение было для нее важно. Вот только она ошибалась: пещеры в романе Форстера назывались Марабарскими. Эта часть ее истории так и остается для меня тайной, но, возможно, моя мать имела в виду то, что символизировали эти пещеры: одиночество человеческого существования.

Я представляю, как она в первый день в детском саду сидит, скрестив ноги, рядом с другими пятилетками. Они поочередно представляются: Рут, Элизабет, Рейчел, а потом, когда настает ее очередь, звучит это необычное имя – Малабар. Стала бы она той же всевластной личностью, если бы ее нарекли Бетти или Джейн? Я не могу не думать об этом. Как известно каждому фокуснику, это не дым и не зеркала обманывают людей; это человеческий разум делает допущения и ошибочно принимает их за истины.

Родившаяся в 1931 году в Индии, Малабар была единственным ребенком Берта и Вивиан, двух самовлюбленных харизматиков, чьи эпичные и подогреваемые алкоголем отношения привели к тому, что они дважды вступали в брак друг с другом и дважды разводились. Через пару месяцев после рождения Малабар – Мэбби для родителей – ее мать, тяжело больная солитером, узнала, что импульсивный изменник-муженек снова принялся за старое. Она взяла новорожденную дочку, бежала из Индии и вернулась в свой дом в Нью-Йорке.

Первое воспоминание моей матери о ее отце (и вообще ее первое воспоминание) – как она, тогда примерно трех лет, однажды утром открыла дверь в спальню матери и увидела его пенис. «Я твой отец, Мэбби», – объявил Берт, как будто это объясняло все – и его появление в их нью-йоркской квартире, и его эрегированный пенис, и его существование вообще. Берт, явно пытаясь спасти свой брак, взял отпуск и приехал в Штаты из Индии. Такой протокол был заведен в его фирме: три года за границей – три месяца дома.

Примирения не вышло. Малабар помнит долгую поездку вдвоем с матерью, когда ей было около пяти, и документы подтверждают, что в 1935 году Вивиан действительно ездила в Калифорнию. Малабар смутно припоминает, что после этого они долго ехали на машине в Неваду, единственный в то время штат, где принимали многочисленные основания для развода и не требовали ни обязательного соблюдения периода «на примирение», ни предоставления доказательств постоянного проживания в штате.

Но моим вспыльчивым и харизматичным бабке с дедом вместе было тесно, а врозь скучно, и их первый развод долго не продлился. Во время второго впечатляющего предложения о браке Берт встал на одно колено, чтобы объявить – снова – о своей вечной любви к Вивиан. На сей раз это случилось на рождественском званом ужине в присутствии нескольких близких друзей. Он вручил ей потрясающий подарок: ожерелье из бриллиантов, рубинов, изумрудов и других драгоценных камней, которое она увидела и страстно возжелала во время первой поездки в Индию, хотя тогда и вообразить не могла, что когда-нибудь оно будет принадлежать ей. Потрясенная экстравагантностью и щедростью деда бабушка приняла его предложение, и они снова поженились в 1940 году. А год спустя мой дед тайно прижил сына от женщины, на которой обещал жениться.

Они разошлись, теперь уже навсегда, после того как моя мать окончила школу. А ожерелье в итоге перешло к Малабар. За минувшие годы этот сомнительный трофей обреченных отношений Берта и Вивиан полностью завладел воображением моей матери. Что именно он для нее символизировал, я никогда не узнаю точно (сокровище, гламур другой эпохи, любовь ее родителей?), но подозреваю, что ожерелье было символом жизни, к которой она в глубине души стремилась, считая, что заслуживает ее.

Малабар выросла, поступила в Рэдклиффский колледж[8] и начала карьеру журналистки в Нью-Йорке, где работала сперва репортером в American Heritage, а потом постоянным автором в Time-Life Books. С подачи психиатра, который помогал ей решать проблемы с обязательствами в отношениях (ее, незамужнюю в двадцать восемь, считали старой девой), она решилась на брак с моим отцом, Полом Бродером, который тогда был штатным автором колонки «О чем говорят в городе» журнала New Yorker.

Жизнь моих родителей начиналась многообещающе. Их первый ребенок, Кристофер, родился 15 октября 1961 года. Их карьеры набирали обороты, молодые родители были молоды и амбициозны. Но в начале 1964 года, когда моя мать была беременна во второй раз, случилась трагедия. Кристофер подавился кусочком мяса, который спрятал за щеку, когда семейство возвращалось в город из летнего домика в Ньютауне. Моему брату было два с половиной года, когда он умер.

У Питера не было иного выхода, кроме как купаться в скорби Малабар вплоть до самого рождения, которое состоялось в июне. Потом через шестнадцать месяцев после Питера на свет появилась я. Я родилась в день рождения Кристофера, 15 октября. Мое рождение всегда казалось мне результатом мощного и бессознательного материнского стремления компенсировать ту жизнь, которая была утрачена.

В раннем детстве я интуитивно чувствовала, что с моим днем рождения что-то необъяснимо неправильно. Задолго до того, как родители рассказали нам с Питером о существовании и трагической смерти Кристофера, я понимала, что какой-то маленький мальчик был частью нашей семьи – прежде, но не теперь. Подсказки имелись в изобилии. Крохотная пара пинеток цвета мха, не Питера и не моих, висела на крючке на двери нашей спальни. Плюшевый мишка в джинсовом комбинезоне, к которому нам не разрешали прикасаться, сидел на подоконнике в маминой спальне. Фотографии улыбающегося ребенка в солнечных очках матери, тянущего в рот отцовскую трубку. Он был кареглазой версией Питера и меня.

Когда я спросила о мальчике на фотографиях бабушку, мать отца, «заново рожденную»[9] христианку со щеками-яблочками, она рассказала мне о грехе, о том, кто попадает на небеса, а кого отправляют в ад и почему. Эта концепция привела меня в недоумение. Родители никогда не водили меня в церковь, я ничего не знала об Иисусе.

Но я хотела знать, кто же этот мальчик? Он был похож на нас с Питером. Где он теперь?

Знаете, что она ответила? В чистилище.

Из этого разговора я вынесла – явно вопреки намерениям бабушки, – что я грешница, как и мои родители, и смерть Кристофера связана с нашими общими преступлениями. А с чего бы еще Богу играть такие шутки с моим днем рождения? Мне также подумалось, что Кристофер, где бы он ни был, тоже не очень доволен моими попытками заменить его.

* * *

Кого ты любишь больше всех на свете?

Это был важнейший вопрос моего детства, тот, который я задавала матери почти ежедневно, часто, когда она делала макияж. Мы сидели в ее комнате, я – на кровати, она – на банкетке перед туалетным столиком, с тюбиком перламутрово-розовой помады в руке. Помню, как ее лицо светилось в трехстворчатом зеркале. И каждый раз казалось, что ей приходится заново думать над моим вопросом.

Пожалуйста, скажи мне. Пожалуйста, скажи.

Любовь Малабар была вечно колеблющейся стрелкой ее компаса. Мать не торопилась отвечать, аккуратно нанося помаду, а потом неожиданно обнимала меня и заговорщицки шептала: «Тебя, глупышка моя! Тебя». Боже, я обожала этот момент, когда все ее внимание принадлежало мне, когда она обвивала меня руками и утешала! Но любовь Малабар не была безусловной. Если я чем-то ее разочаровывала, вела себя эгоистично или нарушала какое-нибудь неписаное правило, она хранила молчание, позволяя мне прочувствовать всю тяжесть ее отстраненности и возможности того, что она любит Питера или Кристофера больше, чем меня.

Когда на нее нападала меланхолия, мать читала вслух стихотворение под названием «Понедельничный ребенок», всегда замедляя темп, когда приближалась к последним строкам.

Понедельничный ребенок светел личиком с пеленок.

Кто во вторник был рожден – благодатью награжден.

Ну, а кто родился в среду, терпит горести и беды.

Четверговое дитя далеко пойдет шутя.

Тот, кто в пятницу рожден, добрым сердцем наделен.

Коль родился ты в субботу – хлеб добудь трудом и по́том.

А рожденным в воскресенье – счастье, радость да веселье.

Я наконец поняла, почему ее глаза подергивались влажной дымкой. Мы с Питером родились в будние дни, а Кристофер был воскресным ребенком, самым особенным из всех. Он был ее сокровищем, первенцем, мальчиком, чей день рождения я, сама того не желая, присвоила. Кристофер стал моей идеей-фикс, но состязаться с призраком было невозможно. Я не могла отделаться от мысли, что, если бы у моих родителей был выбор между Кристофером и мной, они выбрали бы его.

В детстве мы с Питером мало-помалу собрали историю нашего брата из разных источников, и, как это обычно бывает, в процессе пересказа факты путались и искажались. У Кристофера оказался кусочек мяса за щекой – это все, что мы знали точно. А дальше… Никто не знал, что он спрятал за щекой мясо. Все знали, что он спрятал мясо. Кристофер подавился, когда машина подпрыгнула на дорожном ухабе. Нет, удушье началось на парковке у антикварного магазина. Родители были в это время с ним. Родители были в это время в магазине, но за ними прибежала компаньонка. Пожарный пытался реанимировать Кристофера. Врач, у которого был кабинет поблизости, отказался помочь. По словам матери, во всем винил себя наш отец. По словам тетки, виновата была компаньонка. На то была воля Божья, заявила бабушка.

Но финал не менялся: наш брат умер до того, как родились мы с Питером, и нам предстояло вечно жить в его тени.

Я знала свою мать только как человека, которым она стала после смерти Кристофера, – как мать, потерявшую ребенка. Кем она могла быть прежде? Я воображаю ее в те дни, недели и месяцы, которые последовали за смертью Кристофера, пытающуюся изменить реальность силой мысли, как делают люди, сраженные скорбью. Я представляю то ежедневное потрясение, когда она просыпалась после пары часов забытья, навеянного снотворным, и снова вспоминала, что ее сын мертв. Забывала и вспоминала. Я гадаю, ушла ли для нее в прошлое эта часть жизни хотя бы теперь, достаточно ли пяти с половиной десятилетий, чтобы справиться с такой трагедией, или по-прежнему случаются моменты, когда время перестает быть и ее му́ка вновь одерживает верх над всем остальным.

* * *

Когда на Малабар находило сентиментальное настроение, она доставала то индийское ожерелье. Вынимала бархатный пурпурный футляр из закромов своей гардеробной, ставила его на кровать между нами и откидывала крышку. Оно лежало внутри.

– Это ожерелье – самое дорогое из всего, что у меня есть. Ты понимаешь, Ренни? Оно необыкновенное и бесценное, абсолютно бесценное, – говорила она. – Мне следовало бы завещать его музею. Любое иное решение было бы безответственным.

А потом Малабар заставляла меня обещать, снова и снова, что, если она оставит ожерелье мне, я никогда не продам его, что бы ни случилось. Я клялась своей жизнью, что не сделаю этого.

Однажды она обернула этим сверкающим ошейником мою шею, и я ощутила на себе его солидный вес, наше ярмо. В то время мне было лет десять. Я уже не была беленькой, как одуванчик, но все еще со светлыми волосами, почти невидимыми бровями, округлыми, детскими чертами. Все в моем лице было мягким – нос, щеки, подбородок, – и мне не хватало стати, необходимой для этого украшения. Моя мать – темноволосая, темноглазая, непобедимо прекрасная – расхохоталась. Мы обе рассмеялись. Я выглядела нелепо.

– Не расстраивайся. Ты до него еще дорастешь, – сказала она, расстегивая замок. – Наденешь его на свою свадьбу, – добавила она, а потом любовно уложила ожерелье обратно в футляр.

Глава 4

Прикрывая тайный роман Малабар, я говорила Чарльзу одно, отцу и Питеру – другое, друзьям – третье, пытаясь объяснить отлучки, ее или свои собственные. Кто-то должен был заботиться о Чарльзе, пока ее не было. Он по-прежнему каждый день ездил в офис, но дома ему требовалась помощь. Отчим, с полупарализованной правой стороной тела и слабым сердцем, не мог самостоятельно приготовить ужин или открыть пузырек с нитроглицерином, этими крохотными белыми таблетками, которые он принимал по меньшей мере десяток раз на дню. Я научилась придумывать отговорки и прятать правду под всем, что удавалось на нее набросить.

Лгать мне было не впервой. Это умение приходит само, когда твои родители разведены и два человека, которых ты любишь и в которых нуждаешься больше всего, становятся противниками. Когда меня расстраивало что-то в доме одного из родителей – гостья, оставшаяся на ночь, или десяток таблеток на тумбочке у кровати, – я не искала утешения у другого, потому что каждый кусочек информации был бы использован как оружие в военных действиях.

Более того, ложь и воровство никогда особо не осуждались в нашем доме. Позволять себе «маленькие вольности», заботясь о том, чтобы мать в любой ситуации получила то, что хотела, было обычным делом, а часто и забавой, привычной неотъемлемой частью некой затейливой игры, нашего семейного развлечения. В нее входил, например, ежегодный набег на виноградник Миллерсов, чтобы наворовать винограда для приготовления домашнего желе. «Они наши старые друзья, они не станут злиться», – убеждала она, но все же оставляла машину на холостом ходу, пока мы в сумерках украдкой проникали на соседскую землю, тайком обходили лозы и заполняли багажник ароматными гроздями. Эти авантюры были так же неразрывно связаны со сладостью ее желе, как и сургучные печати, покрывавшие каждую банку и издававшие восхитительное «чпок», когда на них нажимали выпуклой стороной ложки.

Когда мне было около пяти, я решила порадовать мать, собрав для нее букет цветов. В тот день она мыла полы в нашем коттедже в Наузет-Хайтс, и вид у нее был отсутствующий. Должно быть, она тогда поссорилась с собственной матерью, а может, ее расстраивал затянувшийся бракоразводный процесс Чарльза; этого я не знаю и никогда не узнаю. Может быть, она мучилась похмельем после вечеринки накануне. Какова бы ни была причина, мне хотелось сделать ее счастливее. Я всегда хотела сделать свою мать счастливее.

Решившись собрать для нее самый красивый и роскошный букет, какой она видела в своей жизни, я взяла кухонные ножницы и вышла из дома. Я поочередно отвергла маргаритки, которые росли, как трава, вдоль центральной полосы нашей длинной подъездной дорожки, редкие тигровые лилии, которые выглядывали из кустарника, изящные чайные розы, окаймлявшие изгородь из штакетника. А потом увидела их, самые подходящие цветы, что манили меня с вершины холма позади нашего дома: циннии оттенков губной помады – ярко-оранжевые, розовые и пурпурные – они выстроились зигзагообразной линией и подмигивали мне из сада наших соседей. Вот эти точно поднимут ей настроение. Я обкорнала полянку в три минуты, оставляя за собой след из обезглавленных стеблей, ни на секунду не побеспокоившись о реакции соседей.

Я летела домой, как на крыльях, повесив ножницы на мизинец, едва удерживая в руках охапку своих сокровищ. У кухонной двери меня с неприкрытым восторгом встретила мать.

– О, Ренни! – проговорила она, подхватывая меня вместе с цветами и усаживая на разделочный стол. – Ты самая милая девочка на свете.

Наверняка она с одного взгляда догадалась, чьи это были циннии, но никакого разговора о том, что делать правильно или неправильно, не последовало. Никакой лекции о частной собственности, никакого намека на то, что в наши дни называют «педагогическим моментом». Мать сразу взялась ставить цветы в вазу, один за другим, вначале щекоча их лепестками мой нос, потом нарекая каждую циннию каким-нибудь помпезным и дурашливым именем – Франческа, Филомена, Эванджелина – и погружая стебли в воду. За удовольствием, доставленным матери, всегда следовало теплое и немедленное вознаграждение. Примерно неделю спустя, когда Филомена и ее товарки начали увядать, мать сама вручила мне ножницы и подтолкнула к двери. Я таскала домой букеты все лето.

А еще были столовые приборы. И по сей день среди всякой всячины, которую можно найти в ящике для мелочей в кухне Малабар, попадаются разрозненные приборы из фирменных наборов авиакомпании «Пан-Американ» семидесятых годов, потемневшие напоминания о моей ранней преступной карьере. После того как Чарльз и моя мать полюбили друг друга и продолжали вариться в самой гуще своих скандальных разводов (а у Чарльза еще и затянувшегося надолго), мы вчетвером начали довольно часто летать самолетом то в Бостон, где жил Чарльз, то в Мартас-Винъярд, где у его семьи была своя земля, то на разные курорты.

Это происходило в те времена, когда путешествия на самолете были роскошью и с пассажирами обращались как с посетителями дорогого ресторана; даже в эконом-классе горячие блюда подавали с льняными салфетками и миниатюрными металлическими приборами. Моя мать прикарманивала эти вилочки и ножички. Она терпеть не могла пластиковую посуду, и ей пришлась по душе идея брать настоящие столовые приборы на наши пляжные пикники, поэтому мы, куда бы ни летели, соревновались между собой, стараясь умыкнуть как можно больше добычи. Я нажимала кнопку вызова стюардессы – что само по себе вызывало восторг, – жаловалась ей, что мне подали еду без приборов, и она приносила запасной набор вместе со значком – серебряными пилотскими крылышками. Вскоре после этого я снова нажимала эту соблазнительную кнопку и на сей раз заявляла, что уронила вилку. Стюардесса приносила еще один завернутый в салфетку комплект и вручала его мне с улыбкой и подмигиванием. Моим рекордом, помнится, были четыре набора за один рейс. Мы тогда летели навестить наших с Питером бабушку и дедушку в аризонском городе Финиксе.

Для меня имело значение только то, что нравилось моей матери; своего морального компаса у меня не было. Прошли годы, пока мне стали понятны те силы, которые сформировали ее личность и ту личность, которой стала я, тогда я осознала, сколько плохого мы обе совершили. А в то время я понимала только, что чувствую себя любимой, когда делаю свою мать счастливой, и эта цель оправдывала любые средства. Начиная с моих четырнадцати лет счастливой ее делал Бен Саутер. В результате моя ложь свернула на темную сторону. То, что начиналось как сознательный выбор, превратилось в привычку и сделалось мышечной памятью моей совести.

В первые годы их романа летние вечера у нас проходили так: мы с Питером, закончив ужинать, садились на велосипеды и ехали к своим друзьям. У нас сложилась крепкая компания приятелей, наполовину состоявшая из летних отдыхающих вроде нас самих, а наполовину из местных. Были и такие, которые приезжали и уезжали, но в основной компании нас было восемь. Мы играли в бесконечную «бутылочку» на пляжах залива, где воздух был густ от соли, и пивные банки в сумке-холодильнике звякали, точно игральные кости. В особенно отвязные вечера мы доплывали до пластикового пирса недалеко от берега, стаскивали с себя под водой купальники и плавки, оставляли их на плоту и ныряли, трепеща от восторга при мысли, что плаваем голые, но невидимые, в присутствии друг друга.

Этот привычный распорядок изменился, когда у меня появилась тайна матери и задачи, с ней связанные. В дни, когда приезжали Саутеры, я считала себя обязанной уходить с этих подростковых сборищ пораньше, чтобы добраться домой к окончанию ужина. К моему возвращению обе пары были уже навеселе. Я наскоро перекусывала чем-нибудь из того, что мать сотворила на ужин, а потом невинно предлагала пойти на прогулку – «моцион», как называла это мать, – зная, что Чарльз и Лили ни за что не пойдут. Кто станет подозревать что-то нехорошее в вечерней прогулке в сопровождении дочери-подростка? Никто. Должно быть, мать с самого начала сообщила Бену, что я посвящена в их тайну, и, очевидно, этот факт его не смутил. В конце концов, именно мое присутствие делало все это возможным.

Я брала их обоих за руки, тащила к двери, и мы выходили на дорогу, распевая «Я вижу луну, и луна видит меня». Эта сценка выглядела так, будто сошла с картины Нормана Роквелла[10]. Но стоило нам троим завернуть за угол и выскользнуть из круга света уличного фонаря, как мать с Беном начинали страстно целоваться, часто – когда я еще стояла между ними, в этаком тройственном объятии. В этой любовной истории мы были вместе. Доходили до вершины холма, порой чуть дальше. Прогулки были не главной целью наших вылазок. На обратном пути Бен с матерью сворачивали с дороги и незаметно ускользали в дом для гостей – принадлежавший моей матери коттедж по соседству, сдававшийся в аренду и часто стоявший пустым.

Они говорили, что им нужно обсудить следующую встречу. Я оставалась ждать их перед домом, глядя, как лунный свет играет на поверхности воды. Садилась под дерево, похожее на леденец, столь любимое матерью за очаровательную форму, и слушала далекие глухие удары волн, разбивавшихся о внешний пляж. В те мгновения я воображала, что слышу, как с матери соскальзывает платье, как Бен целует ее ключицы, как стонут половицы под весом их нежности.

Глава 5

Моя жизнь во время учебного года сильно отличалась от летней жизни на Кейп-Коде. С одной стороны, мне было одиноко. Тот особняк, который мы с Питером называли домом с начала второго замужества матери, не способствовал семейной близости и общению. Наши с Питером спальни – равно как и остальные пятнадцать спален в доме – находились слишком далеко от семейной комнаты, чтобы мы могли подслушивать негромкие родительские разговоры, не говоря уже о том, чтобы засыпать под их успокоительные далекие вибрации. Дом был так велик, что в нем не задерживались даже определенные запахи конкретных помещений – например, аромат коричного сахара в кухне после того, как мать пекла пончики, или дымок от разожженного камина в кабинете. Звуки и запахи терялись в этой обширности.

Кроме того, дом 100 по Эссекс-роуд был выставлен на продажу уже в момент нашего приезда, что создавало ощущение непостоянства нашего места жительства. Этот дом невозможно было протопить в те скудные на электроэнергию годы и еще невозможнее продать; единственное добросовестное предложение поступило от Церкви объединения[11], то есть от мунистов, но соглашаться на сделку, которая повредила бы родовой репутации Чарльза, было никак нельзя. Что подумают соседи? Поэтому мать и отчим делали то, что делали представители «белой кости» из поколения в поколение: проживали остатки фамильного состояния, поддерживали внешнее благополучие и сильно пили.

Типичный день из нашей тогдашней жизни протекал примерно так: каждое утро Чарльз, шаркая, отправлялся на работу в инвестиционный банк и брокерскую фирму, основанные его дедом и носившие родовое имя. Он недолюбливал свою работу, но, к счастью, страсть к археологии дарила ему некоторое утешение и позволяла мириться с этим отупляющим уделом. Начиная с десятого класса мой брат пошел в одну новоанглийскую частную школу, а я в другую. Питер поступил в Роксбери-Латин, независимую школу для мальчиков, а я – в Милтон-Академи, солидное заведение с величественным кампусом, просторными зелеными лужайками, ухоженной территорией и импозантными зданиями из красного кирпича, чьим девизом было «смею быть правдивым». А наша мать заполняла свои дни… ну, я никогда не знала точно, чем она занималась. Может быть, расхаживала по громадной фамильной резиденции, пытаясь вписаться в эти декорации, достойные кантри-клуба, или размышляя, как начать новую карьеру после того, как забросила старую. А может быть, просто гадала, не совершила ли она огромную ошибку.

Во время учебного года мы с Питером ужинали вместе за кухонным столом каждый вечер примерно в шесть, как раз когда Малабар с Чарльзом открывали свой неспешный час коктейлей. Ритуал начинался с оживленной дискуссии о том, что они будут пить сегодня: бурбон или скотч. Это решение всегда давалось им нелегко, поскольку предполагало определенные обязательства на весь вечер. Если выбрали бурбон, значит, бурбон и будет, причем не только в первых порциях – по глотку со льдом, – но и в «Манхэттене» и его повторах. Очень редко в барной карте фигурировали ром или ржаной виски. Но водка – никогда, по крайней мере никогда по вечерам (зато порой пробиралась в «Кровавую Мэри» за бранчем). И уж точно ни разу не было джина, который Малабар страстно презирала. Ее мать, Вивиан, поила им дочь с двенадцати лет в качестве средства для облегчения менструальных спазмов. И хотя Малабар так и не простила мать за то, что она вычеркнула прекрасный напиток из ее коктейльного репертуара, мне она прописывала то же самое «лекарство», создав в моем подсознании ассоциацию между джином и менструацией, от которой я не могу отделаться и сегодня.

Когда было решено, что пить, Малабар приносила подходящие бокалы – тумблеры или хайболы, – а Чарльз разливал напитки. Потом, воодушевленные предвкушением, они удалялись в библиотеку, где усаживались на плюшевые диваны, которые разделял старинный столик, пестривший подставками под бокалы. Из тех коктейльных разговоров и состояла их совместная жизнь.

* * *

Начиная с 1980 года тайный роман моей матери затмил почти все остальное в ее жизни. Она сияла и пылала, на некоторое время ослепленная им. Она по-прежнему делала для Чарльза то, что было в ее силах – устраивала званые ужины, сопровождала его на мероприятия, организовывала семейные сборища, – но насытиться Беном Саутером не могла.

– Ренни, я в жизни не чувствовала себя настолько живой, – однажды призналась она легкомысленно. Малабар сидела на табурете в своей ванной комнате, я стояла позади, нанося кондиционер с хной на ее волосы. Смесь, только что приготовленная, имела консистенцию ила и пахла мокрым сеном.

– Расскажи мне, как это, – попросила я, хоть мы уже и вели подобные разговоры прежде, да я и сама видела, как ветреные силы страсти и неверности наполняли мою мать бьющей через край радостью. Просто мне нравилось слушать, как она об этом говорит.

– Это словно тот момент в «Волшебнике страны Оз», когда все из черно-белого становится цветным, – ответила она, резко разворачиваясь на табурете, чтобы видеть мое лицо. Прядь намазанных хной волос хлестнула ее по нижней губе, брызги кондиционера полетели во все стороны, и мы обе рассмеялись.

– Не уверена, что ты понравишься Бену с усами, – сказала я, возвращая сбежавшую прядь на место, на вершину болотной горки остальных, собирая и упаковывая все это зеленое месиво в чистую шапочку для душа. Хна оставила темную линию под носом у матери, которую я стерла теплой мягкой мочалкой. Мы проводили эту лечебную процедуру примерно раз в месяц, обычно по воскресеньям, перед тем как Малабар должна была встречаться с Беном; в эти дни она особенно нервничала.

– А может, это больше похоже на прыжок в волну, – продолжала она. – Готовишься к тому, что обязательно случится, ты это знаешь, но каждый раз все равно испытываешь потрясение, верно?

Внутри романа моей матери туго переплелось столько всего – любовь, грех, похоть, – что, казалось, ситуация обречена рано или поздно взорваться. Я считала своим долгом защитить ее – да на самом-то деле и всех нас – от этой неизбежности.

Я снова развернула мать лицом к зеркалу, висевшему на задней стороне двери; моя голова над ее в нашем общем отражении.

– Мама, что ты будешь делать, если кто-нибудь узнает? – спросила я.

– Никто никогда ничего не узнает, – заверила она. – Мы очень осторожны, Ренни. К тому же у нас есть ты, наше секретное оружие, – добавила она, поглаживая мои руки, лежавшие на ее плечах.

Я завела таймер. Хну следовало держать на волосах ровно час.

– Но что, если кто-то все же узнает? – не отступала я. Этот вопрос беспокоил меня постоянно. Что случится с ней, с нами, если правда выплывет на свет?

Она наклонилась поближе к зеркалу, то ли изучая какой-то изъян, которого я не видела, то ли просто выгадывая время.

– Ну, это было бы ужасно, и мне даже не хочется об этом думать, и это убило бы Чарльза – и Лили тоже, – проговорила она. – Они и без того слишком уязвимые. Но если это случится, мы с Беном будем вместе. Мы дали друг другу такое обещание.

Поначалу Малабар так же сильно, как и я, нервничала из-за возможности быть пойманной, поэтому мы скрупулезно заметали следы. Разрабатывали сложные алиби для свиданий в Нью-Йорке; она то навещала свою лучшую подругу, Бренду, холостячку и карьеристку, то, еще чаще, ухаживала за недужной мачехой, Джулией, второй женой моего деда, которая была намного младше его. Джулия, старше моей матери всего на пару лет, была запойной пьяницей с длинной историей алкоголических эпизодов; «кутежи» – так их называли в нашей семье. Это была идеальная отмазка. Дед умер годом раньше, поэтому мать не нуждалась в его сообщничестве, легко создавая себе прикрытие. Кроме того, она и в прошлом помогала Джулии, так что эта ложь была достаточно близка к истине, чтобы слетать с наших уст без усилий.

Когда я терзалась угрызениями совести из-за того, что мы скрываем тайну матери, разоблачая тайну бабушки, Малабар уверяла меня, что алкоголизм Джулии давным-давно не является ни для кого секретом.

– Когда напиваешься так, что валишься с ног, это ни для кого не тайна, даже если живешь на Пятой авеню. Поверь мне, Ренни, несмотря на иллюзии Джулии на этот счет, все знают, что у нее серьезная проблема.

Это было похоже на правду. В состоянии подпития Джулия чудила просто фантастически – раздевалась до белья на званых вечерах, теряла сознание в коридоре, где ничего не подозревавшие гости могли споткнуться о нее, лежащую в луже мочи. Имея под рукой такие истории, в какие впутывалась Джулия, не было проблемой в случае необходимости снять любые подозрения с Малабар.

Когда таймер сработал, Малабар приняла душ, смыла хну с волос, и мы перешли из ванной в ее гардеробную комнату, пожалуй, единственную комнату в доме по Эссекс-роуд, которую можно было назвать уютной. Это было наше любимое место для разговоров. Двуспальная кровать, туалетный столик с драпировкой в цветочек, табурет, обитый той же тканью и украшенный драпировками, – эта комната изобиловала текстилем и была по-хорошему старомодно-женственной. Моя мать, страдавшая бессонницей после смерти Кристофера, обычно спала в этой комнате, якобы потому что Чарльз храпел. Когда я приходила будить ее по утрам, что всегда было непросто, ее голова была спрятана между двух подушек на манер бутерброда, только нос выглядывал наружу.

Я устроилась на ее кровати – своем обычном насесте, привалившись спиной к стене и подобрав под себя ноги, чтобы освободить место для портпледа, который лежал открытым у изножья. Мы решали, что ей взять с собой на свидание с Беном в Нью-Йорке. Мать примеряла наряды один за другим, оценивала свое отражение в ростовом зеркале, критически поджимая губы.

Когда она надела темно-зеленое платье с запа́хом, которое льстило ее тонкой талии, я сказала:

– Ой, мам! Вот это оно. Ты выглядишь чудесно.

Так и было.

Малабар опустилась на табурет и наклонилась к бесстрастному трехстворчатому зеркалу, изучая свое лицо. Большие карие глаза с тяжелыми веками делали ее взгляд томным. В детстве я однажды услышала, как ее подруга Бренда назвала их «будуарными». В то время я решила, что это означает «сонные».

Несмотря на мои уверения, что она красавица-раскрасавица, Малабар была не настроена слушать комплименты. Она ущипнула пальцами лишнюю кожу на верхнем веке и нахмурилась, глядя на свое отражение.

– Нет ничего хуже для женщины, чем старение, Ренни, – сказала она мне. – Моя мать меня предупреждала, а я ей не верила. Но помяни мое слово: на свете нет ничего хуже.

Фотография моей гламурной бабушки Вивиан стояла на столике. Ее красота была тем стандартом, по которому моя мать мерила себя и полагала, что не дотягивает до него. Я была с этим не согласна. Для меня Малабар была еще краше. В лице моей матери была теплота, а ее бедовые глаза шаловливо сверкали, в то время как бабушкины черные волосы, темные очи и безупречная кожа цвета слоновой кости казались мне суровыми. Ее стальной взгляд не теплел, даже когда она улыбалась. Глядя на бабушкино фото, я думала о том, насколько, наверное, захватывающе для моей матери – быть ее единственным ребенком.

Но в убеждении, что моя мать привлекательнее бабушки, я была одинока. Стоило обронить в разговоре ее имя, и все подряд – мужчины, женщины, близкие друзья и соперницы – в один голос принимались утверждать, что Вивиан была самой потрясающей женщиной, когда-либо ходившей по земле.

– Бо́льшую часть своей жизни твоя бабушка была выдающейся соблазнительницей, но старела она некрасиво, – говорила мать.

Я слышала истории о буйном нраве бабушки, о владевшем ею духе соперничества и многолетнем алкоголизме. В том числе историю о громком скандале между нею и моей матерью, когда я была еще совсем маленькой. Они вроде бы не поделили мужчину, с которым обе флиртовали на одной вечеринке. Пьяные и разъяренные, две женщины бросались обвинениями, пока ссора не переросла в драку, в результате которой моя мать упала прямо в камин. Бабушка после этой драки осталась в синяках, а мать – в гипсе от бедра до кончиков пальцев.

Я терпеть не могла представлять себе, как они дрались; мысль о матери, причиняющей боль дочери, пугала меня.

Теперь бабушка была прикована к постели, больше неспособная ни драться со своим единственным ребенком, ни соблазнять мужчин. После второго развода с дедом она около тридцати лет прожила одна, после чего снова вышла замуж в 1976 году. Ее новый муж, Грегори, был родом из Плимута – прямой потомок «отцов-пилигримов», как и Бен Саутер. Но счастье и несчастье в жизни Вивиан шли рука об руку, и Грегори умер всего через пять месяцев после их свадьбы, когда мне было одиннадцать лет. Бабушка, желая иметь ясное сознание на его похоронах, пропустила прием своего лекарства для разжижения крови, и на следующий день ее разбил обширный инсульт. Мы регулярно навещали ее, но она утратила способность осмысленно общаться. Годы спустя Малабар призналась, что роман ее с Грегори длился десять лет в ожидании смерти его жены. Вивиан словно составила план, которому последовала ее дочь.

Поначалу мать и Бен вели свой роман осторожно, тайно встречаясь во время деловых поездок Бена. Обычно это случалось в Нью-Йорке, где он заседал в советах директоров нескольких компаний. Они снимали номера в разных отелях, заказывали обслуживание в номер, не спускаясь в ресторан, и платили за все наличными. Но вскоре осмелели, уверившись, что вряд ли столкнутся с кем-то из знакомых. Начали ужинать в дорогих ресторанах вроде Le Cirque, Hatsuhana, Lutèce, и La Tulipe, которые принадлежали одному из хороших друзей моей матери.

Моя мать ничего так не любила, как ходить в изысканные рестораны, утверждая, что для нее это единственный способ вырваться с собственной кухни.

– Подумай только, Ренни, – не раз говорила она мне. – Когда все знают, что ты великолепный повар, слишком страшно приглашать тебя куда-то на ужин.

Пусть это звучало высокомерно, но было тем не менее чистой правдой. Моя мать училась в Le Cordon Bleu[12] в Париже, работала шефом в тестовых кухнях издательства Time-Life над серией Food of the World, опубликовала четыре кулинарные книги, а в настоящее время вела популярную кулинарную колонку в газете Boston Globe, «Готовим заранее». Какой разумный человек стал бы рисковать репутацией, приглашая Малабар на рагу с тунцом?

Рестораны были для Малабар чем-то вроде мини-отпуска: ее работу делал кто-то другой. Она обожала наряжаться, завивать свои блестящие рыжевато-каштановые волосы, наносить яркую помаду, прекрасно осознавая, что, когда войдет в зал, все будут смотреть на нее. Она делала смелый выбор и редко заказывала классические блюда вроде отбивных из ягненка или филе миньон. Малабар предпочитала проверять, на что способны местные повара и как они справятся с такими трудными задачами, как «сладкое мясо»[13] или морские черенки[14]. Она обладала сверхъестественной способностью понимать, как приготовлено блюдо, с первой пробы – скажем, было ли мясо вначале обжаренным на сильном огне или отваренным в кипятке. Могла перечислить все ингредиенты соуса, запомнить их и не только воспроизвести этот соус впоследствии, но и сделать чуточку лучше. «В том, что касается готовки, я – воровка», – шептала она мне, обдавая дыханием с ароматом специй.

Вскоре они с Беном начали летать в Нью-Йорк вместе одними рейсами, даже заказывали места рядом. Однажды она сообщила мне, что они наткнулись в шаттле Бостон – Нью-Йорк на кого-то из знакомых – человека из Плимута, который знал и Чарльза, и Бена. Мое сердце пустилось вскачь. Что, если это дойдет до Чарльза? Но мать сказала, что она просто положила одну руку на рукав Бена, другую прижала к сердцу и воскликнула с искренним удивлением: «Как тесен мир! Вначале я столкнулась с Беном Саутером, а теперь и с вами!» А потом пригласила того человека присоединиться к ним.

Я вцеплялась в каждое слово маминых историй, жадная до подробностей ее тайных и беззаконных встреч с Беном, которые случались каждые четыре-шесть недель. Иногда я оставляла на ее подушке записку с просьбой разбудить меня сразу по возвращении из Нью-Йорка. Она так и делала, и мы до середины ночи, сидя на моей кровати, разговаривали о ее чувствах к Бену. Не было никаких рассказов о бродвейских шоу, походах в Метрополитен-музей, прогулках по Парк-авеню; никаких материальных свидетельств безудержного шопинга. Насколько я могла судить, мать с Беном проводили время, занимаясь исключительно двумя самыми священными жизненными вещами: едой и любовью. К счастью для меня, мать предпочитала разговаривать о еде, а не о сексе, хотя время от времени ее застенчивая улыбка выдавала и менее целомудренные воспоминания.

Мы могли провести все воскресенье в ее гардеробной – я на мягкой постели, обложившись со всех сторон подушками, Малабар на табурете у туалетного столика. Мне никогда не надоедало слушать, как она рассказывает о Бене, разбирает по косточкам каждое его сладкое обещание. Для моей матери не было ничего приятней, чем воображать совместное будущее, которое в один прекрасный день будет у них с Беном, особенно когда речь заходила о путешествиях.

– Давай поговорим о медовом месяце, Ренни, – предлагала она, и мы принимались перебирать варианты, которые могли бы удостоиться такой чести: роскошная итальянская вилла в Тоскане, африканское сафари, круиз под парусом вдоль турецкого побережья. Меня всегда влекла идея сафари – все эти чудесные животные, – но мать, которой милее были дорогое постельное белье и трюфельное масло, жаждала гедонизма в Италии. «Да есть ли более романтическое место на земле?» – вопрошала она.

К большому огорчению матери, Бен отказывался разделять эти фантазии. Он следовал жестким правилам для их любовной связи, выбирал лучшие стратегии, позволявшие избегать разоблачения. В том числе: предварительно планировать только одну, ближайшую встречу, не звонить матери из своего дома, за исключением тех случаев, когда предполагались официальные мероприятия на четверых, и никогда не поверять свои чувства бумаге.

У Бена все было в шоколаде: налаженная домашняя жизнь с Лили, с которой он был очень нежен, страстная романтическая связь с Малабар, которую он любил, и умение разделять эти две жизни, которое бесконечно злило мою мать. Она хотела, чтобы их роман был таким же всепоглощающим для него, как и для нее. Но приходилось довольствоваться тем, что он был таким же всепоглощающим для меня. Я ловила каждую его деталь, крайне преувеличенную.

– Знаешь, что мне хочется сделать с Беновыми правилами? – порой спрашивала она меня. Я знала ответ, но она не давала мне вставить и слова. – Нарушить их все до одного!

Сила преступления, соблазнительная сама по себе.

– Мне просто нужно набраться терпения, Ренни, – говорила мать снова и снова, не столько мне, сколько себе самой, и мы обе знали, что терпение – не ее сильная черта. – Мне нужно настроиться на долгую игру.

А где же был Чарльз, когда мы вели эти воскресные разговоры? Обычно в своем кабинете, в кресле в углу. Торшер за его спиной освещал пухлый том, который он держал на коленях, а указательный палец скользил по строчкам книги. Мой отчим сдержанный человек, чья судьба, определенная отцом и дедом, состояла в неромантичном наживании денег, такой непохожий на мечтателя, он все же был им. Его воображение воспламеняли ранняя история Америки и легенды о сгинувших в море кораблях.

Стоит заметить, что когда-то моя мать была так же безумно влюблена в Чарльза, как теперь в Бена. Ее очаровывал интеллект Чарльза и, в частности, его давний интерес к отцам-пилигримам и культуре, которую они создали в Плимуте. И хотя ей очень нравилось, что Чарльз был потомком успешных капиталистов, ценила она в нем именно его истинную страсть, а не стремление приобрести еще большее богатство. Отчим предавался чтению и размышлениям примерно до шести вечера. Затем срабатывал его внутренний будильник, и он выходил из своего мирного убежища, с воодушевлением обещая матери смешать коктейль, если она готова выслушать речь о его последнем увлечении. В добеновскую эпоху мать с удовольствием соглашалась.

Но влюбленность в Бена все изменила. Малабар больше не волновали блестящий ум Чарльза, его джентльменские манеры и одержимость археологией и историей. Она по-прежнему устраивала вечерние возлияния с мужем, но я совершенно уверена, что, пока Чарльз говорил, она грезила о Бене, жаждая теперь волнений иного сорта. Бен был общительным, чувственным, безоговорочно уверенным в себе. Она хотела его.

Всякий раз, как мать уезжала – якобы в очередной раз спасая Джулию, но в действительности ночуя в отеле с лучшим другом своего мужа, – я должна была заботиться о Чарльзе. Это было несложно. Самое большее, что нужно было сделать, – это разогреть еду, заранее приготовленную матерью, откупорить бутылку вина или помочь ему расстегнуть пуговицы на манжетах, поскольку навыки мелкой моторики, необходимые для этого действия, были ему недоступны. Этому мужчине нужно было немногое: покой, крепкий коктейль и тихое место, чтобы читать и думать. Наверное, те самые качества, благодаря которым Чарльз был прекрасным отчимом, делали его не лучшим отцом для собственных детей. Его родительским стилем было доброжелательное невнимание. Ему неинтересно было воспитывать нас с Питером – разбираться в наших дрязгах, врожденном соперничестве, тратить на нас свое время и энергию.

Единственной сложностью в уходе за Чарльзом в отсутствие мамы была необходимость лгать.

Я должна была подтверждать алиби Малабар, поддерживая ее историю хотя бы своим молчанием. Поначалу казалось, что это проще простого. Но со временем молчание стало угнетать. Когда лжешь человеку, которого любишь – а я ведь любила Чарльза, – не говоря уже о том, что лгать приходится так часто, что ложь начинает казаться правдой, теряешь единственное, что по-настоящему важно: возможность истинной близости. Я утратила способность к близким отношениям с Чарльзом в тот день, когда первая ложь слетела с моих губ.

Со временем я начала терять близость и с самой собой.

Ко второму полугодию десятого класса я постоянно мучилась болями в животе. Мать возила меня к гастроэнтерологу, которая предположила, что боль может быть связана со стрессом. Когда мать вышла из кабинета, врач стала расспрашивать меня о моих внешкольных занятиях, об отношениях со сверстниками. Много ли у меня друзей в школе? Я заверила ее, что много, но правда была иной: я так и не смогла стать частью школьного сообщества. У меня было больше знакомых, чем близких друзей, я не играла в командные спортивные игры, не участвовала в деятельности ученических клубов.

– Есть ли у тебя бойфренд? – спросила она. – За такой красавицей, как ты, должно быть, многие увиваются.

Это было не так, но мне хватило ума не объяснять, что львиная доля моей романтической энергии уходит на личную жизнь матери.

– Ну, мне кое-кто нравится, – честно ответила я, и мой ответ, кажется, пришелся ей по вкусу. – Но большинство парней в моем классе такие инфантильные! К тому же мне нужно фокусироваться на учебе.

– Как у тебя с учебой? – поинтересовалась она.

– Я почти круглая отличница, – похвасталась я.

Врач понимающе кивнула.

– Вероятно, в том-то и проблема. В твоем перфекционизме. Я думаю, тебе стоит несколько снизить свои стандарты. Бережнее относиться к себе.

Когда к нам в смотровую снова зашла моя мать, врач высказала предположение, что источником моего стресса могут быть академические требования Милтона и что у меня, возможно, развивается язва. Она посоветовала мне избегать употребления газированных напитков, кофеина, острой и кислой пищи.

– Спасибо вам большое, – сказала моя мать врачу со вздохом облегчения. – Уверена, все это моя вина. Как Ренни вам, вероятно, сказала, я иногда перебарщиваю с кайенским перцем. – Она рассмеялась и посмотрела на меня. – А вам, юная леди, придется меньше беспокоиться о пятерках и больше гулять. Честное слово, жизнь слишком коротка!

По дороге домой я размышляла о романе «Алая буква» Натаниэля Готорна, заданном на прочтение в школе. И задумалась вслух, испытывает ли моя мать хоть толику стыда, как Эстер Прин, терзают ли Бена угрызения совести, как Артура Димсдейла, или они обозвали бы этот роман пуританской чушью, так же как мой отец.

Мать уверила меня, что ни капельки не чувствует себя виноватой.

– Попытайся понять нас, Ренни, – сказала она мне. – Мы с Беном не планировали влюбляться друг в друга. Это случилось само собой. Важно лишь то, что мы решили поставить чувства Чарльза и Лили на первое место. Никто из нас не хочет причинить им боль. Ты ведь это понимаешь, верно?

Я кивала.

– Рассказать им о нашем романе и бросить их значило бы разрушить их жизни. Развод – это грязь и боль, он никому не нужен. К тому же у Чарльза и Лили слабое здоровье. Эта новость ухудшила бы их состояние. Так что мы с Беном стараемся быть альтруистами. Как и ты, милая. – Она похлопала меня по бедру. – Ты помогаешь нам поступать правильно. Мы планируем чтить свои супружеские обеты – пока смерть не разлучит нас. Это звучит логично?

Это звучало логично, и – о, как я любила, когда моя мать разговаривала со мной вот так, как женщина с женщиной, и между нами не было ничего, кроме доверия и близости! Наконец-то я осознала величие жертвы, приносимой Беном и моей матерью. План состоял в том, чтобы дождаться, когда Лили и Чарльз умрут. Таким был нарратив, на котором они остановились. В то время он казался мне верхом благородства и даже доброты.

Глава 6

Используя давнюю дружбу Чарльза и Бена как прикрытие, моя мать всячески обхаживала жену Бена. Лили славилась своими цветниками в английском стиле, пышными и ухоженными, которые тянулись по обе стороны обширной лужайки и окаймляли их дом. Всю работу в саду она выполняла сама, часами вскапывая, сажая, удобряя и пропалывая, и ее цветники были безупречны. Моя мать охала и ахала над ними, осыпая Лили комплиментами. А наедине со мной признавалась, что не понимает, чем все так восхищаются. «Аккуратные ряды. Крепкие стебли. Приятные цвета, разумеется. Но, честное слово, где тут творческий подход?»

В трудолюбии Лили моя мать предпочитала видеть отсутствие воображения и гибкости, попытку властвовать и навязывать порядок, и делала вывод, что так же Лили ведет себя и в своем браке. «Бен – он как дикий зверь, – говорила мать совсем другим тоном, и мне становилось ясно, что мы уже оставили тему садоводства. – Этому мужчине нужны джунгли». Я мысленно переносилась к буйной путанице шиповника, что карабкался по склонам нашего участка, к береговым птицам, пировавшим на песчаных низменностях под ним. Как мне представлялось, Бен был там счастлив.

Моя мать также проявляла интерес к двум детям Бена и Лили, Джеку и Ханне. Когда начался этот роман, им обоим было чуть больше двадцати. Я не была знакома ни с одним из детей Саутеров, но меня они тоже интересовали. Джек летом работал спасателем в Калифорнии, а зимой патрульным на лыжных курортах Колорадо; Ханна была жокеем в Массачусетсе. Моя мать предполагала, что профессии, избранные детьми, должно быть, разочаровали их отца, выпускника Массачусетского технологического института и бизнесмена. Лили сохранила собрание переплетенных в кожу дневников времен раннего детства своих детей, с пространными описаниями их настроений, предпочтений, занятий и блюд, которые им нравились и не нравились. И хотя Малабар любовно изучала эти страницы вместе с Лили, когда мы оставались вдвоем, она только фыркала. «Убить столько времени на описание пюре из зеленого горошка!»

Между тем, ведя младенческие альбомы собственных детей – Кристофера, Питера и мой, – она вела себя точно так же. Писала в них о том, что мы любили и не любили, наклеивала на черные странички прядки наших белесых детских волос и рисовала схемы открытых ртов со стрелочками и датами, указывавшими, когда прорезался какой зуб. В этих увлекательных записях она перечисляла наши таланты и антипатии, стараясь уловить и запечатлеть детскую сущность каждого из нас в годовалом возрасте. Кристофер: ползает вперед и назад, рвет в клочки газеты, все хватает! Питер: вспыльчивость и своеволие! Ренни: никаких особых талантов, зато аппетит!

А еще Саутеры много путешествовали. Все эти поездки, десятки экспедиций в дальние края, от Китая и Индии до Галапагосских островов, Мексики и Аргентины, по всей Европе – в Шотландию, Данию, Францию и Испанию; Африка и все уголки Америки. Бен руководил компанией в Бостоне, у которой были «дочки» в тридцати разных странах, и очень многие из этих поездок были связаны с его работой, но не реже они с женой ездили и ради удовольствия. Мать с ужасом рассказывала мне о недельных и даже месячных пробелах в детских дневниках Джека и Ханны, когда Лили отсутствовала дома, шатаясь с Беном невесть где.

– Да что это за мать, которая могла так надолго бросить своих детей? – возмущалась она вслух. – Это чудовищно!

Я послушно ужасалась вместе с Малабар, принимая ее чувства как свои собственные, но видела, что на самом деле она завидует этим семейным поездкам Саутеров. Хотя Бен уже в целом отошел от дел, он по-прежнему оставался активным членом многих советов директоров, и его жизнь была полна приключений охотника и рыболова. Моя мать мечтала о путешествиях, о такой жизни, какую вели ее отец и мачеха, Джулия. Когда Джулия не лежала на лечении от алкоголизма в центре Бетти Форд, они частенько отдыхали в каком-нибудь роскошном отеле какой-нибудь экзотической страны. Чарльз подарил моей матери жизнь в комфорте, но дни его странствий по земному шару остались далеко позади.

Короче говоря, даже Лили находила Малабар обаятельной. И кто бы стал ее винить? Тот, на кого моя мать направляла свой свет, позволяя нежиться в нем и чувствовать, что объект внимания привлекает интерес и развлекает ее, просто не мог отвести от нее взгляда. Малабар умела быть чрезвычайно харизматичной – этаким глотком свежего воздуха, неотразимой комбинацией ума и непочтительности, – и Лили была очарована. Довольно скоро обе супружеские пары начали общаться еще теснее, и Саутеры стали нашими самыми частыми летними гостями на Кейп-Коде. Они зачастили к нам, тем самым позволяя роману матери и Бена развиваться полным ходом, едва ли не у всех на виду.

Но этого все равно было мало. Мать жаждала проводить с Беном больше времени. В те недели, а иногда и месяцы, что разделяли их свидания, ею овладевало настоящее отчаяние.

– Ренни, мне кажется, я больше этого не вынесу, – сказала она однажды в бешенстве после того, как Бен и Лили перенесли очередной приезд, который был намечен на следующую неделю.

– Что случилось? – спросила я.

– Да это все Лили со своими чертовыми цветами! В Плимуте затеяли групповую экскурсию по садам, и цветники Лили будут частью маршрута.

Мы были в доме на Кейп-Коде, проводя там выходные под конец сентября. В то сладкое и печальное время, полное напоминаний о недавних удовольствиях, – гамак снят, лодки вытащены на берег, болотная трава порыжела. Мать с Беном только что отметили свою первую годовщину. Мне вскоре должно было исполниться шестнадцать.

– Подумать, Ренни. Нам нужно подумать. Как вытаскивать Саутеров на мыс почаще? – говорила мать. – Чем больше времени Бен будет проводить со мной, тем больше ему будет необходимо быть со мной.

Мы были в кухне, как обычно. Мать тестировала рецепт для своей следующей колонки «Готовим заранее», пряное осеннее рагу. Она бросила копченые колбаски в сотейник к французской чечевице, яростно помешивая варево.

– Попробуешь? – предложила мне, дуя на ложку.

Я кивнула и открыла рот. Я работала дегустатором для матери столько, сколько себя помнила. Покатала предложенное на языке: обжаренные семена кумина, еще твердоватая чечевица, густая томатная основа, специи. Колбаса была приятно солоноватой, но еще не пропиталась, как надо, остальной смесью.

– Хорошо, но не здо́рово, – сказала я. – Чего-то не хватает.

Я не стала напоминать матери, что это был как раз тот тип острых, кислых блюд, которые раздражали мой желудок.

– Каким же ты стала гастрономическим снобом! – с гордостью заметила Малабар. – Полагаю, ты предпочла бы рагу из тибетского яка? Или, может быть, идеально мраморные ушные мочки говядины вагю, приготовленные строго по твоему вкусу?

И тут выражение лица матери изменилось, точно острые осколки какой-то идеи устремились к ней, как железные опилки к магниту.

– О боже мой, Ренни! Вот оно! – Малабар перегнулась через столешницу, обхватила мое лицо руками и чмокнула в лоб. – Ренни, ты самый умный ребенок на свете!

Я жила ради таких моментов с Малабар. Несмотря на то что мне было невдомек, что я такого сказала или сделала, чтобы решить мамину проблему, достаточно было просто знать, что я помогла. Когда я слушала, как мать излагала свою грандиозную идею, мое сердце бешено колотилось от возбуждения. Вместе мы придумали самый изобретательный план всех времен и народов.

Через пару недель нам удалось запустить эту идею в полет. Мать посвятила Бена в подробности во время одного из их чрезвычайно редких телефонных разговоров, и они оба согласились, что мое участие в плане будет ключевым.

К тому времени уже наступил октябрь, в гавани не осталось катеров, за исключением тех, что принадлежали самым неустрашимым коммерческим ловцам лобстеров, и даже их в ближайшие дни предстояло вытащить на берег. Бен только что вернулся со своей ежегодной охоты на чернохвостых оленей на ранчо в Сан-Фелипе, штат Калифорния, и они с Лили приехали к нам и привезли с собой стейки из оленины и фунт изумительной печени, которую мать немедленно очистила, нарезала ломтиками и выложила в блюдо с пахтой, чтобы обескровить. Чарльз, сидевший на своем любимом высоком табурете, том, что ближе всех к бару с его шейкерами и мензурками, привстал при виде дорогих друзей. Бен с ходу начал рассказывать историю о том, как он свалился с пикапа после пятой порции бурбона, а друзья этого даже не заметили.

– Кстати говоря, Бен, почему бы тебе не смешать всем по коктейлю? – предложила мать.

Чарльз без звука уступил другу свои хозяйские обязанности, и Бен смешал напитки, пока мать занималась печенкой. Она вышла в сад, нарвала веточки орегано и шалфея и припустила их в сливочном масле с чесноком, наполнив кухню головокружительным ароматом. Потом карамелизировала шалот и другие овощи, а в отдельной сковороде стала обжаривать лоснившиеся ломти печени.

Малабар все еще была в кухне, а мы, остальные, набросили куртки, вышли в прохладный осенний воздух и уселись полукругом за уличным столом, тент в центре которого был уже сложен и перехвачен ремнями на зиму. Позади нас садилось солнце, отбрасывая длинные косые полосы света поперек порта и создавая иллюзию того, что болотная трава вспыхнула пламенем, сияя золотом над поверхностью воды. Из дома доносился рокот кухонного комбайна, в котором мать смешивала овощи с печенью, несомненно, добавляя в паштет кусочки размягченного сливочного масла и хлопья соли. Через взъерошенный ветром залив до нас доносились пронзительные крики крачек, и вдруг десятки их материализовались перед нами и спикировали к какому-то подводному возмущению. Затем поверхность воды вскипела, проткнутая плавниками – мой отец называл это «луфаревым блицем»[15], – и тысячи мелких рыбешек выпрыгнули в воздух, спасаясь от рыб, охотившихся на них снизу, попадая в жадные клювы черноголовых крачек, бросавшихся сверху.

Я изучала Бена, пока он наблюдал за этой бойней. Его тело вздрагивало, как у некоторых мужчин, когда они смотрят футбольный матч, воображая, что ловят пас. Видно было, что он бы с удовольствием схватил удочку и метнулся к воде – так обязательно сделали бы мой отец или Питер, – но вместо этого, услышав постукивание по стеклянной раздвижной двери, он повернулся, чтобы помочь моей матери, которая стояла с другой стороны, держа в руках большую круглую доску-поднос. Они лучисто улыбнулись друг другу, когда она проскользнула мимо.

Стая птиц рассеялась, их обжорство закончилось как раз тогда, когда началось наше.

Малабар опустила на стол искусно разложенные закуски: тонюсенькие, как бумага, ломтики карпаччо из оленины, каждый украшен ложкой сливочного хрена; миску со сморщенными солеными оливками; два треугольника перезрелого сыра, вытекавшего из мягкой корки; и блюдо с эфирно-нежным паштетом из оленьей печени, выложенным рядом с коллекцией корнишонов и ломтиков маринованного лука. Поднос представлял собой произведение искусства, каждый деликатес был отделен от остальных веточками розмарина из собственного огорода и украшен цветами настурции, привезенными Лили.

Малабар полюбовалась своим шедевром и рассмеялась грудным смехом.

– Если уж мы переживем это угощение, то нас ничто не убьет, – сказала она, поднимая бокал. – За сальмонеллу!

– За легионеллез! – поддержал тост Чарльз.

Я подняла свой бокал и сделала большой глоток имбирного эля.

– Давай сюда бактерии! – потребовал Бен, завладевая свободной рукой Малабар. У моей матери были длинные, изящные пальцы, загибавшиеся на кончиках, точно носы лыж. Она подпиливала ногти, заостряя концы, десять крохотных кинжалов. Бен поцеловал ее ладонь. – Малабар, не могу придумать лучшей смерти, чем быть отравленным тобой.

Ледяной шипучий напиток застрял узлом угрызений совести у меня в глотке.

Лили заметила мой дискомфорт и закатила в ответ глаза – взгляд, который, как я поняла, значил: «Я не переживаю, и тебе не стоит. Не обращай внимания на этих старых дураков». Видя невозмутимость Лили, я немного расслабилась. И все же что-то на моем лице выдало озабоченность, и мне становилось не по себе оттого, что Лили это видела. Идиотка, – выругала я себя и от души пожелала, чтобы Бен с Малабар вели себя более сдержанно.

Мать разложила щедрые порции паштета по тонким ломтикам подсушенного и намазанного маслом французского хлеба и раздала по одному в наши протянутые ладони, словно просфоры на причастии. Мы сунули их в рот целиком; вкусы и текстуры обволакивали язык, когда кремообразные, остро отдающие дичиной слои раскрывались в замедленном движении.

– Райское блаженство, – промычал Бен невнятно, продолжая жевать.

Чарльз кивнул.

– Погодите-ка… Слушайте все, у меня идея! – драматически объявила моя мать, хлопнув ладонями по столу.

Я подобралась. Это была подсказка для меня. Мы с матерью репетировали, как будем скреплять раствором каждый кирпичик в этой сюжетной линии, и критически важно было вовлечь в игру Чарльза и Лили. Этот разговор не могли вести исключительно мать и Бен. Это выглядело бы некрасиво. Моя роль была решающей.

Малабар сделала нарочито неторопливый глоток своего «пауэр-пэка», споласкивая небо. Аудитория подалась вперед.

– Что вы думаете о… – Она сделала паузу ради вящего эффекта, – кулинарной книге с рецептами из дичи?

Я глотнула еще имбирного эля и немного выждала.

Брови Чарльза задумчиво поднялись; он, несомненно, старался представить, что может сулить ему следующий год пробных ужинов. Как правило, он наслаждался плодами труда Малабар, когда она работала над своей газетной колонкой, но так было не всегда. В первый год их брака моя мать согласилась составить благотворительную кулинарную книгу для средней школы, где учились мы с Питером. Другие родители, которых никак нельзя было назвать искушенными кулинарами, приносили свои рецепты, и в течение одного очень долгого года Малабар тестировала дома всевозможные тягучие рагу. Чарльз приходил домой по вечерам, бросал взгляд на мать, сгорбившуюся над плитой, видел красноречивый красный блокнот на стойке – и съеживался в ужасе: «Милая, нет! Только не новый пробный ужин!»

– А что именно считается настоящей дичью? – спросила я. – Звучит как-то скучновато: мясо, мясо и снова мясо?

– О, Ренни, это совсем не так, – возразила мать. – Наша кулинарная книга может быть такой, какой мы захотим ее видеть. Она определенно должна включать морепродукты; посмотри только на все здешние богатства. И растения – того типа, которые можно просто собирать. Лили, ты могла бы рассказать мне о заготовке грибов.

Лили улыбнулась при мысли о том, что у нее тоже будет своя роль.

– Да кто ее купит-то? – усомнилась я, играя «адвоката дьявола», намекая интонацией, что взрослые оторвались от жизни. – Не у каждого есть знакомый охотник. Вы, ребята, – исключение, а не правило. Все это, – и я указала на поднос с закусками, – далеко не норма.

– Норма, дорогая моя, – ответствовала мать своим самым царственным тоном, – то, к чему я никогда не стремилась.

– Ладно, хорошо. Ты – ненормальная, мама. Но никто из моей школы никогда не пробовал ни фазана, ни кролика. Такую книгу купят от силы человек десять.

– Я не согласна, Ренни, – вставила реплику Лили.

Я тихонько выдохнула: она заглотнула наживку.

– Подумай обо всех тех людях, которых начинает бесить современная пищевая индустрия. То, как мы выращиваем мясо в этой стране, – продолжала она. – Химикаты. Пестициды. Условия.

Крючок, леска, поплавок.

Моя мать поморгала мне, сказав азбукой Морзе «люблю тебя», а Бен под столом задел своим коленом мое.

– Блестящая идея, милая, – сказал моей матери Чарльз и тут же напомнил нам, что все его дети обожают рыбачить и охотиться. – Считай, что я в доле.

– Я тоже, Малабар, – сказала Лили. – Как это будет здорово!

Бен заложил руки за голову и откинулся на спинку стула.

– Придержите коней, – сказал он, широко ухмыляясь. – Не так быстро! Мы еще не обсудили, как будем делить авторские гонорары. Мне кажется, что парочка охотников-собирателей должна получить больший куш, чем палочка поваров-едоков.

– Ой, Бен, – рассмеялась Лили, – прекрати сию минуту!

– А название для книги у нас есть? – поинтересовался Чарльз.

Бен и моя мать на миг умолкли. Потом устремили взоры вверх, словно заглавие могло упасть с неба.

– Может быть, что-нибудь простенькое? – проговорила Малабар. – Мы могли бы назвать ее «Игра с дичью». Так читатель поймет, чего ему ждать, но и в этом есть и обещание приключения.

– Идеально! – выдохнула Лили.

Бен коснулся своим бокалом маминого.

– За нашу игру с дичью, Малабар.

Глава 7

Наш дом на Кейп-Коде стал осью вселенной этой безумной игры с дичью. Каролинские утки висели в чулане, вызревая; разделывались и тушились кролики; мидии, клэмы и лобстеры, разделенные слоями морских водорослей, томились над углями в гигантских коптильнях на пляже. Копались ямы, разводились костры, шматки мяса сдабривались оливковым маслом, розмарином и толченым чесноком. Гипнотическое шипение жира, капающего на угли, было звуковым фоном практически к любой трапезе. Малабар, эксперт по извлечению всего съедобного из любого создания, не снимая, держала свой громадный эмалированный казан, почерневший снизу, на задней конфорке, томя в нем жесткие отрубы мяса, перетапливая лоснящиеся ломти сала, варя на медленном огне мозговые кости.

Всякий раз как Бен врывался в нашу дверь с миниатюрной Лили на буксире, он приносил что-нибудь неожиданное – зеленых лягушек из своего пруда или белку, которую задавил, спеша добраться до нас, – вдобавок к оговоренной добыче, которой предстояло стать очередным ужином. Когда они приезжали, мать готовила что-нибудь легкое на перекус, и мы обсуждали завтрашнее вечернее пиршество, наперебой предлагая идеи, как лучше всего его приготовить. Часто я пробовала привезенную дичину впервые – бизона, аллигатора или свиязь, – но Бен подробно рассказывал о ней и призывал делиться идеями. Что, если мы сунем под кожу сливочное масло и листья эстрагона? А может, запечь на медленном огне, пока мясо не начнет сползать с костей? Чего-нибудь сладенького в соус, например инжира или смородины?

Бен был самым опытным едоком дичи среди нас, хвастал, что пробовал всю свою добычу, от черного пастушка, пичужки весом в пятьдесят граммов, до шеститонного слона. Он ел даже мясо прославившихся своим отвратным вкусом животных, например вонючих нырков, которых местные жители называли скунсоголовыми, и утверждал, что они вполне терпимы, если с их мяса снять пахучий жир, а потом быстро обжарить. И предложил моей матери придумать рецепт.

– «Игра с дичью» задумана не как манифест выживанца, Бен. Это будет гурманская поваренная книга, – возразила она. Посмотрела на Лили и покачала головой с наигранным раздражением.

– Малабар, все еще хуже, чем ты думаешь, – пожаловалась Лили, упиваясь сочувствием подруги.

Оглядываясь назад, я не могу поверить, что Чарльз и Лили не замечали того, что происходило у них на глазах. Как могли они не ощущать запаха и вкуса предчувствия каждый раз, когда садились пробовать очередной шедевр матери, и Songs for Swingin’ Lovers Фрэнка Синатры вплывали в столовую и выгибались дугой над их головами? Пальцы их супругов соприкасались с каждой передаваемой тарелкой. Взгляды задерживались друг на друге. Смех Малабар провоцировал присутствующих – угадайте, о чем я сейчас думаю.

Моя мать и Бен вместе чистили устриц, ощипывали крякв, выдирали внутренности из хрупких лесных созданий. Их болтовня о дичи, которую они запекали, была насыщена порнографическими двусмысленностями – сочными ляжками, аппетитными грудками, нежными бедрами. Каждый их жест казался кричаще чувственным – то, как они с хлюпаньем выедали клэмов из раковин, глодали кости и высасывали костный мозг, макали мизинцы в остатки соуса на своих тарелках. И не имело значения, что они стонали от восторга, а у меня от этого звука сводило желудок, и я бежала на второй этаж за антацидом[16], который глотала горстями.

И все это время Чарльз и Лили продолжали игру, жуя и смакуя, совершенно серьезно оценивая разные куски лосятины, гольца или куропатки по веским показателям сочности или вкуса. Дегустация – это вам не шутка. Лили даже заносила свои впечатления в маленький блокнотик на пружинке. Чарльз был доволен, когда их вкусы совпадали. Они негласно объединялись в голос разума во время шутливых перебранок Бена и матери, выходящих за грань.

– Малабар, – говорил Бен, блестя глазами, – вот как, скажи мне, может женщина учиться в «Ле Гордон-Блю» и ни черта не смыслить в разделке мяса?

Лили спешила защитить Малабар:

– Ой, брось, Бен! Не глупи. Кто угодно может разделать мясо. Мясников – как собак нерезаных.

– «Ле Кордон-Бле», а не «Ле Гордон-Блю», – отвечала мать, поправляя произношение Бена. Месяцами она пыталась научить его произносить звонкое «з» на конце слова вишисуаз[17], чтобы оно звучало утонченнее. Воинственно указала острием ножа для филировки на Бена. – Твоя дичь была бы жесткой, как подошва, если бы не я!

– Рекомендую сдаться, Бен, – посоветовал другу Чарльз. – Переспорить Малабар невозможно. – Он, любуясь, глядел на жену. – Но нет поражения слаще. Кому еще налить вина?

Подсказки были повсюду, разбросанные, точно водоросли на берегу. Кажется, Бен оговорился и назвал Малабар «милая моя»? Никто не слышал, как она предложила воспроизвести соус, который им подавали в ресторане Lutèce?

А как же все их внезапные исчезновения?

– Бен, будь душкой, – говорила мать, обваливая кусок икры шэда[18] в слегка присоленной муке, – принеси угля. Он в дальнем углу подвала, рядом с садовыми инструментами.

– Малабар, – спустя пару минут слышался возглас Бена сквозь половицы. – Не могла бы ты мне помочь? Я его не вижу.

Мать вытирала руки фартуком или ближайшим полотенцем и бросала на Лили взгляд, полный добродушного недовольства и солидарности, словно говорящий «ох уж эти мужчины!».

Эти моменты пугали меня больше, чем любые другие. Время замедлялось; желудок жгло, пульс звенел в ушах, словно это меня должны были вот-вот поймать. Свою роль я знала назубок. Нужно было отвлекать и развлекать; я начинала слишком много говорить, рассказывать анекдоты, танцевать джигу в кухне – все, что угодно, только бы сделать незаметным отсутствие Бена и матери. Как будто танцевальные па и болтовня способны отвлечь внимание от тиканья напольных часов и от того, как абсурдно много времени требуется двум взрослым людям, чтобы найти десятифунтовый мешок с углем.

Наконец раздавались шаги – пять, шесть, семь минут спустя. Вечность.

– Ну? Именно там, где я и говорила! – объявляла моя мать.

Я окидывала ее настороженным взглядом на предмет растрепавшихся волос, смазанной губной помады, беспорядка в одежде. Но если я заправляла выбившуюся прядь на место или выравнивала воротничок, она могла как шлепнуть меня по руке, так и поблагодарить – с одинаковой вероятностью. Она и не думала робко прятать глаза или находить себе какое-нибудь срочное дело в кухне. Наоборот, взгляд горел вызовом, подбородок поднят. Она ощущала свое право на тот небольшой кусочек Бена, что у нее был, на тот тусклый отблеск будущего яркого света, в котором она могла купаться сейчас, – и, черт возьми, никто у нее этого не отнимет.

Может ли такое быть, чтобы Лили, к тому времени прожившая с Беном почти сорок лет, искренне считала мужа безобидным любителем флирта и не обращала на это внимания? Полагаю, Чарльз и вообразить не мог, чтобы Бен, старый друг и крестный его сына, был влюблен в его жену, не говоря уже о том, чтобы крутить с ней любовь. Впоследствии я узнала, что до женитьбы Чарльза на моей матери Бен Саутер был одним из тех, кто подозревал ее в нечистых намерениях. Он отговаривал Чарльза, чуть ли не самого завидного бостонского холостяка того времени, от поспешного брака с ней.

Так что, несмотря на улики, которые все накапливались, несмотря на «химию» между матерью и Беном, электризовавшую воздух, Чарльз и Лили оставались неколебимы, поддерживая как эту дружбу, так и нарождавшуюся книгу об игре с дичью. Наверное, в самой глубине души они понимали, так же как и я (ибо моя мать выразилась на эту тему яснее некуда), что эта любовная связь ставит во главу угла интересы всех и каждого.

Но терпение Малабар истощалось. Как же она справлялась с неудовлетворенностью, напиравшей с одной стороны, и смертью Чарльза, грозившей с другой? Просто. Она наполняла шейкер льдом, доливала бурбона и заворачивалась в кокон из выпивки, приглушая боль и притупляя вину, продолжая толочь воду в ступе, бесконечно кружить вокруг той жизни, что была так желанна, того золотого кольца, что вроде и близко, а не достать. Смешав себе «пауэр-пэк», сухой «Манхэттен», она на миг замирала, заглядывала в шейкер – а потом добавляла еще унцию крепкого.

Я, смешивая «Манхэттен», годами делала то же самое.

Глава 8

В семнадцать лет, через три года после начала моей жизни как наперсницы и сообщницы Малабар, меня одолело желание уехать. Гложущее чувство вины, которое я ощущала, но не осознавала, продолжало усиливаться, как и мои проблемы с желудком. В то время я не связывала корни этой жажды странствий с матерью или с чем-либо помимо типичного подросткового стремления к независимости. Когда весной 1983 года впереди замаячило окончание школы, я интуитивно решила устроить себе годичный перерыв, прежде чем начинать учебу в колледже. В школе я вкалывала, не щадя себя, и заслужила передышку, – твердила я себе. – Я заслужила этот год отпуска, чтобы реализовать свои мечты. Кто мог бы винить меня в том, что я хочу попутешествовать?

Получив письмо о том, что я принята в Колумбийский университет, и аккуратно уложив его в ящик письменного стола, я отсрочила продолжение учебы на год, гадая, будут ли возражать мои родители. Наверное, они предложат мне провести это время, занимаясь чем-нибудь полезным, например волонтерской работой или преподаванием английского за границей, словом, чем-то таким, что можно приблизительно счесть продуктивным, познавательным или альтруистичным. Но беспокоилась я зря. Моя семья не была одержима идеей служения обществу. Меня учили считать все свои достижения результатом упорства и усердного труда. Нам было несвойственно даже упоминать слово «привилегированный», подразумевая, что в этой жизни нас просто поцеловала удача.

Так что, хоть Малабар и выразила озабоченность тем, что ей придется справляться без меня, она и глазом не моргнула в ответ на мой неожиданный план «посмотреть Америку», начиная с острова Мауи[19]. Много лет назад мы провели там несколько семейных отпусков с дедом и Джулией. Джулия унаследовала прекрасный таймшерный[20] кондоминиум в Напили-Каи и предложила мне воспользоваться им начиная с середины июня. А что потом… кто знает? Я не планировала загадывать далеко.

– Только ни в коем случае не пропусти ни одного из наших терапевтических сеансов, – сказала мать. У нас с ней была такая шутка на двоих: мол, я – лучший в ее жизни психотерапевт, не говоря уже о том, что самый дешевый. – Пообещай, что будешь звонить каждую неделю. Мы – две половинки одного целого, Ренни. Мне невыносимо так надолго расставаться с тобой.

Каким-то шестым чувством угадав мою потребность убраться подальше от Малабар, отец подарил мне на окончание школы авиабилет на Гавайи и обратно с открытой датой. Хотя мы с ним никогда открыто не обсуждали мои отношения с Малабар, он интуитивно чувствовал, что мать в отношениях со мной «потеряла берега» – как некогда и ее собственная мать.

Я распрощалась с семьей и с домом номер 100 по Эссекс-роуд, в котором жила со своих восьми лет. Мать и Чарльз наконец нашли респектабельного покупателя на дом и готовились переехать в квартиру, которую купили на Бикон-Хилл. Питер учился в Тринити-Колледже в Хартфорде, штат Коннектикут. Когда я вернусь, уже ничто здесь не будет прежним.

Мой план рассыпался как карточный домик с самого начала. Той весной Джулия ушла в очередной загул и забыла зарезервировать свой кондоминиум к моему приезду. Так что я, семнадцатилетняя девчонка, оказалась на острове с джинсовой спортивной сумкой на плече без крыши над головой. Впрочем, плыть по течению было основной задумкой моего приключения, так что поначалу я ночевала на пляже под усыпанной звездами чернотой, чувствуя себя потрясающе независимой впервые в жизни.

Вскоре все наладилось. Я нашла квартиру-студию в Напили-Виллидж и устроилась на работу в эксцентричный ювелирный магазин под названием «Жемчужная фабрика» в Каанапали, в восьми километрах от своего нового дома. В этом магазинчике покупатели выбирали себе из большого аквариума заранее посаженную туда устрицу. Я с театральной торжественностью доставала выбранного моллюска (за это время собиралась небольшая толпа зевак) и спрашивала, уверен ли клиент, что это именно та раковина, которую он хотел. Затем я просовывала нож между створками, вскрывала раковину и под фанфары вытаскивала оттуда ее перламутрового обитателя парой серебряных щипчиков и приветствовала его сердечным «алоха!».

В мой магазинчик стал захаживать красивый белокурый хоуле; так называли здесь нас, неместных. Уроженец Канзаса, Адам был не похож ни на одного из парней, знакомых мне по Бостону. Он редко строил планы, выходившие за пределы текущего дня. Тусовался по белым пляжам Каанапали и слонялся по мощеной дорожке, которая петляла между магазинчиками и отелями, продавая туристам пакетики травки по десятке за штуку. Но каждый вечер, когда с улицы раздавался голос конха[21], звучным ревом объявлявший, что солнце вот-вот сядет – на одну часть местная традиция, на две части гонг, зовущий отдыхающих на час коктейлей, – Адам материализовывался перед «Жемчужной фабрикой», держа в руках кокос, наполненный пина коладой. И мы с ним шли бесцельно бродить по пляжу и болтать о всем на свете.

Эти романтические отношения затянулись на недели, потом на месяцы. Наши прогулки перестали ограничиваться песчаными оконечностями гостиничных пляжей и добрались до укромных местечек, прячущихся в изрезанной вулканической береговой линии. Там, в щелочках и трещинках Мауи, в его темных и тайных пещерах что-то легкое, как перышко, распускалось во мне, и новые ощущения стирали из памяти все, что я когда-либо знала. Я впервые в жизни влюбилась. Почувствовала обещание грядущих чудес.

Адам показал мне местные чудеса – скрытые водопады, каменные груды, оставленные менехунами[22], гейзеры, выбрасывающие столбы воды и пара из подземных лавовых трубок. Он также познакомил меня с марихуаной – пакалоло, как ее называют на острове, – которую я пару раз пробовала прежде, но не получала особого удовольствия. Адам заверил меня, что на Гавайях марихуана совсем другая, мягкая и расслабляющая. «Она успокоит твой желудок», – пообещал он мне. И оказался прав. Она действительно успокаивала мой желудок, но мне все равно не нравилось ощущение наркотического опьянения. Оно заставляло меня терзаться совестью. Я становилась прожорливой, туповатой – и сильно переживала из-за этого. Моя студия в кондоминиуме была захламлена коробками от хрустящих хлопьев Cap’n Crunch, любимого блюда Адама. Мы ели их всухомятку, зачерпывая горстями.

Начиная день, мы делили пополам косячок, исследуя юрские джунгли Ханы. Укуривались, прежде чем плавать с маской над калейдоскопическим пейзажем коралловых рифов, скользя и ныряя в воде под музыку китовых песен, щемящих и чуждых, доносившихся издалека. Вот такой была бы моя жизнь, будь я наркоманкой, – думала я без тени иронии, словно не этой самой жизнью и жила. На Мауи мне часто казалось, что я смотрю театральное представление о себе с последнего ряда галерки, наблюдая за этой беззаботной и ничем не связанной девчонкой, роль которой играю.

Что сказала бы моя мать? – эта мысль приходила ко мне снова и снова, но я отгоняла ее.

Я знала, что Малабар трудно без меня, и чувствовала себя виноватой, лишив ее своей поддержки. Но на более тесный контакт все равно не шла. Один звонок в неделю был тем, что я ей обещала; один звонок был всем, что я могла ей дать. Каким бы неподходящим бойфрендом не был Адам, я влюбилась – впервые в своей жизни – и благодаря этой капитуляции достигла настоящей эмоциональной дистанции с Малабар. К тому же я получала удовольствие. Та кипучая подростковая энергия, которую заперла во мне моя роль в романе матери, теперь бурным потоком ринулась в шлюзы. Наконец-то это я сама экспериментировала с сексом, наркотиками и приключениями. Это я была той, кто великолепно проводит время.

Однажды утром мы пили кофе на моей веранде, первый косячок дня уже был докурен и затушен в пепельнице. Адам напрямик спросил, от чего я бегу.

– Я бегу? – Этот вопрос застал меня врасплох.

Из моей квартирки океан было не видно, но слышно, и ритм волн, набегающих на берег, создавал ощущение, что это дышит сам мир.

– Все, кто сюда приезжает, от чего-то бегут, – небрежно пояснил он.

– Тогда рассказывай первый, – решила я.

– От жизни работяги, – ответил он.

Это я уже знала. Адам вырос в Озоки, штат Канзас, и в шестнадцать лет бросил школу, чтобы вместе с отцом и братом работать на печатной фабрике. Платили там неплохо, но однообразие и химическая вонь были нестерпимы.

Я задумалась о собственной жизни до приезда сюда: частная школа, Кейп-Код, учеба в одном из университетов Лиги Плюща на горизонте… От благополучности всего этого мне стало стыдно. От чего я бежала? Мой мозг, затуманенный дурью, не мог ничего придумать. Я не знала, как ответить на этот вопрос.

Адам долил в наши чашки кофе, прикурил сигарету. Ждал.

Пухлое кучевое облако протащило свою тень поперек лужайки, и, пока я следила за темным пятном, бежавшим по земле, история моей матери и Бена как-то непроизвольно вырвалась из меня. Откровенный разговор о тайне принес облегчение. Для ясности: у меня не было уверенности, что именно роман моей матери был причиной, по которой я приехала жить на Мауи. Тем не менее я стала рассказывать Адаму историю Малабар – на самом-то деле, нашу историю – и переводить безбрежную приливную волну ситуаций и эмоций в сокращенный нарратив: поцелуй, экзотические блюда, прогулки «для моциона». И ложь. Так много лжи! Когда я добралась до конца, когда слова перестали наконец формироваться на языке, мои ладони уже превратились в клин, тесно зажатый между бедрами.

– Вот ведь срань господня! – прочувствованно выговорил Адам вместе с длинным, тихим выдохом.

Не такой реакции я ожидала.

– Вот ведь срань господня, – повторил он. – Да кем же это надо быть, чтобы…

Чтобы что? – не поняла я. Ход его мыслей ускользал от меня.

– Да кем же это надо быть, чтобы так поступать с собственной дочерью? – со второй попытки договорил он. – И с лучшим другом своего мужа? Твоя мамаша – та еще штучка.

Я растерялась, оказавшись внезапно выбитой из равновесия. Адам все неправильно понял. Он видел в Малабар преступницу, а не жертву. Должно быть, мне не удалось передать в рассказе всей сложности ситуации, решила я. Но как объяснить жизненные трагедии моей матери, когда слова не идут на ум? Я была такая укуренная…

– Ты неправильно понял, – сказала я, чувствуя, как во мне поднимается гнев. – Все не так.

Я углубилась в подробности, пыталась объяснить, что и Чарльз, и Лили больны – что они совсем не те супруги, которых заслуживают другие двое. Бен и моя мать на самом деле поступают благородно, оставаясь каждый со своим партнером.

– Не каждый бы на их месте так поступил, – уверяла я его. – Знаешь, Чарльз и пяти минут не прожил бы без моей матери. – Я дала ему время проникнуться этими словами, потом продолжила: – Он полностью от нее зависит. Она действительно очень добра к нему. Она заботится обо всех его потребностях…

Пока я говорила, в голове всплыло воспоминание.

Мне было семь лет, и мы с матерью и Питером навещали Чарльза в больнице, где он поправлялся после инсультов, пытаясь восстановить речь и подвижность правой стороны тела. Его лицо осветилось кривой улыбкой при виде матери, его великой любви, его нареченной. Накануне вечером мы пекли для него любимое печенье, раскатывали и нарезали тесто, посыпая кружки коричным сахаром. Теперь моя мать выкладывала их, по три в ряд, на больничный столик на колесиках.

– Можешь съесть, сколько захочешь, – сказала она, – при условии, что будешь брать их правой рукой.

Решимость преобразила Чарльза. Просидев две недели на больничной диете, он желал вкусить одного из лакомств, приготовленных Малабар. Он заносил правую, полупарализованную руку над целью, опускал на печенье и подтаскивал к краю, над которым оно опасно зависало, пока он пытался зажать его малоподвижным большим пальцем. Одно за другим печенья падали на его грудь и живот. Мать выкладывала на столик все новые и новые кружки, Чарльз продолжал пытаться ухватить их – и не мог. Наконец, изнуренный усилиями и явно расстроенный, Чарльз уронил руку на колени, и она опустилась на одно из упавших печений. Он улыбнулся. Вместо того чтобы пытаться схватить, он накрыл кругляш ладонью и потащил вверх по животу и груди, к высунутому языку. Я до сих пор помню победное выражение его лица и то, как мы подбадривали его.

Описывая эту сцену Адаму – доказательство любви моей матери к Чарльзу, доказательство ее человечности, – я вспомнила ноги Чарльза, беспомощные даже на вид бугорки под больничным одеялом. Мысль о них, об этих двух призраках, заставила меня разрыдаться. Господи, почему я плакала? Я опустила взгляд. Причина совершенно изгладилась из моей памяти.

– Поверь мне, – сказала я Адаму, взяв себя в руки. – Ни Бен, ни моя мать не собирались влюбляться друг в друга. Моя мать ни за что не сделала бы ничего такого, чтобы ранить Чарльза. Никогда. Она так о нем заботится!

Адам смотрел на меня с непроницаемым лицом.

– Мы же не выбираем, в кого влюбиться, правда? – сказала я, повторяя давно затертую матерью фразу.

– Наверное, нет, – уступая, кивнул Адам. Но он окинул меня любопытным взглядом – тем, который я в своем параноидном состоянии восприняла как осуждение самой моей ДНК, всех тех хромосом, что были связаны с Малабар. – Но мы не обязаны идти на поводу у этих чувств. И уж точно не надо впутывать в них детей.

У меня рука зачесалась дать ему пощечину.

– Да кто ты такой вообще, чтобы читать здесь высокие морали?! – спросила я своего бойфренда-драгдилера. На меня нахлынуло нестерпимое осознание предательства по отношению к матери. Адам ничего не знал об одиноком детстве Малабар, о том, каково ей было, когда любимый первый ребенок умер у нее на глазах. Не говоря уже о том, что она чувствовала, видя, как Чарльз, любовь ее жизни, в одночасье превратился из пышущего жизнью мужчины в дряхлого старика. Моя мать заслуживала счастья больше, чем любой знакомый мне человек.

Адам открыл было рот, но я не дала ему вставить ни слова.

– Просто забудь об этом. Забудь, что у нас был такой разговор. Ты все перевираешь, и я больше не буду разговаривать об этом с тобой.

– Прости, – проговорил Адам, сознавая, что все пошло наперекосяк. Он потянулся за моей рукой, но я ее отдернула. – Я не хотел тебя расстраивать. Никогда прежде не слышал ничего подобного. Не знаю, как тебе помочь, – говорил он, капитулируя. Выражение его лица было искренним. – Я не знаю твою семью, зато знаю, что у людей не бывает простых историй. И ни одна история не рассказывает всей правды. Я не понимаю проблем этих людей и уверен, что они не поняли бы моих.

Ха, это еще мягко сказано.

Адам сорвал с дерева рядом с нашим балконом спелую папайю и унес в дом, дав мне пару минут, чтобы взять себя в руки. Он вернулся и поставил передо мной тарелку: папайя, разрезанная надвое, стеклянисто-оранжевая мякоть, черные зернышки выскоблены ложкой. Предложение мира.

– Прости, малышка.

Я разглядывала фрукт.

– Мы можем просто забыть, что у нас вообще состоялся этот разговор? – попросила я.

– Какой еще разговор? – С этим заговорщицким вопросом все его лицо просветлело, глаза облегченно сощурились.

Нежность к нему пронзила меня до самого нутра. Ну вот, наша первая ссора осталась позади. Я словно стояла где-то вне времени и пространства. Мне некуда было идти, нечем заняться, не о ком заботиться. Я сунула в рот ложку фруктовой мякоти, вкус ее был земляным и густым, как утреннее дыхание, только сладким. Свет был прекрасен; кофе крепок. От моей потребности понять, что имеет значение и движет людьми, не осталось и следа. С Адамом я ощущала моменты довольства, которого не знала никогда прежде.

* * *

Когда я решила отбыть с Гавайев и пуститься дальше в свое бессистемное приключение, Адам увязался со мной. На протяжении шести месяцев мы с ним объезжали западные штаты, осматривая одно чудо природы за другим: Сад богов в Колорадо, Карлсбадские пещеры в Нью-Мексико, национальный парк «Гранд-Каньон» в Аризоне. На почтовых открытках родным и друзьям я писала, что мы с Адамом – отважные путешественники, бродяги, изучающие жизнь в Америке. Черт, да мы почти что антропологи!

Мои дневники содержат нечто более близкое к истине: мы жили точно так же бесцельно и неуправляемо, как и на Мауи, а памятники и достопримечательности попадались на нашем пути случайно едва ли не чаще, чем намеренно. Мы останавливались в придорожных мотелях, играли в бильярд в низкопробных барах, шли вслед за сомнительными личностями в темные переулки, чтобы прикупить травки. Я ежедневно балансировала на грани реальной опасности, и какой-то части моей души нравилось осознавать, что один неверный шаг способен определить мое будущее так же точно, как четыре года учебы в университете. И именно напряжение между желанием сбежать от своей прежней жизни и желанием быть пойманной в новой гнало меня из одного маленького городка в другой в поисках бог знает чего.

Мы с матерью разговаривали каждое воскресенье, во второй половине дня. Едва заслышав радость в ее возгласе – «Ренни!», – я мгновенно оказывалась в Массачусетсе, рядом с ней, втянутая в привычную близость, зараженную секретами. Несмотря на всю рискованность моей жизни тогда, тайная любовь Малабар по-прежнему заставляла мое сердце трепетать от возбуждения, по-прежнему пускала по моей коже самые крупные мурашки. Ее выходки были более волнующими, чем все, что случалось со мной в дороге. К тому же, как бы далеко от нее я ни находилась, если дела оборачивались скверно, мать обращалась ко мне за советом. Я жила ради адреналиновой дозы этих разговоров. Для Малабар я по-прежнему была сообщницей, подельницей за рулем угнанной машины, взревывающей мотором у входа в банк, готовой дать по газам, как только она выбежит из дверей и запрыгнет в салон.

– На этой неделе мы едва не попались, – тихо говорила мать в трубку. – Ты умерла бы на месте от страха. Мы с Беном были в кладовке, целовались, и вдруг, откуда ни возьмись, в дверном проеме за его спиной материализовалась Лили.

– Расскажи мне все, – потребовала я. Живо представила себе эту картинку – вплоть до угла наклона тела матери, вплоть до того, как она удерживала равновесие, схватившись за полку, на которой хранились запасы пасты. С тем же успехом я могла бы быть там вместе с ними.

– Не думаю, что она видела сам поцелуй, – продолжала мать, – но Бен совершенно точно держал мое лицо в ладонях.

– Боже, – пробормотала я и судорожно вдохнула, пытаясь успокоить бестолково мечущееся сердце. – И что ты сделала?

– Ну, ты не поверишь – я застыла на месте, – ответила мать. – Зато блестяще выступил Бен. Он заставил меня запрокинуть голову и сказал Лили, что мне что-то попало в глаз. «Ты застишь мне свет, Лили!» – сказал он ей. Представляешь, Ренни, у этого мужчины хватило наглости подпустить в голос раздражения! – И мать рассмеялась.

– А потом что?

– Он велел ей найти какое-нибудь средство для промывания глаз, и она побежала исполнять его поручение. Ты же знаешь Лили. Такая послушная женушка, – презрительно фыркнула она.

– А что Чарльз? – спросила я. Кладовая была всего в паре метров от того места, где он обычно сидел.

– О, насчет Чарльза можешь не беспокоиться. Он же вечно сидит, зарывшись в книжку. Он ничего не видел.

Зато, возможно, слышал, – подумала я.

– Да что ж вам так не терпится-то? Нельзя дождаться, пока вы не окажетесь наедине? – резко спросила я. – Вот серьезно, мам!

– Огню нужен воздух, золотко, – ответила мать. – Кроме того, я начинаю уставать от ожидания. Мне нужна отдушина, – а потом, после долгой паузы, она добавила: – Я скучаю по тебе. Вот бы ты скорей вернулась домой…

Стоя в будке таксофона, я бросила взгляд через дорогу на Адама. Прислонившись к машине, в потертых голубых джинсах и старой футболке, с взъерошенными волосами, с «мальбориной», свисающей с губ, мой бойфренд был похож на белокурого Джеймса Дина, только понеряшливее. Ему было двадцать пять против моих восемнадцати. Недоучка, бросивший школу, годами не знавший настоящей работы, мелкий наркодилер.

Зато я не жду, как мать, чтобы меня спасали и выручали, – подумала я. У Адама не было ни денег, ни престижа, ни хоть какого-то намека на будущее, однако я была влюблена в него. Сама мысль об этом заставляла меня ощущать превосходство над Малабар, позволяла мне думать, что я способна на более чистую любовь. Адаму нечего мне предложить. Это доказывает, что я с ним по любви, – записала я тем вечером в своем дневнике.

Роман матери и Бена длился уже три года, и не похоже было, чтобы кто-то из их супругов от этого страдал. Однако пару месяцев назад у Чарльза в головном мозге обнаружили аневризму. «Тикающая часовая бомба» – так назвала ее моя мать. Но операция была рискованной, и они с врачами решили выжидать и отслеживать ситуацию. Чарльзу ничего не сказали. В какой-то момент аневризма станет слишком большой, чтобы ее игнорировать, но пока отчим оставался прежним – пусть ослабленным инсультами, но по-прежнему энергичным на свой собственный лад. А увядание Лили, если о нем вообще можно так говорить, было едва заметным. Если частички радиации, уже сорок лет сидевшие в груди, и разрушали ее органы, то внешних свидетельств этого почти не было – за исключением ее голоса, становившегося все более скрежещущим и слабым. И уж наверняка ни один из них не стоял на пороге смерти, и терпение моей матери, настроившейся на долгую игру, истончалось.

– Я скоро буду дома, мама, – пообещала я.

– Хорошо, – ответила она. – Помни, мы – две половинки одного целого. Я без тебя – неполная. Хочу обратно свою лучшую подругу.

Я посмотрела на Адама, который тем временем развернул карту и разложил ее на капоте. Задумалась о том, где мы проведем эту ночь. Мне необходимо было выпить чего-нибудь покрепче, из тех коктейлей, что смешивала моя мать, чтобы сбросить напряжение; что-то такое, что обожгло бы, стекая вниз, расслабило бы мои конечности и затуманило разум.

Глава 9

Мне было восемнадцать, когда в июле 1984 года, через год с небольшим после отъезда, я вернулась домой на Кейп-Код. Хотя все это время я намеренно дистанцировалась от матери, подъехав к дому и увидев ее, дожидавшуюся меня на задней веранде, я выкарабкалась из машины, не заглушив мотор, забыв об Адаме на пассажирском сиденье. С разбегу влетела в ее объятия и пристроила голову ей на плечо. Время схлопнулось, и я ощутила непередаваемое чувство возвращения домой, в привычное и безопасное убежище.

– Пожалуйста, больше никогда так не делай, Ренни. Без тебя я как без рук, – прошептала мать, покрывая поцелуями все мое лицо: щеки, нос и лоб. – Целый год! О чем ты только думала?!

– Я так по тебе скучала, мама!

Я с облегчением обнаружила, что в нашем физическом соотношении ничего не изменилось. Я достигла своего максимального роста в 172 сантиметра, но мать по-прежнему оставалась на два с половиной сантиметра выше, поэтому ее руки обнимали мои плечи, а мои уютно помещались под ними, вокруг ее талии. Таким образом, она по-прежнему оставалась матерью, той, кто держит, а я – ребенком, тем, кого держат.

– Как у вас тут дела, нормально? – спросила я, не разжимая объятий. Мне не хотелось ее отпускать. – Как Чарльз? Ты достаточно внимания и времени уделяешь Бену?

Ее тело шевельнулось, напряглось.

– Становится все тяжелее, – сказала она, ее голос перехватило. – В иные дни мне трудно поверить, что все получится.

Прошло четыре года с тех пор, как Бен впервые поцеловал мою мать. Пятнадцать сотен дней, тридцать пять тысяч часов. Более миллиона минут моя мать была безнадежно влюблена в мужчину без всякой гарантии, что когда-нибудь сможет его получить. Она шла по тонкой линии между пустой мечтой и возможностью, надеясь вопреки всему.

– Все будет хорошо, мам, – сказала я, обняв ее еще крепче, прежде чем мы отпустили друг друга. – Я просто это знаю. Вы с Беном заслуживаете друг друга.

– Ты всегда говоришь именно то, что мне нужно услышать, Ренни. Спасибо, – проговорила она, делая шаг назад и окидывая взглядом всю меня целиком. Мне казалось, что внешне я не изменилась – такая же светловолосая и здоровая, возможно, набравшая пару килограммов на еде из придорожных кафе.

Адам подошел, неловко поздоровался с матерью, с которой уже познакомился во время нашего короткого приезда в Бостон за моей машиной. Тогда он не произвел на нее особого впечатления, да и сейчас при виде его Малабар не выказала энтузиазма.

– Разгрузи, пожалуйста, вещи из машины, – попросила я Адама, сжав его локоть.

Мы с матерью устроились на скамье на веранде и продолжили разговор, словно расстались только вчера. Она рассказала мне последние новости о Питере и Чарльзе, а потом наклонилась поближе.

– Послушай, ты только не злись на меня, милая, – начала мать, – но я призналась еще кое-кому с тех пор, как ты уехала. Я просто не могла этого не сделать. Без тебя тут с ума сходила. Мне необходимо было с кем-то поговорить.

Меня мгновенно захлестнула тревога. Малабар обещала, что не позволит своей тайне пойти дальше меня и ее лучшей подруги Бренды. Мы обе видели потенциальную опасность расширения этого круга.

Я почувствовала, как знакомый узел завязывается в желудке, как в нем нарождается боль.

– Что?! Что ты имеешь в виду? Кто еще знает?

С ее уст посыпались имена: Дебора, с которой она делила комнату в колледже; Мэтт, бывший коллега из издательства Time-Life Books; Рейчел, подруга из Сан-Франциско; Нэнси, соседка в Честнат-Хилле; Стивен, бывший бойфренд; Сюзанна, ее кузина…

Я подняла руку, прося ее остановиться.

Жизнь матери и Чарльза изменилась за время моих странствий. Они перебрались из особняка на Эссекс-роуд в верхние два этажа таунхауса на Бикон-Хилл, где, к счастью для Чарльза, был лифт. Хотя Чарльзу было всего около шестидесяти пяти, он выглядел лет на десять старше, теперь уже постоянно шаркал при ходьбе. Аневризма в мозгу висела вечной угрозой, хотя ему об этом так и не сообщили. Если оставить все, как есть, аневризма в итоге прорвалась бы, мгновенно убив его. Ситуация, в которой нет «меньшего зла».

Мать наняла сиделку по имени Хейзел, чтобы та присматривала за Чарльзом в Бостоне. Это давало ей свободу, чтобы отлучаться на Кейп-Код или в Нью-Йорк для встреч с Беном. Хейзел была женщиной средних лет, родом из Новой Шотландии. Мать охарактеризовала ее словами «мрачная и мордастая».

– Она такая деревенщина, Ренни! – жаловалась мать. – Но людей, ищущих работу с неполной занятостью, не так уж много. Все нормально. И Чарльз не имеет ничего против нее. Она нужна нам всего на пару часов в день, чтобы прибраться и приготовить еду.

* * *

Брат при встрече осторожно приглядывался ко мне, и я поняла, что дистанция между нами увеличилась. За время моего отсутствия Питер преобразился. Заключительный этап бурного роста заставил его вытянуться за метр восемьдесят, гарантируя, что теперь он всегда будет возвышаться надо мной. Брат превратился из мальчика в мужчину и обзавелся мощным арсеналом новых жестов, не говоря уже об обаянии, которое очень редко направлял на меня. Как и наш отец, Питер умел обращаться с красивыми женщинами; некоторые из них были моими подругами.

Чарльз тепло приветствовал мое возвращение и был мил, как всегда, но его красивое лицо, на котором прибавилось морщин за время моего отсутствия, казалось расстроенным. Похоже, он еще глубже погрузился в мир своих интересов и был особенно одержим «Уидой», этим призраком кораблекрушения, который безраздельно завладел его воображением. В 1717 году этот корабль был застигнут коварным норд-остом у Кейп-Кода и затонул. Многие годы мы втроем – Малабар, Питер и я – без энтузиазма слушали нашего диванного охотника за сокровищами, когда он распространялся о пиратах, которые захватили судно во время его первого выхода в море, и о сокровищах на борту, ставших добычей океана. У Чарльза были свои теории насчет того, где судно затонуло и как приливы могли переместить его. Он читал о нем книгу за книгой и делился подробностями, которые, как ему казалось, могли бы зажечь в нас интерес, но все зря. Мы считали его одержимость очаровательной, однако легко игнорировали ее. В конце концов, охотники за сокровищами, мародеры и «буканьеры» – береговые пираты, которые грабили корабли, садившиеся на мель у опасных побережий по ночам, – гонялись за этой мечтой больше двухсот пятидесяти лет. Наверняка, если там можно было найти какие-то сокровища, их бы уже нашли.

Ни Чарльз, ни моя мать не прилагали особых усилий, чтобы помочь Адаму почувствовать себя как дома; они словно знали, что надолго он здесь не задержится и потому вкладываться в него не стоит. Но Адам тоже держался отстраненно; он не желал быть причастным к ежедневной лжи и замалчиванию. Через пару недель после нашего приезда мать предложила Адаму снять собственное жилье.

– Одно дело обжиматься по мотелям, Ренни, и совсем другое – делать это под моей крышей, – сказала Малабар, утверждая, что ее беспокоит мнение соседей.

Необходимость сменить место жительства позволило Адаму облегченно выдохнуть. Он нашел работу мойщика посуды и, как только получил первую зарплату, снял ветхий однокомнатный коттедж на озере Кристал, всего в паре километров от нас, где каждую ночь слышались хоры квакш и лягушек, а каждое утро раскрывались водяные лилии. Оставшееся время на Кейп-Коде я делила между двумя домами, как привыкла делать всю жизнь, и работала официанткой в одном из популярных рыбных ресторанов городка, «Клэм-баре Салли».

За лето мы с Адамом охладели друг к другу. Пытались кое-как ладить, но различия между мною и им на привычной для меня территории проявлялись разительно. И, несмотря на переживания, нам обоим до странности не терпелось дождаться конца августа, чтобы я уехала в колледж в Нью-Йорке, а наши отношения упокоились с миром.

* * *

За пару дней до моего отъезда в университет и, как мне представлялось, окончательного бегства из дома на последний летний тестовый уик-энд «Игры с дичью» прибыли Саутеры. Все время, пока я путешествовала, оба семейства регулярно встречались и коллекционировали удачные рецепты. Лучшая подруга моей матери, Бренда, тоже приехала в гости. Бренда была первым после меня человеком, узнавшим о Бене. Как и я, она впуталась в эту паутину, регулярно встречаясь с Малабар и ее любовником за коктейлями в нью-йоркском «Интерконтинентале», том отеле, который Бен и Малабар облюбовали для своих свиданий. Бренда была знакома с моей матерью с тех пор, когда они в юности вместе работали в универмаге «Блумингдейлс». Она была подружкой невесты на свадьбе Малабар и моего отца и поддерживала ее во время распада их брака, после того как мать познакомилась с Чарльзом.

Я сидела на задней веранде, просматривая список обязательной литературы для основного учебного плана Колумбийского университета и грезя о высокопарных студенческих дискуссиях об «Илиаде» и платоновском «Пире», когда услышала скрип гравия. По подъездной дорожке проехала машина Саутеров. Я едва успела отложить в сторону университетский буклет, как по ступеням лестницы уже поднялся Бен и сграбастал меня в медвежьи объятия.

– Мы скучали по тебе, Ренни, – сказал он, и я поняла, что это «мы» относилось не к ним с женой. Бен считал меня неотъемлемой частью своего романа с моей матерью – этакой тайной второй дочерью.

Лили чопорно клюнула меня в щеку.

– Приятно видеть тебя дома целой и невредимой, – сказала она. – Твоя мать, должно быть, вне себя от радости.

Я оценила взглядом внешность Лили, ища признаки угасания ее здоровья. Стала ли она чуть более хрупкой с тех пор, как я в последний раз ее видела? Она была по-птичьи суховата и тонка, но, насколько я могла судить, выглядела ничуть не хуже прежнего. А потом до меня дошло, что́ я делаю, и мое лицо вспыхнуло от стыда.

Я проводила Саутеров через весь дом на противоположную веранду, ту, что стояла лицом к заливу, где за столом под большим тентом сидели моя мать с Чарльзом. Бренда, бледнокожая и потому закутанная в одежду с головы до пят, нашла себе дело, обрывая засохшие головки цветущих растений, высаженных вдоль скамьи на круговой террасе.

– Как жизнь? – вопросил Бен, объявляя о своем присутствии задолго до того, как мы дошли до противомоскитной двери.

Подойдя к Бренде, Бен приподнял широченные поля ее шляпы и быстро чмокнул ее в щеку.

– Бренда, выкинь прочь эту богопротивную мерзость и погрейся чуток на солнышке, – посоветовал он. – Ты похожа на привидение.

– Бренда, пожалуйста, не обращай на него внимания, – бодро проговорила Лили. – Он неисправим.

Чарльз со вздохом поднялся с места. Он приветствовал старого друга рукопожатием, протянув левую руку, но смотрел не на него, а на Лили, тепло приветствовав ее.

– Приятно видеть тебя, Лили, – сказал он, а потом жестом пригласил всех сесть, прежде чем тяжело опустился обратно в кресло.

Моя мать вынесла поднос с длинными ложками для помешивания и шестью высокими бокалами, наполненными льдом и украшенными свежей мятой и лимонными дольками. Она налила в каждый бокал свежезаваренного чая и предложила каждому добавить себе либо обычного сахарного сиропа, либо подсластителя.

– Ну-с, теперь уж все точно так, как в старые времена, – сказал Бен, водрузив на мое колено свою здоровенную лапищу. Отхлебнул чая. – Я тебе передать не могу, как мы рады твоему возвращению.

Кусты шиповника и жимолости, которые сильно разрослись вдоль берега над пляжем, кланялись на ветру. Был отлив, и непрестанно менявшие форму песчаные отмели постепенно приближались к поверхности воды. За тот год, что меня не было, пролив изменился. Теперь при низкой воде катерам ловцов лобстеров приходилось делать широкую петлю, чтобы избежать мелей, вместо того чтобы идти, как прежде, по прямой. Всего пять лет назад, когда мать делала ремонт в гостиной, она заказала специальную стену из раздвижных стеклянных дверей на северной стороне, чтобы они обрамляли тот впечатляющий пейзаж, где океан узким клином разрезал пляж и вливался в гавань. Но природа в своем великолепном презрении к реновации, проведенной Малабар, сдвинула кусок океана дальше к северу и вместе с ним отобрала у матери ее прекрасный вид из окон.

– Наши дегустационные вечера без тебя были уже не те, – продолжал Бен. – Кстати, а где этот юный джентльмен, который, похоже, похитил твое сердечко? Когда я с ним познакомлюсь?

Очевидно, Малабар не сказала Бену, что наши с Адамом отношения доживают последние дни. Не зная, как мать изложила ему ситуацию, я промямлила:

– Он сегодня работает.

– Как жаль, – огорчился Бен. – Ему повезло, что он нашел тебя, но передай ему от меня: всего один неверный шаг… – И он изобразил, как сворачивает чью-то шею, тем же жестом, которым в тот памятный первый вечер показывал, как убивает голубей. – И ему конец! – Бен улыбнулся, сделал большой глоток чая и подмигнул мне. – Кроме того, я уже некоторое время назад присмотрел для тебя кое-кого. Ждал только, когда тебе исполнится восемнадцать.

Я вспыхнула. Кого он мог иметь в виду?

– Бен, – окликнула его мать, меняя тему. – Как я понимаю, ты нынче приехал с пустыми руками. И что же мы будем сегодня дегустировать? Воздух?

Бен рассмеялся; он ждал этого момента.

– Ну, поскольку Ренни вернулась к нам, а Бренда приехала погостить, я подумал, что нам стоит пройти новое испытание. Как вам идея для уик-энда «съешь то, что сам убьешь»?

Бренда от изумления разинула рот. Родившаяся в Нью-Джерси и выросшая в Манхэттене, она была горожанкой настолько, насколько вообще можно ею быть. Если она не была занята подрезкой маминых кустов, натянув предварительно перчатки, то ее пальцы были унизаны крупными серебряными кольцами. Эти чудесные нежные руки не годились для выкапывания клэмов из ила или отдирания мидий от скал, и Бен это знал.

– Итак, милая, – сказал Бен моей матери, играя на публику. – Чего твоей душеньке угодно? Лобстера? Полосатого окуня? Мидий? Черристоунов? Твое желание для меня закон, как и всегда.

Во время этой смелой речи я исподтишка изучала Чарльза – неужели Бен всегда так откровенно флиртовал? – и заметила, как полуулыбка искривила левую сторону рта отчима. Наши глаза встретились, и Чарльз задержал мой взгляд. В этот момент я была совершенно уверена: он знал. Или как минимум подозревал. Он внезапно опустил глаза и покачал головой. Знает ли он, что я знаю?

– Ловлю на слове, – игриво отозвалась Малабар. – Я хотела бы мальков к сегодняшним коктейлям. А завтра сотворю буйабес из всего, что вы наловите.

– Малабар, да ты просто чудо! – сказала Лили.

– Договорились, – подытожил Бен.

* * *

В углу подвала мы с матерью растаскивали в стороны кучу побитых жизнью шезлонгов, протертых до основы ветровок, сломанных удочек и другого хлама, под которым надеялись найти старую сеть для ловли мальков.

– Думаю, нам с Беном надо идти ловить мальков вдвоем, – сказала я. – Тебе лучше сегодня остаться дома с Чарльзом и Лили. Чарльз как в воду опущенный. Что-то не так.

– Чепуха! Я хочу пойти, – отбивалась мать. – А их двоих может развлечь Бренда.

– Мама, случилось что-то такое, о чем ты мне не рассказала? Чарльз знает? – спросила я. Паника ощущалась физически, свила гнездо у меня в груди.

– Нет, конечно, – фыркнула она, оттаскивая пенопластовую доску для серфинга. – Чарльз ничего не знает… – За доской оказалась искомая сеть. – Вот она!

Прямоугольная сеть длиной в три с половиной метра и в один метр высотой стояла в углу, аккуратно намотанная на два высоких концевых шеста. Мы развернули ее, чтобы проверить на наличие прорех и плесени, но, несмотря на несколько лет хранения в нашем сыром подвале, сеть, похоже, была в хорошей форме. Мы скатывали ее обратно, пока наши руки не соприкоснулись. Я прижала ее указательный палец своим и сказала:

– Надеюсь, что ты права, мам.

Мать вручила мне свой шест и принялась складывать вещи обратно в кучу.

– Чарльз кажется подавленным, – добавила я. – Думаю, он вас подозревает.

– Ренни, тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты знаешь не все на свете? Чарльз подавлен потому, что беспокоится о своем здоровье. Это страшно – стареть. Ты, пожалуй, была слишком маленькой, чтобы помнить, насколько другим был Чарльз до своих инсультов. – Мать стояла спиной ко мне, складывая пляжное барахло. – Это страшно – смотреть в лицо собственной смертности.

– Мама, остановись! Посмотри на меня, пожалуйста.

Она повернулась ко мне, и я увидела страх. Мне впервые пришло в голову, что, наверное, моя мать боится смерти Чарльза. Может быть, именно мысль о возможности остаться одной – о том, что можно овдоветь в таком еще молодом возрасте, – изначально и толкнула ее в объятия Бена. Я знала, что она искренне любила Чарльза, когда они познакомились, и по-прежнему была к нему неравнодушна.

– Вы с Беном ведете себя откровеннее, чем вам кажется. Я вижу это отчетливее, потому что меня так долго не было. Говорю тебе, Чарльз подозревает. Пожалуйста, будьте осторожнее, – взмолилась я. – И, пожалуйста, пожалуйста, не говори больше никому! Уже и так слишком многие знают.

– Ну, если бы ты не подставила меня, шатаясь бог весть где, – проговорила мать в неуклюжей попытке сострить, – мне не пришлось бы искать новых наперсников.

– Остановись, – повторила я. – Я беспокоюсь. Чарльз не дурак. Тебе нужно подумать о его чувствах.

– Ладно, – согласилась она. – Идите за мальками без меня.

* * *

Зайдя по щиколотку в теплую воду, мы с Беном расправили сеть, каждый держа по шесту, и туго натянули ее. Нижняя часть сети была утяжелена маленькими грузилами, верхняя снабжена поплавками. Мы зашли в море на пару метров дальше, пока вода не поднялась до бедер, и тогда я воткнула свой шест в песок, придерживая его у самого низа, так что одно мое плечо погрузилось в воду, а голову пришлось отклонить к другому; моя щека задевала поверхность воды. Бен тоже наклонился, ведя своим шестом по песчаному дну, описывая вокруг меня широкую дугу, и сеть надулась пузырем в сторону от нас, точно парус.

Бен описал чуть больше половины окружности и сказал:

– Готово.

На счет три мы вздернули в воздух шесты параллельно поверхности и вытащили сеть, извлекая из океанской воды сотни мальков. Пойманная рыбешка беспомощно трепыхалась, крохотные плавнички раскрывались и складывались. Мы выбрались на берег, где было оставлено ведро, наполненное морской водой.

– Впечатляющий улов, – довольно сказал Бен. Он опустился на колени и начал отделять серебряных рыбешек от обычной рыбной молоди, складывая первых в ведро и перебрасывая остальных через плечо обратно в залив. – Никогда не знаешь, что скрывается под поверхностью.

– Бен, мне нужно кое-что у тебя спросить.

За минувший год я набралась уверенности. Мой голос был сильным и не дрожал.

Он кивнул мне, мол, продолжай, но не поднял головы, полностью поглощенный своей задачей.

– Чарльз знает о вас с мамой?

Ритм движений Бена изменился, он стал работать медленнее, возможно, давая себе время на обдумывание моего вопроса. Закончив сортировку, он поднялся на ноги и понес пустую сеть обратно в воду, жестом приглашая меня присоединиться к нему. Я послушалась, мы растянули сеть на всю длину и опрокинули ее в воду, чтобы смыть запутавшиеся водоросли.

– По правде говоря, – медленно промолвил Бен, – он спросил меня об этом весной.

У меня упало сердце.

– Что вызвало его подозрения?

– Он не сказал, – пожал Бен плечами. – Должно быть, просто что-то почуял.

Мы двинулись обратно к берегу.

– Я, конечно же, все отрицал. И Чарльз мне поверил, я уверен в этом. – Бен счищал кусочки бурых водорослей, сворачивая свою часть сети по направлению ко мне. – Более того, после этого он пожалел о своем вопросе и извинился. Это на самом деле не пустячное обвинение.

Я задумалась. Бен обиделся из-за того, что его лучший друг мог прийти к такому ужасному выводу, а Чарльз чувствовал себя виноватым из-за выдвинутого обвинения. Оба они знали правду, но со всем рвением предпочитали ложь.

– Ты рассказал об этом маме?

Бен помотал головой.

Сзади к нам подошел Питер вместе с моей близкой подругой, с которой тогда начал встречаться. Они собирались прокатиться по вечерним маршам, а потом их ждали барбекю и костер на внешнем пляже.

– Кого наловили? – спросила моя подруга, заглядывая в ведро. Мы делали вид, будто нет ничего необычного в том, что она собирается проводить время с Питером без меня.

– Мальков, – ответила я. – Когда-нибудь пробовала?

Она сморщила нос.

– Пф, такие малявки! Как их чистить?

– А их и не чистят. Их едят целиком – с внутренностями, головой, костями и всем прочим. Фри по-нуазетски, – ответил за меня Питер. Ему явно не терпелось добраться до воды, и он поторопил: – Ну же, идем.

Я смотрела, как они забрались сперва в шлюпку моего брата, а потом поднялись на борт его катера; Питер у руля, моя подруга на носу. Я задумалась: Питер тоже догадался насчет матери и Бена? Если да, это могло бы объяснить, почему после моего возвращения домой он стал держаться отчужденнее, чем обычно, разговаривая со мной односложными репликами, с какой-то тихой обидой, постоянно кипевшей внутри.

Я плюхнулась на песок, чувствуя себя невероятно одинокой. Почему я не еду на этот пикник с друзьями? Или не встречаюсь с Адамом, который приглашал меня послушать мою любимую местную группу в мой любимый местный бар. Вместо этого я предпочла остаться дома и помогать матери. Тогда впервые я осознала пропасть между той жизнью, которой жила, и той, которой хотела жить. Я больше не понимала цели этого бессмысленного фарса. Казалось, тайну Малабар знали уже все. Бренда. Адам, пусть и с моей подачи. Возможно, Питер. А теперь, что хуже всего, и Чарльз – хотя, по всей видимости, он решил поверить другу ради сохранения собственного достоинства. Неужто только одна Лили оставалась в неведении?

Через пару дней уеду в колледж, напомнила я себе. До моего нового побега рукой подать.

Бен за моей спиной уже преодолел половину пути к нашему дому, с ведром в одной руке и сетью в другой. Через пару минут он будет показывать Малабар наш улов, всех этих мальков, бешено снующих в ведре, и она отреагирует чистым восторгом. Больше всего мать любила готовить такие простые и впечатляющие блюда. Как только начнется час коктейлей, она распределит по сотейнику разогретое растительное и сливочное масло. Потом возьмет горсть еще извивающейся рыбной мелочи, обваляет ее в присоленной муке и ровным слоем выложит в жарко шипящий ковшик, где они изогнутся хрустящими, золотистыми загогулинами. Главным фокусом здесь была скорость: мальков лучше всего подавать с пылу с жару, с солью.

Впереди, на воде, Питер опустил в воду мотор и сильно дернул за шнур; двигатель затарахтел. Его катер, канареечно-желтый «скиф», который он купил в свои четырнадцать лет, был главным сокровищем брата. Он осторожно провел его через отмели, мимо зоны мелководья в канал, потом прибавил ходу. На моего брата было приятно смотреть: мускулистые ноги расставлены в стороны, одна чуть выдвинута вперед для равновесия, колени присогнуты, чтобы гасить толчки, тело наклоняется при входе в виражи, чувствуя тягу течения под ступнями сквозь металл корпуса «скифа». Когда он выходил в море, что-то в нем менялось. Казалось, время больше не имело власти над ним, совершенно свободным и умиротворенным.

Пока мой брат, не оглядываясь, устремлялся вдаль – мчался прочь от меня, от нашей матери, от всех безумных махинаций, творившихся в нашем доме, – моя давняя подруга махала мне рукой, смешно растопырив пальцы. Я почувствовала укол зависти: Питер каким-то образом преуспел там, где я потерпела неудачу. Он проложил здоровую дистанцию между собой и всем этим безумием. Сумел повзрослеть, найти девушку и жить дальше, в то время как я застряла в дрязгах нашего детства.

Потом катер Питера повернул, и когда послеполуденное солнце блеснуло в его пенном следе, освещая «скиф» сзади, стало видно оно – одно-единственное, веское слово, выложенное большими черными буквами поперек кормы: МАЛАБАР.

Я вошла в воды залива, минуя заросли морской травы, в которых разбегались в стороны крабы и цеплялись за камни морские звезды, и брела, пока не добралась до глубины. Там я набрала полные легкие воздуха, выдохнула и нырнула ко дну. Что бы ни творилось на поверхности, внизу всегда было спокойнее. Вода давила на уши, глуша все звуки. Я скрестила ноги и попыталась усесться на океанское дно – игра, в которую играла с детства. Я поводила руками и выпускала воздух из легких, борясь с плавучестью, – напрасные старания. Почувствовав, что заваливаюсь и начинаю всплывать, оттолкнулась от дна и устремилась к поверхности. Скоро меня здесь не будет, – подумала я, рванувшись сквозь плавучее облачко собственных волос к солнечному свету.

Глава 10

Я приехала в Колумбийский университет осенью 1984 года, готовая начать жизнь заново. Мои отношения с Адамом достигли своего логического завершения, и он, хоть пару раз и навестил меня в Нью-Йорке, вскоре уехал домой, в Канзас. В колледже я намеревалась создать для себя совершенно новую идентичность, отдалиться от той девочки, которой была. Эта девочка была поглощена своей матерью настолько, что перестала понимать, где заканчивается мать и начинается она сама.

В колледже останусь только я. Серьезно возьмусь за учебу и достигну в ней высот. Я выцарапала себе год передышки, желанные приключения и некую новую точку зрения, но стоило вернуться домой, как прежние шаблоны вновь засосали меня. Больше это не повторится. На сей раз я разберусь, кем хочу быть, и начну эту прекрасную жизнь по-настоящему. Мне неистово хотелось узнать, что она для меня припасла. Я больше не буду никому угождать. Больше не буду петлять по материнскому следу, дожидаясь, пока она передаст эстафетную палочку мне. В колледже прошлое останется в прошлом, а я начну все сначала.

* * *

Жарким августовским утром Малабар помогла мне заселиться в мое новое жилье на одиннадцатом этаже Джон-Джей-Холла. Мы распаковали сумки и привели в порядок крохотную прямоугольную комнатку с узкой кроватью, стандартным письменным столом, раковиной размером с пятачок и единственным окном, выходившим на 114-ю улицу, откуда то и дело доносились завывания машин «Скорой помощи», устремлявшихся к больнице «Святого Луки». В комнате справа жил длинноволосый парень с Тринидада. Главным украшением его берлоги был плакат с тремя девушками в бикини-танга. Девушки сфотографированы сзади, их ягодицы отполированы песком до совершенства, они выстроены словно на молитву перед аквамариновым океаном. Через коридор напротив обитала шумная уроженка Техаса с челкой, стоящей дыбом от лака. Ее стеганое одеяло было подобрано в тон к постельному белью и полотенцам. А жилище угрюмого юноши через две двери от меня, щеголявшего в армейских форменных штанах, являло собой образец казарменно-минималистичного порядка.

Моя комната ни в одну категорию не вписывалась. Из дома мать прихватила маленький восточный коврик, торшер с плафоном в виде изогнутого колокольчика и латунной рукояткой выключателя, картину маслом, изображавшую вид на Кейп-Код: рыбачья лодка, севшая на мель в отлив. Мы застелили кровать застиранным цветастым постельным бельем и набросили сверху старинное покрывало, расшитое крупными оранжевыми тюльпанами с зелеными стеблями, найденное на распродаже обстановки одного особняка. Комната теперь напоминала то ли продолжение дома моей бабушки, то ли квартирку какой-то богом забытой горничной, то ли недоделанный кабинет.

– Может, сходим перекусить? – предложила мать, разглаживая покрывало. Несмотря на усталость, ей не хотелось признать этот день оконченным и возвращаться в опустевшее гнездо к одряхлевшему мужу. Она уже составила план переночевать у Бренды, которая жила неподалеку, в Верхнем Вест-Сайде, а утром вернуться в Массачусетс, чтобы проведать Чарльза. Малабар чувствовала, что я не горю желанием идти с ней. Ребята с моего этажа собирались заказать пиццу и перекусить в общей гостиной.

– Ты серьезно, Ренни? Не убьет же тебя прощальный ужин со мамой?

Мать перечислила все, что сегодня для меня сделала: привезла меня в Нью-Йорк, купила вешалки, удлинитель, пластиковое ведерко, чтобы таскать в нем шампуни по коридору до ванной комнаты; помогла мне все обустроить.

– Со своими соседями ты еще успеешь наговориться, за целый-то год, – добавила она с обидой. Потом смягчилась. – Прости! Просто я уже по тебе скучаю.

Мы нашли на Бродвее индийский ресторанчик. Вид у него был сомнительный, ветхую маркизу украшал картонный Ганеша; но мы решили, что потенциал у него есть. Когда явился официант, чтобы взять у нас заказ, мать сказала ему, что выросла в Бомбее и Дели и любит острое – действительно острое.

– Нам нужен настоящий вкус. Пусть шеф не стесняется: чем острее будет виндалу, тем больше нам понравится, – добавила она.

Только не мне, – подумала я, представив, как у меня будет потом болеть желудок. И стала изучать варианты хлеба: наан, роти, пури.

Потом Малабар заказала «пауэр-пэк», выдав свою обычную отрывистую тираду:

– Сухой «манхэттен». Неразбавленный. С сухим вермутом. Без льда. Без фруктов.

Когда официант озадаченно наклонил голову, Малабар раздраженно выдохнула и повторила заказ с точно такой же скоростью. Я попросила пиво «Тадж-Махал».

Глаза мои заслезились после первого же куска баранины. К моему удовлетворению, у матери на верхней губе тоже выступил пот.

Она шумно глотнула воды, и мы обе начали смеяться. Мало кому удавалось уесть Малабар в кухне. Либо официант поймал ее на слове – что она готова к острому, – либо нам решили преподать урок, и теперь вся поварская братия дружно потешалась. Мы заподозрили второе.

– Ты выглядишь счастливой, мам, – заметила я.

– Ну, явно не от перспективы снова лишиться тебя, – ответила она, нахмурившись. – Но теперь у меня по крайней мере будет лучший предлог для всех моих поездок в Нью-Йорк. – Она осторожно откусила кусок виндалу, завернув мясо в лепешку. – Кажется, все потихоньку налаживается. Жизнь стала намного проще, когда Хейзел освоилась у нас дома. Я теперь могу позволить себе такое – ночевать в другом месте, – не беспокоясь о Чарльзе.

– А Хейзел остается на ночь, когда тебя нет в городе? – спросила я.

– Нет. Пока Чарльз не нуждается в помощи такого уровня, – покачала головой мать. – Она просто приходит до того, как Чарльз возвращается домой с работы, прибирается, готовит ужин и следит, чтобы он принял свои лекарства. Она раньше работала спасателем.

Их новая квартира, расположенная в городской черте Бостона, была ближе к офису Чарльза, чем прежняя, но вечерами подниматься в гору ему было намного тяжелее.

– По правде говоря, Хейзел нужна в такой же мере мне, как и Чарльзу. Ее присутствие дарит мне душевный покой. Я никогда не простила бы себя, если бы с ним что-то случилось, а рядом не оказалось никого, чтобы помочь.

– Какого Чарльз о ней мнения? – спросила я.

– О Хейзел? – Этот вопрос на миг озадачил ее, словно она никогда над ним не задумывалась. – Трудно сказать. Он ее терпит. Да и не сказать, чтобы она ему в подруги набивалась.

– А готовит она хорошо?

Мать пожала плечами, потом улыбнулась.

– Уж поставить-то еду на стол определенно способна. Но, будем смотреть правде в глаза, наша планка на кулинарном фронте достаточно высока, не правда ли?

Мне хотелось какой-то определенности, которую Малабар, по всей видимости, была не готова мне дать.

– Но в общем и целом все это его устраивает? Или нет? – допытывалась я.

– Ты же знаешь Чарльза. Он не привык жаловаться. Но, честно говоря, в этом вопросе решение не за ним. Несомненно, он предпочел бы, чтобы я была дома каждый вечер и заботилась о нем сама, но я просто не могу этого сделать. Просто не могу. Я сошла бы с ума. – Мать махнула официанту и заказала бокал вина. – Не теперь, когда ты снова уехала, решив пожить для себя.

Я велела себе не заглатывать наживку, но удержаться не смогла.

– Разве учиться в колледже – это жить для себя? – спросила я.

– Ой, Ренни, где твое чувство юмора? – вздохнула мать. – Давай не будем сегодня препираться.

Облачко напряжения разрослось, и я поймала себя на том, что стараюсь не смотреть ей в глаза. Насадив на вилку кусочек мяса, я рисовала им узоры в лужице карри, прекрасно зная, что мать терпеть не может, когда играют с едой. Когда наши тарелки опустели, Малабар спросила – скорее из вежливости – не буду ли я против, если она закажет еще бокал вина. Я сказала ей, что хочу вернуться в общежитие, желая хоть в этом настоять на своем. Ее раздражение было явным, но она смирилась, и мы вышли из кондиционированной прохлады ресторана в грязноватые манхэттенские сумерки.

Прежде чем сесть в такси, Малабар крепко обняла меня.

– Ренни, я знаю, что нечасто это говорю, но я ценю все, что ты делаешь для меня. Я буду отчаянно скучать по тебе. Люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, мам, – отозвалась я.

Она села в машину и опустила стекло.

– Никогда не забывай, что мы с тобой две половинки одного целого.

Я смотрела вслед такси. Машина набрала скорость, устремляясь к квартире Бренды, до которой было меньше двух кварталов. Я где-то слышала, что клетки в человеческом теле полностью сменяются каждые семь лет. Если так, то я уже была совершенно другим человеком, нежели тот, которого моя мать разбудила тогда, в мои четырнадцать лет. А коль скоро я перестала быть тем «я», которым была тогда, то уж точно не могла быть половинкой Малабар.

Вернувшись в комнату, я нашла подарок, который мать оставила для меня на столе: маленькую фотографию в кожаной рамке: мы с ней вдвоем. Я рассматривала ее, совершенно не помня, когда и кто сделал снимок. Мы стояли рядом на террасе дома Малабар, наклонившись вперед, ловя последние лучи послеполуденного солнца. Ее левая рука обнимала меня, исчезая за моей спиной, из-за чего казалось, что у нее нет одной конечности: сосна, голая с одной стороны, борющаяся за солнечный свет.

Глава 11

Университетская жизнь сразу же захватила меня: я подружилась со своими соседями по этажу, писала эссе и зубрила материал к экзаменам, научилась ориентироваться в учебных пожарных тревогах, которые проводились чуть ли не каждые две недели и выгоняли все наше общежитие во двор ни свет ни заря.

Потом однажды поздним вечером, меньше чем через месяц после начала учебы на первом курсе, меня разбудил телефонный звонок.

– Ренни, – сказала мать сразу, стоило мне снять трубку, пронзительно высоким голосом, который давал ясно понять, что она силится не заплакать. Я очумело села в постели. Поначалу показалось, что я вижу дурной сон.

– Ты меня слышишь, Ренни?

Я потерла глаза.

– Да, слышу. Что случилось? С Чарльзом все в порядке?

– Дело не в Чарльзе. Чарльз в порядке, – зашептала она. – Дело во мне. О, милая, у меня такая беда!

Я ждала, слушая ее сорванное дыхание.

– Мне нужна твоя помощь. Я не знаю, что делать… – Тут она разразилась слезами – редкое событие – и пару минут безутешно рыдала. – Мне конец!

– Да что такое случилось? – снова спросила я. – Что бы это ни было, я знаю, мы сможем все исправить. – Отчаянно хотелось утешить ее, но я слышала только всхлипы. – Все будет нормально. Но, мама, я не смогу помочь тебе, если не узнаю, что происходит.

– Эта гадкая бабища… – выдохнула она, и гнев моментально прорвался сквозь ее отчаяние.

– Дыши, мама. Сделай три глубоких вдоха.

Она принялась вдыхать и выдыхать, стараясь успокоиться.

– Ты говоришь о Лили? Мы с тобой говорим о Лили?

– Нет, нет! – Она снова начала всхлипывать. – Это Хейзел. – Мать едва могла говорить. – Эта сука узнала о Бене. И теперь шантажирует меня. Какая ужасная, подлая личность! Говорю тебе, у нее был зуб на меня с того дня, как она начала работать на нас. И это после всего, что я для нее сделала! Доверила ей свой дом. Доверила ей своего мужа.

Адреналин побежал по моему телу, отозвавшись издавна привычным гулом.

– Что именно узнала Хейзел? – спросила я, прилагая все усилия, чтобы голос звучал спокойно. – Какие у нее есть доказательства?

– Да разве это имеет значение?! – Малабар была на грани истерики. – Если я не найду для нее десять тысяч долларов, она все расскажет Чарльзу и Лили. Но даже если я найду эти деньги, то где гарантия, что кошмар на этом закончится? Что помешает ей потребовать еще?

С Хейзел я не была знакома, но она явно оказалась не такой простушкой, какой считала ее моя мать.

– Это более чем имеет значение. Думаешь, у нее действительно что-то есть?

– Не думаю! Не знаю! Что мне делать? – На пару мгновений у Малабар перехватило голос, а потом он зазвучал снова, низкий и решительный. – Я не позволю ей забрать у меня Бена. Бен – все для меня. Абсолютно все. Моя жизнь гроша ломаного не будет стоить, если я его потеряю.

Даже тогда, уже поступив на первый курс колледжа, я продолжала цепляться за мысль о том, что все же остаюсь любимицей матери – более любимой, чем Питер, Кристофер или даже Бен. К добру или худу, но именно такой была для меня Малабар – самым главным и важным человеком в моей жизни, даже если это вызывало у меня досаду. С тех пор как начался ее тайный роман, слово «мы» для меня значило «моя мать и я». Не Бен и Малабар. Если Бен – все для моей матери, то где тут я? Разве ради меня не стоит жить?

– Ладно, успокойся. Давай подумаем. Мы сможем со всем справиться, – сказала я. – Прежде всего твоя жизнь, безусловно, стоит больше ломаного гроша. Пожалуйста, не говори ничего подобного. Это меня расстраивает. Где ты сейчас?

– В кухне, – прошептала она.

Я представила мать, сидящую на табурете, опершуюся локтями на мраморную столешницу. Услышала звяканье кубиков льда и знакомое «бульк» наклоняемой бутылки.

– Иди и ложись спать, – сказала я, осознав, как много она уже, должно быть, выпила. – Я что-нибудь придумаю. Обещаю.

– О, Ренни, я люблю тебя, – пробормотала Малабар, и слова ее звучали тяжело и невнятно. Я знала, что сейчас она залпом допьет свой напиток, чтобы вырубиться наверняка. Не успела я ответить, как в трубке раздался щелчок, а потом гудки.

Теперь мать, задевая стены, пройдет по коридору и ляжет в мою кровать, как она часто делала, когда меня не было дома. Я ничего не имела против. Более того, меня утешала мысль о том, что она в ней спит. Я-то почти никогда этого не делала. Эта новая квартира никогда не будет мне домом. В ящике моей прикроватной тумбочки хранилась упаковка ее снотворного. Мать проглотит пару таблеток – пару нот своей химической колыбельной, – чтобы гарантированно проспать мертвым сном следующие десять часов, обложив голову подушками. Я подумала о Кристофере, изначальном источнике ее бессонницы. Мне сейчас исполнилось девятнадцать, а Кристоферу было бы двадцать три.

Повесив трубку, я впервые за свою университетскую жизнь не сомкнула глаз до утра. Расхаживала по комнате взад-вперед, рассматривая проблему Хейзел со всех сторон. Если у этой женщины есть доказательства, нам придется их опровергнуть. Если нет, придется найти дыры в ее истории. Хейзел, эта сиделка, с которой я никогда не встречалась, стала моим врагом. Мне нужно было придумать, как дискредитировать ее, показать всем, что она – безумная, завистливая, алчная.

К четырем утра идея полностью оформилась.

* * *

Днем, когда Чарльз был на работе, я позвонила матери и заставила ее устроить в квартире обыск, чтобы разобраться, что могло послужить намеком для Хейзел. Я оставалась на связи все время, пока она перебирала стопку писем, втиснутых в бархатный футляр овальной формы на ее письменном столе. Ничего. Содержимое обеих наших тумбочек. Ничего. Ящики ее туалетного столика. Ничего.

Я думала о фотографиях нашей семьи, которые висели в коридоре: Питер и я в детстве на Кейп-Коде; мать и Чарльз в разных поездках; пара снимков наших сводных братьев и сестер; бабушки и дедушки; другие, более дальние родственники. Там была одна-единственная фотография с Беном. Сделанный на лужайке Саутеров, этот снимок запечатлел огромное чучело крокодила, которого убил Бен, каноэ точно такой же длины позади чучела и Бена с моей матерью, стоявших бок о бок на коленях на заднем плане. Они наклонились вперед, сияя улыбками в камеру. Их невидимые колени, несомненно, тайно соприкасались. Чарльз стоял сбоку, уставившись на свои ботинки, с непроницаемым выражением лица. Фотографировала предположительно Лили. Этот снимок мог послужить разоблачением только в том случае, если зритель уже знал о тайном романе. Безусловно, его странно было вешать на семейную стену, но вряд ли можно было счесть уликой.

– У меня есть план, но, для того чтобы он сработал, нужно иметь какое-то представление о том, что известно Хейзел, – сказала я. – Идеи есть?

После долгой паузы Малабар сказала:

– О боже, Ренни! Я точно знаю, что́ видела Хейзел.

– Что?

– Не могу поверить, что совершила такую глупость…

– Ма-ам?..

– Дай мне минутку, – отрезала она.

Я услышала, как она положила трубку, а потом, спустя пару минут, сняла вторую, в другой комнате.

– Ты решишь, что я идиотка.

– Нет, – уверила я ее, внутренне подбираясь. – Просто скажи мне, что это.

– Я хранила у себя папку.

– Папку? – повторила я. – Что ты имеешь в виду? Папку… на тебя и Бена?

Я услышала, как выехал из пазов металлический ящик, и внезапно поняла. В кабинете матери, рядом с ее письменным столом, стоял невзрачный шкафчик для документов на три ящика. Его содержимое было мне хорошо известно. В верхнем ящике хранилась информация, связанная с поездками и кулинарией, – заметки для статей, которые Малабар планировала написать, вырезки опубликованных работ, буклеты курортов, куда она надеялась съездить. В мой последний приезд мать с гордостью продемонстрировала подписанный контракт с Globe Pequot, издательством, которое планировало выпустить в будущем году сборник ее статей из колонки «Готовим заранее». В той же папке она держала свои заметки и тестовые рецепты для «Игры с дичью».

Второй ящик, в котором хранились скучные финансовые документы – банковские выписки, сметы по недвижимости, копии старых налоговых деклараций, – никогда меня особенно не интересовал. Но вот нижний ящик представлял собой настоящие золотые копи информации. В нем были расставленные по алфавиту папки на каждого члена нашей семьи: на Кристофера – фотографии, свидетельство о рождении, множество писем с соболезнованиями; на Чарльза – объявление об их с матерью свадьбе, информация о Плимутской плантации, истории болезни; на нас с Питером, папки отдельные, но содержимое похожее – свидетельства о рождении, школьные табели, детские рисунки, рукописные письма со словами любви к матери. Малабар также завела по папке для каждого из своих родителей, еще одну – для переписки с друзьями, и одну особую, для неопубликованных рассказов, которые, как я знала, она писала. В задней части ящика пряталась папка, содержавшая материалы для альбома, посвященного ее роману с Беном.

– Я держала ее там, где Чарльз никак не смог бы найти, – повинилась мать. – Да он никогда и не шарил по моим ящикам.

Мать была права. Чарльз был не из тех людей, что любят шпионить; это было не в его стиле. Да и наклоняться или опускаться на колени ему было нелегко.

– Мне никогда не приходило в голову, что туда заглянет кто-то еще, – добавила она.

– Что там в ней, в этой папке? – Я изо всех старалась не выдать голосом охватившую меня панику.

– Все, – просто ответила Малабар.

Я услышала шуршание бумаг.

– Конверты и почтовая бумага из отела «Интерконтинентал». Спички с логотипами всех ресторанов, в которых мы бывали. Коктейльные салфетки. Корешки от билетов «Амтрака». Чеки на «Дельта-шаттл»… – Она замолчала, и я услышала улыбку в ее голосе: – Любовная записка.

– Мне казалось, Бен никогда не выражал свои чувства письменно, – заметила я.

– Я уговорила его на это всего один раз, – признала она. – Он использовал только инициалы, а не имена. Там написано: «М., обожаю тебя всей душой. Б.».

Я задумалась. Может быть, Хейзел сопоставила даты отлучек моей матери с разнообразными заседаниями советов директоров Бена, которые она отмечала в своем ежедневнике схематичными рисунками-рыбками?

– Что-то еще? – не отставала я.

За этим вопросом последовало молчание настолько долгое, что я даже подумала, что мать положила трубку.

– Шесть моментальных снимков, – наконец выговорила Малабар. – Я обещала Бену, что сожгу их, но так и не сделала этого.

– Насколько все плохо?

– Очень.

Значит, Хейзел видела полное досье на тайный роман моей матери и Бена.

– Ты можешь сказать, пропало ли что-нибудь?

– Не думаю, – ответила она. Я услышала, как она шуршит бумагами. – Нет. Ничего не пропало. Все здесь.

* * *

Наш план был таков: мать скажет Хейзел, что ей нужна как минимум неделя, чтобы собрать деньги. За это время мы окончательно утрясем все детали нашей операции. Моя мать от имени Хейзел разошлет письма нескольким замужним подругам, вращающимся в одном кругу с Лили, включая двух сестер Бена. В письмах будут утверждения, что Малабар крутит любовь с их мужьями. Мы надеялись, что в цунами этих абсурдных обвинений в неверности одно настоящее потеряется, как одинокая волна в огромном океане.

Я несколько дней пропускала занятия.

В телефонных переговорах мы с Малабар силились найти идеальную начальную фразу. Мы решили, что нет никакого надежного способа мягко преподнести обвинение в адюльтере, поэтому остановились на «с прискорбием сообщаю вам…». Второй параграф варьировался в зависимости от адресата, но в основном преподносил конкретные подробности и описывал сценарий: Малабар и вашего мужа видели выходящими из отеля Four Seasons… Есть корешки билетов поездки на выходные в Нью-Йорк… Фото, на котором ваш муж запечатлен с Малабар, было найдено на ее прикроватной тумбочке. Наибольшего обдумывания требовали заключительные строки. Должно было казаться, что Хейзел приводит веские доказательства, но вместе с тем в представленном ею сценарии должен был быть изъян, опровержимый факт, который подрывал бы веру в ее обвинения. Мы достигли этого, выбирая дату, на которую у предположительного любовника было железное алиби – какое-то большое семейное событие, например день рождения или годовщина, по каковой причине он никак не мог участвовать в якобы состоявшемся свидании.

Малабар писала, переписывала и отшлифовывала черновики этих писем, подражая почерку Хейзел. Она читала их мне по телефону и, если появлялись какие-то сомнения насчет итогового варианта, переделывала письмо. Когда все доносы были закончены, она запечатала их в конверты и объехала Бостон, Кембридж и Ньютон, отправив из разных почтовых отделений.

Когда посыпались звонки от шокированных подруг, я воображала Малабар в кухне, одной рукой прижавшую к уху трубку, прислонившуюся к стене. Наверное, поначалу она нервничала, но я знала, что мать вскоре найдет нужный тон. По плану она должна была вести себя так, будто принимает эти звонки уже не один день.

Нет, ты можешь в это поверить?! – Я представляла, как Малабар произносит эти слова, наворачивая телефонный шнур на свои длинные изящные пальцы. – Мне так жаль, что это заставило тебя расстроиться, пусть и ненадолго!

Потом пауза, во время которой подруга задает вопросы.

О да! Я уволила ее на прошлой неделе, – серьезным тоном продолжает Малабар. – Но кто знает, сколько она успела причинить вреда?

А потом снова вопросы.

Это был какой-то кошмар – не знать, кому еще она написала и кто мог поверить в ее ложь. Она явно хотела уничтожить мою репутацию. Хотя вполне может оказаться, что она просто сумасшедшая.

Наконец, покончив с болтовней, Малабар получала удачную возможность попросить собеседницу о большом одолжении. Утверждая, что с ног сбивается, стараясь как-то возместить причиненный ущерб – на всякий случай заблокировать кредитные карты, пересмотреть банковские отчеты, отследить все телефонные звонки, – она спрашивала подругу, не окажет ли та любезность, позвонив Лили и рассказав ей о случившемся. Мол, она беспокоится, что Лили тоже могла получить такое письмо. Малабар прекрасно понимала, что Лили хватит пары таких звонков – и она сделает вывод, что любые возможные сведения, полученные от Хейзел, будут «уткой».

С каждым телефонным звонком, как представлялось мне, мать все больше чувствовала себя в своей стихии, лучась уверенностью и харизмой.

Это было бы даже смешно, если бы бедный Чарльз не был так унижен. Когда я смотрела ее рекомендации, никто не упомянул, что она двинутая на всю голову. – Тут Малабар могла рассмеяться. – Десяток любовников, все эти ужины и поездки… да когда бы я успевала при этом еще и писать еженедельную колонку?!

Наверное, у каждой из этих женщин возникала одна и та же мысль: кто, кроме сдержанной и элегантной Малабар, смог бы выйти из этой катастрофической ситуации с такой грацией и юмором? Наверняка все они хотели заполучить ее в лучшие подруги, но это почетное место уже было моим.

Глава 12

Когда Хейзел была повержена, а Лили так и не узнала об измене мужа, поднявшаяся было хаотическая буря быстро развеялась и отношения Бена с моей матерью вновь вернулись в некое подобие равновесия.

Чего нельзя было сказать обо мне.

Если прежде во внебрачных играх матери у меня была второстепенная роль, то теперь, придумав всю эту кампанию с рассылкой фальшивых писем, я усадила себя в режиссерское кресло, заняв положение выше актеров. Этот опыт кружил голову, конечно же, дарил ощущение риска и трепета и привел к неистовым восторгам моей маленькой аудитории в лице матери и Бена, которые были наповал сражены этим планом и восхищались его идеальным исполнением.

– Ты была великолепна, – сказала мне мать за коктейлем в отеле «Интерконтинентал».

– Да, – согласился Бен, поднимая тост за успех моего замысла. – Прямо вся в мать!

Поначалу каждая порция похвал потчевала мой подростковый мозг химическим вознаграждением, как доза дофамина, но я быстро отошла от кайфа. Эта ложь давила на меня иначе, чем другие. Я писала в дневник длинные диатрибы, полные ненависти к себе, и взяла в привычку разглядывать себя в зеркале, пока не переставала узнавать свое отражение. Это как снова и снова повторять односложное слово – постепенно оно превращается в бессмысленный набор звуков. Ложь стала для меня рефлексом.

Я гадала, чем могут обернуться наши ложные обвинения в неверности. Несмотря на то что семьи, которых это коснулось, отреагировали именно так, как мы и хотели – сочувствуя незавидному положению Малабар из-за мстительной наемной работницы, – мы уронили немаленькую каплю яда в их супружеские колодцы. И эта последняя ложь была не просто клеветнической: она расширяла без того сложную паутину людей, впутанных в любовную интригу моей матери, вынуждая меня становиться в своей бдительности еще большей паучихой, пытавшейся улавливать вибрации и возмущения со всех концов нитей. Я и прежде чувствовала себя сообщницей прегрешений матери и Бена, но теперь стала орудием еще более серьезного преступления.

К тому же меня преследовало неуютное ощущение, что я знаю не всю историю. Могло ли быть так, что Хейзел была движима не только простой алчностью? Я хотела знать, что случилось с ней теперь, когда все затихло, но мать отказывалась меня просветить. Я понятия не имела, действительно ли эта женщина просто улизнула, поджав хвост, и продолжила жить своей жизнью. Я была уверена, что моя мать задумала (и осуществила) какую-то месть.

Когда допытывалась у нее подробностей, она отвечала отказом. «Все, что тебе нужно знать, – это что Хейзел ушла из нашей жизни, Ренни. Я больше не хочу даже думать об этой жалкой женщине, – говорила она. – Поверь мне, это к лучшему, что ты не знаешь. Любопытство сгубило кошку, моя любопытная девочка».

Я была наслышана об опасностях любопытства: Икар и солнце, ящик Пандоры, Ева и ее жажда знаний. Мне претило и то, что Малабар утаивала факты и что она вдруг решила применить свою родительскую власть и взялась беречь меня теперь, когда мне было уже почти двадцать лет. Она отказалась от этого права давным-давно. Мы с ней были подругами, равными. Я заработала свое место за столом и заслуживала того, чтобы знать обо всем, что случилось. В конце концов, это я решила для нее эту гигантскую проблему. Но чем более настойчивой и требовательной становилась я, тем непреклоннее была Малабар в своем отказе. Она не уступала, и, как ни иронично, самым большим потрясением в результате попытки вымогательства со стороны Хейзел оказался зияющий разлом между нами.

Прошло несколько дней, за ними неделя, потом две. Недели сложились в месяц, за ним потянулся другой – и вот мы уже на всех парах неслись к кирпичной стене каникул. Мать редко звонила мне, а я редко звонила ей. Когда мы все же разговаривали, наши беседы – вежливые и формальные до зубовного скрежета – были еще болезненнее, чем молчание.

Я решила на Рождество остаться в Нью-Йорке – перчатка, которую бросила и сразу же захотела вернуть, но не сделала этого. В начале нового года подруга матери, Бренда, пригласила меня к себе на чай посплетничать, намекнув, что у нее есть важные новости от Малабар. Теперь, когда мы с Брендой жили в одном городе, между нами завязалась дружба помимо их отношений с матерью, и мне было интересно, что Бренда думает о моей вовлеченности в роман Малабар и Бена. Однако сейчас было не время поднимать эту тему; наша встреча была оливковой ветвью от Малабар, которой я ждала. Разлука с матерью ощущалась физически – ровной тягой за невидимую пуповину. В конце концов, гены – это гены, и кровь – это кровь. Молчание не могло этого изменить.

– Немедленно позвони матери, – велела мне Бренда, едва увидев меня. – Эта ерунда длится слишком долго. Малабар нуждается в тебе.

Все пятнадцать кварталов на обратном пути от Бренды к Джон-Джей-Холлу я напрягала разум в попытках понять, что могло случиться, и тревога поднималась в моей груди. Начинался февраль, прошла всего пара дней после годовщины смерти Кристофера. Это была не та дата, о которой упоминали родители, не та, которую мы отмечали как семья, но я запомнила ее еще в детстве, изучая потертый фотоальбом Кристофера в парусиновом переплете. На его последней странице была одинокая засушенная красная роза и слова: Конец – 2 февраля 1964 года. Всем сердцем, навсегда.

Всякий раз, как я касалась этой хрупкой розы – краски давно вылиняли с ее стебля и цветка, труха от листьев и лепестков собиралась в складке альбома, – я ощущала контакт с женщиной, которой не знала, с женщиной, которая прожила на свете тридцать четыре года до начала моего существования. В какой-то момент той жизни она написала эти слова, положила эту розу на последнюю страницу альбома своего мертвого сына и закрыла его.

Я прикасалась к этой розе по меньшей мере раз сто, и каждый раз моя реакция была одинаковой: колкое ощущение за глазами, ком, клубившийся в горле, внезапная пустота в груди, которая угрожала моей способности дышать. В детстве я верила, что моя физическая реакция связана с потусторонней связью, которая образовалась у меня с Кристофером. В конце концов, у нас был общий день рождения, и мне нравилось воображать, что мы способны пересекать границу между живыми и мертвыми с помощью секретного портала этой розы. Но теперь я понимала, что та связь, которую всегда ощущала, соединяла меня с матерью, а не с Кристофером. Я сожалела о своей эмоциональной язвительности в последние пару месяцев и сказала об этом сразу же, как только позвонила ей из своей комнаты в общежитии. Это мгновенно разрядило ситуацию, и извинения полились с обеих сторон. Казалось непостижимым, что мы не разговаривали – по-настоящему – с самого октября.

А потом:

– Чарльз… – тихо сказала мать.

– Что с ним? – спросила я.

Последняя ангиография Чарльза – исследование, в ходе которого в кровеносную систему впрыскивали контрастное вещество и с помощью рентгеновских лучей изучали состояние кровообращения, – показала, что аневризма в его мозгу разрослась до критического состояния. Кардиолог и прежде говорил матери, что при слабом сердце Чарльза необходимая операция крайне рискованна, – об этом мы уже знали. Теперь он давал Чарльзу пятидесятипроцентный шанс пережить хирургическое вмешательство. Без операции аневризма рано или поздно прорвалась бы, и через считаные минуты Чарльз был бы мертв. В этом врач был уверен на все сто процентов.

– Что думает Чарльз? – спросила я, когда мать завершила свой рассказ.

– Он до сих пор не знает. Доктора категорически не рекомендуют говорить ему, – ответила она. – И я решила, что они правы. Какой в этом толк? Он не смог бы наслаждаться своей жизнью. Он был бы в ужасе, зная, что каждый день может оказаться для него последним.

Я сомневалась в мудрости этого решения – не говорить. А как же последняя возможность со всеми примириться и попрощаться? Будь я в положении Чарльза, то хотела бы знать. Кроме того, наверняка он уже догадывается. И я задумалась, расстраивает ли его этот обман.

– Операция запланирована на осень, – сказала мать, глубоко вздохнув. – Надеемся, что непосредственной опасности для Чарльза нет и что он сможет насладиться прекрасным летом.

– И ты скажешь ему об этом… когда?

– Осенью и скажу. Пожалуйста, приезжай домой сразу, как закончатся занятия. Возможно, это наше последнее лето с ним.

Глава 13

Летом 1985 года у Чарльза была причина чувствовать себя счастливым. Его уверенность в том, что однажды останки «Уиды» будут найдены – возможность, которую вся наша семья коллективно отметала, – недавно подтвердилась. Археолог Барри Клиффорд обнаружил остов судна менее чем в двадцати милях от нашего дома и недалеко от того места, где, как подозревал Чарльз, оно нашло свое последнее пристанище. Теперь регулярно появлялись сообщения о связанных с ним трофеях: рукоятях мечей, пиастрах XVIII века, целехонькой пушке. Все лето мой отчим прочесывал местные газеты в поисках новостей, дожидаясь подтверждения идентичности судна, которое могло стать первым и единственным найденным затонувшим пиратским кораблем. С восторгом отмщенного Чарльз зачитывал вслух статьи, перечисляя обнаруженную добычу – кольца, ложки, серебряные и золотые монеты, – и засыпа́л нас сведениями об «Уиде», которые мы уже знали. Корабль впервые вышел в море в 1717 году и был захвачен пиратами после отплытия с Ямайки. Предводителем пиратов был Сэмюэл Беллами – Черный Сэм. Судно было более сотни футов в длину. Оно перевозило в грузовом трюме африканских невольников.

– Подумай о том, сколько сокровищ, должно быть, находилось на «Уиде», когда она пошла ко дну, – размышлял вслух отчим одним чудесным июльским утром, прихлебывая из кружки кофе без кофеина, заваренный мной. Малабар еще не встала. – Подумай обо всех тех судах, которые она, должно быть, ограбила между Багамами и здешним побережьем.

Меня же больше интересовал человеческий груз.

– А что случилось с рабами, когда корабль захватили пираты?

Я сидела на той стороне стола, что ближе к кухне, наблюдая, как катера охотников за лобстерами проплывают мимо, пробираясь к проливу.

Чарльз рассказал, что для пиратов было типично освобождать пленников на захваченных судах; некоторые из них – поскольку терять им было нечего – присоединялись к освободителям, поднимая «Веселого Роджера». Ирония того факта, что пираты, которым полагалось быть аморальными личностями, обращались с рабами как с равными, не ускользнула от меня.

Но Чарльза завораживали сокровища.

– Всего через два месяца после захвата «Уиды» они посадили ее на мель, и она переломилась пополам под напором течения. Бушевал один из свирепых местных штормов, при которых скорость ветра достигает 110 километров в час. Пираты, вероятно, мертвецки напились. – Чарльз только головой покачал, сетуя на их глупость. – Если Барри Клиффорд прав, то на «Уиде» могло находиться награбленное добро еще с пятидесяти кораблей, взятых поблизости. Представь себе всю эту добычу: свинцовая дробь, дублоны, серебряные ложки…

– Как думаешь, зачем сюда, так далеко, приплыл пиратский капитан? – спросила я.

– Черный Сэм? – Отчим улыбнулся в ответ на мою наивность. – А зачем мужчины совершают глупые или рискованные поступки? Ради женщины. Ради любви. Старину Сэмюэла Беллами ждала в Веллфлите его любимая.

За все лето Чарльз как-то ухитрился ни разу не произнести фразу «я же вам говорил». Вместо этого он позволял фактам говорить самим за себя. Конфетти из статей об «Уиде», вырванных из газет, усыпало все столики и кресла в гостиной – напоминанием о том, что могло бы быть нашим, если бы мы только прислушались.

* * *

Я вернулась на работу, которую нашла предыдущим летом, обслуживая столики в «Клэм-баре Салли», разнося ледяное пиво с жареными моллюсками и сваренными на пару́ лобстерами. Еду там готовили под заказ, стоила она дорого, официанты проворно обслуживали постоянно сменявшихся посетителей, наши синие передники топорщились от чаевых. Именно там я познакомилась с Кирой, которая стала моей подругой на всю жизнь.

В первый день нашего знакомства она подкатила к ресторану на мопеде и коротким пинком каблука выставила подножку. Тряхнула короткими каштановыми волосами со смелой серебристо-седой прядью спереди и прогарцевала к стойке хостес. Кира была смешанного типажа – на треть сорвиголова, на две «простушка-соседка», и ее присутствие встряхнуло меня так, будто я была ивовым прутиком, а она водой. Я ощутила некое внутреннее движение, тягу к ней и всепоглощающее желание быть ее подругой – эмоции, подобных которым не испытывала с детства.

Тем летом мы с Кирой проводили дни на внешнем пляже, сидя меж дюнами и обсуждая свои непростые семейные истории, глядя, как длинные стебли травы выгибаются дугами под океанским бризом, и рисуя круги на песке. Это ей я призналась в совершенно неподобающем увлечении Хэнком, бойфрендом нашей начальницы Салли. Рассказала ей, как в начале лета он поймал меня с поличным, когда я нацелилась утащить кусок чизкейка из холодильной камеры в подвале. Когда Хэнк выдворял меня оттуда, наши плечи на мгновение соприкоснулись, и нас неожиданно словно шарахнуло электрическим разрядом. За этим последовал один из тех самых киношных замедленных моментов, которые позволяют парашютисту выпрыгнуть из люка. Поцелуй был практически неизбежен, сказала я Кире.

– Не делайте этого, – предостерегла она, словно мне еще только предстояло принять решение.

– Мы и не сделали, – призналась я, вспоминая, как голос Салли, донесшийся с лестницы, привел нас в чувство.

Кира была первым знакомым мне человеком, чья сложная семейная ситуация могла посоревноваться с моей собственной: родители разведены, мать живет за границей, отец полностью поглощен новой семьей. Я рассказала Кире все о себе – все о своей лжи и двуличии, – и, в отличие от Адама, она выслушала меня без осуждения. Впервые я почувствовала себя услышанной, понятой, менее одинокой.

Ближе к концу лета Кира пришла к нам домой на ужин. Малабар редко включала в семейный круг друзей Питера или моих, поэтому я нервничала. Матери всегда было легче подмечать в моих друзьях недостатки, чем сильные стороны. Но Кира ухитрилась показать себя молодцом во всех отношениях – и с выпивкой (подкрепиться для начала, разумеется), и с экзотической кухней моей матери (мидии, кейл и чоризо в чесночном бульоне: вкусно, но не для всех). В начале Кира допустила едва не ставший фатальным промах, предположив, что вкус коктейля может улучшить биттер – именно в таком варианте любил «Манхэттен» ее отец, – но быстро исправилась, искупив вину тем, что отметила коллекцию натюрмортов, собранную моей матерью. Особенно долго она рассматривала одну картину, недавнее приобретение на гаражной распродаже, изображавшую корзинку свежей садовой земляники, опрокинутую на салфетку.

– О, как мне нравится, Малабар! – сказала Кира. – Буквально чувствуешь, какие эти ягоды сладкие и сочные.

Я изобразила одними губами: подлиза.

Кира улыбнулась и уложила сверху еще более толстый слой разговоров о штрихах и отраженном свете. Она умела внимательно слушать, увлекательно вести беседу и чувствовала себя достаточно комфортно, чтобы разговаривать с Малабар об искусстве и еде. Угостила мою мать историями о собственной кулинарной специализации, южной кухне – молодых побегах папоротника, жареных зеленых помидорах, кашах и других деликатесах. К моему потрясению, когда Кира засобиралась уходить, мать пригласила ее заглядывать еще – такое случилось впервые! – и заставила мою новую лучшую подругу пообещать, что в следующий раз она принесет с собой домашний коблер из персиков с черникой.

Я проводила Киру до ее машины, восхищаясь тем, как она очаровала Малабар.

– Да это проще простого, – ответила она. – Твоя мать просто одинока.

Я озадачилась. Малабар устраивала званые ужины почти каждые выходные, не один год жонглировала двумя мужчинами.

– И ничего она не одинока, – возразила я.

– Ты ошибаешься, – сказала Кира. – Одиночество определяется не тем, сколько вокруг тебя людей. Дело в том, ощущаешь ли ты себя связанной с кем-то. Можешь ли быть собой при них.

Я лишилась дара речи. Неужели Малабар не была собой, когда была Малабар?

– Ты понимаешь, что я имею в виду, – сказала Кира, разжевывая для меня свою мысль. – То самое чувство одиночества оттого, что ты не чувствуешь, что тебя знают.

* * *

По мере того как долгие летние дни укорачивались, а лучи солнца во второй половине дня все сильнее косили, возвещая, что осень не за горами, я терзалась мыслями об отъезде с Кейп-Кода, не зная, когда снова увижу Киру, боясь неминуемой операции Чарльза и опасаясь, что мать сорвется под воздействием стресса.

Той осенью я лишь раз приезжала в Бостон – на долгие выходные в октябре, с двойной целью: отпраздновать свой день рождения и пожелать Чарльзу удачи с операцией. Мать наконец рассказала отчиму о его состоянии, хоть и приуменьшила серьезность грядущей медицинской процедуры. Когда речь шла о его недугах, Чарльз не был героем. Он терпеть не мог оставаться один и открыто переживал из-за больничных неудобств. Его страхи имели под собой причину. Все мы знали, что́ ему пришлось пережить после инсультов, какую тяжелую битву он вел многие месяцы.

Утром того дня, когда я должна была вернуться в Нью-Йорк, мы с отчимом заключили договор: пообещали друг другу, что следующим летом будем вместе обшаривать пляжи. Мы твердо решили найти как минимум один дублон с «Уиды» или какой-нибудь другой раритет. Я обняла его на прощание и сказала, что очень-очень его люблю.

* * *

В день операции я едва дышала, дожидаясь вестей от матери, которая наконец позвонила во второй половине дня.

– Он выжил, – сказала она. Облегчение в ее голове можно было пощупать. – Врач удалил аневризму.

Я всхлипнула от счастья.

– Могу я сказать ему «привет»?

– Нет, солнышко. Он все еще в интенсивной терапии. Не уверена даже, что он уже очнулся.

– Сколько времени займет выздоровление? – спросила я, гадая, будет ли мать снова печь ему печенье.

– Это от многого зависит. Врачи говорят, что, если дальше все пойдет гладко, может, он вернется домой даже раньше, чем через две недели, – сказала мать.

– Ладно, – ответила я. – Попробую позвонить вечером, после того как тебе разрешат его навестить.

– На самом деле… – Мать прокашлялась. – У меня есть планы на вечер.

Не так часто Малабар бывала одна в Бостоне, до которого легко было доехать от Плимута, так что Бен нашел предлог приехать в город, и у него с матерью было назначено свидание. Я слышала по ее голосу, что она уже сожалеет об этом решении, что это был просчет с ее стороны. Но я знала, она ни за что не отменила бы свидание с Беном. Малабар натянула бы на себя платье и улыбку, затушила бы любые проблемные эмоции.

То самое чувство одиночества оттого, что не чувствуешь, что тебя знают.

– Я буду держать тебя в курсе, милая, – пообещала мать.

* * *

20 октября, всего через пару дней после операции, Чарльз перенес обширный инсульт и умер в одиночестве в своей палате. Мать в это время была с Беном.

Я приехала в Бостон на следующий день и застала Малабар в рыданиях. Я и не представляла, что она может так плакать. Словно строившаяся всю ее жизнь система эмоциональных скатов и пожарных люков, установленная для самозащиты десятилетия назад, дала масштабный сбой. Она не могла избежать чувств печали и вины. Отчаяние матери из-за смерти Чарльза было сильнее, чем я могла себе представить. Несмотря на то что его смерть была делом времени и она ждала ее как обязательного условия для обретения лучшей жизни с Беном, огромность горя застигла мать врасплох – как и всех нас.

– Он не заслужил смерти в одиночестве, – всхлипнула Малабар, когда мы вместе улеглись в ее постель. – Чарльз был так добр ко мне, Ренни! И посмотри, как я с ним обошлась. Я отдала ему худшее, что во мне было.

Это правда, подумала я. Так и есть.

Часть II

Жить нужно, глядя вперед, но понять жизнь можно, только оглянувшись назад.

Серен Кьеркегор

Глава 14

Едва вернувшись в колледж, меньше чем через две недели после смерти Чарльза, я узнала, что океанские золотоискатели сбили толстый слой коррозии с бронзового колокола, найденного недалеко от берега рядом с пляжем Веллфлита. Из-под затверделой корки – двести семьдесят лет спрессовали песок и осадочный ил в камень – всплыло на поверхность прошлое, являя надпись, окончательно определившую затонувшее судно: «Уида 1716».

Я плакала, потому что Чарльз не дожил до этой новости – доказательства существования пиратского судна, судьба которого многие годы волновала его. От отчима я не видела ничего, кроме добра. Он был благородной душой, его юмор и великодушие возвысили нашу семью. Ту зиму я прошла, завернувшись в тяжелое одеяло боли. Сторонилась людей, бо́льшую часть дней спала без просыпу и постоянно ела, наращивая защитный буферный слой.

Я осознала, что в то далекое лето совершила ошибку, согласившись заодно с матерью на такой жестокий обман. Ни укола предвидения, ни темного предчувствия не было у меня тогда насчет того, что ждет за виражом времени. Теперь, когда Чарльза не стало, я не могла перестать думать о нем, о том, каким он был добрым и как я была недостойна этой доброты. Я начала понимать, что в чем-то потерпела крушение, когда согласилась помогать матери в ее любовных делах. Я сидела на мели, невидимой с поверхности, и в трюмы мои сквозь течь безостановочно набиралась вода.

* * *

Вина и сожаления снедали и мою мать. Во время наших телефонных разговоров она все плакала и плакала, кляня себя за то, что была нетерпелива и вспыльчива с Чарльзом в его последние годы, за свое предательство. Более того, его смерть не подарила ей той жизни с Беном, которой она жаждала. Сколько будет жива Лили, столько моя мать будет на втором месте; она будет «той, другой женщиной». И хотя Малабар должна была пожизненно получать ежегодное содержание из траста Чарльза, ее постоянно беспокоили деньги и будущее.

А потом, примерно год спустя, эти сожаления ушли так же внезапно, как появились, и вернулась прежняя Малабар.

Наверняка этому поспособствовала ее расцветающая карьера. В 1986 году первая кулинарная книга Малабар, составленная из оригинальных рецептов, «Готовим заранее», была опубликована и посвящена Чарльзу. На моем экземпляре была дарственная надпись: «Моей милейшей, дражайшей подопытной морской свинке / помощнице / психотерапевту и подруге». Последовавшая за ней вторая книга, «Готовимся развлекать гостей заранее», опубликованная годом позже, была посвящена якобы ее родителям, Питеру и мне. Но это была уловка. У отца моей матери и Бена были одинаковые инициалы, только в разном порядке, что дало Малабар возможность, используя инициалы вместо имен, посвятить эту книгу Бену. Опечатка, могла она пояснять. Типографская ошибка.

Как бы невероятно это ни звучало, дружба, которую моя мать водила с Беном и Лили как супругами, пока Чарльз был жив, продолжилась и после его смерти. Механизмы, заставлявшие работать этот тройственный союз, непостижимы для меня и по сей день, но Бен и Лили помогали матери справляться с одиночеством вдовства, а она, в свою очередь, должно быть, давала что-то важное им – пусть даже просто передышку от натянутых отношений в браке. Они регулярно навещали друг друга и иногда даже вместе путешествовали. Бен с матерью по-прежнему виделись тайком, встречаясь в нью-йоркском «Интерконтинентале». При любой возможности я встречалась с ними, чтобы выпить по коктейлю в их номере или в баре отеля.

Потом, когда я училась на третьем курсе колледжа, у матери возникла идея собрать две семьи вместе, с детьми и всеми прочими родственниками. Решившись организовать общий семейный выезд, Малабар присмотрела большой дом на острове Харбор на Багамах, сдававшийся в аренду на две полные недели, включая Рождество и Новый год. По ее словам, Саутерам очень понравился этот план; они надеялись, что отдых из разряда «все включено и оплачено» на тропическом острове соблазнит их детей, Джека и Ханну, которым в то время было чуть больше тридцати, провести с ними отпуск. Моя мать пригласила всех наших родственников и даже сказала Питеру и мне, что мы можем привезти важных для нас людей. В моем случае это был Хэнк из бара на Кейп-Коде; он стал моим бойфрендом с августа, когда я убедила его прервать отношения с Салли. Малабар планировала показать Бену Саутеру, как она умеет организовывать семейные каникулы. Решила, что нанижет такое ожерелье из ярких моментов – экзотических блюд и морских приключений, – что Саутеры будут вспоминать свою поездку на остров Харбор еще много лет.

* * *

Я познакомилась с Джеком Саутером в международном аэропорту Майами, где первая партия наших отпускников – прилетавших из Бостона, Нью-Йорка и Сан-Диего – договорилась встретиться и перекусить в здании аэропорта. Остальная часть группы должна была мало-помалу подтянуться в течение следующей недели, но первые сорок восемь часов нам предстояло провести впятером: это были Малабар, Бен, Лили, Джек и я. У Джека были чувственные губы, копна светло-каштановых волос и атлетическая фигура – результат, как я впоследствии узнала, строгого ежедневного режима приседаний, отжиманий и упражнений для пресса. Его поза излучала уверенность и создавала впечатление непринужденной мужественности. Он был на десять лет старше меня, мог со знанием дела поддержать беседу на многие темы, от международной политики до экологии, и обращался ко всем – в том числе к отцу – со словами «приятель» или «подруга», что звучало либо любовно, либо снисходительно, в зависимости от обстоятельств. За ужином в баре аэропорта я обратила внимание на то, что Джек поедает взглядом мой креветочный коктейль.

– На, попробуй, – сказала я, обмакнула большую креветку в соус и положила прямо ему в рот, удивив этим поступком нас обоих.

На следующее утро мы вылетели в Нассау, а оттуда на водном такси нас повезли через чистый голубой океан и высадили рядом с городком, радовавшим глаз домиками пастельных оттенков и бутик-отелями. После быстрых переговоров в порту с местными жителями мы добыли тележку для гольфа, которую нагрузили багажом, и двинулись к большому желтому особняку, которому предстояло стать нашим домом на ближайшие две недели.

Когда все распаковали чемоданы, Бен с Джеком пошли поплавать с масками, а Лили побрела в городок в поисках хорошей книжки по истории острова. Мы с матерью занялись организацией кухни – то был немалый подвиг, поскольку Малабар заранее распланировала ужины на все две недели. Она привезла с собой гигантский пенопластовый кулер, полный замороженного мяса, и отправила почтой ящик вина и коробку с предметами первой необходимости, как-то: рисом басмати, итальянской пастой, специями и оливковым маслом первого холодного отжима. А без своей собственной мельницы для перца она вообще никуда не ездила.

После того как все было разложено и расставлено, мать предложила расслабиться и поболтать на веранде, где по решеткам вились фуксии, а кусты колокольчатой желтой бегонии испускали едкий аромат. Она отлучилась переодеться, а я принесла из кухни два бокала чая со льдом. Когда мать снова вышла на веранду, на ней были шикарная шляпа от солнца, огромные солнечные очки и бикини со смелым узором под полупрозрачной туникой. Она вытянулась на шезлонге, присогнув колени, словно позировала для рекламного фото придуманного ею отпуска. И довольно вздохнула при виде своего окружения. Это место – и дом, и сам остров – превзошло ее ожидания, и теперь, после многих недель планирования, ей оставалось просто позволить празднику идти своим чередом.

Но я видела, что мать не полностью расслаблена. Она теребила бахрому своей туники, разглаживала ее на бедрах снова и снова. Предстояло многое организовать – всех этих людей и приемы пищи, – я понимала, что ставки в этой игре высоки. Малабар хотела показать, как надо хорошо проводить время, всем приглашенным, но в особенности Бену; она надеялась дать ему представление о том, какой гармоничной и веселой она сможет сделать семейную жизнь: если будет рядом с ним, его дети будут стремиться домой на все отпуска и праздники. Но, чтобы это случилось, ей необходимо было произвести на них хорошее впечатление. Я знала, что особенное любопытство разжигал в ней Джек, тот таинственный сын, который уехал далеко от родительского дома и редко возвращался. Дочь Бена, Ханна, должна была приехать пару дней спустя, но она не так сильно интересовала мою мать. На первом плане для Малабар всегда были мужчины.

Уловив ее настроение, я спросила мать, что она думает о Джеке, зная, что ее первые впечатления о людях редко бывают благоприятными.

– Я пока не составила о нем мнения, – призналась она, улыбаясь мне. – Мне определенно не нравится это его вечное «приятель», но я планирую дать ему шанс. А тебе он как? – спросила она, в свою очередь.

Я вернула ей улыбку.

– Ну, он немного задирает нос, это точно, но почему бы ему этого не делать? Он умный, веселый и красивый… как его отец.

Последнее я добавила ради матери. На самом деле Бен и Джек не походили друг на друга, хотя оба действительно были наделены этакой грубоватой красотой.

– В любом случае давай позаботимся о том, чтобы Джек прекрасно провел время в отпуске, – предложила мать.

На периферии моего зрения мелькнул чей-то хвост, и, повернувшись, я увидела островного геккона, замершего на внешней стене дома. Ящерица была настолько неподвижна, что казалась ненастоящей, пока ее веки не шевельнулись, опустившись, а потом снова поднявшись.

Мать тоже заметила геккона и простонала:

– Ох уж эти островные тараканы!

– Они довольно милые, – заметила я.

– Возможно, если не имеешь ничего против холоднокровных. – Малабар бросила взгляд через плечо на въезд во двор, чтобы убедиться, что никто нас не подслушивает. – Ты же знаешь, что они усыновленные, да? И Джек, и Ханна, – проговорила она шепотом, словно это была запретная тема.

Знала ли я? Кажется, нет.

– Проблема была у Лили, – продолжала мать. – Разумеется, все сделали вывод, что дело в Бене… – Она помолчала. – Ужасное клеймо для любого мужчины!

И тогда я поняла, что, с точки зрения Малабар, неспособность Лили родить сына Бену Саутеру – чья родовая линия протянулась, точно гирлянда из бумажных куколок, на «-дцать» поколений в прошлое до самой палубы «Мейфлауэра» – была еще одним недостатком ее как жены.

– Что ты имеешь в виду? Почему все решили, что дело в нем? – спросила я.

Мать даже оторопела, словно ответ был настолько очевиден, что она не могла понять, зачем задавать этот вопрос вслух.

– Ну как же, Ренни! Разве это не понятно? Люди решили, что мужчина с такой родословной, как у Бена, ушел бы из брака, если бы жена не могла зачать от него детей. Я имею в виду, он ведь прямой потомок. Это мы с тобой можем считать всю суету вокруг «Мейфлауэра» ерундой, но некоторые люди воспринимают ее очень серьезно.

Потом она заговорила о том, как благородно было со стороны Бена ни разу не выдать жену, чтобы развеять это заблуждение, неприглядное и оскорбительное для его мужественности.

Я слушала ее вполуха, дремотно нежась в чувственных удовольствиях острова. Два дня назад в холодном сером Нью-Йорке я зубрила к экзаменам. А теперь я здесь, окутанная теплом и яркими красками. Цвел желтый и красный гибискус в больших горшках, расставленных по веранде. В отдалении слышались приглушенные голоса людей, семьями возвращавшихся с пляжа, звонок велосипеда, трели певчих птиц. Над головой шелестели веера пальмовых листьев, и ароматы, сладостные до абсурда, плыли по ветру.

Я почувствовала, что мать наблюдает за мной из-за темных стекол очков.

– Чего бы я только не отдала, чтобы произвести на свет достойного наследника для этого мужчины, – сказала она.

Я знала этот ее взгляд, хоть и не видела его: у Малабар наклевывалась идея.

– Хотя, пожалуй, в этом ты, возможно, смогла бы мне помочь, – намекнула она.

Я сделала вид, что хочу шлепнуть ее по руке.

– Ты серьезно, мам? Фу!

Мать рассмеялась.

– А что? Ты могла бы стать нашей суррогатной матерью, Ренни.

Я позволила себе посмеяться вместе с ней, поначалу робко, а потом чуть смелее, довольная тем, что мы обе поняли шутку.

– И во что бы это превратило меня? В мать собственного маленького брата или сестры? Бе-е-е! Это уже за гранью добра и зла.

– Да, ты права, действительно, – вздохнула она.

Однако это предложение и речи матери заставили меня задуматься. Неужели она действительно хотела ребенка от Бена? Малабар в тот момент было около пятидесяти пяти, пора фертильности для нее давно миновала, а Бен был на четырнадцать лет старше. Нет. Это никак невозможно.

Прошла долгая минута.

– Полагаю, мы с Беном могли бы обойтись и внуком, – уступила мать.

Я откинулась на спинку шезлонга и закрыла глаза. Послеполуденное солнце выманивало на кожу дремлющие веснушки, бисеринки конденсата скользили по нашим высоким бокалам с холодным чаем. Мать продолжала сплетничать о Саутерах; я слушала без особого интереса, жалея, что не пошла нырять вместе с Беном и Джеком. Усыновленный или нет, Джек сложением напоминал отца. Он, уверенный в себе, спортивный, интересовался всеми гранями мира, в котором жил, и отличался ненасытной жаждой деятельности. В нем действительно что-то было.

– Они не близки, знаешь ли, – говорила тем временем мать о Бене и Джеке. – Бен очень переживает. Уверена, он завидует тем отношениям, что есть у нас с тобой.

Я задумалась: интересно, произошло ли между ними что-то конкретное или их отчужденность просто была постепенным расхождением в стороны, естественным результатом жизни на противоположных побережьях? Окончив колледж в Колорадо, Джек перебрался в Сан-Диего, где с тех пор и жил. Теперь он занимал должность лейтенанта в крупной спасательной службе города; его приезды в родительский дом в Плимуте были редкостью.

Мать начала рассуждать о том, что эта пропасть между ними связана с отсутствием у Лили естественных материнских способностей. В качестве доказательства она рассказала мне о собранной Лили коллекции книг по воспитанию, по-прежнему занимавшей видное место на полке в их домашней библиотеке.

– Честное слово, Ренни, если женщине нужна книга, чтобы научиться быть хорошей матерью, наверное, она не годится для этой роли, – презрительно припечатала Малабар.

Скрипнула передняя калитка, и в нее вошла Лили – легка на помине. Она побывала в городке и вернулась оттуда с добычей – папайей, парусиновой шляпой с широкими полями, защищавшей ее шею от солнца, и тоненькой брошюркой об истории острова и его многочисленных достопримечательностях.

– Малабар, – окликнула она, потрясая книжицей, – здесь есть рецепты из стромбусов!

Голос ее, становившийся все слабее и тише, теперь напоминал хриплый шепот.

– Еще одна книжка, Лили? – поддразнила мать. – Серьезно? Этот остров нужно исследовать, а не читать о нем.

Лили пожала плечами. Если ее это и задело, то обиды она не показала. Малабар никогда не удавалось поддеть ее. Она оттащила пляжное кресло в затененный уголок, надела свою невзрачную шляпу, открыла книжку и устроилась неподалеку от матери – Мелани Уилкс рядом со Скарлетт О’Хара.

* * *

Бену и Джеку было дано задание – во время экспедиции с масками найти живых моллюсков на песчаном океанском дне вокруг коралловых рифов острова. Кулинарной целью матери на время пребывания на острове Харбор было найти идеальный рецепт стромбусов в кляре. Мужчины не разочаровали ее, вернувшись с двумя крупными раковинами-красотками, чьи лоснящиеся оранжево-розовые обитатели были защищены плотно захлопнутыми бурыми дверцами. Теперь возник животрепещущий вопрос: как выманить огромных улиток из их раковин. Хотя Джек имел опыт обращения с абалонами, или морскими ушками, а моя мать и Бен ловко управлялись со всевозможными моллюсками Восточного побережья, никто из нашей небольшой компании со стромбусами дела не имел.

Лили предположила, что решение может найтись в ее книге.

– Да ну, Лили, это обломает все веселье! – отмахнулась мать.

Мы вошли в дом. Малабар влила заключительные порции рома в кубки, уже наполненные ромовым пуншем, потом украсила каждый напиток долькой свежего ананаса. На ней была яркая туника с глубоким вырезом.

Лили подняла бокал и провозгласила любимый тост:

– Скоул![23]

И мы все повторили за ней – «Скоул!» – весело звеня бокалами.

Сладкий напиток скользнул по горлу ледяным огнем. После пары глотков между матерью и Беном завязалась одна из их обычных шуточных перепалок.

– Что этим красоткам нужно, так это кипяток, – объявила моя мать, поднимая на руке одну из раковин. – Недолгое погружение в паровую баню должно решить проблему. Жар расслабит их мышцы, и они отпустят свои заслонки. Тогда мы сможем легко вынуть их из раковин.

– Неверно, – не согласился Бен. – Холод – вот главное. Как минимум пятнадцать минут в морозилке. – Он постучал указательным пальцем по грудной косточке Малабар. – Тогда я смогу просунуть нож под оперкулум[24] и достать мясо.

– Впечатляющая лексика, пап, – сказал Джек, заглядывая в кухню из гостиной. – Я предлагаю кувалду.

Игра пошла.

Я уже не помню, чей метод в тот день победил, но к тому времени, как мы прикончили по второму коктейлю с ромом, скользкие обитатели были успешно извлечены из раковин, и Малабар создала еще один яркий памятный момент.

В скором времени, облаченные в фартуки и вооруженные ножами, мы с Джеком встали к столу, рубя мясо моллюсков, лук, чеснок и петрушку, следуя точным указаниям Малабар. Она приправила плоды наших трудов кайенским перцем, солью и черным перцем, затем ввела мясную кашицу в смесь из муки, яиц и молока. Когда масло достаточно разогрелось, стала опускать в него круглой столовой ложкой порции теста, которое пузырилось и свирепо плевалось маслом. Она гоняла котлетки по сковороде деревянной ложкой, переворачивая, пока они не приобрели равномерный золотистый румянец. Мы ели их с пылу с жару, макая в соус из лайма и майонеза.

Мы с Беном и Лили давно привыкли к авторскому шоу Малабар, но на Джека, я заметила, оно произвело впечатление. Да и как могло быть иначе? Ему только что подали превосходные закуски, приготовленные из морских созданий, всего несколько часов назад собранных с океанского дна. В наши напитки были добавлены свежевыжатые соки ананаса и лайма. Моя мать приготовила даже картофельные чипсы.

Теперь я думаю, что Джек наверняка заметил бы что-то такое между моей матерью и своим отцом в тот же вечер, если бы мы с ним не начали всерьез флиртовать. Взяв пример с Малабар, я надела бирюзовый топ-бандо из расписной ткани и саронг в тон, а не свои привычные обрезные шорты и футболку. Я не столько состязалась с матерью, сколько бежала бок о бок с ней; мне хотелось получить частичку того удовольствия, которое, похоже, получала она. Хмельная от рома, я чувствовала, как Джек засматривается на мой голый живот, и его взгляд рождал во мне силу незримого течения.

Тембр голоса Джека был звучным и низким – полная противоположность царапающей скрипучести Лили. Ближе к концу вечера он явно осознал, насколько постарела его мать. Несколько раз на его глазах Лили тянула Бена за локоть, чтобы привлечь внимание мужа, и Джека, похоже, поразила перемена в динамике их общения. Его отец был туговат на ухо – сколько Джек себя помнил. Вероятно, в результате страсти Бена к охоте и, как следствие, частого взрывного воздействия выстрелов на барабанные перепонки. Джек давно не появлялся дома, а потому не мог наблюдать, как угасание их органов чувств – голоса Лили, слуха Бена – все сильнее сказывалось на их способности общаться.

– И как же вам удается понимать друг друга? – не выдержал он.

Мы уже перешли к вину и теперь разместились на диванах и креслах в гостиной. Малабар была в кухне, отделенной от гостиной разделочным столом; готовила ужин. Острый аромат каджунских специй и обжариваемого чеснока начал заполнять комнату.

– Это не такая уж большая проблема, – заверил его Бен.

– То есть как? – не понял Джек.

– Ну, прежде всего я научился читать по губам, – пояснил Бен.

– Серьезно? – не поверил Джек.

– Да, он действительно пошел учиться, – признала Лили, хоть и закатила глаза. – Твой отец один раз посетил занятие, и, когда инструктор польстил ему, сказав, что у него врожденный талант, он решил, что продолжать обучение бессмысленно.

Джек покачал головой и рассмеялся – чуть циничным смешком.

– Приятель, ты же понимаешь, что не умеешь читать по губам, правда? – сказал он отцу. – Ты не услышал почти ничего из того, что сегодня вечером говорила мама.

Повисла какая-то странная неловкость. Тишина.

Моя мать поднесла к губам свою коктейльную салфетку и, казалось, стерла с лица улыбку. Вмешательство Джека вызвало ее неудовольствие – она буквально пульсировала им. Я не умела читать по губам, но почти видела, как бурлят ее мысли: зато меня Бен слышит прекрасно.

В попытке сгладить нараставшую напряженность я предложила провести спонтанный конкурс чтения по губам.

– Согласен, – игриво ответил Бен. – Я же говорил тебе, что она прелесть, – сказал он сыну.

Я вспыхнула и бросила взгляд на Джека.

– В этом ты был прав, – отозвался Джек и подмигнул мне, заставив то незримое течение снова всколыхнуться, смещая каждую молекулу моего тела по направлению к нему.

Мы с Беном переставили свои кресла так, чтобы сидеть лицом друг к другу, в то время как остальная часть компании собралась за его спиной, чтобы тоже иметь возможность читать по моим губам.

– Готов? – спросила я.

Бен кивнул.

Как. Твои. Дела? – изобразила я, старательно двигая губами.

Джек, Лили и моя мать кивнули одновременно, указывая, что поняли мое простое предложение.

Однако Бен на миг замялся.

Потом по-волчьи ухмыльнулся.

– Ты хочешь меня?!

После ужина я спросила, не желает ли кто пойти прогуляться. В тот момент моей жизни этот вопрос выскакивал рефлекторно; не было ни единого застолья с Саутерами, после которого я не предложила бы пройтись. Сегодня, расслабленная и чуточку захмелевшая, я поймала себя на том, что мне действительно хочется прогуляться, а так было не всегда. Я хотела пойти к морю и послушать шум волн.

– Чур, я, – сказал Джек.

Мы с матерью удивленно посмотрели друг на друга. У нас не было экстренного плана на такой случай. Никто никогда не выражал желания увязаться с нами.

– Вы, детки, идите, развлекайтесь, – сказал Бен. – А мы, старые клячи, пойдем по кроваткам.

Едва выйдя за ворота, я взяла Джека за руку и повела через остров к океанскому пляжу, где теплый ветер, небо, полное звезд, и гипнотический шум волн, набегавших на берег, словно сговорившись, создали идеальную атмосферу.

Идя на эту прогулку с Джеком, о своем бойфренде Хэнке я даже не вспомнила. Нет, единственное, на чем я была способна сосредоточиться, так это на правильности всех этих ощущений – теплый вечер, пальцы Джека вокруг моих, мягкий песок под ногами. Ожерелье фонарей, протянувшееся вдоль изгиба пляжа. Щекотное чувство предвкушения, согласно сияющего желания. Я словно всю жизнь дожидалась именно этого момента именно с этим мужчиной.

Это ли имели в виду люди, говоря о судьбе и предназначении? Когда описывали ощущение, будто некое всезнающее существо дергает за ниточки своих марионеток и все организует? Нет, думала я – и заглушала в своей голове голос, подсказывавший, что эту ситуацию создала не я одна. Конечно же, это просто совпадение, что я так втрескалась в сына Бена и Лили, подумаешь, ну и что?

А потом я поцеловала Джека и толкнула его на песок.

* * *

Для меня невозможно вспомнить ту сцену на пляже тридцатилетней давности без подозрительности к собственным мотивам. Я не сомневаюсь в своей привлекательности для Джека, мужчины притягательного и умного. Но за всю историю своих романтических увлечений я ни разу не была той, кто делал первый шаг. Я всегда отвечала на предложение, сколь угодно тонкое – взгляд, флирт, касание, – прежде чем увлечься мужчиной. Но с Джеком было иначе. С того момента, как увидела его в аэропорту, с того момента, когда наши руки соединились в приветствии, я чувствовала, что меня тянет к нему. Джек был рад моей энергичности и отозвался быстро, но инициатором была я, а не он. Это я выпустила первую стрелу в баре аэропорта, положив креветку ему в рот и ощутив подушечками пальцев прикосновение его губ. Джек не случился со мной; это я случилась с Джеком.

* * *

У нас с Джеком оставалось всего два коротких дня до приезда Хэнка, и мы не теряли время зря. За какие-то сорок восемь часов мы залили фундамент наших отношений, не сознавая, как архитектурный просчет в основании конструкции повлияет на каждый ее этаж в последующие годы. Мы бегали с ним по утрам, днем исследовали коралловые рифы острова, а по вечерам лежали на пляже под пологом звезд. Мы прибавили новое измерение к любовному треугольнику наших родителей, еще сильнее перетасовав наши семьи. И хотя в то время я наверняка утверждала бы обратное, я знала, что именно этого и хотела Малабар.

Когда на остров прибыли остальные члены нашей компании – моя сводная бабушка Джулия, сестра Чарльза и его племянница Ханна, Питер и его девушка и, разумеется, Хэнк, – я начала понимать, что Малабар была права еще в одном: запретная любовь действует как электричество. Прячась по кустам, умножаешь коэффициент удовольствия. Как-то раз, помнится, я оказалась прижата к стене: теплое дыхание Джека на моей шее, его тело впрессовано в мое. А потом, при звуке чьих-то шагов – этой дурманящей возможности оказаться пойманными, – мы отпустили друг друга, развернулись в противоположных направлениях и как ни в чем не бывало присоединились к общей компании: небрежно, словно просто выходили за чем-то – то ли бальзамом для губ, то ли книжкой, – уверенные, что никто не заметил нашего отсутствия. Мы при любой возможности воровали прикосновения – прижимались друг к другу коленями под столом, мельком гладили пальцы, передавая тарелки. Как и наши родители до нас, мы говорили на языке, полном намеков. Все это возбуждало. Я не только обманывала Хэнка, я обыгрывала свою мать. Искренне верила, что перемалабарила саму Малабар.

И опять ошибалась.

Глава 15

После отдыха на Багамах я бросила Хэнка, и мы с Джеком стали парой. Решили хранить свои отношения в тайне; никто из нас не хотел впутывать родителей, пока мы сами не разберемся, чего хотим. Но это была не единственная тайна, которую я продолжала хранить. Я не призналась своему новому бойфренду, что наши родители любят друг друга и уже много лет состоят в любовной связи. Мне даже не пришло в голову сказать ему об этом.

Мне, третьекурснице, предстояло учиться еще полтора года, поэтому у нас с Джеком были более чем дистанционные отношения; я тайком ездила в Сан-Диего, а он летал в Нью-Йорк. Во время второго приезда Джека мы провели уик-энд в квартире моего отца в Вест-Виллидж; его самого дома не было, он уехал собирать материал для статьи.

Поскольку для этих отношений Малабар была для меня образцом для подражания, неудивительно, что я тщательно продумала первый домашний ужин, который собиралась приготовить для Джека. Лингвине кон вонголе, простое блюдо, насыщенное вкусами, которое, я знала, было его любимым. Степень успеха зависела от свежести ингредиентов, качества оливкового масла, а главное – умения не передержать клэмов. Но у меня был еще и туз в рукаве, знание, как сделать это блюдо особенным.

В кухне Джек откупорил бутылку вина, наполнил два бокала и уселся на табурет, рассчитывая, что я начну рубить чеснок и петрушку, которые уже лежали на столе. Вместо этого я вытащила огромную разделочную доску и высыпала на нее горку муки. Двумя пальцами сделала ямку в ее вершине, разбила в нее три яйца и влила столовую ложку оливкового масла. И стала перемешивать все это пальцами, пока бесформенная и липкая поначалу масса не собралась в неровный ком.

Джек сидел, наблюдал, и лицо его просияло, когда он понял, что у меня на уме.

– Погоди-ка, – сказал он, – мы что, готовим пасту?

– Конечно, – небрежно ответила я. – Ну же, присоединяйся. Это тебе не зрелищный спорт.

Я разделила массу на два равных куска и одновременно положила их на доску. Джек взялся за один из них, принюхался, а потом сжал тесто в руке, точно пластилин, пока оно не полезло у него между пальцев.

– Не так, – сказала я, накрыла его пальцы своими и показала, как надо месить тесто: прижимать его основанием ладони, складывать расплющенную массу, переворачивать и снова прижимать. Я заняла место рядом с ним, и мы принялись вымешивать тесто, пока оно не стало эластичным.

Закончив, он обвил меня руками и поцеловал в шею.

– Не торопись, – остановила его я, доставая и выставляя на стол старомодную ручную машинку для пасты. – Нам еще предстоит работа.

Я поставила Джека к рукоятке машинки и велела крутить ее, пока пропускала первый шарик теста через валики из нержавеющей стали. Поначалу мы делали это путаясь, неуклюже, но потом вошли в ритм, после каждых двух прокатов поворачивая винт на одно деление и сближая валики еще на миллиметр. За считаные минуты тесто трансформировалось в пласт, стало длинным и тонким, лоснящимся и податливым. Когда полоса достигла примерно полутораметровой длины, я стала пропускать ее сквозь режущие валики, приставив Джека с другой стороны ловить змеистые ленты лингвине на выходе. Когда его руки были уже сплошь увешаны ими, точно бахромой, мы обошли гостиную, раскладывая пасту на просушку по нескольку полос за раз – на спинках стульев, на металлической штанге торшера, на столе в столовой. После того как мы повторили весь процесс со второй порцией теста, отцовская столовая стала напоминать декорации к романтической комедии.

Обсыпанный мукой, хмельной от вина, Джек потянул меня в спальню, подальше от хаоса сушившейся пасты. Мы некоторое время провели там, радуясь возможности быть вместе после очередной долгой разлуки. Джек начал было что-то говорить, но замолчал на полуслове. Он пошевелился на мне, приподнялся, опираясь на локти, и снова попытался заговорить. Его глаза наполнились влагой.

– Что случилось? – спросила я, протягивая руку и касаясь его лица.

– Я люблю тебя, вот что, – ответил он, и слезы полились из его глаз и наполнили мои.

* * *

Нашим родителям не потребовалось много времени, чтобы обо всем догадаться. После того как Джек рассказал одному из друзей семьи, что встречается с девушкой в Нью-Йорке, Бен легко сложил два и два. Новость быстро дошла до Малабар, которая ей не удивилась. Она была в совершеннейшем восторге. С ее точки зрения, то, что мы полюбили друг друга, подтверждало глубокую правоту ее любви к Бену. А я была счастлива, что мы с Джеком ухитрились скрывать наш роман хотя бы эти пару месяцев. Любовь к Джеку, о которой не знала Малабар, позволяла мне верить, что это я стою у руля судна, и каким-то образом служила доказательством, что удовлетворенность матери – не результат моих попыток ей угодить.

Мне исполнился двадцать один год – достаточно для того, чтобы строить жизнь в соответствии с собственными пожеланиями. Так почему же я пыталась строить именно тот насест, которого желала для себя моя мать? Разумеется, тогда я не задавалась этим вопросом. В конце концов, Джек был таким уверенным в себе, надежным. Нет ничего странного в том, что молодая женщина влюбилась в сына любовника своей матери; это нормально – ставить тайну матери выше доверия своего бойфренда. Я так часто повторяла себе эту ложь, что истово в нее уверовала.

* * *

Я переехала в Сан-Диего, чтобы жить с Джеком, через считаные недели после получения диплома бакалавра Колумбийского университета. Я была на хорошем счету в колледже, окончила его с отличием, как и школу, но мне еще предстояло учиться и учиться.

Я еще не стала тем человеком, который с жадностью поглощал книги, предавался глубоким размышлениям и раздумывал о том, какой путь ему выбрать. У меня было в достатке трудолюбия и способностей, но я предпочла путь наименьшего сопротивления для получения диплома, выбрав междисциплинарную специализацию – урбанистические исследования, смесь политологии, истории, социологии и антропологии, – которая позволяла мне наращивать уже накопленные бонусы и не требовала особого академического рвения. Так же я приняла решение перебраться в Сан-Диего. У меня не было своих планов. Выбрала Калифорнию, потому что влюбилась в Джека. Ни на секунду не задумалась: Почему Джек? Почему Сан-Диего? Я по-прежнему верила, что никакое решение не бывает необратимым.

На Тихоокеанское побережье прибыла с большой спортивной сумкой и престарелой кошкой, длинношерстной трехцветной, у которой было по лишнему пальчику на каждой из передних лап. Как и большинство кошек, она поочередно бывала то ласковой, то высокомерной. Кондоминиум Джека представлял собой опрятный прямоугольник холостяцкого рая, выдержанный в непритязательных нейтральных тонах: столы светлого дерева, диван и кресла желтоватого оттенка, бежевый ковер от стены до стены. Диван стоял лицом к гигантскому телевизору. На втором этаже две спальни, хозяйская и гостевая, и в обеих стены из зеркальных раздвижных дверей, скрывавшие просторное внутреннее пространство шкафов. Внизу область гостиной-столовой, кухня, санузел и задняя комната с тренажерами и «железом»: отчасти спортзал, отчасти кабинет.

Я не пробыла в своем новом доме и получаса, как моя кошка выблевала на светлый ковер горчично-бурый комок шерсти. Выдох Джека был громким и долгим и прозвучал тревожным предчувствием. Это было неудивительно. Джек не был кошатником и согласился разрешить мне привезти кошку с большой неохотой. С тех пор как он пятнадцать лет назад уехал из дома в колледж, домашних животных у него не было. В детстве же он рос с собаками. Пока жил в Плимуте, в его семье было два пса: один ретривер и один сеттер. Звали их Тор и Тэп.

Я несколько раз встречалась с Тором и Тэпом и думала, что Джек оговорился, назвав клички нынешних собак Бена, а не тех, с которыми были связаны его детские годы. Но нет, ошиблась как раз я. Джек объяснил, что всех ретриверов в доме Саутеров звали Торами, и по крайней мере два их сеттера носили кличку Тэп.

– Это… странно, – проговорила я. – И даже как-то ужасно.

– Сколько было их, Торов и Тэпов, не счесть, – сказал Джек, позабавленный моим ужасом и явно преувеличивая. – Еще до нашего с Ханной появления, возможно, они сменялись раз или два.

– Я этого не понимаю. Почему бы не давать собакам собственные клички?

Джек пожал плечами. Он никогда об этом не задумывался.

– Нет, серьезно, – не отставала я. – Почему?

– Не знаю, – ответил Джек. – Тор и Тэп были в первую очередь охотничьими псами отца. – И он стал объяснять мне отцовскую теорию насчет односложных кличек для животных. – Отец говорит, что собаки лучше их понимают, – добавил он.

Когда я была ребенком, у нас в доме на Эссекс-роуд жили два мелких терьера. «Шавки», – презрительно фыркал мой отец, когда они бросались на машину, облаивая его где-то в районе щиколоток.

– Мой папа считает, что собаки должны быть натасканными и послушными, – продолжал Джек. – Торы и Тэпы были рабочими животными. Они бегали по двору и спали в гараже.

– Что, даже сейчас? – Мне не верилось, что даже возраст не смягчил позицию Бена по этому вопросу. – Даже зимой?

Джек кивнул.

– Ты же знаешь моего папу.

И я задумалась: а знаю ли я его…

* * *

Моей первой настоящей работой стала должность помощника по юридическим вопросам у местного выборного чиновника, причем областью моей специализации было землепользование и экология. Пока я продвигалась вверх по лестнице политической карьеры в Сан-Диего, мой отец тоже начал строить там жизнь. Примерно тогда же, когда я влюбилась в Джека, Пол Бродер полюбил женщину из Ла-Хольи, которую звали Марго. Если не считать краткого брака с моей первой мачехой, поспешного решения, принятого «в пылу развода», мой очаровательный отец прожил холостяком двадцать лет, и все эти годы его сопровождала вереница интересных и привлекательных подруг. То, что он решил остепениться, меня удивило. На первый взгляд Марго показалась мне милой, но ничем не примечательной: энергичная блондинка в очках, лет на десять моложе его. Но под внешностью заучки-книголюба скрывалась необычная, обладавшая острым умом женщина, настоящий специалист-сейсмолог по эмоциональной тектонике. У Марго был наметанный глаз на искусство и маленькие сокровища, она могла составить конкуренцию в кухне даже моей матери, и ей принадлежал симпатичный независимый книжный магазин в Дель-Маре, богатом и стильном поселке, прославленном своим ипподромом.

Она стала моей хорошей подругой, а потом, со временем, и наставницей – старшей, мудрой женщиной, которая была для меня матерью в тех отношениях, в каких не была Малабар. Она задавала правильные вопросы и полностью выслушивала мои ответы – такое случилось со мной впервые.

Марго и мой отец устраивали званые вечера для разношерстного круга своих друзей – писателей, художников и других интеллектуалов, я никогда не уходила из их дома без новой книги, сунутой мне в руки Марго; как правило, это были романы. Марго каким-то образом поняла, что, хоть я и была дочерью известного автора журнала «Нью-Йоркер», подобающего литературного образования не получила. Не знаю, как она догадалась, что я не из тех детей, которые забираются с фонариком под одеяло, чтобы читать по ночам. В особняке на Эссекс-роуд телевизор стоял на расстоянии вытянутой руки от моей постели, и я каждую ночь засыпала под потусторонние звуки статических разрядов.

– Книги изменят твою жизнь, Ренни, – сказала мне Марго однажды, вручая экземпляр «Своей комнаты». (Впоследствии я узнала, что Вирджиния Вульф занимала особое место в сердце Марго; ей принадлежала примечательная коллекция первых изданий этой писательницы, а также другие связанные с ней материалы.) – Ты и не представляешь, как много можно узнать о себе, погружаясь в чужую жизнь, – добавила она.

Я улыбнулась ей, не вполне понимая, о чем она толкует, но ощутив тихий щелчок интуитивного схватывания – оливковую косточку, врезавшуюся в стену моего сознания.

– Читая, ты сможешь проложить себе путь в совершенно новую историю о тебе, – заверила меня Марго.

* * *

Во время одного из регулярных телефонных разговоров с Кирой, с которой мы сохраняли близкие отношения с того самого первого лета, я рассказала подруге, что наконец проложила здоровую дистанцию между собой и Малабар.

– Три тысячи миль – это немало, – похвасталась я.

Кира рассмеялась.

– Что смешного? – не поняла я.

Она оборвала смех.

– Да ладно! Ты шутишь.

– Нет. Почему ты так решила?

– Да так, ничего… – неопределенно протянула она.

– Ну же, говори! – не отставала я.

– Оглянись вокруг, Ренни. Посмотри, с кем ты живешь.

Моя кошка свернулась калачиком на диване возле Джека, который смотрел новости.

Ах, ты об этом… Я почувствовала, что краснею.

– Не валяй дурака, – отрубила я. – Это никак не связано.

Роман моей матери с Беном, длившийся вот уже восемь лет, был альтернативной реальностью, в которой я выросла. Я настолько привыкла к ней, что она совершенно не казалась мне странной. С самого начала была их напарницей и главной сообщницей, разруливая опасные ситуации, развеивая подозрения супругов, устраняя угрозу шантажа. Но теперь друзья моей матери знали об этом романе и моей роли в нем, и никто из них не усомнился в том, что моя вовлеченность в него уместна. Я не понимала, почему Кира так зациклилась на этом совпадении. Но она вцепилась в него и не желала выпускать; так много людей уже знают, а Джек – нет. Это меня не беспокоит?

Это беспокоило меня – и одновременно не беспокоило. Эта мысль ворочалась в моем сознании постоянно, точно галька в зоне океанского прибоя. Я позволила себе поверить, что защищаю Джека, не рассказывая ему, и утешалась тем фактом, что он не особенно интересовался своей семьей. Он не поддерживал контакта с сестрой, считал, что у них не было ничего общего. Был не особенно близок с родителями. И уж точно не интересовался своими биологическими корнями. Ни с какой стороны. Отсутствие любопытства в этом вопросе завораживало меня. Как может человек не хотеть знать, откуда он родом? Я этого вообще не понимала.

– Ты когда-нибудь думал о том, есть ли у тебя биологические братья или сестры? – спросила я Джека. Был ранний вечер, мы пошли прогуляться по променаду пляжа Пасифик, одного из любимых мест Джека. Наверняка ему любопытно, думала я, как гены, создавшие его, могли по-другому проявиться в других людях.

Я смотрела на эту длинную серую полосу – променад, тусклую дольку песка, темный океан – и не могла не проводить нелестное сравнение с пляжем Наузет. Я скучала по дюнам, зуйкам и укромным заливчикам, где цапли балансировали, стоя на одной ноге в мелких заводях. Здесь было всего два источника ярких красок: оранжевые автомобили спасателей, методично бороздившие пляжи, и неоновые купальные костюмы людей, пролетавших мимо нас на роликовых коньках. Стояла середина лета, и я тосковала по Кейп-Коду. К счастью, мы собирались вскоре ехать на восток. Мать недавно предложила нам с Питером поочередно пользоваться гостевым домом – по две недели каждому. Малабар нужны были дома ее дети, и я планировала найти этому подарку хорошее применение – ныне и впредь.

– Почему я должен хотеть выяснять что-то о людях, которых знать не знаю? – ответил вопросом на вопрос Джек.

Его ответ звучал для меня бессмыслицей. А как можно не хотеть знать? Меня бесконечно завораживали все те персонажи из моей родни, которых я не знала: сестра бабушки, которая в раннем детстве умерла от краснухи; тайные сводные братья моих родителей (у каждого из них были сводные братья, и они совершили это открытие в очень юном возрасте; я была знакома со сводным братом матери, но сводный брат отца, с которым он делил одно имя на двоих, так и остался для меня тайной). И, конечно же, Кристофер. Всегда – Кристофер. Кем он мог бы стать, если бы выжил, и как это изменило бы жизнь каждого из нас? Разве любопытство – не врожденная данность человеческой натуры?

Я сменила тактику.

– А если твои биологические родители были просто слишком юными и у них не было иного выхода, кроме как отдать тебя? Может быть, твоя мама была тяжело больна? Разве тебе не хочется узнать хотя бы это?

– У моей мамы действительно был рак, как ты знаешь, – ответил Джек, напоминая мне, что у него есть только одна мать, Лили, и что она пережила лимфому Ходжкина. – Из-за лечения, которое она перенесла, у нее сегодня нет голоса. Вот почему она не могла забеременеть. – Он глубоко вдохнул, набираясь терпения. – Послушай, Ренни, у меня в жизни все хорошо сложилось. Мы с родителями не так близки, как ты со своей мамой, но мне не на что жаловаться. Они хорошие родители. Они стараются изо всех сил. С чего бы мне гнаться за тем, что потенциально может причинить боль? Я не вижу смысла.

Пожалуй, это инстинктивное стремление к самозащите – вот что было в Джеке таким чуждым для меня. Все свои раны – что эмоциональные, что физические – я растравляла снова и снова. И в этот самый момент, наверное, в тысячный раз задумалась: обменяла бы моя мать меня на Кристофера, если бы у нее была такая возможность?

Джек был моей противоположностью. В любом кризисе оставался сдержанным и спокойным. Ему платили за это. Недавно он получил повышение и теперь руководил отделом спасателей Сан-Диего, одним из трех агентств экстренных служб в городе. В любой момент любого дня он был готов нырять в бурный прибой, чтобы вытащить на берег перепуганного пловца, отдавать приказы командам спасателей во всевозможных хаотичных ситуациях, от инцидентов с правоохранительными органами до природных катастроф, или сообщать печальные новости родственникам жертвы. И голос его при этом был настолько успокаивающим, что дарил утешение, когда слова лишали всех надежд. Я собственными глазами видела, как он реанимировал посетителя ресторана, где мы ужинали, а спустя пять минут подхватил разговор ровно с того места, на котором мы его прервали, когда он бросился спасать этому человеку жизнь.

Джек был не из тех людей, кому нужны эмоциональные драмы. Он никогда прежде не жил с женщиной. Наши отношения, как он сообщил мне, были самыми серьезными за всю его жизнь. Но, с тех пор как я осела в Сан-Диего и нам больше не приходилось преодолевать эпические расстояния, чтобы побыть вместе, я стала скучать по его неумеренно страстным признаниям в любви. Теперь, когда мы стали сложившейся парой, Джек дал задний ход в эмоциональном плане, жаждая вернуться к привычному распорядку. Ежедневные привычки – чтение газеты, гимнастика, пробежки по мягкому песку пляжа – были тем, что привязывало его к самому себе. Этот мужчина не отступал от программы приседаний и отжиманий, дважды в неделю – что бы ни случилось – запирался в задней комнате и тягал там тяжеленную штангу, стеная и ругаясь от боли во время короткой анаэробной тренировки, и выходил оттуда спустя пятнадцать минут, обливаясь потом, с раздутыми и пульсирующими кровеносными сосудами. В Сан-Диего Джек по-настоящему ел только раз в день – за ужином.

Ревнуя его к этой приверженности распорядку, я пыталась разрушить ее, постоянно и безуспешно стараясь увести интерес Джека в другую сторону. Я жаждала от него тех красивых жестов, которыми баловал Бен мою мать, хотела разжечь в нем страсть и заставить его совершать спонтанные поступки. Не хочет ли он поспать подольше в воскресенье утром, а потом долго валяться в постели? Нет, не хочет. А может быть, позавтракаем вместе, всего разочек – бейгл и творожный сыр, – пока читаем газету? Не-а. Давай вместе прогуляемся утром вместо обычной пробежки? Джек оставался преданным своим привычкам.

Но, когда мы шагали по тому самому пляжу, где он бегал каждое утро, мне пришло в голову, что склонность Джека избегать эмоциональных ловушек жизни – это шанс для меня. Может быть, он не захотел бы знать и о любовной связи наших родителей. Я решила проверить свою теорию.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – сказала я достаточно серьезным тоном, чтобы он остановился. – Это тайна. Я храню ее уже очень долго.

Мы сели на песок бок о бок, глядя в море, и некоторое время молча рассматривали волны. Солнце опускалось над водой – зрелище, которое дезориентировало меня с тех самых пор, как я перебралась на Западное побережье. На Кейп-Коде солнце, конечно же, появлялось из океана, и его ежедневная утренняя траектория над Атлантикой была для меня надежным ориентиром. Север всегда был слева. Здесь же весь мир казался вывернутым наизнанку, словно я вечно шла не в ту сторону.

– Твоя тайна имеет отношение к нам? – спросил Джек. Я уловила намек на страх в его голосе.

– И да, и нет, – уклончиво сказала я. – Она больше связана с нашими родителями, чем с нами. И все же у нее могут быть последствия для нас. По касательной… – Я сделала паузу, чтобы он проникся. – Это очень серьезная тайна, Джек.

Он уставился в океан, изучая то, чего не видела в нем я, – быстрину или подводное течение.

– Ты хочешь ее узнать? – спросила я.

Джек посмотрел на меня. Его голубые глаза были уверенными и ясными. Он отрицательно покачал головой.

– Я люблю тебя, Рен. Ты любишь меня. Это единственное, что имеет значение.

Меня затопило чувство облегчения.

– Ты уверен?

Он кивнул.

Джек не хотел знать.

Стоит упомянуть, что Джек не помнит этого разговора. Наверное, потому, что он состоялся почти тридцать лет назад, а может быть, потому, что эта тайна была моей и в то время он не догадывался о ее серьезности. Да и как бы он мог? Ведь это только я знала, что говорю о романе наших родителей, краеугольном камне моей жизни. Насколько Джек понял, я просто пыталась вызвать его на очередной сверхэмоциональный разговор – я частенько позволяла себе это за то недолгое время, что мы провели вместе, – и он изо всех сил старался не поддаваться. Джеку пошел четвертый десяток, и он сторонился всяких драм; я же в свои двадцать два бросалась в них очертя голову.

В любом случае связи с Джеком, тайна моей матери принадлежала, по сути, только ей, и это положение изменилось, когда я сделала первый шаг к Джеку. Я привела в движение некий иной механизм, и секрет Малабар стал и моим тоже, пусть я и не хотела этого признавать. Это воспоминание причиняет мне боль. Я жалею, что мне не хватило мужества настоять на своем и рассказать Джеку правду в тот вечер на пляже Пасифик. Если бы я тогда выудила этот секрет из темноты и утопила его в лавине света, может быть, у нас был бы шанс начать наши отношения по-настоящему – или, как вариант, покончить с ними тогда же. Вместо этого я позволила ему воспаляться и расти.

Глава 16

Это были непростые годы для Малабар. После кончины Чарльза отношения матери с Беном утратили свое прежнее равновесие. Он по-прежнему был женат; она осталась вдовой. Ему нужно было скрывать их любовь; она же хотела кричать о ней со всех крыш. Терпение не входило в число ее добродетелей. Она стала еще более одержима Лили и ее здоровьем и видела, что жена Бена, несмотря на свою видимую хрупкость, не демонстрировала никаких признаков приближения конца. Мать умоляла Бена что-то придумать, найти способ проводить с ней больше времени, но их договор с самого начала предусматривал, что они дождутся смерти своих супругов, прежде чем перейти к более постоянным отношениям. Таковым было условие сделки.

– Интересно, что случится, если Лили на самом деле обо всем узнает и ей придется посмотреть в лицо фактам, – раздумчиво проговорила мать во время одного из наших еженедельных телефонных разговоров.

– Я совершенно уверена, что на каком-то подсознательном уровне Лили уже знает, – ответила я, не в силах представить обратное. Тонкостью в поведении моя мать и Бен не отличались.

Я разговаривала с ней с аппарата на первом этаже, стоя в нашей длинной кухне-камбузе, и слышала, как Джек ходит у меня над головой. Горизонт чист. Опасности нет.

– О, Лили знает это наверняка. Я уверена, что она знает – где-то в глубине души, – согласилась мать. – Но мне интересно, что она сделала бы, если бы столкнулась с фактами в упор. Если бы все это выплыло наружу.

По словам матери, Бен несчетное число раз говорил, что если бы ему пришлось выбирать между нею и Лили, то он, безусловно, выбрал бы мою мать. Его любимая фраза: «Я бы скорее умер, чем жил без тебя».

Я прислонилась спиной к столешнице.

– Мам, что конкретно ты сейчас предлагаешь?

Джек сбежал вниз по лестнице, зажав под мышкой газету. Улыбнулся мне по пути в заднюю комнату, где его дожидалась штанга. Все в порядке? – изобразил он беззвучно губами. Я кивнула. Хотя тяжелоатлетическая тренировка Джека заняла бы как минимум пятнадцать минут и дверь в это время всегда была закрыта, я хотела поскорее закончить разговор.

– Я ничего не предлагаю, – раздраженно огрызнулась она. – Просто вслух думаю обо всем этом. Я думаю: если бы Лили знала наверняка, что ее муж любит меня, это вынудило бы ее что-то сделать? Как-нибудь изменило бы ситуацию?

– Это опасные мысли, – тихо заметила я.

– Ну, Ренни, наверное, тебе стоило бы для разнообразия поставить себя на место Лили, – сказала мать без тени иронии. – К твоему сведению, новость о том, что он остался с ней, несмотря на то что любил другую, могла бы стать для нее огромным утешением. Может быть, теперь, когда Чарльза нет, а я свободна, Лили живет в страхе, что Бен со дня на день возьмет и бросит ее. Наверное, ей стало бы легче, если бы правда была признана открыто. Тогда она чувствовала бы себя в безопасности в своем браке, а я могла бы…

– Ты могла бы – что, мама? Что изменилось бы?

– Ну, для начала, я могла бы проводить больше времени с этим мужчиной.

– Я в этом не уверена, – сказала я. До меня донеслось лязганье металла о металл, скрежет штанги, снимаемой с опоры. – Сейчас не могу продолжать этот разговор.

– Ладно, золотко. – Мать вздохнула. – Но помяни мое слово: вскоре мне, возможно, просто придется дернуть за чеку.

* * *

Не прошло и года, как Джек поддался очарованию моей кошки. По утрам, спускаясь вниз, я обнаруживала ее, урчащую, свернувшуюся клубком рядом с ним на диване, пока он читал газету. Джек разговаривал с ней, как с человеком, и старательно заботился о ее нуждах: почесывал за ушами, сыпал корм в стальную миску. Даже мазал пахнущий рыбой бальзам, способствующий кошачьему пищеварению, на свой указательный палец и давал ей слизывать. Моей кошке удавалось вставать между Джеком и его распорядком лучше, чем мне.

Уже давно состарившаяся летом 1989 года наша кошечка одряхлела; она постоянно спала, и ей трудно было удерживать в желудке пищу. Когда мы в последний раз привезли ее к ветеринару, она едва могла поднять голову. Мы с Джеком оба зарылись ладонями в ее мягкую шерсть, пока врач делал ей укол фенобарбитала. Она уснула, мурлыча, и через считаные минуты умерла. Мы оба плакали всю дорогу домой, весь тот день и еще несколько следующих. Если у меня и были сомнения насчет эмоциональной отзывчивости Джека, они исчезли. Джек был для меня не только утешением; его утрата была такой же весомой, как моя собственная.

На той же неделе, когда мы однажды сидели на пологой, поросшей травой лужайке в парке Кейт-Сешнс, привалившись друг к другу, Джек сунул руку в карман, повернулся, встал передо мной на колени и вручил помолвочное кольцо.

– Я люблю тебя, Ренни, и хочу провести свою жизнь с тобой, – сказал он, и у него перехватило голос. На глаза мне навернулись слезы. – Ты выйдешь за меня замуж?

Предложение не стало для меня полной неожиданностью. Мы с Джеком уже присматривались вместе к обручальным кольцам, узнавали о каратах и чистоте, обсуждали фасоны. Но все это казалось каким-то нереальным. До этого момента.

Над плечом Джека открывался великолепный вид: залив и океан, здания центральной части города, а за ними – мост Коронадо. Отель «Дель Коронадо» со своей красночерепичной крышей был похож на сказочный замок.

Двадцатитрехлетняя я была не из тех девушек, что фантазируют о свадьбе. Не могла припомнить ни одного известного мне брака, которым восхищалась бы за то, что он продолжительное время одерживал победы над жизненными трудностями. Мои родители, которым в то время было за пятьдесят, оба побывали в браке дважды и теперь присматривали третьих супругов. Брак не казался мне долговечным или идеальным институтом. И все же, когда Джек сделал мне предложение, я не замедлила сказать «да», и кольцо легко скользнуло на мой палец.

* * *

Я позвонила матери, чтобы рассказать об этом, как только добралась до дома.

– О, милая! – воскликнула она. – Это так замечательно! Я совершенно счастлива.

Я сказала ей, что мы надеемся устроить свадьбу на Кейп-Коде в следующем июле, в ее доме, если это возможно.

– Ну, разумеется, – ответила она. – Мы проведем торжество на передней лужайке. По-простому. Залив Наузет роскошнее любой часовни. – Тут она на миг умолкла. Я предположила, что она уже мысленно составляет меню или воображает танец с отцом жениха. – Угадай, что! – сказала она. Я услышала, что она задержала дыхание, и стала ждать продолжения. – Я приняла решение.

Моя мать питала слабость к драматическим моментам и затянула эту паузу, насколько смогла.

– Ну? – сдалась я. – Что такое?

– Я подарю тебе наше фамильное ожерелье. Я всегда говорила, что ты наденешь его в день своей свадьбы. И теперь это случится. – Ее голос надломился от эмоций.

– Ой, мам, – выдохнула я, пораженная. – Ты… уверена?

– Абсолютно. Мой дар моей девочке в день ее свадьбы. Твоя бабушка была бы в восторге.

Я всю жизнь ждала момента, когда мать предложит его мне.

– Расскажи мне про него еще раз, – попросила я. Даже не помнила, сколько лет не видела его.

– Неужели ты и впрямь могла забыть? – поразилась Малабар и повторила свою любимую цитату о неблагодарности: – «Острей зубов змеиных неблагодарность детища».

– Конечно же, я его помню, мама! – возразила я, досадуя, что уже успела испортить этот момент. И действительно, могла мысленно нарисовать его – все эти крупные рубины, бриллианты и изумруды, каждый в собственном гнезде, каждый прямоугольник обрамлен небольшими, грушевидной огранки бриллиантами и окаймлен кластерами пресноводных жемчужин. – Я просто хочу снова услышать, как ты о нем рассказываешь.

С тех пор как я была ребенком, Малабар упорно утверждала, что ценность этого ожерелья не исчисляется в деньгах. Однажды, став подростком, я оскорбила ее вопросом о том, почему она не заказала его оценку.

– Потому что оно бесценно, – сказала она мне сухо. – Не-оценимо.

Все, вопрос закрыт.

Но истории, которые Малабар рассказывала мне об этом мифическом ювелирном украшении, пленяли мое детское воображение.

«Один сикхский махараджа надел его на свою невесту во время свадебного торжества, – шептала мать, задерживая внимание на чуждости слова «махараджа». – Празднество было пышным. Там были слоны в золотых наголовниках, верблюды, украшенные узорчатыми парчовыми попонами…»

Ее описания были такими яркими, что я почти верила, что она сама присутствовала при этом помпезном событии тысячелетней давности.

В тех редких случаях, когда она вынимала ожерелье из футляра, я гладила пальцем его бархат – пурпурный, королевский цвет – и смотрела на все эти мерцающие бриллианты, гадая, как гадала бы на моем месте любая маленькая девочка, обладает ли оно волшебными свойствами. Я была уверена, что да.

«Махараджа лично отобрал каждый из этих драгоценных камней, – утверждала мать. – Представь только – каждый топаз, сапфир и бриллиант был вручную отобран из тысяч».

История чуточку менялась с каждым пересказом, но неизменной оставалась баснословная удача его получательницы – могольской императрицы, раджматы, принцессы… а когда-нибудь и моя.

Больше всего мать любила рассказывать, как ее отец прятал это ожерелье от ее матери, которая буквально влюбилась в него во время поездки в Индию. Очевидно, бабушка страстно желала его заполучить, но дед только фыркал в ответ. «Не будь смешной, Вивиан. Оно слишком экстравагантное». Но он тайком купил его ей, пригрозив ювелиру, что, если тот хоть словом обмолвится мемсахиб – и в этот момент мать всегда делала паузу для пущего эффекта, – он отрежет бедняге язык.

Но всем нам известно, что за получение желаемого часто приходится заплатить немалую цену. Жизнь Вивиан вновь перевернулась из-за мужа, который многократно изменял ей и тайно прижил внебрачного ребенка. Когда Малабар окончила колледж, бабушка сделала широкий жест – подарила дочери это ожерелье. Она вложила футляр из бархата в шкатулку побольше и упаковала ее, потом уложила упакованный подарок в коробку еще больше и упаковала и его тоже, и продолжала так до тех пор, пока не получилось десять коробок одна в другой, в последнюю из которых вполне мог поместиться телевизор. Осмеливалась ли моя юная мама, раскрывая их одну за другой, надеяться найти то, что лежало внутри? Как мне представляется – да.

Старый рефрен из детства эхом звенел у меня в голове: Ренни, ты должна пообещать, что никогда, никогда не продашь и не отдашь никому это ожерелье, что бы ни случилось.

И мой ответ: Никогда.

Не уверена, что могу доверить тебе его. Еще один рефрен.

Можешь, – всегда уверяла я.

Мне следовало бы завещать это ожерелье музею, где его будут беречь и ценить по достоинству.

Я буду дорожить им вечно, – клялась я.

Всегда?

Всегда.

Что ж, – говорила моя мать, – тогда, если будешь очень-очень хорошей девочкой, наденешь его в день своей свадьбы.

Я не могла поверить, что это наконец случится.

Глава 17

Звонок раздался воскресным утром в конце февраля, месяца, который в Южной Калифорнии не приносил никаких примечательных сезонных перемен. Дни стали короче и чуть холоднее, но в основном Сан-Диего оставался таким же, каким был всегда: ярким, солнечным, сдержанным. Мы были еще в постели, когда Джек взял трубку и сказал «алло». Мы с ним разговаривали о грядущей свадьбе, от которой нас отделяли всего пять коротких месяцев.

До сих пор все развивалось гладко. Приглашения, простые и элегантные, были уже доставлены, их оставалось только надписать. Друзья жениха с энтузиазмом отнеслись к идее провести неделю на Кейп-Коде, все подружки невесты – Кира и три другие близкие подруги, одна еще с детства, две из колледжа, – дали согласие. Моя мать нашла кейтеринговую компанию, отец – джазовый квартет, а моя тетка-пастор согласилась провести церемонию. Через два месяца нам с Джеком предстояла последняя предсвадебная поездка в Массачусетс, чтобы снять пробу с меню, продегустировать вино, выбрать музыку для официальных танцев и окончательно утвердить все, от цветов до скатертей, от свадебного торта до брачных обетов.

За то время случился только один сбой: в начале этой недели, смотря местные новости, мы узнали, что владельцы бутика свадебных платьев в Ла-Холье, где я заказала свое платье, обанкротились и бежали из города, оставив десятки будущих невест без нарядов. К счастью для меня, время у нас еще было. Эта неприятность доставила огорчение и неудобство, но я знала, что успею найти другое платье до июля.

Сильнее всего меня задел обман. Лишь пару недель назад я вошла в этот магазин и сразу же почувствовала себя как дома. Я принесла с собой фотографию материнского ожерелья, чтобы найти такое платье, которое было бы его достойно. Владелица магазина, статная пожилая дама, не пожалела на меня времени. Она внимательно изучила фото фамильного сокровища и решила, что наилучшим образом его подчеркнет открытая линия плеч.

Я несколько часов мерила платья, поднимаясь на обитый белой тканью подиум, окруженный ростовыми зеркалами, пока эта женщина демонстрировала каждое платье и подробно рассказывала о его уникальных качествах – жемчужных пуговках, правильно расположенной оборке, затейливом кружеве. Я могла рассмотреть свое отражение со всех ракурсов. Тем временем она хлопотала надо мной, как над собственной дочерью, рассказывая, какой меня делает каждый наряд – утонченной, невинной, царственной. Когда я надела ничем не украшенное платье из плиссированного шелка, она выдохнула:

– Это оно!

Я видела, что она права.

Платье было идеальным.

– На этом моя работа завершена, – сказала она. – Вы будете впечатляюще красивы в этом платье, а ожерелье будет сиять.

Потом она засыпала меня советами, одновременно показывая туфли, вуали и другие аксессуары.

– Лучше купить все сразу – и больше не придется об этом думать.

Я была благодарна ей за доброту и с радостью внесла немаленькую предоплату – 50 процентов от общей суммы. Разумеется, все это было ловушкой, хитроумной схемой, придуманной, чтобы ограбить меня и, несомненно, других ничего не подозревавших невест. Владелица салона, обхаживая меня, наверняка знала, что выходит из бизнеса.

– Алло, – снова повторил Джек в трубку.

Я услышала, как тихий хриплый голос Лили здоровается с ним с другого конца линии, но она не стала долго любезничать. Матери Джека нужно было сообщить сыну некую срочную новость.

– Не напрягайся так, мам, – сказал Джек, стараясь успокоить ее. – Я тебя плохо слышу. Говори помедленнее, – прибавил он мягко. Он выглядел растерянным. У Лили были проблемы с сердцем, и я испугалась, уж не связаны ли новости с ухудшением ее здоровья.

А потом трубку неожиданно взял Бен.

– Что происходит? – спросил его Джек. – Почему мама так расстроена?

Я слышала голос Бена так же ясно, как если бы он разговаривал по громкой связи, и мне хватило всего трех слов для осознания, что это «тот самый» разговор. Он наконец случился, «тот самый» момент. Та сцена, которую мы с матерью воображали в тысяче разных сценариев. И все они развертывались в моем воображении сейчас.

У меня зачастил пульс. Я резко села и уставилась на Джека, который озадаченно смотрел на меня в ответ, ничего не понимая.

Я кивнула и попыталась внушить Джеку одним взглядом абсолютно все разом, перескакивая с мысли на мысль: Да, это та самая тайна, о которой я тебе говорила… Прости, я должна была рассказать тебе… У меня было не так много вариантов… Это не моя вина… К такому невозможно подготовиться… А что остается делать, если влюбляешься в сына любовника своей матери?

Но в этот момент я услышала в этих репликах то, чем они и были – отговорки. Джек теперь точно возненавидит мою мать за то, что она разбила его семью, и будет винить меня за сохранение ее тайны. Его мать никогда не простит меня за мою роль в этой интриге. И на этом для нас все будет кончено.

И вот Бен раскрывал секрет, который мы таили десять лет, но этот разговор шел не так, как представлялось мне или матери. Бен многословно извинялся – да, я это слышала, – но он и не думал объяснять Джеку, какой трудный путь ждет впереди их семью. Он не говорил своему сыну, что, хотя мать Джека ему глубоко небезразлична, он полюбил другую женщину, мою мать, Малабар. И уж точно не заявлял, что уходит из брака, длившегося сорок пять лет.

Нет, происходило нечто иное. Бен просил прощения за свою «ужасную ошибку». За это «предательство», как он выразился, за эту «связь». Человек на другом конце линии был ничуть не похож на того мужчину, которого я знала. Куда пропали напор и самодовольство? Где тот уверенный в себе мужчина, который умел все – и освежевать оленя, и подмять под себя компанию-конкурента? В его голосе сквозило отчаяние. Он умолял. Это был не тот человек, который клялся, что всегда будет любить мою мать и заботиться о ней.

Куда, черт побери, подевался тот Бен?!

Человек на том конце линии жаждал получить прощение своей жены. Он желал получить прощение своего сына. Он умолял о прощении. Этому человеку, этому незнакомцу в телефоне, явно было что терять.

– Я так виноват… – произнес голос.

Интересно, Бен уже позвонил матери? – подумала я. Или, может быть, Малабар все еще наслаждается утренней чашкой чая и тостом со сливочным маслом и свежими пресервами – последними, как вскоре выяснится, мгновениями в своей жизни, когда еще может тешиться мыслью, что Бен Саутер всегда будет предпочитать ее Лили? Я бросила взгляд на часы, стоявшие на тумбочке. На Восточном побережье был уже почти полдень. И моя тревога мгновенно переключилась с катастрофы, постигшей Джека, на ту, которая надвигалась на мою мать. Я уже погрузилась в ее скорбь.

– Я так стыжусь того, что навлек на тебя, твою мать и твою сестру, – продолжал тем временем Бен. – Надеюсь, когда-нибудь вы сможете меня простить.

Я не была включена в список пострадавших сторон. Если в этом громком фиаско были свои «плохие» и «хорошие» парни, очевидно было, что я принадлежу к лагерю плохишей и Лили это знает. Мне резко подурнело, руки затряслись.

Однако Джек сохранял свое обычное спокойствие. Казалось, он мгновенно оправился от шока, неверия и гнева и ступил на твердую почву рациональности.

– Я понимаю, папа, – сказал он в трубку. – Да, я понимаю, – повторил он. Я зачарованно смотрела, как его подбородок приподнимается и опускается в едва различимом кивке. – Это можно понять – просто нельзя принять.

Мне не следовало удивляться той быстроте, с которой мой жених примирился с мыслью, что у его отца десять лет была любовница на стороне, – мало того что эта любовница была женой его крестного, подругой его матери и, что самое невероятное, его будущей (и очень скоро) тещей.

(В последовавшие недели и месяцы Джек часто повторял разные вариации фразы «можно понять – нельзя принять». Она стала нашей мантрой, рафинированным кусочком истины, который мы оба могли глодать, пытаясь переварить целое десятилетие обмана, в том числе и моего собственного.)

Этот телефонный разговор еще не закончился. Бену оставалось сказать еще кое-что, дать последнее обещание. Он поклялся Джеку всем, что ему дорого, что больше никогда не увидится и не заговорит с моей матерью.

Мы с Джеком должны были пожениться в июле. Обещание Бена невозможно было сдержать, и все мы это знали. Предстояли и другие семейные события. Возможно, когда-нибудь даже рождение внуков. Наш союз гарантировал, что эти две семьи еще многие годы будут неразрывно связаны.

– Мне очень, очень жаль, – прошептала я, после того как Джек положил трубку. Слезы жгли глаза.

– Ты знала это. Ты об этом знала, – проговорил Джек.

Я кивнула.

– Почему ты мне не рассказала? – спросил он.

– Я пыталась, – пролепетала я. – Честно пыталась.

Было нелегко объяснить ему то, чего не понимала сама. Тот нарратив, в котором я себя убедила – что я пыталась рассказать Джеку правду, а он предпочел ее не знать, – внезапно показался нелепым.

– Мне было всего четырнадцать, – сказала я и снова попросила прощения.

– Послушай, Ренни, это не твоя вина, – сказал Джек.

Да, конечно же, моя, – подумала я. Наверное, какая-то часть меня давным-давно жаждала этой катастрофы. По крайней мере, теперь Джек наконец увидит во мне ту, кто я есть на самом деле: душу настолько потерянную, чтобы не уметь отличить правильное от неправильного или отделять собственные чувства от чувств своей матери. И, возможно, если бы мы растащили в стороны эти эмоции и распутали мою запутанную историю, то смогли бы увидеть все как есть и начать заново. Он будет знать, что я сделала, и будет любить меня вопреки этому, а я буду свободна от безмерного бремени, которое тащила на себе.

– Это их вина, – настойчиво ронял слова Джек. – Моего отца. Твоей матери. Двух самых невероятно эгоцентричных людей, каких я когда-либо знал. Чарльз был моим крестным отцом. Он был папиным лучшим другом. Кем надо быть, чтобы спать с женой своего лучшего друга?! А теперь подумай о моей матери. Ты можешь представить, что́ ей приходится переживать? Вот так вот живешь, думаешь, что любишь и знаешь человека, а потом выясняется, что он тебя обманывает. Честное слово, все это отвратительно.

Я зарыдала. Разве не так я поступила с Джеком? Держала его в неведении. И ни разу не попыталась вообразить, что может чувствовать Лили.

– А ты, – проговорил Джек, обхватывая мое лицо ладонями, – ты просто была ребенком. И вот это самое невыносимое из всего.

Я подавила желание отстаивать добровольность своего сообщничества. Хотела увидеть все это глазами Джека, увидеть как ситуацию, где я была невинной, втянутой в драму, которой не создавала, которую не выбирала, в которой не подлежала осуждению.

– Как вообще мог мой отец согласиться на то, чтобы втянуть в это тебя? И твоя мать! Эта женщина…

– Моя мама просто… – Я собиралась объяснить, что Малабар влюбилась не по собственному желанию.

– Остановись, – перебил меня Джек. – Тебе не стоит слышать, что́ я думаю о Малабар.

Глава 18

Пару недель спустя мы с Джеком направились в Массачусетс, чтобы навестить родителей и окончательно обсудить свадебные планы. Поскольку Бен решил остаться с Лили, моя мать пребывала в состоянии беспросветного отчаяния. Каждый наш разговор заканчивался ее недоуменным «как он мог так поступить со мной, Ренни?». Но я пока никак не могла заняться ее разбитым сердцем. Первым делом мы должны были заехать к Саутерам в Плимуте. Стоило мне пройти сквозь вращающиеся двери аэропорта Логан в Бостоне и вдохнуть первую порцию солоноватого новоанглийского воздуха, как я ощутила страдание Лили, точно пощечину. Несмотря на то что нас пока разделяли сорок миль, здесь ее боль я чувствовала острее, чем в Калифорнии. Пока мы ехали по шоссе I-93 к Кейп-Коду и островам, мне казалось, что не столько Джек ведет машину, сколько нас тянет домой некая незримая сила.

Нам предстояло провести два дня у родителей Джека, остальную часть недели с моей матерью, а потом поужинать с моим отцом, который приезжал на Кейп-Код жить, когда не проводил время в Сан-Диего с Марго. Эта их договоренность ощущалась как очередной развод, напоминая мне о моем неумении быть справедливой, ибо я всегда отдавала львиную долю времени своей матери.

Джек не убирал ногу с педали газа, и вечернее солнце пульсировало сквозь деревья, высаженные вдоль шоссе, ритмично и гипнотически, перемешивая частицы бессвязного монолога, который сложился у меня в голове без моего ведома.

Мне так жаль, Лили. Мне было всего четырнадцать. Я ни в коем случае не хотела причинить тебе боль. Я люблю твоего сына, клянусь. Прости меня. Прости меня. Прости меня.

Через день или два после того, как родители позвонили Джеку, я послала будущей свекрови письмо с извинениями за свое участие в этой любовной связи. Мне казалось, что это достойный поступок, хотя какой могла быть правильная реакция в этой ситуации, оставалось только гадать. Я также хотела представить официальную версию событий со своей точки зрения, чтобы не оставлять недомолвок. Как мне помнится, все, что я написала в том письме, было правдой. И все же, должно быть, я скругляла острые углы и сглаживала грани, защищая те свои роли, которые нуждались в защите: наперсницы моей матери, невесты Джека, запутавшейся молодой женщины, которой отчаянно нужно было знать, что она по-прежнему хороший человек.

– Все в порядке? – спросил меня Джек в машине, кладя руку на мое бедро.

Все определенно было не в порядке. Я не представляла, как встречусь лицом к лицу с Лили. Или с Беном, если уж на то пошло. И не могла отогнать от себя картинку, как моя мать убаюкивает свое разбитое сердце бутылкой бурбона. Под кожей у меня ползали невидимые муравьи, ремень безопасности вреза́лся в шею. Я сосредоточенно смотрела на косяк гусей, летевший над нами вытянутой буквой V.

– Помни, это их дела, не наши, – сказал он.

Я не понимала, как он может в это верить, хотя не в моих интересах было возражать. Намного легче для нас обоих было фиксироваться на их проблемах, а не на своих собственных.

Даже если Джека злило и напрягало то, что я утаивала от него этот секрет, он этого никак не выражал. Джек переложил всю вину непосредственно на плечи Бена и Малабар. Вот на наших родителей он по-настоящему злился. Я понимала его гнев и точку зрения, но у меня не было ощущения несправедливости, сотворенной со мной. Напротив, я терзалась чувством вины и придумывала оправдания поведению каждого, включая саму себя.

Один поцелуй – и Малабар безнадежно влюбилась в Бена. Неужели это было так неправильно? Этот вопрос я постоянно задавала себе. Малабар не ставила себе целью причинить кому-то боль. Она просто хотела того хеппи-энда, который был ей обещан. И что ей было делать теперь, когда принц оказался вычеркнут из сценария? Сердечную боль матери я ощущала как свою собственную. Лили и Бен по-прежнему были друг у друга – их совместная жизнь, их дом, все их экзотические поездки. А Малабар была той, кто осталась ни с чем.

Я выросла с этой драмой, и, несмотря на то что начинала видеть эту ситуацию взрослым взглядом, моя верность по-прежнему принадлежала матери, чья боль, казалось, затмевала муки всех остальных. Также знала, что, если бы мы с Джеком поменялись ролями, я не смогла бы простить его с такой готовностью или закрыть глаза на фундаментальную проблему верности не той стороне. Я была предана матери, а не мужчине, с которым обещала провести свою жизнь: фундаментальное – более того, библейское – предательство.

Остаток пути до Плимута мы проделали в молчании.

Даже в мае сад Лили являл собой впечатляющее зрелище. Вдоль подъездной дорожки Саутеров белели вишни; раскрывались тюльпаны и нарциссы, суля еще более обильное цветение в будущем, что после суровой новоанглийской зимы было весомым обещанием. С ярко-зеленого склона передней лужайки синхронным движением снялась стая белых голубей. Красиво, – подумала я. Словно прочтя мои мысли, Джек заметил, что это, возможно, наш ужин. С другой стороны дома была голубятня и стоял бочонок, в который Бен сливал кровь из голубиных тушек, после того как вскрывал им шеи.

Я услышала Бена раньше, чем увидела.

– Как жизнь? – воскликнул он бодро, выбегая из дома, чтобы поздороваться с нами.

Они с Джеком коротко хлопнули друг друга по спинам, потом Бен подошел к машине с моей стороны. Я чувствовала, что Лили откуда-то смотрит на нас, может быть, из-за занавески. Скосила взгляд на кухонное окно, но зеркальный блеск стекла никого не выдал. Бен крепко обнял меня и не отпускал.

– Мне так жаль, золотко, – шепнул он мне на ухо, и я почувствовала, как ссутулились его плечи, привалившись к моим. Его щеки были гладкими и пахли кремом для бритья. – Я очень тебя люблю и надеюсь, что однажды ты простишь меня. Тебе никогда не понять, как я сожалею о своих поступках.

Итак, вот оно мое извинение, наконец-то. Но что именно означало слово «жаль» в этом контексте? Сожалел ли Бен, что втянул меня во все это в детстве, не думая о последствиях? Переживал ли из-за боли, которую причинил своему сыну и – как следствие – мне? Или, что тоже возможно, он досадовал из-за того, что колоссально просчитался, рассчитывая возможную реакцию жены? Ибо именно так Лили и узнала обо всем, как потом стало мне известно. В конце концов Бен просто решил сам ей рассказать.

Он рассудил, что депрессия жены связана не с ее проблемами с сердцем, а с неким интуитивным пониманием ситуации с Малабар, усилившимся с тех пор, как умер Чарльз. Бен думал, что сможет облегчить тревоги Лили и утешить страхи, заверив ее, что, хотя он действительно любит мою мать, в его планы не входит разрушать их брак. Я вспомнила разговоры с матерью на эту тему. Как же она ошибалась насчет потенциального исхода!

Где же Лили? – думала я. Ее взгляд наблюдал нашу встречу, я это знала. Ощущала ее присутствие, но не видела лица.

Бен повел нас мимо главного дома в небольшой гостевой коттедж с крытой круговой верандой. Предложил нам освежиться с дороги и присоединиться к ним, когда мы будем готовы выпить по коктейлю, а потом оставил нас наедине. Прежде мы ни разу не жили в этом гостевом домике как пара, хотя Джек проводил здесь лето, пока учился в колледже. Это значит, что меня изгнали из главного дома? Единственная здешняя комнатка была площадью не более 12 квадратных метров и могла бы показаться уютной, если бы не рога, головы и прочие охотничьи трофеи, которые покрывали каждый сантиметр стен.

– Мама не разрешает папе держать в главном доме больше десяти трофеев одновременно, – пояснил Джек. – Все остальное отправляется сюда.

Я распаковала сумки, сбросила туфли и вытянулась на разложенном для нас диване. Подняла глаза и обнаружила, что мой взгляд упирается прямо в ноздри лося, чей внушительный подбородок простирался над подушками. Казалось, совсем недавно я помогала матери прокручивать на фарш мясо лося, убитого Беном, опуская сырые ломти в раструб старомодной мясорубки, которая выпускала их сбоку уже в виде похожих на спагетти лент. Мать использовала его для приготовления лазаньи, положив больше обычного рикотты, чтобы смягчить вкус дичины. Теперь мне пришло в голову, что та кулинарная книга об игре с дичью, наша уловка, придуманная ради того, чтобы дать Бену и Малабар возможность проводить время вместе, может никогда не увидеть света. Джек лег на бок, лицом ко мне.

– Я схожу с ума или ты действительно говорил мне, что твой отец как-то раз сунул тебе в лицо окровавленную утку? – спросила я, смутно припоминая эту неприятную историю, которую Джек рассказал, когда мы только начинали встречаться.

– Так и есть, – кивнул Джек.

В отличие от отца, Джек никогда особенно не увлекался ни охотой, ни рыбалкой. Он не любил холод и не обладал терпением, которого требовали эти занятия. Тем не менее, когда он был ребенком, Бену время от времени удавалось уломать его и вместе пойти на предрассветную утиную охоту с Тором и Тэпом. Во время одной из таких вылазок, когда Джеку было лет десять, он наконец сумел застрелить утку. Его отец бурно радовался первой добыче сына, улюлюкал и вопил, когда Тор принес птицу и уронил у его ног. Бен подобрал утку, раздвинул ее перья, обнажая рану, и взволнованно поманил к себе Джека. Когда Джек наклонился, чтобы взглянуть поближе, Бен ухватил сына за шиворот и ткнул его лицом в окровавленную тушку – этакий охотничий ритуал посвящения.

Я перекатилась на бок, чтобы лежать лицом к Джеку. Он был не мастак в языке эмоций, но выражение его лица было полно любви.

– Ты готова? – спросил он.

Да кто мог бы быть к такому готов? – подумала я. И ответила:

– Готова.

* * *

Когда мы вошли в кухню, все в ней выглядело более-менее так же, как и всегда, однако в воздухе висела тревожная тишина. Мы с Джеком были настороже, наши ноздри и уши вздрагивали, как у кроликов. Прислонившись к разделочному столу, в кухне стояла Лили. Она была все такой же худой и сдержанной, но в ней ощущалась и какая-то новая свирепость. Жилистые руки были скрещены на груди. Это была ее кухня, ее дом, ее семья. Теперь я была на ее территории, и здесь действовали новые правила. Когда Лили увидела Джека, ее лицо смягчилось, и она улыбнулась, раскрывая объятия. Джек шагнул вперед, чтобы обнять мать. Лили в это время смотрела на меня через его плечо. Взгляд этот нельзя было назвать недобрым, но он четко дал мне понять, что Джек был ее до того, как стал моим. И что она ждала меня, ждала этой встречи. Вероятно, это будет ее максимальное сближение с противником; ее единственная возможность сказать свое слово.

В этот момент в электрощите моего мозга словно замкнулась новая цепь, внезапно осветив Лили совершенно новым светом. До сих пор я видела ее только глазами Малабар: как обычную женщину, удерживавшую при себе выдающегося мужчину, не давая ему вести ту жизнь, которой он был достоин. С детства я рассматривала Лили как персонажа, созданного моей матерью, – книжницу, простушку, практичную и скучную до зевоты. Но теперь она стояла передо мной, грозная и устрашающая, как преисподняя. Это была женщина, которая пережила лимфому Ходжкина, бесплодие, а теперь и супружескую измену. Тогда, на острове Харбор, я ошиблась: Лили в этой истории была не Мелани Уилкс. Она была Скарлетт О’Хара. И не собиралась сдаваться без боя.

Когда муж Лили, с которым она прожила сорок пять лет, объяснил ей, что у него давно тянется роман с моей матерью – женщиной, которую она считала подругой, – и он желает его продолжить, Лили молниеносно развеяла эту картинку, дернув за поводок так свирепо, что он немедленно оказался у ее ног. Бен вырос в этом городе, в Плимуте, в штате Массачусетс, где был успешным бизнесменом, видным потомком отцов-пилигримов с «Мейфлауэра» и уважаемым семьянином. Был ли он готов отказаться от всего этого и позволить вывалять свое доброе имя в грязи?

Как оказалось, не был.

Я все еще не понимала, насколько много известно Лили о моем участии. Все ли Бен рассказал ей? Как часто Лили восстанавливала в памяти моменты из прошлого? Четырнадцатилетнюю меня, организовавшую экспедицию за клэмами днем после того первого поцелуя; пятнадцатилетнюю меня, которая несчетное число раз хватала их обоих за руки и тащила к двери на вечернюю прогулку; шестнадцатилетнюю меня, участвовавшую в создании их книги о приготовлении дичи; меня в семнадцать, меня в восемнадцать, девятнадцать, двадцать, искусно и всей душой принимавшую участие в этой тайной связи. Подсчитывала ли Лили все эти послеобеденные прогулки? Говорили ли ей, что я встречалась с Беном и Малабар в «Интерконтинентале» за коктейлями, пока училась в колледже? Определила ли она во мне автора той кампании по рассылке фальшивых писем?

А теперь я должна была стать женой ее сына. Лили знала, что я люблю Джека – я была в этом уверена, – но она понимала всю глубину материнского влияния Малабар и, несомненно, видела то, что еще оставалось невидимым для меня.

Мое сердце билось так быстро, что казалось, будто к моей груди пришпилен один из Беновых голубей.

– Кому нужно выпить? – спросил мой будущий свекор.

Выпить нужно было всем.

Напитки были разлиты, выпиты и снова разлиты: текила для Лили, пиво для Джека, красное вино для меня. Бен смешал себе джин с тоником – я никогда не видела, чтобы он пил его прежде, но оказалось, что это его любимый коктейль. Почему он никогда не употреблял его при моей матери? Потому что Малабар презирала джин.

На ужин ожидалось любимое блюдо Джека, новоанглийская классика – сваренные на пару лобстеры с кукурузой. С этой целью на плите грохотала крышкой громадная кастрюля с порцией кипящей воды на пару дюймов от дна. Бен выхватил из кухонной раковины четырех здоровенных лобстеров, по два в каждую ручищу. Лили сняла крышку, и они отправились в кастрюлю. Бен с грохотом прихлопнул крышку и около минуты силой удерживал ее на месте, прижимая трепыхавшихся лобстеров, пока горячий пар не угомонил их навеки. Тем временем Лили вынула из духовки раскаленную чугунную сковороду и выставила ее на плиту. Плеснула в нее растительного масла и отмерила чайную ложку соли, потом влила свое приготовленное по особому рецепту жидкое кукурузное тесто, которое с шипением встретилось со сковородой. Этот рецепт, передававшийся из поколения в поколение в семье Лили, был опубликован в одной из колонок «Готовим заранее».

Мы уселись за маленький прямоугольный стол в кухне. Бен занял свое обычное место во главе, Джек – напротив него, на встроенной скамье под окном, обтянутой кожей. В результате мы с Лили устроились друг напротив друга. Нас разделяло самое небольшое расстояние, всего-то пара десятков сантиметров; она оказалась достаточно близко, чтобы при желании размахнуться через стол и ударить меня.

Бен выложил лобстеров на овальные тарелки и всунул между клешнями каждого по кукурузному початку, совсем как в ресторане. Раздав инструменты для добычи мяса из панцирей – щипцы, кухонные ножницы, коктейльные вилки и один большой мясницкий нож, – он пустился в торопливые извинения, признав свою вину и выразив сожаление из-за того, что причинил боль Лили и поставил нас всех в трудное положение. Но его раскаяние казалось выхолощенным и вынужденным – скорее сыгранным, чем прочувствованным, – и когда этот монолог утих, мы так и остались сидеть, неловко глядя в свои тарелки.

Это молчание нарушила Лили, разломив длинную хвостовую часть своего лобстера, причем шальной метательный снаряд из соков и кусочка панциря перелетел через стол и врезался в мою щеку. Она расправлялась с этим созданием так, словно между нею и им была персональная кровная вражда: оторвала поочередно все его десять ног, выворачивала клешни, пока они не хрустнули, выпустив облачка пара, и отделила тело от хвоста, позволив серо-зеленой печени выскользнуть на тарелку вместе с полоской красной, как пожарная машина, икры.

Запах океана и бойни ударил мне в ноздри, и я ощутила волну тошноты. Джек и Бен принялись поедать своих лобстеров, разрывая их на части и зубами сдавливая мягкие панцири ножек, подгоняя мясо ближе ко рту, чтобы потом легко его высосать. Пустые куски панцирей бросали в деревянную миску в центре стола; они приземлялись туда с тихим приглушенным стуком. Подбородок Джека блестел от сливочного масла и сока.

– Итак, давайте поговорим о свадьбе, – сказала Лили.

Каждый раз, когда мне казалось, что слабее голос Лили стать уже не сможет, я обманывалась. Теперь ее слова испарялись, едва слетев с губ. Как, интересно, они ссорятся – Лили без голоса, Бен без слуха? Я вообразила, как она пишет злые слова на листке бумаги, а Бен читает и рычит в ответ.

– Я хочу точно знать, как будут разворачиваться события, – продолжала Лили.

Я глянула на Джека и робко начала с самого начала.

– Церемония начнется в половине пятого…

Изначально мы планировали на пять часов, но Малабар сказала нам, что это хорошая примета – жениться в середине часа, когда минутная стрелка движется вверх.

Лили хотела знать все тонкости программы. Кто пойдет с ней под руку по проходу? Где будет ее место среди хозяев праздника? Где будет стоять Бен? Я поняла это так, что она пыталась точно выяснить свою и Бена позицию относительно моей матери в любой момент происходящего. Она хотела знать, насколько далеко окажется их стол от того, за которым будет сидеть моя мать. Можно ли сделать так, чтобы они сидели спиной к ней? Ее целью было гарантировать, что их и Малабар будет постоянно разделять безопасная дистанция. Между ними не должно было быть вообще никакого соприкосновения.

Джек стал рассказывать о струнном квартете, который будет встречать гостей; о том, в каком именно месте земельного участка, принадлежащего моей матери, состоится церемония; о переходе к банкету, который будет накрыт рядом, на обширной передней лужайке перед гостевым домом. Пока он рисовал для Лили схему и ставил звездочку там, где параллельно дому должен был быть установлен навес, я гадала, знает ли она, насколько часто прогулки Бена и Малабар завершались посещением этого коттеджа. Я пыталась увести разговор от гостевого дома, описывая джазовый коллектив, который подыскал для банкета мой отец.

– Временная танцевальная площадка будет устроена под навесом, где состоится ужин… – говорила я.

При упоминании танцев в Лили словно что-то хрустнуло. Ее руки в тот момент держали рукоятки щипцов, в которых была зажата большая клешня лобстера. Лили сжала ее изо всех сил, и она лопнула с хлопком, выпустив сгустки свернувшейся крови на тарелку.

– Никаких танцев не будет, – проскрежетала она.

– Что? – переспросила я, не веря, что Лили запрещает нам устраивать танцы на нашей свадьбе. Это было уже слишком. Я хотела, чтобы Лили была довольна, но ведь это же наша свадьба в конце-то концов.

– Ты меня слышала. Не будет никаких танцев Бена с Малабар, – сказала она, бросая всю клешню вместе с мясом в миску для отходов. – Отец жениха и мать невесты не будут танцевать вместе на этой свадьбе. Я ясно выразилась?

Я так поняла, что глухота Бена не позволила ему расслышать этот обмен репликами, но видеть-то он видел. Ситуация была яснее ясного. Я вгляделась в него. Это Бен должен был уверять жену, что он не станет танцевать с моей матерью. Бен, а не я. Он не смотрел мне в глаза. Я перевела взгляд на Джека в поисках помощи, но и от него не дождалась. Меня предоставили самой себе.

– Я тебя не прошу, Ренни, я тебе говорю, – тихо продолжала Лили, и ее ярость копилась со свирепым спокойствием. И вот оно – око бури: – Скажи своей матери, чтобы держалась подальше от моего мужа на этой свадьбе.

Меня бесила эта ситуация, молчание Бена и Джека, мысль о нашей свадьбе как сцене для еще не написанного поединка.

– Хорошо, – сказала я, не отводя взгляда от растерзанных лобстеров.

Глава 19

Я не особенно жаждала личной встречи с душевной травмой матери; общаться с ней было достаточно трудно и на расстоянии в три тысячи миль. То, что Малабар страдала, было несомненным. Дни, недели и месяцы после того, как она узнала, что Бен решил остаться с Лили, моя мать металась от боли к ярости, от неверия к отчаянию.

– Не могу поверить, что потеряла их обоих. Сначала Чарльза, а теперь и Бена, – плакала она в телефонную трубку, снова и снова повторяя одни и те же слова, как свойственно людям с разбитым сердцем. – Ради чего мне жить?

Периоды мучений чередовались с припадками ярости. Если когда-то Малабар втайне надеялась, что Лили однажды уснет и больше никогда не проснется, то теперь она активно фантазировала о гибели своей соперницы, важнейшей составляющей ее собственного «жили долго и счастливо». Моя мать была уверена, что Лили находилась в одной комнате с Беном во время его звонка, когда он сообщил ей о разрыве, что она слушала весь разговор со стороны мужа, следя за тем, чтобы он придерживался оговоренного сценария.

– Это были не его слова, Ренни, – утверждала моя мать. – Я слишком хорошо знаю Бена.

Это палец Лили, была убеждена она, нажал кнопку, завершившую их телефонный разговор всего через пару минут после его начала, оборвав их последнее «прости» на полуслове.

– Я как раз говорила ему, что буду всегда любить его, – рассказывала моя мать. – Бен никак не мог бросить в этот момент трубку. Только чудовище могло так поступить с человеком. Только Лили.

Ночи Малабар омрачала бессонница. Она пила больше обычного и меньше ела, из-за чего ее боль ярко проявилась в исхудавших щеках и впадине на месте живота. Хоть я и понимала, что она не права, мне все же представлялось, что моя мать и так уже достаточно настрадалась в жизни. Все это было несправедливо. Я собиралась замуж; Бен с Лили по-прежнему были друг у друга, пусть и в ситуации, отягощенной новой враждебностью. Лишь Малабар осталась в одиночестве. Я боялась, что она наложит на себя руки. Или, если у нее не хватит духу убить себя сознательно, может сделать это случайно – когда за вечером со слишком обильными возлияниями последует горсть снотворного.

Любовь Бена годами поддерживала ее. Теперь, когда ее не стало, чего было ждать Малабар? Она приближалась к шестидесятилетию и принадлежала к тому поколению и классу женщин, которые были с детства приучены чувствовать себя неполноценными без мужчины. Мне казалось возможным, что моя жизнестойкая и решительная мать дошла до точки, после которой могла уже не оправиться. Этот промах, этот неверный расчет на верность Бена мог нанести Малабар невосполнимый ущерб.

По дороге в Орлеан я предупредила Джека, что, скорее всего, по приезде ничего веселого нас не ждет. Сказала, что мне, вероятно, придется провести какое-то время наедине с матерью, что у нее серьезные проблемы. Джек поморщился, но не возражал. С тех пор как эта беззаконная любовь вышла наружу, мы с Джеком аккуратно обходили тему Малабар. Я старалась не говорить с ним о мучениях моей матери. По мнению Джека, его мать была единственной, кто заслуживал сочувствия, – и мне была понятна эта точка зрения. Я прислонилась головой к стеклу и смотрела, как менялся фон по мере того, как мы приближались к дому Малабар на Кейп-Коде, как стайки жаворонков над березами уступали место чайкам над смолистыми соснами и карликовыми дубами. Воображаемая сцена между мной и Малабар непрерывно проигрывалась в моем уме: моя одинокая мать возлежит на подушках на кровати в спальне с задернутыми занавесками, с бокалом бурбона в руке, а я пытаюсь помочь ей вообразить будущее без Бена.

Когда Джек свернул вправо, на нашу подъездную дорожку, и асфальт сменился гравием, я глубоко вдохнула, готовясь. Он сбросил скорость, проезжая мимо центрального круга, который огибала дорожка. Там усердно трудился садовник, выпалывая сорняки; у его ног стояли поддоны с растениями. Два пикапа были припаркованы в самой широкой части дорожки, дверцы одного из них были распахнуты, и из них грохотал старый рок. Рабочий с голым торсом, балансируя на лестнице, приставленной к боковой стене дома, соскребал краску с архитрава. Двое мужчин в рабочих ботинках пшеничного цвета и шортах забивали гвозди в новую кровлю.

В центре всей этой деятельности, сидя в режиссерском кресле на веранде, с огромными солнечными очками на носу, нас поджидала Малабар. Судя по тому, что здесь происходило, моя мать готовилась к нашему грядущему бракосочетанию так, словно от этого зависела ее жизнь.

Меньше года назад, через пару месяцев после того, как мы с Джеком заключили помолвку, мать недвусмысленно заявила мне, что дорогостоящие свадьбы – глупая и пустая трата денег. Ей не пришлось долго меня убеждать. Ни я, ни Джек не хотели помпезности и отнюдь не были заинтересованы в том, чтобы утрясать все детали. Была заключена сделка: если мы согласимся на скромное торжество, моя мать возьмет на себя основную часть планирования. Ведь что такое свадьба, если не большая вечеринка? А Малабар знала о том, как надо закатывать вечеринки, больше, чем любой из моих знакомых. Кроме того, я считала всякую ерунду вроде выбора оттенков белого для скатертей, создающих неоправданно сильный стресс. На Малабар можно было положиться по части изысканности решений, и я с облегчением отказалась от роли той, кто будет их принимать.

Малабар помахала нам со своего возвышения.

– Это, блин, невероятно! – пробормотал Джек.

– Ренни! – воскликнула мать и вскочила на ноги.

– Мама! – Я торопливо выкарабкалась со своего места.

Джек тоже вышел из машины, но остался стоять рядом с ней, сложив руки поверх открытой дверцы.

– Малабар, – сказал он, слегка кивая и обводя взглядом происходящее. Он не шелохнулся, даже не подумал подняться на три ступени и поздороваться с ней как следует. Именно тогда я осознала, что его мантра «можно понять, но нельзя принять» не относилась к Малабар, которую он теперь от души презирал. – Похоже, вы даром время не теряете.

Я взбежала по ступенькам к матери, жаждая защитить ее от завуалированных оскорблений Джека. Мы надолго заключили друг друга в объятия.

– Полагаю, вам нужно будет обменяться новостями, – сказал Джек, по-прежнему опираясь на машину.

– Что все это значит, мам? Что происходит?

– Просто решила устроить дому и территории подтяжку лица перед твоим знаменательным днем, – ответила она, отступая на шаг, чтобы хорошенько меня рассмотреть. – Я так рада, что ты здесь, золотко! Я так по тебе скучала! – Она снова обняла меня. – Ну, что, ты готова к большой экскурсии?

Я повернулась, чтобы посмотреть, присоединится ли к нам Джек, но он уже направлялся к гостевому дому. Ему предстояло прикинуть, как разместить друзей, которым предстояло провести здесь неделю, предшествующую нашей свадьбе. Мой жених не желал участвовать в нашем родственном воссоединении.

– Ты, наверное, обратила внимание на новый гравий, – проговорила мать. – Три тонны камня!

– А что случилось с «отметим скромно»? – поинтересовалась я.

Малабар рассмеялась и пожала плечами.

– Ой, ты же знаешь, «скромность» на самом деле совершенно не в моем стиле. Кроме того, мне показалось, что так будет веселее. На твой великий праздник жадничать не стоит. К тому же это предлог, чтобы расширить список гостей и повидаться с друзьями. Пойдем, я тебе все покажу.

Следующие полчаса мы обходили участок, Малабар показывала мне все, над чем шли работы: растения и кустарники, которые порекомендовал ландшафтный дизайнер; раздвижные двери, которые предстояло заменить; новый архитрав; навес, более насыщенно-синий, чем прежний, серо-голубой. Войдя в дом, мы смотрели фотографии мебели для террасы, варианты арочных шпалер, образцы складных белых деревянных стульев. Когда мать принесла меню и фотографии цветочных украшений, чтобы я их рассмотрела, я дала задний ход.

– Давай дождемся Джека, – сказала я, растерявшись от обилия информации.

– А что, у Джека есть твердые убеждения насчет бутоньерок?

– Твоя взяла, – уступила я. – Но все же давай пока немного притормозим. Я ведь только что приехала. Я благодарна тебе за все, что ты делаешь, но… ну… просто всего этого много. И так неожиданно… – заметив разочарованное выражение на ее лице, я добавила: – После визита к Саутерам у меня совсем сил не осталось.

– Нет проблем. Если тебя это порадует, то все это планирование замечательно меня отвлекало, – голос матери слегка дрогнул, и она сжала челюсти, чтобы не дать вырваться эмоциям. – Ладно, сегодня – никаких решений.

– Спасибо!

– Может быть, тогда займемся чем-нибудь приятным? – предложила она. – Например, поговорим о платье?

Перспектива показать Малабар фотографии моего свадебного платья вызывала у меня волнение и заставляла нервничать. Казалось, мою мать совершенно не озаботило фиаско с бутиком в Ла-Холье. По телефону я говорила ей, как мне было стыдно, что я так простодушно доверилась владелице магазина, какой легковерной и униженной чувствовала себя из-за того, что меня надули. Мать, похоже, это не заинтересовало, моя душевная травма из-за платья казалась ей, как я понимала, сущей ерундой по сравнению с ее разбитым сердцем. Теперь же, пока мы поднимались по лестнице и шли к ее спальне, я осознала, что, должно быть, недооценила интерес матери к этому платью. Не забыла ли я сказать ей, что ситуация разрешилась и я нашла точно такое же в свадебном мегасалоне в Лос-Анджелесе? Кажется, не забыла, но я не была в этом уверена.

– Фотографии моего платья остались в машине, – сказала я.

– Сначала главное, – отозвалась Малабар, открывая дверь в спальню. Широкий жест ее руки направил мой взгляд на кровать, вспухшую подушками. И там, на девственно-белом одеяле, был он – бархатный пурпурный футляр, открытый, являющий миру свое гипнотизирующее содержимое. Я не видела его много лет. Малабар жестом велела мне сесть на шезлонг у окна и начала рассказывать – в который раз – сказочную историю о том, как ее отец подарил его ее матери во время драматического второго предложения о браке.

Я не особенно вслушивалась в слова, потому что не могла отвести глаз от ожерелья, от того, как оно мерцало и искрилось в лучах света. Мне никак не верилось, что она наконец подарит мне его, этот украшенный драгоценными камнями ошейник, который обещала мне всю мою жизнь. Будь очень хорошей девочкой, и оно станет твоим! Я была хорошей дочерью, преданной и верной, и все же ожерелье всегда оставалось для меня недосягаемым.

Я знала, что у детей, недополучивших эмоциональной связи, как и было у моей матери с ее родителями, часто формируются привязанности к предметам, а не к людям. Малабар воспитывалась властной матерью-одиночкой, алкоголичкой, поэтому неудивительно, что собственность была для нее всем. Это ожерелье символизировало любовь ее матери. Я понимала это; более того, я сама чувствовала то же самое. Моя мать собиралась отдать мне свое самое драгоценное сокровище, и от одной мысли об этом у меня едва не взрывалось сердце. Наконец-то я получу материальное доказательство ее любви.

– Закрой глаза, – велела мать.

Я опустила веки. Услышала шорох бумаги, потом уловила нотку незнакомого земляного запаха.

– Ладно, теперь открывай. – Голос Малабар звенел от возбуждения.

Пурпурный футляр не двинулся со своего места на кровати. Растерянная, я снова сосредоточила внимание на матери. Она держала на вытянутых руках отрез ткани, роскошное полотнище свешивалось с предплечья. Это был сырцовый шелк, радужно отливавший сине-зеленым с намеками на пурпурный отблеск изнутри. Когда Малабар двигалась, краски переливались, и ткань казалась живой. Никогда в своей жизни я не видела более прекрасной материи.

– Она великолепна, – прошептала я, поднимаясь с кресла, чтобы потрогать. Глядеть на эту ткань было все равно что созерцать чудо, цвета исчезали и вновь проявлялись волнами.

Малабар выскользнула из блузки и набросила один конец ткани на плечо, заткнула складку за лифчик, а остаток перекинула через другое плечо. Получился глубокий вырез, демонстрировавший ее бронзовое декольте.

– Я представляю себе плотный лиф и юбку в пол.

Она покружилась, так что ткань оплела ее узкую талию; оттенки играли, пульсируя в вечернем свете.

А потом до меня дошло: я неверно ее поняла. Я думала, что мы пришли в ее спальню, чтобы поговорить о моем свадебном платье, но на самом деле мы были здесь, чтобы обсудить ее наряд. Возможно, моя свадьба будет ее последним шансом заставить Бена передумать.

– Это ткань из Индии. Я закажу платье, сшитое точно на меня, – продолжала она. – От него будет дух захватывать.

Она развернула веером полдесятка фотографий из модных журналов, указывая детали, которые ее восхитили.

– А основным блюдом, – продолжала Малабар, протягивая руку за пурпурным футляром, – будет это.

Она бережно вынула ожерелье и жестом попросила меня помочь ей надеть его. Я застегнула замок у нее на спине.

С ожерельем на шее и слезами на глазах она рассказала мне, как в прошлом месяце ездила в Нью-Йорк, зная, что Бен поедет туда на заседание совета директоров и остановится в «их» отеле. Но он дал Малабар от ворот поворот, когда она позвонила, и сдержал обещание, данное жене, – никаких контактов.

Когда мать взяла себя в руки, я встала за ее спиной, и мы вместе начали любоваться ее отражением в зеркале, как много раз делали прежде. Зрелище было впечатляющим. Драгоценные камни сверкали, а ткань напоминала океан, купающийся в лунном свете, взблескивающий на фоне ее кожи, точно сокровище иного мира.

Я наконец поняла: моя свадьба будет для Малабар полем битвы. Она будет не просто ошеломительной – сияющей. Она будет танцевать со всеми мужчинами и показывать Бену, что он теряет. Она будет смеяться, улыбаться и флиртовать – и стоять рядом с моим эффектным отцом во время их тоста. Она будет самой гламурной и уверенной в себе женщиной из всех присутствующих. Ее тайное оружие будет обрамлять ее шею. И я хотела, чтобы оно у нее было.

– Помяни мое слово, Ренни, – сказала мать, обращаясь к моему отражению в зеркале. – Бен Саутер не сможет глаз от меня отвести.

Глава 20

21 июля 1990 года оказался идеальным, как картинка, днем для свадьбы на Кейп-Коде. Солнце сияло; пара облачков бежала по ясному голубому небу; нежный ветерок отгонял дневную жару. Наузет-Харбор, наш театральный задник, сверкал отраженным светом. «Скифы» подпрыгивали на швартовах, рыбацкие моторки летели домой, а гребные лодки безмолвно скользили по маршам.

На втором этаже, в своей детской спальне, обряженная в кружевное белое нижнее белье и окруженная подружками невесты, я наблюдала зрелище, разворачивавшееся за моим окном, словно смотрела пьесу с первого ряда балкона. Мой будущий муж вместе с моим братом Питером и другими друзьями жениха приветствовал наших улыбающихся гостей и провожал их через ухоженную лужайку к аккуратным рядам белых стульев, стоявших лицом к свадебной арке, украшенной нежными чайными розами. За ее проемом раскинулись залив, дюны, океан и небо, складываясь в разноцветную поперечно-полосатую панораму.

Мои волосы были уложены, макияж закончен; мне оставалось только надеть платье – и буду готова к бракосочетанию. Я выглянула из окна, вытягивая шею, чтобы проверить, прибыли ли Бен с Лили, гадая, как там дела у матери, готовящейся к возвращению своего любовника. Внезапно я ощутила головокружение и, пошатнувшись, положила руку на бюро, чтобы удержать равновесие. Это заметила Кира и метнулась вниз, чтобы принести мне чего-нибудь попить. Другие подружки были заняты собственными приготовлениями – наклонялись над зеркальцами, наносили блеск для губ и сбрызгивали лаком пряди волос. Я опустилась на кровать, и кринолин юбки хрустнул подо мной.

Ренни, проснись… Бен Саутер только что поцеловал меня.

Я сидела на той же кровати, где мать пробудила меня от глубокого сна почти десять лет назад.

Память – странная штука. Сидя на этой кровати в день своей свадьбы, я соскользнула в прошлое, в тот момент, когда перестала быть дочерью Малабар и стала ее сообщницей. Но время на этом не остановилось; наоборот, оно продолжало крутиться в обратную сторону. Внезапно я почуяла в комнате Кристофера – то потустороннее присутствие, которого не ощущала много лет. А потом и Чарльза. И троих своих покойных дедушек и бабушек, еще молодых и полных энергии. Время смялось гармошкой, и призраки закружились вокруг меня, взвихряя свою древнюю пыль. Это бурление внутри меня было физическим, словно я дрейфовала в море и волны кипели подо мной. Что это было – вертиго? Свадебный мандраж? Или что-то иное?

Несколькими днями раньше я записала в свой дневник следующий вопрос: Пострадает ли мой брак с Джеком оттого, что он основан на лжи? Этот вопрос был подчеркнут. Как и цитата Рильке из сборника стихов, который Марго подарила мне на помолвку: «Все случится с тобой: совершенство и ужас. Нужно только идти: а чувства – все тут они». Я задумалась: интересно, моя мать когда-нибудь удивлялась этому примечательному совпадению – ее дочь влюбилась в сына ее любовника? Задавалась ли она когда-нибудь вопросом о мере своего влияния? Наверное, она была на это неспособна. Время исказило ее любовь, превратив в одержимость, и моя помолвка с Джеком стала для нее спасательным канатом, поддерживавшим ее связь с Беном и дарующим надежду, что когда-нибудь он, возможно, втащит ее обратно.

Если у Малабар и были сомнения на мой счет, если она и беспокоилась о моем нежном сердце, то в день моей свадьбы не высказала никакой озабоченности.

* * *

– Ты в порядке, Ренни? – спросила Кира, возвращаясь в комнату с бокалом апельсинового сока в руке.

– Да, – сказала я. Призраки исчезли. Я отпила глоток.

– Готова? – Она уже протягивала мне свадебное платье.

Я кивнула и ступила в центр его – меренгу с пустотой внутри, ждущей, пока ее наполнят. Я выдохнула, и на мне застегнули молнию, корсет сжал мою талию и заставил выпрямиться. Я встала во весь рост перед зеркалом, и Кира застегнула на моей шее одну-единственную нитку речного жемчуга.

– Идеально, – раздался голос Малабар за нашими спинами. Она стояла в дверях. – Милая, ты выглядишь прекрасно.

Я всмотрелась в зеркало и увидела то, что видела она.

Кира спустилась вниз, чтобы присоединиться к остальным гостям, оставив нас с матерью наедине. Мы сели на кровать, и она взяла меня за руку. У меня сохранилась фотография этого момента, так что, должно быть, в комнате был кто-то еще, хотя я не помню ничьего присутствия. Моя мать выглядела гламурно в своем переливающемся сине-зеленом платье, но сейчас передо мной была не неукротимая Малабар. Это была мама из моего детства, та женщина, которая утешала меня и укладывала спать по вечерам. Я почти забыла о ее существовании. Я так долго была взрослой в наших отношениях – той, кто давал советы, и утешал, и сдерживал, – что и не помнила, как это было, когда она поддерживала меня. Но теперь это снова была моя мама, обнимавшая меня, прятавшая за занавесом своих рыжевато-каштановых волос. На один краткий миг я снова стала дочерью.

Мне так страшно, – подумала я, но вслух не сказала. Вместо этого вдохнула ее запах и позволила себе почувствовать себя в безопасности. За теми духами, которые она нанесла на шею, чтобы завлекать Бена, я чуяла стручки ванили и тапиоковый пудинг – ароматы детства, которые освещали синоптический путь моему мозгу и говорили мне, что все будет хорошо.

* * *

Спустившись на первый этаж, я взяла под руку отца. На нем были серые легкие брюки и светлый пиджак с бледно-розовой розой, приколотой к лацкану.

Время пришло.

Он зажал мою кисть между своим предплечьем и теплым боком, и мы вместе вышли на веранду, а оттуда на лужайку. Мое платье, шелестя, встретилось с травой, одна сатиновая туфелька немного ушла каблуком в землю. Мы оказались лицом к подъездной дорожке, на противоположной от океана стороне дома. Все последующее было отрепетировано накануне: мы остановились и стали ждать сигнала: вступления струнного квартета. Справа от нас, за углом и дальше, скрытые от наших взглядов, сидели гости. Те, кто сейчас не выворачивал шеи, стараясь первым увидеть наше появление, вероятно, смотрели в сторону порта, который был всего прекраснее в это время дня, когда подмигивал на послеполуденном солнце. Был тот золотой час, когда катера охотников за лобстерами возвращались к Сноу-Пойнту, а за ними тянулись стаи чаек, дожидавшихся, пока за борт начнут бросать приманку. То, что не успевали поймать чайки, опускалось на песчаное дно пролива и становилось ужином для мародеров нижнего яруса – всей этой энергичной незримой жизни.

Зазвучал «Свадебный марш».

Мы сделали всего пару шагов вперед, после чего отец остановил меня и наклонился поближе. Это был неизбежный момент, когда отец ведет дочь к алтарю, – момент, о котором я никогда не мечтала, потому что мой отец не отличался традиционностью: не из тех он был отцов. Когда я была подростком, в моих отношениях с мальчиками он больше всего волновался не о происходящем на заднем сиденье, а о том, не забывала ли я пристегивать ремень безопасности. «Семнадцатилетние юнцы за рулем – полные бестолочи, – повторял он мне столько раз, что и не сосчитать. – Конченые гребаные идиоты». Какое родительское наставление Пол Бродер способен дать мне в этот момент, я и представить себе не могла. Это наверняка не будет какая-нибудь банальность, поскольку мой отец был каким угодно, только не банальным. Это не может быть благословение, поскольку он не верил в Бога. Но я была его единственной дочерью, которая вот-вот выйдет замуж, и он остановил наше торжественное шествие не без причины. Струнные продолжали играть, маня нас выйти из-за угла и миновать точку невозврата, и красивое лицо моего отца расплылось в улыбке. Он махнул рукой в сторону своей машины, оставленной на общественной парковке сразу за участком моей матери, красной «Тойоты Камри» с кузовом «универсал», с пробегом больше двухсот пятидесяти тысяч миль – особым поводом для гордости.

– Скажи мне только одно слово, милая моя девочка, – сказал он, – и мы просто прыгнем в мою старую колымагу и поедем вместо всего этого удить рыбу.

Я рассмеялась – это же была шутка, верно? – и вот мы уже оба хохочем, что, несомненно, и входило в намерения отца. И мы все еще продолжали хохотать несколько шагов спустя, когда вышли из-за поворота туда, где две сотни голов синхронно повернулись, чтобы приветствовать нас. Все эти лица были освещены вечерним солнцем. Каждое из них сияло счастьем при взгляде на нас – даже лицо Лили. Марго улыбнулась, внушая мне уверенность, и я крепко стиснула в руке ее кружевной платочек – мое «что-то взятое взаймы». Да и какие были причины ощущать в тот день что-то, кроме радости? Смеющаяся невеста, молодая и красивая, под руку с бравым отцом; красивый жених, ждущий в отдалении. Воодушевленная всей этой любовью, я почувствовала, как меня наполняет облегчение. Призраков и след простыл. Все будет хорошо.

* * *

После церемонии все мы разбрелись по лужайке, двигаясь к гостевому дому, где ждали нас шампанское, бар со свежими моллюсками и другими деликатесами. Сопровождающие невесты позировали для официальных фото в портретном стиле, а потом устремлялись к краю участка, под сень дерева с круглой кроной, под которым я провела столько вечеров в ожидании Малабар и Бена. Мы стояли спиной к океану, даря гостям этот красивый вид, пока они старательно формировали ряды, и мой отец, сам того не желая, был буфером между моей матерью и Саутерами. Я осушила первый бокал шампанского в два больших глотка и смаковала приятное ощущение, когда оно стекло вниз, в ноги.

* * *

На фотографиях мы были сплошь улыбки и узкие бокалы с шампанским. Не осталось ни единого честного снимка, который показал бы, как мать жениха бросает убийственные взгляды на мать невесты или как мать невесты пожирает глазами отца жениха. Все вели себя примерно, и, казалось, не происходило ничего необычного. Банкет был гурманским пиршеством из ледяных черристоунов, пухленьких солоноватых устриц, свернувшихся розовых креветок размером с большой палец.

Однако свадебный альбом запечатлел метаморфоз. В какой-то момент между самой церемонией и последовавшим за ней банкетом моя мать, должно быть, тайком ускользнула за ожерельем. На фотографиях Малабар, сделанных во время церемонии, она выглядит безупречно, такая же сдержанная, как ее кумир, Джеки Онассис, этакая скромница в белых перчатках и жакете, создающем ансамбль с платьем. А на фото, последовавшем за официальной частью вечеринки, Малабар обернулась экзотическим созданием, которому придавал сил волшебный талисман. Исчезли перчатки и скромный жакет, скрывавший ее фигуру. На этих фото Малабар с голыми плечами, осиянная всеми этими сверкающими рубинами, изумрудами и бриллиантами. Из гусеницы в бабочку. Она была самой ослепительной женщиной среди всех.

* * *

Когда приблизился вечер и небо окрасилось в густой пурпурный цвет, свадебная вечеринка и гости переместились с передней лужайки под девственно-белый навес, устроенный позади гостевого дома, где подали ужин и поднимали тосты. Началась музыка, и, естественно, мы с Джеком первыми вышли на танцпол, танцуя под свою песню, «Я смотрю только на тебя». В этот самый важный день нашей жизни мы провели вместе лишь считаные минуты. Наша свадьба была великим событием, но я – как всегда – изголодалась по моменту контакта с Джеком, которого не так легко было добиться в этот день.

Нашу пару разбил мой отец, который, кружа в танце, увел меня от Джека, теперь танцевавшего с Лили. Она щеголяла в платье цвета примулы и туфлях в тон, ее волосы ради такого случая были уложены в парикмахерской. С каждой песней все новые гости присоединялись к нам на танцполе. В какой-то момент я решила передохнуть и понаблюдать за происходящим со стороны. Со своего места за свадебным столом я смотрела, как мой отец заключает в объятия мою мать, и дивилась тому, что вид их вдвоем наполняет меня тоскливым томлением и теперь, через двадцать лет после их развода.

Рядом сновал Бен со своей женой.

И тогда это случилось.

Мои родители встретились с Беном и Лили посреди танцпола и – хоп! – Бен и мой отец поменялись партнершами. Бен взял за руку мою мать. Мой отец – Лили.

Я затаила дыхание; я знала, что этот момент наступит, еще тогда, когда Лили наложила на него запрет во время нашего ужина с лобстерами несколько месяцев назад.

Мой отец сам решил разбить пару моего свекра? Или его подговорила Малабар? Или это просто получилось естественно, как перемена в трели жаворонка?

К моему облегчению, Лили вышла из этой ситуации с достоинством. Не стала ни возражать, ни устраивать сцену, ни метать в Бена упрекающие взгляды. Вместо этого она сосредоточилась на моем отце, заняв его беседой, пока они танцевали; ее глаза смотрелись неестественно огромными за очками в розовой оправе.

Что до меня, я не могла оторвать взгляда от матери и Бена. Они прижались друг к другу щеками, обменивались словами, произносимыми горячим шепотом на ухо друг другу; лица сияли от счастья, пока они наслаждались летящим фокстротом на фоне вечности.

Часть III

И пришел день, когда риск остаться бутоном стал страшнее, чем риск расцвести.

Анаис Нин

Глава 21

На медовый месяц мы с Джеком поехали в Новую Шотландию, провинцию Канады. Это продолговатая полоса земли, расположенная на Восточном побережье и почти полностью окруженная водой: заливом Фанди, проливом Святого Лаврентия, Атлантическим океаном. Поселились на острове Кейп-Бретон в величественном отеле, стоявшем на отвесном берегу с панорамными видами на мыс Смоуки и берега Ингониш-Бич. Джек тщательно расписал всю поездку, планируя ежедневные приключения, в числе которых был поход по туристической тропе Кэбот, посещение исторических достопримечательностей и лучших ресторанов провинции. Он позаботился и о простом досуге, тихих моментах, когда мы читали и прохлаждались в номере, ходили на массаж и наслаждались коктейлями на патио. Каждый вечер на закате волынщик в клетчатом килте маршировал вверх по зеленому холму и дул в свою волынку, извлекая из нее звуки, такие же меланхоличные и неземные, как китовые песни.

И именно там, во время этих идиллических каникул в Канаде – где дни следовало не проскакивать впопыхах, а неторопливо вкушать, – мной овладело странное беспокойство. Самые банальные решения загоняли меня в угол. Что я хочу на ужин – мясо или рыбу? Я не могла решить. Волосы убрать или распустить? Не знаю. Пойдем пешком или поедем на велосипедах? Понятия не имею. Я хотела спать. Казалось, что при принятии любого несущественного решения я могу сделать неправильный выбор и навсегда захлопнуть для себя какую-то дверь, отказаться от какой-то своей другой жизни. А главное, я чувствовала себя обессиленной – это был симптом, за который мы с Джеком цеплялись, наименее пугающая эмоциональная проблема для открытого обсуждения в наш медовый месяц.

– Ну, конечно, ты устала, – говорил мне Джек. – И как могло быть иначе? Я тоже устал. Мы только что провели недельный праздник для всех наших друзей, увенчав его свадьбой на две сотни гостей.

Я жадно вдыхала его объяснения, когда он их выдыхал – форма искусственного дыхания изо рта в рот, интимного спасения. То, что говорил Джек, звучало логично: у меня был послесвадебный отходняк, наступивший после сумасшедшей растраты энергии.

Но в дневнике я мучительно пыталась описать притупление эмоций, пресный вкус еды, потускнение красок, и мысли мои были неясными. Писала, что как будто маленькое облачко нависает над моей головой, блокируя солнечный свет и тепло. Пыталась понять это странное ощущение мрачности, стабильное, но вроде бы безобидное присутствие, скорее раздражающее, чем угрожающее. Однако, стараясь изучить его, я всякий раз обнаруживала, что никак не могу взглянуть ему в лицо. Как крылья собственного носа, моя растущая грусть была и постоянной, и периферийной.

В последнюю ночь нашего медового месяца мне приснился кошмар. В нем мой брат Кристофер вырос, превратившись в молодого мужчину, и ждал меня у ручья позади отцовского домика в Ньютоне. Он манил меня к себе с того самого места, где, как я знала, мои родители развеяли его прах. Моему брату нужно было сообщить мне нечто срочное, но, переполненная возбуждением и радостью от встречи с ним, я обняла его, не зная, что делать этого нельзя. Тело Кристофера мгновенно стало жидким и стекло обратно в ручей, тут же потемневший и взбурливший. В стороне к дереву, закрывая глаза руками, прислонилась моя мать. Она не хотела на меня смотреть. Я проснулась, отяжелевшая от чувства вины, понимая только, что подвела ее.

Пока мы с Джеком собирали вещи, готовясь к отъезду домой, я то и дело возвращалась мыслями к утру после нашей свадьбы. Мать отвела меня в сторонку, кипя радостным волнением после танца с Джеком, жаждая рассказать мне, что́ он шептал ей на ухо.

– Мама, пожалуйста! Ты должна перестать рассказывать мне эти вещи, – попросила я.

Мать посмотрела на меня так, будто я ее ударила.

– Почему? Я думала, ты за меня порадуешься.

– Я больше не могу быть твоей сообщницей, мама, – объяснила я. – Я замужем за сыном Бена. Ты что, не понимаешь? – и стала говорить, что ей лучше обратиться к Бренде или какому-нибудь другому человеку, у которого не так много стоит на кону в личном плане. – Право, мам, прости меня, но я больше не могу это делать.

Видя шок на лице матери, я смягчила тон и объяснила, что измотана чувством вины, что мне нужно начать свою жизнь с Джеком с чистого листа. Одно дело было лгать ему в прошлом; продолжать делать это и дальше было бы куда более непростительно. Я уже не ребенок.

– Мам, я замужем за Джеком. Лили – моя свекровь, – сказала я, отчетливо выговаривая каждый слог.

– Я не дура, Ренни. Прекрасно знаю, за кем ты замужем, – отрезала мать, принимая оскорбленный вид. – Я же не прошу тебя кого-нибудь убить. Просто пыталась сказать тебе нечто приятное. Ладно, забудь!

– Прости, мама, – снова умоляюще повторила я. Не хотелось уезжать в свадебное путешествие, напоследок поссорившись с ней. – Пожалуйста, просто пообещай, что не станешь говорить мне, если вы двое начнете все сначала. Я не хочу знать. Честно, вот вообще не хочу. Не могу.

Поначалу я чувствовала себя освобожденной от бремени, которое таскала на себе с четырнадцати лет. Наконец-то моя роль в эмоциональном смертельном номере, который представлял собой роман матери с Беном, была отыграна до конца. Я занималась жонглированием тарелочками так долго, что теперь, когда весь этот фарфор наконец лежал, разбитый вдребезги, на полу, я чувствовала по большей части облегчение. И все же мне приходилось быть бдительной. Я не могла скатиться к прежним привычкам. Малабар была моей сиреной и умела завлекать меня снова и снова. Разумеется, в глубине души я умирала от любопытства, желая знать, что шептал Бен моей матери во время их запретного танца на моей свадьбе. Предложил ли он ей встречаться? Умолял ли дождаться его? Я уже ужасно скучала по Малабар и нашим откровенным разговорам. Я шла по ее стопам так долго, что не была уверена, смогу ли когда-нибудь находить свою дорогу без них.

После нашего медового месяца я привезла это облачко с собой в Сан-Диего, где оно разрасталось надо мной на протяжении нескольких месяцев. Я не столько печалилась, сколько чувствовала себя лишенной привычного спектра эмоций. Любое ощущение казалось приглушенным – достижения на работе, удовольствие от пищи, расстройство из-за неприятностей, постигших друзей. Меня не хватило даже на возмущение, когда наша страна развязала первую войну в Персидском заливе, как и на адекватное сострадание к коллеге, муж которой пристрастился к наркотикам. В графике моих чувств радость и печаль максимально приблизились к медиане. Мне было трудно сосредоточиться на любой работе и неинтересно вести дневники – а ведь я делала это со своих тринадцати лет.

На первый взгляд жизнь казалась нормальной. У нас с Джеком был широкий круг друзей, упорядоченная система работы и развлечений, которые включали организацию больших званых вечеров и поездки через границу, в городок к югу от Тихуаны, где находился очаровательный отель, угнездившийся в боку утеса с видом на Тихий океан. Мы резервировали большой стол в гостиничном ресторане, пили свежеприготовленную «Маргариту», жадно поедали домашние кукурузные чипсы, которые подавали там с соусом сальса, щедро приправленным халапеньо, и ярким гуакамоле с крапинками кинзы. Оркестр мариачи мурлыкал песни в минорных тональностях в ускоренном темпе, отчего их печальные тона начинали звучать весело, и наша разбитная компания подпевала Bésame Mucho и Cuando Calienta El Sol, перекрикивая друг друга. Мы болтали в основном ни о чем, о местных сплетнях и спорте, пока мы не поддавались гипнотическим переборам волн внизу, с желудками, набитыми карне асада[25], с головами, из которых все мысли вымыла текила. Но именно здесь, окруженная друзьями, яркими вкусами и живой музыкой, я чувствовала себя наиболее одинокой. Словно наблюдала за собой сверху, неспособная понять, почему эти люди вокруг меня так счастливы.

Что касается Джека, женитьба определила в нем что-то, казалось, вымостив длинный отрезок шоссе впереди, по которому мы могли бы лететь с крейсерской скоростью до конца жизни. Когда Джек глядел вдаль, все эти верстовые столбы – наши тридцать, сорок, пятьдесят и так далее – умиротворяли его разум. Мой все и всегда планирующий новоиспеченный муж уже вообразил и мог четко расписать весь наш путь до самой пенсии. Мне было двадцать четыре года; защищенность пенсионных накоплений была последним из того, что меня волновало. Я хотела свернуть с шоссе на проселки, где можно было бы исследовать и разведывать, находить укромные лужайки, заниматься сексом под звездами. Если видела в музее медальон, воображала стоящую за ним любовную историю. Если проходила на улице мимо сгорбленной старухи, гадала, какое бремя давит ей на плечи. Рыдала над пассажами из романов, учила наизусть стихи. Джек был рациональным, практичным и ценил стабильность. Он был самым надежным человеком из всех, кого я знала. Но надежность ли искала я?

В то время я сблизилась с Марго. Она продолжала заботиться о моем развитии как серьезного читателя, и наши беседы о литературе стали моим спасательным кругом. По мере того как книги превращались в важную часть моей повседневной жизни, фундамент под всей ее суетой и шумом, я училась глубже вслушиваться. Марго той весной вышла замуж за моего отца в день его шестидесятилетнего юбилея, став моей мачехой и постоянной доброй силой в моей жизни. Она была первым человеком, который интуитивно догадался, что у меня серьезные проблемы. Мы поначалу не обсуждали напрямую мое растущее отчаяние. Вместо этого встречались в ее книжном магазине, где она рекомендовала в качестве антидепрессанта художественную литературу. Марго дарила мне роман за романом: «Любовь во время чумы», «Их глаза видели Бога», «Любовник», «Ярмарка тщеславия». Каждый из них рассказывал истории о том, как герои справлялись с невзгодами, неверными решениями, натиском жизни.

– Книги приходят в жизнь человека не без причины, – говорила мне Марго, вручая очередную стопку.

В то время я не до конца понимала, о чем она толкует, но жаждала бегства, ныряя в жизни персонажей и пытаясь разобраться в их мотивах и реакциях. Эти романы срывали мне резьбу своими конфликтами, декларациями и обращениями, но, кроме того, они наводили фокус на некоторые мои смутные мысли, дарили моменты ясности. Точно одержимая, я накупила библиотечных карточек и начала стихийно записывать свои впечатления о каждой прочитанной книге. На лицевой стороне каждой карточки излагала общее впечатление о книге, выписывала строки, которые мне особенно полюбились, и выделяла важнейшие темы, делая особые пометки, когда эти темы пересекались с моей собственной историей. На обороте записывала слова, которых раньше не знала, и их определения.

С подачи Марго я также записалась на семинар по литературному творчеству, который проходил в Калифорнийском университете в Сан-Диего, где в незрелых первых попытках писать беллетристику мое подсознание являло неизменную преданность Малабар. В одном из первых рассказов под заглавием «Убийца голубей» мне даже удалось создать счастливую концовку, которую, как мне казалось, заслуживала моя мать. Это был рассказ о несчастном в браке охотнике, который душит свою смертельно больную жену подушкой и таким образом освобождается, чтобы соединиться со своей великой любовью.

Днем моя психика занимала себя гротескными решениями непрекращающейся материнской драмы, но по ночам в отместку обрушивала на меня свою внушительную ярость. Мошенница. Лгунья. Дура. Голоса в моей голове были безжалостны. Следующие два года они становились все громче и громче, пока не превратились в неотвязные привидения, наседавшие на меня ежедневно, причем наиболее агрессивно – в предрассветные часы, когда моя защита была слабее всего. Я стала пить красное вино стаканами, чтобы помочь себе уснуть. Но все равно не могла подавить эти голоса. Каждую ночь просыпалась как подброшенная, ровно в два часа. И еще час, а иногда дольше, лежала не шевелясь, дожидаясь, пока закончится бесконечная петля уничижительных мыслей; они не прекращались, пока рассвет не пробивался по краям штор в нашей спальне.

Это повторялось ночь за ночью. Джек лежал на расстоянии руки от меня, забывшись мертвым сном. Иногда я хотела его разбудить, думая, что он, возможно, поймет и сможет разговорами избавить меня от этой пытки, но муж и так уже был растерян и измотан моим несчастьем. Он видел, как я не первый месяц съезжаю с катушек, и изо всех сил старался меня поддерживать. Он зазывал меня с собой на пробежки по пляжу и неутомимо штудировал статьи о физических нагрузках как лекарстве от депрессии. Нужно было, чтобы хоть один из нас спал. Я решила – пусть это будет Джек.

Все мои близкие знали, что я страдаю.

– Просто скажи мне, что сделать, – просил Джек. – Что бы ни было тебе нужно, я сделаю.

– Я проходил через это, милая, – говорил отец. – Ты у меня стойкая. Ты справишься.

– Давай позвоним моему психотерапевту, – предлагала Марго. – Она поможет.

– Не слушай ночные голоса, – внушала мне Кира по телефону. – Они делают вид, будто знают все ответы, но на самом деле понятия не имеют, о чем толкуют.

– Лекарства, – советовала Малабар. – Сильные. Эту тварь нужно выбивать кувалдой.

Но моя депрессия была еще и скучной – ею было скучно жить, скучно ее объяснять, скучно быть с ней. Мне было скучно от собственного замкнутого круга, и я была уверена, что смертельно наскучиваю всем окружающим. В конце концов, я сама это на себя навлекла, приняв ряд решений, приведших меня туда, где я оказалась: не в тот город, не в ту профессию и, вполне возможно – об этом думать было труднее всего, – к браку не с тем мужчиной. Чем так провинился Джек, чтобы посадить себе на шею эту исчерпанную до дна версию меня?

Я начала ненавидеть жизнь в Сан-Диего с его бесконечными солнечными днями и безупречно одетыми обитателями. Я скучала по неряшливой суете Нью-Йорка и начинала воображать, как буду делать карьеру в литературном мире. На моей прикроватной тумбочке старые политические журналы сменились новыми выпусками Paris Review и Granta. Могло ли такое случиться, что Джек захочет вернуться вместе со мной на восток? Мой муж был счастлив в Сан-Диего; он любил свою работу, наш дом и свой режим. Он без особой охоты сказал мне, что готов переехать, но мы оба знали, что все в нем этому противилось. Кроме того, никто из нас не мог с уверенностью сказать, что это будет его последняя жертва.

– Я не вынесу, если мне придется бросить все, что люблю, и в итоге остаться еще и без тебя, – признался он.

* * *

В конце ноября, чуть больше чем через два года от нашей свадьбы с Джеком, сердце Лили не выдержало. У нее случился инфаркт в ресторане, и она скончалась по дороге в больницу. Бен буднично сообщил об этом Джеку, и тот передал эту новость мне в такой же манере. Для меня было немыслимо остаться без матери. Так же невообразимо, как проснуться без солнца. Но Джек не развалился на части. Он не заплакал, выслушав эту новость. Лишь провел вечер в забытьи планирования, покупая авиабилеты в Бостон на накопленные мили, составляя обширный список вещей, которые нужно взять с собой, и звоня другим членам семьи, сообщая новости, заботясь об их чувствах.

Еще не успело солнце опуститься за Тихий океан, как позвонила Малабар. Я на миг замешкалась, гадая, мое ли это дело – говорить ей о смерти Лили. А потом эти слова сами высыпались из меня.

– Я уже знаю, Ренни, – сказала она. – Бен позвонил мне первой.

Я задумалась, правда ли это, что Бен позвонил моей матери раньше, чем связался с Джеком или его сестрой. Наверное, Малабар просто хотелось в это верить. Потом сказала мне, что решила не присутствовать на похоронах Лили. Неужели она действительно думала о том, чтобы пойти?

Я видела, как в соседней комнате расхаживает в тихой печали Джек. Голос моей матери в трубке был сдержанным, но под этой сдержанностью я улавливала вибрирующий гул надежды. Малабар вскоре будет встречаться с Беном. Этот роман, родившийся из поцелуя десяток лет назад, потенциально мог наконец принести плоды. Возможно, она наконец получит жизнь, о которой всегда мечтала.

Я подумала о героине «Ярмарки тщеславия», Бекки Шарп, которую легко было бранить за голые амбиции. На карточку, составленную для этого романа, я выписала следующую цитату: «Кто из нас счастлив в этом мире? Кто из нас получает то, чего жаждет сердце?» А рядом приписала: Малабар. Несмотря на все ее недостатки, моя мать была женщиной, которая точно знала, чего хотела, – чего никогда нельзя было сказать обо мне. Следующей цитатой была такая: «Разве в жизни всякого из нас не встречаются коротенькие главы, кажущиеся сущим пустяком, но воздействующие на весь дальнейший ход событий?» И рядом: Поцелуй.

* * *

Мы с Джеком прибыли в Плимут на следующий день. Стоял типичный новоанглийский осенний вечер, холодный и влажный; деревья голые, ландшафт – все оттенки серого. На подъездной дорожке было полно машин, а когда мы открыли дверь, из дома на нас пахну́ло мокрыми пальто и запахом готовящегося рагу. Пара митенок цвета ржавчины торчала на крючках вешалки при входе, и Джек повесил наши парки поверх них. Под каждым крючком были инициалы одного из членов семьи Саутеров, выведенные неровным детским почерком. С самого раннего детства мой муж жаждал порядка.

В дом непрерывно вливался и вытекал из него ровный поток соседей и друзей; были и несколько вдов из разных частей города. Они крепко пожимали Бену руки или приобнимали его за плечи и качали головами, произнося слова соболезнования. На столах стояли кастрюли с рагу и пироги, в корзинке лежали визитные карточки, вазы были полны срезанных цветов, оживлявших красками углы. Обилие соболезнований демонстрировало любовь к Лили и коллективное мнение о том, что Бен пропал бы без своей жены, с которой прожил почти пятьдесят лет.

Когда последние гости покинули дом, Бен обратил внимание на нас, свою семью.

– Как насчет выпить? – спросил он.

Никто не возражал. Просто так принято было заканчивать дни. Нас осталось всего четверо – Бен, я, Джек и сестра Джека, Ханна, и эту компанию периодически (и к нашей радости) разбавляли братья Бена и их жены, которые занимались разными аспектами приготовлений к похоронам. Бен смешал нам коктейли и, раздав их каждому, поднял бокал, чтобы выпить за свою покойную жену. Я уже не помню, что он говорил, помню только, что его речь была доброй и будничной, без малейшей тени романтики или ностальгии.

– Скоул! – проговорили мы в унисон любимый тост Лили. Чокнулись бокалами.

Бен попробовал свой джин-тоник и скривился.

– Вот ведь гадость богомерзкая! – сказал он и продолжил пить мелкими глотками.

Джек с Ханной припомнили семейные экспедиции: походы с рюкзаками по Вайомингу и Монтане, сплав по горной реке и другие приключения, которые подчеркивали, с каким энтузиазмом их мать всегда поддерживала потребность Бена в охоте и рыбалке.

Когда мы допили свои напитки, Джек поднялся, чтобы налить по второму кругу, и выяснил причину, по которой у коктейля Бена был такой мерзкий вкус. Не замеченная никем ранее, вдоль донышка бутылки с тоником Schweppes бежала полоса малярной ленты, помечавшая ее содержимое черепом со скрещенными костями и словами «удобрение для растений», которые рука Лили вывела печатными буквами.

Мы с Джеком задержались в Плимуте на пару дней после похорон Лили, чтобы помочь Бену сложить вещи покойной жены, перебрать ее сокровища и взять что-то на память. Утром того дня, когда мы намеревались вернуться в Сан-Диего, я поднялась до рассвета и тихонько ушла в ванную. Из окна второго этажа заметила на лужайке человеческую фигуру. Это был Бен в зеленой парке, склонившийся над каким-то темным предметом. Он был один. Поначалу я не могла понять, что он делает, но мне представилось, что он скорчился от скорби, придавленный реальностью ухода жены, завершения пяти десятилетий жизни с ней. Мне стало больно за него.

Потом я нацепила на нос очки и прижалась лицом к стеклу. На лужайке подо мной Бен сидел на табурете, между его коленями стоял старый бочонок; что-то пушистое и серое трепыхалось у него в руках. Птицы. Бен держал в руках молодых голубей, их тоненькие шейки были надежно зажаты между его пальцами. Он сворачивал им головы, одну за другой, потом вскрывал горло и держал тельце над бочонком, позволяя крови стечь внутрь.

Когда все птички встретились со своей быстрой насильственной смертью, Бен, должно быть, почувствовал, что за ним наблюдают. Он поднял голову и увидел за стеклом меня. Я подняла руку и помахала ему. Бен встал на ноги и поднял птичьи тушки высоко над головой. Он улыбался мне широко, во весь рот. Два года мой свекор прожил кающимся грешником, полный угрызений совести из-за своего предательства. Но теперь его покаяние было окончено. Бен вернулся – Бен-охотник, Бен-добытчик, Бен-любовник.

Тут-то я и поняла, что сквобы будут приношением моей матери. Как только мы с Джеком развернемся спиной и направимся в аэропорт, Бен тоже покинет дом и поспешит туда, где ждет его с распростертыми объятиями моя мать.

Глава 22

По возвращении в Сан-Диего снова потянулись беспросветные дни. Марго продолжала подкармливать меня романами – «Рассказ служанки», «Возлюбленная», «Миссис Дэллоуэй», – а заодно расчехлила тяжелую артиллерию и прибавила к этой смеси поэзию: Дерека Уолкотта, Мэри Оливер, Адриенну Рич. Я читала и читала, подплывая к определенным идеям так, словно они были буйками, созданными, чтобы держаться за них в открытом океане. Моя мачеха начала прямо заговаривать о Малабар, указывая, что мне нужно создать бо́льшую эмоциональную дистанцию между нами.

– У меня тоже была мать, которая не умела воспитывать, – говорила Марго. – Тебе придется научиться делать это самостоятельно.

Когда я вскинулась, защищая Малабар, как и всегда, Марго и не подумала отступать.

– Отчасти история твоей матери мне понятна, – сказала она. – И, насколько могу судить, Малабар обходилась с тобой лучше, чем ее мать с ней, но сейчас не об этом.

Я возмутилась, гадая, что такого мог отец рассказать Марго об отношениях матери с бабушкой, рвясь встать на защиту их старинных тайн. Могла ли Марго знать об ужасной драке, той, из-за которой моя мать оказалась в больнице? Знала ли она об ожерелье и о чрезмерной привязанности матери к нему?

– Меня волнуешь ты, – продолжала тем временем Марго. – В жизни генеральных репетиций не существует. У тебя только одна жизнь, Ренни, и пора тебе ею заняться.

Я не могла представить, как буду это делать. Мне было двадцать семь лет, но я чувствовала себя намного старше, как будто лучшие годы моей жизни уже пролетели мимо, так и не прожитые в полной мере.

– Ты должна помнить: твоя мать не сознает, что сделала, и никогда не осозна́ет, – продолжала Марго. – Если ждешь извинений или благодарности – не жди. Тебе предстоит тяжелая работа. Тебе необходимо простить ее и жить дальше. Счастье – это выбор, который ты должна сделать сама для себя.

Под напором Марго я обратилась за помощью к ее психиатру. Под верхним слоем резкого акцента – кажется, немецкого – и открытой манеры держать себя доктор Б. была человеком мягким и сочувствующим. Она отнеслась к моему дистрессу серьезно.

Вначале мы экспериментировали с разговорной терапией. Я рассказала доктору Б. о своем умершем брате, с которым у меня был общий день рождения; о разводе родителей и их последующих новых браках; о том, как однажды, когда мне было четырнадцать, мать разбудила меня, чтобы рассказать о поцелуе Бена, и как я поддалась соблазну и стала сообщницей, лгавшей семье и друзьям. Я рассказала ей о своем неотступном чувстве вины из-за того, что обманывала Чарльза и Лили, и о своей собственной пестрой истории любовных связей и измен, включая тот факт, что на момент моего знакомства с Джеком на острове Харбор у меня был бойфренд, которого я прежде фактически увела у другой женщины. Я также призналась, что не рассказала Джеку о романе наших родителей, несмотря на то что собиралась выйти за него замуж. Я ничего не утаивала.

Я описала симптомы своей депрессии, которая к этому моменту тянулась уже два года, и о плотине гневных, обвинительных голосов в моей голове. Даже показала ей свежие раны на руках, появившиеся после того, как я начала резать себя, и описала то облегчение, которое испытывала, проводя ножом по внутренней стороне запястья и наблюдая, как все эти красные точки расцветают в одну линию. Голоса уходили. Боль облегчалась. Наступала умиротворенность.

– Вам когда-нибудь приходило в голову, – спросила доктор Б., глядя на меня поверх очков, – что из-за того, что вы не отделили себя от матери в подростковый период, вам нужно проделать эту работу сейчас?

Я кивком попросила ее продолжать, гадая, есть ли дети у нее самой. На вид ей было лет шестьдесят, примерно столько же, сколько Малабар.

– Думаю, ваша депрессия может быть связана с пониманием, что вам необходимо развенчать нереалистичный образ матери, который вы храните в душе. Согласны, что сотворили из нее себе кумира?

Почему всегда и во всем оказывается виновата моя мать? Разве не я сама сотворила весь окружающий меня хаос? Я не делаю себе кумира из своей матери, сказала я доктору Б.; я ее понимаю. Прекрасно сознаю, что со стороны Малабар недопустимо было втягивать меня в свою внебрачную связь, но у нее такая тяжелая жизнь – мать-алкоголичка, умерший сын, неудавшийся первый брак, второй муж, ставший инвалидом в результате инсультов еще до того, как по-настоящему началась их совместная жизнь, и теперь тоже умерший… Все, чего я хотела, – это чтобы мать была счастлива и любима. Я была совершенно уверена, что и она хотела того же для меня.

Доктор Б. перефразировала свой вопрос:

– Как вы думаете, ваша мать ставит вас на первое место?

Мое молчание было ей ответом.

Во время наших еженедельных сеансов доктор Б. указывала все моменты, в которых я ставила потребности матери выше своих собственных. Она предупреждала меня всякий раз, когда я находила очередные оправдания поведению Малабар.

– Как думаете, возможно ли такое, что вы влюбились в Джека с целью угодить матери?

– Ни в коем случае, – возразила я. И перечислила многочисленные качества Джека, заслуживавшие любви. – Малабар не имеет к этому никакого отношения.

Доктор Б. улыбнулась. Мне захотелось дать ей пощечину.

Видя, что после пары месяцев этих еженедельных бесед моя депрессия не показывает никаких признаков облегчения, а я по-прежнему остаюсь обессиленной и неспособной увидеть в будущем никакого светлого пятна, доктор Б. выписала мне антидепрессант. Через пару недель после начала приема этого лекарства я почувствовала, как подо мной начинает вспухать большая волна, и обнаружила, что могу поймать эту волну и на ее гребне устремиться вперед. Такие «поездки» можно было назвать не иначе как чудом: мой аппетит возвращался, идеи текли рекой, будущее делалось видимым. Но вскоре волна теряла силу, и я вновь дрейфовала без руля и ветрил. Доктор Б. выписала другую комбинацию лекарственных средств – чуть увеличить дозу того, добавить капельку этого. После пробы каждого нового коктейля я восхищалась ее способностью укрощать ветры и приливы. Мое настроение взлетало, и пару эйфорических дней или недель я была способна видеть свою жизнь отчетливее. Но ничто из этого не действовало подолгу. Небольшой подъем означал небольшой спад; больший подъем – больший спад.

* * *

А в Массачусетсе Бен и Малабар соединили свои жизни с поспешностью, которая шокировала даже наших родственников и близких друзей. Никто из нас не удивился, что они снова протоптали дорожку друг к другу, но, учитывая скандал, окружавший разоблачение их связи, и такую недавнюю смерть Лили, все допускали – даже надеялись, – что правила приличия будут диктовать какие-никакие временные рамки. Мы были уверены, что они выждут хотя бы год, прежде чем сделать свои отношения достоянием общества.

Они не стали ждать.

Бен переехал в дом Малабар на Кейп-Коде, не прошло и двух месяцев после смерти Лили. Вскоре после этого они объявили о намерении пожениться.

Джек и Ханна возражали, требуя уважения к памяти своей матери.

– Да зачем так спешить-то? – спрашивал Джек отца.

Я умоляла свою мать подождать.

– Ты уже победила, – говорила я, пытаясь подольститься к ней. – Уже заполучила этого мужчину. Ради Джека и Ханны, ради чувств всех остальных, почему бы не подождать хотя бы еще пару месяцев?

Эти коллективные просьбы были пропущены мимо ушей. Более того, все наши возражения, казалось, лишь укрепили решимость Малабар. Она была тверда как скала. Лишенная законных отношений на протяжении более чем двенадцати лет, она считала, что ждала достаточно. А Бен, который два года терпел обиду Лили, твердо решил сделать Малабар счастливой. Моя мать и Бен – ей шестьдесят один, ему семьдесят пять – решили вступить в брак в начале сентября, через девять с половиной месяцев после смерти Лили.

Свадьба Бена и Малабар состоялась на территории моей матери, меньше чем в пятидесяти футах от того места, где три года назад поженились мы с Джеком. Их гости, которых было около двадцати пяти, присутствовали и на нашей свадьбе, в том числе братья Бена с женами, сводный брат моей матери с семьей и несколько близких друзей. Я так поняла, что большинство гостей знали об их романе, но при этом полагали, что являются единственными посвященными в тайну. Священник из Плимута был близким другом обоих семейств. Он читал надгробную речь на похоронах Чарльза. Интересно, он тоже знал? – задумалась я. Я обводила взглядом собравшихся, пытаясь угадать союзников – тех, кто радовался за Малабар и печалился по Лили.

Бен стоял по одну сторону от преподобного, мы с Джеком – шафер и посаженая мать – по другую, спиной к заливу. Пока ждали невесту, я изучала выражения лиц гостей; одни улыбались, другие были мрачны. Затем появилась Малабар, выйдя из раздвижных дверей, сияющая в костюме от Шанель цвета слоновой кости, сжимающая в руках букет светлых цветов. Она спустилась с террасы и двинулась по проходу меж рядами гостей к своему будущему мужу. Я никогда не видела у матери более счастливого лица.

За ее спиной стояла сестра Джека, по лицу которой безостановочно текли слезы.

Словно ощутив столкновение моих противоречивых эмоций, Джек наклонился ко мне и пошутил:

– Ты уже думала о том, какими теперь до конца нашей жизни будут Благодарение и Рождество?

Я засмеялась. Ситуация была совершенно абсурдная: наши родители завязывали узел в то самое время, когда развязывался наш. Мы еще никому не сказали; мы едва признавались в этом даже самим себе. И по-прежнему любили друг друга.

Когда родители произнесли свои «согласен – согласна» и поцеловались, наши жизни претерпели трансформацию. Моя мать стала мачехой Джека. Мой свекор стал моим отчимом. А Джек навсегда сделался моим сводным братом.

Потом, во время банкета, я осушила два бокала вина раньше, чем начали разносить закуски. Мы с Джеком вручили родителям свой подарок – сочинили новый текст для песни «Я сам себе дедушка». В оригинальной версии рассказчик женится на вдове, у которой есть взрослая дочь. Когда его отец женится на этой девушке, рассказчик становится дедом самому себе. В своей версии мы сетовали на привкус инцеста, пусть сколько угодно ошибочный, который, как мы знали, будет теперь преследовать нас до конца жизни. Песня была принята на ура, и наша семья приветствовала ее одобрительным ревом; капля юмора в происходящем была воспринята всеми с облегчением.

* * *

– Как вам кажется, ваша жизнь – действительно ваша собственная? – спросила доктор Б. во время одного сеанса.

– Я даже не уверена, что понимаю, что́ это означает, – призналась я. Меня все сильнее раздражали наши дискуссии. Мой брак разваливался; я работала помощницей члена местного законодательного собрания и была на пути к тому, чтобы стать бюрократом, которым быть не хотела; жила в городе, в котором чувствовала себя изолированной и непонятой. Я жаждала более осмысленной жизни, но не могла даже приблизительно сформулировать, что имею в виду. Меня тиранило желание оказаться где-то в другом месте, я захлебывалась чувством вины при мысли о расставании с Джеком.

– Это означает, что человек осознает свои чувства и сам выбирает тот путь, которым идет.

Я уперлась взглядом в кубик янтаря, стоявший на ее столе, в замурованное в нем насекомое. Наступив в каплю древесной смолы, как скоро осознало оно свою ошибку? Никаких признаков борьбы не было заметно; все его ножки располагались совершенно симметрично. Глупый жучок, – думала я.

– Вы еще здесь? – окликнула доктор Б.

Я была здесь, но едва-едва.

Пыталась мысленно представить то, что было для меня важно. Какой была та жизнь, которой я хотела жить? Я думала о книгах, о близких друзьях, о беседах, нацеленных на большие жизненные вопросы. Это были те вещи, к которым я была по-настоящему неравнодушна. Не вопросы местной политики, не футбольные матчи по вечерам в понедельник, не пляжная культура Южной Калифорнии… Моргнула. Я это сделала! Каким-то образом мне удалось пройти сквозь зеркало и на мгновение вообразить ту жизнь, что была для меня желанна. Оказывается, мысленно увидеть ее было не так уж и трудно.

Я сидела на антидепрессантах – с переменным успехом – примерно полгода к тому моменту, когда доктор Б. совершила смелый шаг и решила добавить к моему меняющему настроение коктейлю литий. Этот препарат обычно применяют для лечения биполярного расстройства, объяснила она, но ей удавалось добиться успеха и с пациентами вроде меня, которые не давали адекватной реакции на традиционное лечение.

Когда этот новый препарат попал в мой организм, результаты были быстрыми и мощными. Это уже было скорее цунами, чем просто волна. Все выше, выше и выше поднималась я, словно формирование волны-убийцы засосало в себя целый океан. На ее гребне мое зрение не ограничивалось собственной жизнью. С высоты птичьего полета я обозревала не только саму себя, но и, как мне казалось, все человечество – и не видела ничего, кроме тщеты и отчаяния. После пары недель на литии я стала думать о самоубийстве, представляя в точнейших подробностях все способы, которыми могла бы убить себя. Привлекательным вариантом казались таблетки, легкодоступным и вроде бы не слишком ужасным; вот только я не имела представления, что и в каком количестве надо принять. Мне понравилось представлять себе зрелищный бросок с моста или крыши здания, но мысль о том, что какому-то бедолаге придется соскребать мои кровавые ошметки, была нестерпима. Под конец моим воображением завладел пистолет Джека, который он держал в ящике своей тумбочки. Я пристрастилась брать его в руки, укладываясь в пустую ванну. Мне нравилось ощущать его холодную тяжесть в ладони.

В итоге именно суицидальные мысли подтолкнули меня к неожиданному поступку. Получив «добро» доктора Б., я перестала принимать все лекарства от депрессии и составила план на жизнь: перееду в Нью-Йорк и попытаюсь войти в литературный мир. Мы с Джеком попробуем наладить дистанционные супружеские отношения. Мне пора было начать погоню за собственной жизнью и найти путь, уводящий от разбитого корабля.

* * *

Я до сих пор помню, как выбралась из такси в Нью-Йорке и пошла к своему новому дому, к этой странной новой жизни, точно в замедленной съемке. Я сняла квартиру, которую в глаза не видела, взяв ее в субаренду у знакомой другой знакомой. Она находилась в доме на Лексингтон-авеню, в Мюррей-Хилле, в закоулке, прилегавшем к ресторанчику «Карри на бегу», сразу над багетной мастерской. Сигналили машины. Решительно шагали пешеходы. Прямо на моем крыльце сидел, скрестив ноги, бездомный, рядом с ним – кошка с выводком котят, одного из которых я потом взяла себе.

Стала подниматься по лестнице, волоча за собой единственный большой чемодан. Добравшись до лестничной площадки третьего этажа и стоя перед своей дверью, глубоко вдохнула. Всунула ключ в замочную скважину и повернула его; замок щелкнул и открылся. Я толкнула дверь, и она распахнулась. С того места, где я стояла, можно было одновременно увидеть почти все сорок шесть квадратных метров моего нового дома. Первое, что почувствовала – это приятную усталость сродни той, какая накатывает, когда после долгого отсутствия сворачиваешь на подъездную дорожку. А потом едва не захлебнулась этим ощущением: я дома.

Глава 23

В первые годы брака Малабар и Бен совершали те экстравагантные путешествия, о которых она грезила: медовый месяц в Италии, круиз вдоль турецкого побережья на арендованном паруснике, наблюдение за птицами в Южной Африке. Моя мать писала путевые заметки об их приключениях, которые печатали в «Нью-Йорк таймс» и глянцевых журналах. И Бен лучился гордостью за ее достижения. Счастливо замужняя после долгого ожидания, Малабар была готова повесить на крюк свой фартук. Она по-прежнему обожала высокую кухню, но теперь явно предпочитала питаться в ресторанах, а не готовить дома, и новоиспеченный муж был более чем счастлив угождать ее желаниям. Хотя Бен по-прежнему охотился при любой возможности, история с кулинарной книгой о дичи застопорилась. Она так и не обрела издателя, хотя, безусловно, послужила своей изначальной цели – и не только.

Их первым супружеским проектом был капитальный ремонт дома матери на Кейп-Коде, чуть ли не удвоивший его площадь. На первом этаже они пристроили хозяйскую спальню с ванной комнатой и громадную прямоугольную гостиную, специально рассчитанную вместить ценный восточный ковер, принадлежавший Бену. Одна из ее длинных стен состояла из раздвижных стеклянных дверей; на противоположной стене поначалу предполагалось выставить охотничьи трофеи Бена – все эти десятки голов, рогов, бивней и клыков, – разместив их со знанием дела. Но в итоге Малабар решила, что частям тел животных предпочитает высокое искусство, и трофеи Бена переместились в подвальное помещение, созданное специально ради этой цели.

Если собственная жизнь вызывала у Малабар чувство, близкое к эйфории, то моей она была гораздо менее довольна. Своим переездом в Нью-Йорк я поставила под удар ту уникально современную семью, которую она создала: мать и дочь замужем за отцом и сыном. По ее словам, Бен переживал за Джека и опасался, что будет реже видеться с сыном, если я не буду помогать заманивать его в гости по нескольку раз в году. Малабар не хотела, чтобы ее муж был несчастлив.

Впервые приехав в мой новый дом, мать не упустила возможности дать мне взглянуть на мою обшарпанную квартирку ее глазами. Всегда разборчивая, когда речь шла об эстетике быта, она едва успела переступить порог, как ее взгляд скользнул по углам с облупившейся краской, по электрическим розеткам цвета глины и пыльным стеклам, по одинокому светильнику в кухне, на дне плафона которого валялась пара дохлых мух.

– Я знаю, – опередила я ее. – Над ней надо поработать. Хорошенько вычистить. Нежно и ласково позаботиться.

Малабар заглянула в нишу без окна, которая вмещала мою спальню и две стопки книг, все – подарки Марго, служившие импровизированными тумбочками. Шумно вздохнула.

– Я планирую заказать сюда стеллажи от пола до потолка, – сказала я, указывая в сторону прихожей. – А когда у моих книг будет постоянное жилье, обзаведусь настоящими тумбочками.

Но не успела я договорить, как внимание матери снова переключилось. Ее взгляд метнулся мимо основной жилой части квартиры дальше, в кухню, к запертой на засов двери, ведущей на площадку заржавелой пожарной лестницы; там я планировала по весне посадить помидоры. Под критическим взглядом Малабар дворик под окном преобразился в свалку, а единственное большое дерево, чья густая крона, как мне представлялось, будет раскрашивать мои окна зеленым в теплое время года, превратилось в выставку пластиковых магазинных пакетов.

– Я надеюсь, здесь хотя бы тихо? – спросила мать. Ее голос звучал обескураживающе нейтрально.

– Очень тихо, – заверила я. – И лавка Калустяна всего в одном квартале.

Словно близость этой квартиры к любимому магазину специй моей матери делала ее более привлекательной.

Малабар привезла с собой сыр, крекеры и все необходимое для «пауэр-пэка»: бурбон, вермут, шейкер и даже лимон для украшения бокалов. Планировалось выпить по коктейлю у меня дома, а потом встретиться за ужином с Беном. Для коктейлей было рановато, но темы для разговора никак не находились, и я видела, что матери нужно чем-то занять руки. Когда она удалилась в кухню, чтобы начать приготовления, я мысленно перебрала те уродства, на которые она там наткнется: рассыпающаяся копировальная бумага в ящике для приборов, голубая пластиковая формочка для льда, разболтанные ручки шкафчиков…

Раздалось резкое «ка-чик-ка-чик» коктейльного шейкера.

– Бокалы для мартини? – с фальшивой жизнерадостностью окликнула меня Малабар. – Доска для сыра?

– В списке следующих покупок, – отозвалась я, доставая вместо названного винные бокалы и большую тарелку. Пять лет назад моя мать настаивала, чтобы мы с Джеком приобрели хрустальные аксессуары «Тиффани». Мы отказались. Вся эта официальная барная фанаберия казалась нам абсурдно старомодной.

– Помяните мое слово, – говорила нам Малабар в то время. – Вы еще поблагодарите меня за то, что у вас есть полный набор хрусталя от «Тиффани» вместо разношерстных ваз ручной работы, которыми вы никогда не будете пользоваться.

Теперь же я начинала все с нуля. В моей кухне было шаром покати. Чувство вины заставило меня оставить в Сан-Диего все – весь фарфор, столовые приборы, бокалы для мартини, сырные доски; даже семейные картины и фотографии. Я все еще могу вернуться, – думала я. – Или Джек может переехать сюда. Мы оба поддерживали хрупкую жизнь этих возможностей.

Вскоре мы с Малабар расположились на моем диване, потягивая коктейли и подавляя владевшие нами сильные чувства. Я обнаружила, что напиться самой было лучшим способом справиться с пьянством матери. Сегодня ее высокомерие вызвало у меня тревожность и стеснение, и бурбон расслаблял меня изнутри.

В скором времени Малабар перелила второй большой шейкер «Манхэттена» в наши бокалы и откашлялась.

– Ренни, я должна спросить: как именно ты намерена содержать себя?

Переехав в Нью-Йорк, я бросила все – стабильную работу, ипотеку на разумных условиях и мужа, у которого был неплохой доход. Я сглотнула и замешкалась. Мне пока не было ясно, как я с этим справлюсь. Кое-какие сбережения имелись, но немного.

– Ну, я надеюсь пробиться в журналистику, – осторожно ответила я.

Это ее насмешило.

– Не самый очевидный путь к хорошим заработкам, – заметила она.

Я проходила неоплачиваемую стажировку в Paris Review, а еще работала фактчекером в одном журнале о путешествиях, за что мне платили меньше половины той суммы, которая требовалась для оплаты квартиры.

– Я знаю, со стороны все это выглядит не радужно, мама, но я встану на ноги, – сказала я с большей уверенностью, чем у меня имелось. По правде говоря, одна мысль о творческой карьере любого рода делала меня счастливее, чем я была все последние… не помню сколько лет. – По крайней мере, я больше не в депрессии.

– Это-то замечательно, дорогая. Мне просто любопытно, как ты собираешься оплачивать квартиру. – Малабар отхлебнула коктейля. – Я собираюсь совершенно четко дать тебе понять: мы с Беном не имеем никакого намерения содержать своих взрослых детей.

И внезапно мне стала ясна цель ее приезда.

– Я же не просила у тебя денег, правда?

Но и мать, и я знали, что она была моим запасным планом. Я всегда верила, что смогу рассчитывать на нее, если мне понадобится помощь.

– Пока – нет, – уточнила она, – но ты принимаешь довольно серьезные решения, не беря в расчет остальную семью. Так что просто изволь понять, что ты должна полагаться на себя. – Малабар снова откашлялась, как бы намекая, что это еще не все. – И если ты думаешь, что я позволю растратить ожерелье моей матери на поддержание твоего нового богемного образа жизни, то лучше сразу забудь. Оно отправится прямо в музей, где ему и место.

Было такое ощущение, будто мне отвесили пощечину.

Но и это было еще не все. Далее она рассказала мне, что они с Беном решили передать семейный гостевой дом в полное распоряжение Питера.

– Все очень просто: мы больше не хотим заморачиваться со сдачей в аренду, а твой брат может позволить себе эксплуатационные расходы и уплату налогов.

Мой брат получил степень MBA в Келлогге и уже заработал состояние как консультант по менеджменту, специализирующийся в телекоммуникациях. Малабар жестом обвела мою квартиру – доказательство моей неспособности быть продуктивным членом общества.

Я даже пожалела, что у меня не вполне ясная голова. Все это застигло меня врасплох. Думала, что мать как минимум даст мне возможность пользоваться этим домом по паре недель каждое лето. Она же знала, как сильно я люблю Кейп-Код.

Я пару секунд сидела молча. Потом…

– Мама, – сказала я, – думаю, тебе надо уйти.

Лицо матери стало ледяным.

– Я уйду тогда, когда буду готова, – отрезала она, однако тут же поднялась и пошла в кухню собирать вещи. Раздалось дзиньканье подтаявшего льда, задевавшего стенки шейкера, когда она его опорожняла. К тому времени, как она вернулась ко мне, лицо ее было преображено гневом.

Я была свидетелем дурного настроения Малабар столько раз, что и не сосчитать – знала, как в эти моменты прищуриваются ее глаза и приподнимается подбородок, – но ни разу на моей памяти мне не приходилось становиться единственным объектом ее ярости. Она стояла достаточно близко ко мне, чтобы ощущать ее дыхание кожей лица. Мне вспомнилась легендарная драка, которая случилась между ней и ее собственной матерью около двадцати пяти лет назад. Малабар не раз признавалась мне, что ей хотелось убить Вивиан в этот момент, рассказывала, как схватила мать руками за горло и сжала. Я до сих пор не понимаю, как моя бабушка, будучи на десять килограммов легче и на семь сантиметров ниже дочери, нашла в себе силы отбросить ее так, что та полетела спиной прямо в каменный камин. То лето Малабар провела в гипсе на всю ногу, хотя говорила всем, включая моего отца, меня и Питера, что вывихнула колено, вставая с кровати.

И вот мне удалось разбудить в Малабар глубинную ярость. Ее оскорбленный вид, казалось, был предвестником физического насилия. Я была готова к тому, что она меня ударит.

Вместо этого моя мать сказала:

– А тебе когда-нибудь приходило в голову, Ренни, что я не желаю видеть тебя рядом с собой?

Учитывая все комплименты и добрые слова, которые мать говорила мне за свою жизнь – а их было немало, – кажется несправедливым то, что мой мозг сформировал столь глубокое ущелье вокруг этого конкретного предложения. Почему оскорбление остается с нами навеки, в то время как любовь и похвала утекают сквозь пальцы, точно вода сквозь сито? И по сей день этот оскорбительный момент вспоминается мне легче, чем почти любой другой.

Нет, мне не приходило в голову, что она не желает видеть меня рядом с собой.

Ни разу.

Я думала, что моя мать любит меня так же, как я люблю ее: с единственной в своем роде и слепой преданностью. Она была для меня всем; она была важнее, чем любой партнер, включая и того мужчину, за которого я вышла замуж.

Но я проглядела тот простой факт, что теперь, когда у Малабар наконец-то был Бен, этот дорогой ценой доставшийся приз, я ей больше была не нужна. Моя вспомогательная роль в ее романе была отыграна, и мать хотела, чтобы я убралась с этой чертовой сцены. Я слишком много знала о прошлом, слишком много знала о том, как она приобрела все, что у нее теперь было. Малабар довела пьесу до дивного финального акта, и сейчас настала пора для развязки, а не для нового сюжетного поворота про несчастную судьбу дочери. Если важнейший драматический вопрос «а оно того стоило?», то Малабар ответила «да». Если все, что я успела прочесть, спрессовать в одну истину, то эта истина была такой: счастливые концовки – они не для всех. Кто-то всегда оказывается за кадром финальной торжественной сцены. На сей раз этим кем-то была я.

* * *

После того ужасного вечера мы с матерью редко разговаривали и еще реже виделись. Приключения Малабар и Бена продолжались, и месяцы складывались во времена года, а те – в годы. В редких случаях, когда приезжала на Рождество или день рождения, я оставалась только на ужин, а не на неделю и редко задерживалась даже на весь вечер. Формально у меня по-прежнему была мать, но я во всех отношениях чувствовала себя сиротой без матери. Все следующие десять лет мой отец в августе уезжал на неделю-две в свой дом в Труро, так что я получала в свое распоряжение его дом на Кейп-Коде, в том месте, которое по-прежнему любила больше любого другого, несмотря на сложные воспоминания, связанные с ним.

Хотя это отделение было болезненным, его надо было провести давным-давно. Доктор Б. была права – в идеальном мире мне следовало бы сбежать из дома еще в отрочестве, лет на пятнадцать раньше, а моя мать должна была поддержать меня в этом решении и самостоятельно выпутываться из огорчений, которые причиняла ей моя новообретенная независимость. А вместо этого в том самом возрасте, когда мне следовало освободиться, Малабар привязала меня к себе своей тайной. И хотя инициатором нашей нездоровой динамики была она, я сама сделала все, чтобы ее упрочить.

Наконец-то у меня появилась возможность изменить свою жизнь. Я оставила дом, прежнюю карьеру, мужчину, которого нежно любила. Если бы не пересмотрела радикально свой путь в этом мире, то вся поднятая мною буря пропала бы зря. Мне нужно было разобраться в том, что происходило вокруг меня – равно как и внутри меня. Я пообещала себе, что буду бдительной; буду обращать внимание на свои сновидения и на то, в какие дебри забредает мой разум днем. Я постепенно вернулась к своей привычке ежедневно вести дневник, не столько ради хроники событий, сколько для того, чтобы собрать и упорядочить свои мысли. Мои ежедневные записи превратились из признаний в откровения. Я хотела понять, что случилось со мной и почему сделала то, что сделала. А главное, я не хотела идти по жизни, не сознавая, как мои поступки воздействуют на других. Я не хотела становиться Малабар.

Я продолжала читать, как одержимая, в основном романы, но не брезгуя и нехудожественной литературой, произведениями Джоан Дидион, Сьюзен Зонтаг, Генри Миллера. Часто мне самой казалось, что я – книжный маньяк. Отчаянно желая обогатить благодаря книгам свой внутренний мир, я иногда едва запоминала прочитанное, однако подсознательный эффект бесчисленных предложений ощущался как кумулятивный, напоминая повторяющиеся сны. Одна подруга, заметив разбросанные по моей квартире карточки, подарила мне старинную картотеку, сильно потертую, с обтрепанными уголками, чтобы вложить в нее все эти кусочки надежд и впечатлений. Я продолжала заставлять себя заучивать значения слов и их применение. Чем больше слов у меня было, тем точнее я была способна передавать свои мысли.

Но по-настоящему сбросить смирительную рубашку прошлого мне помогла вновь обретенная преданность дружеским отношениям. У Аристотеля есть знаменитое высказывание: в зеркале дружбы люди способны увидеть себя так, как невозможно ни в каких иных условиях. Такое откровение случилось со мной благодаря Кире, Марго и другим драгоценным подругам. Одна за другой поднимали они свои зеркала, и я могла увидеть себя их глазами. Может быть, не такая уж я и ужасная; может быть, даже сострадательная, умная и немного забавная. В прошлом, когда Малабар была моей лучшей подругой и единственной любовью, наша тайна держала меня в изоляции, не давала никому полностью узнать меня. Теперь я раскрывалась, позволяя себе быть по-новому уязвимой и принимать общество, любовь и утешение друзей.

Марго продолжала присылать мне книги и всегда специально оставляла в расписании время для наших долгих, полезных для души телефонных разговоров. Я также проводила несчетные часы с Кирой, которая зарабатывала себе имя как иллюстратор, чьи любовь и беседы активизировали мои мысли о цели и жизни. Были у меня и другие друзья, и немало. У каждого имелись свои былые травмы, которые можно было больше не скрывать, потому что теперь друг у друга были мы. Отдыхая душой в этих отношениях, я чувствовала себя надежно пришвартованной в стремительном потоке жизни. Одиночество и депрессия, которые терзали меня все десятилетие с двадцати до тридцати лет, наконец закончились. Я научилась быть другом самой себе.

Глава 24

Осенью 1995 года мне исполнилось тридцать лет. Благодаря ряду нечаянных и подстроенных коллизий меня представили Фрэнсису Форду Копполе – прославленному режиссеру «Крестного отца» и «Апокалипсиса сегодня», – и мы обсудили возможность совместного открытия литературного журнала. В результате этой и других бесед, которые последовали за первой, родился журнал Zoetrope: All-Story. Абсолютно ничто в моем резюме не указывало, что я – подходящий человек для такой работы. У меня не было ни обширной картотеки литературных контактов, ни профессиональной истории издательского успеха. Я ничего не знала о циркуляции или дистрибуции, о закупке бумаги или поиске типографий, о найме художников или приобретении материала у литературных агентов.

Но я выросла в семье писателей, у меня было свое ви́дение успеха для этого журнала и уверенность в том, что я смогла бы создать нечто оригинальное и свежее. Я вкладывала всю себя в свою новую работу, часто засиживаясь над ней до полуночи, а то и дольше, и какая-то часть меня считала, что только литературные достижения могут оправдать тот хаос, который я устроила во всей остальной жизни. Если за свою трудовую этику я должна была поблагодарить отца, то примером решительности оставалась для меня моя мать: если хочешь чего-то достаточно сильно, то пойдешь на все, чтобы добиться этого. Точка. Я наконец нащупала опору в литературном мире; оставалось просто не терять сосредоточенность на каждом последующем шаге и не смотреть на вздымавшуюся впереди гору.

Мы с Джеком расходились в стороны, сближались и снова расходились; это повторялось снова и снова, и каждый новый цикл позволял нам отважиться ступить чуть дальше в мир без другого. Наши телефонные разговоры и встречи стали менее частыми, и в какой-то момент этого пути мы договорились, что будем встречаться с другими людьми, пробовать жить как одиночки, при этом оставаясь в браке. Наша непростая ситуация была странной: ничто в ней не казалось до ужаса неправильным, но и правильным не казалось тоже. Важнейшей проблемой для меня был вопрос, сумею ли я стать тем человеком, которым хочу быть, – человеком творческим, открыто ищущим смысла, не выходя за ограничения нашего брака. Я в этом сомневалась. Джек же просто хотел жить своей жизнью, а не бесконечно изучать ее во всех подробностях. Мы были по-разному скроены. В августе 1997 года, через четыре года после того, как начали жить в разных концах страны, мы договорились развестись, пообещав друг другу остаться близкими людьми.

Решив, что лучше всего донести эту новость до родителей лично, мы с Джеком вместе приехали к ним на Кейп-Код в начале 1998 года. Надеялись рассеять их страх перед возможным распадом семьи, показав им, что остаемся друзьями и хотим друг для друга только самого лучшего. Наше расставание не расколет семью. Мы способны вести себя цивилизованно на праздничных сборищах; более того, будем по-настоящему рады видеть друг друга.

К этому времени Малабар и Бен были женаты чуть больше четырех лет, и хотя моя мать так до конца и не простила его за то, что он остался с Лили, когда тайное стало явным, их страстной любви это ничуть не уменьшило. У них легко установился домашний распорядок с традиционными ролями: Бен смешивал коктейли, разводил огонь, жарил мясо; Малабар управляла домом, расписанием светской жизни и всем остальным. И хотя моя мать проводила теперь намного меньше времени в кухне, она не растеряла умения словно играючи готовить выдающиеся блюда. В этот вечер к столу были поданы запеченные отбивные из ягненка, табуле из булгура и тушеные зеленые овощи – сочный и сытный ужин.

Вскоре после того, как все мы заняли места за столом, Джек откашлялся и произнес красноречивый монолог о том, что, несмотря на теплые чувства, которые мы с ним испытываем друг к другу, мы окончательно решили идти дальше каждый своим путем.

– Вы уже подали документы? – спросила мать.

Хотя мы с матерью по-прежнему были холодны друг с другом – та размолвка, что произошла между нами в моей квартире, всегда живо вспоминалась мне, когда мы были вместе, – прагматичность ее вопроса застала меня врасплох.

– Пока нет, – ответила я. – В смысле, мы планируем скоро это сделать, но хотели вначале сообщить вам.

– Что ж, слава богу, что это решение наконец принято. – Бен с глухим стуком уронил на стол свои крупные руки. – Наверное, еще год этого чистилища я бы не вынес. – Он потянулся за мятным соусом и полил им свою отбивную. – Малабар, ты превзошла саму себя, как и всегда.

– Правда, фантастическая получилась ягнятина? – подхватила мать. – Она из Новой Зеландии, можете себе представить? – А потом добавила вполголоса: – Мы купили ее в «Костко».

Мы с Джеком несколько лет прожили на разных побережьях, так что мне не следовало удивляться тому, что наши родители предвидели кончину нашего брака. И все же я ожидала более эмоциональной реакции, не говоря уже о заверениях в любви и поддержке. Новость о том, что наш брак официально завершен, не только не смутила Бена и Малабар, – им даже неинтересно было продолжать обсуждать эту тему.

Зато их бесконечно интересовал скандал, разворачивавшийся в клинтоновском Белом доме. Малабар всесторонне разбирала улику – пятно на голубом платье Моники Левински. Бен распространялся о беспредельном либидо Билла. И оба предавали остракизму Хиллари за ее непристойные амбиции, которые каким-то образом, по их мнению, делали ее виновной в похождениях мужа.

– Вот знаете, что меня на самом деле бесит? – с отвращением сказал Бен.

Малабар отложила вилку и воззрилась на мужа со всем вниманием.

– То, что никто не задумался о благополучии Челси, их дочери. Ни на одну минуту! – сказал мой отчим.

Мать только покачала головой.

Джек сжал под столом мое колено, и мы встретились взглядами. Это был тот аспект тайного романа наших родителей, который всегда вызывал наибольший ужас у Джека: не предательство ими своих супругов, не изощренность их обмана, а то, что они использовали меня для организации своих отношений и так и не признали, что это причиняло мне боль.

В Джеке словно захлопнулась внутренняя дверь. Я видела это по его глазам. Он простил родителям их любовную историю и примирился с поспешным браком, но это было уже слишком.

– А знаете, что бесит меня? – сказал он так спокойно, будто осведомлялся о погоде. Свернул салфетку и положил ее рядом с тарелкой. – Лицемерие.

Потом Джек поднялся, кивком попрощался со мной и вышел из-за стола и дома на Кейп-Коде – навсегда. В последующие годы Джек продолжал видеться с отцом, но, насколько мне известно, ни разу больше не появлялся в нашем семейном доме и любой ценой избегал общения с Малабар.

Во мне и близко не было такого самообладания, какое было у Джека. Зная, что извинений, которых я жаждала, не будет никогда, я рассердилась на себя за глупую мысль о том, что задолжала им личный визит. Бросила какую-то едкую фразу, заставившую Бена и мою мать качать головами в растерянности – несомненно, из-за моей неблагодарности, – и оставила их вдвоем.

* * *

Когда мой развод с Джеком был оформлен окончательно, я принялась наверстывать упущенное время. Отдав всю юность и бо́льшую часть молодости фиксации на любовных перипетиях матери, я сосредоточилась на собственных желаниях, и это вызывало во мне душевный трепет. Наконец-то жила той жизнью, которой хотела, и чувствовала, что в этой игре все козыри в моих руках. Журнал, зачатый и родившийся в моей крохотной квартирке, теперь обзавелся солнечным офисным помещением, постоянным штатом из четырех человек и солидным тиражом. Он не только давал старт карьерам начинающим писателям, но и получил множество наград, в том числе национальную журнальную премию National Magazine Award за лучшую беллетристику в 2001 году. Я переехала в большую и светлую квартиру с одной спальней в Лондон-Террас, комплексе жилых зданий, где селились в основном люди искусства и жила Кира.

Намного более опытная в отношениях с противоположным полом, Кира воспринимала рассказы о моей любовной и социальной жизни с доброй долей юмора. Я не слишком заморачивалась последствиями, и неудачные свидания развлекали меня не меньше, чем удачные, поскольку они давали пищу нашим разговорам, затягивавшимся допоздна. У меня порой случались отношения, одни недолгие, другие чуть более длительные – непризнанный ученый, бесчестный актер, творческий менеджер со вспыльчивым нравом, – и все как на подбор нездоровые. Меня тянуло к мужчинам, которые, как и я, выросли в дисфункциональных семьях и сторонились обязательств.

Потом в 2002 году я отправилась на свидание вслепую с мужчиной по имени Ник Кин. К тому времени у меня за плечами было уже немало таких свиданий, поэтому на многое я не рассчитывала. Ник заботливо выбрал место, удобное для меня: бар прямо через улицу от моего офиса. Если бы он оказался женатым, алкоголиком, самовлюбленным типом или всем вышеперечисленным сразу, я могла бы с легкостью соврать, что меня ждут на рабочем месте, и ускользнуть обратно в офис.

Но Ник не был ни тем, ни другим, ни третьим. Сорок один год против моих тридцати шести; умный, привлекательный. И мы легко завязали разговор, обмениваясь историями из семейной и профессиональной жизни. Ник вырос в городке Кингстон, расположенном в двух часах езды от Нью-Йорка вверх по течению Гудзона. Он воспитывался в католической семье, обожал своих родителей и хорошо ладил с пятью братьями и сестрами. У нас было шокирующе мало общего.

– Наверное, ты могла бы назвать мое детство скучным, – сказал он.

С тем же успехом Ник мог вырасти и в монтанской глуши без электричества – настолько чужда мне была его стабильная жизнь. Он рассказывал истории о семейных отпусках, когда восемь детей – старшие Кины разрешали своим отпрыскам брать с собой друзей – втискивались в один «универсал» и ехали во Флориду, до которой, на минуточку, больше двадцати часов пути. И вспоминал он об этом так, словно ничего лучше быть не может. Детство Ника казалось настолько здоровым, что я не могла придумать к нему ни одного вопроса. Было ясно, что мы никак не пара. Ник был по профессии финансистом, ходил в костюме с галстуком. Я уже представляла, что будет происходить этим вечером: пара коктейлей, легкий разговор, быстрый поцелуй в щеку и прощай навсегда. Мне не терпелось позвонить Кире; она оценит эту историю.

При всем при том в Нике не было ничего сомнительного. Я получала удовольствие от нашего разговора и не особенно спешила уйти. К тому же чем больше я думала о его истории, тем меньше мне в нее верилось. Да есть ли на свете хоть один человек, который может похвастаться абсолютно счастливым детством? В моем уме сформировалась задача. Я дам себе час на то, чтобы расколоть своего кавалера и вызнать его темные тайны. Я улыбнулась Нику, изучая его. У него было доброе лицо, темные волосы, серебрившиеся сединой виски, улыбчивый рот и доверчивые темные глаза, которые искрились, когда он смеялся.

Чувствуя мой скептицизм, он сказал:

– Зато я ухитрился вляпаться в колоссально несчастливый брак, если что.

Но даже у этого ужасного брака была своя светлая сторона: двое замечательных мальчишек, девяти и двенадцати лет. Однако Ник даже не догадывался, что существование этих мальчиков вколотило еще один гвоздь в гроб нашего возможного будущего – и совсем не по тем причинам, о каких вы могли бы подумать. В детстве я знакомилась с женщинами, с которыми встречался мой отец, и все они были великолепны. Но я неизменно привязывалась к ним сильнее, чем он, и, когда эти женщины исчезали с горизонта, я была безутешна. У меня и в мыслях не было поступать так с детьми другого человека.

Когда выделенный на расследование час истек, я так и не смогла ничего накопать. Перерыла все, что могла, а осталась с пустыми руками – ни тебе сокровищ, ни трупов. Все наше свидание целиком оставило у меня до странности приятное впечатление. Ник был теплым и милым – и, насколько я поняла, уже без ума от меня.

Как жаль, что я больше никогда его не увижу!

– Я тоже была замужем, Ник, – сказала я, когда вечер подходил к концу. Официантка только что принесла наш счет; Ник взял его со стола и сунул в папочку три банкноты.

– Без детей? – спросил он.

– Без детей, – подтвердила я, улыбаясь. – На самом деле это забавная история. Вместо общих детей у нас с моим бывшим мужем были общие родители, – я помолчала, давая ему время переварить эту информацию. – Девять лет назад моя мать вышла за его отца.

Я не горжусь тем, что время от времени позволяла себе щегольнуть этой фразой ради пущего эффекта – либо чтобы поддержать разговор, либо чтобы положить ему конец. В данном случае она была сказана для того, чтобы Ник сообразил: я в его историю не вписываюсь. Мне нужно было дать этому славному человеку понять, что наше свидание на этом официально окончено. Я никогда не познакомлюсь ни с его сыновьями, ни с его идеальной семьей; пропасть между нами просто слишком широка, чтобы думать о том, как ее перейти.

Чтобы сообразить, что к чему, человеку всегда требуется немного времени, и Ник не был исключением. Я наблюдала, как его брови сперва нахмурились, пока он обдумывал эту информацию, а потом поднялись, когда пришел к ошеломительному выводу: мой бывший муж был моим сводным братом.

Исторически так сложилось, что собеседники реагировали на это одним из двух вариантов: попыткой сострить или торопливым бегством. Ник не сделал ни того, ни другого. Казалось, он, наоборот, проникся сложностью моей афористичной фразы.

– Я тебе позвоню, – сказал Ник, целуя меня в щеку на прощание.

Когда день или два спустя Ник действительно позвонил, я была в аэропорту Ла-Гуардия, дожидалась рейса в Калифорнию. Направлялась туда, чтобы лично сказать Фрэнсису Копполе, что планирую расстаться с журналом, который мы с ним создали. У нас за плечами были замечательные семь лет, но Фрэнсис хотел перенести штаб-квартиру в Сан-Франциско, а у меня теперь вся жизнь была в Нью-Йорке.

Так совпало, что я как раз перед его звонком закончила короткий разговор с другим мужчиной, с которым ходила на свидания, чья семейная история была для меня более привычной: разведенные родители, большие проблемы с матерью. Мы с ним успели встретиться всего пару раз, но уже начали играть в знакомую игру «кошки-мышки»: если я казалась заинтересованной, он давал задний ход; если я вела себя безразлично, он переходил в наступление. Он все еще не разлюбил свою бывшую подругу, и меня это, разумеется, возбуждало.

– Привет, Эдриенн, это Ник Кин.

Очевидно, отпугнуть его мне не удалось.

– Привет, Ник Кин, – сказала я, – и не успела оглянуться, как мы с головой нырнули в серьезный разговор. Я с удивлением поймала себя на том, что рассказываю Нику о том, какое огромное чувство утраты ощущаю, отказываясь от своего литературного журнала. Мы проговорили двадцать минут, а потом – неожиданно – у меня перехватило горло от эмоций.

– Мне пора идти, – сказала я, застеснявшись.

– Послушай, я понимаю, что мы едва знаем друг друга, но не могла бы ты позвонить мне, когда приземлишься в Сан-Франциско? Просто чтобы я знал, что ты благополучно долетела.

Террористическая атака 11 сентября произошла считаные месяцы назад.

– Позвоню, обязательно, – пообещала я. – Спасибо, что ты об этом попросил, – добавила я. – Очень мило с твоей стороны.

Все шесть часов полета я сидела у иллюминатора, смотрела сквозь овальную амбразуру на просторный небосвод и размышляла об этих двух телефонных звонках и о двух мужчинах, с которыми разговаривала: один нерешителен, другой полон энтузиазма. В том, как сошлись во времени эти разговоры, разделенные меньше чем пятью минутами, было нечто, создавшее у меня ощущение, что вселенная требует моего внимания.

Слова Марго звенели в моей голове: У тебя только одна жизнь, Ренни.

Вот именно, моя одна-единственная жизнь. Мне было тридцать шесть лет. Существовали и другие варианты. В тот момент я решила освободить место для иного сценария будущего – того, который включал в себя Ника Кина.

Глава 25

Я и не знала, что возможны романтические отношения без драмы. Любовь в моем понимании всегда была чем-то непостоянным и мимолетным. От родителей я усвоила, что, когда твое судно дает течь, надо найти спасательную шлюпку и покинуть корабль. С Ником я ощущала сильнейшее сверхъестественное слияние вожделения и любви и плюс к тому железную уверенность в глубокой привязанности.

Я вышла замуж за Ника в 2005 году, спустя чуть больше десяти лет после отъезда из Калифорнии. (Джек, который все это время оставался моим другом, присутствовал на нашей свадьбе вместе со своей новой партнершей.) Мы с Ником очень хотели создать настоящую семью, и поскольку в перспективе были дети, я жаждала вернуться в свой семейный дом у залива Наузет. Орлеан был тем местом, где я училась плавать, ездить на велосипеде и ловить полосатого лаврака. Там случился мой первый поцелуй и впервые разбилось мое сердце. Один только аромат отлива переносил меня в длинные летние дни, когда мы с братом ловили мальков в приливных заводях. Я хотела, чтобы мои дети познали все это, обрели такую же крепкую связь с этой землей.

Это желание придавало мне храбрости, и скопив наконец денег, я доказала матери, что мне можно разрешить делить гостевой дом с братом. Тогда я не учитывала чувства Питера, убедив себя, что финансовое благополучие брата сделает его неуязвимым для обид. Он ведь мог бы просто снять другой дом на остаток лета, думала я. Черт, да он мог бы его купить! Я напоминала себе, что Питеру было наплевать, когда из дома выдворили меня. Но, несмотря на мои рациональные выводы, Питер обиделся, и мои маневры подлили масла в огонь всегдашнего соперничества. Наша верность всегда принадлежала Малабар, а не друг другу; мы росли, точно лианы, готовые задушить друг друга ради солнечного света.

* * *

Мне было тридцать девять лет, когда мы завели детей; я родила дочь, а потом, три года спустя, сына. Все предшествующее десятилетие я пребывала в уверенности, что окончательно разобралась со своими отношениями с Малабар, но рождение детей избавило меня от этой иллюзии.

Пока Ник не вложил нашу новорожденную дочь в мои руки, я не сознавала, что мир способен измениться так внезапно. Я понюхала ее младенческую головку, и этот пьянящий аромат, казалось, выжег новые нейронные пути, выпустил на волю мысли и эмоции, для которых у меня не было системы отсчета. Ощущала ли то же самое Малабар, когда впервые взяла меня на руки? Или она была слишком поражена тем, что я появилась на свет в день рождения Кристофера? Я продолжала глубоко вдыхать, пытаясь запечатлеть в сознании душистый запах моей дочери. Теперь, когда эта малышка оказалась вне моего тела, я не знала, как мне поддерживать ее безопасность. Мною владели и любовь, и ужас. Потеря ребенка не была для меня абстрактной идеей. Это случалось с людьми, которых я знала. Это случилось с моими родителями.

Когда врач закончил зашивать мой живот, меня выкатили из операционной в лифт; новорожденная дочка лежала у меня на груди, Ник шагал рядом. Двери лифта, звякнув, разъехались, и оказалось, что по другую их сторону нас ждут Бен и Малабар. Когда мать шагнула к каталке, стремительный поток эмоций подхватил меня, и я преисполнилась странной надежды, что моя дочь обладает способностью исцелить нас.

Теперь я была матерью этого ребенка – и при виде собственной матери ощутила приступ тревоги, от которого к горлу подступили рыдания.

– Я люблю тебя, Ренни, – шепнула мне Малабар. Потом перевела взгляд на лежащего на мне младенца и выставила указательный палец, приласкав его тыльной стороной щечку моей дочери. – Привет, внученька.

Я была уверена, что этот новый человечек, столь явно зависящий от нашей коллективной любви, обладает способностью проявить в нас все лучшее. Это всего лишь вопрос времени – когда мы с Малабар, имея общей целью создание лучшего будущего для следующего поколения, призна́ем свое прошлое. Я воображала, что мать вскоре придет ко мне и объяснится. Мне нужно было так много сказать Малабар, но, когда я открыла рот, чтобы заговорить, мои всхлипы превратились в задыхающиеся рыдания.

– Золотко, с тобой все в порядке? – спросила мать.

Я попыталась успокоить ее, но на самом деле мне нужно было, чтобы это она успокаивала меня. Я была не в порядке. Я всю свою жизнь ждала, когда же Малабар начнет по-матерински нянчиться со мной, а теперь, с этой малышкой в моих объятиях, для меня уже было слишком поздно.

Я начала дышать судорожными мелкими вдохами, багровея лицом. Я задыхалась. Бросила взгляд на встревоженного Ника. Мне никак не удавалось набрать достаточно воздуха. Какая-то тяжесть навалилась на меня и не давала вдохнуть полной грудью.

Медсестра отреагировала моментально, отправив Малабар и Бена обратно на скамью в коридоре и развернув каталку к моей палате.

– Дыши, – жестко приказала она, хватая меня за плечи и легонько встряхивая. – Слушай меня, Эдриенн. Успокойся и сделай медленный, глубокий вдох.

И я наконец вдохнула.

Она вкатила меня в палату.

– Что это только что было? – спросила я, едва овладев собой.

– У тебя была паническая атака, – ответила она.

В ответ на мой непонимающий взгляд добавила:

– У тебя была гипервентиляция легких. Когда больше воздуха попадает внутрь, чем выходит наружу.

– Но почему?

Медсестра пожала плечами; она еще и не такое видела.

– Может быть, это как-то связано с анестезией. Кесарево сечение – серьезная полостная операция. Не волнуйся. Теперь все в порядке.

Глаза моей дочери были открыты. Я подоткнула угол больничной пеленки обратно в сверток и снова понюхала ее головку. Рука Ника лежала на моем плече.

Может, конечно, дело было и в анестезии, но, когда я впервые увидела свою мать – когда лежала на каталке, вскоре после того как меня вскрыли, чтобы извлечь на свет ее внучку, – прошлое настигло меня. У меня случилось видение вроде тех, которые описывают люди, побывавшие на пороге смерти. На один краткий миг передо мной словно поднялся занавес. Я увидела длинную вереницу людей, безликих в отдалении, все более знакомых по мере приближения: моих прадедов и прабабок, дедушек и бабушек, родителей. Я стояла впереди этого ряда человеческого домино со своим младенцем на руках, и когда мои предки позади меня начали опрокидываться, они приводили в движение следующее поколение. Спасения не было: их общая масса сокрушит и меня, и моего ребенка.

Я начиналась как яйцеклетка внутри Малабар, так же как она начиналась как яйцеклетка внутри Вивиан, и так далее; каждая из наших судеб брала начало из глубин существа наших матерей. То немногое, что я знала о своих «пра-» и «прапра-», строилось на двух-трех бесспорных фактах, чуть расцвеченных, быть может, стеснительной улыбкой на зернистой фотографии, подчеркнутым предложением в книге или письме. Конкретные подробности их жизней останутся неизвестными мне, как и подробности моей жизни – ребенку, которого я держала на руках. Но наша коллективная история будет формировать мою дочь, а по женской линии нашего рода передавалось пагубное наследство. Малабар была единственной матерью, которая у меня была, но она была не той матерью, которой хотела быть я.

Передо мной стоял выбор: я могла продолжать путь по накатанной дорожке, по которой сама бежала так долго, и передать это наследие дальше, словно эстафетную палочку, так же беспечно, как свои светлые волосы и хорошую кожу. И пусть потом моя дочь напрягает все силы, стараясь убежать от него. Она вырастет красивой, умной и проворной, какой была я, какими были ее бабушки, какими были до них ее прабабушки.

А еще я могла замедлить бег, перевести дух и вдумчиво поискать новый путь. Он должен был существовать, этот другой путь, и я была обязана найти его – ради своей дочери.

Глава 26

Вот вроде бы только что я держала на коленях своих напившихся молока младенцев, лаская шелковистые кончики их ушек и наблюдая, как ветер ерошит залив; а вот уже нетвердо держащиеся на ногах малыши превратились в долговязых детей, которые проносились мимо меня, бегая по песку, вспугивая стайки чаек и дутышей, кормившихся у кромки воды. Мои дети проводили лето на Кейп-Коде, как я и мечтала, строя крепости из плавника и прочесывая пляж в поисках «камешков удачи» – отолитов – и морского стекла. Они наблюдали, как поднимаются к поверхности киты, чтобы выдохнуть фонтан, как под нашей лодкой скользят мутноглазые акулы, как косяки луфарей преследуют лихорадочно мечущуюся рыбную мелочь. Они близко дружили с дочкой Питера, которая на год с небольшим младше моей дочери и примерно на столько же старше сына, и эта троица каждое утро встречалась у условленного валуна на пляже между нашими домами, который они назвали Скалой Кузенов. Мы с Ником отмечали их рост, вырезая бороздки на деревянной панели в нашем доме; выше, выше, выше тянулись они. Время совершало хаотичные скачки: медленные дни, быстрые месяцы, крылатые годы.

Мой свекор, возлюбленный патриарх большой и дружной семьи Ника, умер летом 2010 года. Мы с Ником к тому времени были вместе восемь лет, пять из них женаты, а нашим дочери и сыну было пять и два соответственно. Прямо перед похоронами его семейство обнаружило спрятанную в подвале старую металлическую коробку, запертую на замок. Выглядела она зловеще, и я испытала иррациональный страх перед тем, что могло найтись внутри, опасаясь тайн, которые мог хранить отец Ника. В моей семье запертый ящик мог скрывать только эмоциональную бомбу – внебрачную любовь, незаконных детей, постыдный фетиш. Но Кины были охвачены приятным предвкушением и отправились искать ключ. Ну, вот и все, – панически подумала я, когда племянники Ника открыли ящик. Я внутренне напряглась и заглянула внутрь. Но никакой бомбы там не оказалось. Никакой ужасной семейной тайны. Там была просто стопка любовных писем, которые мать Ника писала его отцу в период ухаживания.

Потом в феврале 2013 года Бен перенес обширный инсульт. Звонок раздался из Флориды, где они с Малабар много лет проводили зимы. Я не смыкала глаз вместе с матерью последние двое суток жизни Бена и была свидетелем того, как его душа вырвалась из тела в три тяжелых вздоха, оставив вместо себя труп. Бен ушел. Ему было почти девяносто пять, и он прожил в браке с моей матерью почти двадцать лет; их скандальный роман остался далеким воспоминанием.

Через два месяца после смерти Бена, через полтора года после того, как Марго поставили диагноз «боковой амиотрофический склероз», она приняла обдуманное решение завершить свою жизнь. Хотя она давно рассталась с моим отцом, Марго оставалась одной из моих самых близких подруг, и в этот последний год я часто ездила в Сан-Диего навещать ее. Мы регулярно разговаривали по телефону, а когда она уже не могла говорить, переключились на СМС. Что я буду делать без нее? Ответ пришел в ее последнем сообщении, набранном утром в день ее смерти: Где Нора Эфрон, когда она так нужна нам? Я поняла это так: «Радуйся хаосу, живи полнокровно, не сдавайся».

А потом, что шокировало меня сильнее всего, острый и живой ум Малабар постепенно начал отказывать ей. Хотя некоторое время она демонстрировала лишь легкую спутанность сознания – пропущенный визит к парикмахеру, пережаренный стейк, – я не видела в этой дезориентации того, чем она была. Задним умом я понимаю, что моя мать «поплыла» только тогда, когда не стало ее якоря – Бена.

Весной после смерти Бена я помогала Малабар перебираться из Флориды на Кейп-Код, заехав вначале в их квартиру в Кембридже, где мы провели пару дней, занимаясь эмоционально изматывающей сортировкой вещей ее мужа. Однажды вечером мы с ней решили выпить по бокалу вина в кабинете, и вдруг ни с того ни с сего моя мать упомянула фамильное ожерелье.

– Думаю, мне следовало бы просто отдать его тебе, – сказала она. – Сомневаюсь, что буду его еще носить.

– Ладно, – осторожно сказала я.

Малабар с любопытством взглянула на меня, потом вышла из комнаты и вернулась с пурпурным футляром. Она раскрыла его и положила на кофейный столик между нами.

– Вот, держи, – бесцеремонно сказала она.

Когда до меня дошло, что не будет никакого широкого жеста – никакой шкатулки внутри другой шкатулки, никакого страстного выражения любви, – я на миг почувствовала себя обделенной, несмотря на великое сокровище, которое мне только что вручили.

– Расскажи мне, как бабушка влюбилась в него, – попросила я, пытаясь самостоятельно создать для себя значимый момент. – Я обожаю эту историю.

– Кажется, это в Бомбее моя мать впервые положила на него глаз… – Малабар примолкла, сосредоточенно пытаясь вспомнить. – Она была дома, а мимо проходил разносчик…

– Разносчик?

За все годы, что я слышала эту историю, это был первый раз, когда в ней появился персонаж-разносчик.

Мать только отмахнулась. За последние годы она перенесла несколько малых инсультов и говорила теперь с запинками, часто используя слова, близкие по смыслу, но не точно передававшие то, что она имела в виду. Она продолжала историю, пока не добралась до знакомой концовки: мой дед, преклонив колено, делал предложение Вивиан во второй раз. Моя мать, их единственный ребенок, была свидетелем этой необыкновенной и ущербной любви.

В последовавшем молчании я взяла пурпурный футляр, разок повернула в руках и мягко закрыла крышку.

– Спасибо, мама. Это так много для меня значит…

– Что это ты делаешь? – фыркнула она, собственническим жестом кладя руку на бархатную коробку. – Оно твое, но это не значит, что ты можешь просто уйти с ним.

– Почему же нет? – Эти слова застали меня врасплох.

– Ну, в Нью-Йорке оно не будет в безопасности…

Теперь уже обе ее руки лежали на футляре, оказывая легкое сопротивление, удерживая его между нами.

– Конечно же, будет. – Я помолчала. – Мам, так ты даришь мне это ожерелье или нет?

– Дарю. Но все равно считаю, что тебе не следует его забирать.

– Если оно мое, – сказала я, быстро потянув футляр и высвободив его из хватки Малабар, – то я повезу его в Нью-Йорк и отдам на экспертизу.

– Ах, Ренни, – сказала мать, как будто я только что подтвердила ее самые большие подозрения. – Ты все еще не понимаешь. Это ожерелье бесценно. Оно не-оценимо.

Вернувшись в Нью-Йорк, я проявила должную добросовестность и нашла контактную информацию ведущего специалиста по индийским древностям при аукционном доме «Кристи». Но, вместо того чтобы сдать ожерелье на экспертизу, сунула его в самый дальний угол своего шкафа и постаралась забыть о его существовании. Полагаю, как и Малабар, я не хотела знать правду. Я знала: если моя мать была права и ожерелье действительно стоит миллионы, я когда-нибудь предам ее, продав его; мы с Ником были не настолько богаты, чтобы владеть вещью такой ценности. А если она ошибалась и ожерелье ничего не стоило, не думаю, что я смогла бы выдержать удар, узнав, что волшебная сказка, с которой я выросла, была плодом разнузданного воображения Малабар.

* * *

Следующим летом, всего через год после того, как моя мать овдовела, пятнышко на задней стороне ее предплечья, которое она считала укусом паука, оказалось куда более зловещим признаком. Местный дерматолог дал направление прямо к специалисту по меланоме в женскую больницу Бригэма в Бостоне, и я сопровождала ее весь этот напряженный день, пока мы ходили из кабинета в кабинет. Она побывала у дерматолога, онколога и хирурга и прошла позитронно-эмиссионную томографию. Онколог, разговаривая с нами под конец обследования, сказал, что у моей матери злокачественная меланома, и велел нам готовиться к худшему.

Пришибленная этим известием, я повезла Малабар обратно на Кейп-Код. Мы медленно ползли вперед в обычной для пятничного часа пик пробке. Мать молчала, глядя куда-то сквозь окно пассажирской дверцы. Я не могла понять, проникается она этой новостью или отрицает ее.

Там, на Кейп-Коде, Ник и дети ожидали моего возвращения. Мы планировали в выходные отпраздновать день рождения нашей дочери – дату, которая всегда отмечала и печальный, и радостный конец лета. Свет над маршами уже начал меняться, и в грядущие недели нам предстояло немало дел: закрыть дом, вытащить на берег наш «скиф» и грибовидный якорь, выполоть отплодоносившие кустики помидоров, расставить мышеловки в подвале. Я не представляла, как смогу оставить Малабар наедине с раком этой зимой.

– Хочешь поговорить? – спросила я.

Глубоко уйдя в свои мысли, она покачала головой.

Когда мы миновали Плимут, срединную веху на своем пути, я предприняла еще одну попытку.

– О чем ты думаешь, мама?

Она вздохнула.

– О Кристофере. Вот интересно, присматривает ли за ним моя мать.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла я.

– Да сама не очень-то понимаю, – ответила она. – Я просто надеюсь, что моя мать о нем заботится. Он был такой маленький, когда умер. Не знаю… моя мать… – Ее голос вдруг затих; в последнее время это случалось часто.

– Продолжай, – сказала я, подбадривая ее, чувствуя внезапное желание продолжить этот разговор, отчаянно нуждаясь в ощущении контакта с ней.

– Как бы это сказать? Я знаю, что моя мать любила меня, – проговорила Малабар, тщательно подбирая каждое слово, – но не так сильно, как любила себя.

Дыхание замерло у меня в груди.

Мы стояли на пороге того разговора, которого я ждала всю свою жизнь, того самого, о возможности которого я думала в день рождения дочери. Тем летом мне было ровно столько же лет, сколько было Малабар, когда Бен Саутер впервые поцеловал ее. Как мгновенно она решила изменить течение своей жизни в тот момент, повернув судно, чтобы поймать новый ветер, вместе со мной, запутавшейся в такелаже. Как я жалела, что не могу поговорить со своей матерью из того времени, в том возрасте, как сорокавосьмилетняя с сорокавосьмилетней, понять, о чем она думала в ту ночь, когда разбудила меня. Я думала о собственной дочери и пыталась вообразить обстоятельства, в которых могла бы поступить так же: Проснись, пожалуйста. Проснись. И не находила ни одного.

– То, что ты только что сказала о своей матери, мама, – проговорила я без тени обвинения в голосе, – именно это я чувствую к тебе. Я знаю, что ты любишь меня, но, может быть, не так сильно, как любишь себя.

Я выдохнула и сжала губы. Если Малабар рассердится или уйдет в оборону, то это случится сейчас. Она этого не сделала. Напротив, казалось, услышала меня. Наконец-то она даст мне его – час расплаты.

Я ощутила в себе смелость продолжить, несмотря на то что мой взгляд туманили слезы.

– Я всегда чувствовала, что у тебя на первом месте ты сама, со своей собственностью и страстями, – сказала я, – а я была на втором.

Силой воли заставила себя остановиться. Ждала, что она объяснит мне, что я неправильно все поняла, или как минимум скажет, как ей жаль, что она повторила ошибки своей матери. Наверняка онкологический диагноз подарит ей ясность сознания, чтобы понять, что семья важнее материальной собственности.

Несколько миль шоссе исчезли под нашими колесами, прежде чем Малабар заговорила снова. И сказала она следующее:

– Ренни, я знаю, ты будешь злиться на меня…

Пауза.

– …но я хочу получить назад свое ожерелье.

Должно быть, я ослышалась. Конечно, иначе и быть не может.

– Я хочу получить назад свое ожерелье, – повторила мать.

Я смотрела прямо перед собой, ощущая головокружение от этого простого предложения, подобного оползню. Боль моя была бездонна. Я представляла себе всевозможные способы, какими могла бы уязвить ее. Никогда больше с ней не заговорю. Не дам ей видеться с моими детьми. Продам ожерелье. Выброшу его в море. Задушу ее им.

Когда Малабар наконец осознала серьезность своего промаха, я получила мстительное удовольствие от всколыхнувшейся в ней паники. В эти несколько месяцев после смерти Бена я заботилась о ней, как никто другой. Я звонила ей ежедневно и была неизменным источником сострадания. Больше этого не будет.

– Золотко, просто оставь его у себя. Сохрани ожерелье, – сказала она, давая задний ход. – Давай просто снова будем подругами.

Да ни в жизнь, – подумала я.

Малабар умоляла меня простить ее и в нараставшей истерике объяснила, что ее собственная мать, умершая вот уже более тридцати лет назад, разъярилась на нее за то, что она отдала мне ожерелье.

Мать Малабар, как я начинала понимать, была точно таким же неотступным призраком для нее, каким была она для меня. Я задумалась: а что приходилось матери терпеть в детстве? Если Вивиан была способна в пьяной ярости сломать ногу взрослой дочери, то какую ярость она могла обрушивать на Малабар – маленькую девочку?

К тому времени как часом позже я свернула на подъездную дорожку к ее дому, мой гнев утих и перетек в печаль. Моя мать во второй раз осталась вдовой. Ей только что поставили диагноз, который мы все считали смертельным. У нее все сильнее путалось сознание. Лето подходило к концу, и мне с семьей предстояло вскоре вернуться в Нью-Йорк, предоставив ей самой заботиться о себе.

Я была обессилена, только что с ног не падала. Довольно – вот каким чувством фонило от меня. Довольно. Довольно. Довольно.

Я помогла матери выйти из машины, и она держалась за мою руку, чтобы не потерять равновесие, пока поднималась на три ступени к входной двери, к тому же порогу, который переступил Бен с окровавленным пакетом голубей много лет назад, объявляя о своем присутствии громогласным «как жизнь?».

– Знаешь, прости меня за все это, Ренни, – сказала она. – Я люблю тебя до невозможности. Больше всего прочего на свете.

Я кивнула. Я знала, что Малабар любит меня настолько сильно, насколько она вообще способна кого-то любить.

Я пожелала матери спокойной ночи и в темноте выбралась на тропинку, прорезавшую заросли кустарника между нашими домами, идя к Нику и семье, которую мы создали вместе. Когда я вернулась, дочка обхватила меня руками, радуясь, что я снова дома, взволнованная своим грядущим девятым днем рождения. Ник присоединился к нашим объятиям, обняв сразу нас обеих, а потом в середину – свое любимое местечко – ввинтился наш сын.

Мы некоторое время стояли, покачиваясь, тесным кружком на патио, под темным небом, утыканным звездами. Все, чего я когда-либо хотела, было здесь, со мной. Обнимая мужа и детей, я осознала, что разбила эту цепь. Разумеется, я по-прежнему оставалась дочерью Малабар. И хотя знала, что никогда не брошу ее – что, когда она позвонит, я всегда буду брать трубку, вплоть до самого конца, – я также знала, что сбежала из-под ее власти. Мы не были, как я считала, пока росла, двумя половинками одного целого. Она была самостоятельной личностью, как и я. И я знала, что каждый раз, когда мне не удавалось больше походить на мать, я становилась больше похожей на себя.

Эпилог

Каждое лето, возвращаясь на Кейп-Код, я совершаю долгие прогулки по внешнему пляжу Наузет в поисках морского стекла для своей коллекции. Я избегаю всего острого или сверкающего, натренировав глаза на поиски матовых кусочков всех оттенков голубого, коричневого и зеленого. Представьте себе: выброшенная и разбитая бутылка, которую ворочали волны, шлифовал песок, разъедала соль, возвращенная на берег, где в ее шрамах обретается красота. Мы с детьми любим фантазировать о происхождении каждого кусочка, представляя тот момент, когда он был выброшен в море.

Вопрос происхождения – где что началось – определяет многое. Я начала этот рассказ с поцелуя своей матери. Насколько иной была бы эта история, если бы начала ее с того дня, когда мой брат Кристофер умер на руках у матери? Тогда Малабар вызвала бы сочувствие у читателей, восхищение тем мужеством, которое потребовалось, чтобы продолжать жить дальше. Моя мать – выживальщица, иначе и не скажешь. Угрожавшая ее жизни меланома больше не вернулась, но, избавленная от одного смертельного диагноза, теперь она день за днем погружается в пучину деменции.

Мне пятьдесят три года. Сколько лет я потратила на захоронение секретов своей матери, столько же по меньшей мере ушло на их откапывание. Есть так много всего, что нужно рассмотреть, так много всего, что нужно вынести на свет, – супружеские измены, зависимость, потерянный ребенок и, сверх всего, обделенность, происходящая от того, что тебя не знают. Малабар больше неспособна помочь мне искать ответы, но она улыбается, когда я читаю отрывки из этой книги вслух, смакуя те дни, когда она была сильной женщиной, которая охотилась за всем, чего хотела. Я пропускаю те фрагменты, в которых она подводила меня, но знаю, что они есть.

Говорят, что если мы не выносим уроки из прошлого, то обречены повторять его. И боязнь этого – вкупе с желанием быть матерью иного типа – вынуждает меня брести вброд по сырому материалу жизни моей матери, равно как и моей собственной, выискивая любую добычу и сокровища, какие удастся найти до того, как прилив вновь похоронит этот разбитый корабль.

Моей дочери почти четырнадцать – возраст, в котором была я, когда мать разбудила меня, чтобы рассказать о поцелуе Бена. И хотя мы с ней очень похожи друг на друга – структурой костей, телосложением, красками, – моя дочь в полной мере является собой, с ее легким смехом и ярким певческим голосом, которым не обладали ни ее бабушка, ни я. Между ней и бабушкой всегда существовали особые узы – чистые, поскольку Малабар больше неспособна использовать любовь с выгодой для себя.

Иногда мне хочется спросить дочку: С тобой все в порядке? Я правильно тебя понимаю?

Ответ я услышала не так давно, когда она пришла ко мне в кабинет, озадаченная домашним заданием по английскому. Ей задали написать сочинение о какой-нибудь личной трудности, которую ей пришлось преодолевать в одиночку, о моменте, когда взрослые в ее жизни были недоступны и она должна была справляться с проблемами самостоятельно.

– Я этого не понимаю, – сказала она, явно не представляя себе родителей, которые отсутствуют или не поддерживают своего ребенка.

Я подумала обо всех тех моментах, когда отсутствовали мои родители, и сморгнула с глаз слезы.

– Мам, что бы ты написала на моем месте?

Благодарности

За веру – спасибо Бреттни Блум и Лорен Вайн, выдающимся литературному агенту и редактору соответственно. Этой книги не существовало бы, если бы не их защита, проницательность и дружба.

За то, что не пожалели времени на чтение и комментарии, спасибо Джули Костансо, Кэтрин Шевлоу и Лесли Уэллс. За многократную вычитку каждого черновика сердечное спасибо Кэрол Десанти, Саре Роузелл и Зоуи Терку.

За любовь и ободрение спасибо моей современной семье: мужу и сердцу моему, Тиму Райану, и нашим детям, Мадлен и Лайему Бродерам, которые передвигались по квартире на цыпочках, только бы не мешать мне, когда я писала; моему бывшему мужу/сводному брату, Крису Брюстеру, который верифицировал факты и предоставил фотографии и письма; его партнерше, Валери Брю, за принятие этого безумия; моим мачехам, Милейн Кристиансен и Мэгги Симмонс, чьи любовь и мудрость провели меня сквозь мои самые темные часы; моим отчимам, Биллу Брюстеру и Гарри Хорнблауэру, которых я обожала; моему брату, Стивену Бродеру, который переживал все это с другой стороны (его история еще не рассказана); его жене и дочери, Андреа и Оливии Бродер, солнышкам в человеческих телах; моим сводным братьям и сестрам, Хэнку, Хэтзи и Гасти Хорнблауэрам, Элеоноре Саррен и Холли Брюстер, добрым людям, с которыми я делила сложных родителей; моим свекрови и свекру, Марии и Биллу Райанам, выдающимся примерам для подражания; моим пасынкам, Тиму и Нику Райанам, выдающимся молодым людям.

За дружбу спасибо Кенне Кэй, моей лучшей подруге вот уже больше тридцати лет; Джоди Дельникас и Кобине Джиллитт, без которых я не пережила бы свое отрочество; Эйлин Циммерман, которая пишет вместе со мной с наших двадцати лет; Ребекке Барбер, Кристен Билер и Элисин Камерота, мамам-подругам – не знаю, как бы я справилась без них; и стайке товарищей-литераторов, которые подбадривали и вдохновляли меня всю дорогу, в том числе Пинкни Бенедикт, Лии Карпентер, Изе Катто, Джули Коминс, Скотту Лассеру, Эмили Миллер, Саре Пауэрс и Питеру Року.

За упорный труд при рождении этой книги на свет спасибо коллективу Houghton Mifflin Harcourt: Эллен Арчер, Хелен Атсма, Ларри Куперу, Дебби Энгель, Кэндас Финн, Пилар Гарсия-Браун, Лори Глейзер, Марии Горман, Ханне Харлоу, Брюсу Николсу, Трейси Роу, Тарин Редер и Кристоферу Мойзану. Спасибо также Book Group: Джули Барер, Фэй Бендер, Элизабет Уид, Дане Мерфи, Хэлли Шеффер, Николь Каннингэм; моему зарубежному агенту, Дженни Мейер; моим юристам, Джессике Салки и Хизер Бушонг; и команде кинематографистов – Питеру Чернину, Джози Фридман, Келли Фремон Крейг, Дани Бернфилд и Крису Лупо.

За поддержку спасибо моим коллегам из Aspen Words: Марии Чен, Элизабет Никс, Элли Скотт и Кэролайн Тори; из института Аспена (их слишком много, чтобы перечислить всех): Эллиоту Герсону, Дженис Джозеф, Линде Лерер, Джейми Миллеру, Эрику Мотли, Дэну Портерфилду и Джиму Шпигельману; и членам консультационного совета Aspen Words (бывшим и нынешним): Тому Бернарду, Сюзанне Бобер, Сэнди Бишоп, Китти Бун, Крису Брайану, Таре Карсон, Гретхен Коул, Полу Фримену, Джону Фуллертону, Сью Хопкинсон, Джилл Кауфман, Марселе Ларсен, Эрин Ленц, Тодду Митчеллу, Бет Мондри, Сью О’Брайен, Кэти О’Коннелл, Бланке О’Лири, Арнольду Порату, Барбаре Риз, Лизанне Роджерс, Саре Чейз Шоу, Марку Томпкинсу и Линде и Денни Вон.

За время и возможность найти точку опоры и реализовать эту мечту спасибо Hedgebrook.

За ежедневное вдохновение спасибо видеоблогу Brain Pickings.

За внимание к телу и душе спасибо Джоанне Пикар и Кэти Дав.

За все остальное и в первую очередь спасибо моим родителям – Полу Бродеру, который показал мне, что жизнь в литературе возможна, и Малабар Брюстер, моей первой и самой неизменной любви.

Примечания

1

Кейп-Код (англ. Cape Cod – «мыс трески») – полуостров на северо-востоке США в 120 км от Бостона, самая восточная точка штата Массачусетс. Отделяет залив Кейп-Код от Атлантического океана (здесь и далее прим. ред.).

2

Сквоб – молодой голубь, не старше четырех недель. Сквобы забиваются на мясо прежде, чем начинают летать, поэтому их мясо очень нежное.

3

«Мейфлауэр» – торговое судно, на котором англичане, основавшие одно из первых британских поселений в Северной Америке, в 1620 году пересекли Атлантический океан.

4

Лапсанг Сушонг – сорт красного чая из Южного Китая.

5

Плимутская плантация – реконструированное поселение Плимутской колонии. Представляет собой музей под открытым небом в г. Плимуте, штат Массачусетс, где собраны копии жилых домов, форта и хозяйственных построек 1623–1627 гг., а также копия корабля «Мейфлауэр».

6

Марши – низменные полосы морского берега, подверженные воздействию высоких приливов или нагонов морской воды.

7

Печь Франклина, или Пенсильванский камин, – металлический камин, созданный Бенджамином Франклином в 1742 году для улучшения теплопроводности и экономичности.

8

Рэдклиффский колледж – престижный частный гуманитарный женский колледж, основанный в 1879 году и впоследствии ставший частью Гарвардского университета.

9

«Рожденные заново» – протестантская экспансионистская церковь в США, членом которой является бывший президент США Джордж Буш-младший.

10

Норман Роквелл (1894–1978) – американский художник и иллюстратор. На протяжении четырех десятилетий он иллюстрировал обложки журнала The Saturday Evening Post.

11

Церковь объединения – секта, основанная Мун Сон Меном в 1954 году в Сеуле (Южная Корея). В течение следующих нескольких десятилетий Церковь объединения распространилась во многих странах мира и имеет от пяти до семи миллионов последователей, которых в России называют мунистами.

12

Самая крупная в мире школа гостиничного сервиса и кулинарии.

13

Кулинарное название желез внутренней секреции теленка, реже ягненка, иногда коровы или свиньи.

14

Вид моллюсков.

15

Луфарь – крупная хищная рыба, обычно весом в 5–6 кг.

16

Лекарственный препарат, предназначенный для лечения кислотозависимых заболеваний желудочно-кишечного тракта.

17

Луковый суп-пюре.

18

Шэд – рыба семейства сельдевых.

19

Мауи – второй по величине остров Гавайского архипелага.

20

Таймшер (англ. Timeshare – «разделение времени») – право одного из владельцев многовладельческой собственности на использование самой собственности в отведенные ему участки времени. Чаще всего применяется на рынке недвижимости как система обмена отдыхом среди совладельцев курортных отелей.

21

Конха – духовой инструмент из раковины.

22

Менехуны – таинственный высокоразвитый народ, который, согласно полинезийским мифам, спустился с неба.

23

Скоул – ваше здоровье! (швед.).

24

Оперкулум – плоская выпуклая крышечка, закрывающая устье раковины морских и пресноводных брюхоногих.

25

Нарезанный полосками стейк, завернутый в лепешку.

Content

Эдриенн Бродер
Дикая игра. Моя мать, ее любовник и я…

Примечание автора

Пролог

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть II

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть III

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Эпилог

Благодарности

Примечания