Вивиан Барц

Забытые кости

Vivian Barz

Forgotten Bones

© Самуйлов С.Н., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается Остину Уильямсу, чьи слова поддержки и ободрения помогали мне идти вперед в тяжелые дни.

(Буррито, которые он покупал во множестве, поддерживали и ободряли не меньше.)

Пролог

— Не, я правда не понимаю, что тут такого особенного. А ты? — пожаловался с водительского кресла Дерек Рицман и, не дожидаясь от подружки ответа, продолжил, что не стало для нее неожиданностью. Дерек всегда впадал в многословие, когда его что-то раздражало. — В том смысле, что да, приходится терпеть весь этот шум, грязь, торчков и туристов, но во Фриско[1], по крайней мере, если заблудишься, тебя не оприходует в лесной хижине какой-нибудь мудак с банджо.

— Угу. — С таким же успехом Дерек мог бы распинаться о чем угодно. Рот у него не закрывался уже добрых десять минут, и слушать его Дэника перестала после двух первых.

В отличие от своего брюзгливого попутчика, она была довольна почти всем.

Ерзая на горячем кожаном сиденье, Дэника окинула Дерека взглядом, и внутри что-то шевельнулось. Все сильней хотелось уже какой-то движухи.

Если б он только заткнулся…

— Должно быть, повернул не туда, — пробормотал Дерек. — А где, не знаю, потому что на половине этих долбаных дорог нет никаких знаков. Как они тут разбираются, куда двигать? — Он прокашлялся и засопел: — О’кей, ковбой, что тут надо, так это взять вправо на вилке, где древний сараишко без дверей. Как наткнешься на ржавый трейлер с дырками от пуль — там мет варят, а не автостопщиков грохают, — рули налево. Упрешься в свалку со злющими псами — стало быть, проехал лишку. — Дерек отрывисто, по-собачьи, рассмеялся и глуповато ухмыльнулся Дэнике, довольный своей имитацией деревенского говорка не меньше, чем вообще самим собой.

На Дэнику его спектакль большого впечатления не произвел. Беспрерывное тявканье Дерека мешало достичь кайфа. Кроме того, у нее уже давно свербело между ног, и с этим зудом надо было что-то делать. Она потрепала Дерека по волосам — прическа обошлась в 200 долларов, и ему нравилось этим хвастать — да, парни, двести баксов, но сами видите! — и пробежалась пальцами по затылку.

Дерек положил свою руку на ее и сдвинул вниз, слегка помяв, чтобы она поняла намек и помассировала ему шею.

— Эй, малыш, может, съедешь на обочину на минутку… — попросила Дэника.

— Не, честно, понятия не имею, куда нас занесло. — Он скосил на нее сердитый взгляд и раздраженно вздохнул. — А ты?

Она тоже вздохнула и убрала руку.

— Нет. — Тряхнула головой, и рассекающая дорогу прямая линия качнулась.

— Остановлюсь-ка возле вон того «Старбакса» на углу да наведу справки.

Дэника икнула, и в животе всем объемом колыхнулось выпитое дешевое шардоне. Господи, надо же было так надраться… И почти ничего не съела. Сколько ж выдула? Бутылку? Две?

Но тогда и есть-то особенно не хотелось, потому что, черт возьми, кто же ужинает в шесть вечера? В пятницу!

Ну да, правильно — замужние зануды с детьми, вот кто.

Слава богу, она не одна из них.

Дэника, прищурившись, посмотрела в окно.

— Какой еще «Старбакс»?

— То-то и оно, — фыркнул Дерек. — Знаю, надо было получше расспросить, как ехать, но я бы конкретно взорвался, как хлопушка, если б остался там еще на одну миллисекунду. Они нас держали, как каких-то заложников. А знаешь, уже почти десять. Грег сказал, Перрик — это что-то вроде города, там и магазины, и заправки, и можно остановиться и спросить дорогу, если заблудимся, но я пока ничего такого не видел. А ты?

— Нет.

— Вот если б ты не забыла телефон в лофте…

— Вот если б ты не посадил батарею… — Дэника безвольно уронила голову вперед, и волосы упали ей на лицо. Их тут же тряхнуло на колдобине, и голова, подскочив, резко откинулась назад.

Оторвав взгляд от дороги, Дерек уставился на свою ненадежную спутницу.

— Господи, Дэни, сколько ж ты приняла?

— Вполне достаточно, чтобы Грег и Шелли начали проявлять ко мне интерес.

— Ну да? — Дерек фыркнул. — Серьезно, я бы, наверное, глаза себе вилкой выколол, если б Грег показал еще одну фотку этого их жуткого ребенка с размазанным по всему лицу шоколадным пирожным. Как будто его наедине с мусорным ведром оставили. А голова — видать, с артишока копировали, да? И с каких это пор у родителей повелось хвастать фотками своих обжирающихся детенышей? Если они мелкие, то это уже не так отвратительно, выходит? На какое дно мы опустились, Дэни! В былые времена люди собирались и обсуждали какого-нибудь чмошного Платона, а теперешний стандарт — детишки с лапшой и дерьмом на рожах?

«Когда это ты в последний раз вспоминал Платона, умник мой дорогой?» — подумала Дэника и прикусила губу, чтобы не расплыться в улыбке.

— Голова-артишок с шоколадным тестом в волосах! — разглагольствовал Дерек. — Отвратно. А если б я так сделал?

Она пожала плечами.

— Не знаю. — Бла… бла… бла…

— А знаешь? Вот что я сделаю. — Дерек хлопнул ладонью по рулю. — В следующий раз возьму жирную, с кровью, вырезку, вгрызусь и отправлю фото Грегу, когда он будет обедать. Посмотрим, как ему понравится. Типа намека — мол, пошевели мозгами, и до тех пор, пока не попрошу, не показывай мне эти мерзкие картинки, на которых твой отпрыск сует еду себе в задницу. — Он покачал головой. — Ты можешь поверить, что эти двое были свингерами?

Дэника выпрямилась, насколько способен выпрямиться человек, которого штормит. Со стороны ее фигура выглядела сгорбленной и покосившейся.

— Серьезно? Нет!

— Да. Это еще до того, как им сделали лоботомию, без которой в пригород не селят. Задолго до появления Артишоковой Головы, — доверительно сообщил Дерек, с удовольствием воспользовавшись моментом, чтобы посплетничать о партнере по бизнесу. — Занюхивали тонну кокса — то есть несколько граммов за пару часов, так что уже из носа сыпался, — а потом отправлялись в городской секс-клуб. Грегу нравилось смотреть, как Шелли делает это с другими… Э, ты что это вытворяешь?

— А на что похоже? — промурлыкала Дэника, возясь с «молнией» на штанах Дерека.

Дерек убрал руку подружки, но она тут же, словно подброшенная пружиной, вернулась на место.

— Перестань, детка. Мне нельзя отвлекаться.

— Включи многозадачность. — Дэника взялась за дело обеими руками, демонстрируя ловкость и деликатность гризли, пытающегося поймать лосося в бурной реке.

— Мне больно. Прекрати! Мы из-за тебя разобьемся.

— Я буду нежной.

Замок скрипнул.

— Господи, ты мне его едва не оторвала!

— Он мой! Мой!

Дерек вскрикнул — «БМВ» вильнул и выскочил на встречную полосу. К счастью, было уже поздно (по крайней мере для тех, кто живет в лесу), так что он успел вывернуть руль и вернуться, не вызвав недовольства других участников движения, — на дороге он был один.

Никогда не отличавшаяся уступчивостью, Дэника отстегнула ремень безопасности, повернулась и, подавшись вперед, уткнулась лицом в промежность Дерека.

В следующий момент Дерек почувствовал, как ему сжали там словно тисками, и определенно слишком сильно — сочетание зубы и минет звучит пугающе для каждого мужчины; он уловил поднимающийся снизу запах пьяного сопенья. Она все глубже и настойчивее зарывалась в его пах, и он заерзал на неуступчивом кожаном сиденье, пятясь и спасая свой испуганный съежившийся пенис от ее жадно всасывающего рта.

— Давай, — приказала Дэника, дергая резинку «боксеров». Одну сторону ей уже удалось стащить наполовину, и мокрая от слюны тонкая хлопчатобумажная ткань трусов неприятно липла к коже. Причмокивая и пьяно выпячивая губы — наверное, это казалось ей соблазнительным, — она посмотрела на него снизу.

Дереку так не казалось. И еще ему не понравился отчаянно-проказливый блеск в ее глазах.

— Давай!

Внедорожник скакнул вправо, разбросав гравий и опасно накренившись к ограждению. Взгляд Дерека автоматически метнулся к зеркалу заднего вида — первая привычка облажавшегося водителя, как будто дорожный патруль в Калифорнии хватает нарушителей только сзади. Если сзади коп, то он не остановит меня только в том случае, если ослеп, уснул или откинулся. Надо взять к обочине и избавить его от необходимости включать огни.

— Ну же, малыш, спусти пса! — взвыла Дэника, не ослабевая натиска. — Давай! Спусти пса!

Шаря рукой внизу, он коснулся ее грудей. Интерпретировав жест как аванс, она глухо застонала, сунула руку в трусы и бесцеремонно ухватила плененную плоть. Машина качнулась, под капотом жутко заскребло.

— Не могу переключить! Подвинься!

Дерек оттолкнул Дэнику. Сильно. Ей это не понравилось, но он подумал, что еще меньше ей понравилось бы, если б они перевернулись. Он медленно выдохнул, но выдох застрял где-то возле колотящегося в горле кома. Еще бы чуть правее…

— Послушай, изви…

— Боже, какой же ты зануда! Если я тебя не устраиваю, почему бы тебе не трахнуть свингершу Шелли, а? А Грег пусть смотрит!

— О’кей, пьянчуга, давай, вылакай еще бутылку. Это же так классно, когда ты в стельку… Спасибо, что не отправила на небеса.

— Ты эту тупую железяку больше, чем меня, любишь!

Не отвечая на претензии разгорячившейся подруги, Дерек, однако же, подумал, что вот сейчас она и впрямь права.

— Я не… — Дэника икнула, рыгнула и похлопала себя по груди. — Что-то мне… нехорошо…

— Эй, ты только не… Вот же дерьмо!

Дерек крутанул руль влево, причем так резко и с такой силой, что плечо вывернулось из сустава и выпятилось под рубашкой под каким-то нечеловеческим, гротескным углом.

Беспомощный, он в отчаянии наблюдал, как его драгоценная тачка пересекает полосу встречного движения, скатывается по невысокой насыпи, прорывает хлипкое ограждение из колючей проволоки, врезается в телефонный столб и останавливается с разбитым ветровым стеклом.

Тряхнуло так, что Дэнику швырнуло, словно куклу, на приборную панель, подбросило к потолку и кинуло на сиденье. По дорогущей кожаной обивке, захватив правую руку Дерека, расплескалась рвотная жижа — горячая, вонючая: кислая и в то же время сладковатая, с виноградным оттенком. До него дошло, что Дэника, возможно, ранена, что нужно наклониться, расстегнуть ремень и проверить, как она. Он еще услышал ужасающую лебединую песню своего умирающего, обошедшегося в 80 тысяч баксов внедорожника — первого автомобиля, купленного не в кредит, — выдох воздушных мешков, хлопки и стоны раздавленного двигателя, шипение спущенных камер.

Но ни о чем таком Дерек не думал. Он думал о маленьком мальчике, которого только что переехал.

Ни слова не сорвалось с его губ, но в голове они рвались криком. Господи, скажи мне, что ничего этого не случилось! Пусть даже я был не пьян, пусть даже было темно, пусть даже меня отвлекла Дэника, и этому мальчишке нечего было делать посередине дороги — куда, черт возьми, смотрели его родители? — за рулем, что ни говори, сидел я. Я только что убил ребенка и теперь пойду за это в тюрьму. Пожизненно.

Дерек обхватил рулевое колесо и, по примеру спутницы, выдал рвотный залп.

Дэника освободилась раньше. Выброшенная в кровь доза адреналина протрезвила ее в считаные мгновения. Выскочив из машины, она обежала ее сзади, ухватилась за ручку смятой, как обертка от жвачки, дверцы, рванула с нечеловеческой силой и замерла, ошарашенная тем, как легко, без сопротивления та поддалась.

— Дерек! Живой?

— Ты уже снаружи. — Дерек непонимающе уставился на нее округлившимися глазами. — Мы в поле.

— Боже мой, ты весь в крови! Поранился? Отвечай! — Подгоняемая паникой, она вскарабкалась по насыпи на обочину пустынной дороги и замахала руками. — Кто-нибудь, помогите!

На ее зов никто не отозвался.

Дэника бегом вернулась к машине.

Дерек не сводил глаз с телефонного столба напротив разбитого ветрового стекла. Столб расщепился, и половинки разошлись под почти прямым углом. Если он выглядит так плохо, то каково же состояние…

— Я сбил ребенка.

Дэника вздрогнула.

— Что? Когда?

Дэника стащила с себя кардиган и прижала к глубокому порезу, протянувшемуся от линии волос до подбровья.

— Ш-ш-ш… Все в порядке.

Дерек оттолкнул руку помощи.

— Не в порядке! Ты слышала, что я сказал? Я сбил ребенка! Прекрати возиться со мной. Иди и посмотри, что с ним!

Дэника медленно покачала головой:

— Нет, милый. Не было никакого ребенка.

— Что ты такое говоришь? Думаешь, я просто так въехал в столб? — заорал он, уставившись на нее выпученными глазами. — Ты наклюкалась, поэтому и не…

— Да, наклюкалась, но не ослепла! Смотри, у тебя голова разбита. — Она сунула ему под нос пропитавшийся кровью кардиган. — Ты серьезно поранился и, по-моему, видишь то, чего нет. Если в ближайшее время никто не появится, я пойду вон на ту ферму, за полем.

Дерек выбрался из машины. То ли Дэника не желала признавать очевидное, то ли зрение сыграло с ним коварную шутку.

— Нет. Я видел его, — уверенно сказал он. — Клянусь, он смотрел прямо на меня, перед тем… как я его сбил. Такой маленький. И взялся ниоткуда! — Он закрыл лицо руками и всхлипнул. — А я его убил. Убил малыша!

Дэника положила руку ему на плечо.

— Тебе не надо бы расхаживать.

— Я в порядке! — сердито бросил Дерек, хотя и понимал, что это неправда. Умирать он не собирался, но вполне допускал, что получил сотрясение.

Дэника взяла его за руку. Подружкой Дерека она была более двух лет и понимала, что дела пойдут быстрее, если не пожалеть нескольких секунд и успокоить его. И поскорее доставить в больницу.

— О’кей, а что, если мы поищем его вместе?

— Уже темно!

— У нас есть фонарик, — напомнила она и показала на небо: — И глянь, полнолуние.

— Ладно. Бери фонарик.

Вместе они прошли по четверти мили в каждом направлении и осмотрели не только дорогу, но и поля по обе стороны от нее. Ни ребенка, ни даже признаков, указывающих на его пребывание здесь — следов обуви, рюкзака, игрушек, оберток от конфет, — им не попалось. Единственным свидетельством посещения этих мест людьми была смятая банка из-под пива, обнаруженная на обочине, и даже Дереку пришлось согласиться с тем, что редкий ребенок осмелится выползти в ночную тьму ради нескольких противозаконных глотков «Будвайзера».

— Подумай, — сказала Дэника. — Что делать ребенку в такой глуши посреди ночи, да еще совсем одному?

Дерек и сам задавал себе этот вопрос в ходе их бесплодных поисков.

— Не знаю. Может быть, он сбежал из дома?

— Но ты же сам сказал, что он маленький, да? Типа детсадовец? И как далеко, по-твоему, может убежать такой малыш? Вспомни себя в этом возрасте, когда два квартала воспринимались как двести миль и дорога в другой мир. Нет, правда, учитывая позднее время и холодрыгу, мне как-то не верится, что здесь мог быть ребенок. — В качестве последнего аргумента Дэника посветила фонариком под машиной. — Видишь? Уж кровь-то должна была бы остаться? Или там… клок волос. Или прилипло бы что-нибудь к радиаторной решетке.

— Наверное, — согласился Дерек.

— И потом… Ты на самом деле почувствовал удар, перед тем как мы съехали с дороги? Я потому спрашиваю, что сама ничего не почувствовала.

Почувствовал ли он удар? Теперь Дерек засомневался. Но что же тогда получается? Неужели он съехал с дороги безо всякой на то причины?

— Здесь жуть как темно, а ты устал. Мы заблудились и… — Дэника драматически подняла руки и повернула их ладонями к нему. — О’кей, я была немножко невыносима, поэтому ты отвлекся. Мое предположение: ты увидел косулю или что-то еще в конце поля и принял это за ребенка. Знаешь, такое бывает, когда устаешь. Я сама чего только не видела на Ай-пять, когда гнала поздно вечером из Лос-Анджелеса.

Дэника не стала указывать на то обстоятельство, что несмотря на усталость, она-то ни о какой телефонный столб свою машину не разбила.

— Ты так думаешь? — «А ведь вполне вероятно, — подумал Дерек. — И даже более вероятно, чем одинокий ребенок на дороге».

— Да, — уверенно заявила Дэника, завидев наконец свет в конце тоннеля. — Да еще Грег весь вечер совал тебе под нос фотки своего сынули. Может, ты и уснул на долю секунды, а когда проснулся, увидел на дороге этого… как ты там его называешь? Артишоковая Башка?

— Наверное, ты права, — согласился он наконец. — Тогда пусть это будет наша официальная версия, о’кей? Ну, что я уснул. — Больше всего Дерек хотел, чтобы все так и было на самом деле. А учитывая обстоятельства, ему и самому нужно было в это поверить.

И все же не думать об этом совсем он не мог. Артишоковая Башка был жутковатым маленьким уродцем, тогда как привидевшийся ему мальчуган выглядел вполне даже симпатично в голубом комбинезончике — под цвет глаз.

Глава 1

Проведя три с половиной часа под завывающим ветром, офицер Сьюзен Марлан наконец-то узрела приближение конца. Парень из «Ар-энд-Джи электрик» завел наконец экскаватор и вроде собрался взяться за дело (этим ребятам нравилось здесь еще меньше, чем Сьюзен), и если так, то, возможно, ей еще светило попасть домой в течение часа, есть мороженое и смотреть «Игру престолов».

Она устало вздохнула и потерла затекшую шею, сгибая и разгибая колени в безуспешной попытке согреться. Все могло быть гораздо хуже. По крайней мере, никто не погиб и даже не пострадал серьезно, не считая нескольких порезов и возможного сотрясения мозга, — настоящее чудо, если учесть состояние автомобиля.

Бумажная работа тоже не обещала головной боли, поскольку с водителем все было ясно. Ей не пришлось бы морозить задницу в поле, если б этот выпендрежный идиот не уснул за рулем и не въехал вместе со своей анорексичной подружкой в телефонный столб, который только что не лег на землю, создав угрозу поражения электрическим током для участников движения; хотя этой дорогой пользовались лишь местные фермеры и подростки, рыскающие в поисках возможности выпить или потрахаться (или совместить одно с другим).

С положительной стороны — сверхурочные.

Ожидая завершения, Сьюзен раздумывала о деталях аварии. За годы службы она развила в себе чутье к вранью. От этих двоих несло хуже, чем от техасского пастбища.

Поначалу Сьюзен заподозрила старый водительский фокус: за рулем сидела Дэника, чье зловонное, как у дракона, дыхание распространялось, наверное, на пять ближайших округов; она управляла машиной во время аварии, а потом поменялась местами с Дереком. Однако, с каких сторон ни рассматривала Сьюзен ситуацию, подозрения не подтверждались. Не мог этот парень пустить за руль своего драгоценного «БМВ», который он, судя по всему, каждодневно протирал мягкой тряпочкой, вдребезги пьяную подружку, когда и сам мог прекрасно вести.

Дерек уже подул в трубочку, показавшую, что он действительно чист. К тому же, обследуя машину, Сьюзен обнаружила, что водительское кресло отодвинуто от педалей на расстояние, более соответствующее росту Дерека — шесть футов и два дюйма, — чем Дэники, которая едва тянула на пять и один. Далеко не каждая пара — если только она уже не попадалась на вождении в нетрезвом виде (а ни Дерек, ни Дэника не попадались), — когда один выгораживает другого, подумает о фальсификации такой детали, как подгонка кресла. Тем более после того, как они только что разбили дорогую тачку.

Сьюзен, правда, показалось, что они как-то странно отреагировали на вопрос о фонарике. Вопрос был стандартный — Для чего вы им пользовались? — и предполагал стандартный ответ: Мы пользовались им для осмотра повреждений автомобиля. Так они, в общем-то, и ответили, но потом были взгляды. Такими взглядами обмениваются люди, имеющие общее мнение относительно некоего предмета и не желающие его озвучивать. Для Сьюзен подобное было равнозначно признанию вины или, по крайней мере, утаиванию информации. Она задала полагающиеся вопросы, проверила Дерека на алкоголь и осмотрела место аварии, но ничего подозрительного не обнаружила. Оставалось только отправить обоих со «Скорой помощью».

Но те взгляды не давали ей покоя: что же они скрывают?

— О’кей, нам дали зеленый свет, — сказал старший из группы «Ар-энд-Джи». Гэри? Грант? Или как его? — Извините, что так долго. Пришлось ждать, пока центральная отключит линию, чтобы нас не…

— З-з-з-з-з! — загудела Сьюзен, выставив перед собой трясущиеся скрюченные пальцы, и он рассмеялся. Гейб. Точно, Гейб.

— Да, вы правильно поняли. — Гейб улыбнулся. — Еще что-нибудь нужно подписать?

Уже из патрульной машины Сьюзен позвонила в диспетчерскую. Сообщила, что закончила, и передала информацию. Установить местонахождение владельца собственности, недавно отпущенного по условно-досрочному сексуального насильника по имени Джеральд Никол, не удалось. Прежде чем сдать назад, Сьюзен вытянула затекшую шею и оглянулась через правое плечо. Тут и там темнели глубокие рытвины. Загнать машину в одну из них было бы весьма некстати. В свои двадцать девять она оставалась одним из самых молодых сотрудников местной полиции и регулярно становилась жертвой добродушного подшучивания со стороны старших коллег. Кто знает, что они скажут, если…

— Эй!

Сьюзен вздрогнула от неожиданности, когда вынырнувший из ниоткуда Гейб постучал в лобовое стекло. Еще больше напугало его перекошенное ужасом лицо. Остановив машину, она торопливо выскочила из нее и инстинктивно потянулась к кобуре.

— Что случилось?

Глаза у Гейба были размером с тарелку.

— Тут есть кое-что… Вам нужно посмотреть.

— Что? Оголенный провод? — Ничего другого она представить не смогла. — Мне надо позвонить…

— Нет, мы нашли тело. Мертвеца! — Он практически визжал.

Может быть, из-за холода Сьюзен не сразу поняла, о чем речь. Но этого не может быть, ведь она проверила весь участок.

— Где?

— Закопано. Рядом с телефонным столбом!

— Господи!

— Точно… — Гейб с усилием сглотнул. — Может, пройдете?

Сьюзен последовала за ним к треснувшему столбу, где уже столпились ребята из «Ар-энд-Джи». Все смотрели в яму. Пробившись вперед, она сразу поняла, что так ошарашило их, а теперь и ее.

— Это же ребенок.

Глава 2

Эрик Эванс был шизофреником.

Но не только, а еще и профессором геологии, запойным кофеманом, не лишенным таланта барабанщиком, поклонником фильмов Джона Карпентера, весьма умеренным курильщиком и бывшим мужем художницы-абстракционистки по имени Мэгги. При всем при этом именно титул «шизофреник» служил определяющим фактором. Расстаться с этим статусом — в отличие, скажем, от статуса «курильщик» — он так и не смог, как ни старался, какие усилия ни предпринимал.

Эрик не считал себя психически неуравновешенной личностью и был полностью прав в этом отношении. Вопреки созданному и настойчиво эксплуатируемому Голливудом негативному образу определенного типа шизофреников, большинство тех, у кого диагностированы психические расстройства, не представляют опасности для окружающих. Эрик принадлежал к кругу тихонь, которые, как он часто указывал, подтверждают старую истину: не верь всему, что видишь по телевизору.

Когда люди спрашивали его о шизофрении, Эрик, который не хвастал своей болезнью, но и не стыдился ее, предлагал для сравнения алкоголизм. Не каждого пьяницу от социального дна отделяет стакан бурбона; так же и не каждый шизофреник — вооруженный безумец со спутанными волосами и шальными глазами, которому доставляет удовольствие стрелять в чужаков с часовой башни. Как есть дееспособные алкоголики, так есть и дееспособные шизофреники, которые работают, содержат дом, имеют хобби, ставят цели и заводят отношения, подобно остальным обитателям планеты.

Это не значит, что Эрик не считал себя действительным членом Клуба сумасшедших. Доктора диагностировали его шизофрению как остаточную — такой вежливый способ сказать, что время от времени он слышит или видит то, что «нормальные» люди не слышат и не видят: блики света, шепоты, сигналы тревоги и, в редчайших случаях, людей. Теперь, когда он научился справляться с психическим заболеванием, оно почти не сказывалось на его повседневной жизни. И все же, поскольку болезнь эта не лечится, Эрик знал, что полного порядка в голове никогда не будет, и с этим фактом давно научился сосуществовать.

Что с головой у него не всё в порядке, Эрик начал подозревать в девятнадцать лет. Как-то раз старушка, стоявшая рядом на автобусной остановке, больно стукнула его тростью, коротко сообщила, что «Земля — эксперимент», и Эрика поглотила черная дыра. Очнулся он через несколько часов на полу в душе — дрожащий, со съехавшими мокрыми джинсами и видеокассетой на животе. (Кассету он взял у брата, и на ней были записаны «Гремлины»[2].)

После старушки карусель и закрутилась. Паранойя, мания величия, панические атаки, странные провалы во времени: для здравомыслящего, вменяемого человека — безумие, но для больного шизофренией — обыденность, повседневная реальность. Пошел к дантисту, и, пока удаляли зуб мудрости, правительство имплантировало ему в мозг микрочип. Семья замыслила его убить. Шепчущие голоса в вентиляционной шахте подтверждали то, что он давно подозревал: мир таков, каким он его видит, и в лечении на самом деле нуждаются все остальные. Когда близкие, любимые люди выступили против его заблуждений, Эрик логично рассудил, что в реальности они не существуют, что их на самом деле просто нет, а есть голограммы, созданные, по всей вероятности, микрочипом. И у всех у них одна цель — разделаться с ним.

Теперь он каждое утро принимал лекарства, антипсихотик и антидепрессант: минолдезин и раксин. Как и двух похожих снежинок, двух одинаковых шизофреников не найти. На пике обострения он представлял, что находится Внутри Кривой. Фраза бессмысленная, но для Эрика это все имело свой причудливый, идеальный смысл.

Некоторые бедолаги сражаются с галлюцинациями ежедневно, он же мог не сталкиваться с ними годами — если продолжал регулярно принимать лекарства. Таблетки вызывали небольшую сонливость, но благодаря им болезнь проявлялась не так заметно, поэтому он не обращал внимания на некоторую заторможенность. Кроме того, под рукой всегда был эспрессо.

Окончательно отделаться от своих друзей, обладателей вкрадчивых, воркующих голосов, звучащих у него в голове, было намного труднее — при шизофрении один на один с собой ты не остаешься никогда. В тех нечастых случаях, когда они начинали уж очень буйствовать, Эрик приглушал их, насвистывая музыкальную тему из «Шоу Энди Гриффита»[3]. Если во взрослении и был положительный аспект, то для Эрика он заключался в том, что голоса со временем притихли. В тридцать шесть он уже едва замечал их. Они стали не более чем фоновым шумом, как работающий в другой комнате телевизор. Он даже подозревал, что скучал бы по ним, если б они вдруг исчезли совсем, как горожанин скучает по шуму дорожного трафика после переезда в пригород.

Подобно большинству шизофреников, Эрик обнаружил, что его симптомы обостряются в периоды крайнего волнения и беспокойства. Как, например, в прошлом году, когда он узнал об Измене.

Об Измене Эрик старался не думать без особой необходимости.

Мэгги была ему неверна. По мнению Эрика, предательство было тройное, потому что Джим, другой (Эрику этот термин казался столь же нелепым, как и любовница), был его коллегой, лучшим другом и (барабанную отбивку, пожалуйста) старшим братом. Теперь осталась только одна ипостась — статус родственника никуда не денешь.

Эрик увидел их в окно.

Джим, оглядев исподтишка постыдно модное веганское кафе, в котором укрылась парочка, провел ладонью по свитеру Мэгги и торопливо тронул ее за грудь. Мэгги шутливо хлопнула его ладонью по колену, после чего они ткнулись друг в друга лбами и захихикали. Взрослые люди вели себя как подростки. Целых семнадцать страшных минут Эрик топтался под падающим снегом, пока его жена и брат миловались в кафе. Обжимались. Нашептывали всякие словечки друг дружке на ухо. Целовались.

За актом их Измены он наблюдал немигающими глазами, под стук сердца в ушах, сжав кулаки так, что ногти прорвали кожу, позабыв внезапно, как дышать, как думать рационально, пытаясь убедить себя, что ошибся, неверно интерпретировал ситуацию, но зная в глубине души, что все так и есть. Даже слепец увидел бы неверность. И они делали это здесь, открыто, у всех на виду, не скрываясь, словно надеялись, что их поймают.

Им и в голову не приходило, что Эрик все видит.

Они заметили его только тогда, когда он ворвался в кафе «Мунфлауэр» и отмолотил брата до бесчувствия под льющиеся из динамика причитания Боба Марли о мире и любви. Джим, бывший на добрых 30 фунтов тяжелее и на четыре дюйма выше Эрика с его 185 фунтами и почти 6 футами, не сопротивлялся, что только распалило последнего. Даже не прикрывал свое лицо симпатяги, предоставив брату полный карт-бланш, пока тот не решил, что достаточно.

Крику, как и можно было ожидать, хватало. Кричали посетители, кричала Мэгги. Хипстеры-неорастаманы с тугими дредами испытали такой шок, что уже не могли поглощать свои пятидолларовые грибные чаи и семнадцатидолларовые бургеры с черными бобами; к такому откровенному проявлению насилия они не привыкли.

Голос самого Эрика в течение всего действия звучал чуть громче шепота.

— Я знал. Знал, черт побери. — Только эти слова он и произнес, качая горестно головой, после чего вырвался из кафе, словно безумец из «Ночи живых мертвецов», в одежде, испачканной кровью брата.

В детстве Джим и Эрик дрались частенько, находя причину в бессмысленном братском соперничестве, но случай в кафе стал первым, который Эрик вспоминал впоследствии как Великое Избиение в кафе «Мунфлауэр»-2018, и единственным за всю его жизнь, когда он сознательно хотел причинить брату физическое увечье.

И причинил.

У Джима обнаружили трещины в двух ребрах, перелом носа, вывих челюсти и рассечение брови, на которую наложили пять швов. Эрик сожалений не выразил, да Джим и не ожидал. Он знал, что виноват. Полицию не вызывали — вопреки требованию Мэгги. Джим заявил, что обвинений выдвигать не будет.

Причина, спровоцировавшая Эрика на такую жестокость — к концу избиения костяшки пальцев напоминали перезревшие помидоры, — заключалась не в недостатке скрытности со стороны Джима и Мэгги, а в том, как они использовали его шизофрению к собственной выгоде, чтобы уязвить человека и без того психически увечного.

В первую очередь Эрик доверял собственной интуиции. С его вывернутым мозгом другого варианта для выживания не было. Предчувствие чего-то нехорошего появилось задолго до того, как судьба решила вмешаться и пробила ватерлинию, проходившую под Уиллз-авеню, изменив тем самым обычный курс Эрика домой и направив его мимо кафе «Мунфлауэр».

Правда оказалась гнилой занозой, гноящейся под хрупкой оболочкой их брака. Как ни старалась Мэгги скрыть ее, она в конце концов вылезла наружу, как неизбежно и случается с правдой.

И все же было больно, когда нарыв прорвался.

Мелкие обманы Эрик подмечал давно. Ложь, которую нельзя было доказать, но которая все равно оставалась ложью. Детали одной истории, противоречившие деталям другой. Где Мэгги была, с кем была, на сколько задержалась. Притворно-простодушная рассеянность. «Ничего себе, должно быть, перепутала дни… А теперь уже не могу вспомнить, где была в среду во второй половине дня». Внезапные и странные перемены в манере обращения с телефоном: защита паролем, острая потребность держать его постоянно при себе, брать в душ, перенаправление звонков на голосовую почту, когда они были вдвоем…

Трусливая увертливость:

Что-то происходит, Мэгги? Что-то, о чем мне нужно знать?

Я думала, ты счастлив со мной, Эрик.

Счастлив, но не обманываешь ли ты меня?

Это было бы нехорошо.

Так обманываешь?

Мы женаты лишь несколько лет.

Я понимаю, но была ли ты с другим мужчиной?

По-моему, ты пытаешься затеять ссору.

Ни одного прямого ответа. Только хождение по кругу.

Тему их флирта Эрик поднимал в разговорах и с Мэгги, и с Джимом. Вначале они только пожимали плечами и поднимали брови, но ближе к концу дошли до полного бесстыдства. Он предупредил, что, возможно, они и не делают «ничего такого» (их слова, не его), но его ставят в неудобное положение. Тем более когда это происходит в общественных местах и является проявлением неуважения к нему лично и институту брака. Джим и Мэгги назвали его параноиком и даже предположили, что ему это «мерещится». Опровергать их обвинения было непросто.

Как-никак он сумасшедший.

Мэгги и Джим знали, что обвинять шизофреника в паранойе — это вещь столь же болезненная, сколь совет человеку с патологическим ожирением отказаться от шоколадных батончиков, когда он рвется в супермаркет ради полночного перекуса.

Они обрывали Эрика, стыдили, заставляли сомневаться в собственном здравомыслии. Прибегая к таким уловкам, они едва ли не целый год сбивали его со следа. Эрик и Мэгги состояли в браке чуть больше трех лет, и он не мог не думать о том, что почти треть их брака была притворством.

Эрик понимал, что если б хотел женщину, которая не привлекает мужские взгляды, то не женился бы на Мэгги. Возможно, его обуревали не самые приятные человеческие эмоции, но тупой ревностью он не страдал. Понимал и то, что мало кому приходится так же нелегко, как мужчине, взявшему в жены женщину, которая ему не ровня.

И все же. Было в отношениях Джима и Мэгги нечто такое, что всегда настораживало Эрика, что-то в их глазах, которые как будто теплели, когда они смотрели друг на друга.

В самом начале, когда они только поженились, интерес брата к Мэгги вызывал у него какую-то извращенную гордость. Даже в детстве Эрик и Джим были во многом противоположны. Позже, когда братья выросли, ситуация не изменилась. Эрик собирал винтажные футболки рок-групп, комиксы, малоизвестные фильмы ужасов; Джим покупал дизайнерские джинсы по 200 долларов, мужские журналы по фитнесу, боевики-блокбастеры. Так что Эрик обрадовался и даже разволновался — пусть и к собственной досаде, — когда понял, что завоевал сердце женщины, столь привлекательной в глазах всех, что она удостоилась даже похвалы его собственного брата.

Мэгги была красивой женщиной — блондинка, фигуристая, высокая, — это несомненно. Большинство мужчин, проявляющих интерес к противоположному полу, оборачивались, чтобы рассмотреть ее получше, когда она проходила мимо; но было в ней также нечто особенное, почти не выразимое словами.

Несмотря на твердую решимость позабыть бывшую жену, стереть ее из памяти стоило ему немалых трудов. В особенности лукавую улыбку: легкий наклон головы — такой легкий, что заметить его можно было, только если присматриваться, — полураскрытые губы и выглядывающие из-под них живые, с огоньком глаза. Даже теперь, когда он ненавидел ее (или, по крайней мере, пытался ненавидеть) и вспоминал ее лицо, эта улыбка вставала перед ним в первую очередь.

Желанной для Эрика Мэгги была не только из-за соблазнительной внешности, но и из-за своего отношения к шизофрении. Она не имела ничего против его психического заболевания — в отличие от большинства женщин — и принимала его темные моменты со стоической прямотой. Есть вещи похуже безумия, говорила она ему. Любовь Мэгги Эрик приравнивал к выигрышу в брачную лотерею и часто задумывался, почему она выбрала его, когда могла с легкостью заполучить любого мужчину.

Мэгги также была умна, что помогало ей манипулировать Эриком, и вместе с тем ее ум простирался за пределы сообразительности — на территорию мудрости. Она была веселой и смешливой и могла смеяться не только над другими, но и над собой, что Эрик считал качеством очень редким. У нее был чувственный, соблазнительный голос, подлинное наслаждение для слуха, но самым неотразимым в ней был смех: глубокий и неприличный, звучавший так, будто она публично изображает исполнение сексуального акта. Именно это делало ее по-настоящему красивой. И именно это беспокоило Эрика, когда приходил вечно вынюхивающий что-то Джим.

Брат, настоящий киношный красавец, обладал особым типом юмора, который Эрик называл юмором Того Самого Парня. Тем Самым Парнем он был на вечеринках — непринужденный, веселый, большой шутник. Его шутки часто граничили с запретными темами, но при этом никого не оскорбляли, даже если и бывали немножко злы. Подростком Эрик пытался соперничать с братом, копируя его юмор, но получалось неизменно плоско и несмешно.

С Джимом Мэгги смеялась чаще и громче, чего Эрик терпеть не мог, как и ее привычки прижиматься к Джиму и похлопывать его по плечу, когда он отпускал особо забавную шутку. Наверное, Эрик обнаружил бы Измену раньше, если б относился к таким вещам внимательнее.

Юмор Эрика отличался от понятного всем юмора Джима и Мэгги. Его IQ в 138 пунктов — уровень, близкий к гению, — отражался и в большинстве его анекдотов. Чрезвычайно умные для тех, кто их понимал, его каламбуры имели отношение к литературе, науке и поп-культуре. Его гениальность скрывалась за неуклюжестью и самоуничижением; он был зануда и ботан, которому посчастливилось родиться привлекательным: мягкие каштановые волосы и щербинка между передними зубами только добавляли мальчишеского обаяния. Так что недостатка внимания он не испытывал.

Но, конечно, до Джима ему было по этой части далеко.

Хотя Эрику нравилось преподавать геологию старшекурсникам в Уоррентоне, небольшом частном университете в Филадельфии, где также работал и Джим, он подал заявление об отставке по собственному желанию.

Джим, носитель семейных генов практичности, несколько раз думал о том, чтобы тоже уйти с должности профессора мировой экономики. Но никуда, конечно, не ушел.

Ситуацию Эрика усугубляла потеря коллег (за исключением, разумеется, Джима), многих из которых он считал семьей.

Коллеги, в свою очередь, были высокого мнения об Эрике: с ним можно было пройтись по кампусу, поболтать о музыке или узнать его мнение об ископаемых останках, найденных во время каникул. Проблема заключалась в том, что ни один из них не выразил удивления, узнав о разводе. Глядя им в глаза, Эрик видел, что они знали о шашнях Джима с его женой. Откуда? Ответа он не находил, да и не хотел искать, хотя и провел в размышлениях немало бессонных ночей. Долгий призывный взгляд, которым парочка обменялась на рождественской вечеринке? Компрометирующая ситуация в кабинете Джима, дверь в который забыла запереть Мэгги? Так или иначе, бывшие коллеги жалели Эрика — это было унизительно очевидно — и, возможно, не раз и не два пытались открыть ему глаза и рассказать об Измене.

В том факте, что жена и брат трахались у него за спиной, можно было видеть забавное клише, хотя Эрик почти не смеялся, узнав о недавней помолвке Джима и Мэгги. И уж совсем не до смеха ему стало, когда Мэгги сообщила, что беременна. Новость потрясла его до основания, поскольку на протяжении всего брака она утверждала, что вовсе не желает заводить детей. И вот теперь ему светило стать дядей ребенку собственной бывшей жены. Как мило…

Вынести такое бесчестье казалось невозможным, и задача сохранения рассудка в первые недели после обнаружения Измены сравнялась по трудности с попытками удержать обмазанную жиром свинью.

Цвета окружающего мира становились слишком яркими, звуки — слишком громкими, посторонние оказывались слишком близко. Эрик стал забывать, какой сегодня день, а иногда и месяц. Проведя немало времени наедине с шизофренией, он пришел к выводу, что действовать нужно быстро и решительно, а иначе ему грозит полная утрата контроля над разумом. После недолгих поисков Эрик нашел новую преподавательскую работу в небольшом колледже в Северной Калифорнии, в трех тысячах миль от того места в Филадельфии, о котором он позднее станет думать как о своей прошлой жизни. В плане престижа и оплаты это был большой шаг вниз, но городской колледж Перрика принял его быстро и выразил удовольствие тем, что заполучил специалиста с таким опытом.

Самое главное, там не знали о скандале, втянутым в который он оказался стараниями Мэгги и Джима.

Он получил шанс начать все заново.

С чистого листа.

Глава 3

Шефа полиции Эда Бендера Сьюзен отыскала в комнате отдыха участка, где он читал последний номер «Перрик уикли» за чашечкой черного кофе. Человек старой закалки, шеф скорее отрезал бы себе руку, чем позволил бы ей скормить несколько тяжким трудом заработанных баксов кофейному автомату за то, что вполне мог приготовить сам, потратив двадцать центов.

Чашка у Эда треснула на ручке, а наросшие слои придавали ей сходство с годовыми кольцами на мебели красного дерева. Этой чашкой шеф пользовался еще тогда, когда Сьюзен пришла в участок подростком-волонтером. Возможно, он пил из нее даже раньше, когда сам явился сюда таким же волонтером тридцать лет назад.

По жизни Эд твердо придерживался старой аксиомы насчет того, что чинить вещи нужно тогда, когда они сломались. Впрочем, Сьюзен подозревала, что шеф просто не любит перемен.

— Выглядишь не больно хорошо, — сказал Эд, оторвав взгляд от газеты, и выдвинул из-под стола стул, который толкнул в направлении подчиненной и на который Сьюзен с благодарностью опустилась.

На замечание она не обиделась — вид у нее, наверное, и впрямь оставлял желать лучшего.

— Ночь долгая. Уже солнце скоро встанет, — ответила Сьюзен, кивая на настенные часы. Заряд адреналина исчерпался, и усталость обрушилась с такой тяжестью, что она едва ворочала языком. — Там сейчас Флинн остался, у него все под контролем.

Эд тоже посмотрел на часы и кивнул. Они часто общались жестами, невысказанными намеками. Болтать попусту не любили оба, но из них двоих молчаливее все же был Эд — десятилетия работы растратили отведенный ему запас слов, и теперь до грядущей отставки осталось только молчание.

Шеф снова сел и сложил руки на газете.

— Как держишься? — В последнее время ему, возможно, уже недоставало энтузиазма в борьбе с преступностью, но никто не упрекнул бы его в недостатке внимания к сотрудникам.

Сьюзен ответила бледной полуулыбкой.

— Бывало и лучше. Но пока хожу и дышу, так что не могу жаловаться. — Она ощутила на себе его заботливый взгляд. Его отеческая забота оборачивалась разными гранями, стирая иногда профессиональные границы и обеспечивая на работе как комфорт, так и разочарование.

— Оно всегда так, когда дело касается детей.

— Это да.

Сьюзен знала, на что намекает Эд, но о чем из уважения к ней не говорит прямо, — к несчастью, труп у телефонного столба был не единственным детским телом, с которым ей довелось столкнуться по службе. Вскоре после поступления в полицию ее послали в логово сквоттеров[4] — в таком с виду благополучном городке, как Перрик, их было на удивление много — разобраться с жалобой на шум. Там-то она и наткнулась на малышку Гэби, которая была мертва уже пару дней. Мать Гэби, Дарла, впрыснула в вену крепкий коктейль каких-то химикалий и улетела так далеко, что даже не заметила, как дочка приняла за конфеты лежавшие в пакете для сэндвича пилюли сильнодействующего антидепрессанта. Позднее, протрезвев в камере и узнав о смерти Гэби, Дарла так разбушевалась, что ее едва удержали трое полицейских. До суда дело не дошло — Дарла приняла смертельную дозу спидбола[5], которым ее снабдил сутенер и по совместительству бойфренд.

Сьюзен слишком устала, чтобы вести разговоры о мертвых в духе доктора Фила. Одним из ценных качеств Эда было то, что он не вмешивался. Некоторые из более опытных ее коллег объясняли это апатией, связанной с приближающейся отставкой, но Сьюзен с ними не соглашалась, по крайней мере в том, что касалось ее должностных показателей. Она знала, что Эд доверяет ее компетенции.

— И по-прежнему никаких следов Джеральда Никола, — добавила Сьюзен, меняя тему.

Эд отхлебнул кофе.

— Ничего удивительного. На этот раз его не только посадят под замок, но и ключ от замка выбросят. Он это знает.

— С этого и надо было начинать, — сказала Сьюзен. — В смысле посадить под замок и ключ выбросить.

Эд пожал плечами: мол, что ты сделаешь?

— Подумать только, ты еще помнишь то дело… А я вот с трудом вспоминаю, что на завтрак ел.

— Помню, потому что об этом тогда в новостях говорили.

— Да, шума было много.

— Пока ждала Флинна, почитала кое-какие рапорты того времени. Этот Джеральд Никол — тот еще фрукт.

— Доказать обвинения в растлении малолетнего так и не смогли, но осудили по другим статьям.

— Да, я читала. — Сьюзен поежилась.

В 2012-м студия «Экспрешнс» в Сан-Франциско была одним из крупнейших центров дистрибуции детской порнографии в Калифорнии. Первоначально расследование координировала налоговая служба, заподозрившая владельца студии Хью Джарвиса в уклонении от уплаты. Именно во время компьютерного аудита и были обнаружены папки с фотографиями. Прежде чем Министерство внутренней безопасности успело произнести «тридцать лет тюремного заключения и 250 тысяч долларов штрафа», Джарвис успел сдать своих покупателей. Их оказалось пятьдесят девять, включая Джеральда Никола.

Доказательств физического насилия Джеральда над своими жертвами обнаружено не было — они появились позднее, после обнаружения тела ребенка, — но материалов для обвинения его в хранении детской порнографии хватало вполне. И не только в хранении, но и в распространении: он обменивал фотографии Джарвиса онлайн точно так же, как фанаты бейсбола обменивались карточками любимых игроков.

— В суде у Джеральда не было никаких шансов, — продолжал Эд. — Даже не знаю, почему они утруждали себя судом. Наверное, потому что суда заслуживает каждый. Адвоката ему дали прямо из юридической школы — парень до скамьи еще не дорос. Ненависть его к сексуальным насильникам была настолько очевидной, что он вполне мог бы нанять самолет для воздушного поздравления в день вынесения Джеральду приговора. Когда тебя ненавидит твой собственный адвокат, дело плохо.

— И вот теперь его выпустили, — хмуро заметила Сьюзен. — Места на всех не хватает.

В Калифорнии действительно не хватало мест для всех заключенных и тех, кто был осужден по ненасильственным статьям и хорошо вел себя в тюрьме, иногда выпускали досрочно. Единственное насилие, с которым Джеральд столкнулся в исправительном учреждении Миллстоун, было направлено на него со стороны других заключенных, которые если и ненавидят кого-то больше, чем доносчиков и копов, то именно насильников над детьми.

— Я позвонила его надзорному, Джуно Томисато.

Эд поднял брови.

— Мне доводилось иметь с ним дело — брюзга, да и то в хороший день. Бьюсь об заклад, ты его обрадовала звонком среди ночи.

— И даже больше того. В общем, он не удивился, что Джеральд сделал ноги. Сказал, что он скорее покончит с собой, чем вернется в тюрьму.

— Вот и хорошо. Сбережет налогоплательщикам немного денег.

В разговоре со Сьюзен Джуно Томисато сказал, что тюрьма для растлителей малолетних — сущий ад. И это мягко выражаясь. Как обычно, приговоры заключенных вроде Джеральда держат в секрете, но в тюрьме всегда всё узнают. Даже в защищенном заключении — ЗЗ-дворике, как это называют обитатели Миллстоуна — Джеральду ежедневно угрожали избиением, изнасилованием, кастрацией. У него крали пищу, его камеру обчищали начисто, его матрас и простыни обливали всевозможными жидкостями. С ним творили все, что только можно творить с человеком, все, что нормальный человек не пожелал бы даже увидеть во сне. Доказательства чинимой дикости присутствовали у него на лице: рваный шрам в форме полумесяца, след пореза бритвой вдоль скулы, от уха до подбородка. Эмблема Миллстоуна, носить которую он обречен вечно.

— Такой, как он, вечно скрываться не сможет, — сказал Эд. — Ни друзей, ни денег, ни настоящей семьи. Кстати, его мать в доме престарелых, так что у нее он прятаться не может. Рано или поздно этот мерзавец выползет из-под того камня, под которым скрывается, и мы его прижучим.

— Я, пожалуй, поговорила бы с матерью Джеральда утром.

— Ни черта ты из нее не выжмешь. Ей сейчас, наверное, лет под сто. — Эд постучал себя по голове. — У нее и мозги-то уже разжижились.

— Ей девяносто шесть, — подтвердила Сьюзен. — Ты ее знаешь?

Эд покачал головой:

— Нет, но в таком городишке, как наш, каждый о каждом что-то знает.

Сьюзен потерла глаза и моргнула, пытаясь вернуть мир в фокус. К черту сериальный марафон, к черту мороженое. Добраться до дома, и в постель.

— Ладно, я все равно хочу с ней поговорить. В любом случае не помешает, да?

Эд снова пожал плечами.

— Если думаешь, что это поможет. Только на многое не рассчитывай. — Он сделал попытку подняться. — Иди-ка ты домой. Сейчас все равно ничего уже не сделаешь. Я тоже снимусь, как только получу ответ из округа.

— Да? Они что, помощь хотят предложить?

— Пока ответ не получу, ничего не знаю. Непонятно только, чем они там, в офисе шерифа, заняты в такое время, что перезвонить не могут.

— Мне завернуть к ним по пути домой? Узнать, из-за чего задержка?

— Ты в зомби сейчас превратишься. Посмотри на себя в зеркало — глаза уже не голубые, а красные. Так или иначе, скоро ответят. — Он потряс газетой. — А я пока почитаю. Все, отправляйся домой и выспись.

Повторять не пришлось. Она отправилась домой и легла спать.

Глава 4

Эрик слышал где-то, что потерять все — это пережить катарсис. Теперь он все больше укреплялся в мысли, что так, скорее всего, говорят люди, которые на самом деле все потеряли и говорили себе это, чтобы вылезать каждое утро из постели и чувствовать себя чуть менее умирающими.

Утрата всего — не только жены, дома, брата, самоуважения и престижной преподавательской должности, но и вещей — не принесла ощущения свободы. Скорее, он чувствовал себя полным неудачником. С ящиками из-под молока, заполненными пластинками, и мешками для мусора, набитыми одеждой, Эрик как будто перенесся в прошлое, где был скорее студентом колледжа, как в двадцать, чем респектабельным профессором, как теперь. Одеваясь по утрам в темноте, он словно выворачивал себя наизнанку.

Милая хозяйка снятой в Перрике квартиры, встретив Эрика на подъездной дорожке, окинула взглядом его джип, присвистнула и сказала:

— Ну и ну, ты и впрямь путешествуешь налегке.

Эрик смутился — то, что увидела Дорис Кирш, не было просто багажом. Это был весь его скарб, все, что осталось от прошлой жизни.

Раздел по справедливости (чего Мэгги, откровенно говоря, не заслужила) был идеей Эрика. К концу развода он так вымотался, что сказал ей забрать себе все, что останется после него. Еще он сказал, что не желает спорить и что она, если хочет, может чиркнуть спичкой, предать все огню и станцевать в свете пламени — ему на это сто раз начхать. Он хочет одного: двинуться дальше по жизни и обо всем забыть.

Забыть, что он ее знал.

Движимая чувством вины, Мэгги (насчет мотива вопросов быть не может) попыталась уговорить бывшего мужа забрать то, что принадлежало ему по праву. Или, по крайней мере, поделить все пополам.

Ради приличия.

Эрик не стал и слушать — не только потому, что они уже вышли за рамки приличий (это случилось в кафе «Мунфлауэр», когда его кулак столкнулся с лицом Джима), но также и потому, что сама мысль встретиться с Мэгги для обсуждения вопроса о праве на тот или иной прибор или вкладе каждого из них в покупку софы показалась ему ужасной.

Он не хотел верить, но допускал возможность, что Мэгги, в случае его согласия с ее предложением, будет чувствовать себя менее виноватой и посчитает, что искупит вину за супружескую измену кухонной посудой, лампами, ковриками, книгами, велосипедом и прочей ерундой.

Этого — чтобы с ним обращались как с участником какого-нибудь дебильного игрового шоу, в котором противно улыбающийся и похожий на Джима ведущий отправлялся в постель с его бывшей женой в обмен на весь вот этот почти новый хлам, работу с понижением в зарплате и препаршивую жизнь в солнечной Калифорнии! — Эрик допустить не мог. Даже представить, что Мэгги преисполнится великодушия, сочтя щедростью акт возвращения Эрику его собственной собственности… Нет! Вот черта вам лысого!

По справедливости, если уж вдаваться в детали, большая часть собственности действительно принадлежала ему. Конечно, с преподавательской зарплатой богачом считаться трудно, но все равно он получал намного больше, чем Мэгги зарабатывала как художница. Купленные ею вещи в их симпатичном (ей нравилось это слово, симпатичный) домике с двумя спальнями составляли меньшинство. Так что если кто и имел право на медаль за великодушие, то это, конечно, Эрик.

Меньше вещей — меньше возни с ними. Обстоятельство это оказалось весьма кстати, поскольку снятый им дом сдавался с мебелью. Вот только с какой мебелью…

Стиль оформления коттеджа Дорис был крайне дик, его можно было бы описать как «викторианский дом терпимости в сочетании с тропическим рыбацким домиком и примесью текс-мекс с точки зрения гринго[6]»: на полках стояли снежные шары, засушенная морская звезда и деревянные лобстеры, бронзовые держатели для книг, в кухне на стенах красовались лакированные сомбреро, лампы под абажурами с золотой каймой соседствовали с черными кружевными подушечками, а крышку стульчака покрывал фиолетовый с блестками чехол.

В целом прогулка по домику производила впечатление наркотического трипа, в котором что-то пошло очень-очень не так.

Большую часть утра Эрик занимался тем, что избавлялся от хлама. Что, в недоумении спрашивал он себя, заставляет пожилых людей заполнять каждый дюйм свободного пространства безделушками, как будто каждая добавленная мелочь увеличивает жизнь на еще один год? К моменту окончания уборки Эрик собрал шесть ящиков разного хлама для отправки на хранение в гараж. Оставалось только подумать, как объяснить потом Дорис голые полки и стены коттеджа.

По возвращении из гаража Эрик хлопнулся на софу и положил ноги на подлокотник. Он знал, как опасна праздность, потому что уже ощущал наползающую, как тень вампира, депрессию. Прошлый опыт подсказывал, что лучшее средство борьбы с этим чувством — движение, что страдание — ракушка, которая не прилепится к нему, если не сидеть слишком долго.

И все-таки двигаться не хотелось.

Спустя какое-то время Эрик ощутил безмолвие, такое плотное, с которым не сталкивался никогда в жизни, безмолвие столь глубокое, что у него зазвенело в ушах. После обнаружения Измены ему пришлось решать множество разных задач, связанных с новой работой и переездом на другое побережье через всю страну, и лишь теперь он понял, что именно эта занятость решением мелких проблем, возможно, не позволила ему полностью развалиться. Теперь, когда он обосновался на новом месте и уже собирался начать новую жизнь, перед ним впервые за последние недели встал вопрос: «И что же мне делать?»

Круг его знакомых в Филли[7] был невелик и существенно уменьшился с потерей двух так называемых лучших друзей: соблазнителя и похитителя жен

(говнюка)

брата Джима и прекрасной изменницы

(суки)

бывшей жены Мэгги.

Эрик не был антисоциальным типом — ему нравилось общаться. Но иногда, особенно в те неспокойные недели непосредственно после обнаружения Измены, разговоры ни о чем опустошали, высасывали силы, тем более что в его собственной голове уже звучали голоса невидимых друзей.

В последние дни в Филли Эрик часто уходил в себя, избегая контактов с приятелями и коллегами отчасти и потому, что не хотел повторять ужасные подробности расставания с Мэгги и распространяться о своих внезапных планах перебраться в Калифорнию.

Хотя большинство самых близких, будучи людьми вполне приличными, не совали нос в его личные дела, поскольку всем было ясно, что он не желает их обсуждать, Эрика угнетало уже то, что они знают и воздерживаются от обсуждения темы. В некотором смысле их молчание было почти хуже.

Самое забавное заключалось в том, что теперь, на западе, все складывалось хорошо. Хорошо в том смысле, что ему удалось протянуть целый день без сопливых сожалений, а голоса в голове притихли до невнятного бормотанья — разговаривать здесь ему было не с кем.

Эрик переменил позу, так что теперь полусидел, хотя настроение от этого не только не улучшилось, но стремительно ухудшалось.

Планируя переезд, он сознавал, конечно, что не знает в Калифорнии ни одной живой души. Но лишь сейчас, на месте, реальность предстала перед ним во всей полноте. У него не было друзей в Перрике. Ни единого. Не было даже знакомых. Его домовладелица, и та жила в каком-то неведомом Себастополе. Из этого следовало, что, когда он выйдет, никто в городе не узнает его в лицо. Ни бариста в кофешопе. Ни служащий на заправке. Ни кассир в местном универсаме, ни продавец в магазине грампластинок, который мог бы отложить диск на его вкус.

Если он умрет по какой-то причине (передоз, повесится, перережет вены, спрыгнет с крыши, угорит, сунув голову в духовку, от удара током из-за упавшего в пенную ванну тостера, выстрелит себе в висок), то его тело пролежит, возможно, несколько недель, прежде чем его обнаружат.

В жизни Эрика случалось немало моментов вот такого, острого, удушающего одиночества, но его нынешнее состояние определенно менялось в худшую сторону. «Я отдал бы почти все что угодно, только за то, чтобы вернуться к той жизни, которая была три года назад, — неожиданно для себя подумал он. — Да, я бы с радостью пожертвовал пятью годами будущего за один год прошлого».

Он снова растянулся на софе и закрыл глаза.

Мысли, как бывало обычно в состоянии расслабленности, устремились к неудачному браку. С одной стороны, хорошо хотя бы то, что они не завели собаку. Мэтт, его коллега в Филадельфии, и Дайана, бывшая жена Мэтта, обзавелись английским бульдогом по кличке Нарцисс. (Никакой измены в их браке не случилось, просто чувства остыли, и двое, полюбившие друг друга еще в школе и женившиеся слишком рано, повзрослели и обнаружили, что чем дальше, тем больше находят один в другом неприятных и отвратительных черт и привычек.) Эрик вспомнил, как Мэтт ворвался однажды в его офис после телефонного разговора с Дайаной. Самое интересное, что Эрик и не знал Мэтта как следует, но, черт возьми, иногда бывает так, что мужчине нужно выговориться, облегчить душу — пусть даже первому встречному.

— Я сказал ей, — объявил он с мрачной усмешкой, соединившей печаль и угрозу, — забирай дом, забирай машину, забирай лодку, забирай все мои сбережения, до последнего цента. Но если ты только попробуешь взять Нарцисса, я тебя убью.

Мэтт сказал это как бы в шутку, но Эрик до сих пор спрашивал себя, не было ли в его угрозе доли правды.

В конце концов оказалось, что это не имеет значения. Вскоре после того разговора Нарцисс умер от удушья, подавившись косточкой из остатков жареной курицы, которую стащил из соседского гаража. А через пару недель после этого машина Мэтта с пристегнутым за рулем владельцем свернула с дороги и упала в реку. Смерть в результате несчастного случая, так решила полиция, но каждый раз, вспоминая жутковатую усмешку коллеги, Эрик задавался вопросом, удержалась бы машина на дороге, если б Нарцисс не полез в ту мусорную корзину.

— Что ж, не будем зацикливаться на прошлом, — сказал Эрик, обращаясь к комнате, и решительно хлопнул себя по коленям. Когда-то придется отсюда вылезать. А значит, можно прямо сейчас. Он взял с кофейного столика составленный ранее список покупок и направился к гаражу.

Уже выехав на улицу, Эрик обратил внимание на то, какой чудесный день эта суббота. Просто безобразие тратить ее на стояние в очередях. Проведя недолгие изыскания в интернете, он пришел к выводу, что наилучший вариант использования свободного времени — провести день на пляже.

Глава 5

Заехав на стоянку, Сьюзен тяжело вздохнула и скорчила физиономию. Дом престарелых «Изумрудные лужайки» выглядел ничем не лучше любого другого заведения такого же профиля, существующего за счет бюджета штата. Снаружи это незамысловатое одноэтажное здание походило на тюрьму, молчаливое напоминание потенциальным беглецам, брошенным родными и близкими и никому уже не нужным, что поднимать шум бесполезно. Что они останутся здесь независимо от того, нравится им в «Изумрудных лужайках» или нет.

Сьюзен проглотила кофе, остававшийся в здоровенной металлической кружке и остывший до температуры осеннего воздуха. Раннее утро — не самое подходящее время для столь невеселого задания. Засунув в рот последний кусочек клюквенной булки, она тут же подавилась сладкой пудрой и пожалела, что допила кофе, — теперь запить было нечем. Двумя пальцами, большим и указательным, она собрала крошки с рубашки, аккуратно сложила салфетку, в которую была завернута булка, придавила бумажный квадратик и выстрелила им в окно. После чего потянулась к дверце, но в последний момент взяла телефон.

После двух гудков ей ответил жизнерадостный голос:

— Медэксперт Сальвадор Мартинес.

— Привет, Сэл, это Сьюзен Марлан из полиции Перрика.

На другом конце ухмыльнулись:

— Кого я слышу! Как дела? Кому надрала задницу?

Сьюзен хмыкнула под нос. Даже в самые тяжелые дни Сальвадор Мартинес умел поднимать ей настроение не хуже разрекламированного прозака[8].

— Дела идут.

— Слышал, ты какого-то торчка согнала с крыши.

Сьюзен нахмурилась.

— Это от кого ж ты такое слышал?

— Угадай.

— От Маркуса.

— Дзинь! Выдайте девушке приз. Поверить не могу, что такой трепач так долго держал меня в неведении… А история замечательная.

— Ох уж этот Маркус… Болтун тот еще, но парень хороший.

— Верно, — согласился Сальвадор. — Маркус сказал, ты была сильно не в духе, но не потому, что едва не сломала лодыжку, гоняясь за тем типом.

Сьюзен знала, что будет дальше. Последние две недели в участке только и обсуждали тот арест.

— По его словам, ты надела на парня браслеты и, запыхавшись, крикнула: «Спасибо, мудак! Моя кофейня уже закрылась!» Все верно?

— Не совсем, — поправила Сьюзен. — Я, кажется, назвала его говнюком.

Сэл расхохотался так, словно ничего смешнее в жизни не слышал.

— Ты, должно быть, и впрямь любишь кексы в «Дилейни».

— Есть такое дело. Я в тот день как раз хотела взять парочку с двойной помадкой, но потом нарисовался этот придурок, и пришлось гнаться за ним.

— И как только тебе удается оставаться такой худышкой? Если б я съедал столько, сколько ты, носил бы брюхо размером с Техас. Погоди-ка… О, да я уже ношу!

Сэл рассмеялся, и Сьюзен присоединилась к нему. Лишние несколько фунтов — а Сэл и в худые дни тянул на триста — наверняка только добавили бы ему жизнерадостности, как Санта-Клаусу. Если бы Санта зарабатывал на жизнь тем, что резал трупы.

— Должно быть, все дело в этих торчках, за которыми ты гоняешься.

— Тише. Не хочу, чтобы кто-нибудь попытался оказать мне услугу, — пошутила она.

— Держу рот на замке. Так что я могу для тебя сделать?

— Вопрос насчет тела. Того, что мы с парнями из «Ар-энд-Джи» нашли прошлым вечером. — Произнести такие слова, как ребенок или детское, ей не хватило духу.

— А, Мальчонка в комбинезоне, — сказал Сэл. — Это мы здесь так его называем. Установить личность пока не получилось. Ни отпечатков, ни зубной карты не нашли.

— О’кей. Труп старый. Да, конечно, это само собой понятно. Но как насчет времени, когда его могли убить?

— Если судить по одежде и состоянию останков, где-то в шестидесятых.

— Странно…

— Вообще-то нет. Джеральд был тогда подростком, но вполне мог похитить и убить ребенка. Некоторые педофилы начинают рано, как ты прекрасно и без меня знаешь.

— Ты уверен насчет шестидесятых?

Если Сэл и обиделся из-за ее недоверия к его прогнозам, то внешне никак это не выразил.

— Точную, до дня, дату я, как ты понимаешь, назвать не могу, но умер мальчонка где-то в шестидесятые. А что? Думаешь, он как-то связан с другим преступлением в какое-то другое время?

— Дело не в этом. Я сама была там, когда его нашли. Он лежал на глубине не больше двух-трех футов, рядом с телефонным столбом. Я проверила: столб поменяли в две тысячи двенадцатом, потому что старый сгнил, а значит…

— …тело переместили в последние несколько лет, а иначе его нашли бы, когда меняли столб.

— Точно. Возраст останков, о которых ты говоришь, несколько десятков лет… — Сьюзен помолчала. — И вот что еще. Парни из «Ар-энд-Джи» нарушили верхний слой, поэтому на сто процентов не уверены, но двое из них клянутся, что земля возле захоронения была недавно взрыта.

— Странно, — задумчиво произнес Сэл. — Хотя, возможно, все объяснимо, учитывая состояние тела.

— Что ты имеешь в виду?

— Разложение тканей очень сильное, но не такое сильное, как можно было бы ожидать, принимая во внимание возраст останков. Весьма вероятно, что их хранили где-то еще, а потом перенесли. Это предположение, пожалуй, самое логичное.

— О’кей. Если все действительно так, как сказали парни из «Ар-энд-Джи», то получается, что Джеральд, едва выйдя из тюрьмы, выкапывает тело жертвы и затем снова закапывает его на краю своего участка? Разве он не понимал, что это увеличивает риск попасться?

— Может, он хочет попасться, — предположил Сэл. — Может, это крик о помощи? Ну, что-то вроде «я не могу остановиться и, похоже, никогда не смогу».

— Не думаю, что он способен на такое благородство, — сухо ответила Сьюзен. — К тому же если он так сильно хочет попасться, то почему тогда исчез?

— Хмм, это ты верно подметила. Но, думаю, нам надо исходить из предположения, что он ведет себя не так, как нормальный человек. Он — псих, но не все психи такие безумные гении, как Тед Банди[9].

Сьюзен хмыкнула:

— Тут ты прав.

— Может, он просто старый идиот, — продолжал Сэл. — Я в последнее время много читаю о настоящих преступниках — знаешь, в морге не совсем уж полная безнадега, как ты могла бы подумать, — и приходится только удивляться, насколько глупы некоторые из них. Насколько небрежны и беспечны. Они годами уходят от ответственности за убийство, но потом совершают какую-нибудь тупейшую ошибку, которая ведет к их поимке. Например, паркуют машину с трупом в багажнике в неположенном месте, а полиция ее забирает. Или затапливают соседей, пытаясь выкопать домашний бассейн на заднем дворе, а присланный водопроводчик находит на участке кучу скелетов.

— Про случай с бассейном я, кажется, что-то слышала… В Нэшвилле, да?

— Неподалеку, в Мемфисе. Как раз вчера прочитал про парня по имени Рик Мотт, который убил собственную мать и уже на следующий день отдал подружке материнский кулон. Дешевую поделку из золота в виде листочка, которую знал весь город. Там еще крошечную капельку крови на застежке нашли. О чем он думал?

— Да, это уж совсем глупо, — согласилась Сьюзен.

За годы службы она тоже повидала немало преступников-идиотов. Воров с неестественно выпирающими животами, пытавшихся вынести электронику под свитерами. Варщика мета с обожженным лицом — этот придурок закурил, находясь рядом с легковоспламеняющимися веществами. Был на ее памяти один гений, который совершил наезд на молочной ферме. Пьяный в доску, он свернул с дороги, пробил ворота и зацепил коровенку. Уходя с места преступления, этот олух допустил критическую ошибку, не заметив, что на протараненных воротах осталась табличка с регистрационным номером.

— Я тут слышал кое-что интересненькое от одного техника. Живет в здешних краях подольше любого из нас, так что городских секретов знает немало.

— Да? Что-нибудь пикантное?

Сьюзен не имела привычки принимать на веру городские сплетни, тем более что и сама не раз становилась мишенью возмутительных спекуляций.

Ясное дело, она слыла лесбиянкой. В таком маленьком городке, как Перрик, незамужняя женщина за тридцать никем иным не могла и быть. Правда, ни в каких романтических отношениях она не состояла, а до тридцати оставался еще целый год, так что всем требованиям она не отвечала, но бывают же исключения. Принадлежность к полиции ничего в этом отношении не меняла. С другой стороны, ей приписывали роман с женатым мужчиной. Вот это было правдой, хотя и случилось много лет назад, когда Сьюзен была юной и наивной и поверила в ту ложь, которой потчевал ее городской красавчик: скоро-скоро он покончит с опостылевшим браком, уйдет от хищницы-жены, которая никогда его не любила (они уже живут раздельно и практически разведены); ему нужно лишь еще немного времени, чтобы разобраться с финансами. В конце концов Сьюзен поумнела, устала ждать и поняла, что ее водят за нос. С ее стороны то был правильный шаг: прошло почти восемь лет, а Пол все еще состоял в браке с той же женщиной.

— В городе поговаривают, — сказал Сэл, — что папаша Джеральда, Уэйн, засматривался на детишек.

— Надо бы проверить, нет ли в полицейском архиве рапортов на этот счет.

— В таком городке? В шестидесятые? Я бы не рассчитывал.

— А ты не думаешь, что этот Уэйн мог помочь Джеральду убить Мальчонку в комбинезоне? Или вопрос стоит поставить иначе: не с подачи ли Уэйна Джеральд и начал?

— По правде говоря, не знаю. Никаких свидетельств в подтверждение или опровержение этой теории уже не найти. И, поверь мне, ты не первая, кто поднимает эту тему. Хотя выглядит логично, учитывая, кем стал Джеральд.

Да, мысленно согласилась Сьюзен, поежившись.

Подняв с сиденья папку с делом Джеральда Никола, она еще раз внимательно изучила фотографию. На карточке он выглядел классической карикатурой на педофила: густой зачес набок, скрывающий лысину, очки с толстыми стеклами, глаза хорька. Интересно, как выглядел Уэйн? Может быть, какие-то нездоровые черты передавались в семье из поколения в поколение?

* * *

Внутри «Изумрудные лужайки» выглядели не лучше, чем снаружи: сырость, тошнотворный запах чистящих средств и использованных подгузников. Голубоватое флуоресцентное мерцание высвечивало пустые пространства, делало заметнее трещины на стенах и коже, выявляло болезненные дефекты там, где их не было прежде.

Едва переступив порог фойе, Сьюзен почувствовала себя так, словно мгновенно постарела лет на пятьдесят. Дежурившая на входе скучающего вида девица равнодушно взглянула на предъявленный жетон и не проявила к посетительнице ни малейшего интереса, словно визиты полиции были здесь явлением заурядным. Впрочем, подумала Сьюзен, возможно, так оно и было.

Дежурная подняла трубку желтого стационарного телефона и, не спуская взгляда с работающего в беззвучном режиме телевизора, привычно набрала номер. Сьюзен вытянула шею над стойкой — что же там такого интересного? — и с недоумением обнаружила на экране пробивающуюся сквозь дрожащую пелену помех рекламу виниловой облицовки. Сьюзен подождала, пока девушка быстро пробормотала что-то в трубку, а затем повесила трубку.

— Грейси вас отведет. — Девушка оторвала взгляд от телевизора ровно на столько, чтобы бросить его на Сьюзен. — В смысле, медсестра Хогуин, — поправилась она, фыркнув, как будто использование официальных названий должностей было чем-то противоестественным. — Можете присесть, если хотите.

Сьюзен посмотрела на потертый клетчатый диван у нее за спиной, представила, сколько мочи и еще бог знает чего было поглощено комковатыми подушками за все годы.

— Я подожду здесь, — сказала она, направляясь к краю длинного коридора.

Девица за стойкой пожала плечами и, сгорбившись, начала рыться в недрах своего стола. Наконец вытащила компактное зеркальце и принялась выдавливать внушительных размеров белый угорь на подбородке. Промокнув гной скомканной салфеткой из фастфуда, она нанесла на губы и растерла каплю розового блеска — и вернулась к рекламному ролику. Сьюзен сосредоточила свое внимание на картине с лилиями над диваном, определенно продукте массового производства. «Если придется выбирать, умереть ли в одиночестве или оказаться в таком месте, я выберу смерть».

— Здравствуйте? Вы со мной? — Женщина, стоящая не более чем в трех футах от Сьюзен, помахала рукой.

Сьюзен вздрогнула.

— О, здравствуйте. Вы, должно быть… — Фамилия вылетела из головы.

— Я уж думала, что потеряла вас. — Женщина тепло улыбнулась. Она была средних лет, с темными пышными волосами, поседевшими на висках.

В ней было что-то материнское, ее фигура относилась к тому типу, который тактичные люди иногда описывают как «приятно округлая». Она протянула Сьюзен руку для рукопожатия.

— Я медсестра Хогуин. Некоторые наши постояльцы называют меня сестрой Грейси. Как вам больше нравится.

— Извините, я, должно быть, отключилась на секунду, — сказала Сьюзен, подумав: «Будь у нее оружие, я была бы мертва, прежде чем поняла, что меня убили».

Она сглотнула, во рту пересохло… «И моей последней едой была бы эта дерьмовая булочка».

— Такое уж это место. Как правило, именно так на людей и влияет, — прощебетала женщина с наигранным весельем, подняв брови.

«Я знаю, что это ужасное место, и ты знаешь, что это ужасное место, но давай оставим это между нами, ладно?»

— Должно быть, из-за освещения.

— Чем могу вам помочь?

Сьюзен еще раз показала жетон и объяснила, что пришла поговорить с Мэри Никол.

Сестра Грейси скрестила руки на груди в защитном жесте.

— С Мэри? А в чем дело?

— Боюсь, не могу вам сказать, — извинилась Сьюзен, надеясь, что ей не придется менять тон. Ей не нравилось, когда люди вынуждали ее к этому.

— Да, наверное, не можете.

— Как долго вы здесь работаете? — спросила Сьюзен, пока они шли по коридору.

— О, почти двадцать лет. Примерно столько же, сколько находится здесь Мэри. Приятная дама.

Они остановились в комнате для занятий, и медсестра строгим шепотом отдала какое-то короткое указание бездельничающей подчиненной. Несколько обитателей заведения бродили по комнате, едва волоча ноги, но большинство сидели в потрепанных шезлонгах; обвисшая плоть собиралась вокруг них, как ореол, комковатая овсянка в человеческой плоти. Как и в приемной, центральное место занимал телевизор, внушительный бог «Сони», взиравший на своих верных последователей. На экране шло кулинарное шоу; включенный на максимум звук напоминал гул реактивного двигателя. Мужчины жадно облизывали губы, в то время как женщины, большинство в домашних халатах, без особого энтузиазма ворковали над рецептом креветок, приготовить которых они не собирались и не могли собираться. В углу комнаты два типа сидели за дешевой шахматной доской, купить которую можно в магазине «1000 мелочей» примерно за девяносто девять центов. Сама игра ни одного, ни другого, похоже, не интересовала, так как их взгляды были прикованы к пышногрудой поварихе, склонившейся над раковиной, чтобы слить воду с приготовленной пасты «волосы ангела». Шоу прервалось на рекламу, и мужчины снова обратились к доске. Сьюзен заметила, что шахматный набор неполный, и недостающие фигуры заменены монетами.

Эти грязные гроши произвели на нее самое гнетущее впечатление: двум старикам, общий возраст которых явно превышал 160 лет, было отказано даже в такой ерунде, как полноценный шахматный набор, пусть и дешевый.

В груди как будто лопнул пузырь боли, покрывая внутренности отвратительным осадком отвращения. «Как вы можете терпеть такое? — едва не выпалила она. — День за днем?»

Вместо этого Сьюзен спросила:

— Вы хорошо знаете Мэри?

— Конечно, она одна из наших самых давних постояльцев. Единственный, кто пробыл здесь дольше, это Джек, и ему сто один год. Деменция, — сказала медсестра Грейси, когда они продолжили свой путь по коридору. — К этому привыкаешь, — добавила она чопорно, словно в ответ на невысказанное неодобрение Сьюзен. — Есть заведения намного хуже этого, поверьте мне. Там такое случается, что волосы встают дыбом — небрежение, воровство, жестокое обращение… Но я здесь присматриваю за своим персоналом, слежу, чтобы все было честно. Мне хочется думать, что благодаря мне старики тут живут лучше. Некоторых из них просто бросают, как собак в приюте, и я говорю об их собственных семьях.

— Как насчет Мэри? У нее бывает много посетителей? — Сьюзен хотела было вытащить блокнот и уже потянулась за ним, но в последний момент передумала. Лучше держаться дружелюбно, неофициально. Люди, как правило, замолкают, как только видят, что каждое произнесенное ими слово фиксируется. Или же, наоборот, чувствуют потребность расцветить и приукрасить свою историю.

Сестра Грейси покачала головой.

— У нее не так уж много родственников. Никчемный сын ни разу не удосужился ее навестить — это точно. В смысле, до того, как он попал в тюрьму… — Грейси покраснела. — Пожалуйста, никому не говорите, что я это сказала. Не люблю поощрять скандалы.

Сьюзен всплеснула руками и покачала головой.

— А как потом?

Сестра непонимающе посмотрела на Сьюзен:

— Потом?

— Джеральд заходил после того, как вышел из тюрьмы?

Сестра Грейси нахмурилась.

— Я даже не знала, что он вышел. И не думаю, что Мэри знает.

Сьюзен поверила ей. Шок трудно сыграть, и, кроме того, у сестры Грейси не было бы причин лгать.

— Его только что освободили. Чуть больше недели назад. Условно-досрочно.

— Должно быть, намного раньше, чем ему полагалось… Мэри говорила, что осталось еще лет семь или восемь. — Цвет лица сестры Грейси немного поблек, уголки губ поползли вниз — похоже, одно упоминание имени Джеральда Никола вызывало у людей отвращение. Как если бы кто-то испортил воздух в переполненном лифте.

— Она, э-э, в здравом уме? — деликатно спросила Сьюзен, избегая более жесткой формулировки Эда.

— Мэри? Да она соображает получше многих из нас. Физически она в плохом состоянии. Бедняжка едва может двигаться. Но она сильная, никогда не жалуется. — В голосе сестры Грейси звучало восхищение.

Они свернули в другой коридор, более длинный и совершенно пустой, с одинаково неприметными дверьми до самого конца.

— Жилые помещения, — сказала сестра, и Сьюзен невольно вспомнила классическую сцену из фильма ужасов, где несчастная жертва убегает от монстра, но никуда не попадает — коридор тянется и тянется перед ним или перед ней, как ириска…

— Вот мы и пришли. — К удивлению Сьюзен, сестра Грейси постучала костяшками пальцев в закрытую дверь и сразу же вошла. Они вполне могли бы застать бедную женщину не совсем одетой, и после такого предупреждения та не успела бы завершить туалет. Эта деталь, как и неполный набор шахмат, лишь подтвердила, что приватность и личное достоинство не считаются в «Изумрудных лужайках» чем-то заслуживающим уважения. Наверное, здесь полагали, что люди за семьдесят уже никогда не бывают голыми.

Мэри сидела на диване и, к счастью, была одета, хотя и напоминала скелет, завернутый в шерстяное одеяло. Она ничем не занималась, только смотрела в пространство; корзинка с пряжей и вязальными спицами валялась слева от нее. Сестра Грейси объяснила, что у офицера Марлан есть к ней несколько вопросов, и на изможденном лице Мэри появилась спокойная улыбка, как будто она ожидала их.

Едва сестра вышла за дверь, как Мэри повернулась к Сьюзен:

— Он умер?

Глава 6

В первый момент Сьюзен даже смутилась. Может быть, сестра Грейси ошибалась и у Мэри на самом деле не все в порядке с головой.

— Я не совсем вас понимаю, миссис Никол.

— Зови меня Мэри. — Голос у нее был старческий, дрожащий, но признаков слабоумия она не выказывала, а глаза смотрели внимательно и цепко. — Есть только две причины, по которым ты можешь быть здесь: Джеральд или сбежал, или умер, — сказала она, жестом предлагая Сьюзен сесть.

Сразу к делу, подумала Сьюзен и быстро уточнила:

— Нет, нет. Он не умер.

— Значит, сбежал.

— То есть вы от сына никаких известий не получали?

— Зачем бы мне тогда спрашивать, не умер ли он? — сухим, трескучим голосом ответила Мэри.

Сьюзен почувствовала, как краска прилила к ее щекам. Хороший довод, хотя Мэри могла и притворяться, что ничего не знает. Впрочем, Сьюзен так не думала.

— Вы правы. Джеральда выпустили из тюрьмы около недели назад. Вы, очевидно, были не в курсе.

Мэри поджала губы.

— Нет, не в курсе.

— Я так понимаю, вы двое не очень близки?

— А я так понимаю, ты знаешь, за что его посадили.

— Знаю.

Мэри глубоко вздохнула, а когда выдохнула, как будто потеряла вместе с воздухом несколько фунтов.

— Но, что бы ни сделал, он навсегда останется моим сыном.

Нечто в этом роде Сьюзен слышала много-много раз и каждый раз возмущалась про себя. Возможно, если бы большинство матерей почаще спрашивали со своих отпрысков за их проступки, а не становились слепо на их сторону, как это делала Мэри, в мире было бы намного меньше мужчин, избивающих своих жен, и насильников.

— Под «что бы он ни сделал» вы имеете в виду насилие над невинными детьми?

Мэри, конечно, сказать по этому поводу было нечего.

— Вы зачем здесь, офицер?

Сьюзен молча одернула себя. В ее обязанности не входило выносить суждения — по крайней мере, вслух. Свое мнение лучше оставить при себе, а то ведь и от Мэри помощи не дождешься.

— Я насчет тех обвинений, что предъявлялись Джеральду.

Мэри подалась вперед, и лицо ее приняло настороженное выражение.

— Продолжайте.

— Во-первых, я хотела бы уточнить: ваш сын является теперь владельцем вашей фермы, это так?

Мэри кивнула:

— Я, как только стала слабеть, переписала ферму на него. Учитывая, как работает система, правительство забрало бы у меня все для оплаты моих медицинских счетов.

— Понимаю. Возможно ли, что Джеральд мог… заниматься тем, чем занимался, дольше, чем мы предполагали? — Обычно Сьюзен не пряталась за словами и изъяснялась точнее, но сам этот разговор со старухой о ее сыне, насильнике и растлителе малолетних, был неприятен и даже противен. При всей своей замкнутости и отстраненности, Мэри Никол казалась слишком милой, чтобы иметь какие-либо отношения с тем чудовищем, каким был Джеральд Никол. Хотя, конечно, какие-то отношения они поддерживали. Притворяться — это у людей отлично получается.

— Дорогая, все пойдет намного быстрее, если ты просто скажешь мне, в чем дело, — сказала Мэри. — Времени у меня много, спешить некуда — посетители бывают нечасто, — но, держу пари, у тебя-то есть дела поважнее, чем трепаться здесь со мной весь день.

Сьюзен и в самом деле не терпелось убраться к чертям из этого жутковатого места, но она отработала всего лишь полсмены. План ее состоял в том, чтобы отправиться после «Изумрудных лужаек» домой, надеть пижаму и никуда не вылезать следующие три с половиной дня. Может быть — может быть, — заняться кое-какой бумажной работой. Так много выходных подряд выпадало ей редко, и она собиралась насладиться ими в полной мере — не напрягаясь.

— Мы нашли тело на краю участка вашего сына, — начала Сьюзен. — Тело маленького мальчика.

Мэри подняла брови.

— Вот как?

Сьюзен ожидала, что старуха скажет что-то еще, но та промолчала.

— Похоже, он умер… (был убит вашим никчемным сыном) много лет назад, возможно, в 1960-х годах. Джеральд был тогда всего лишь подростком, но, учитывая характер преступлений, которые, мы уже знаем, он совершил…

У Мэри задрожал подбородок. И все же она продолжала молчать.

Хотя… что она могла сказать? Конечно, ни в одном из существующих руководств по воспитанию детей нет раздела, в котором объяснялось бы, как вести себя матери в случае полицейского расследования, касающегося ее отпрыска-педофила. Будет ли Мэри по-прежнему решительно становиться на сторону сына, когда узнает, что, помимо пристрастия к детской порнографии, он еще и убийца маленького мальчика?

— Знаешь, тебе повезло. — Мэри произнесла это так тихо, что Сьюзен даже засомневалась, а действительно ли она что-то услышала.

— Извините?

— Сейчас у женщин есть выбор. Они независимы. — Мэри задумчиво закрыла глаза. — Но так было далеко не всегда.

Сьюзен открыла и закрыла рот. Мэри хотела сказать что-то еще, и останавливать ее, заполняя тишину банальностями, было бы неправильно.

— За Уэйна — отца Джеральда — я вышла замуж молодой. Мне было чуть меньше семнадцати, но вот так мы тогда и поступали. Я росла в бедной семье, а у родителей Уэйна деньги водились. Ты сейчас не поверишь, но я была очень красивой девушкой, и… — Она пожала костлявыми плечами. — Это был выход.

Сьюзен кивнула, хотя внутри у нее все зудело от нетерпения. Что такого важного в истории Мэри? Стоит ли ее слушать? Она сомневалась, но что-то подсказывало — к чему-то это приведет, а значит, нужно просто заткнуться на этот раз и послушать.

— Я никогда не была влюблена в Уэйна — по правде говоря, он был ужасным, ужасным человеком. Но он подарил мне ребенка, так что, думаю, какая-то часть меня любила его за это.

— У вас ведь не было других детей, — уточнила Сьюзен.

Мэри продолжала, как будто ничего не слышала, как будто Сьюзен и не сказала ничего.

— Я знала, что Уэйн делал с Джеральдом. Боже, помоги мне, я знала, но столько лет предпочитала закрывать на это глаза… И вот этого я никогда себе не прощу. — Мэри заговорила быстрее; в ее словах слышалась лихорадочная поспешность, как будто ее ударили в грудь невидимым мечом, и теперь из нее исходили личные демоны. — Уэйн, он вел себя так… странно, когда рядом были дети. Но тогда, в шестидесятые, мы о таких вещах не говорили. Мы не знали такие слова, как «растлитель малолетних». Сомневаюсь, что этот термин вообще существовал тогда. Никто в городе никогда ничего не говорил мне прямо, но я думаю, что почти все подозревали. Никто не оставлял Уэйна наедине со своими детьми.

Сьюзен, сама уроженка маленького городка, прекрасно представляла себе эту картину: разговоры вполголоса на рынке, резко обрывавшиеся всякий раз, когда появлялась Мэри. Взгляды украдкой, сочувственные и в то же время осуждающие. Мэри окружали те самые люди, которые, вероятно, называли себя ее друзьями, которые догадывались о ее грязной тайне, но никто из них не предлагал помочь: может, потому, что это не касалось их самих, может, потому, что у всех хватало своих проблем, а может, и просто потому, что они ничего не могли сделать…

Мэри опустила глаза и уронила голову вперед, как будто те слова, которые она собиралась произнести, были слишком для нее тяжелы.

— Конечно, я не всегда знала, что Уэйн делал с Джеральдом. Поначалу были подозрения, но со временем не замечать ничего стало просто невозможно. Я…

Мэри сунула руку под блузку, порылась в лифчике и вытащила скомканную салфетку. Высморкавшись, засунула ее обратно туда, откуда взяла, и продолжила:

— Но, как я уже сказала, тогда все было по-другому. Я был необразованная, без денег, если не считать того, что Уэйн давал на покупку продуктов. Я пыталась копить, откладывать что-то, но собрать нужную сумму не получалось. Я не могла просто взять и уйти. Куда бы я пошла? Однажды попыталась обратиться за помощью к родителям, но они сказали мне идти домой, возвращаться к мужу. Так что…

Мэри закашлялась и потерла грудь. Сьюзен быстро пересекла комнату, прошла на кухню и налила стакан воды для старухи. Та с благодарностью приняла его и сделала несколько глотков. Откашлявшись, она подняла голову, по-видимому, решив рассказать свою историю до конца.

— Как бы глупо это ни звучало, я думала, что если Джеральд сможет подождать еще немного, если ему удастся продержаться до восемнадцати лет, тогда он уедет подальше и забудет все эти ужасы своего детства.

«Забыть… Как будто так легко выбросить все из головы, — усмехнулась про себя Сьюзен. — Забыть годы насилия и издевательств, словно это какой-то глупый, унизительный опыт юности, как обмочиться на школьном дворе. Было и прошло». Сьюзен изо всех сил сосредоточилась на том, чтобы держать голову прямо, чтобы не затрясти ею протестующе и не закричать.

— Знаешь, я ведь его убила, — сказала Мэри, и Сьюзен замерла.

Теперь две женщины сидели так тихо, что единственным звуком была капающая из крана вода на другой стороне комнаты.

— Ты правильно меня расслышала, — сказала Мэри совершенно опустошенным голосом. — Но что ты на самом деле сделаешь? Если арестуешь, до суда я в любом случае не доживу. И любая тюрьма, в которую вы меня упрячете, будет в любом случае лучше этого заведения.

В этой истории было нечто большее, чем Сьюзен хотела бы услышать.

— Мэри, я не понимаю, какое все это имеет отношение к тому, ради чего я пришла.

Мэри не обратила внимания на ее заявление.

— Разве ты не хочешь знать, как я это сделала? — спросила она и ответила раньше, чем Сьюзен успела что-то сказать: — Грибы.

— Грибы?

— Растерла и положила ему в мясной рулет. А собрала их на поле за нашим домом. Ядовитые, конечно, — добавила Мэри с кокетливой полуулыбкой.

Сьюзен пребывала в растерянности, не зная, что делать. Никогда еще она не слышала такого откровенного, наглого признания вины, даже когда преступников ловили с поличным. Может, позвонить в участок? Записать признание на бумаге? Ей приходилось иметь дело со многими насильственными преступниками, но никогда — с убийцей. В конце концов она решила разыграть партию спокойно, дав Мэри возможность выговориться.

Впрочем, старуха и не думала останавливаться.

— Однажды вечером за ужином — Джеральд был на футбольной тренировке, так что мы остались вдвоем — я сказала Уэйну, что у меня болит живот, что есть я не хочу, и пусть он продолжает без меня. Он так и сделал — думаю, в первую очередь чтобы удержать меня от обсуждения моих, как он это называл, «женских проблем». Уэйн всегда был брезглив, когда дело касалось женской анатомии.

Ничего удивительного, подумала Сьюзен.

— Он умер той же ночью в больнице.

— От случайного отравления, — пробормотала Сьюзен.

— Правильно. Откуда мне, темной и необразованной, как все думали, было знать, что некоторые грибы смертельно опасны? Люди всегда относились ко мне так, будто я тупая. А разубеждать их я не спешила — зачем?

— И никаких обвинений вам никогда не предъявляли…

— Не предъявляли, но, как я предполагаю, вы это уже знали.

Мэри поправила одеяло — решение этой небольшой задачи, казалось, потребовало от нее огромных усилий. «Черт возьми, если надевать наручники, я же ей запястья сломаю», — подумала Сьюзен.

Старуха немного покашляла — борьба с одеялом сбила ей дыхание, — а потом задала неожиданный вопрос:

— Ты знаешь, как я это сделала, но разве не хочешь узнать почему?

— Думаю, из-за того, что он творил с Джеральдом.

— Да. И нет.

Сьюзен уже не смела шевельнуться, зато пульс разбежался вовсю.

— Убить своего мужа я решила, когда мыла посуду после завтрака, — сказала Мэри и сглотнула. Говорить ей становилось все труднее, каждое слово отнимало все больше сил, и паузы между ними растягивались. Сьюзен надеялась, что она дойдет до конца, прежде чем окончательно отключится. — Я стояла у раковины, смотрела, как Джеральд играет на улице с маленьким мальчиком из соседнего дома, Ленни Линкольном…

Сьюзен отправила имя мальчика в соответствующий отдел памяти. Как и в случае с медсестрой, она пока не решалась ничего записывать, чтобы не спугнуть Мэри.

— Хотя Нора и Генри Линкольны — родители Ленни — были добры ко мне, я чувствовала, что они презирают нас. Как семью. Они боялись Джеральда — его многие боялись, он уже тогда был большим мальчиком, — но Уэйна откровенно ненавидели. Я видела это в их глазах. И они были не единственными в городе, кто относился так к моему мужу. В общем, этот взгляд был мне знаком. — Мэри покачала головой. — Ленни запрещали приходить на наш участок. Я знала об этом, потому что однажды подслушала, как Генри ругал сына. Ленни вернулся домой с яблоками, которые я дала ему с яблони в нашем дворе. За городом звук разносится далеко, особенно когда кто-то кричит. И Генри определенно кричал на Ленни.

Сьюзен нахмурилась.

— Но он снова оказался на вашем участке?

Мэри пожала плечами.

— У Линкольнов было двое сыновей. Старший — ответственный мальчик; отец у него был другой, погиб в результате несчастного случая на ферме, так что, возможно, объяснение в этом. Ленни же никогда никого не слушал. Родители его баловали, но очень любили. Я боялась, что у него будут неприятности с Генри из-за того, что он пришел в наш двор, и собиралась сказать, чтобы шел домой, как только я закончу мыть посуду. К Джеральду никто никогда не приходил, и в тот раз они вроде бы хорошо играли, устраивали гонки гусениц или что-то в этом роде, так что я не видела большого вреда в том, чтобы оставить их в покое на несколько минут…

Мэри отвлеклась ненадолго на стоявшую рядом с ней корзинку с пряжей и иголками. Сейчас она выглядела на свои девяносто шесть лет, на все девяносто шесть.

— Но потом я увидела такое, что мне не понравилось, — сказала она. — Я увидела, как Джеральд смотрит на Ленни.

Сьюзен вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Как смотрит?

Мэри посмотрела Сьюзен в глаза и, должно быть, увидела что-то такое, что заставило ее уточнить. Отвращение?

— Я хочу, чтобы ты поняла: я никогда не видела, чтобы Джеральд прикасался к Ленни. Неужели ты думаешь, что я стояла бы в стороне, если б он трогал мальчугана?

«Но вы же позволяли вашему мужу делать это с сыном!»

— Но взгляд, — продолжала Мэри. — Странный для подростка взгляд. Так молодой человек в возрасте Джеральда должен был бы смотреть на женщину.

— Я понимаю. — Сьюзен пришлось постараться, чтобы ее голос звучал ровно и спокойно.

После рассказа старухи она чувствовала себя так, словно ее лапали грязными пальцами.

— Вот тогда я поняла, что Уэйн начинает влиять на Джеральда, и что если я ничего не сделаю, у Джеральда никогда не будет шанса на нормальную жизнь. Поэтому, отправив Ленни домой, я вышла в поле и собрала те самые грибы. Пару дней спустя Уэйн был мертв.

Мэри остановилась, поправила одеяло.

— Теперь-то я понимаю, что ждала слишком долго. Уэйн уже заразил нашего сына скверной. А может быть, эта скверна, эта болезнь передалась ему с генами…

Ну и семейка! Как на подбор — все испорченные. Впрочем, подумала Сьюзен, у ее собственной семьи тоже были проблемы. Хотя в сравнении с Никол они просто семейка Брейди[10].

Сьюзен кивнула.

— Так вы хотите сказать, что Джеральд попал в тюрьму из-за того, каким стал?

Мэри посмотрела на нее как-то странно.

— Да, поэтому. И еще из-за того, что случилось с Ленни.

Сьюзен подалась вперед.

— Что вы имеете в виду? Что случилось с Ленни?

— О, я думала, ты знаешь, — сказала Мэри с притворным удивлением. — Ленни исчез.

— Когда?

Мэри заерзала на стуле.

— Когда, миссис Никол?

— На следующий день после того, как я увидела, как он играет с Джеральдом. За день до того, как я убила Уэйна. — Голос Мэри звучал чуть громче шепота.

— К чему вы клоните, Мэри? Хотите сказать, что Джеральд имеет какое-то отношение к исчезновению Ленни? Или Уэйн? Или и тот, и другой? — Сьюзен хотела бы задать вопросы побыстрее, но не смогла. — Что тело, которое мы нашли на вашем поле, это… Ленни Линкольн?

— Я не знаю ничего больше того, что уже тебе рассказала, — отрезала Мэри. Сьюзен знала по собственному опыту, что свидетели иногда так поступают. То они поют, как канарейки, то вдруг умолкают. Особенно часто такое бывает, когда дело касается их собственных детей. — Если ждешь, что я скажу тебе, что Джеральд убил Ленни, то ты еще более сумасшедшая, чем половина здешних. Он — мой сын, и помогать вам отправить его на электрический стул я не стану. Все, что я знаю, — это то, что Ленни Линкольн исчез, когда играл в прятки со своим братом.

— Но вы должны признать, учитывая другие преступления Джеральда…

Мэри посмотрела прямо в лицо Сьюзен холодным взглядом.

— Если ты хочешь кого-то обвинить, вини Уэйна. Независимо от того, кто что сделал, он несет ответственность. Он — корень всего этого зла.

— Но…

— Я сказала все, что должна была сказать. — Мэри схватила спицы и пряжу.

— Чего я не понимаю, Мэри, так это зачем вам признаваться сейчас, после стольких-то лет? Думаете заслужить отпущение грехов?

— Если хочешь арестовать меня за убийство Уэйна, пожалуйста, арестовывай, — сказала Мэри, щелкая спицами. — Если нет, то я хочу, чтобы ты ушла. Пожалуйста.

Сьюзен понимала, когда приставать к свидетелю бесполезно, когда пора, как говорится, собирать вещички и убираться. Из Мэри ничего больше не вытянуть. Некоторое время она играла с висевшими на бедре наручниками, наблюдая за работой старухи, спицы у которой мелькали с такой быстротой, что за их движением было невозможно уследить.

Глубоко вздохнув, Сьюзен поднялась и поблагодарила Мэри за уделенное ей время, но упрямая старуха отказалась поднять глаза, даже когда гостья уходила.

Уже сидя в патрульной машине, Сьюзен долго смотрела в окно. Что же все-таки делать? Мэри только что призналась в убийстве, преступлении, не имеющем срока давности… Арестовывать или не арестовывать? По крайней мере ее можно было бы задержать за воспрепятствование правосудию.

В конце концов Сьюзен призналась самой себе, что на самом деле не хочет арестовывать Мэри, и не только потому, что мысль о том, чтобы тащить хрупкую девяностошестилетнюю женщину в участок в наручниках, представлялась невыносимой. И даже не из-за неизбежной шумихи в прессе, которую, несомненно, вызвал бы такой арест: при нынешней атмосфере охоты на ведьм в социальных сетях, когда те, кто является объектом нападения, считаются виновными до тех пор, пока не будет доказана их невиновность, сотрудники полиции находятся под неослабевающим общественным контролем, который чаще склоняется к враждебности, чем к благожелательности.

Но все же суть была не в этом. Хотя Сьюзен никогда не призналась бы в этом вслух — особенно перед теми, кто был знаком с ее отношением к правоохранительным органам, — настоящая причина, по которой она не хотела привлекать Мэри, заключалась в том, что в глубине души она чувствовала: Уэйн Никол получил по заслугам. У самой Сьюзен детей не было, но она легко, не напрягаясь, представляла, что могла бы убить любого, кто надругался бы над ее сыном так, как Уэйн надругался над Джеральдом. Поступить так с беспомощным ребенком — это какой-то особенный вид зла.

И, возможно, это Уэйн, а не Джеральд, убил соседского мальчика, если найденные останки действительно принадлежат Ленни Линкольну. Хотя Сьюзен больше склонялась к тому, что это сделал Джеральд, учитывая то, как он улизнул из города сразу после обнаружения тела. Как бы то ни было, разве мир не стал лучше без Уэйна Никола? Разве улицы Перрика не стали немного безопаснее для детей?

Но приводить этот аргумент в оправдание своих действий она не могла. Такого рода решения лежали за рамками ее компетенции — во всяком случае, она была обязана относиться к подозреваемым беспристрастно. Аргументы и смертные приговоры — это удел адвокатов и судей.

До сих пор Сьюзен удавалось не ввязываться в сомнительные дела на работе, но одной из самых больших проблем в работе полицейского (если не считать опасности погибнуть при исполнении) оставался постоянный риск вляпаться в неприятности, запачкаться. Если она не примет меры в отношении Мэри, не пересечет ли тем самым запретную черту? Не окажется ли в компании тех полицейских, которые прощают друзьям вождение в нетрезвом виде или скрывают факт физического насилия?

Сьюзен потянулась за стаканом в держателе, вспомнила, что он пуст, и вздохнула. Еще не было и полудня, а ее уже снова клонило в сон, голова болела от усталости, мысли путались. Может быть, она драматизирует ситуацию, забегает вперед… В конце концов важные решения могут подождать.

Мэри убила Уэйна более пятидесяти лет назад. От еще нескольких часов хуже никому не станет.

Глава 7

Бодега-Бэй даже превзошел ожидания Эрика. Все те положительные отзывы, которые он нашел в интернете о симпатичном (пользуясь любимым словечком Мэгги) прибрежном поселении, были вполне заслуженными.

Тщательно обследовав скалистое побережье в районе Гоут-Рок-Бич, он побаловал себя сытным ланчем — фиш-энд-чипс[11] — в «Каррентс сифуд», поданным в старомодной манере, в газете (или, по крайней мере в тонкой оберточной бумаге, специально сделанной под газету), запивая его местным напитком под названием «Сисик Сэллис эль». Потом он фотографировал чаек и, просматривая воздушных змеев в заведении под названием «Воздушные змеи Берта», познакомился с вежливым владельцем магазина по имени Берт. В «Подарках от Лулу» Эрик купил пятифунтовый пакет ирисок, облегчив его на полфунта еще до того, как покинул парковку. В маленьком придорожном ларьке он взял полдюжины свежих устриц и стейк из тунца, чтобы приготовить позже на ужин.

С легким сердцем и ощущением приятной тяжести в животе Эрик подумал, что, в общем-то, день получился чертовски хороший.

Он уже не ждал никаких новых радостей, пока не заметил самодельный знак у шоссе, в нескольких милях от города. Надпись на нем гласила:

РАСПРОДАЖА АНТИКВАРИАТА

СУББОТА, 8 УТРА — 8 ВЕЧЕРА

В ЛЮБУЮ ПОГОДУ!

ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ

Эрик едва не оставил знак без внимания, потому что было уже поздно, но потом позволил себе улыбнуться, вспомнив, что дома ему отчитываться не перед кем. Мэгги регулярно донимала его из-за старинных безделушек, так как у него была склонность с энтузиазмом приступать к работе — немного шлифовки здесь, слой краски там, — но потом терять интерес примерно на полпути. Затем они отправлялись в гараж и зачастую заканчивали путь в мусорном контейнере. Мэгги называла их полупроектами и всегда фыркала.

Чего не понимала Мэгги — как и другие, озадаченные этим занятием «старьевщика», — так это того, что связь Эрика с древностями лежала практически в сфере потустороннего. Простое прикосновение к старинной мебели могло перенести его на десятилетия и даже столетия в прошлое; он мог вдохнуть воздух леса, где росло дерево, почувствовать энергию рук древодела в резных деталях, соединиться с теми, кто владел этой мебелью и любил ее. С уверенностью, обосновать которую он не мог никому, даже самому себе, Эрик определял, пребывала ли та или иная вещь в счастливом доме или же в доме, где царили суматоха и беспорядок.

Мэгги, конечно, говорила, что суматоха и беспорядок царят в его голове.

Эрик отпустил педаль газа. С тех пор, как он в последний раз брался за проект, прошло уже немало времени. И если ему захочется купить какую-то вещь — или две (или десять), — что с того? Небольшое развлечение может даже пойти на пользу. Даст возможность повозиться с чем-то, отвлечься, не позволит зациклиться…

Посигналив, Эрик быстро повернул налево и покатил по неровной гравийной дорожке, которая заканчивалась у большого сарая, строения, какое редко увидишь в Филадельфии. Кстати, гравийные подъездные дорожки, которых в этих краях было предостаточно, там тоже встречались редко. Машин в конце дорожки было припарковано не так уж много, но все же достаточно, чтобы Эрик запаниковал.

«В чем меня опередили? Какие сокровища ушли, не дождавшись меня?» Эти мысли в той или иной степени свойственны каждому, кто имеет дело с антиквариатом. Поскольку шел уже седьмой час, большого оптимизма Эрик не питал. Скорее всего, ему достанется только хлам.

И все-таки посмотреть не помешает.

Освещение внутри сарая было хорошее, хотя и немного тусклое. Чего оказалось предостаточно, так это паутины. Под крышей, на стропилах, похоже, обосновалась пара сов. По собственному опыту Эрик знал — распродажа в таких местах бывает либо действительно стоящей, либо ни на что не годной. В первом случае застройщик, у которого денег как грязи и который не интересуется антиквариатом, приобрел участок и просто хочет его расчистить, прежде чем запускать бульдозер. Это хороший вариант. Во втором случае какой-то темный нарик сгреб мусор в надежде заработать несколько баксов на очередную закупку. Это плохой вариант.

В случае с этим сараем ни один из описанных вариантов не годился.

Кое-как подметенный бетонный пол был местами застелен брезентом, на котором расположились предназначенные для продажи вещи. Эрик почти не ошибся в своем предположении о хламе. Большая часть оставшегося к его приезду была представлена уродливой деревянной мебелью 1970-х: тяжелыми столами и комодами, оставшимся не у дел креслом, обтянутым кожзамом цвета авокадо. Имелось также множество ржавых автомобильных деталей, большинство из которых Эрик не смог идентифицировать. Некоторые вещи, возможно, стоили немалых денег — например, раскрашенные наборы посуды, старинные броши и пугающе реалистичные фарфоровые куклы, сделанные с использованием чего-то очень похожего на настоящие человеческие волосы. Но ничего из этого Эрик не хотел и ни в чем таком не нуждался.

Он уже решил уйти, когда увидел сундук для путешествий. Тот стоял в углу, немного потертый, грустный и одинокий, каким и положено быть настоящему антиквариату. «Ага, — подумал Эрик, — родственная душа». Подойдя ближе, он увидел, что в сундуке еще теплится жизнь.

И тут же понял, что хочет его приобрести.

Вообще-то, Эрик всегда хотел иметь подобный сундук, но так и не собрался купить. В основном из-за цены (и Мэгги), поскольку приличный сундук обошелся бы покупателю в сотни или тысячи долларов — даже десятки тысяч долларов, если его сделал известный дизайнер. Данный экземпляр, на взгляд Эрика, мог потянуть на пару сотен, тратить которые ему, вероятно, не следовало до тех пор, пока он не начнет получать стабильную зарплату.

С другой стороны, ему очень хотелось.

Места в его новом пустом доме было предостаточно, и приобретение сундука стало вдруг настоятельной необходимостью. Никогда еще ни одна вещица не вызывала у него такого желания (хотя Мэгги могла бы возразить против этого утверждения). Он закрыл глаза и провел ладонями по крышке, ощущая прикосновение истории в бугристых неровностях прижимающегося к коже дерева. Эрик уже видел сундук в ногах своей кровати, заполненный пластинками и старыми фильмами ужасов на видеокассетах…

Если уж решил посмотреть, то почему бы не спросить о цене?

У него было лицо честного человека, и люди, как известно, склонны доверять учителям. Может быть, тот, кто устроил распродажу, сжалится над обедневшим преподавателем и согласится на оплату в рассрочку?

Выйдя из амбара, Эрик нашел нужного человека — старого сутулого хиппи с длинным белым хвостом и идентичной бородой, которого все на распродаже называли Воротилой. Он посасывал самокрутку, стряхивая пепел в опасной близости от клочка высохшей желтой травы, прилепившегося к земле у входа в сарай. Казалось, его не слишком беспокоит возможность, что все может запросто сгинуть в огне. Может быть, он даже надеялся на это.

— Сундук вон там, в углу, — сказал Эрик, готовясь к неизбежному и обязательному торгу. Если эти собиратели старья и любили что-то, то, конечно, торг. — Мне вот интересно, сколько бы вы хотели за него?

Воротила пожал плечами.

— Как насчет двадцатки?

Эрик подумал, что ослышался.

— Двадцать… долларов?

— Ну не кошачьих какашек же, — сказал Воротила и разразился хриплым смехом, для достижения которого, должно быть, потребовались десятилетия курения сигарет без фильтра. — Да, двадцать баксов, и закончим на этом. Только наличные. Я уже собираюсь домой. Чертова спина, она меня убивает.

Сердце бешено колотилось, Эрик бросил быстрый взгляд внутрь сарая.

Все разошлись, и они остались вдвоем. На пляже он положил в карман несколько стеклянных окатышей, и теперь они выпали, когда он сунул руку в джинсы за двумя десятками. Подумать только, чуть не пропустил распродажу!..

Вздохнув, Эрик сунул купюры обратно в карман. Он не верил ни в карму, ни в ад, но знал, что если промолчит, будет чувствовать себя виноватым при каждом взгляде на чертов сундук. Проклятие Хорошего Парня.

— Не могу поверить, что собираюсь это сказать, — начал Эрик. — Но вы должны знать, что сундук стоит больше двадцати баксов. Намного больше. — В ситуациях вроде этой ему хотелось иногда быть больше похожим на Джима. Вот уж кто решил бы вопрос со стариком без зазрения совести.

Воротила покачал головой, и морщинистая индюшачья шея задрожала, когда он прочистил горло.

— Ценю твою честность, сынок, но, боюсь, нет. — Махнув узловатой рукой, он повел Эрика к сундуку. — Теперь моя очередь быть честным. Ты ведь не заглядывал внутрь, не так ли?

Эрик смущенно улыбнулся.

— Нет, не заглядывал.

— Тебе бы лучше отойти, — предупредил старик и поднял крышку.

Эрик зажал рукой нос и рот — ну и вонь!

— До печенок пробирает, да? Представить не могу, что здесь хранилось, но, черт возьми, точно нечто не особо приятное. — Старик загоготал, но сорвался на сухой кашель. — Я, когда начал распродажу сегодня утром, открыл его да посыпал дно ароматической смесью. Жена держит пакетик этой смеси в машине — говорит, что у меня ноги пахнут, хотя я думаю, это ее ноги пахнут, да только она скрывает. Называется эта штука «Тосканский бриз», какой бы запах под этим ни имелся в виду. Но потом заметил, что вонь отгоняет людей, поэтому и закрыл крышку.

— Представляю…

— В общем, я тут подумал, что надо бы тебя предупредить насчет его внутренностей до того, как ты его купил. Люблю вести честный бизнес.

— Ценю, — сказал Эрик, нисколько не сомневаясь, что Воротила взял бы свои двадцать баксов и позволил ему уйти, не упомянув о вони, если б он первым не заговорил о цене сундука. «Нет чести у воров, а, старина?»

— Еще там дырка в углу. На самом деле маленькая. Видишь, дерево вроде как коробится?

— Так и есть, — сказал Эрик, заглядывая в сундук. — Мыши? — Он затаил дыхание, поэтому получилось что-то похожее на мыы, но Воротила понял, о чем речь.

— Вот уж не знаю, хотя мышиного дерьма я в нем не нашел. — Старик снял с губы табачную крошку и затушил окурок, раздавив его каблуком. — Я так мыслю, что кто-то мог использовать его как украшение. Для фена с шуем, или как там это у них называется. — Он закатил глаза, показывая, что не купился на такую нью-эйджевскую[12] туфту, как фэншуй. — Симпатичная вещица, но пока закрыта.

— Позвольте полюбопытствовать, откуда он у вас взялся? С дворовой распродажи? — Вонь вонью, но Эрик обнаружил, что сундук ему все равно нравится. От любого запаха можно избавиться с помощью правильного очистителя для дерева. Если же нет, то, возможно, старик прав и сундук улучшит энергетику спальни.

— Нет, — сказал Воротила так, словно это было достаточным объяснением. Эрик позволил последовавшей за этим тишине повиснуть в воздухе, потом понемногу осесть. В конце концов Воротила добавил: — Нашел у дороги, на обочине.

— Цепкий у вас, должно быть, глаз…

Старик уклончиво кивнул.

— Поэтому меня и прибыль не больно интересует. Я, когда увидел, что он просто валяется, понять не мог, как кто-то мог его выбросить. Знал, сколько такие сундуки стоят, еще до того, как ты мне сказал. Торгую антиквариатом, наверное, дольше, чем ты живешь, сынок. Но когда я открыл его и поймал душок, все стало ясно. — Он скорчил гримасу и поднес руку к носу. — Бог ты мой!

— И все-таки вы могли бы его очистить и, вероятно, получить гораздо больше, чем двадцать баксов. — Отпустив этот комментарий, Эрик почувствовал, что гражданский долг выполнен. Выкручивать старику руку, чтобы тот взял больше, он не собирался.

Воротила фыркнул.

— Посмотри вокруг. Я мог бы прожить еще пятьдесят лет, продолжая толкать старье. Мне больше ничего не нужно — повезет, если еще годков пятнадцать протяну.

Эрик думал, что мужику повезет, если он побрыкается еще лет пять, но свое мнение оставил при себе.

— Антиквариат сейчас уходит не так быстро, как раньше. А все эти чертовы миллениалы, — нахмурившись, сказал Воротила. — Им только новое подавай. Потратить тысячу баксов на промышленный закос под старину, когда можно купить настоящую вещь за вчетверо меньшую цену! А потом удивляются, как это все дома в квартале похожи один на другой. Конечно, может быть, именно этого некоторые и хотят…

Эрик предложил две десятки.

— Что ж… Если уверены, что двадцати хватит, буду рад избавить вас от этой штуки.

— Договорились, если сам его загрузишь, — сказал Воротила, потирая поясницу, и сунул купюры в карман, прежде чем Эрик успел согласиться. — Вот за что я их и беру. За все беспокойства. Чуть спину не сломал, когда запихивал в свой грузовичок, так что уж теперь хоть что-то за него получу. Кто и для чего его использовал, это выше моего понимания. В моем чемодане есть колесики, и то я с ним едва управляюсь, хотя и путешествую нынче не так уж много. Но у меня дочь и внуки в Аризоне, и мы планируем навестить их на Рождество. Восстановили с женой «Эйрстрим»[13] 73-го года — это будет его первый рейс, и, надеюсь, все пройдет хорошо! Не хотелось бы застрять на шестьдесят шестом шоссе; там жарче, чем в аду. Высохнем, как изюм, прежде чем нас кто-нибудь найдет. Бывал в Седоне?

Эрик покачал головой:

— Не могу похвастаться.

— Красивое место, если любишь камни.

Эрик открыл рот, чтобы сказать, что, вообще-то, по чистой случайности, именно в камнях он разбирается лучше всего, но потом передумал. Как бы ни было одиноко, все эти разговоры изрядно его утомили, и поэтому больше всего на свете он хотел сказать, что ему пора двигаться дальше.

Словно почувствовав его нетерпение, Воротила подвел черту:

— В общем, хватит трепаться, пора бы нам обоим по домам. Жена меня убьет, если я заставлю ее слишком долго держать на паузе «Колесо фортуны»… Да, есть теперь такая функция, которая позволяет это делать. Я имею в виду, остановить передачу. Это наше вечернее шоу. «Колесо фортуны» и «Рискуй!»[14].

Эрик снова придержал язык, на этот раз против желания пожаловаться собеседнику на то, что его жена не разрешала включать телевизор во время ужина. Мэгги утверждала, что это вредно для брака. Просто невероятно, что у прелюбодейки хватило наглости сделать такое заявление.

Убедившись, что крышка плотно закрыта, Эрик взялся грузить сундук. Меньше всего ему хотелось, чтобы вонь перешла на обивку. Отодвинув локтем пару теннисных туфель, которые забыл отнести в дом — а потом никак не мог вспомнить, куда их засунул, — он задвинул сундук в джип, закрыл дверцу и повернулся к торговцу антиквариатом:

— Наводит на размышления, не так ли?

Воротила оторвал взгляд от внушительной стопки наличных, которые пересчитывал, в основном десятки и двадцатки, ни одна из которых, понятное дело, не попала бы под налогообложение.

— На какие размышления?

— Что было в этом сундуке, из-за чего он так провонял. Жаль, что нельзя найти его предыдущего владельца, чтобы спросить…

— А вот мне не жаль, — сказал Воротила с кривой желтозубой улыбкой. — Если тот, у которого раньше был этот сундук, пахнет хотя бы наполовину так же плохо, у меня нет ни малейшего желания приближаться к нему.

Дома Эрик вытащил сундук из джипа и поставил в гараж, горя желанием как можно скорее приступить к работе над новым проектом. Он уже составил мысленно список всех чистящих средств и инструментов, которые нужно будет купить в хозяйственном магазине на следующий день.

— Да пошла ты, Мэгги, — сказал он.

Бросив последний взгляд на чудесное приобретение, Эрик выключил свет в гараже и дал себе обещание доказать, насколько ошибалась его бывшая жена, недооценивая его страсть.

Глава 8

Для Эрика первое занятие с новым классом всегда немного напоминало первое свидание. Он хотел нравиться, хотел показать, что он интересный и добродушный, но не слишком добродушный, а иначе есть риск, что студенты сочтут тебя слабаком. И попытаются сесть на шею.

Обычно Эрик не мандражировал в первый день, но сегодня был весь на нервах, дергал себя за волосы и грыз ногти до самого мяса. Было ли дело в депрессии, лекарствах или новом часовом поясе, он не знал, но с первого дня переезда чувствовал себя не в своей тарелке: апатия сменялась беспокойством, усталость — приливом бодрости.

Сейчас это все навалилось лавиной. К тому же он выпил больше кофе, чем, вероятно, было целесообразно, что только усилило нервозность. (Он с изумлением обнаружил, что кофейник опустел еще до того, как кофемашина автоматически отключилась; обычно такое случалось только в конце семестра, когда наступало время выставлять оценки.)

Эрик, наверное, в сотый раз посмотрел на часы. Осталось больше двух часов. Он проверил еще раз. Скорее, даже два с половиной.

Вот в этом и была проблема с занятиями, которые начинались в одиннадцать утра и заканчивались в семь вечера, с небольшими перерывами между ними. При таком расписании трудно поймать ритм. До полудня он почти ничего не успевал, зато к вечеру уставал так, что уже не мог заняться серьезной работой. Эрик предполагал, что со временем приспособится, и все наладится. Недавно он с удивлением понял, что человек может привыкнуть ко многому, когда у него действительно нет другого выбора.

Вхождению в рабочий режим не способствовало и неудобное расписание занятий: по понедельникам, средам и пятницам. При этом ему еще полагалось проверять работы в свое «свободное время». Колледж в Перрике был небольшой, и городской бюджет не позволял иметь помощника преподавателя. В Уоррентоне у него их было два. Эрик предполагал, что численность посещающих его вечерние занятия значительно сократится, как только начнется семестр — насколько ему было известно, так всегда случалось в местных колледжах, — но к нему это не имело никакого отношения, так как он все равно должен был присутствовать на рабочем месте.

Эрик пошел приготовить еще кофе, но потом передумал: заработает язву, если в ближайшее время что-нибудь не предпримет. Ему нужно было занять руки, чтобы выплеснуть нервную энергию, которая бурлила, как готовая сорвать крышку газировка в бутылке. Раньше у него была для этого старая ударная установка, но, как и многие другие вещи, которыми он когда-то владел, она осталась (прощай, детка, прощай) дома, в Филадельфии. Эрик задумался, не оставил ли он установку открытой, потому что в гараже она, как правило, немного пачкалась. Потом, нахмурившись, напомнил себе, что в любом случае это не имеет большого значения, поскольку, как и дом, журнальный столик и плазменный телевизор (и Мэгги — не забывай Мэгги), она больше ему не принадлежит.

После этой мысли пришла другая, гораздо более неприятная: а не стучит ли на его барабанах этот говнюк Джим? Как ни старался скрыть это, Джим всегда завидовал музыкальным способностям Эрика. Почему — Эрик никогда не мог понять, хотя и подозревал, что это как-то связано с тем фактом, что ударные были той единственной областью, в которой Эрик обладал заметным превосходством над своим братом.

Он вполне допускал, что Джим мог украсть его ударную установку.

(Хотя вряд ли это можно считать воровством, если ты сам ее оставил, ведь так?)

В конце концов, у Джима ведь хватило наглости украсть его…

«Хватит, остановись, прекрати это дерьмо немедленно», — мысленно приказал Эрик бормочущему у него в голове голосу. Этой дорожкой он уже ходил раньше и знал, что если продолжит в том же духе, то шипы горечи будут терзать его до конца дня.

(Молодец, что взял под контроль свои эмоции! Я горжусь…)

— Ох, перестань, тоже мне нашелся паинька, — прикрикнул Эрик на дерзко-бодряческий голосок и тихонько рассмеялся. Интересно, подумал он, все ли недавно разведенные так много разговаривают сами с собой, или это только его собственный сорт сумасшествия. Весьма вероятно, что тут немного и того, и другого.

Захватив портативный пылесос, Эрик вышел в гараж с намерением почистить коврик джипа. Он уже совершил несколько прогулок по побережью — мыс Томалес, мыс Рейес, Бодега-Хед, — и пол в машине напоминал песочницу. Будучи горожанином большую часть своей жизни, он понятия не имел, насколько липким бывает сырой песок. Ему даже вроде как нравилось чувствовать под ногами песочный коврик. Он как будто ощущал себя… калифорнийцем. С другой стороны, предположил Эрик, песок со временем мог стать проблемой, если позволить ему копиться. Вся эта солоноватая влага в воздухе…

Силенок у его маленького пылесоса, как правило, хватало на несколько минут, поэтому он взял с собой зарядное устройство. Раньше необходимости подключать что-то в гараже не было, поэтому теперь пришлось искать розетку. Эрик нашел ее прямо за сундуком. Мимолетное чувство вины отозвалось легкой щекоткой внизу живота, когда он отодвинул сундук в сторону, чтобы дотянуться до розетки: а ведь собирался взяться за реставрацию, разве нет? Он не мог даже оправдаться, сославшись на занятость на работе. Сундук — его родственная душа — заслуживал любви и безраздельного внимания, но вместо этого превратился в (полупроект) обязанность, за которую не хотелось браться. Эрик нисколько не удивился, услышав самодовольный голос Мэгги, таившийся на заднем дворе его сознания. Как ни неприятно, следовало признать, что она снова оказалась права. Что раздражало еще больше, так это то, что мнение бывшей жены о каких-то вещах все еще имело для него значение, притом что она с тех пор, как он уехал из города, скорее всего, и не вспомнила его ни разу.

Эрик вернулся в дом, взял пару тряпок и бутылку средства для чистки древесины, которую купил во время своей последней поездки по магазинам. На момент покупки он даже не знал, нужен ли ему очиститель для дерева, но почему-то решил, что такая вещь должна быть в доме у ответственного взрослого мужчины. В Филадельфии именно Мэгги покупала всю домашнюю мелочь: бумажные полотенца, аспирин, средство для мытья посуды, зубную нить, освежитель воздуха… На этом фронте Эрик был невежествен, но полагал, что со временем войдет в курс дела.

Поначалу Эрик планировал только протереть сундук по-быстрому. Просто для того, чтобы формально запустить проект. Он не проводил никаких реальных исследований по восстановлению сундуков для путешествий, и информация, которую нашел в интернете, была смехотворно противоречивой. На каждого блогера, который рекламировал определенный метод ремонта как лучший, тут же находился другой, утверждающий, что тот предлагаемый метод привел к трещине в его деревянной конструкции. Или царапине на металле. Или повреждению патины.

Но ведь простая очистка от грязи не повредит, верно?

О запахе Эрик вспомнил, когда поднял крышку. Пришлось вернуться в дом и переодеться в рабочую одежду. Не хватало только в первый же день появиться в кампусе, распространяя вонь, как сбитая на дороге псина. Он и без того личность сомнительная. Странный, противный запах — это был бы уже перебор.

Эрик нашел губчатый коврик, специально предназначенный для того, чтобы стоять на нем на коленях, работая в саду. Он уже пользовался им, когда убирал в коттедже. Коврик был ярко-розовый и украшенный по краям пышными маргаритками. Дорис оставила в гараже еще несколько вещей, которые, по ее мнению, могли понадобиться новому жильцу. Он оценил ее заботу, но не думал, что когда-нибудь сможет заставить себя предъявить публике пляжный зонтик с леопардовым принтом или прилагавшиеся к нему складные стулья. По крайней мере, пока он один.

Уединившись в гараже, Эрик без проблем подтолкнул коврик к сундуку, чтобы нанести немного чистящего средства. Ему так не терпелось приступить к работе, что даже вонь беспокоила не сильно. Первой задачей было удалить пыль — сначала пылесосом, а затем сухой тряпкой. Утомительная, что и говорить, работа, но если б он пропустил этот шаг, то только размазал бы грязь и сделал все еще хуже до начала непосредственной очистки древесины. Эрик даже усмехнулся, когда нашел на дне сундука несколько крупинок ароматической смеси, представив, как старый чудак с хриплым голосом сидит перед телевизором со своей женой, и они вдвоем перебивают участников «Колеса фортуны» за жареным мясом.

Обернув тканью указательный палец, чтобы соскрести маслянистую грязь с металлических шпилек и защелок, Эрик приступил к делу. В каком-то эзотерическом смысле физическое прикосновение ко всей этой истории казалось чем-то необычным. Вот бы узнать, сколько владельцев сменил сундук за столетие или около того своего существования… Где побывал? Какие сокровища хранились в нем?

Эрик закрыл глаза и потер голыми руками дерево, желая, чтобы оно заговорило с ним так, как могла говорить только старая мебель. Но тут же открыл глаза и нахмурился, почувствовав что-то занозистое на нижней стороне крышки. Какого черта?

Это напоминало…

— Царапины, — пробормотал он.

Но откуда они могли взяться? Стал бы кто-нибудь держать домашнее животное запертым в сундуке? Животное, перевернутое на спину, так что его когти упирались в крышку? Может быть, кто-то когда-то провозил контрабандой экзотического зверька, а потом сундук перевернулся во время транспортировки? Эрик представил моряка, возвращающегося на рубеже веков с какого-нибудь далекого острова в южной части Тихого океана с некоей рептилией, спрятанной среди вещей. Для жены или ребенка, наверное. Странно, хотя в сундуке действительно пахло так, будто в нем держали животное.

Поглощенный размышлениями, Эрик даже подпрыгнул, когда в кармане зазвонил будильник мобильного телефона, напоминая, что нужно привести себя в порядок для работы.

— Беги полем, бык на воле, — сказал он, выключая телефон. — Выходи, кого не нашли[15].

Эрик откинул голову и нервно хохотнул. А это откуда взялось? С чего бы ему такое говорить? Вот уж действительно шиза…

Более важный вопрос, который Эрику следовало бы задать себе, если б только это пришло ему в голову, заключался в том, почему он повторяет эту фразу с того самого момента, как открыл багажник.

Глава 9

Проснувшись в понедельник утром, Сьюзен с удивлением обнаружила, что уже далеко не утро. Она проспала большую часть дня, но ни о чем не жалела. В голове после столь необходимого отдыха прояснилось. Она снова чувствовала себя самой собой, а не измученной, сбитой с толку личностью, которая легла спать. Кофе и энергетические напитки — это прекрасно, но иногда человеку действительно нужен просто хороший сон.

Она переоделась в спортивный костюм и провела целый час на беговой дорожке, которую держала в кухне, в укромном уголке, предназначенном для обеденного стола. Живя в одиночестве, Сьюзен ела обычно — если можно назвать едой пару ломтиков сыра, мясную нарезку и крекеры — на диване. И хотя по привычке смотрела при этом телевизор, работа все равно присутствовала на заднем плане сознания, как и сейчас.

Потея и пыхтя, Сьюзен думала о мудрости, которой Эд поделился с ней, когда она была еще новичком: иногда — и даже очень часто — предчувствиям нужно доверять. Слова эти звучали иронично сейчас, учитывая, что именно Эд отговаривал ее от поездки в «Изумрудные лужайки», чтобы поговорить с Мэри. Несмотря на затруднительное положение, в котором теперь оказалась, Сьюзен была рада, что проигнорировала пессимизм Эда насчет психического состояния Мэри и все равно побывала там. Пока она еще не могла полностью связать все точки и линии, но чувствовала, что информация, предоставленная старухой, может впоследствии иметь немаловажное значение.

Сьюзен обнаружила, что так и не хочет арестовывать Мэри Никол. Она не могла понять, какую пользу это принесет, какой справедливости послужит. Даже если б прокурор, проявив жестокосердие, предъявил девяностошестилетней женщине обвинение в убийстве, она почти наверняка умерла бы до того, как ее успели бы осудить. Собственно, на это и указала сама Мэри.

И все же Сьюзен нужно было побеспокоиться о своей карьере. Если когда-нибудь станет известно, что она абсолютно ничего не сказала и не сделала, выслушав не только признание в убийстве, но и подробный отчет о том, как оно было совершено, ее вышвырнут из полиции. Может быть, даже привлекут к ответственности по обвинению.

Но выйдет ли это когда-нибудь наружу, вот в чем вопрос…

Сьюзен несколько раз нажала кнопку с большим знаком «плюс», чтобы увеличить скорость ленты беговой дорожки. Конечно, вероятность того, что все выйдет наружу, существует. Если это не сделает сама Мэри в последнем, предсмертном признании, то найдется кто-то другой, кому она могла бы рассказать… Сьюзен поставила бы годовую зарплату на то, что Грейси Хогуин тоже слышала признание Мэри. Тем не менее, учитывая, как она защищала старую женщину, маловероятно, что медсестра заговорит даже после того, как Мэри умрет.

Конечно, увольнение и привлечение к ответственности стали бы для нее большим унижением, но еще больше ее тревожило то, что Эд принял бы ее молчание как предательство. Ее поступок, ее бездействие сильнее всего отразилось бы на нем. В конце концов, именно он в первую очередь был ответственен за то, что она стала полицейским.

Именно Эд признал в Сьюзен потенциал полицейского, когда она семнадцатилетней девчонкой осталась после окончания школы без перспектив на работу и без реальных планов на колледж. Он беспокоился о ее будущем так же, как беспокоился бы о будущем своих дочерей. Именно он заметил, как часто она, работая в участке по программе стажировки, выходит за обязательные рамки и задерживается после того, как все ее молодые коллеги уже разошлись по домам. Именно Эд пробудил в Сьюзен интерес к профессии, хотя мог бы с легкостью отмахнуться от нее, как от надоедливого, одержимого насилием подростка.

Позже, когда Сьюзен заканчивала полицейскую академию, Эд утверждал, что просто играл роль карты, тогда как машину вела она сама. Сьюзен понимала, что он скромничает, и подозревала, что в глубине души он знает, как и сама Сьюзен, что она обязана ему всем, чего достигла. Шеф Бендер был не только ее наставником; он был самым близким ей человеком, почти отцом.

Настоящий отец Сьюзен редко бывал рядом — по крайней мере, никогда, когда в этом была необходимость. Физически Кэлвин Марлан присутствовал дома каждое утро и вечер; он служил в местном банке, занимался ипотечными кредитами и проводил на работе практически весь день. В эмоциональном плане история была совсем другая. Со своей семьей он разговаривал только тогда, когда к нему обращались напрямую; на его лице появлялось ошеломленное выражение, словно его вырывали из счастливой фантазии, и он с разочарованием обнаруживал, в какой реальности на самом деле пребывает. Неблагодарная работа, жена с ее искусственной, бьющей через край жизнерадостностью, угрюмая маленькая девочка, которая совершенно не хотела иметь ничего общего со спортом… Конечно, такое не могло быть его жизнью.

Разговоры Кэлвина с дочерью неизменно сопровождались раздраженными вздохами. «Почему ты беспокоишь меня и чего хочешь?» С Бонни, матерью Сьюзен, он вел себя примерно так же. Сьюзен и Бонни обычно старались держаться подальше от Кэлвина. Большую часть детства Сьюзен провела в спальне, слушая музыку, — несовершеннолетняя квартирантка, злоупотребляющая гостеприимством, но вынужденная оставаться, потому что ей некуда было больше идти.

Оставаясь с дочерью наедине, Бонни отзывалась о Кэлвине плохо. Она даже дала ему прозвище — Сэр Ком. «Он просто сидит там у себя, как огромный ком!» За ее глупым хихиканьем скрывалась очевидная боль. В конце концов Бонни надоело это безразличие Сэра Кома. Случилось это примерно в то время, когда Сьюзен стала достаточно большой, чтобы оставаться дома без присмотра. Бонни устроилась на работу в торговом центре, тут же оставила Кэлвина и забрала с собой дочь. Кэлвин, что удивительно, почти не сопротивлялся, но вовремя платил положенные алименты на ребенка, вплоть до того дня, когда дочери исполнилось восемнадцать. Что, по мнению Сьюзен, было чем-то необыкновенным. Разговаривали они теперь примерно три раза в год: в день его рождения, в день, близкий к ее дню рождения (точную дату он, похоже, никак не мог запомнить), и на Рождество. Так они договорились, и эта договоренность их обоих вполне устраивала…

Остыв после беговой дорожки, Сьюзен дала расслабиться уставшим мышцам, а затем приняла душ. Она даже немного понервничала, когда вытиралась, из-за того, что вернуться в участок предстояло только в среду. Ей было трудно отвлечься от мыслей об исчезновении Джеральда, а также от признания Мэри.

Теперь она пришла к выводу, что обо всем нужно рассказать Эду. Просто обойти это было невозможно. Однако она сочла необходимым провести для начала проверку фактов и убедиться, что Мэри не выдумала исчезновение соседского мальчика в качестве средства для оправдания убийства мужа. Она включила настольный компьютер в своем домашнем кабинете, надеясь, что «Гугл» поможет ей своей магической силой.

Повезло не так сильно, как она ожидала. Нераскрытые похищения 1960-е. Похищения в Калифорнии 1960-х. Похищения с калифорнийской фермы 1960-е. Перрик, Калифорния, 1960-е. Нераскрытые убийства детей, Калифорния 1960-х. И список продолжался. Она перепробовала десятки вариантов одних и тех же ключевых фраз и получила лишь несколько результатов, имеющих отдаленное отношение к ее поискам.

Наконец Сьюзен осенило, что искать нужно что-то более конкретное.

Исчезновение Ленни Линкольна в 1960-х, написала она, ни на что особенно не надеясь.

И тихонько ахнула, когда обнаружила веб-страницу местного историка, Бена Пеппера, который вел блог о заметных событиях в Перрике за последние сто лет: штормах, засухах, спортивных мероприятиях, преступлениях. Это был единственный источник в Сети, в котором упоминался Ленни Линкольн, поэтому Сьюзен сочла себя везучей, пусть даже представленные на сайте газетные вырезки выглядели размытыми и выцветшими.

Она стала читать.

Первая статья, взятая с передовицы «Перрик уикли», была датирована 13 июня 1964 года: «Исчезновение местного мальчика остается загадкой».

Под статьей была большая фотография Ленни Линкольна. Мэри Никол не шутила, когда говорила, что он был особенный. Даже глядя на черно-белую фотографию, Сьюзен увидела большие, круглые ярко-голубые глаза с длинными и пышными, как лебединые перья, ресницами. Увидела россыпь веснушек на переносице и широкую улыбку, в которой недоставало двух нижних передних зубов.

Глаза ее затуманились. Она просто не могла представить, чтобы кто-то сознательно обошелся с этим мальчиком жестоко.

Под фото Ленни была фотография, чуть меньшего размера, его матери Норы. Женщина спускалась по ступенькам полицейского участка, прижимая к груди кружевной носовой платок. Ее глаза опухли от слез, а рот исказила безжизненная гримаса. Фотография сопровождалась подписью: «Убитая горем мать скорбит. “В глубине души я знаю, что Ленни жив, — сказала Нора Линкольн после того, как официальные лица округа прекратили поиски ее сына. — Я просто хочу, чтобы мой ребенок вернулся домой”. Ленни Линкольн, шести лет, пропал без вести месяц назад. Теперь он считается мертвым».

Сьюзен прокрутила страницу до следующей статьи, тоже из «Перрик уикли». В ней — «Люди объединяются для поисков пропавшего мальчика» — речь шла главным образом о поисковой группе, организованной для поисков Ленни на следующий день после его исчезновения. Здесь тоже была фотография, сделанная в начале поисков. Казалось, там действительно собрался весь город: фермеры, старшеклассники, пожарники-волонтеры, полицейские с вислоухими собаками, мужчины и женщины всех возрастов. Они обыскали ферму Линкольна, лес, здание школы, парк, железнодорожные пути и все магазины в городе, даже те, в которые Ленни не стал бы заходить, такие как магазин тканей и мясную лавку. Протралили озеро. И осмотрели участок Никола — вот только, очевидно, не искали под землей, хотя Ленни мог уже лежать в могиле.

Если Ленни Линкольн на самом деле тот Мальчонка в комбинезоне, еще раз напомнила себе Сьюзен. Также оставался шанс, что она хватается за соломинку, связывая два совершенно не связанных преступления.

В блоге больше не было других статей на эту тему, хотя Пеппер приводил дополнительную информацию о Линкольнах, используя беспорядочно расставленные звездочки.

* Похороны Ленни состоялись 1 июля 1964 года. Пустой гроб опустили в могилу на семейном участке, заполнив его вещами, которыми Ленни дорожил: игрушками, бейсбольными карточками, коллекцией разноцветных стеклянных шариков и его любимой едой: свежеиспеченным матерью хлебом на закваске.

Отец Ленни, * Генри, погиб на следующий день после похорон сына в результате несчастного случая на ферме (* хотя многие местные жители считали, что это было самоубийство). Официальная версия гласила, что он упал со своего трактора во время пахоты и был раздавлен им. На ферме Линкольнов это был уже второй несчастный случай со смертельным исходом. Первый муж Норы, * Уильям, также умер после того, как ему оторвало руку тюковочной машиной. Уильям был отцом единоутробного брата Ленни, Милтона. * Нора умерла от сердечной недостаточности в 1983 году.

Сьюзен распечатала несколько скриншотов из блога Пеппера, а затем закрыла его. Для верности она провела еще один поиск о семье Линкольнов и не слишком удивилась, когда ничего не обнаружила.

Вся загвоздка была в том, что в 1960-е еще не придумали интернет. Даже полиция Перрика не перешла полностью на «цифру» до начала 2000-х. Сьюзен знала это по собственному опыту, поскольку еще подростком была волонтером. Как одна из тех невезучих, кого выбрали для набора древних рукописных текстов, она могла подтвердить, что даже работа с парой незначительных дел требовала нескольких часов. Насколько знала Сьюзен, цифровой обработке подверглась информация о преступлениях, произошедших в конце семидесятых. Все более ранние рукописные материалы остались в коробках и хранились в подвале участка, где им, вероятно, предначертано оставаться до конца времен.

С распечатками в руках Сьюзен вернулась в гостиную, чтобы найти мобильный телефон и позвонить Эду. Тот не взял трубку на своей прямой линии в участке. Его сотовый телефон также перенаправил ее на голосовую почту, что было странно; обычно, если с ним нельзя связаться по одному телефону, он доступен по другому. Сьюзен позвонила по главной линии, чего ей делать не хотелось, так как это подразумевало разговор с офицером Фрэн Терри, в сравнении с которой печально известный своим вспыльчивым характером офицер по условно-досрочному освобождению Джуно Томисато выглядел столь же безобидным, как плюшевая игрушка.

Как всегда, взяв трубку, Терри проявила небывалую любезность, произнеся стандартное приветствие «Полицейское управление Перрика, чем я могу вам помочь?» так, что оно больше походило на «Какого черта тебе надо?». Сьюзен быстро изложила свое дело — и на этом любезности закончились.

— Позвони Эду по прямой линии! — рявкнула Терри, как будто такая простая вещь еще не пришла Сьюзен в голову.

— Я уже звонила. И на сотовый тоже. Никто не ответил. Вот почему я сейчас звоню тебе.

Тебе, стерве дерганой.

— Его здесь нет.

Сьюзен ждала дополнительной информации, понимая, что ждать ей нечего. Попытка извлечь из Терри что-то большее, чем абсолютный минимум, была равнозначна попытке вырвать зуб у крокодила, хотя с Терри вероятность лишиться руки была выше.

— О’кей. Есть идеи, когда он вернется?

— Нет. Мы здесь заняты с ребятами из… — На заднем фоне закричал какой-то мужчина, потом донеслись звуки небольшой потасовки. — Слушай, мне нужно идти. Тут какой-то пьяный придурок пытается все разнести…

Повеселись там. На линии щелкнуло, связь оборвалась, и Сьюзен ухмыльнулась про себя.

При всем при том она испытала странную зависть к Терри. Если и было что-то, чего Сьюзен терпеть не могла, так это не быть в курсе происходящего.

Глава 10

Уже во второй раз за день Эрик обращался к группе из примерно двадцати студентов с одним вопросом: «Сколько из вас здесь только потому, что нужно получить обязательный зачет хотя бы по одному естественно-научному предмету?» Он задал этот вопрос, прикрывшись ложным предлогом, так как знал, что большинство из них все равно солгут.

Он уже прошел через всю формальную канитель первого дня, сделав перекличку и повторив ключевые пункты учебной программы, которые студенты могли бы легко уяснить сами, если б только потрудились прочесть эту чертову штуку. Пройдя испытание с одним классом, он гораздо меньше нервничал со вторым, хотя все еще не дотягивал до ста процентов.

Как и в предыдущем классе, лишь немногие ученики ответили на его вопрос. Те, кто осмелился поднять руки, сделали это застенчиво и нерешительно, как будто подозревали, что Эрик пытается обмануть их и выявить тех, кто посещает занятия в качестве повинности.

Эрик улыбнулся, как бы пытаясь внушить, мол, не волнуйтесь, я тоже когда-то был студентом.

— Все в порядке, ребята. Я и так знаю, что не все из вас здесь, потому что вы жить не можете без геологии. — На это заявление отозвались несколькими нервными смешками. — Итак, позвольте мне спросить еще раз: кто из вас здесь, чтобы выполнить обязательное требование? Один, два… пять. Десять. Пятнадцать… восемнадцать, — сказал он, считая поднятые руки. — Хорошо, большинство.

Хотя в этом не было ничего удивительного, Эрик все равно испытал разочарование. В Уоррентоне он привык к энтузиазму своих студентов, многих студентов третьего и четвертого курсов, изучающих естественные науки. Как и Эрик, они были повернутыми, и обсуждения в классе часто становились такими оживленными, что ему бывало трудно вставить даже словечко.

Здесь, в местном колледже, такого не наблюдалось. Эрик не говорил еще и пяти минут, когда половина класса вернулась к своим мобильным телефонам и ноутбукам — важность социальных сетей перевесила значимость недорогого государственного образования. То же самое случилось и на первом его занятии, и то же самое, в чем не было сомнений, ждало его на следующем. Другие ученики, там, в Филадельфии, выкладывавшие по сорок тысяч в год за учебу, слушали бы его со всем вниманием.

Эрик, неизменно отвергавший любого рода элитизм, обычно первым указывал на то, что университетская степень хороша ровно настолько, насколько хорош сам студент, и необязательно тратить десятки тысяч долларов на приобретение знаний. Тем не менее он не мог отрицать существенной разницы в поведении нынешних учеников и предыдущих. Он старался не принимать это на свой счет — дети есть дети, как говорится, — но его не могло не задеть возмутительно неуважительное поведение студентов из Перрика. Было много такого, к чему Эрику предстояло привыкнуть в этой новой профессиональной среде, и, насколько он мог судить, ни на что хорошее рассчитывать не приходилось.

Эрик уже ощущал эту закрадывающуюся острую горечь обмана; в последнее время это чувство стало таким привычным, что практически не отличалось от дыхания. Он знал, что это несправедливо по отношению к тем, кому на самом деле не наплевать, ко всем восьми, и теперь предпринял сознательное усилие, чтобы подавить свое негативное отношение. Каким бы неприятным ни представлялось ему нынешнее положение, теперь это была его работа и его жизнь, нравилось ему это или нет. И если постоянно зацикливаться на прошлом, жалкое существование только затянется, и он будет чувствовать себя дерьмово.

(Ты имеешь в виду дерьмовее?)

— Но мы здесь также еще и потому, что любим геологию, — язвительно заметила накрашенная блондинка, весьма привлекательная в порнографическом смысле, и подмигнула Эрику с первого ряда. Она была старше — по крайней мере, по отношению к своим одноклассникам — лет около двадцати четырех или двадцати пяти. — Нет, ну правда.

«Просто идеально», — подумал Эрик, внутренне нахмурившись. Фиглярша. Он уже чувствовал, как на макушке у него расцветает мигрень. Эрик ущипнул себя за переносицу. Никакого эффекта.

— Геология — это прелесть, — ухмыльнулся на галерке какой-то осёл с зычным голосом.

Это был один из тех тупиц, которых Эрик мог легко представить делающим стойку на пивном кеге, чтобы произвести впечатление на несовершеннолетних пьянчужек, архетипический похотливый старшеклассник на школьных вечеринках. Приподнятый над подвеской внедорожник с огромными колесами, пронзительный рев хеви-метала, питбуль в ошейнике с шипами, пускающий слюни из пассажирского окна, наклейка с флагом Конфедерации на заднем стекле, заезд на два места на любой парковке, надетая задом наперед бейсболка дальнобойщика, тату в виде колючей проволоки на бицепсе, футболка с ультрамодной максимой: «Красивые ножки. Во сколько открываются?» Вот такой это был мудак. Он выбросил бы свой грязный старый матрас перед благотворительной организацией после закрытия. Включил бы громкую связь в притихшем кинотеатре. Выругался бы на публике в присутствии детей.

Эрик никогда бы не зашел так далеко, чтобы сказать, что ненавидит таких парней. Хотя и не стал бы утверждать, что они ему нравятся.

Выгнув бровь и не сводя глаз с Эрика, порноблондинка наклонилась вперед и достала из рюкзака блестящий ноутбук. Сделала она это таким образом, чтобы Эрику открылся идеальный вид на ее очень большие и блестящие (фальшивые?) груди, которые были теперь смяты коленями под подбородком.

Девица медленно опустилась на место. Эрик не был вполне уверен, но ему показалось, что она дерзко ухмыльнулась. Он быстро отвел глаза, уже чувствуя, что здесь могут быть неприятности.

Студентки флиртовали с ним и раньше, и он знал, что этот раз, конечно, не последний. Еще в самом начале, едва ступив на преподавательскую стезю молодым и одиноким, Эрик определил для себя личную карьерную политику: сбивай сразу, не жди. Даже не думай, чтобы пойти в эту сторону, так как ничего хорошего из отношений между учеником и учителем никогда не выйдет. Дело просто не стоит риска. При лучшем сценарии тебя ждет драма в классе; в худшем случае можно оказаться в центре расследования по обвинению в сексуальных домогательствах и даже попасть под суд. И попробуй устроиться потом на преподавательскую работу с такой отметкой в послужном списке…

Он потерял счет студенткам, пристававшим к нему в Филли, хотя ни одна из них не вела себя так дерзко, как эта блондинка с блестящей грудью. Может быть, калифорнийские девушки просто более бесстыжие — в целом. Надев на палец обручальное кольцо, Эрик полагал, что флирт прекратится. К его большому удивлению, кольцо только подлило масла в огонь, поскольку его брак означал для молодых, пресытившихся юношеской незрелостью женщин, что он настоящий мужчина, способный на настоящие обязательства. Все стало еще хуже после того, как Мэгги зашла однажды в класс, чтобы отдать ему забытый бумажник. Ясно, кем надо быть, чтобы заполучить такую женщину. Несмотря на то что Эрик выглядел на добрых пять лет моложе своего настоящего возраста, он чувствовал себя стариком, когда стоял рядом со своими учениками, большинство которых лишь пару лет назад получили водительские права. Ему нравились женственные женщины; большинство же девушек на уровне бакалавриата казались подростками, которым еще только предстояло стать женщинами: прыщавые, без морщин, тощие талии, птичьи ножки. Эрику даже не приходило в голову рассматривать их в сексуальном плане — для него это было бы так же жутко, как испытывать извращенное влечение к семнадцатилетней двоюродной сестре. Эрику также нравилось иметь партнера, с которым он действительно мог поговорить. Общение же с представительницей противоположного пола быстро утомляло, если она не была на одном с ним интеллектуальном уровне или была слишком молода, чтобы воспринимать культурные отсылки из его собственной эпохи.

— Есть ли среди вас те, кто на самом деле специализируется на геологии? — спросил Эрик. Некоторые из потрудившихся оторвать взгляд от своей электроники одарили его скучающими, пустыми взглядами. — Хоть кто-нибудь? — добавил он, съеживаясь внутри от отчаяния, прозвучавшего в его собственном голосе.

Наконец парень, сидевший во втором ряду, поднял руку. Он, как и блондинка, был постарше других, но ниже ростом. Значительно. Эрик предположил, что его рост ненамного выше четырех футов. Как же его назвать? Карлик — в наше время это такое же табу, как и умственно отсталый, хотя Эрик, сам ветеран братства ментально неполноценных, никогда не использовал бы столь уничижительный термин.

Так что тогда… лилипут? Да, так и есть. Лилипут.

— Как тебя зовут? — обратился Эрик к парню, надеясь завести дискуссию в классе. Он чуть не выругался вслух, когда взглянул на часы и увидел, что до конца урока остался час. Тогда как на все занятие отводился час двадцать.

— Джейк.

— Привет, Джейк. Спасибо, что ты здесь, — непринужденно сказал Эрик. — У тебя есть представление о том, как использовать степень по геологии…

Не надейся на просветы здравомыслия. Не набирай таблеток. Иди прямо к безумию. Высказывание Эрика из далекого прошлого, личная шутка, которую он использовал в те времена, когда его шизофрения поднимала свою уродливую голову яростно, неожиданно и без продромов[16].

Продромы, самый ценный инструмент Эрика против безумия, действовали как система предупреждения в голове. Как и у многих шизофреников, продромы Эрика были индивидуальны, как отпечатки пальцев; в его случае это был фантомный запах свежескошенной травы и крики попугаев. Когда он представлял себе одну из этих двух вещей, то знал, что нужно быстро присесть на корточки, потому что дерьмо уже летит на вентилятор. Много дерьма. Прошло довольно много времени с тех пор, как он испытывал зрительные галлюцинации без продромов — по крайней мере, десять лет, возможно, больше пятнадцати, — но сейчас он определенно оказался в настоящей буре психического дерьма.

Глубоко, очень глубоко, Внутри Кривой.

За плечом Джейка маячил маленький мальчик. Милый, но грязный малыш (я видел, ты подглядывал, обманщик!), одетый в деревенский джинсовый комбинезончик. Одежда была явно старше его: не только изношенная, но и винтажная. Он смотрел прямо на Эрика, не улыбаясь. Эрик смотрел прямо на него — смотрел сквозь него, так как ребенок был полупрозрачным.

Эрик моргнул. Потом моргнул еще несколько раз, надеясь прогнать галлюцинацию из комнаты. Маленький мальчик остался — даже провел рукой под мокрым носом и начал всхлипывать. Эрик поморщился. Пальцы у ребенка кровоточили, костяшки были сбиты в клочья. С растущим ужасом Эрик отметил, что незваный гость гниет: кожа шелушится, глаза проваливаются в глазницы, волосы клочьями падают на землю. Вокруг его маленького лысеющего черепа ужасным черным ореолом жужжали мухи.

Несмотря на свою многолетнюю практику сохранять хладнокровие на публике во время вспышек шизофрении, Эрик даже не осознал, что у него отвисла челюсть. Маркер для доски, который он держал в руках, выпал из пальцев, упал на блестящий серый линолеум и покатился по полу. Разбуженные внезапной тишиной несколько студентов подняли глаза и, недоуменно нахмурив брови, уставились на онемевшего вдруг профессора. Эрик знал, что должен закончить свой вопрос Джейку, понимал, что ему нужно говорить, но шок лишил его дара речи.

«Соберись», — с отчаянием приказал себе Эрик. Сумасшествовать дома — это одно, но в профессиональной жизни?..

Нет, неприемлемо.

Он медленно выдохнул. «Все в порядке. Дыши».

Малыш между тем устроился рядом с Джейком, который теперь смотрел на Эрика с выражением, средним между замешательством и негодованием. Иссохшая рука маленького мальчика дернулась вверх с невероятной быстротой: только что она свисала к ноге и вдруг оказалась у головы Джейка — как в старом фильме на восьмимиллиметровой пленке, откуда вырезали несколько кадров.

Малыш щелкнул Джейка по мочке уха.

Тот никак не отреагировал. Но дальше произошло нечто не менее поразительное: он поерзал на стуле, затем, нахмурившись, потер мочку уха.

«Почувствовал, — подумал Эрик. — Черт возьми, он это почувствовал».

Такое случилось впервые.

Малыш исчез так же внезапно, как одуванчик, развеянный порывом ветра.

— Что? — спросил Джейк тоном пока еще не тревожным, но уже не совсем спокойным.

Теперь Эрик безраздельно завладел вниманием всего класса. В комнате стало так неуютно тихо, что если б в этот самый момент пукнула мышь, звук отразился бы от стен и прозвучал как береговая сирена в тумане.

Джейк, похоже — и с полным на то основанием — чувствовал себя оскорбленным, полагая, вероятно, что Эрик так вытаращился на него из-за его роста. Мысль о том, чтобы оскорбить кого-то из-за того, что некоторые считали инвалидностью, ужаснула Эрика, но что он мог сказать? Не обижайся, Джейки. Я смотрел не на тебя, а на гниющего ребенка, притаившегося рядом с тобой… кстати, как твое ухо?

— Ничего, — сказал Эрик с натянутой улыбкой. — Я… — Ты что? Ненавидишь свою новую жизнь и бывшую жену, чьи шашни с Джимом довели тебя до галлюцинаций в твой первый рабочий день, — ты уверен, что хочешь поделиться этим?

Джейк поднял брови, как бы спрашивая: «Да, что?» Потом поднял руку, потер мочку уха, и внезапно Эрик поймал себя на том, что уже не уверен… а был ли маленький мальчик.

И тут, по чистой случайности, Эрик заметил то, что просмотрел раньше: одежду Джейка. Он даже едва не рассмеялся вслух. Эта футболка должна была искупить вину Эрика если не перед всем классом, то, по крайней мере, перед бедным Джейком.

— Извините, растерялся, — объяснил Эрик смотревшим на него и ничего не понимавшим лицам. Он дернул себя за воротник, а затем указал на Джейка: — Не хотелось бы слишком отклоняться от темы геологии, но я заметил твою футболку.

Джейк озадаченно посмотрел на футболку.

— Э-э…

— «Swindled 5». Это же группа?

Джейк медленно кивнул и даже как будто улыбнулся.

«По крайней мере, он больше не выглядит таким взбешенным», — с некоторым облегчением понял Эрик.

— Двое из этой группы были когда-то давно моими студентами в Филадельфии. Басист и вокалист. — Эрик заколебался, не зная, стоит ли переходить на личности. А, какого черта, подумал он и добавил: — Мы пару раз собирались вместе, еще до того как они пошли вверх. Я играю на ударных — точнее, когда-то играл. Теперь это больше похоже на хобби.

Широкая улыбка расплылась по лицу Джейка.

— Да ну! Они ж такие красавцы… Просто с ума слететь.

— Точно. И парни хорошие.

На этом студенты начали расслабляться. Еще несколько человек переключились на Эрика.

«Может быть, — подумал он, — я все-таки переживу это».

После урока Джейк робко подошел к Эрику, который готовил учебные программы для следующего раунда студентов.

— Знаете, я тоже музыкант.

Эрик постучал стопкой по столу, выравнивая страницы, и отложил их в сторону.

— Неужели?

— Ага, — сказал Джейк и, подняв руку к плечу, изобразил, как водит смычком взад-вперед по струнам. — Я играю на скрипке в группе под названием «Augustine Grifters[17]».

— О, название мне нравится. Броское.

— Спасибо. У нас намечается концерт в эти выходные — здесь, в городе. То есть мы должны были играть в эти выходные, но у нас как бы проблема.

— О нет…

— Тут такое дело, профессор… Я думаю, вы могли бы помочь.

Эрик выгнул бровь.

— Вот как?

— Вот так. — Джейк озорно улыбнулся. — Но прежде чем я перейду к делу, нужно задать вам вопрос: вы верите в судьбу?

Глава 11

Громко зевая — когда живешь одна, зевать не возбраняется как угодно противно, — Сьюзен прошмыгнула на кухню, чтобы сварить кофе. Завтра ей предстояло вернуться на работу, и она изо всех сил старалась насладиться простыми удовольствиями бытия: ароматом сладости на фоне горечи, когда добавляешь шесть полных ложечек молотого кофе с карамельным вкусом во френч-пресс, ощущением мягкой мешковатой пижамы, уютно обнимающей кожу, шуршанием утренней газеты.

В гостиной Сьюзен включила телевизор и прощелкала каналы, пока не нашла свой утренний новостной. Сделала шаг назад в сторону кухни, чтобы забрать кофе, но в последний миг обернулась, чтобы взглянуть на экран, и замерла, приоткрыв рот.

На затылке зашевелились волосы. Она знала это место, это поле и ферму. Вот только она была там ночью.

Сьюзен быстро пробежала взглядом по баннеру, который шел в нижней части экрана. ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ: УЖАСНОЕ ОТКРЫТИЕ В ПЕРРИКЕ, КАЛИФОРНИЯ.

— Сукины дети, — пробормотала она. И сразу же почувствовала…

Сьюзен не знала, что почувствовала, — отвращение, гнев и даже, наверное, неловкость от того, что ее дело подхватил новостной канал. Несмотря на то что это произошло более полувека назад, убийство Мальчонки в комбинезоне все еще оставалось делом первостепенной важности, и расследование его еще продолжалось.

Теперь с поиском ответов придется подождать, а время тратить впустую — в этом сомнений не было, — отвечая на вопросы любопытной публики.

И все же кое-что ее смущало. Известие об обнаружении останков из 1960-х годов — это такая сенсация? Неужели? Сьюзен не могла понять, почему убийство, которое произошло так давно, квалифицировалось как «экстренная» новость. Исчезновение Джеральда Никола, осужденного за сексуальные преступления и в настоящее время разгуливающего по улицам, казалось бы, имело приоритетное значение. Это, безусловно, большой скандал, которым следовало бы воспользоваться.

Сьюзен нахмурилась еще сильнее, когда до нее дошло, что канал освещает не только события из истории Перрика или даже целой Калифорнии. Он охватывал все Соединенные Штаты, а базировался в Нью-Йорке.

Сьюзен нащупала пульт на кофейном столике и увеличила громкость.

— …на сегодня запланирована пресс-конференция, — самым серьезным тоном говорила ведущая, одетая в канареечно-желтый пиджак, выглядевший слишком крикливым для «серьезного» репортажа. — Согласно местным источникам, на данный момент обнаружены тела девяти детей, и поиски будут продолжены…

— Вот же дерьмо, — прошептала Сьюзен. — Девять?

Как такое возможно? Неужели пропустила еще несколько тел, захороненных у телефонного столба? Она была уверена, что тщательно обыскала участок. С другой стороны, она устала, замерзла, ей не терпелось вернуться домой. Кровь застыла в жилах при мысли о допущенной небрежности, которая теперь могла быть выставлена на всеобщее обозрение.

Но кто же на самом деле нашел тела? Вот что она хотела знать.

Конечно, подумала с раздражением Сьюзен, то, чего она хотела, явно не было главным приоритетом для новостников. Последние три дня она тщетно пыталась дозвониться до Эда. Да, разумеется, шеф был занят, но странно, что он не позвонил ей из профессиональной вежливости, чтобы предупредить о последних находках. Такие проколы, к сожалению, иногда случаются в отношениях типа «отец — дочь», которые установились между ними. Эд, вероятно, предполагал, что она всегда простит его, и она, вероятно, так и сделает.

Репортер между тем продолжал:

— Также, согласно нашим источникам, некоторые убийства, похоже, были совершены не в последнее время, и тела некоторых жертв пролежали в земле десятки лет.

Сьюзен опустилась на диван; толку от ее ног было столько же, сколько от двух вареных макаронин. Девять убийств? Девять детей? Ее мозг отказывался принимать эту информацию. Как возможно, чтобы такие ужасные преступления произошли в ее, казалось бы, безопасном маленьком городке? Перрик, конечно, не был совершенно невинен, но количество преступлений в нем не шло ни в какое сравнение с соседним Сан-Франциско, а убийства случались редко и с большими временными промежутками. Когда же убийство все-таки происходило, оно, как правило, было вызвано слишком большим количеством алкоголя, выпитого в компании знакомых, или горячими ссорами влюбленных. В Перрике граждане редко убивали незнакомцев. И, конечно, город никогда не сталкивался с таким ужасом, как вот это бессмысленное убийство детей.

Сьюзен раздумывала, не следует ли ей пересмотреть свое прежнее предположение касательно Джеральда. Если то, о чем говорят в новостях, правда, и убийства не произошли в последнее время, вероятность того, что ответственность лежит на нем, крайне незначительна. Конечно, хитрый и изворотливый подросток мог совершить одно или даже два убийства, но девять? Для старшеклассника, живущего с родителями, такое деяние представлялось непосильным.

А если так, то не было ли все это с самого начала делом рук Уэйна — и был ли Джеральд невиновен в убийствах? Тогда почему он сбежал после того, как было найдено первое тело, тело Мальчика в комбинезоне? Может быть, он так страшился возвращения в тюрьму, что просто запаниковал, увидев полицейскую машину на своем поле?

Версия, безусловно, вполне правдоподобная. Картина, нарисованная Джуно Томисато и рассказывавшая о пребывании Джеральда в тюрьме, выглядела настолько ужасной, что даже Сьюзен стало не по себе.

Существовала также вероятность того, что Джеральд помогал Уэйну в убийствах. Отца и сына связало преступление… Какая очаровательная мысль.

Сьюзен поежилась.

А в голове у нее всплыл еще более шокирующий вопрос: что, если Мэри была настоящей убийцей? Что если она придумала историю о муже-педофиле, чтобы сбить всех со следа?

Сьюзен покачала головой. Нет, такой сценарий представлялся надуманным, притянутым за уши.

По статистике, в 80–95 процентах всех случаев педофилии преступниками являются мужчины. Кроме того, Сэл говорил, что слухи о странном и жутковатом отношении Уэйна к детям ходили по городу задолго до признания Мэри.

Она снова переключила внимание на новости.

— Первое тело было обнаружено в конце прошлой недели, когда бригада «Ар-энд-Джи» проводила земляные работы из-за не связанного с этим делом столкновения автомобиля со столбом. Нам подтвердили, что ФБР оказывает помощь полиции Перрика в данном расследовании…

ФБР! Когда, интересно, Бюро успело вмешаться?

И как могло случиться, что канал на другом конце страны узнал об этом раньше ее? Кто, черт возьми, эти «источники», снабжающие СМИ информацией?

— …владелец земельного участка, осужденный сексуальный преступник Джеральд Никол находится на свободе. Власти просят всех, располагающих какой-либо информацией, которая может помочь найти его, срочно позвонить на «горячую линию» по телефону, указанному в нижней части экрана. Мы будем держать вас в курсе по мере поступления новых сведений.

Сьюзен швырнула пульт на диван. Руки дрожали, хотя она едва замечала это из-за негодования. Прошлась по гостиной, уязвленная тем, что ее оставили в неведении. Какое неуважение!

Нужно что-то сделать, иначе можно сойти с ума. Сьюзен решила начать с еще одной порции кофе и отправилась на кухню, чтобы налить чашечку, половина содержимого которой пролилась по причине дрожи в руках.

Она присутствовала при обнаружении первого тела — как же никто в участке не догадался позвонить ей? Она бы позвонила, если бы была на их месте.

Сьюзен вернулась в гостиную, где информацию, ранее предоставленную женщиной в солнечном пиджаке, теперь повторял мужчина в мрачном сером костюме — возможно, женщина пошла переодеться во что-то более хмурого оттенка, — и выключила телевизор.

Правильно. К черту последний выходной.

Она намеревалась получить ответы на некоторые вопросы.

Глава 12

Возле полицейского участка творилось нечто неописуемое.

Все здание было окружено новостными фургонами с их сомнительными девизами. «KTLO 2: Свежайшие новости, которым вы можете доверять!» «XTB 10: Новости от главных очевидцев!» «KIT 5: Узнайте первыми — у нас!» Причем большинство машин были нездешними. Стоявшие возле них репортеры прихорашивались для съемки крупным планом, затверживая тексты перед прямым включением. Форма подачи материала менялась от одной службы к другой, но история была одна и та же. Массовое захоронение детей — такое обнаруживается не каждый день, тем более в городке спокойном и тихом, как Перрик, — естественно, новости разлетались мгновенно.

Сьюзен пришла не в форме, так что на нее, к счастью, никто внимания не обратил.

В самом участке царил такой же хаос, что и снаружи. Повсюду сновали люди, и было их, пожалуй, больше, чем Сьюзен видела здесь за последние полгода. Большинство напоминали отвратительных вурдалаков, примчавшихся сюда только для того, чтобы узнать какие-нибудь отвратительные детали преступлений. Само их присутствие усугубляло ситуацию, так как главная их цель, похоже, заключалась в том, чтобы мешать всем, включая Сьюзен.

Однако были и те, кто имел на это полное и законное право. Сразу за входом двое офицеров с напряженными лицами, размахивая руками над головой, чтобы их видели через толпу, выкрикивали указания волонтерам, собравшимся, чтобы помочь отвечать на звонки по «горячей линии». К окошку дежурного выстроилась очередь примерно человек в тридцать: это местные жители пришли поделиться информацией, которая, по их мнению, могла быть полезной для полиции. В дальнем углу участка собралась группа преимущественно из семейных пар; голоса их звучали приглушенно, глаза покраснели от слез. Это были отчаявшиеся родители пропавших детей.

Сьюзен быстро отвела взгляд, когда те заметили, что она смотрит в их сторону.

В поисках Эда она протиснулась через толпу и обнаружила его рядом с офисом, где он заканчивал разговор с очень высоким мужчиной лет сорока пяти — пятидесяти. Судя по тому, как был одет незнакомец (элегантно), а также по его манере говорить (уверенно и твердо), она предположила, что это некий высокопоставленный сотрудник ФБР. Выглядел он именно так. Или, по крайней мере, так, как она представляла, основываясь на том, что видела по телевизору.

Чувствуя себя карикатурой на мелкую полицейскую сошку и не желая попадать на глаза приезжей важной персоне, Сьюзен держалась на почтительном расстоянии, ожидая окончания их разговора и делая вид, что читает на телефоне сообщение, присланное матерью ранее этим утром. Речь шла о вечеринке по случаю дня рождения детей, которую ее подруга устраивала для своих внуков. Мать Сьюзен помогала с подготовкой. «Что в наши дни любят дети: торт с мороженым или обычный?» — спрашивала она. Как будто Сьюзен знала… Она задумалась, не является ли текст завуалированным намеком на ее бездетность. Типа, «вот до чего я дошла — устраиваю вечеринки для чужих детей, потому что собственных внуков нет…». Уж лучше это, чем расспросы о расследовании, подумала Сьюзен, хотя, возможно, ее мать просто еще не слышала последние новости.

В противном случае телефон Сьюзен был бы забит десятком сообщений, что нисколько не улучшило бы настроение и только усилило бы ее досаду. Одно дело, когда тебя пытает национальная служба новостей, и совсем другое, когда то же самое делает собственная мать… скорее всего, Сьюзен просто не выдержала бы.

Федерал был сухощавый, но пугающе мускулистый, цвет его кожи напоминал чистый кофе, а пучок волос на голове ассоциировался с пушком на киви. Гладкий и функциональный — эти два слова первыми пришли на ум, когда Сьюзен присмотрелась к нему. Антропоморфный пылесос «Дайсон»[18].

Ослепительно-белая улыбка, которую он подарил Сьюзен, проскользнув мимо нее в коридор, лишь добавила волнения. Эй, мы все здесь друзья. Но тебе лучше не стоять у меня на пути, понятно?

Сьюзен вежливо улыбнулась в ответ, хотя и не имела в виду ничего такого. Конечно, он улыбался — почему бы и нет? Она уже представляла, как все обернется. ФБР. Теперь они управляли шоу, что ясно дал понять своей ухмылкой мистер Смайлик. Теперь оставалось только подождать, пока они начнут относиться к ней и ее коллегам как к деревенским неумехам, которые не могут работать с большими псами. Если только это уже не произошло.

Нахмурившись еще сильнее, Сьюзен направилась прямиком к Эду, который, казалось, не слишком удивился, увидев ее.

— Ты разве не на выходном? — спросил он, неторопливо ведя ее в свой кабинет. Закрыл за ними дверь и сел за стол.

— Что это такое? — выпалила Сьюзен, даже не потрудившись сесть.

Эд посмотрел на нее так, как смотрят на нетерпеливого ребенка, и указывающе махнул в сторону толпы снаружи.

— Как видишь, мы здесь заняты.

— Почему ты не позвал меня? — спросила она с большим, чем ей хотелось бы, раздражением. Хотя, может быть, и не хотелось. Сьюзен знала, что ее злость оправданна, и хотела, чтобы Эд знал об этом.

— Если не ошибаюсь, звезды здесь ношу я, — огрызнулся Эд, указывая на знак, приколотый к его воротнику. — И перед тобой не отчитываюсь.

Сьюзен села и откинулась на спинку стула, задетая резким тоном шефа. Тем не менее, отчитав ее и поставив на место, он был прав, и она признала это и проглотила обиду. Он никогда не разговаривал с ней так резко, словно она всего лишь обычная подчиненная.

Они всегда относились друг к другу, как отец и дочь, но даже у Эда были свои пределы.

Судя по всему.

Что больше всего задело Сьюзен, так это то, как Эд, подчеркнув свое старшинство, косвенно указал на ее низкое положение в полиции, в чем она никак не была виновата. Именно в вопросе продвижения по службе, как часто напоминала себе Сьюзен, далеко не все зависело от нее. Конечно, в ее возрасте и с ее стажем работы она должна была бы иметь более высокий ранг. Намного более высокий. В более крупном городе она, вероятно, уже стала бы детективом. Но в Перрике такое было просто невозможно. Нельзя сказать, что ее обходили с повышением, — просто отсутствовала сама возможность повышения. Маленький город, мало преступлений и небольшой штат полиции. Все это отражалось на бюджете. Похоже, единственный способ продвинуться вверх — это дождаться, пока кто-то из вышестоящих уволится, переведется, уйдет на пенсию или умрет. Когда Сьюзен только пришла в полицию, сотрудник, которому предстоял перевод в полицию Лос-Анджелеса в конце следующего месяца, пошутил в ответ на заявление Сьюзен о желании быстро продвинуться по служебной лестнице так: «Хочешь знать, как быстрее всего получить повышение в полиции Перрика? — спросил он со смехом, в котором ощущалась немалая толика горечи. — Уйти».

В наступившем молчании Сьюзен изучала лицо Эда, выглядевшее постаревшим лет на десять в сравнении с тем, каким оно было, когда они виделись в последний раз. Шеф казался раздраженным, измученным, и даже в волосах его добавилось седины. Лишь сейчас она в полной мере осознала, как сильно Эд сдал за эти годы. Он выглядел стариком, которым, впрочем, в некотором роде и был. Как бы ни была взвинчена Сьюзен, ей стало жаль его. Шеф держался на последних нервах, и на пользу делу это никак пойти не могло.

— Извини, — сказала она. — Просто… Просто я думала, что это вроде как мое дело. Что мы собирались поработать с полицией округа. Или нет?

— Ну да, собирались, — сказал Эд, пожимая плечами. Раздражение в его голосе исчезло. — Но как только начали появляться эти тела, шериф передал дело ФБР. Так что у меня все забрали.

— Вот чего я не понимаю… Что значит «начали появляться тела»?

Эд выгнул бровь.

— А ты думала, все решили собраться у Джеральда только потому, что у тебя выходной?

Сьюзен не нравилось, когда ее вот так поддевали.

— Конечно, нет, — сказала она сдержанно. — Меня просто удивило, что никто не позвонил.

— Ты была на выходном.

— Но мне все равно хотелось бы, чтобы меня позвали. Кто был вместо меня?

— Флинн.

— Но… — «Но Флинн же придурок», — едва не сказала она.

— Вот тебе и «но». Другие сотрудники также должны отрабатывать свое время. Я не могу оставлять все самое интересное для тебя.

«Вряд ли дело в этом», — подумала она.

Ее злость уже грозила вырваться на бис. Раздражало не только то, что ее как будто забыли и оставили в неведении, но и то, как вяло Эд реагировал на все происходящее. Как он может не испытывать того же, что и она, негодования? Разве, забрав дело в свои руки, ФБР не указало тем самым, что считает полицию Перрика недостаточно компетентной, чтобы справиться с расследованием самостоятельно?

Сьюзен слышала, как некоторые коллеги называют Эда «стершимся кремнем», «отработанным материалом» у него за спиной, и такое отношение всегда бесило ее по причине несправедливости. Эд, конечно, уже не был бодрячком, но со своей работой по-прежнему справлялся. Теперь, однако, выражение «отставник при исполнении» — или просто ОПИ — вполне характеризовало его отношение к произошедшему.

— Честно говоря, — продолжил Эд, — если федералы хотят головную боль, они ее получат. Мы справиться с таким делом не готовы и не в состоянии.

«Говори за себя», — подумала она.

— У нас просто нет необходимых ресурсов.

Понимать это следовало так: преступления Джеральда Никола создали чертову кучу проблем, и разбираться с ними человек, которому оставалось всего несколько недель до выхода на пенсию, не имел ни малейшего желания. Или, может быть, Эд сомневался в компетентности своих подчиненных, сотрудников полиции Перрика…

Сьюзен хотелось схватить его за плечи и хорошенько встряхнуть. Самое крупное дело, которое когда-либо видела местная полиция, — и Эд передает расследование ФБР, словно хочет избавиться от какой-то заразы как можно быстрее! Эду, возможно, было наплевать на то, прославится он раскрытием преступления или нет, но Сьюзен — нет. Оставаясь на той самой должности, которую заняла, придя в полицию новичком, она, естественно, чувствовала себя неудобно, несмотря на обстоятельства, удерживавшие ее на этом месте. Представившийся случай дал бы реальную возможность разом улучшить свое положение в полиции.

Медленно выдохнув, Сьюзен сказала:

— Дело в том, что я все еще работаю над этим делом.

Эд даже замер на секунду.

— В каком смысле? Ты была на выходном, так что я не понимаю, как ты можешь им заниматься. — Он как будто подозревал ее в чем-то.

Сьюзен раздраженно махнула рукой. Какая разница?

— До выходных, когда у меня была полусмена, я пошла и поговорила с Мэри в «Изумрудных лугах», помнишь? Она рассказала кое-что очень интересное. Я бы тебе передала, если б ты…

— Я и не сомневаюсь, что она нарассказала тебе разного, — сказал Эд тем же пренебрежительным тоном, каким говорил бы с человеком, утверждающим, что у него есть доказательства существования жизни на Марсе.

— Неужели ты хотя бы не хочешь услышать, что она сказала?

— Что-то из этого приведет к задержанию Джеральда Никола?

— Ну… нет.

— Тогда, по правде говоря, меня это не интересует. Извини. Сейчас первоочередная задача — задержать этого сукина сына, прежде чем у него появится шанс навредить другому ребенку.

Эд сделал движение, чтобы встать, — явный признак того, что он хочет закончить разговор.

— И чем скорее ФБР поймает Джеральда, тем скорее они отцепятся от нас. Они как пришли, так с тех пор здесь и топчутся.

Сьюзен еще не закончила.

— Так что, они просто пришли и все забрали себе?

Эд усмехнулся почти что саркастически.

— Это тебе не Голливуд. Бюро не «забирает себе» полицейские дела. Оно нам помогает.

Сьюзен скрестила руки на груди и ехидно спросила:

— Так это помощник был в коридоре?

Эд кивнул:

— Приехал из Сан-Франциско. Ответственный специальный агент Дентон Хауэлл. Тесно сотрудничает с НПОД. Хороший парень.

«Дентон? Звучит претенциозно», — подумала Сьюзен, уже решив, что этот человек ей не нравится.

— НПОД?

— Это отдел в ФБР — насильственные преступления в отношении детей. Не расстраивайся — я тоже не знал, пока Хауэлл мне не сказал, — уточнил Эд. — Занимается похищениями, детской порнографией… В общем, всеми преступлениями, направленными против детей. Так что, сама понимаешь, без них в этом случае не обойтись.

— Так они думают, что есть еще тела? На ферме Джеральда?

— Их агенты еще работают там. — Эд покачал головой, как будто сам с трудом в это верил. — Подождем — увидим, но вполне может быть.

— Господи…

— Да уж… — Шеф вздохнул. Выглядел он не только усталым, но и не вполне здоровым, и кожа на его лице была цвета зубной пасты. — Просто не могу поверить, что это происходит в нашем городе.

— И что теперь?

— Наше дело — быть на месте, если или когда понадобимся Хауэллу. До тех пор исполняем наши обычные обязанности. — Эд, должно быть, почувствовал разочарование Сьюзен, потому что добавил: — Послушай, я знаю, что ты хотела бы сделать себе имя, но поверь мне, когда я говорю, что сейчас не самое подходящее время. Ты будешь в этом деле не на своем месте, и я, черт возьми, был бы не на своем месте, и весь округ — нам оно просто не по плечу. Облажаться было бы намного хуже, чем ничего не делать, — поверь.

Сьюзен, хотя и не была согласна, все же неохотно кивнула. Было бы здорово, если б ей по крайней мере дали шанс облажаться.

Глава 13

Эрик краем глаза взглянул на Джейка и снова переключил свое внимание на дорогу.

— Все еще не могу поверить, что ты уговорил меня на это, — сказал он, покачав головой.

Хотя, если уж начистоту, разве Джейк предоставил ему выбор?

Малыш был так серьезен и убедителен, что Эрик едва ли смог бы отказать.

А потом была та штука насчет судьбы, которую Джейк предложил в классе в начале недели, и даже Эрик, человек научного склада ума, признал, что совпадение и впрямь довольно удачное. Группа Джейка «Augustine Grifters» собиралась выступить в субботу — концерт уже был объявлен в местных газетах, и билеты проданы. Единственная проблема заключалась в том, что один из участников группы, Чак, растянул запястье, оставив группу без барабанщика. И тут Джейку крупно повезло — его новый профессор тоже играл на барабанах, и не мог бы Эрик, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, выступить один раз (хотя для этого также потребуется пара дополнительных вечеров, чтобы попрактиковаться и выучить их песни), потому что это действительно помогло бы им.

Правда заключалась в том, что Эрик был только рад оказать услугу. Он даже не понимал, насколько был одинок, пока Джейк не распространил на него толику товарищеского общения. После ужасного видения в классе — гниющего мальчика, — Эрик начал всерьез опасаться, что изоляция буквально сведет его с ума (или приведет к еще большему безумию). Он знал, что ему пошло бы на пользу выйти и пообщаться. Так и произошло.

Он чувствовал, что депрессия отступила уже после самой обычной репетиции группы.

— Придется поверить, друг, — дьявольским смехом рассмеялся Джейк.

Но друзья ли они?

После секундного размышления Эрик предположил, что да, друзья. Или, по крайней мере, он подозревал, что скоро они станут друзьями, и уж во всяком случае на это надеялся.

Эрик привык находить утешение в других людях, тех, кто с ранних лет считался странным и чьи физические или умственные характеристики могли навсегда поставить их на обочину общества, где бы они ни оказались — в Перрике, Париже или Панаме. В случае Эрика странностью было психическое заболевание; у Джейка — рост или, точнее, его очевидное отсутствие. Обычный нормальный человек, каким бы отзывчивым он ни был, никогда не смог бы понять такое существование. Странное существование. Эрик обнаружил, что ненормальные, как правило, интуитивно притягиваются друг к другу, как будто выделяют уникальный феромон, обнаружить который могут только другие представители их вида.

В самом начале, когда они загружались в машину перед репетицией, возникла растянувшаяся на несколько секунд неловкость: Джейк изо всех сил пытался забраться на пассажирское сиденье джипа и не мог. Все это время Эрик стоял в тревожной нерешительности, задаваясь вопросом, нужно ли подтолкнуть Джейка, или это будет унизительно, оскорбительно или что-то в этом роде. В конце концов Джейку удалось залезть внутрь. Пристегнув ремень безопасности, он ухмыльнулся и сказал: «Если хочешь попялиться на мою сладкую задницу, в следующий раз просто попроси». Оба они рассмеялись. Эти отношения, это товарищество воспринимались как что-то естественное, и впервые за очень долгое время Эрик чувствовал себя непринужденно.

— Знаешь, когда ты сказал, что ваша группа — это отдельная категория, я отнесся к этому с некоторым сомнением, — сказал Эрик. — Но теперь отдаю должное: я действительно никогда не слышал ничего подобного вам, ребята. — Он взглянул на Джейка. — И я в хорошем смысле. Это как будто… как будто классический рок, блюз и британский рок — побольше «Стоунз» и слегка «Битлз» — собрались вместе и сделали ребенка. Этот ребенок — ваша группа.

Джейк хрипло рассмеялся.

— Спасибо, мужик, приятно слышать. И еще спасибо — в очередной раз — за помощь. Ты действительно вытащил нас из передряги.

— Уверен, что я ничего не испортил? Я уже сто лет как не играл.

— Ну, ты не Трэвис Баркер[19], — ответил Джейк.

Эрик притворился, что делает невидимую пометку на ладони, бормоча:

— Хорошо, следующее домашнее задание Джейк делает на двойку.

Джейк рассмеялся.

— Ты не дал мне закончить! Я собирался добавить «но» — но ты и не отстой. Ты — молодец. Сказать по правде, ты намного лучше, чем я ожидал.

— Для такого старика?

Джейк покачал головой.

— Ты не настолько стар — я практически твоего возраста.

— Хм, — с сомнением проворчал Эрик. — Вот в это мне трудно поверить.

— Мне двадцать восемь.

— Серьезно? Никогда бы тебе столько не дал.

— Мне часто так говорят, — сказал со вздохом Джейк. — Должно быть, потому что я все еще одеваюсь как подросток.

— Должно быть.

Возвращаясь к исходной теме, Джейк сказал:

— Нет, я удивился, что ты так хорош, потому что ты сказал, что долго не играл. Но в наши песни ты въехал быстро.

— Слушал ваш диск. Это помогло.

— Не возражаешь, если я спрошу: почему ты перестал играть?

Эрик пожал плечами.

— Ну, ты же знаешь, как это бывает. Жизнь мешает — работа, брак, обязательства…

— Не знал, что ты женат.

— Уже нет, — мрачно ответил Эрик. — Больше не женат. — Он не стал вдаваться в подробности своей ситуации с Мэгги. Даже если б действительно хотел вникнуть в это — чего совершенно не хотел, — он не знал бы, с чего начать.

Джейк, к счастью, понял намек.

— Я тоже только что расстался кое с кем.

— Сочувствую.

Джейк махнул рукой.

— Нет, все в порядке. Так оно к лучшему; мы оба хотели разного. Келли — ей требовалось все: брак, стабильность, дети, забор из штакетника… Она готова остепениться.

— А чего хочешь ты?

— Свободы, — сказал Джейк и рассмеялся. — Знаю, это, наверное, звучит эгоистично, но теперь, когда я вернулся в школу, мне нужно сосредоточиться на себе. Кроме того, мы — группа — начинаем организовывать концерты за пределами штата. Приятно иметь возможность просто сняться и уйти, ни перед кем не отчитываясь.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть одному, — сказал Эрик таким тоном, будто сам в это верил. Потом, сменив тему, добавил: — Я раньше был в «Complete», и мы играли иногда за пределами штата. Хорошие были времена.

— «Complete»?

— Так называлась наша группа, когда я учился в колледже. Мы сыграли несколько небольших концертов на Восточном побережье, в основном ради девушек и бесплатных напитков, — сказал Эрик с легким смешком, наполненным ностальгией.

— Что вы играли?

— Поп-панк, иногда добавляли немного ска, если удавалось убедить трубача выехать за пределы города.

— Почему вы, ребята, расстались? Творческие разногласия — разве не так всегда говорят?

Эрик криво улыбнулся.

— Нет, на самом деле ничего такого — для группы у нас на самом деле было на удивление мало драмы. Мы просто как бы потеряли импульс после окончания учебы. Влились в массы, получили настоящую работу. Стали ответственными взрослыми. Инженерами. Врачами. Учителями. Мужьями. Родителями.

Некоторое время оба молчали.

Первым после паузы заговорил Джейк:

— Я думаю, тебе понравится бар, в котором мы играем по субботам, — «Луна». Он, наверное, меньше того, в котором ты играл в колледже. Публика приятная. Не шумная.

— Хорошо, потому что я предпочел бы не выставлять себя на посмешище перед Колизеем, полным народу.

— А, прекрати, — сказал Джейк. — Никаким посмешищем ты себя не выставишь. Говорю тебе, ты молодец.

— А как насчет тебя, а? Ты же выдаешь настоящий класс! Когда ты играешь, кажется, что скрипка поет. — Эрик положил руку на сердце. — У меня слезы на глаза навернулись, мужик. Честно.

— Спасибо, — сказал Джейк со спокойной скромностью человека, которого хвалили так часто, что он в конце концов признал свое мастерство как факт. — Играю с шести лет.

— Оно и видно.

Джейк поднял руку и постучал по ветровому стеклу.

— Упс! Почти забыл, что я здесь за штурмана… Следующий поворот. Прямо там, налево.

Эрик прищурился. Выехали они сравнительно недавно, но сейчас уже были за городом.

— Что? Там внизу — это вообще дорога? Нам что, от трупа надо избавиться, или как?

Джейк усмехнулся.

— Я показываю тебе короткий путь, им местные пользуются. Тебе нужно начать изучать здешние проселки, а иначе полдня будешь торчать в городском трафике. Летом здесь становится еще хуже, когда туристы прут на побережье.

Эрик даже приуныл, услышав объяснение Джейка о коротких путях для местных. Как будто он стал одним из них. Наверное, придется взглянуть фактам в лицо: он в Перрике — местный, и это так же верно, как и то, что он — разведенный и профессор местного колледжа.

Тем не менее непреднамеренный удар, нанесенный его новым другом из лучших побуждений, оставил болезненное ощущение, поскольку закрепил его нынешнее положение. Озвученное подтвердило реальность произошедшей перемены и как бы поменяло ее статус с временного на постоянный. Таким образом, время, проведенное Эриком в Филадельфии, теперь было всего лишь ячейкой прежнего существования, к которому он никогда не вернется, и все, что будет отныне, произойдет только в том случае, если он оторвет свою задницу и начнет перестраивать жизнь. Здесь, на западе, куда бы ни пошел, кого бы ни встретил, с кем бы ни познакомился, кого бы ни полюбил и ни трахнул (хотя секс был последним, о чем он думал), все будет для него новым. Друзья, любовницы, тусовки, имущество и, да, даже местные пути-дорожки — все будет чужим. Другим. Всё.

Эрик повернулся и увидел слева растянувшееся вдаль поле. Только что наступили сумерки, и горизонт поглощал остатки солнечных лучей.

— Слышал, за городом иногда бывает довольно туманно, — прокомментировал он. Поле было довольно симпатичное, со старой ветряной мельницей и шатким забором, пересекавшим его в самом начале. Наблюдать такую сельскую картину в Перрике было забавно, потому как он всегда представлял Калифорнию другой, какой ее подавали и показывали в средствах массовой информации, — гламур, пляжи, серферы, знаменитости…

— Иногда он бывает таким густым, что кажется, будто едешь сквозь вату, — сказал Джейк. — Помню, как однажды…

Зубы сомкнулись с болезненным щелчком. Эрик уставился на Джейка, который резко замолчал и пристально смотрел в окно.

Эрик затаил дыхание, прислушиваясь. Этот звук! Он дернул себя за мочку уха, и мир погрузился в тишину.

— Прости, Джейк. Я пропустил последнее…

Крики! И снова крики! Они неслись отовсюду: вырывались из вентиляционных отверстий, выскакивали из радио, с шипением и свистом поднимались с пола. Не просто крики, какофония агонизирующих детских воплей, саундтрек, сопровождающий бойню в детском саду в самых черных кошмарах.

Джейк положил руку на плечо Эрика:

— Эй, мужик, ты в порядке?

Я? Да. Просто слышу, как пытают детей. Еще один обычный день из жизни шизофреника.

Эрик сделал над собой усилие, чтобы не закричать, потому что Джейк, похоже, ничего не слышал.

— Извини. Да, я в порядке.

— Ты тоже это слышишь?

У Эрика хрустнуло в шее, когда он повернул голову, чтобы посмотреть на Джейка.

— А что ты слышишь?

— Даже не знаю — это доносится издалека. И звучит будто… — Он покачал головой. — Не знаю.

Может ли он это слышать? Эрик задумался. Как и в случае с гниющим ребенком в классе, Джейк мог что-то почувствовать, но не получил полной картины. Возможно ли существование метафизической стороны жизни, обнаружить которую дано только живущим на периферии чудакам, таким как Джейк и он сам, некоей сверхъестественной связи, разделяемой ими всеми… или же это просто бред сумасшедшего, рожденный под шляпой из фольги?

— Хочу остановиться, послушать получше, — сказал Эрик.

Но стоило только попытаться съехать на обочину, как крики прекратились. Как будто внезапно щелкнул выключатель.

А потом они увидели полицейский кордон в конце дороги.

Из-за барьера, когда они приблизились, вышел офицер и остановил их. Посветил фонариком в машину, потом махнул рукой — проезжайте. Несколько личностей строгого вида ходили по полю, переговариваясь по рации и водя по земле металлоискателями. Здесь явно происходило что-то масштабное.

— Что-то странное, — сказал Джейк. — Интересно, что, черт возьми, здесь творится?

— Да, очень странно. Похоже, они что-то ищут. Но те крики… я даже не уверен…

— Не уверен в чем?

Эрик прикусил губу, а потом выпалил:

— Иногда я слышу разные вещи, потому что я, гм, немного… шизофреник.

Эрик и сам толком не знал, почему раскрыл свою темную тайну, но обнаружил, что не жалеет о сделанном. Если уж он действительно завязывает дружбу с Джейком, то почему бы не выложить всю правду?

Эрик приготовился к тому, что должно было неизбежно последовать вслед за признанием: Неужели? Шутишь? (Шизофрения — это же так весело!) Или (любимая всеми фраза): А ты не опасен?

Джейк удивил Эрика своей реакцией.

— Это отстой, мужик. Очень сочувствую. — Вот и все, что сказал Джейк, но сказал с такой серьезной искренностью, что Эрик едва не расплакался. Он не мог припомнить случая, когда кто-то едва знакомый отзывался с таким сочувствием. Он был тронут.

— У меня это уже много лет и особенно не беспокоит. Но, послушай, никто в школе не знает, и я хотел бы, чтобы так и оставалось, потому что…

— Эй, я сохраню твой секрет. — Джейк быстро провел по губам указательным и большим пальцами, как бы застегивая невидимую «молнию». — Мы, выродки, должны держаться вместе.

— Выродки до конца! — воскликнул Эрик, хотя не знал точно, что имел в виду, и ощутил прилив позитивной энергии.

Джейк прекрасно все понял.

Глава 14

Эрик высадил Джейка и уже через двадцать минут вернулся домой. Он добрался бы за десять, если б не выбрал длинный, обходной путь, но ему не хотелось снова проезжать мимо поля с детскими криками и полицейского, ожидающего на обочине дороги, чтобы посветить фонариком ему в лицо.

Эрик припарковался в гараже, напевая балладу «Augustine Grifters», которую выучил во время репетиции. Он был в приподнятом настроении; хотелось петь, хотелось просто быть счастливым.

Однако стоило войти в дом, и радость померкла.

Эрик сразу же почувствовал: что-то не так. Почувствовал других.

Он был не один.

Или же, пока он был на репетиции группы, в доме побывала незваная компания. Он замер и прислушался. Ощущение того, что кто-то был, ходил вокруг дома и только недавно ушел, усилилось.

С тяжелым, как кирпич, желудком он быстро нащупал путь к выключателю в коридоре и, затаив дыхание, щелкнул, ожидая обнаружить отсутствие в гостиной и дешевого телевизора Дорис, и своих драгоценных проигрывателей (единственных дорогостоящих вещей, которые он привез из Филадельфии).

К его полнейшему изумлению, все стояло на своих местах.

Зато присутствовал какой-то запах. Запах настолько безошибочный, что половина западного мира, вероятно, смогла бы идентифицировать его менее чем за три секунды.

Запах свежеиспеченного хлеба.

Поначалу Эрик с беспокойством подумал, что оставил духовку включенной, что было бы абсурдно, так как в последний раз он пек хлеб… да никогда не пек. Он и духовкой пользовался только для того, чтобы разогреть замороженную пиццу, а ее у него не было уже больше недели.

И все же он проверил.

Выключена.

Он пожал плечами. Возможно, запах шел от соседа, хотя это должна была быть какая-то серьезная закваска, если ее можно унюхать через двор.

Обогнув стол в центре кухни, Эрик увидел рассыпанный сахар. И тут же ощутил что-то вроде укола, как если б открыл жалюзи и обнаружил, что на него пялится вуайерист. Он выдернул из колодки на стойке мясницкий нож и обыскал дом, комнату за комнатой.

Это не заняло много времени. В доме было пусто.

Теперь Эрик стоял на кухне, глядя на беспорядок на полу, с некоторым удивлением осознавая, что чувствует себя довольно спокойно из-за этого инцидента. А почему бы и нет? Тот, кто вломился, ничего не взял — хотя тут и брать было нечего, кроме нескольких мелких вещей и причудливых безделушек Дорис в гараже. Отнюдь не смертельная угроза, ведь так? И даже вообще не угроза. Только имя, криво выведенное по рассыпанному сахару: МИЛТОН.

Прожив в мегаполисах большую часть взрослой жизни, Эрик не впервые сталкивался с домашним вторжением. Будучи нищим аспирантом в Вашингтоне, он снимал несколько очень сомнительных квартир, столь дешевых, что ограбление можно было включать в арендную плату. В одном месте его ограбили дважды в один и тот же день: квартиру обчистили утром, когда он был в школе, а автомобиль вскрыли поздно вечером, когда он был в постели. Больше всего в той двойной краже Эрика взбесила просматривавшаяся за преступлениями бессмысленность: сволочи нагадили в ванну, обнаружив, что у него закончилась туалетная бумага (видели б вы душевую занавеску после этого!), и разбили стекло за 200 долларов со стороны водителя в его семилетнем «Ниссане», чтобы украсть пачку жевательной резинки и компакт-диски стоимостью 30 долларов.

Рассыпанный сахар явно указывал на проказливых детей, а не закоренелых преступников, и корявое имя было, безусловно, посланием куда более вежливым, чем фекалии в ванне. Скорее всего, компания пьяных парней, отмечающих двадцать первый день рождения их друга Милтона. Хотя, конечно, есть лучшие способы отпраздновать достижение алкогольного возраста, чем врываться в случайный дом и чудить на кухне. Такое поведение более характерно для подростков.

С другой стороны, хотя теперь Эрик жил не в Филадельфии, он видел несколько приличных баров недалеко от центра города — баров, подобных тому, в котором играл с «Augustine Grifters». Может быть, это что-то вроде ритуала колледжского братства: вломиться в профессорский дом и рассыпать сахар на полу в кухне? Но были ли в его местном колледже вообще братства? Или здесь просто позабавились скучающие соседские дети, выразившие таким образом неясный протест? «Может, это банда сладкоежек», — подумал Эрик и вдруг разразился безумным лающим смехом, хотя и сам не мог понять, почему это должно было быть смешно.

Он подумал об этом еще немного, а затем снова рассмеялся, представив себе группу нервных прыщавых подростков, стоящих на его кухне, размахивающих скейтбордами и планирующих диверсию. Так, сначала рассыплем на кухне сахар. Потом Милтон напишет свое имя. Придурок даже не поймет, что случилось!

Сладкоежки даже не разбили окно и не взломали замок — вот что показалось Эрику странным. Двери были заперты, так как же они попали внутрь? И даже если б он забыл запереть их, разве дети, рассыпавшие целый пакет сахара на кухонную плитку, стали бы, уходя, так заботливо все закрывать?

Может быть, ему стоит перестать играть в детектива и уже позвонить в полицию? Да, и вот что он сказал бы им: «Скорее пришлите помощь! Я стал жертвой гнусной шайки сладкоежек! Возможно, понадобится подкрепление — думаю, они могут быть диабетиками!» Наверняка у полиции Перрика есть дела и поважнее…

(Почему ты так уверен, что имел место взлом?)

— Потому что это и был взлом.

(Если это был не взлом, то что тогда…)

— Ну уж нет, — сказал Эрик, покачав головой. Нельзя же всерьез предполагать, что он сам разгромил свой собственный дом?

— Ну уж нет, — повторил он, хотя и не так твердо, как в первый раз. — Я в это не верю.

Но… он слышал детские крики в машине, разве нет?

(И не забудь о гниющем мертвом ребенке в классе.)

— Нет. — Эрик скрестил руки на груди. — Нет. Я в порядке. Мне хорошо. Я счастлив.

В конце концов нетерпение взяло верх. Что бы ни случилось, нельзя же стоять на кухне всю ночь, споря с самим собой над кучкой сахара…

Он сделал несколько фотографий телефоном — доказательство на всякий случай. Скажи «сыр», Милтон. Затем подмел пол и прибрался; получилось так, словно ничего и не было. Он добавил сахар в список покупок, который висел на холодильнике, и решил, что на сегодня хватит. До последнего момента вечер был таким приятным, что он не видел причин портить его, нервничая по пустякам.

Глава 15

Сьюзен уже вошла в комнату отдыха и даже сделала пять шагов, прежде чем заметила ответственного специального агента Дентона Хауэлла и одного из его подручных в уголке, отведенном для приготовления кофе. Они тоже заметили ее, иначе она тихонько отступила бы тем же путем, каким и вошла.

Поскольку теперь оба фэбээровца коротко кивнули ей в знак приветствия, она решила, что лучше приготовить себе эту самую чашку кофе. Не стоять же в конце концов посреди комнаты отдыха и пялиться на них, как деревенская простофиля, с пустыми руками…

Они отодвинулись в сторону, чтобы не мешать ей выбрать нужное из огромного ассортимента кофейных аксессуаров и принадлежностей: пакетиков с молочным порошком, пакетиков с нерафинированным сахаром, медовых палочек[20], сиропов — всего того, что предлагалось в участке. Была там и модная кофемашина, готовившая напиток из одноразовых капсул, а не только из обыкновенного, заурядного молотого кофе.

Капсулы содержали всевозможные бленды с прямо-таки джазовыми названиями, такими как «Ясноглазый и дерзкий», «Итальянская мягкость» и «Сливочная ваниль». Сьюзен не сомневалась, что расширение ассортимента имеет какое-то отношение к появлению команды ФБР, так как до их прибытия выбор ограничивался обычным кофейным и обычным сливочным порошком: хочешь — бери, не хочешь — проваливай. Перемены, что и говорить, впечатляли, хотя Сьюзен делала все возможное, чтобы не выдать себя.

Да кто они такие, чтобы воротить нос от скромного кофе полицейского участка Перрика?

Она выбрала «Сливочную ваниль», добавив сироп из лесных орехов и чуточку корицы. Закрывая стаканчик крышкой — еще один приятный сюрприз, — торопливо огляделась. Сьюзен всегда знала, что это не самое элегантное место, но теперь, когда в углу стояли сотрудники ФБР в сшитых на заказ костюмах, оно казалось особенно убогим. Стены, обновлявшиеся в последний раз, когда в моде были лавовые лампы, отчаянно нуждались в еще одном слое краски. Пластик на единственном в комнате столе потрескался во многих местах. Картины на стенах… да какие там картины? Разве что квалифицировать как таковую древнюю афишу с псом-бладхаундом Макграффом — «Фас преступность!».

Сьюзен взяла со стойки газету, села за стол и приникла взглядом к названию первой попавшейся на глаза статье, на которую наткнулась, — что-то о мероприятии молодежной организации «4-H» на окружной ярмарке в ближайшие выходные, — делая вид, что не слушает разговор Хауэлла и другого агента. Говорили исключительно о деле — никакой болтовни о женах и детях или планах на уик-энд, — обсуждали, сколько тел найдено на участке Джеральда. Число их возросло до тринадцати.

Из разговора также следовало, что ни одна из жертв пока не опознана, и большинство тел найдены возле дома. Вернее, все, кроме одного.

Мальчонки в комбинезоне.

— Странно, — сказал агент Хауэллу. — Это одно тело находится примерно на расстоянии длины футбольного поля от всех остальных.

— Есть предположения? — спросил Хауэлл.

Агент покачал головой. Присутствие Хауэлла определенно давило на него. Казалось, он стремится произвести впечатление, предложить что-то хоть немного лучшее, чем «я не знаю».

— На месте сейчас пара профайлеров. Считают, что, возможно, то убийство было в некотором роде особенным — может быть, его первым.

Выражение лица Хауэлла не изменилось — та же маска строгости, которую Сьюзен видела на нем в коридоре.

— Может быть.

— Пожалуй, у меня есть идея насчет Джеральда, — произнесла Сьюзен, прежде чем у нее появилась возможность передумать. Она медленно оторвала взгляд от газеты: неужели я произнесла это вслух?

Агенты, нахмурившись, посмотрели в ее сторону.

Ладно, значит, она открыла свой большой рот. Фантастика.

— Джеральда? — Агент, имени которого она не знала, ухмыльнулся.

— Джеральда Никола. Извините, надо было уточнить, — вежливо сказала она. — Мы здесь обычно называем человека просто по имени, если он достаточно известен в городе, а Джеральд Никол известен.

— Верно. — Агент уставился на нее взглядом, граничащим с недоверием. Почему ты, полицейская мелочь из задрипанного городишки, встреваешь в наш разговор? Если команда высококвалифицированных агентов ФБР не может объяснить произошедшее, то уж ты, конечно, со всей твоей бесконечной мудростью и знанием остановок городского транспорта, и при всем твоем опыте выезда по экстренным вызовам в связи с кражей яблок, раскроешь это дело на раз-два.

Понять Дентона Хауэлла было труднее. Его бровь приподнялась на миллиметр. Если не меньше.

— Что у вас за идея?

Теперь Сьюзен уже не была так уверена в себе. Или в своей идее.

— Ну, это, может быть, покажется вам пустяком, но несколько дней назад я допрашивала свидетеля, Мэри Никол. Она мать Джеральда…

— В «Изумрудных лужайках», так? — сказал ухмыляющийся агент.

Сьюзен сглотнула.

— Да, так.

— Мы уже пытались с ней поговорить, — пренебрежительно заметил он. — Толку никакого, мелет ерунду. Дряхлая и совсем из ума выжила, думает, что сейчас пятьдесят пятый год…

Сьюзен нахмурилась, и шея у нее вдруг стала такой горячей, что на ней можно было бы поджарить яйцо. Дряхлая? Выжила из ума? Вот уж нет. С головой у Мэри был полный порядок — в отличие от доброй половины так называемых свидетелей, заявлявших, что у них есть «информация» о Джеральде. Похоже, Мэри устроила небольшое представление для ФБР.

— Ну нет, на самом деле…

— Здравствуйте, агенты. Что мы обсуждаем? — спросил Эд, входя в комнату бодрячком с наигранной улыбкой.

«О-хо-хо, — подумала Сьюзен. — Посмотри, что ты натворила».

— Что же еще? — Агент шутовски усмехнулся, словно ответ был очевиден. В полиции, казалось, все только и обсуждали дело Джеральда Никола. Как и в городе, если уж на то пошло. И в очереди на рынке, и на беговой дорожке в спортзале — нигде не обходилось без того, чтобы кто-то не заговорил о встревожившем весь город событии. — Офицер… — Он посмотрел на Сьюзен, приподняв брови, и она назвала ему себя. — Офицер Марлан только что рассказывала нам о своем допросе свидетеля Мэри Никол.

Эд фыркнул. Потом взглянул на новую кофейную установку с выражением нескрываемого презрения и налил себе чашку черного кофе из кофеварки «Мистер Кофе», которая была старше Сьюзен лет на десять.

— Мэри? Черт возьми, я воспринимал бы все, что она говорит, с большей долей скептицизма.

Агент кивнул, подтверждая, что и сам думает точно так же. Что касается Хауэлла, то у него, похоже, свое мнение по этому вопросу еще не сложилось.

Выходя из комнаты, Эд остановился в дверях и, обращаясь к Сьюзен, бросил через плечо:

— На пару слов?

Сьюзен знала, как плохо это выглядит: будто она нарочно пошла в комнату отдыха с намерением поговорить с фэбээровцами напрямую, через голову Эда. Следуя за ним, она не осмелилась взглянуть на двух агентов, но чувствовала, как их взгляды сверлят ей спину. Ну отлично! Теперь они принимают ее за идиотку.

Эд плотно закрыл дверь в кабинет, что никогда не было хорошим знаком, и сел за свой стол с таким глубоким вздохом, будто движение это причинило боль старческим костям.

— Что именно, по-вашему, вы там делали, офицер Марлан? Мне казалось, я четко дал вам понять, что вы больше не работаете над делом Никола.

Он обращался к ней официально. Тоже нехороший знак. Сьюзен быстро — слишком быстро — заговорила в ответ:

— Понимаю, что это плохо выглядит, но, поверьте, я не пыталась хитрить. — Она объяснила, что зашла в комнату отдыха случайно, не зная, что там агенты, и что не вошла бы, если б знала, что они там.

Она добавила, что также случайно услышала, как они обсуждают дело (это было не совсем неправдой), и решила рассказать им о том, что узнала от Мэри.

— И что ты узнала? — раздраженно спросил Эд. Таким тоном он вполне мог добавить что-то вроде «ну, давай, свали на меня эту кучу дерьма».

— То, что я пыталась рассказать вам раньше, но вы не хотели слушать.

— Теперь я весь внимание.

Сьюзен серьезно сомневалась в этом, но все равно продолжила:

— Какую часть вы хотите услышать в первую очередь: признание Мэри в убийстве Уэйна Никола или ту часть, где она сказала, что кто-то из них, ее муж или сын — или оба, — вероятно, убил в шестидесятых соседского парнишку, который, как я полагаю, может быть Мальчонкой в комбинезоне?

Эд пробормотал себе под нос что-то очень похожее на «Господи боже мой» и с явным разочарованием покачал головой.

— Нельзя тратить время ФБР на эту ерунду, эти старушечьи бредни. И своего мужа она не убивала. Имел место несчастный случай — плохая еда или что-то в этом роде.

Так ты думаешь. Сьюзен не хотела тратить время на обсуждение причин смерти Уэйна, хотя ей показалось странным, что Эд смог вспомнить подробности этого случая, когда обсуждать другие отказывался, прикрываясь тем, что ничего не помнит. Особенно после того, как дело закрыто, что, по мнению Эда, равносильно тому, что преступление никогда не совершалось. Избирательная память, подумала она.

— То-то и оно. Это не бред, Эд. Ребенок действительно исчез. Сосед Никола, мальчик по имени Ленни Линкольн, пропал, когда играл в прятки со своим братом Милтоном…

— Все, хватит! — взревел Эд, и вены у него на шее вздулись узлами. Сьюзен могла бы поклясться, что в окне задребезжало стекло. Теперь шеф сидел на стуле прямо, закрыв глаза и потирая ладонями виски.

Сьюзен застыла на месте. Она слышала, как тикает секундная стрелка настенных часов, как звонят телефоны на столах в кабинках. У нее не было слов. Эд показал ту свою сторону, которую она никогда не видела, и этой стороной был свирепый зверь, выпущенный из клетки из-за присутствия ФБР. Привыкший поступать по-своему, он закостенел в привычках, и приезд агентов довел ситуацию до края. Впервые за день Сьюзен заметила, как налились кровью его глаза. Раньше она не придавала этому особого значения, но теперь поняла, как сильно Эд опоздал с выходом на пенсию. Она уже боялась, что если он задержится еще надолго, его может убить стресс.

«Как твое сердце, Эд?» — хотела спросить она, но вместо этого сказала:

— Я просто пыталась помочь.

— Тут вот какое дело: ФБР не нуждается в твоей помощи. У них здесь, в Перрике, работает около дюжины агентов, включая главного босса, Хауэлла. У них есть собаки и криминалисты — даже ботаник, как я слышал, — и все остальное, что только может понадобиться. — Эд откинулся на спинку стула и продолжал, ворчливо, но уже смягчившись: — Знаю, ты просто пытаешься сделать как лучше. Я понимаю это, но последнее, что им нужно, — это еще один повар на кухне. И поверь мне, когда я говорю, что любая новая информация о Джеральде и его соседях, которая, как тебе может показаться, есть у тебя, у них уже есть. Они из ФБР, ради всего святого! Они могут то, чего не можем мы; у них есть ресурсы, о которых мы не можем даже мечтать.

— Ладно, извини, — тихим, дрожащим голосом сказала Сьюзен.

Конечно, жаль, что Эд был в состоянии стресса, и жаль, что он чувствовал себя ненужным из-за присутствия ФБР, но вовсе не жаль, что она пытается выполнять свою работу. Опустить руки и отойти? Нет. Сьюзен чувствовала, что не должна этого делать. Тем более что это было ее дело с самого начала. Она попыталась надавить еще немного.

— Понимаешь, ребенок исчез буквально в соседнем дворе… — Она откинулась на спинку стула и покачала головой. — Не слишком ли явное совпадение?

Эд вздохнул, но не сердито; теперь на его лице появилось сочувственное выражение.

— Я тысячу раз говорил это другим и точно так же говорил тебе, а теперь повторю еще раз: всегда тяжело, когда речь идет о детях. И легче никогда не станет.

Сьюзен почувствовала головокружение от этих эмоциональных качелей, раскачанных Эдом. Был ли он зол или сочувствовал ее тяжелому положению? И при чем здесь эта банальная реплика о трудностях в делах с детьми?

Она уже открыла рот, чтобы заговорить, однако Эд поднял руку, призывая ее помолчать.

— Но это не значит, что ты должна терять голову всякий раз, когда дело касается ребенка.

Сьюзен едва не вспыхнула от негодования. Ее возмутил намек на то, что она каким-то образом впала в истерику, выполняя свою работу.

— Не думаю, шеф, что потеряла голову. Я просто пыталась передать информацию, которую предоставил свидетель. Она имеет прямое отношение к текущему расследованию.

— Какое отношение к текущему расследованию имеет предполагаемое убийство Мэри Никол, — предполагаемое, что за чушь собачья, — ее мужа?

— Да не это. Я говорю о пропавшем соседском мальчике — Мальчонке в комбинезоне.

— Ты даже не знаешь, тот ли это мальчик! На самом деле есть большая вероятность, что это не так. И даже больше шансов «против», чем «за».

Сьюзен скрестила руки на груди.

— Как это?

— Послушай, тебе, наверное, трудно это представить, потому что ты выросла в условиях современного воспитания. — Эд сделал глоток из чашки, дымящейся на столе. — Теперь я вижу, что ты обижаешься, Сьюзен, но я ничего такого не имею в виду. Я только пытаюсь объяснить, что в шестидесятые годы детей не баловали так, как сейчас. Родители тогда делали вещи, за которые их сейчас, может быть, посадили бы в тюрьму. Черт, я помню, как мой собственный отец сажал меня на колени в нашем грузовике, чтобы я мог провести машину через центр города. И это было круто! Мне улыбались и махали другие водители. Я хочу сказать: то было другое время. Детей оставляли одних в очень юном возрасте, и если у них имелся брат или сестра чуть постарше, это было здорово, потому что тогда экономили на няне. Обычно все обходилось. Но не всегда.

— В каком смысле?

— А вот в каком. Исчезновение ребенка в то время не было такой редкостью, как ты сейчас думаешь. Я не говорю, что тот мир был менее безопасен для детей из-за преступников, — скорее, дело было в окружающей среде. Вот ты думаешь сейчас, что Перрик — деревня, но посмотрела бы ты на него тогда… Куда ни глянь, везде поля, на долгие мили поля и поля… И еще леса. Дети уходили и не могли найти дорогу домой, на них нападали звери, они замерзали до смерти, прежде чем их находили. А еще за домами выкапывали такие здоровенные ямы, куда сбрасывали все ненужное — старые шины, холодильники, гнилое дерево… Ямы были глубокие, как бассейны, а после дождя еще больше напоминали бассейны со скользкими стенками. Иногда дети падали в такие ямы и не могли выбраться обратно. Тонули в грязи.

— Господи…

— Теперь ты понимаешь, почему тебе следует просто забыть то, что сказала Мэри. Я не хочу, чтобы ФБР впустую тратило время из-за того, что старуха выдумала там что-то. — Эд сделал еще глоток кофе, хрустнул шеей. — И я не могу допустить, чтобы ты ходила по участку, распространяя сплетни и подбрасывая ложные наводки. Самая лучшая помощь от тебя в этом деле — не помогать.

Сьюзен подняла руки, повернув их ладонями к боссу.

— Хорошо, хорошо, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал дружелюбно. Как будто она просто собиралась пустить все на самотек и отказаться от поиска ответов. — Просьба принята.

— Это не просьба, а приказ.

Вот только Сьюзен так и не научилась сдаваться.

Глава 16

Эрик въезжал в гараж, когда в держателе завибрировал сотовый телефон. Он нахмурился, когда увидел определитель номера.

— О, фантастика… Как раз то, что мне нужно.

Вздохнул и нажал кнопку «Ответить».

Она заговорила еще до того, как он поздоровался:

— Эрик? Это ты?

— Да, Мэгги, это Эрик. — Он постарался, чтобы его голос не звучал снисходительно, но этот ее скептический тон заводил его еще тогда, когда они были вместе. Она что, думает, бывший нанял имитатора, который отвечал бы вместо него в тех случаях, когда она звонит? Вот еще.

— Что-то не так с документами, которые я отправил? Потому что если да, то тебе нужно поговорить с посредником…

— Что ты сейчас делаешь?

Эрик заглушил двигатель и нажал кнопку на обзорном зеркале, закрывая за собой дверь гаража. Он уже положил руку на дверную ручку, но затем быстро отдернул ее, как будто металл обжигал, и решил остаться в машине до конца разговора. Ему не хотелось приносить в дом яд прошлого, даже если это всего лишь телефонный разговор. До сих пор дом оставался свободным от Мэгги, и он намеревался сохранить его таковым. Он вообще избегал бы разговаривать с ней, но вопрос о разводе все еще оставался не решенным до конца. Чтобы ускорить и удешевить процесс и избежать поездок в суд, они, по предложению Эрика, наняли посредника. Теперь он надеялся, что это не было ошибкой.

— Вообще-то я только что приехал со своей новой работы. — «С новой работы» Эрик произнес с таким презрением, что вполне мог бы добавить «и будь ты проклята за то, что вынудила меня согласиться на нее», чтобы достичь нужного уровня сарказма. Вздохнув, он прижал низ ладони к левой глазнице и пару раз резко повернул. Недавняя мигрень вернулась, да еще с надбавкой.

— У меня был не самый лучший день, так что…

— Я потеряла ребенка.

Эрик обхватил свободной рукой руль.

— Какого ребенка? — спросил он просто так, чтобы как-то отреагировать. Как будто не знал.

— Моего малыша! — взвизгнула она, так и не добавив: «Как ты можешь быть таким чертовым идиотом!»

— О’кей. — Эрик и сам еще не понял, как отнесся к этой новости; точнее, он не хотел знать, как отнесся к этой новости, поскольку подозревал, что какая-то ничтожная часть его может ей обрадоваться. Он откашлялся, не представляя, что еще сказать. — Ну что… спасибо, что сообщила.

Мэгги резко выдохнула, и Эрик прямо-таки увидел, как ее лицо исказилось в уродливой гримасе ярости. Они были женаты недолго, но он знал ее достаточно хорошо.

— Это все, что у тебя для меня есть, — «спасибо, что сообщила»?

Его так и подмывало напомнить ей: «Эй, ты же сама мне позвонила, малышка», — но он промолчал и услышал, как она плачет. Мэгги делала это тихо, но прямо в трубку, чтобы он знал. Успокой меня. Говори все правильные вещи и сделай так, чтобы я чувствовала себя лучше. Я. Все дело во мне, во мне, во мне! Так типично для Мэгги…

Эрик разжал стиснутые зубы.

— Мэгги, мне так жаль, что это случилось с тобой… (Врунишка, врунишка, горят на мне штанишки), но я действительно не знаю, что сказать.

— Как насчет немного посочувствовать, ты, робот?!

Барабанная перепонка зазвенела; Эрик убрал телефон и быстро покрутил мизинцем в ушном канале. Потом прижал телефон к щеке и со сдержанным спокойствием сказал:

— Ты ведь это несерьезно. Ты забеременела от моего брата.

Она фыркнула:

— Как ты можешь быть таким жестоким?

Эрик сжал руль. Он чувствовал, что заглатывает ее наживку, что им манипулируют, как глупой маленькой марионеткой. Мэгги всегда точно знала, за какие ниточки дергать и как дергать за них быстро, чтобы максимально расстроить.

— К-как я могу быть т-таким жестоким? — прошипел, запинаясь, он и в следующее мгновение отпустил тормоза, одним махом сорвав еще свежие струпья с эмоциональных ран. — Ты хоть слышишь себя? Ты была моей! Моей! Не его! Ты поклялась любить и уважать меня, уважать наш брак! Чего я не могу понять, так это почему ты вообще потрудилась остаться замужем за мной, когда половину этого времени Джим…

Эрик снова стиснул зубы, чтобы не поддаться искушению. Он почти закончил «тыкал в тебя своим прибором», но это прозвучало бы мерзко даже для него. Несмотря на страдания, которые Мэгги причинила и продолжала причинять ему, он не хотел бить ее в уязвимое место. Эрик предполагал, что какая-то часть его — наиболее пугающая — все еще любит ее. Даже после всего, что она сделала, и даже несмотря на то, что он никогда не вернется к ней, как бы она ни умоляла (хотя он и подозревал, что раньше сыграет в снежки в аду), тайная, постыдная часть его все еще любила эту женщину.

Нахлынули воспоминания: смеющаяся в снегу Мэгги обхватывает его пальцы губами, согревая их своим горячим дыханием, дразня кончики языком. Записка на подушке, помеченная помадным поцелуем: Ушла на работу пораньше. Люблю тебя больше, чем мороженое! Секс в ее студии, яркие холсты возвышаются над ними, пятна оранжевой и желтой краски окрашивают их кожу… Он сжимает ее руку в кабинете врача, позади них тихо гудит аквариум с соленой водой… Нет, они ничего не могут сделать, чтобы облегчить боль, терзающую пораженные раком кости отца. Мэгги обнимает его, пока он рыдает у нее на груди. Шшш-шшш, тише-тише. Все в порядке. Мы пройдем через это. Мы пройдем через это. Тише, детка, тише…

Тем не менее Эрик не мог не вернуться во времени в тот день, когда узнал об Измене. Он вспомнил, как изо всех сил пытался освободиться от обручального кольца во время того отчаянного возвращения в дом, который они с Мэгги никогда больше не разделят на двоих, даже на одну чертову ночь.

Из-за взбучки, которую Эрик устроил Джиму, он не мог стащить кольцо — мешал разбитый сустав. Торопливо сменив пиджак — он уже травмировал многих жителей Филадельфии своим кровавым бегством из кафе «Мунфлауэр», — Эрик помчался в ближайший торговый центр, где ювелир срезал кольцо с пальца какой-то штуковиной, выглядевшей как миниатюрная версия гидравлических ножниц, какими кромсают кузова машин при ДТП. И все то время Эрик плакал.

Позже он еще немного поплакал, сидя в одиночестве за кухонным столом, допивая бутылку невероятно дорогого шампанского, которую они приберегали для своей пятилетней годовщины, с каждым глотком все сильнее тоскуя по Мэгги и желая, чтобы она прокралась в дом и молила его о прощении. Она так и не появилась. Как и положено трусам, отсутствовала целых шесть дней, а когда наконец пришла в себя, то проникла в дом лишь ненадолго, пока Эрик был на работе, чтобы схватить второпях туалетные принадлежности и одежду, ведя себя как вор-домушник. Ему не потребовалось долго ломать голову, чтобы понять, где она скрывается.

— Послушай, ты застала меня немного врасплох, — снова начал Эрик. — Как я уже пытался тебе сказать, сейчас неподходящее время для этого разго…

— Да уж, конечно. Как будто у тебя когда-нибудь бывает подходящее время. — Мэгги коротко и горько рассмеялась. — Ты действительно веришь, что сможешь избегать ситуации с нами до скончания веков, да? — Она не уточнила, кого именно имеет в виду под «нами» — себя и Эрика с их неудавшимся браком или себя и Джима с их предстоящим альянсом.

План именно такой, моя дорогая бывшая жена.

— Ну, ты можешь избегать меня сколько угодно — и я надеюсь, что это не то, чего ты хочешь, так как сама я хотела бы, чтобы мы двигались вперед в позитивном ключе. Но ты не можешь вычеркнуть из своей жизни Джима — он твой брат.

Ага, значит, она все же имела в виду себя и Джима.

Эрик уже приготовился сказать что-то конструктивное, когда детское «ха!» опередило его, вырвавшись изо рта струйкой слюны, которая горячо осела на подбородке. Он даже не потрудился ее вытереть. Что он сделал, так это вытер слезы, которые начали щипать уголки глаз, сначала указательным пальцем, а потом, когда потребовался инструмент побольше, — тыльной стороной ладони. Он не прольет ни капли ни из-за Мэгги, ни из-за Джима. Ни одной капельки. Разве они сидели и плакали из-за того, что сделали с ним? Черт возьми, нет. Они были слишком заняты ее беременностью и планированием свадьбы.

— Ну конечно. Теперь понятно, почему Джим ни разу не позвонил с тех пор, как я вышиб из него дерьмо. И могу добавить, что это было справедливо.

— Думаю, он просто не знает, что сказать, — вздохнула Мэгги, и Эрик подумал: «Что ж, значит, нас таких двое».

— Хорошо, Мэгги, давай начистоту, — наконец сказал Эрик. — Но я хочу, чтобы для начала ты точно сказала мне, что именно надеешься извлечь из этого разговора. «Все забыто, и больше никаких обид? Дайте мне знать, когда состоится свадьба; я пришлю подарок? Нет, в том, что ты сейчас с моим братом, нет ничего ненормального и кровосмесительного?» Ты этого хочешь? Поскольку, если это то, чего ты добиваешься, я скажу тебе прямо сейчас: ничего не выйдет.

Она издала громкий, задыхающийся звук, как будто ее ударили.

— Не разговаривай со мной так! Не смей так со мной разговаривать!

Все окрасилось в один цвет — красный. Цвет крови и жестокости.

— Нет, ну в самом-то деле, Мэгги! Боже мой! Тебе когда-нибудь приходило в голову, что ты скажешь этому бедному ребенку, когда он вырастет? Вы двое — словно из «Шоу Джерри Спрингера»[21]: «Беременна ребенком от брата мужа»!

— Ты мне больше не муж! — закричала Мэгги. — Когда ты наконец поймешь это своей тупой башкой?

(Ну вот, пошло-поехало!)

— По крайней мере, когда вы с Джимом поженитесь, тебе не придется беспокоиться о смене фамилии. Так что это плюс, — сказал Эрик, переждав череду непристойностей в свой адрес. — Предполагаю, я все еще был с тобой, когда это случилось.

— Когда случилось что?

(Ты уверена, что хочешь этого? Хочешь знать ответ на этот вопрос?)

— Когда ты забеременела от него.

С тех пор как Эрик узнал о беременности, он постоянно говорил себе, что исчез из жизни Мэгги задолго до того, как Джим сделал ее матерью. Он не мог смириться с другой гротескной возможностью, которая заключалась в том, что они делили постель, пока внутри нее росло отродье Джима. До сегодняшнего дня он никогда не обсуждал с ней эту тему. Назовите это болезненным любопытством, — но теперь Эрик должен был знать. Эту потребность он чувствовал на таком глубоком уровне, чуть ли не клеточном, и если б Мэгги решила воздержаться, то, по его представлению, получилось бы что-то близкое к пытке.

— Мы с тобой все еще жили вместе как муж и жена, когда ты забеременела от Джима.

Ее молчание дало то подтверждение, которого он искал. Значит, она продвинулась в своей беременности дальше, чем он предполагал ранее. Эрик начал считать до десяти, а потом почувствовал, что продолжать не может.

— Мне так жаль… — Мэгги всхлипнула. — Мы не хотели делать тебе больно. Если тебе станет от этого легче…

— Ничто из того, что ты можешь сказать, не поможет мне почувствовать себя лучше. Ничто. Ни сейчас, ни когда-либо.

— У нас с Джимом довольно напряженные отношения, — продолжила она. — С тех пор, как мы потеряли ребенка.

— Когда ты потеряла ребенка? — спросил Эрик ровным тоном. Вообще-то его это не интересовало, но он все равно спросил. Разговор напоминал ужасные кадры авиакатастрофы, которые показывали в новостях: ты смотришь и не можешь найти в себе силы переключить канал.

— Примерно полторы недели назад.

— Полторы недели назад, — повторил он.

— Я просто… Я подумала, что должна сказать тебе, прежде чем ты услышишь это от кого-то другого. — Она снова фыркнула.

Эрик открыл рот, чтобы спросить: «Как ты думаешь, кто мог бы предоставить мне такую информацию?» Но прежде чем он смог сформулировать вопрос, Мэгги снова заговорила:

— Он не такой, как ты. Джим. Ты всегда был таким… милым во всем. Джим бывает… он просто… отстраненный.

— Я не стану это слушать. — Телефон задрожал возле уха, и костяшки пальцев побелели — так крепко он сжимал эту штуку. — Ты что, на полном серьезе говоришь мне это сейчас?

Снова всхлипы.

— Я так обо всем сожалею! Если б я могла все повернуть назад!..

Эрик глубоко вздохнул, прежде чем заговорить:

— Мой тебе совет, Мэгги: принимай таблетки, пока у Джима не появился шанс снова тебя обрюхатить.

Он сам не поверил тому, как плавно и легко, словно стекающий с губ обжигающий суп, просочились эти слова. Эрик знал с абсолютной уверенностью, что позже будет клясть и винить себя за то, что произнес такое, но, черт возьми, если это не прозвучало потрясающе здорово в тот момент, когда он был прямо-таки пьян от возмущения.

— Думаешь, Джим отдалился? Дай ему несколько лет. — Эрика понесло. — Давай посмотрим, как он станет обращаться с тобой, когда ты уже станешь не такая свеженькая, как его новые студентки. Вообще-то, держу пари, что уже по меньшей мере полдюжины симпатичных девиц выстроились в очередь, чтобы занять твое место. Сколько тебе сейчас лет, а?

Мэгги плакала так сильно, что ее слова вылетали будто обкусанные. Но Эрик их понимал. Ненавижу тебя. И словно для того, чтобы устранить любую путаницу, она крикнула в трубку:

— Я так ненавижу тебя сейчас!

— Считай, что с этим тебе повезло, — мягко, чем удивил даже себя самого, сказал Эрик. — По крайней мере, у тебя есть только один человек, которого ты можешь ненавидеть. Мне приходится ненавидеть двоих.

Звук отбоя.

— Алло? Алло? — Эрик с силой швырнул телефон на пассажирское сиденье, но он отскочил, да еще ударил его прямо в подбородок. — Вот же дрянь!

Эрик схватил трубку с одной целью: он собирался перезвонить Мэгги, с тем чтобы самому испытать удовлетворение, дав отбой. Если и было что-то, что он терпеть не мог, единственное действие, которое могло по-настоящему подтолкнуть его к убийству, то это когда человек бросает трубку. Проявление крайнего неуважения, так он считал.

Однако, планируя ответный ход, он задумался над тем, что скажет, когда она возьмет трубку. Ты дрянь. Спасибо за то, что разрушила мою жизнь. Как ты могла? В этой далеко не новой ситуации с Эриком и Мэгги все, что можно было сказать — и все, что, вероятно, говорить не следовало, — в основном уже было сказано.

С этой мыслью Эрик сунул телефон в карман и выбрался из джипа.

По дороге в дом он споткнулся о бутылку с чистящим средством для дерева, которую опрометчиво оставил посреди дорожки. Уронил сумку, схватил бутылку и, как и телефон, едва не зашвырнул ее куда подальше…

Не успел Эрик опомниться, как уже закатал рукава и вылил немного чистящего средства на тряпку. Живот свело, когда он приблизился к сундуку. Эрик похлопал себя по груди, отрыгнул; его ужин из фастфуда в сочетании с вонью внутри сундука вызвал легкую тошноту.

(Или разговор с Мэгги.)

Ладно, возможно, разговор, хотя он не собирался останавливаться на этом сейчас. Нет. Эрик сел и подложил коврик с маргаритками себе под зад; мозг сосредоточился на поиске темы, не связанной с его бывшей женой. Он остановился на предстоящем шоу в «Луне».

Тошнота вскоре прошла, и Эрик принялся чистить сундук изнутри. Он снял остатки подкладки, которые застряли в швах, скомкал клочки выцветшего голубого шелка и бросил на землю. Справившись с этой работой, отступил назад, чтобы оценить полученный результат. Сундук выглядел довольно хорошо, и впервые с момента покупки Эрик смог разглядеть его скрытую красоту: богатую древесину, прочную латунную фурнитуру, общую надежность. Вещь пришла из эпохи, когда все делалось на века, и он мог бы представить, что сундук будет жить еще несколько столетий. Жаль, у него не было детей (а у Джима и Мэгги они еще могут быть), так как это была бы фантастическая фамильная реликвия, достойная передачи из поколения в поколение. Даже учитывая дыру в днище и эту вонь (которая наконец начала рассеиваться, слава Господу за маленькие чудеса), он все равно получил потрясающую вещь за двадцать долларов. Когда реставрация будет завершена, сундук может оказаться самым красивым из всего, что у него когда-либо было.

(Не такое уж большое достижение, учитывая, что сейчас у тебя все равно мало что есть.)

Эрик положил тряпку рядом с собой.

— К чему ты клонишь?

И сразу же подумал: «Если какой-нибудь прохожий не подумал, что я сошел с ума, когда кричал на свою жену (бывшую жену) из-за того, что у нее ребенок от моего брата, то, конечно, так можно подумать сейчас, услышав, как я огрызаюсь на невидимых спутников».

Он удивил самого себя, тихонько хихикнув. Действительно, что еще можно сделать на этом этапе, кроме как рассмеяться?

Эрик замолчал, когда в кармане завибрировал телефон. Он знал, кто это, еще до того, как посмотрел на экран. Мэгги, желая посыпать соль на нанесенную рану, теперь звонит из дома — его бывшего дома.

«Хорошо-хорошо», — подумал он и заговорил так резко, что ощутил резь у корня промежности:

— Да? Что теперь?

— Привет, Эрик… Знаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но… — Нервное покашливание.

Хватка ослабла, пальцы разжались, и тряпка упала на пол. Эрик последовал ее примеру, и колени застонали, когда он опустился на корточки; суставы тревожно ослабли, и задница ощутила через брюки жесткий холод бетона.

— Эрик? Просто послушай, хорошо? Пожалуйста.

Эрик искал гнев — и легко нашел его в глубине живота. Нашел и крепко ухватился.

— Черт возьми, я…

— Я — придурок, ясно? Я не заслуживаю тебя как брата. И я не заслуживаю никакого прощения…

— Не в этой жизни.

— Я преступил черту. То, что я сделал… это было бессовестно. Позорно…

«Джим пресмыкается», — подумал Эрик. Он использует громкие слова, только когда пресмыкается.

— Пошел ты, Джим! Проваливай!

Пауза.

— Ладно, ладно… Не могу сказать, что ожидал чего-то другого.

«Голос брата звучит увлеченно; пристыженно, но увлеченно. Ублюдку все это нравится».

— Если тебе есть что сказать, предлагаю продолжить. Потому что после этого разговора я больше никогда не захочу с тобой общаться. Ни с тобой, ни с Мэгги.

— Мы прошли и не через такое. Мама и папа…

— Не смей.

— Я скучаю по тебе, братишка. Мне очень, очень жаль, — сказал Джим с искренним раскаянием. — Если б я мог вернуться в прошлое…

Сжало горло. Эрик почувствовал, что его злобная решимость начинает испаряться. Может быть, дело было в звуке голоса брата, услышав который он понял, как сильно ему не хватает этого теперь. Он все еще был на расстоянии многих световых лет от прощения Мэгги, но, возможно, мог бы попытаться зарыть топор войны с Джимом…

Взгляд упал на почти пропавшую полоску белой кожи, напоминавшую об отсутствующем кольце на левой руке, и он снова ощетинился. Выбросить эту мысль из головы. Он не готов простить и забыть.

Даже близко нет.

Джим ответил на молчание Эрика долгим вздохом.

— Ладно, — сказал он, как будто это все решило. — В любом случае, я звонил из-за Мэгги.

— А что такое?

— Послушай, знаю, я не в том положении, чтобы просить о каких-либо одолжениях…

— Ты все правильно понял.

— Могу я просто пофантазировать, пожалуйста?

Любопытство взяло верх над злостью.

— В чем дело?

— В последнее время у Мэгги трудная ситуация — ты слышал о выкидыше… — Джим сделал паузу, вероятно, ожидая какого-то ответа.

Эрик не собирался доставлять ему такое удовольствие.

— Ты можешь думать, что она не чувствует вины за… за то, что произошло, но правда в том, что она чувствует. Ей действительно больно из-за всего этого. Ты же знаешь, какая она — терпеть не может, когда кто-то расстраивается из-за нее… — Джим выдержал паузу. — Не ест и не спит. У нее депрессия. Я беспокоюсь о ней…

— Так что? — Как бы ни хотелось Эрику представлять Джима этаким беззаботным фланером, каким он был и в двадцать, и в тридцать, и даже в сорок с небольшим, теперь он начинал понимать, что интерес его брата к Мэгги глубже, чем дешевая интрижка.

«Боже мой, он действительно любит ее, — подумал Эрик с чем-то большим, чем просто удивление. — Джим влюблен в мою бывшую жену. Мою Мэгги».

— Не мог бы ты быть с ней немного помягче? — попросил Джим. — Мы… Я… Я не в том положении, чтобы просить о сочувствии, но это серьезно. Она потеряла ребенка, и я беспокоюсь, что это случилось из-за того…

— Остановись, — сказал Эрик. Он был совершенно опустошен и больше не скорбел и не злился. Все кончено. Только что. — Я не могу сделать это прямо сейчас, Джим. Просто не могу. Я буду помягче с Мэгги, но не буду отвечать на все ее звонки. И на твои тоже. Я не прощаю никого из вас и сомневаюсь, что когда-нибудь прощу. Тебе придется жить с этим точно так же, как я научился жить с тем, что ты со мной сделал.

— По крайней мере, давай…

— Я сказал то, что должен был сказать. Если вы с Мэгги так сожалеете, как утверждаете, то вы оба будете уважать мои желания. Если когда-нибудь придет время и мне захочется обратиться к тебе, я знаю, где тебя найти. Совершенно очевидно, что теперь вы живете в моем доме.

Джим попытался сказать что-то, но Эрик отключился.

— Придурок, — пробормотал он, снова убирая телефон в карман, и покачал головой. — Господи Иисусе, ну и денек…

(Знаешь, она была права. Мэгги. Ты не можешь вечно избегать этой ситуации с Джимом.)

— Но могу избегать ее какое-то время, — сказал Эрик, подхватывая моток изорванного синего шелка. Бросил его в мусорное ведро и захлопнул крышку. — И нельзя говорить про быка, когда прячется только один…

Эрик остановился как вкопанный. Что, черт возьми, это должно было означать? И что, твою мать, за бык?

Уперев руки в боки, Эрик заявил тихой, пустой комнате:

— Хорошо, хватит — значит, хватит. Тебе нужно взять себя в руки.

Он закончил разбираться с Мэгги и Джимом. Закончил спорить с невидимыми спутниками. Хватит чувствовать себя дерьмово. Несмотря на то что его жизнь все еще не была идеальной (хотя когда это было вообще?), ему наконец удалось вернуть ее (слегка) в нужное русло и даже представить себе какое-то подобие будущего без бывшей жены.

По-детски топнув ногой, он добавил:

— Хм. Это верно. Сегодня вечером, прямо здесь, прямо сейчас, ты возьмешь себя в руки.

Эрик тоже верил в себя. Но когда он подошел к сундуку, чтобы вернуться к делу, внутренности поднялись и заурчали в горле. Он снова споткнулся о бутылку с чистящим средством, когда вбежал внутрь, чтобы успеть блевануть в унитаз.

Глава 17

В детстве у Эрика был кокер-спаниель, девочка по имени Люси. Изначально Люси предназначалась Джиму, но вскоре после того, как отец привел ее щенком домой, стало ясно, которому из братьев собака отдает предпочтение. Несмотря на неоднократные попытки Джима подкупить животное — пищащие игрушки, косточки, вяленое мясо, — именно Люси и Эрик стали закадычными друзьями и не расставались в те дни, когда Эрик не ходил в школу.

Обычно Люси приходила в комнату Эрика каждую ночь, когда он спал, запрыгивала на кровать и сворачивалась пушистым комочком на покрывальце, которое Эрик стелил для нее в ногах. При этом Люси никогда не будила Эрика, но какая-то часть его всегда знала, что она рядом, и ее дыхание и тепло всегда приносили уют и покой.

Эти приятные воспоминания детства всплыли в памяти Эрика, когда он ощутил некую тяжесть, лежащую в ногах кровати. Однако, в отличие от Люси, это не принесло никакого комфорта. Оно испускало нездоровую энергию, зудящее излучение нагретого корпуса ноутбука. Что бы это ни было, оно и дышало иначе, совсем не так мягко, как его любимая собака. Оно хрипело и протяжно вздыхало, наводя на мысль, что каждый болезненный вдох может быть последним.

Все это было до крайности неприятно.

Эрик подумал о Мэгги. Она была свободолюбивой художницей, поэтому ее настойчивое стремление так ровно и туго подтыкать на ночь низ одеяла, что это отдавало казармой или больницей, всегда казалось ему смешным. Ступни у Мэгги малы для женщины ее роста, и поэтому до предела натянутое одеяло ее не беспокоило.

Зато ужасно раздражало Эрика. Оно не только стесняло его уставшие от ходьбы по кампусу лапищи двенадцатого размера — лежа в такой постели, он чувствовал себя мумифицированным.

Битва за одеяло велась постоянно на протяжении всего их брака, и обычно в ней побеждала Мэгги, так как Эрик почти каждое утро опаздывал и потому не беспокоился о мелких проблемах вроде заправки постели. Теперь он каждый день вставал рано, чтобы прибраться в спальне, и разглаживал одеяло, оставляя мстительно небрежными края.

Эрик взбрыкнул ногой, чтобы ослабить натяжку, выполнив инстинктивный маневр, который выполнял каждую ночь в браке. Но давящая масса осталась, и теперь Эрик поднимался все выше, выше и выше сквозь слои глубокого оздоровительного сна. Он рано лег спать; желудок продолжал беспокоить его до такой степени, что он начал тревожиться — уж не подхватил ли грипп от одного из своих студентов и не станет ли болезнь вишенкой на торте из дерьма? Эрик перекатился на спину, лениво откинулся и, приоткрыв глаза, обреченно выдохнул в потолок. В горле, пересохшем от недавней рвоты, защекотало, и он сухо закашлялся.

Надо попить.

В конце концов жажда взяла верх над ленью. Именно в тот момент, когда Эрик повернулся, чтобы встать с постели и пойти за холодным напитком, он наконец заметил двух незваных гостей.

Первым он заметил существо, плавающее перед высокими окнами спальни. Скрытый за прозрачными белыми занавесками на невозможной высоте, заостренный, деформированный силуэт начинался примерно в четырех футах от земли, как будто у него не было головы и ног, но была узкая, выступающая грудь. Гротескный чужеродный объект, булькающий и фыркающий так, как не способен ни один человек.

Вторым посетителем был некто, с кем Эрик уже успел познакомиться. Маленький мальчик с урока. Он не гнил и не участвовал в каких-либо выходках; теперь он играл в джеки[22] в ногах кровати; ярко-красный мячик высоко подпрыгнул перед веснушчатым лицом, двигаясь на удивление медленно, как будто проплывая сквозь гель. Когда мячик опустился, грязная рука мальчика исчезла вместе с ним прямо в матрасе, а потом снова материализовалась, полная красного и серебристого цветов.

Впервые с момента пробуждения Эрик услышал хриплое дыхание мальчика, которое его усталый мозг воспринимал раньше как шум ветра, бьющегося о дом, и которое теперь, казалось, дуло прямо ему в уши. Возбуждение от игры достигло предела, и мальчик, судя по хрипам, был на грани смертельного приступа астмы.

Тем не менее он продолжал играть, не обращая внимания на Эрика.

Тот замер, не закончив движения, — голова откинута назад; бицепс, бедро и ступня прижаты к матрасу с одной стороны; согнутый локоть направлен к потолку, нога в воздухе; туловище развернуто в поясе. Болезненная поза для любого, кто держал бы ее даже несколько секунд, а тем более когда на одеяло давит вес мальчика. От напряжения мышцы задрожали мелкой дрожью, однако Эрик как будто ничего не заметил. Все его внимание сосредоточилось на существе, которое начало раскачиваться за занавесками.

Существо, издающее странные, пугающие, нечеловеческие звуки.

Тихий голос в глубине сознания умолял зажмурить глаза и не смотреть на чудовищную мерзость. Как и в случае с кадрами авиакатастрофы на экране телевизора, Эрик не мог заставить себя отвести взгляд, даже когда намочил от ужаса постель, чего с ним не случалось с семи лет.

Это была лошадиная голова. Освещенная сзади лунным светом, она выступила из окна на поднятой шее. Голова разлагалась. Будто уже давно. Смердящая вонь шла с другого конца комнаты, но под гнилью чувствовался запах более насыщенный — свежей грязи. Рот Эрика открылся в испуганном, беззвучном крике, когда лошадь рванулась вперед, и ее гнилое тело цвета ржавчины постепенно материализовалось из воздуха. Сформировавшись полностью, лошадь заняла все пространство перед кроватью, от одного конца стены до другого. Фыркая, она медленно повернула шею и, глядя на Эрика молочно-белыми глазами, моргнула. Правда, выглядело это так, будто лошадь подмигивает, потому что ее левое веко полностью сгнило. Грива была редкая и спутанная, у корней скопились пятна червивых струпьев. Сквозь костистую грудную клетку Эрик увидел свое пальто и зонтик, свисающие с крючка на стене, и только тогда понял, что лошадь то появляется, то исчезает со стробоскопическим эффектом, уплотняясь, растворяясь и снова уплотняясь.

Он повернулся и увидел, что мальчик тоже мерцает.

Желудок в животе у Эрика сделал кувырок. И еще один. И еще. Стопстопстопстоп.

Мальчик встретился с немигающим взглядом Эрика и радостно заржал.

Позади него лошадь топнула ногой по деревянному полу, прошептав: «Дваааааааацать дваааааа, Дваааааааацааать триииииииии». Прозвучало это по-детски, но в то же время медленно и с помехами, словно шипел усталый фонограф, умирающий медленной, мучительной смертью.

Безумие. Эрик почему-то подумал о кукле конца девятнадцатого века, о которой читал, сидя в комнате ожидания у дантиста, в случайно попавшем ему в руки журнале для коллекционеров игрушек. Изобретенная Томасом Эдисоном говорящая кукла была снабжена крошечным фонографом и декламировала стишки вроде «Хикори-дикори-док» с таким реализмом, что викторианские дети пугались до полусмерти. Заинтригованный, Эрик позже нашел клипы с голосом куклы на «Ю-тьюбе» и убедился, что звучит действительно жутковато.

У лошади получалось в миллион раз жутче — бесконечно жутче.

Я этого не выдержу…

Лошадь продолжала свой счет, но теперь у нее получалось быстрее и громче:

— Двадцать два, двадцать три… Двадцать два, двадцать три…

Горло сдавило, рот наполнился слюной. Он рыгнул. Сделай так, чтобы это исчезло. Не могу. Я не могу. Не могу…

— Двадцать два, двадцать три! Двадцать два, двадцать три!

Пронзительно и быстро, как бурундук.

Я сейчас б…

— ДВАДЦАТЬ ДВА ДВАДЦАТЬ ТРИ ДВАДЦАТЬ ДВА ДВАДЦАТЬ ТРИ!

Эрик вскочил с кровати и помчался в ванную. До туалета он добрался как раз вовремя. Упал на колени, ударился локтем о край унитаза, но успел изрыгнуть всю желчь, что оставалась в желудке.

Лошадь, слава богу, остановила счет, но зато ребенок снова начал ржать, издеваясь, несомненно, над ним. Эрик склонился над унитазом, и его снова прочистило. К тому времени, как он перестал давиться, в доме воцарилась тишина.

Эрик, не теряя времени, пробежал по дому и включил везде свет. Везде, кроме спальни. Теперь он стоял в гостиной под светом лампы потолочного вентилятора, тяжело дыша, с блестящим от недавнего приступа рвоты лицом, дрожащими руками и сжавшимися, как две виноградины, яйцами в подозрительно влажной промежности, чувствуя свое вонючее уксусное дыхание и колотящееся под горлом сердце.

Он понятия не имел, кому звонить, куда идти и что делать. Некому и некуда.

До Эрика дошло, что человеком, у которого он прежде всего хотел бы искать утешения, была Мэгги — может быть, просто по привычке, а может быть, и совсем по другой причине. Другим был бы Джим, который лучше, чем кто-либо, знал, что сказать и сделать; и он был рядом, когда болезнь Эрика проявилась в первый раз.

Но к черту это.

Он предпочел бы стоять там, под вентилятором, всю ночь, полуголый и дрожащий, напуганный до смерти, чем просить этих двоих о помощи. Именно это откровение доставило Эрику то небольшое раздражение, в котором он нуждался, чтобы двигаться… Три шага до дивана, где он теперь сидел, успокаиваясь сам, размышляя о том, что произошло и что он собирается с этим делать.

Что касается шизофренических эпизодов, то случалось всякое, и в первые годы, в двадцать с небольшим, он порой так глубоко уходил Внутрь Кривой, что начинал сомневаться в возможности вернуться целым и невредимым, не получив пожизненного повреждения. Но это… Сравнивать данный эпизод с теми, другими, было равнозначно сравнению подгорания в микроволновке с чернобыльской катастрофой.

Что же все-таки вызвало это явление?

Ответ пришел достаточно быстро. Мэгги и Джим.

И не будем забывать о других милых событиях, которые омрачали его жизнь в последнее время. Развод. Новая — низкооплачиваемая — работа. Переезд через всю страну в штат, в котором он ни разу не был, не говоря уже об отсутствии настоящих друзей. Все это были серьезные жизненные перемены, и он переживал их одновременно. Удивительно, что крыша у него не поехала раньше.

В любом случае у него были основания сомневаться в собственном здравомыслии.

По крайней мере, инцидент можно было бы объяснить стрессом. Беспокоиться надо, только если эпизод возникает неожиданно и из ниоткуда. Как, например, прийти домой с репетиции группы и обнаружить рассыпанный на полу в кухне сахар, притом что дом надежно заперт… Эрик покачал головой, еще раз убеждая себя, что стал жертвой (нетронутой жертвой) вандалов.

И вообще, что ему со всем этим делать? Он уже не в Филадельфии. Он живет в маленьком городке на другом конце страны, где за него абсолютно некому поручиться. Люди, как правило, начинают вести себя настороженно, услышав слово, начинающееся с шизо-. Они почему-то вспоминают о полуавтоматических винтовках, башнях с часами и шляпах из фольги, особенно если вы для них незнакомец. Если станет известно, что ему привиделся мертвый ребенок в классе или еще более мертвая лошадь в спальне (Эрик не мог решить, что хуже), он мгновенно превратится в изгоя. Хуже того, может возникнуть угроза потерять работу. Даже могут попытаться упрятать его под замок. Он уже побывал однажды в психушке, и той поездки ему хватило на всю жизнь — большое спасибо, но возвращаться туда совершенно не хотелось.

Он не чувствовал в себе ни агрессивности, ни склонности к самоубийству, ни большей, чем обычно, депрессии из-за своей ситуации. (Но не осмелился бы притвориться, будто совсем не чувствует подавленности.) И он не представляет опасности ни для себя, ни для других. Так что…

Итак, вот что он сделает: придержит лошадей (хотя, возможно, это не лучший выбор фразы) и не станет спешить с нелепыми выводами о своем сумасшествии. Он подождет — даст своей жизни возможность устаканиться. Если после этого ситуация станет еще хуже, он позвонит своему врачу на востоке и поговорит о смене лекарств.

Тем не менее сегодняшнюю ночь он проведет на диване при включенном свете, так как шансов на то, что он сможет хоть на мгновение заснуть в спальне, не было никаких. Но что он собирался сделать в первую очередь, так это принять душ и сменить нижнее белье.

Приведя себя в порядок, Эрик оборудовал уютное постельное место на диване, используя запасные простыни (ярко-синего цвета с рисунком тропических рыб), которые нашел вперемешку с полотенцами Дорис. Потом поставил будильник на мобильном телефоне — к счастью, он оставил его заряжаться на кухне — и наконец вытянулся, думая, что пройдет несколько часов, прежде чем удастся уснуть. Через несколько минут он уже преспокойно похрапывал.

Проснувшись утром, когда солнце светило сквозь жалюзи в лицо, Эрик с удивлением обнаружил, что у него все хорошо, если не считать, что после проведенной на диване ночи слегка затекла шея. Было ли дело в солнце или нескольких часах сна, сказать трудно, но он чувствовал себя замечательно и пребывал в великолепном настроении.

Ухмыляясь, он направился в ванную — начать свой день с нее.

Оптимизм не угасал, и поэтому Эрик постарался не придавать большого значения тому, что могло быть отпечатками копыт на деревянном полу в спальне, куда он вошел, чтобы снять с кровати вонючие простыни.

Незнакомое хорошее настроение овладело им, и он не хотел задаваться неудобными вопросами, опасаясь, что оно может полностью исчезнуть. Насвистывая, направился в гараж, взял метлу и быстро подмел пол в спальне, намеренно не замечая поблескивающий в солнечных лучах крошечный предмет на подоконнике: серебристый джек.

Глава 18

Включив компьютер на своем столе, Сьюзен осторожно оглянулась через плечо; при этом вид у нее был такой же виноватый, как и у любого мужчины, запершегося у себя в кабинете, чтобы поучаствовать в эротическом онлайн-сеансе через веб-камеру, пока холодная супруга занимается с детьми в другой комнате. Никого, кто мог бы догадаться, что она делает, поблизости не оказалось.

Она понемногу расслабилась, расправила плечи.

Полицейских в участке почти не осталось, телефоны были отключены. Команда фэбээровцев в полном составе отправилась на ферму Джеральда Никола. К счастью, гражданских тоже было немного. Наиболее ответственные горожане Перрика уже предоставили информацию, касающуюся Джеральда Никола, в первые несколько дней после находок на ферме. Остались в основном сумасшедшие, которые, не имея постоянной работы, обычно спали допоздна и своими сведениями начинали делиться гораздо позже, во второй половине дня.

Сьюзен понятия не имела, где может скрываться Эд, поэтому ей приходилось быть особенно осторожной. Для больного старика, за которого шеф себя выдавал, он был удивительно проворен и мог подкрасться неслышно, как ниндзя.

Не то чтобы ей обязательно было скрывать то, что она делала.

Не совсем так.

Эд сказал, что вся информация, относящаяся к делу Мальчонки в комбинезоне, теперь находится в распоряжении ФБР, и ей необходимо прекратить опрашивать любых свидетелей, которые могут быть связаны с Джеральдом Николом.

Ладно, ей прямо запретили этим заниматься.

Однако никто не запрещал ей изучать местную историю. Что вполне могло быть ее хобби. К тому же сейчас у нее был перерыв на ланч, и никого не должно волновать, что она просматривает интернет. Если при этом она захотела провести свободное время, изучая блог местного историка, который случайно узнал кое-что об исчезновении в 1960-х годах некоего мальчика в комбинезоне по имени Ленни Линкольн, то так тому и быть.

Сьюзен просматривала блог Бена Пеппера, пока не нашла раздел «Контакты». Там была фотография Пеппера, стоящего на океанском утесе рядом с гигантским сенбернаром, и краткая биография:

Я Бен Пеппер (но вы можете просто называть меня Пеппер — все мои друзья так делают), пожизненный заключенный Перрика, и я держу руку на пульсе города с 1944 года!

Похоже, человеком он был довольно назойливым и беспокойным. Если он действительно родился в 1944 году, то сейчас ему семьдесят пять, хотя он вполне мог сойти за пятидесятилетнего. Сьюзен понимала, что городских секретов в мозгу Пеппера должно быть немало, что в его черепе трясут костями множество скелетов. Она заполнила всю необходимую информацию в контактной форме, указала свой личный адрес электронной почты и номер мобильного телефона. Добавила также короткую заметку о том, почему хотела поговорить с ним, намеренно опустив, что работает в полиции. Потом кликнула «Отправить». Последний пост Пеппера на главной странице появился накануне, поэтому она надеялась, что он ответит ей относительно скоро.

Еще раз оглянувшись через плечо, Сьюзен достала из сумочки стопку статей «Перрик уикли», которые распечатала с блога Пеппера в начале недели, и с маркером в руке начала перечитывать каждую статью заново, на этот раз медленнее и внимательнее. Она не знала, что именно ищет, но подозревала, что на страницах есть важная информация, которая прошла мимо ее внимания.

Предчувствие не обмануло; она поняла это сразу, как только добралась до раздела, помеченного звездочками. Как отметил Пеппер, мать и отец Ленни Линкольна умерли. Но в блоге ничего не говорилось о брате Ленни, Милтоне, с которым Ленни играл в прятки в день исчезновения. Вверху страницы Сьюзен сделала пометку: Милтон Линкольн все еще жив / живет в городе? Допросить?

Если Милтон в городе, найти его не составит большого труда. А вот снять показания будет немного сложнее. Если об этом узнают Эд и ФБР, то, скорее всего, ее ждут серьезные неприятности. Встречу с историком — поговорить о старых добрых временах — она могла бы объяснить достаточно легко, но как оправдать разговор с человеком, который — вот так совпадение! — приходится братом мальчику, чьи останки, по всей видимости, нашли парни из «Ар-энд-Джи»?

Если б ее поймали на этом, Эд с полным основанием вкатил бы ей выговор. Шеф вообще вел себя так, будто ее интерес к делу был чем-то вроде демонстрации пренебрежения к нему лично, что было нелепо, поскольку она всего лишь пыталась выполнять свою работу. И неужели он действительно поверил, что она так легко сдастся? Сьюзен даже немного разочаровалась в нем.

Гораздо больше ее огорчало то безразличие по отношению к убитым детям, которое выказывал Эд. Где его чувство долга перед сообществом, в котором он прожил всю свою жизнь? Да, теперь расследованием занималось ФБР, но они не захватили полицию Перрика, как чужаки-викинги. А ведь именно так подавал это сам Эд. Если б шеф попросил работать с ними, они, скорее всего, согласились бы или как минимум держали бы его в курсе происходящего. Но Эд, похоже, хотел, чтобы его полностью отстранили.

Сьюзен старалась быть справедливой, ставя себя на место Эда. Она еще не проработала в полиции и десяти лет и, что вполне естественно, была обуреваема желанием бороться с преступностью. После нескольких десятилетий работы в полиции ее точка зрения может измениться. Может быть, поймав преступника, она испытает не прилив положительных эмоций, а почувствует отвращение к человечеству. Возможно, как и Эд, она достигнет той точки, когда поймет, что с нее хватит.

Как бы ни расстроили ее апатия Эда и его запрет на участие в расследовании, она могла понять, какому стрессу подвергла его своим вмешательством. Когда подчиненные игнорировали приказы и совершали по своей инициативе необдуманные действия и ошибки, это выставляло его в плохом свете. Эд многое сделал для нее. Каким бы апатичным он ни был, все равно должен уйти на пенсию с честью и достоинством, которые заслужил многими годами работы. Чего она совершенно не хотела, так это опозорить его перед сослуживцами и командой ФБР.

Вот почему Сьюзен меньше всего хотела попасться.

Она как раз разлогинивалась, когда на ее телефон пришло сообщение о входящем письме на адрес электронной почты. Письмо было от Пеппера. Его не будет в городе целый день, но позже вечером у него будет немного свободного времени. Если захочется поболтать, он мог бы встретиться с ней, скажем, в кофейне «Кули» в центре около восьми вечера. Если ее устраивает такой вариант, он мог бы позвонить ей, когда будет подъезжать к городу.

Сьюзен не стала тратить время на ответ. Предложение Пеппера ее устраивало.

— Черт, — пробормотала она, едва положив телефон на стол.

Она почти забыла о шоу «Augustine Grifters», которое собиралась посетить после работы, и теперь быстро написала сообщение своей подруге Синди, с которой собиралась в «Луну», и предупредила, что уйдет из бара рано. Сьюзен не думала, что Синди будет хоть в малейшей степени возражать, если ее оставят одну, так как была из тех, кто частенько ходит в кино в одиночестве. Тем более любое сборище состояло наполовину из знакомых, что свидетельствовало не столько об их регулярном посещении баров, сколько о том, каким на самом деле маленьким является город Перрик.

Сьюзен могла бы отложить разговор с Пеппером, но знала, как бывает, когда пытаешься с кем-то побеседовать. Железо нужно ковать, пока горячо, иначе собеседование может и не состояться. Графики меняются, свидетели уезжают из города, и люди внезапно теряют желание поболтать. Она не была уверена, но чувствовала, что у Пеппера есть какая-то ценная информация, которой он мог бы поделиться, хотя и не сомневалась, что многие его откровения будут основаны на домыслах и слухах.

Но иногда зерно истины можно отыскать даже в самых невероятных историях.

Глава 19

Интерьер паба «Луна» вполне соответствовал ожиданиям Эрика, основывавшимся на описании Джейком «атмосферы» заведения (Эрик обнаружил, что многие калифорнийцы открыто беседуют о вещах, которые, вероятно, сочли бы странными в его прежних местах обитания: флюидах, энергетике, ауре). Модность Западного побережья встретилась здесь с основательностью Восточного: тяжелые столы темного дерева, стулья из матового хрома, промышленные светильники. Пахло богатством и выпивкой, но пахло не так уж неприятно — скорее, бочонком выдержанного виски, чем грязным домом студенческого братства.

Эрику это место понравилось, и он надеялся, что и сам понравится ему со своей игрой на барабанах.

Играя в «Complete», Эрик постиг простую истину: нет предела потенциалу пьяного дурачества. Выход на сцену не спасал от поддатых идиотов, которые издевались над музыкантами, бросали бутылки и пытались ухватить инструменты. Самой странной из всей компании неадекватов была вечно спотыкающаяся особа средних лет, которая постоянно требовала от мужской группы: «Вы, шлюхи, покажите мне свои сиськи!», после чего выскакивала на сцену, чтобы предъявить толпе собственное богатство. Здесь беспокоиться о чем-то подобном, похоже, не стоило; «Луна» была более высококлассным заведением, чем большинство тех, которые посещала его студенческая группа.

Публика в «Луне» вела себя прилично. Люди поддерживали музыкантов, когда это было уместно, угощали парней выпивкой и даже подпевали. По-видимому, у «Augustine Grifters» было немало поклонников среди местных. Среди этих поклонников были весьма и весьма симпатичные женщины, что было должным образом отмечено и Эриком, и Джейком.

После нескольких минут на сцене Эрик ощутил бегущее по венам совершенно незнакомое чувство удовлетворения. Что поразило больше всего, так это то, насколько незнакомым и даже чужеродным оно казалось. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя так хорошо, так свободно и легко.

Он чувствовал себя живым.

К сожалению, ночь обещала не самые приятные перспективы.

Они сыграли всего две песни, когда появилось первое видение, молниеносным мерцанием проступившее в высоких зеркалах, которые тянулись вдоль задней стены бара.

Эрик привык к темным вспышкам в глазах — все-таки у него непослушные каштановые волосы, — а потому не встревожился, привычно предположив, что это прядь упала. Неприятно было то, что у него были заняты обе руки. Джейк, заметив, как Эрик дернул головой, отбрасывая с лица влажные от пота волосы, оглянулся в тот момент, когда тот, поджав губы, начал дуть вверх. Взгляд Джейка, когда их глаза встретились, выразил классическое «какого черта ты делаешь, мужик?».

Эрик невольно рассмеялся.

Но потом…

Он вспомнил, как в двадцать лет прыгал с парашютом. «Небесные приключения Скипа» предлагали для новичков два основных варианта прыжков. Первый — более консервативный тандем — предполагал прыжок с самолета с инструктором, пристегнутым к спине клиента. Второй, гораздо более безрассудный вариант, назывался УСП — что, как узнал Эрик, означало ускоренное свободное падение, — предполагал, что он будет рвать кольцо сам по себе, а два инструктора рядом — отдельно. Со слепой импульсивностью юности Эрик выбрал вариант УСП. Ему пришлось подписать много бумаг, так как был риск разбиться, если запаникуешь или облажаешься. Оказавшись в самолете и поднявшись на высоту в пятнадцать тысяч футов над землей, Эрик почувствовал ужас, сковавший его ледяным холодом до мозга костей. Невидимые тиски страха крепко сдавили грудь, внутренности и пах. «Если я обмочусь, высохнет ли комбинезон до того, как я коснусь земли?» — подумал он.

Глядя сейчас в эти зеркала, Эрик вдруг почувствовал себя так, словно снова оказался в том самолете. Еще несколько секунд назад он был в высшей степени счастлив, но теперь в груди, расширяясь и в то же время сжимаясь, похрустывал отвратительный ужас. Воздух был разреженный и холодный, кружилась голова; он дрожал, как будто его только что запихнули в холодильный шкаф и плеснули в лицо ведром жижи.

Существо, похожее на лошадь.

Сначала он увидел ее хвост, затем покрытый струпьями и личинками живот и, наконец, большую голову с мертвыми глазами. Она неслась галопом задом наперед, исчезая в промежутках между зеркалами и появляясь вновь в каждом следующем — от начала к концу.

В шоке от увиденного — вонючий знакомец напомнил о себе, — Эрик сбился с ритма. Крохотная промашка, но и ее было достаточно, чтобы Джейк повернулся и снабдил Эрика еще одним классическим выражением: «Старина, ты на наркоте?» Мэдисон, солистка группы, также оглянулась на Эрика через плечо, хотя ее взгляд был скорее раздраженным: «Возьмешь себя в руки?»

Ни одного, ни другую созерцать долго Эрику не пришлось; именно в этот момент в баре погас свет.

Публика добродушно заулюлюкала и засвистела. Эрик не произнес ни звука.

В толпе появились мерцающие дети, видеть которых, похоже, мог только он один.

Детей было много, больше дюжины.

И все они были мертвы.

Мертвые, как и призрачный мальчик в комбинезоне, который тоже был здесь, они находились на разных стадиях разложения. В одежде десятилетней давности, они держали трогательные реликвии детства: девочка лет семи — бейсбольная перчатка, форма в сине-белую полоску, левый глаз и ухо отсутствуют; мальчик около пяти — ракетка для пинг-понга, ковбойский костюм и пожелтевшая кожа; девочка лет четырех — пластиковая кукла, вельветовые клеши, гниющий череп…

Все они, с их печальными, мертвыми глазами, смотрели прямо на Эрика.

С ними была взрослая женщина, которую Эрик поначалу принял за одну из зрительниц из-за ее неуверенной позы. Она покачивалась, как будто все еще слышала музыку, как часто делают пьяницы в барах еще долго после того, как группа перестает играть. Потом он понял, что она так же мертва, как и дети, хотя, должно быть, при жизни была очень красива. Ее длинные черные волосы, разделенные пробором посередине, с заправленной за ухо маргариткой, спадали чуть ниже талии двумя блестящими занавесами. Красновато-коричневая фигура идеально заполняла длинное платье. В отличие от детей, она не обращала на Эрика внимания, но улыбалась мальчику, стоявшему рядом с ней, и что-то тихо напевала ему; ее локоны закрывали левую сторону лица ширмой из темного шелка. Она прижимала его к своему заплесневелому бедру, словно защищая от затаившейся опасности. Ее рука напоминала скелет только от локтя и ниже, кости пальцев постукивали по плечу мальчика в такт мелодии.

«Почему сейчас? — задумался Эрик. — Почему я вижу это прямо сейчас…» Женщина подняла голову и поймала его взгляд. Именно тогда он увидел черную пустоту там, где должна была быть нижняя левая часть ее лица. Она исчезла — не разложилась, а полностью исчезла, как будто ее растворили, испарили, разнесли вдребезги. Оставшаяся правая сторона гнилого рта скривилась в отвратительной усмешке. Из черного провала на лице хлынула волна крови, осыпая живых осколками зубов и комками чего-то красного. Все это стекало в вырез платья.

Никто ничего не замечал.

Но для Эрика картина была такая яркая, такая четкая, такая живая…

В какой-то момент у него отвисла челюсть, и он уже собрался с духом, чтобы издать долгий, пронзительный крик.

Плевать, если подумают, что я сумасшедший. Я схожу с ума, схожу с ума…

Свет снова включился, и они исчезли. Ни женщины, ни разлагающихся детей, ни крови.

Эрик потер глаза. Они были там всего мгновение, но они были, и он видел их. Они выглядели такими реальными — как же возможно, что никто больше их не видел?

Эрик взвизгнул, когда рука легла на его предплечье.

Голос Джейка.

— Я только что поговорил с хозяином, — сказал он. — Включиться сможем минут через десять-пятнадцать — перегорел предохранитель или что-то в этом роде. Не хочешь составить компанию в баре? Пропустим по пинте пива. То, которое мы взяли на сцену, уже достигло температуры мочи.

Эрику потребовалось мгновение, чтобы осознать то, что сказал Джейк.

— Ты спрашиваешь, хочу ли я составить тебе компанию в баре? — Он выдавил из себя улыбку. — Конечно. Только сгоняю в туалет по-быстрому. Встретимся на месте.

Лицо Джейка омрачилось беспокойством.

— Ты в порядке?

Эрик махнул рукой.

— Просто, знаешь, старые призраки не отпускают. — Он сухо усмехнулся.

— Ты о бывшей, да?

Странно, он даже не подумал о Мэгги.

Эрик колебался, не зная, как спросить.

— Ты… э… не видел ничего странного, когда погас свет?

— Странного? Типа чего?

Типа компании мертвых детей, уставившихся на меня. Или, может быть, сексуальной покойницы без половины лица.

Эрик покачал головой:

— Не обращай внимания. Буду через минуту.

«Соберись, — приказал он себе, когда Джейк ушел. — Ты в порядке. Потому что если ты не в порядке, то, значит, не очень хорошо контролируешь свой шизофренический мозг, как это тебе представляется. Ты этого хочешь — потерять самоконтроль?»

Нет, этого он не хотел. Нисколько.

Когда Эрик добрался до бара, Джейка уже окружила группа фанатов, осыпавших его похвалами. Джейк, будучи скромным, явно наслаждался всеобщим вниманием. Улыбаясь про себя, Эрик заказал напиток у веселого бармена с шипастой прической, чьи выпуклые бицепсы были толще обоих бедер Эрика вместе взятых. Эрику стало интересно, не подрабатывал ли парень еще и вышибалой. Или лесорубом.

Он уже устроился поудобнее с пивом, когда голос справа сказал:

— Вы, ребята, очень хорошо сегодня играете.

Эрик повернулся к источнику заявления и обнаружил, что тот является роскошной голубоглазой брюнеткой. Перед ней на стойке бара стоял высокий стакан с газированной водой и колотым льдом, а рядом — блюдо с жаренной во фритюре едой: палочки моцареллы, картофель фри, куриные стрипы, креветки и что-то похожее на ломтики цукини (потому что как же без овощей). Она беззастенчиво жевала, что только добавляло ей привлекательности в глазах Эрика. Ему нравились женщины, которые умеют есть.

— Спасибо. — Эрик улыбнулся. — Но не слишком меня нахваливайте. Я здесь только на сегодняшний вечер.

— Знаю, — сказала она, подмигнув. — Я видела этих парней тысячу раз. Но мне нравится твоя скромность. — Она локтем подтолкнула к нему тарелку. — Вот, угощайся. У меня, когда я заказывала этого монстра, глаза были голоднее желудка.

— Спасибо, — сказал он и взял жареную картошку, но когда попытался отправить ее в рот, на грудь ему упала жирная капля кетчупа. Ну конечно…

— На тебе что-то красное, — невозмутимо произнесла она с британским акцентом и смущенно усмехнулась.

Он рассмеялся вместе с ней и промокнул рубашку салфеткой.

— Ха! Люблю «Зомби по имени Шон»!

Она сделала большие глаза.

— Невероятно! Поверить не могу, что ты это понял! Никто никогда не понимает мои отсылки к фильмам!

— Перестань, это же трилогия «Кровь и мороженое»?[23] Классика, — сказал он. — Хотя мой любимый — «Типа крутые легавые»

— Мой тоже, хотя я еще люблю «Армагеддец».

Она убрала руку с груди, и Эрик заметил, что на безымянном пальце у нее нет обручального кольца. Она снова подтолкнула тарелку:

— Возьми еще, если хочешь. Просто постарайся на этот раз удержать во рту.

— Пожалуй, лучше воздержусь. Мы еще не закончили.

— Да, ты еще можешь испортить шоу, если блеванешь в толпу сырными палочками.

Эрик рассмеялся. Крута и держится уверенно. И ей нравятся ужастики.

Он должен познакомиться с женщиной своей мечты. Даже если она в конечном итоге отвергнет его, он все равно должен попытаться.

— Я — Эрик, — сказал он, протягивая руку.

Она протянула свою:

— А я — Сьюзен.

— У тебя большая тарелка, Сьюзен. Ты планировала съесть все это в одиночку?

Сьюзен запрокинула голову и рассмеялась.

— Это такой хитрый способ спросить, одна ли я здесь?

Эрик покраснел, но все же спросил:

— Ты здесь одна?

— Может быть. — Она ухмыльнулась. — Ты что, клеишься ко мне?

— Может быть.

— Тогда, может быть, я здесь одна.

Мысленно Эрик представил ее у себя дома: сначала на диване, а потом в своей постели. Она, кажется, запала на него, так что… Он торопливо просканировал в уме состояние своей спальни и ванной — не безупречно, но и не настолько грязно, чтобы было неловко привести женщину домой. А есть ли что предложить выпить? Ага. Он купил ящик «Хейнекена», когда ездил в магазин утром. У него не было вина или чего-нибудь крепкого, но она, вероятно, не возражала бы против пива, учитывая, как расправилась с кусками курицы. На работу ему утром не надо, что хорошо, так как это избавляет от необходимости заводить неловкий разговор насчет того, что ей нужно уйти, чтобы он мог запереть за ней дверь и…

— Да, — наконец подтвердила она, наклоняясь ближе к Эрику, чтобы он мог услышать ее сквозь шум толпы. — Я здесь одна. Подруга бросила в последнюю минуту. — Ее рука коснулась его руки, и он только что не задохнулся от желания. Сьюзен взяла телефон, лежавший рядом с тарелкой, и слегка встряхнула.

— Что хорошо, так как я жду звонка, который вроде бы по работе. А потом сама сбегу.

Эрику было трудно расслышать ее из-за болтовни стоявших позади и ожидавших, когда же лесоруб обслужит наконец и их.

— О, ты на дежурстве? Врач или…

— Эрик! Эрик! — Джейк звал его на сцену. — Тащи свою задницу сюда! Пришло время играть!

Эрик засмеялся и помахал Джейку, который озорно шевелил перед ним пальцами. Обращаясь к Сьюзен, он спросил:

— Как думаешь, ты еще будешь здесь, когда мы закончим?

Сьюзен проверила время на своем телефоне.

— Должно быть.

— Эрик! — Снова Джейк.

— Хорошо, давай поговорим еще, когда я закончу? — предложил Эрик, делая шаг к сцене.

— Буду ждать с нетерпением, — сказала она и подмигнула.

Дойдя до сцены, он оглянулся на Сьюзен. Та хмуро посмотрела на свой телефон, поднесла его к уху и в спешке покинула бар.

Ну, вот и все.

* * *

Забросив Эрика домой после шоу, Джейк посигналил и уехал, оставив друга на переднем крыльце. Насколько он пьян, Эрик понял после шести неудачных попыток воткнуть чертов ключ в чертов замок. Едва переступив порог, споткнулся.

Какой непослушный мальчик… И ведь не должен был пить — при том количестве лекарств, которые были ему прописаны, употреблять спиртное запрещалось вообще, — но захотел расслабиться после выступления.

Он, конечно, отпустил тормоза и теперь чувствовал себя чертовски хорошо.

И чувствовал бы себя еще лучше, если б Женщина Мечты, Сьюзен, пошла с ним домой, но…

— Но, черт возьми, такова жизнь! — громко фыркнул он в тишине пустого дома.

Направляясь к кровати, Эрик утешал себя такой сентенцией: «Городок маленький. Рано или поздно я увижу ее снова — это всего лишь вопрос времени». Он и не представлял, насколько верно это его пророчество.

Глава 20

Два чая с ромашкой, горячая ванна — но Сьюзен все еще чувствовала себя взвинченной после бурного вечера. Одна в тихом доме, она нервно прошла по комнатам, совершенно не думая о той мрачной стороне истории города, которую открыл перед ней Пеппер, но смущенная и немного напуганная тем, что произошло на шоу.

Сьюзен включила музыку, но та звучала слишком громко даже на минимальном уровне звука стереосистемы. В поисках комфорта она обратилась к телевизору и остановилась на романтической комедии, сделанной специально для канала, известного своими глупыми любовными историями и плохой актерской игрой. Развлечение не в ее вкусе, но сегодня вечером оно подходило почти по всем статьям. Ей нужна была глупость мелодрамы, гарантия счастливого конца.

Сьюзен уже решила, что ей понравилась та часть вечера, когда она встретила Эрика. Он был достаточно милый и интересный, и она теперь ругала себя за то, что не передала ему свою контактную информацию до того, как он вернулся на сцену. Не ожидала, что Пеппер позвонит так скоро, но он позвонил — на целый час раньше, — так что пришлось бежать, чтобы встретить его. Она была рада, что сделала это, несмотря на упущенный шанс с Эриком, так как узнала много интересного, хотя и пугающего, что могло бы пригодиться в ее неофициальном расследовании. Впрочем, теперь у нее появились кое-какие сомнения в отношении того, о чем говорил Эд.

Что ей не понравилось, так это то, что произошло, когда в «Луне» погас свет. Пережитое в те мгновения напоминало паническую атаку, чего с ней, да еще в столь острой форме, никогда не случалось: одышка, ощущение замкнутости и иррациональное желание закричать. Потом все исчезло, как только снова зажегся свет, что тоже было странно, так как она никогда, даже в детстве, не боялась темноты. Это произошло так быстро, что тогда Сьюзен предпочла просто отмахнуться и ничего не заметить. Но теперь, в ночной тишине, где каждый скрип и стон дома вызывал в воображении образ прячущегося страшилища, это чувство возвращалось, вселяя в нее тревогу, тогда как обычно дома она чувствовала себя наиболее расслабленной.

Возможно, ее разговор с Пеппером имел к этому какое-то отношение.

Сам Пеппер оказался человеком достаточно бодрым и веселым. Он был из тех людей, которые излучают энергию, даже когда сидят неподвижно. Сьюзен попыталась представить, кто он — сова или жаворонок, — но получалось, что и то, и другое. Скорее всего, Пеппер отказался от кофе ради ростков пшеницы и был частью какого-то движения за сыроедение.

Еще старик был склонен к откровенности и даже болтливости. Они разговаривали минут десять, когда он каким-то образом переключился на тему дефекации вообще и туалетов в частности.

— В странах «третьего мира» правильно делают, что строят приземистые толчки, над которыми надо нависать. Западные туалеты вредны для организма, потому что они заставляют сидеть под неестественным углом, тем самым ущемляя кишечник. Полного очищения при таком положении не происходит.

— Как интересно, — уклончиво заметила Сьюзен, надеясь, что собеседник поймет намек и сменит тему. Не получилось.

— Так что когда в следующий раз кто-то скажет, что вы полны дерьма, он будет отчасти прав.

И тут же, без паузы, Пеппер заговорил о своем сенбернаре, которого, как она узнала, звали Трюфель.

Дальше началось что-то странное. В ходе разговора старик поддержал заявление Эда о том, что дети в Перрике часто пропадали в 1960-е. Но потом он добавил то, что противоречило утверждениям Эда. Их тела всегда находили.

Единственным исключением был Ленни Линкольн.

И вот теперь Сьюзен чувствовала себя неловко из-за того, что следовало из открывшегося расхождения. Либо Эд выработался сильнее, чем она думала, и неправильно запоминал факты, либо он изо всех сил старался ввести ее в заблуждение, вероятно, в попытке отвратить от дальнейшего вмешательства в дело Джеральда Никола. Ни тот, ни другой вариант желаемого спокойствия не принесли.

Она плюхнулась на диван, подперев кулачками подбородок.

Было в рассказе Пеппера кое-что еще, что также не устраивало Сьюзен.

Исчезновение Ленни Линкольна, по крайней мере, по словам Пеппера, было в свое время огромным (у него даже глаза расширились, когда он это сказал) событием. Дети тогда не просто исчезали бесследно, заверил он ее. По его словам, это была одна из самых обсуждаемых историй в истории города, и любой местный житель, живший в то время, должен помнить, как все происходило. Так почему же Эд так сильно преуменьшал значение того исчезновения? Надеялся ли он таким способом помешать ее расследованию или же защищал ее от чего-то — например, от возможного увольнения?

Пеппер, однако, должен быть старше Эда, и на момент исчезновения Ленни ему, наверное, уже исполнилось двадцать. Потом, произведя в уме несложные подсчеты, Сьюзен прикинула, что Эду, судя по всему, было около одиннадцати или двенадцати лет во время исчезновения маленького Линкольна. Было ли это событие достаточно значимым для мальчика, чтобы он помнил его через пятьдесят лет, став взрослым?

Сама Сьюзен ни разу не слышала имени Ленни Линкольна до того дня, когда о его исчезновении ей рассказала Мэри.

Пеппер также много рассказал ей о Милтоне Линкольне, брате Ленни. Самое главное — он очень даже жив и, более того, проживает в том же доме, что ив детстве. На ферме, где пропал Ленни.

Глава 21

Отключился.

пьяный

беспокойный

замерзший

мокрые подушки и влажные от пота простыни

пить

глоток воды вот чего хочется больше всего на свете но он слишком слаб чтобы пошевелиться если бы он мог просто выпить глоток воды только глоток воды и больше ничего не надо он не станет брыкаться не станет кусаться не станет кричать и обещает быть примерным мальчиком только пусть ему дадут

кашель

удушье

невозможно дышать ничего не видно так темно эти штуки скребутся и ползают по нему кусают за пальцы ног забираются ему в уши когда он спит и он ничего не видит только тьму он похоронен заживо его похитил плохой незнакомец и он никогда не увидит своих маму и папу а его предупреждали никогда не разговаривать с незнакомцами но он и не разговаривал была только тень

тянет куда-то

что ты делаешь с моей сестрой пожалуйста не трогай мою сестру я не скажу я не скажу обещаю если ты меня отпустишь я…

тянет

не скажу ни слова я не скажу если ты отпустишь меня пожалуйста отпусти меня пожалуйста

ТЯНЕТ!

— Я никому не скажу! Обещаю! Обещаю! Пожалуйста, просто отпусти меня домой…

Всхлипывая, Эрик подался еще дальше назад и уперся в спинку кровати. С голосовых связок сорвался вопль, руки мгновенно взлетели к пульсирующей голове. Пьяный, отупевший, вымотанный донельзя и испуганный, он жмурился от режущего глаза яркого света, который сам же оставил включенным.

Дыхание он в конце концов перевел. Нащупал сбившееся к ногам одеяло, дернул вверх. Дрожа, прикрыл обнаженную, покрытую гусиной кожей плоть…

Одеяло с шорохом соскользнуло вниз и сползло с кровати.

Из открывшегося рта вырвался негромкий удивленный вскрик. Он уставился на свои скрюченные пальцы, потом спустился взглядом к изножью кровати; мозг тянулся за глазами, отставая на пять шагов. Еще секунду назад он был на месте, а потом… оторвался?

???????????

Эрик потер воспаленные глаза, налитые желчью и шальные. Он еще надеялся, что по-прежнему заперт в кошмаре, но заподозрил, что очень даже бодрствует, когда под ногами раздались и поплыли вверх знакомые хрипы и сопения — выше, выше…

Выше.

Из-под кровати выплыл мальчик в джинсовом комбинезоне. В маленьких ручках он держал лоскутное одеяло, которое мать Эрика сшила в 1991 году, за год до того, как не проспавшийся после пьянки и спешивший на раннюю смену водитель сбил ее насмерть, когда она совершала утреннюю пробежку по их тихому пригородному кварталу. На одеяле еще осталось розоватое пятно от шипучки, которую Эрик пролил, когда ему было десять. Сохранилась и дырка, которую он прожег в шестнадцать, когда курил с Джимом свой первый «косяк». Сквозь туман в голове с резкой, истеричной ясностью пробилась мысль: «Когда у людей случаются галлюцинации, они не видят такие детали, как пятно от шипучки и дырка от самокрутки на одеяле от умершей матери. Это все — явь».

Мальчик отпустил одеяло и поднялся над изножьем. Ноги его коснулись кровати и разрядились ударной волной.

Эрик послал мысленный приказ мышцам — и даже не приказ, а мольбу — «унесите меня к чертям собачьим», но его как будто привязали к изголовью невидимыми веревками, которые бугрились на запястьях и лодыжках, удерживая его в положении вертикально расположенного эмбриона. Он чувствовал их, эти невидимые путы, глубоко врезающиеся в воспаленную плоть.

Мальчик опустился на четвереньки и пополз по-кошачьи к Эрику. Медленно, медленно. Ладони оставляли на простынях вонючие отпечатки гноя и гнилой кожи. Над разлагающимися детскими чертами роились насекомые. Чем ближе, тем сильнее щекотало обнаженную кожу Эрика холодное, едкое, с хрипами и свистом дыхание. В то же время из гниющих внутренностей несло теплом.

Эрик хотел закричать — пытался закричать, — но когда губы приоткрылись, на простыни вывалился ком грязи. Он поперхнулся, увидев извивающегося внутри червяка.

Мальчик присел на корточки, сунул руку глубоко в карман на груди комбинезона и вытащил пригоршню…

Если в мире еще осталась хоть капля милосердия или доброты, я отключусь. Или какая-нибудь магическая сила обрушится и вырубит меня на месте, потому что если я увижу у него в руке дохлую крысу или глазные яблоки другого бедного мертвого ребенка, я точно тронусь и останусь в таком состоянии надолго. Может быть, навсегда.

Напуганный до такой степени, что у него начались конвульсии, Эрик отчаянно попытался отвернуться, но его как будто зацементировали на кровати.

Он застонал. Отвернись! Почему ты не отводишь глаза?

Мальчик разжал пальцы.

— Чего т-ты хочешь? — всхлипнул Эрик. — Почему ты это д-делаешь?.. П-почему не г-г-говоришь… что… о боже… о боже… что ты хочешь от меня?

Мальчик пошарил в ладони и ухватил пальцами какой-то усаженный шипами серебристый предмет. Джек. Потом отвел руку назад, как будто собирался бросить бейсбольный мяч, и послал фишку вперед. Серебристая штуковина устремилась к Эрику со скоростью ракеты и остановилась в шести дюймах от его лица, прямо между глазами. Повисев секунду или две, странный предмет взорвался как фейерверк. Эрик вскрикнул и почувствовал на языке вкус грязи. В горле защипало.

Мальчик бросил еще один снаряд. И еще. И еще.

Эрик зажмурился. Зажмурился так сильно, что глазные яблоки увлажнились, и он увидел звезды.

Ничего этого нет. Нет мертвого ребенка, нет никаких джеков, взрывающихся у самого моего лица, как микробомбы смерти. Нет. Нету. После всего случившегося в последние несколько месяцев оставалось только ждать, когда же я сломаюсь. Тик-так, детка, вот теперь крыша уехала окончательно! Люди в белых халатах могут прийти, забрать меня и выжечь электрошоком эти галлюцинации с мертвым мальчишкой. Да что там, пусть выжгут все к хренам, все воспоминания, если потребуется. Пусть делают, что захотят. Все лучше, чем это.

Хрипы стали громче. Нет, понял Эрик, не громче — ближе. Он разлепил веки и обнаружил лицо мальчика так близко, что они могли бы поцеловаться.

Мальчик наклонился ближе.

Эрик зажмурился.

Ближе…

Ближе…

Теперь он был так близко, что две потрескавшиеся губы касались щеки Эрика, как гнилые веточки, и холодные выдохи трогали волосы у него на затылке.

Все мысли вдруг пропали. Эрик стал ничем. Страх сковал его, лишив осознания, ощущений и реакций, страх загнал его за грань человечности. Он просто существовал, скелет, покрытый плотью, и ничто больше.

— Скажи… им… — Хррр-крххх. — Скажи им…

Сознание вернулось. Пульсировало в голове. Бешено колотилось сердце. Чесалась измазанная слизью щека. Вывернувшись из круговорота, Эрик вернулся в себя, открыл глаза и снова похолодел от ужаса, встретив взгляд трупа.

Это нужно остановить. Остановить прямо сейчас.

— Кому?

— Скажи им…

— Кому? Скажи мне, черт возьми, кому!

Хррр-крххх.

— Найди… Милтона.

Мальчик поднял прогнившую руку и провел костью указательного пальца по лбу Эрика. Потом прижался губами к уху Эрика.

Спать.

Эрик обмяк, как пакетик с желе. Он сполз по изголовью кровати с закрытыми глазами и растекся по матрасу человеческой лужей.

С пола поднялось одеяло его матери, расправилось в воздухе над ним и мягко опустилось, накрыв заботливо, как ребенка.

Эрик спал.

* * *

Проснувшись, он обнаружил, что память о ночном визите нежити несколько затуманена. Осталось общее ощущение беспокойства, сознание словно еще пробивалось сквозь завесу кошмара. Он вспоминал что-то пугающее, но оно ускользало, как песок между пальцами.

Лавина обрушилась, когда Эрик вошел в кухню и увидел надпись на стене… а еще на полу, на шкафчиках и потолке. Имя, повторявшееся десятки раз, выписанное кетчупом, горчицей, заправкой для салата. Медом. Шоколадным соусом. Выложенное густым слоем кофейной гущи на столешнице. Вырезанное на кусочке сливочного масла, тающего на полу. Память вернулась в полсекунды — со всеми ужасающими подробностями: сползающее на пол одеяло, отпечатки сгнивших пальцев на простыне, нестерпимая вонь, выпавший изо рта комок грязи с червяками вперемешку, скользящий по лбу костистый палец.

И все из-за одного имени: Милтон.

Повсюду: Милтон, Милтон, Милтон.

Эрик стоял, взирая на весь этот бардак, голый, если не считать соусов, размазанных по рукам. Телевизор — то ли включился сам, то ли он оставил его включенным — орал во всю мощь. В новостях ему сообщили, что ФБР обнаружило на ферме Джеральда Никола захороненные тела еще пятерых детей. На экране появились кадры, сделанные с борта вертолета и с высоты птичьего полета: мешки для трупов, лающие немецкие овчарки, толпа агентов ФБР. В углу экрана, как статистика спортсмена, замигало число 14 — столько всего было трупов на данный момент. СМИ уже называли захоронение Фермой смерти.

Скажи им, сказал мальчик. И теперь он показал Эрику, кого имел в виду.

А если он не сообщит властям, что тогда?

Отвечать на этот вопрос Эрику не хотелось.

Все еще дрожа, он потер следы от веревки на запястьях (такие же остались на лодыжках). Объяснения им у него не было, но он был уверен, что они возникли ночью, во время кошмара.

Почему это происходит с ним, Эрик понять не мог, но даже ему, человеку, отрицающему потустороннее, было трудно объяснить все происходящее с ним с момента приезда в Перрик.

А еще его продромы.

Эрик склонил голову, нахмурился. «А при чем тут мои продромы?»

(Твои недавние так называемые галлюцинации начались без них. Без какого-либо предупреждения. Вот ты в порядке, а в следующий миг захвачен дерьмоворотом. Забавно.)

О’кей, пусть так, но какой вариант более вероятен: что сертифицированный шизофреник (у него есть документы, подтверждающие это, так что уж поверьте) видит то, чего не существует в реальности, или что в самом его доме имеет место некий серьезный заговор?

Эрик — Человек Науки; черт возьми, он же преподает ее!

В мире полным-полно людей, которые преуспевали в поиске мистических истоков мирского, приписывая скрипы в доме выходящим на связь мертвым и принимая за доброе предзнаменование пролетевшего мимо голубя. Эрик не один из них. Если он начнет даже допускать возможность (что, экстрасенсорные видения?) существования потустороннего, то почему бы не спустить в канализацию свои лекарства и расхаживать по дому, сжигая шалфей, размахивая кристаллами и говоря на древних языках.

Он недолго поиграл с безумной теорией, в которой участвовали Джим и Мэгги: они наняли ребенка-актера, который, изображая мертвеца, вломился в его дом, пока он был на работе, и заменил его лекарства каким-то галлюциногеном на основе ЛСД. Эрик понимал, что такие идеи нелепы (чистый идиотизм, если называть вещи своими именами) и в некотором смысле сходны с параноидальным бредом, который мог бы развиться в позднем отрочестве, когда шизофрения только проявилась. Джим и Мэгги уже совершили злодейство, и если кто-то должен замышлять фантастическую месть, так это он сам.

Казалось, никакого рационального объяснения происходящему не было. Возможно, подумал Эрик, такие явления могут быть изучены через пару столетий людьми более просвещенными. Возможно, эти феномены (за неимением лучшего термина) можно легко объяснить некими космическими процессами, находящимися за пределами современного понимания физики. Что, если его видения всего лишь сбои во времени, следы, оставленные при наложении прошлого или будущего на настоящее? Все это отдавало научной фантастикой, но ведь еще относительно недавно человечество пребывало в неведении относительно таких вещей, как гравитация. Буквально несколько веков назад люди — более того, ученые — искали скрытые послания в звездах, принимая землетрясения и наводнения за наказание богов. Если б какой-нибудь пуританин в Салеме[24] увидел, что вытворяет на скейтборде Тони Хоук[25], парня могли бы запросто сжечь на костре.

Но разгадывать величайшие тайны мира Эрик не собирался. Он только хотел положить конец ужасным видениям с участием мертвых детей и той жуткой лошади. Чтобы его дом оставили в покое и перестали осквернять, даже если все эти злодеяния творит он сам, находясь в состоянии диссоциативной фуги[26]. И даже если все это проявление шизофрении, возможно, обращение к властям возымело бы эффект плацебо и излечило страдальца от того, что, черт возьми, его мучит.

Глава 22

Сьюзен посмотрела на часы, увидела, что до начала ее смены еще много времени — после еще одной бессонной ночи ей представлялось, что лучше прийти на работу пораньше, чем оставаться в пугающе тихом пустом доме, — и решила все-таки позвонить.

Звонок в морг сулил потенциальные неприятности, но она так устала, что ей было уже все равно, и больше всего на свете она надеялась, что запрос успокоит ее мятущийся разум и поможет разобраться в той путанице, которая не давала ей покоя. Эд и ФБР, как всегда, держали язык за зубами. Что ж, если они не собираются посвящать ее в курс дела, придется идти своим собственным тайным путем.

Медицинский эксперт Сальвадор Мартинес взял трубку после первого звонка.

— У тебя, кажется, полный рот. Снова ешь в морге?

— Виновен. Шоколадный круассан.

Сьюзен хихикнула.

— Ты отвратен. Отвратнее тебя на свете нет.

— Ха! Что ж, горжусь тем, что ты так думаешь. — Сьюзен услышала улыбку в его голосе. — Тебе повезло, что не позвонила вчера, — ел спагетти. И ты не захочешь знать, чем я тогда занимался. Автобус с туристами перевернулся на шоссе…

— Ты прав. Я не хочу знать, — торопливо сказала Сьюзен — на случай если ему вздумается поделиться с ней подробностями.

Она представила семью Сэла за ужином: все внимательно слушают, а он потчует близких рассказом о прошедшем рабочем дне — как вынимал мозги, ломал ребра, распиливал грудные клетки. Мартинесы не были какими-то чудовищами; просто их семья принимала жизнь во всей ее полноте и разнообразии, с непоколебимым оптимизмом, и на известие о том, что их дом сгорел, отреагировала бы так же, как и на новость о выигрыше в лотерею. Бойскаутский дух высшей пробы. Сэл был тем человеком, который носил титул семьянина с гордостью, как знак почета.

— Так чем могу помочь?

— Я… — Сьюзен замялась, не зная, как сформулировать просьбу, не давая понять, что она действует в обход Эда и ФБР, хотя сейчас для этого в любом случае было уже слишком поздно. Она уже звонила в морг пару раз в начале недели, не то чтобы вытягивая из Сэла информацию, но и не останавливая, когда ему хотелось разгласить подробности, знать которые, по мнению начальства, ей не полагалось. Информацию, например, о том, что в кармане одной из жертв они нашли джеки и биток. Или данные о количестве найденных тел. В новостях этот счет продолжали занижать.

В конце концов Сьюзен решила говорить прямо, хотя и понизила голос, зная, что ее могут подслушать.

— Я звоню насчет Фермы смерти.

Ферма смерти. Сьюзен ненавидела это название, но теперь им пользовались все.

— ФБР все еще скрывает? — сделал вывод Сэл.

— Ну…

— Да, они уже многих здесь разозлили. Вчера вечером из Фриско приехала еще пара их парней. Такая приятная компания… — Он фыркнул. — Приходят, корчат из себя черт знает кого, словно они тут хозяева. Может, я и не учился в Куантико[27], но и медицинскую степень не в коробке крекеров нашел.

Узнав, что Сэл тоже исключен из круга избранных, Сьюзен почувствовала себя немного лучше — значит, в неведении держат не только ее одну. Впрочем, как она подозревала, недовольство Сэла проистекало по большей части из того, что у него, как у специалиста, имелось собственное представление о работе подведомственного участка. Судмедэксперты известны ревностным отношением к своей территории и нелюбовью к вторгающимся на нее чужакам.

— И в чем проблема? — поинтересовалась Сьюзен.

— Считают, что мы работаем слишком медленно, — то есть они так думали, но потом запели по-другому, когда увидели, в каком состоянии тела. Как думаешь, не будет ли непрофессионально с моей стороны показать им средний палец и сказать: «Я же вам говорил»?

Сьюзен усмехнулась, представив, как Сэл воплощает задуманное в действительность.

— А я думала, они только со мной такие неприветливые…

— Неприветливые или нет, в данном случае неважно. Держу пари, некоторые из этих парней отправили бы собственную мать в реку, если б это означало продвижение по карьерной лестнице.

— Ха.

— Какого рода информацию ты ищешь?

— Не хочу тебя беспокоить, если ты занят…

— Сьюзен, перестань. Не смей играть со мной в скромницу. После того, что ты сделала для моего отца, я ради тебя всегда наизнанку вывернусь, если потребуется.

Сьюзен покраснела. Как и всегда, когда Сэл вспоминал о том случае, когда она спасла жизнь его отцу. Она не была тогда при исполнении и обедала в парке, а потом заметила, что с пожилым джентльменом, спокойно сидящим на скамейке напротив, творится неладное. Оказалось, у него был инсульт. Позже медики сказали, что он умер бы, если б она не сделала вовремя искусственное дыхание.

— Ты ничем мне не обязан из-за пустяка, Сэл.

— Для моего папы это был не пустяк. Он бы умер, если б не ты.

— Я просто не хочу, чтобы ты думал, будто я пытаюсь нажиться на этом, — сказала Сьюзен и, чтобы поднять настроение, добавила: — Может быть, я звоню так часто, чтобы услышать твой соблазнительный латиноамериканский голос.

— Ай-яй-яй, девочка!.. Ха! Должно быть, так оно и есть! — Сэл хрипло рассмеялся. — Серьезно, я для тебя всегда на месте, днем и ночью.

— Хорошо, хорошо. — Сьюзен уже смутилась. — Мне на самом деле интересно, есть ли что-нибудь новенькое? Тел по-прежнему двадцать одно? Я знаю, что они все еще продолжают поиски на ферме.

— Двадцать один ребенок, да.

— Что ты имеешь в виду? Есть не только детские тела?

— Нашли взрослое. Женщину.

— Старую? Молодую?

— Наше предположение: от двадцати до тридцати лет. Разложение зашло уже далеко. Никаких признаков сексуального насилия — по крайней мере, насколько мы можем судить. Тела в разном состоянии, одни в лучшем, другие в худшем; у этой женщины случай тяжелый.

— Ужасное дело, а теперь еще и странное… Педофила взрослая женщина вряд ли заинтересовала бы, вот почему мне интересно, откуда она взялась. И все-таки я рада за нее. В том смысле, что ее не изнасиловали. Они выяснили, кто она такая? ФБР?

— Понятия не имеют, — сказал Сэл. — Предполагаю, что она, как говорят на войне, сопутствующий ущерб, мать одного из детей, которых похитил Джеральд. Вероятно, вмешалась во время похищения, и он ее приложил. Ее останки — одни из самых старых, так что пройдет еще какое-то время, прежде чем мы сможем установить ее личность, если вообще когда-нибудь это сделаем.

— Ты сказал, из самых старых… Каков возрастной диапазон тел?

— Ты имеешь в виду возраст самих детей или то, как долго они мертвы? — уточнил Сэл.

Сьюзен на секунду задумалась.

— Как насчет и того, и другого?

— Сейчас скажу, но, опять же, это все приблизительно. Возраст детей варьируется от пяти до одиннадцати лет. Большинство в диапазоне от пяти до восьми.

— Господи… — Сьюзен поморщилась. — Ему определенно нравились помладше.

Сэл издал утробный звук в знак согласия.

— Что касается того, как долго они мертвы, то у некоторых счет идет на десятилетия. Хотя есть и посвежее.

— Насколько свежее?

— Совсем недавних нет, а последние умерли лет семь-десять назад. ФБР хочет, чтобы мы сначала сосредоточились на выявлении этих детей, последних. Требуют особой тщательности, но дело движется медленно.

— Почему?

— Самая большая проблема в том, что не у каждого ребенка снимали отпечатки пальцев и не все ходили к стоматологу, особенно совсем маленькие. Так что идентифицировать их практически невозможно. Ну и разложение, конечно, сильное. Джеральд, похоже, не слишком заботился о сохранности тел.

— Первый мальчик, тот, что в комбинезоне, — напомнила Сьюзен. — Ты все еще думаешь, что он из шестидесятых?

— Да, все так, — ответил Сэл. — И мы все согласны с тем, что он — самый старший из группы.

— Первое убийство Джеральда…

— Мм-хмм. — В голосе Сэла прозвучало напряжение. Сьюзен могла только представить, как это тяжело — осматривать тела стольких мертвых детей, особенно для мужчины, у которого четверо своих.

— Какие-то другие тела перемещались, как в случае с мальчиком в комбинезоне?

— Нет. Он такой один.

— Странно, — пробормотала Сьюзен и ненадолго замолчала. — Подожди, ты сказал, что он «приложил» ее. Ту женщину. Что ты имел в виду?

— А, это… По крайней мере, у нас есть причина ее смерти: травма от удара тупым предметом. Мы также обнаружили песок в ране на нижней половине черепа, вероятно, от большого камня, поэтому я не думаю, что нападение было преднамеренным. В случаях преднамеренного убийства используется какой-то инструмент — молоток, бейсбольная бита или что-то в этом роде, и травма получается более чистая. Задняя часть черепа также была проломлена около макушки, и мы нашли в ране тот же самый мелкий песок — следовательно, и предмет использовался тот же. Обошелся он с ней жестоко — от нижней челюсти почти ничего не осталось. Похоже, заботился о том, чтобы не оставить никаких следов. Очевидно, действовал в сильной ярости. Интересно, откуда он брал всех этих детей…

— Ты о чем?

— Если эта женщина — мать одного или нескольких детей, их, должно быть, забрали из довольно изолированного места. Невозможно просто подъехать к общественному парку и забить женщину до смерти так, чтобы никто этого не заметил.

— Сомневаюсь, что он совершал убийства на месте похищения, ведь хоронил он их на своей территории. Думается мне, что он доставлял их домой, там… — Сьюзен с усилием сглотнула подступивший к горлу комок желчи, — делал свое грязное дело, а потом, когда они ему надоедали, убивал.

— Хорошая мысль, но это не объясняет случай с женщиной. Зачем ему было тащить ее к себе домой? Она ведь могла вырваться, сбежать… Разве не проще было убить ее на месте?

— И везти труп через город, с еще живым ребенком, до самой фермы?

— Да, странно, я знаю. Есть и еще кое-что, и это действительно странно. Два любопытных момента.

— Расскажи. — Желудок у Сьюзен заурчал, расстроенный скудным завтраком, состоявшим из одного только кофе. Она потянулась к своему столу и порылась в нижнем ящике, где прятала коробочку «Скиттлз», что было, в ее понимании, лучше выпивки, хотя ее дантист вряд ли с ней согласился бы. Завтрак для чемпионов.

— Но сначала пообещай, — Сэл понизил голос, — что ни с кем не будешь делиться этой информацией. У меня могут быть большие неприятности, если кто-нибудь узнает, что я с тобой разговаривал. Уж ФБР позаботится о том, чтобы измазать меня дерьмом.

Сьюзен хорошо понимала беспокойство Сэла, потому что и сама рисковала получить серьезный выговор.

— Обещаю, что буду держать язык за зубами, что бы ты мне ни сказал. Разве я хоть раз проболталась?

— Нет, и именно поэтому я тебе доверяю, — ответил Сэл. — О’кей. Вообще-то первая новость в самом деле хорошая. Хотя хорошая — неправильное слово, но…

— Не отвлекайся.

— Никто из детей не подвергся сексуальному насилию.

«Скиттлз» раскатились по столу, а на ладони остались радужные пятнышки.

— Что? Ты уверен?

— Абсолютно.

— Давай уточним: сексуальный преступник, педофил, убил этих детей, но в сексуальном смысле их не трогал? Тогда какого черта он с ними делал?

— Мы можем только гадать, — сказал Сэл. — Конечно, некоторые тела слишком разложились, чтобы стопроцентно исключить факт сексуального насилия, но на более поздних жертвах нет абсолютно никаких следов. Что странно, потому что обычно эти уроды с возрастом становятся только хуже.

— И если он не делал ничего такого в последнее время…

— То, вероятно, не делал этого и раньше, — закончил за нее Сэл. — Конечно, это чистое предположение с моей стороны. Я действительно не эксперт. Для этого тебе нужно было бы поговорить со своими приятелями-профайлерами из ФБР.

«Я бы на это не рассчитывала», — подумала Сьюзен.

— Джеральда арестовали за детскую порнографию, хотя, возможно, он использовал их для видео или чтобы… — Ей стало плохо даже от того, что она уже сказала. Сьюзен смахнула конфеты со стола в мусорную корзину и вытерла руку о штанину.

— Я подумал о том же самом, — сказал Сэл. — Но нет абсолютно никаких признаков того, что кого-то из детей даже просто раздевали. Я видел не так уж много убийств детей, но, как правило, если б имело место сексуальное насилие, то присутствовали бы и определенные признаки: штаны сильно помяты, нижнее белье порвано или вывернуто наизнанку, оторванные от одежды пуговицы — что-то в этом роде… Однако с этими детьми ничего не происходило. Никаких внутренних травм. Никаких повреждений костей — таза или бедренных.

Обдумывая новую информацию, Сьюзен сделала несколько пометок в блокноте. В результате она так ничего и не придумала и задалась вопросом, что делают с этой информацией профайлеры ФБР. Неудивительно, что они такие нервные. Дентон Хауэлл, хотя и здоровался с ней приветливо, когда они встречались в участке, был ходячим клубком напряжения. Разумеется, сказывалось давление: от фэбээровца требовали найти Джеральда Никола, которому, получается, нравилось убивать детей просто ради акта убийства…

— Не представляю, как ты можешь выносить это день изо дня, — сказала Сьюзен.

— Не одна ты; я и сам не понимаю, — согласился Сэл. — Но напоминаю себе, что моя работа поможет убрать Джеральда. Надеюсь.

— Правильно, и я надеюсь.

— Удивительно, что ему удается так долго скрываться… Половина Америки ищет этого подонка. Знаешь, сколько групп линчевателей пишут о нем в «Твиттере»? Я не могу себе представить, какой подонок-адвокат захочет представлять этого парня, как только его поймают.

— Думаю, что даже ФБР немного озадачено. Они уже не знают, где искать. Эд упомянул, что они могут обратиться ко мне за помощью — проводить интервью и проверять поступающие звонки. Обращение за помощью к населению — это отчаянная мера.

— Да, похоже, мы имеем дело с хитрым ублюдком…

— Ты говорил про два момента, — напомнила Сьюзен.

Кому-то могло показаться, что они говорят о мертвых детях в легком и даже шутливом тоне, но подобный тон иногда помогает притупить ужас, с которым таким, как она и Сэл, приходится сталкиваться каждый день.

— У меня такое впечатление, что физический вред дети причиняли себе сами.

— Объясни.

— Я имею в виду, что их не избивали, в них не стреляли, их не травили, не сжигали, не душили и не кололи. И это самое ужасное.

Сьюзен нахмурилась.

— Тогда отчего же они умерли?

— Это очень трудно определить — опять же из-за разложения, — но, по моему мнению медэксперта, они были задушены.

— Подушкой или чем-то в этом роде?

— Нет, мы не обнаружили инородные тела в носовых полостях, которые указывали бы на такой тип удушения. Больше похоже на то, что они были где-то заперты, и у них закончился воздух. Это представляется более вероятным, учитывая травмы, которые они наносили себе и о которых я упоминал.

— Что за травмы?

— А вот тут уже ничего хорошего, — сказал Сэл. — У большинства детей повреждены руки. Сломанные пальцы, расщепленные ногти. Как будто они пытались бить или царапать. Как будто искали выход. Скорее всего, в панике, когда у них заканчивался воздух.

Сьюзен вздрогнула.

— Меня от этого тошнит. Бедные дети…

— Да, — согласился Сэл. — Бедные дети.

«Что ж, утро можно начать и так», — подумала Сьюзен, вешая трубку.

После минутного раздумья она полезла в сумку, вытащила распечатки из блога Пеппера, нашла страницу с фотографией Ленни и принялась изучать ее, думая о разговоре с Сэлом.

Установление личности последних жертв стало приоритетом для следователей. А значит, Мальчонка в комбинезоне был наименьшей из забот ФБР. Сьюзен подозревала, что они быстро потеряют интерес к этому делу, как только будет задержан Джеральд Никол. Жертвы отойдут на второй план, главное, чтобы был монстр, которого можно вздернуть.

Если американской публике что-то и нравится, так это видеть, как расплачиваются преступники.

Сьюзен знала, что будет дальше: ФБР покинет Перрик, и задача выявления самых ранних жертв уйдет в тень.

Конечно, ведь убийца уже будет установлен.

Тратить время и силы на идентификацию трупов десятилетней давности, когда дети пропадают каждый день? Налогоплательщики сойдут с ума.

У Мальчонки в комбинезоне, возможно, даже не осталось живых родственников, ведь его убийство произошло так давно, и она не знала, он ли на самом деле Ленни Линкольн. Если же он не Ленни, то, скорее всего, на Земле не осталось никого, кто позаботился бы о том, чтобы его опознали.

Что ж, ей было не все равно — может быть, потому, что она присутствовала, когда его нашли, или, может быть, просто потому, что она хотела помочь опознать бедняжку, который в противном случае мог бы навсегда остаться безымянным. Ей не разрешалось принимать непосредственное участие в деле Фермы смерти, но Сьюзен не видела ничего плохого в том, чтобы провести небольшое расследование в свое свободное время.

В конце концов, это можно считать бесплатной услугой городу с ее стороны.

Ее взгляд скользнул вверх, к часам на стене, а затем — вниз, к лестнице, которая вела в старую подвальную комнату с полицейским архивом.

До начала смены оставалось еще много времени. Возможно, подумала она, не помешало бы просмотреть по-быстрому кое-какие старые дела, что только подкрепило бы ее недавно приобретенное хобби — ха-ха — изучение истории города Перрик.

Сьюзен спустилась по лестнице в подвал с нарочитой небрежностью, что далось ей не без труда. В отличие от более крупных участков в больших городах, архив полиции Перрика обходился без штатного работника и даже не был заперт. Она вошла и обнаружила, что, кроме нее, здесь никого нет, за исключением нескольких мертвых мотыльков, которые лежали лапками вверх на карнизе единственного окна.

Безжизненно замершее, выстеленное толстым слоем пыли пространство было хорошо организовано. Вероятно, это объяснялось тем, что здесь редко кто бывал. Обнадеживающе. Меньше посещений — меньше стоящих не на своем месте папок.

Она насчитала двадцать рядов металлических стеллажей, каждый высотой в четыре уровня. Записи хранились в одинаковых картонных коробках, расставленных в хронологическом порядке. Сьюзен прошла в самый конец комнаты, где хранилась первая коробка, и нисколько не удивилась, увидев, что она датирована 1954 годом, годом, когда полиция Перрика открыла свои двери. Каждый год на протяжении 1960-х годов был отмечен одной коробкой — за исключением, как она увидела, 1968 года, за который их две. Должно быть, в тот год было особенно жарко; ничто так не способствует проявлению дурных наклонностей, как невыносимая жара.

Таким образом, десятилетие 1960–1969 было представлено одиннадцатью коробками. Сьюзен решила в первую очередь сосредоточиться на 1964-м, годе, когда исчез Ленни Линкольн. Но она по-прежнему хотела охватить все шестидесятые — на случай, если появится дополнительная информация, которая может дать ключ к разгадке.

Сьюзен вздохнула, уже чувствуя на себе тяжесть добровольно принятого бремени. Пора браться за дело.

Она подтащила стоявшую у двери табуретку, чтобы дотянуться до первой нужной ей коробки, поставленной на верхнюю полку третьего ряда. Снимая ее, чихнула, вскрикнула и едва не потеряла равновесие, когда на грудь ей упал высохший трупик косиножки. В конце концов ей удалось снять все коробки.

Преступления, совершенные в 1960 году, относились в основном к категории мелких. Украденное сельскохозяйственное оборудование. Жалобы на шум. Магазинные кражи — школьники младших классов воровали сладости, старшеклассники — выпивку. Споры по поводу границ собственности. Ни одного сообщения об оставлении ребенка без надзора или о жестоком обращении с детьми, хотя в этом не было ничего удивительного. Здесь хранились архивы той эпохи, когда детей учили тому, чтобы их было видно, но не слышно. Мало кто из детей дерзнул бы накатать в полицию жалобу на своих родителей, если над ним издевались. И даже если б какой-то ребенок это сделал, кто пришел бы на помощь?

Через некоторое время Сьюзен выработала систему, и работа ускорилась.

Некоторые имена попадались больше одного раза. Увидев имя и фамилию Ральфа Коумса, она уже знала, что обнаружит жалобу на Нила Люхзингера, домашний скот которого забрел к нему во двор (животным нравились его капуста и помидоры). Луиза Макклатчи жаловалась на шум, производимый механиками в мастерской по соседству, — они еще и ругаются хуже матросов. Некий Мел Бэнкрофт подал не менее дюжины жалоб на подростков, которые устраивали костер на гравийной площадке за его сараем.

Просмотрев примерно четверть материалов за 1964 год, Сьюзен сделала важное открытие. Она так увлеклась сообщениями о детях, которые, помимо кражи конфет, отличались и другими малоприятными привычками — например, слоняться, ничего не покупая, по единственному в городе магазину комиксов, — что почти забыла о главной цели своих поисков. И вот теперь волосы у нее на затылке встали дыбом, а по коже побежали мурашки, когда она вчиталась в отчет о пропавшем мальчике, Ленни Линкольне.

От волнения Сьюзен вскочила и прошлась взад-вперед по комнате. К толстой стопке бумаг прилагалось несколько фотографий Ленни, а также листок с его домашним адресом, рядом с Фермой смерти. Она быстро прочитала документ. 13 мая 1964 года Ленни пропал, когда играл на улице в прятки со своим братом. В итоге было высказано предположение, что мальчика утащил дикий зверь, — раньше в этом районе водились койоты и пумы. Тело так и не нашли.

Сьюзен нахмурилась из-за того, что поначалу приняла за явный просчет полиции. Как так вышло, что весь город подозревал Уэйна Никола в том, что он питает особые чувства к детям, но никому и в голову не пришло арестовать его, когда пропал соседский ребенок?

Вскоре она нашла ответ. В тот день, когда исчез Ленни, Уэйн вместе со своей женой Мэри и сыном Джеральдом уехали в гости к родителям Мэри во Фресно. Их алиби было безупречным, его проверили и подтвердили. Так было заявлено.

Отчет о смерти Уэйна Никола обнаружился в самом низу коробки. Официальное заключение — случайное отравление. Вредные для здоровья продукты.

Итак, если Мальчонка в комбинезоне действительно был Ленни Линкольном, ни Джеральду, ни Уэйну предъявить обвинение было невозможно по той причине, что оба имели алиби на день его исчезновения.

Сьюзен пододвинула табурет, села и положила папку на колени.

Ладно, значит, если Джеральд пропустил поездку во Фресно со своими родителями, а затем убил Ленни, пока ферма находилась в его распоряжении, не логично ли предположить, что его ближайшие родственники солгали, чтобы уберечь его от тюрьмы?

По собственному опыту Сьюзен знала, что да, такое предположение вполне логично. Люди лгут постоянно, и этот случай был бы далеко не первым, когда семья организовала сокрытие информации, чтобы защитить своего. Десятки раз она наблюдала, как гражданские лица дают ложные показания ради своих родственников, изобретая способы, которые она не могла бы себе представить, если б не видела этого сама. Родители лгут, когда их отпрыски ездят пьяными, продают тяжелые наркотики прямо из дома, избивают почти до смерти жен и подруг. Не так давно Сьюзен работала по делу об изнасиловании несовершеннолетней, в котором участвовали мужчина средних лет и четырнадцатилетняя девочка. Сестра этого человека — дававшая показания о его «моральном облике» — утверждала, что жертва лжет, чтобы привлечь к себе внимание, что она никогда даже не слышала об этой девушке. И это притом, что в «Фейсбуке» хватало фотографий, на которых сестра и девушка вместе праздновали день рождения обвиняемого, взявшись за руки над литрухой дешевой водки, которой они заправлялись прямо из бутылки.

Самым странным во всем этом было то, что многие из лжесвидетелей казались людьми вполне нормальными. Они жили в симпатичных домах, украшенных банками из-под печенья в форме плюшевых мишек и вышивками «Дом, милый дом». Родная кровь. Ради родных люди готовы почти на все, даже если приходится предавать собственные принципы, даже если они рискуют оказаться в тюрьме.

Сьюзен пролистала досье до конца. Алиби Николов ее не убедило. Предъявили ли Уэйн и Мэри квитанции за бензин или чеки за еду, чтобы подтвердить поездку? Давал ли показания кто-либо, кроме семьи Мэри? Ничего существенного, чем можно было бы подтвердить или опровергнуть факт поездки, представлено не было. Возможно, в душе Мэри считала, что искупила ложь, позднее отравив мужа. Сьюзен хотелось бы прямо спросить Мэри об алиби, но это было невозможно. Эд и ФБР мгновенно узнали бы о том, что она сует нос куда не следует.

Изучая досье, разложенные перед ней на полу, Сьюзен качала головой. У ФБР влияние, базы данных, Куантико, и все же она могла подойти ближе, чем они, к идентификации первой жертвы Фермы смерти после всего лишь часа копания в старых коробках в подвале полицейского участка. ФБР, очевидно, даже не подумало о проверке архивных записей; судя по всему, сюда вообще не приходили неделями и даже месяцами. Ее туфли оставили следы на полу, так много там было пыли.

Но…

Возможно, она забегает вперед. Она ничего еще не доказала.

И есть проблемы.

Сьюзен побарабанила пальцами по подбородку. Проблема номер один: если она действительно вышла на что-то важное, то как оправдаться перед начальством за получение информации, которую ей запретили искать?

Проблема номер два была намного серьезнее: чтобы доказать свою теорию, ей понадобится ДНК, образцы от Ленни (если Мальчонка в комбинезоне — это Ленни) и Милтона как единственного живого родственника.

Проблема номер три: слишком много предположений с ее стороны. Прежде чем обращаться к начальству со своими теориями, ей нужно добыть аргумент повесомее хлипкого алиби из шестидесятых.

Глава 23

В целесообразности обращения к властям Эрик засомневался, когда уже поднимался по ступенькам к зданию полицейского участка. Он видел по телевизору немало полицейских сериалов, чтобы знать, что обычно именно те, кто просто добивается внимания к себе, обращаются в полицию с так называемой эксклюзивной информацией, которая, по их утверждениям, обязательно поможет раскрыть чертово дело!

Не то чтобы Эрик собирался делать такого рода заявления. Он просто хотел поделиться тем немногим, что узнал сам. Он понимал, что выглядит нелепо, и чувствовал себя карикатурой на шизофреника, явившегося в участок со своими полусырыми теориями, но он не знал, что еще делать. Так или иначе, ему нужно было найти способ заставить этих незваных гостей, эту жуткую нежить уйти и оставить его в покое, прежде чем они спровоцируют полномасштабный рецидив.

Кроме того, он мог, возможно, помочь спасти жизнь бедного ребенка. Милтона. Мертвый мальчик в его кошмаре велел найти Милтона, который, вероятно, страдает от рук этого педофила-насильника Джеральда Никола. Эрик много думал об этом по дороге сюда и в конце концов пришел к выводу, что его (видения? галлюцинации? кошмары?) прозрения каким-то образом связаны с Фермой смерти. Только это и имело смысл, хотя в целом не наблюдалось никакого смысла: и крики, которые они с Джейком слышали возле поля, и репортаж в выпуске новостей, который он видел по телевизору, указывали на Ферму смерти. Почему он? Человек, абсолютно никак не связанный ни с фермой, ни даже с Калифорнией, если уж на то пошло?

Как заставить полицию поверить в пропавшего ребенка? Это могло стать самым большим препятствием для Эрика, тем более что он и сам с трудом в это верил. Кроме того, у него не было никакой конкретной информации, подкрепляющей его утверждения. Помогло бы, конечно, если б мальчик-труп сказал, где найти Милтона, или намекнул, как давно он пропал. Назвал возраст. Описал, как выглядит.

Предстояло также объяснить, каким образом Эрик получил информацию. Самая правдоподобная история, которую он мог состряпать для полиции, заключалась в том, что иногда во время сна у него бывают видения, посредством которых ему поступает ценная информация о важных событиях. И это было наименее безумное объяснение, которое он смог придумать, хотя даже для него самого оно звучало неубедительно.

«Может быть, они купятся на это», — успокаивал себя Эрик.

(Вот уж нетушки.)

«Нет, — с тяжелым вздохом подумал Эрик, — никоим образом».

На улице было прохладно, но на лбу у него, под линией волос, выступили капельки пота. Эрик остановился на второй ступеньке сверху и бросил тоскливый взгляд через плечо на свой джип, припаркованный ярдах в пятидесяти от участка, в конце улицы. Сунул руку в карман пиджака, нащупал ключи и звякнул ими. Если б только…

С глубоким вздохом Эрик открыл толстые стеклянные двери участка и вошел в тепло, слишком душное, чтобы быть комфортным. Он сильно вспотел, рубашка неприятно липла к спине и подмышкам. Он сжал ключи, чтобы не свалиться без чувств, и мир вернулся в фокус.

— Ничего не случится, — пробормотал Эрик и облизал губы. Он дважды почистил зубы, но так и не смог избавиться от привкуса сладкого лимона во рту. И, что забавно, не помнил, чтобы ел что-то, содержащее лимон, в последние недели.

В помещении было тесно, интерьер — уродлив. Все выглядело старым, несвежим, как в доме, который не проветривали десятилетиями. Общее впечатление — серость и неприветливость, хотя, возможно, именно так и положено выглядеть полицейскому участку. Сделайте все слишком милым, и преступникам захочется сюда.

Эрик подошел к угрюмой женщине, сидевшей за главным столом; не будь она единственной, он пошел бы к кому-нибудь другому. Эта особа была крупная, плотная, с тусклыми каштановыми волосами, собранными в такой тугой пучок, что лоб сиял натянутой кожей. Как и сам участок, она отнюдь не располагала к общению. Судя по бейджику, ее звали Терри, но оставалось неясным, фамилия это или имя.

— Да? — Она нахмурилась, не поднимая глаз от каких-то документов, которые как бы просматривала. В тоне, каким это было произнесено, звучало явное «а не пойти бы вам отсюда?».

Не так давно Эрик подслушал, как электрик в Филадельфии сказал, что прочное историческое здание, в котором он прокладывал новую проводку, «построено как кирпичный сортир». Эта характеристика как нельзя лучше подходила и к сидящей за столом женщине — кирпичный сортир.

Поскольку Терри была не из тех, кто снисходителен к пустой болтовне, Эрик обошелся коротким заявлением:

— Я здесь насчет… э… Фермы смерти.

Она все еще не подняла глаз.

— Пресса?

— Нет, — сказал Эрик и нервно усмехнулся. — Я здесь, потому что у меня есть кое-какая информация по этому делу.

Он таки заставил ее поднять глаза и окинуть его беглым взглядом. Похоже, увиденное не произвело на нее особого впечатления.

— Точно?

Эрик выдержал ее взгляд.

— Да. Точно.

Терри лениво указала на длинную скамейку слева от нее, где сидели около дюжины других обеспокоенных граждан.

— Они с тем же, — ехидно сказала она. — Вам придется подождать. Это может занять несколько часов.

— Хорошо. — Эрик улыбнулся ей, и Терри закатила глаза.

— Мне нужно ваше удостоверение личности, — бросила она с вызовом, как будто ожидала, что смутит его этой просьбой.

— Никаких проблем. — Эрик протянул свои водительские права.

Терри нахмурилась, глядя на них. Казалось, само их существование вызывает у нее раздражение.

— Вы все еще живете в Пенсильвании?

— Я только что переехал сюда.

— Если вы живете здесь постоянно, вам нужно получить калифорнийское удостоверение личности. Не сделаете в установленный срок, вас оштрафуют.

— О, — сказал Эрик. — Не знал.

Терри пожала плечами. Мол, дело твое.

Она коротко объяснила, как заполнить анкету. Эрик сделал, как ему было велено, и сел на скамейку, кидая украдкой взгляды на других, которые тоже ждали своей очереди. Большинство из них не казались слишком уж странными, но тем не менее имелись в этой компании чудаковатые типы, хотя, пожалуй, такой вывод был слишком смелым для человека, собирающегося заявить, что у него бывают пророческие сны.

Убивая время, Эрик представлял худшие места, в которых мог бы оказаться в этот самый момент. Глубоко под землей, в канализации. На скотобойне в летнее время. В брюхе акулы. На свадьбе Джима и Мэгги.

Он пожалел, что не захватил с собой книгу.

Примерно через час к нему наконец вышли. Женщина. В форме она выглядела настолько по-другому, что поначалу он не узнал ее, но когда подошел достаточно близко и посмотрел в красивые голубые глаза, понял.

Женщина из «Луны».

Женщина Мечты Сьюзен.

Глава 24

Дерьмо.

Он совершил огромную ошибку. Может быть, еще получится сбежать до того, как она узнает…

— Эй! — Она улыбнулась, как старому другу. — Эрик-барабанщик, да?

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

— Ну да. — Он улыбнулся в ответ, изо всех сил желая, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком и полностью, и сделал вид, будто только сейчас вспомнил ее имя, словно и не думал о ней едва ли не каждый час с момента их встречи. — Сьюзен, верно? А я и понятия не имел, что ты полицейская…

— Похоже, мы так и не дошли до этого прошлым вечером, да? Мне позвонили, пока вы, ребята, играли, так что пришлось уехать. Облом.

Он кивнул:

— Да, облом. А так хотелось поговорить…

— Мне тоже. — Она слегка покраснела.

(Посмотрим, захочется ли ей трепаться с тобой, когда она услышит о мертвом ребенке.)

Сьюзен посмотрела на планшет, который взяла у Терри.

— Я бы подумала, что ты преследуешь меня, являясь ко мне на работу таким вот образом, — пошутила она. — Но здесь говорится, что у тебя есть информация по этому делу?

Эрик лихорадочно ломал голову в поисках выхода. Если он останется, эта потрясающая женщина наверняка подумает, что он не в своем уме. Но если уйдет, мертвый ребенок продолжит преследовать его, и тогда он совершенно точно рехнется. Эрик никак не мог знать, что именно случится на самом деле, но чувствовал, что так и будет.

Может, притвориться, что у него обморок? Нет, если он отключится надолго, они могут вызвать самую настоящую «Скорую помощь».

Она одарила его легкой улыбкой, потому что он все еще не дал ответ на простой вопрос.

— Это не то чтобы информация как таковая, но…

— Но? — Сьюзен уже не улыбалась, смотрела на него хмуро.

— Это то, что может быть кстати, — быстро добавил Эрик. — Но если у вас, ребята, такой напряг… — Он демонстративно огляделся, как будто внезапно осознав, насколько они заняты. — Знаешь, может быть, мне уступить тем, у кого есть реальная информация, и…

— Эй, в нашем деле никогда не знаешь, что может помочь, — весело заметила Сьюзен. Улыбка вернулась, хотя и потускнела. — И ты ждал своей очереди, как и все остальные…

— А ты займешься мной?

— Конечно. ФБР поручило нам помогать в этом деле, вести сбор информации.

— Отлично. — Твою мать.

Сьюзен помахала перед ним планшетом. Они перекинулись еще парой фраз, пока шли по узкому коридору, заканчивающемуся душной комнатой в задней части здания. В комнате стояли длинный стол и три складных металлических стула. Эрик сел на один из них, подвинул его к столу и вздрогнул — ножки противно царапнули по полу.

Сьюзен предложила ему кофе, от которого он отказался, потому что и так уже сильно нервничал, а затем села напротив.

— Это всегда так проходит? — поинтересовался Эрик

Она рассмеялась.

— Вовсе нет. Обычно и не скажешь, что у нас открыто. Участок маленький, но теперь, когда здесь ФБР… ну, ты сам видел. Люди приходят и уходят. После каждого очередного выпуска новостей здесь собирается целая толпа. — Она подалась вперед, как будто собиралась поделиться конфиденциальной информацией. — Ничто так не выявляет сумасшедших, как вот такая трагедия вроде нашей. Слышала, сейчас кадры с Фермы смерти показывают в Британии. Хотелось бы хоть раз увидеть в международных новостях что-то хорошее про Америку…

Эрик откашлялся.

— Те, что там сидят, сумасшедшие?

Сьюзен откинулась назад.

— Каждый хочет как-то поучаствовать. Мы получили кучу сообщений о Джеральде Николе от людей, которые говорят, что знают его самого и знают, куда он сбежал.

— Я с ним не знаком. Заявляю, чтобы не считаться сумасшедшим. — Хотя Эрик и сказал это в шутку, прозвучало так, словно он пытается оправдаться.

Сьюзен, как будто внезапно вспомнив, что Эрик пришел по официальному делу, выпрямилась и посмотрела на планшет.

— Хорошо, так что у тебя?

Эрик вздохнул и наконец решился встретиться с ней взглядом. Дальнейших вариантов было всего два: плохой и еще хуже.

— Позволь для начала предупредить: то, что я собираюсь тебе сказать, покажется более чем немного странным. Хочу, чтобы ты поняла, что даже я понимаю, насколько это ненормально.

Она усмехнулась:

— О’кей.

— Так вот… я… иногда… — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Иногда мне снятся сны.

Она скептически посмотрела на него своими голубыми глазами.

— Сны.

— Вижу, ты начинаешь думать, будто я один из этих сумасшедших…

— Нет!

— Пожалуйста, просто выслушай меня.

Сьюзен сцепила руки на столе.

— Эрик, я могу заверить тебя: что бы ты ни сказал, оно не будет и вполовину таким же безумным, как некоторые другие вещи, которые мне довелось слышать сегодня.

— Вот как?

— Можешь мне поверить, — сказала она. — Около часа назад я разговаривала с парнем, который утверждал, что его домашний попугай сообщил ему, что Джеральд прячется в округе Ориндж, и нам нужно отправить патрульную машину на остров Бальбоа без промедления — так и выразился, без промедления, — потому что Джеральд скрывается на яхте, выдавая себя за миллионера.

Эрик отрывисто хохотнул, почувствовав себя чуточку лучше.

— Не могу сказать, что в последнее время разговаривал с какими-либо животными.

— Вот и хорошо. — Сьюзен ободряюще улыбнулась. — Видишь, ты уже в более выигрышной ситуации.

— Я также хочу, чтобы ты знала, — добавил Эрик, — что я не ищу похвалы или чего-то еще за свою информацию. На самом деле я бы предпочел, чтобы мое имя оставалось в стороне от всего этого. Я только что начал работать в колледже и не пытаюсь поднимать волну.

Сьюзен кивнула:

— Я сделаю все, что в моих силах, но ты же понимаешь, что нам придется сохранить твою информацию?

— Конечно, конечно, — сказал Эрик. — Я только имел в виду, что не ищу внимания и не хочу становиться каким-то звездным свидетелем или как это называют…

— Почему бы тебе просто не рассказать мне, что ты знаешь?

— О’кей. — Он потер подбородок, надеясь изобразить искренность. — Как я уже упоминал, иногда мне снятся сны. И нередко эти сны сбывались так, что тем или иным образом помогали людям.

Она нахмурилась.

— Помогали людям? Например, как?

— Как… — Он притворился, что вспоминает. — Ну вот, однажды мой приятель… Тони… улетал в Новую Зеландию. Он уже начал собирать вещи, когда сообразил, что понятия не имеет, где его паспорт. До рейса оставались сутки, так что он был в бешенстве, понимаешь? Ни паспорта, ни отпуска. Тони только что весь дом не перевернул вверх дном, искал его повсюду, но не нашел.

— Продолжай, — сказала Сьюзен, сохраняя бесстрастное выражение лица.

И чем это я закончу? Эрик задумался. Он, конечно, знал парня по имени Тони — отца Мэгги из Теннесси, — но вряд ли кто-то назвал бы его путешественником. Энтони Снайдер был из тех, кто ценит стейк и картошку с большим количеством кетчупа, воскресный футбол, распродажи в «черную пятницу» и гордится тем, что считает любой сыр, кроме чеддера, экзотикой. Эрик сомневался, что Тони смог бы даже найти Новую Зеландию на карте, если б не его одержимость «Властелином колец»[28].

Он продолжил:

— Я пошел домой после встречи с Тони в тот день и вздремнул — он все еще искал свой паспорт, когда я уходил. В общем, пока спал, мне приснилось, что паспорт Тони лежит под ковриком в машине.

— Под ковриком в машине?

Эрик изобразил в воздухе прямоугольник.

— Ну, знаешь, такая резиновая штуковина, которую кладут в машину, чтобы не пачкать пол.

— Ага, так и подумала.

— Проснувшись, я позвонил Тони. Как и тебе сейчас, сказал, что это прозвучит безумно, но у меня такое чувство, что его паспорт в машине под ковриком.

— И он там лежал?

— Да. — Эрик сам не ожидал, что его история прозвучит так естественно, хотя каждое слово в ней было полной чушью. — Он вышел к машине и проверил, пока я оставался на связи. Оказалось, что за несколько недель до этого он потерял водительские права, поэтому использовал паспорт в качестве удостоверения личности. Тони ездил на кабриолете с опущенным верхом и беспокоился, что кто-нибудь украдет паспорт из машины…

— Поэтому засунул его под коврик, — закончила Сьюзен.

— Верно. Он совсем забыл об этом, потому что в тот день по почте пришли его новые водительские права. — Эрик пожал плечами. — Вот как помог мой сон.

— Да… целая история, — сказала Сьюзен совсем не сердито.

— Вот и я о том. Иногда такое со мной просто случается. Понятия не имею, почему, но так бывает.

Сьюзен щелкнула ручкой.

— Значит, тебе приснился сон об этом деле?

— Может быть. Я так думаю. — Эрик откинулся на спинку стула, чтобы не выглядеть напряженным. — В последнее время мне снятся сны о маленьком мальчике.

— Маленький мальчик, — повторила Сьюзен, записывая. — Можешь описать его немного подробнее?

— Конечно. Ему лет пять или шесть, каштановые волосы, голубые глаза. Много веснушек.

— Хорошо. Продолжай.

— В моих снах он всегда носит одну и ту же одежду — синий комбинезон.

Сьюзен остановилась.

— Синий комбинезон, говоришь? Типа джинсовый?

— Да. Знаешь, такой надел бы ребенок с фермы. Но выглядит одежда старой. Да, деним есть деним, но этот почему-то заставляет думать о прошлом, примерно том времени, которое показано в сериале «Предоставьте это Биверу»[29].

— Ты сказал «всегда». Сколько раз он тебе снился?

Эрик сделал вид, что обдумывает вопрос.

— Ну, я не знаю… два или три раза.

Сьюзен сделала еще несколько пометок.

— И когда тебе начали сниться эти сны?

— Они появились еще до того, как на той ферме нашли детей, если ты об этом спрашиваешь. — Эрик нервно рассмеялся. — Должно быть, для тебя это звучит так нелепо…

— Нет, вовсе нет, — сказала Сьюзен, сохраняя зрительный контакт, и Эрик подумал, что она, должно быть, хороша в покере. — Мне просто интересно, как мальчик связан с фермой.

— О, я видел это во сне — ферма на заднем плане… — О’кей, это было в выпуске новостей по телевизору, который включился сам по себе. И еще я слышал, как там кричала толпа детей.

— Правильно.

Эрик сцепил руки на столе.

— Чем больше я говорю, тем больше смущаюсь. — И тем больше беспокоюсь, что потерял все шансы познакомиться с тобой поближе. — Надеюсь, ты не думаешь обо мне плохо…

— Нет, правда, Эрик, ничего плохого я не слышу, — сказала она искренне. — И раз уж беспокоишься о том, что я думаю, значит, ты на самом деле нормален. Психи, те не останавливаются и не задумываются, насколько безумно звучат их рассказы.

— Спасибо за доброе слово, — сказал Эрик. Интересно, что бы она подумала, узнав, что всю оставшуюся жизнь он будет принимать таблетки, чтобы справиться с неизлечимым психическим заболеванием? — Я бы, наверное, не пришел, но чувствовал бы себя ужасно, зная, что с бедным ребенком случилось что-то плохое, а я промолчал.

— Хочешь знать, что я думаю? — спросила Сьюзен, и он кивнул. — Я не сомневаюсь, что тебе снились эти сны. Ты кажешься хорошим парнем, и я уверена, что ты действительно хочешь помочь.

— Это все, что я хочу сделать.

— Я верю тебе. — Она потянулась к нему, как будто хотела коснуться его руки, но в последний момент остановилась. — Но, может быть, ты связываешь свои сны с убийствами, потому что видел репортаж об этом в новостях. Ты хочешь помочь, и ты не сумасшедший из-за этого. Ты хороший человек.

Эрик предпочел бы закончить на этом, но он уже зашел так далеко.

— Есть еще кое-что, о чем я тебе не сказал.

Сьюзен щелкнула ручкой.

— И что же?

— Мальчик в моих снах называет мне имя: Милтон.

Сьюзен вскинула голову.

— Милтон?

Эрик кивнул.

— Он сказал мне: «Найди Милтона». Я, конечно, не уверен — это всего лишь предположение, — но думаю, что Милтон может быть одной из жертв Джеральда.

— Милтон, — повторила Сьюзен, записывая имя.

— Это имя тебе что-нибудь говорит? — спросил Эрик.

Она неловко поерзала.

— Я ведь не могу…

Эрик поднял руки в знак понимания.

— Да, полагаю, вам действительно не разрешается говорить. Это совершенно нормально.

— Хорошо. Итак, маленький мальчик в джинсовом комбинезоне и кто-то по имени Милтон, — резюмировала Сьюзен. — Что-нибудь еще?

— Еще пара вещей, хотя я не могу представить, что они могут означать, — сказал Эрик. — Во-первых, женщина. Симпатичная, чуть за двадцать… Одета как хиппи.

Сьюзен с непроницаемым лицом подняла руку и потерла затылок.

— Что насчет нее?

— В том-то и дело, что я не знаю. Я видел все это только во сне, и все так рассеянно, так… бессмысленно, понимаешь? Но я думаю, что она может быть каким-то образом связана с этим. Не знаю. — Эрик пригладил ладонью волосы. — Да. И числа — двадцать два и двадцать три… Не могу представить, что они могут означать.

— Почему именно эти цифры? — осторожно спросила Сьюзен.

— Понятия не имею. Но, видя, как ты сжимаешь ручку, догадываюсь, что они важны.

— Я…

— Конечно. Ты не можешь сказать. Ну хорошо. И последнее: джеки — такие, знаешь, металлические штучки, которые используются в детской игре? И красный мячик.

Сьюзен села очень, очень прямо.

— Мм-хмм…

Эрик поднял глаза к небу и вздохнул.

— Да, безумие, я понимаю…

Но Сьюзен не выглядела так, будто считала это безумием. Она выглядела так, будто сзади подкрался призрак и дохнул ей в затылок. Так, будто ей хотелось с криком выбежать из комнаты.

Глава 25

Наконец-то! Наконец-то ее включили в дело Фермы смерти (пусть даже и косвенным образом). Однако продолжать работу с населением Сьюзен была пока не готова. Она вернулась к столу и еще раз просмотрела записи, сделанные во время запутанного интервью с Эриком Эвансом. Несмотря на то что на самом деле она не купилась на его сказку про экстрасенсорный сон, оставалось непонятным, как он получил изложенную информацию, если только не заплатил какому-то фэбээровцу или кому-то в морге. Такой вариант представлялся маловероятным, учитывая, насколько громким было это дело.

Сьюзен взяла горсточку «Скиттлз», сунула в рот и задумчиво захрустела. Хотя рассказ вызвал недоумение и поставил ее в тупик, было в нем и кое-что хорошее: он давал ей повод обратиться к начальству и изложить свои идеи.

Благоразумнее было начать с Эда.

Глубоко вздохнув, Сьюзен вошла в комнату отдыха. Как она и ожидала, Эд был там один, снова читал «Перрик уикли» и потягивал кофе. Чтобы он не почувствовал ее нервозности из-за информации, она шумно выдохнула и тяжело плюхнулась на стул напротив него — для пущего эффекта.

— Это тебя куку-бананы так раззадорили? — спросил Эд. Куку-бананами он называл всех, у кого поехала крыша, и у Сьюзен этот термин неизменно вызывал смешок

— Запашок у них чудный — это точно. А еще я заметила, что их вонь коррелирует с уровнем безумия. Чем сильнее вонь, тем безумнее клиент, — с кислым видом сказала она и постучала пальцем по газете. — Что-нибудь хорошее?

— То же дерьмо, только пахнет по-другому. — Шеф так и сыпал остротами. — Здесь и про тебя, и про того парня из «Ар-энд-Джи». — Эд приподнял уголок газеты, показывая Сьюзен статью. Губы его тронула тень улыбки. — Того, у которого язык заплетается, когда ты рядом. Гейб, да?

Сьюзен закатила глаза.

— Ты бы сходила с ним куда-нибудь.

— Это еще зачем?

— Затем, что ты ему нравишься

— И?.. Тому грязному мяснику я тоже нравлюсь. Мне что, и с ним встречаться? — съязвила она, фыркнув.

— Если это означает бесплатные стейки, конечно. — Эд изогнул брови, чтобы показать, что он шутит.

Сьюзен хмыкнула и потянулась за газетой.

Эд отодвинул газету подальше от нее.

— Что не так с Гейбом?

— С Гейбом все в порядке. Мне это просто неинтересно.

— Откуда ты знаешь, если с ним не встречалась? Ты никогда никого не найдешь, если не перестанешь быть такой чертовски придирчивой.

— Может быть, я не хочу никого искать, — уперлась Сьюзен. — У меня нет на все это времени. Отношения мне нужны, как дырка в голове.

— Я и не говорю, что ты должна выйти замуж за этого парня. Но тебя не убьет, если ты сходишь с ним на свидание.

— Это говорит человек, который однажды сказал, что я всегда должна быть разборчивой в том, с кем встречаюсь, потому что…

— В конечном итоге и замуж выходят за того, с кем встречаются. Я знаю. И это правда.

— О’кей.

— Я только имею в виду, что тебе следует постараться чаще выходить куда-то.

— Я выхожу, — сказала Сьюзен без особой, впрочем, уверенности.

— Неужели? — Эд скрестил руки на груди. — Когда у тебя было последнее свидание?

Сьюзен поджала губы.

— Примерно так я и думал.

Сменив тему — она еще не набралась смелости, чтобы изложить истинную причину своего прихода, — Сьюзен перегнулась через плечо Эда и просмотрела заметку.

— Похоже, они просто повторяют одну и ту же историю.

— Да. И даже ее излагают неправильно.

Сьюзен увидела возможность и тут же воспользовалась ею.

— Кстати… Там ведь ничего не говорится об общем числе найденных тел?

— Они все еще говорят о четырнадцати.

— То есть семерых не хватает.

Эд кивнул.

— ФБР придерживает эту информацию. — Он отложил газету. — А ты откуда знаешь, что на данный момент найдено двадцать одно тело?

— Пока ты не разозлился: я всего лишь делала свою работу, — быстро заговорила Сьюзен.

— Как это?

Сьюзен поняла, что уже поздно. Эд выглядел по-настоящему взбешенным и мог вот-вот перестать контролировать гнев.

— ФБР попросило поработать с населением, собрать информацию.

— И что?

— То, что я не хотела тратить ваше время — или время ФБР — на то, чтобы сообщить вам потенциально достоверную информацию, не проверив сначала некоторые факты.

Она не стала упоминать, что проверила некоторые факты в архиве еще до прибытия Эрика Эванса.

Эд слушал ее, недоверчиво щуря глаза. Тем не менее гнев его, похоже, рассеялся. Не совсем, но достаточно.

— Ладно, так что за информацию ты получила?

Сьюзен побарабанила пальцами по столу.

— Звучит очень странно, но ко мне приходил парень и сказал, что ему приснился сон, в котором он видел ферму и два числа — двадцать два и двадцать три.

Эд хмыкнул:

— Ему это приснилось? Насколько плохо от него пахло? — Он пренебрежительно махнул рукой и потянулся за газетой. — Я думал, у тебя что-то действительно ценное.

— В том-то и дело, — быстро сказала Сьюзен и покачала головой. — Он не казался сумасшедшим.

— По-настоящему сумасшедшие никогда на сумасшедших не похожи, Марлан.

— Нет, я имею в виду, что он нормальный. Он профессор в колледже, и одет был хорошо, знаете ли, и не вонял, как мусорный контейнер. Симпатичный, интересный. — Сьюзен расстроенно почесала плечо. — Он просто казался таким искренним…

Эд сложил газету и отодвинул ее в сторону.

— Ты в него влюбилась или как?

— Нет! Конечно, нет. — Может быть. Да. — Он также сказал, что хотел бы, чтобы его имя не упоминалось. Судя по тому, что я видела, настоящие сумасшедшие всегда хотят признания; они скажут что угодно, лишь бы их имена появились в печати. Но Эрик, он действительно казался немного смущенным из-за того, что пришел.

— Эрик, да? — Эд отпил глоток кофе. — Так почему же тогда Эрик пришел?

Эд вел себя пренебрежительно, чего Сьюзен и ожидала. Он выслушает ее, но это не значит, что услышит. И все же это лучше, чем гнев, подумала она.

— Он сказал, что никогда не простит себе, если с ребенком случится что-то плохое, потому что он молчал.

— Как трогательно…

Сьюзен проигнорировала сарказм.

— Он также сказал, что во сне видел джеки и мячик для них.

— И что?

Сьюзен с трудом поборола раздражение.

— Джеки и мячик были найдены на одном из тел. — Она скрестила руки на груди. — И я точно знаю, что эта информация не была обнародована.

Эд поджал губы.

— И как же ты об этом узнала?

Дерьмо.

— Ну, ты же знаешь… Люди говорят — не затыкать же уши. — Она посмотрела на него с притворной невинностью, широко раскрыв глаза.

— Будешь влезать куда не следует — накликаешь беду себе на голову.

— Я никуда не влезаю. Обычная проверка фактов. — Сьюзен подняла плечи и выпятила губы. — Эй, я ничего не могу поделать с тем, что мне говорят люди.

— Просто следи за собой, — посоветовал Эд и более суровым тоном добавил: — Я не хочу снова заводить с тобой этот разговор. Ты должна услышать меня: прекрати вмешиваться и позволь ФБР делать свое дело. Я слишком много работал и слишком близок к пенсии, чтобы еще и ты доставляла неприятности. Мне нужно подумать о своей пенсии — и о том, как ее потеря повлияет на Ширли и детей, — поэтому я не позволю тебе подвергать ее опасности из-за этого твоего абсурдного крестового похода против Джеральда Никола.

— Понятно. — Сьюзен встала и налила себе чашку кофе, чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Вернувшись потом за стол, она небрежно сказала: — Но разве не странно, что Эрик знал об игре? Знал про джеки и мячик?

— Сьюзен…

— Эй, ты сказал мне больше не вмешиваться. Я спрашиваю тебя о том, что я уже узнала. — Сьюзен крепко сжала кружку пальцами. Эд, несомненно, был самым упрямым человеком из всех, кого она знала, и это огорчало, учитывая, что он ее босс. Он был хорошим человеком, но привык делать все по старинке и не желал мыслить нестандартно, что ужасно раздражало.

— Хмм… Правильно. — Эд вздохнул, смирившись.

— Больше никаких вопросов по делу, — пообещала Сьюзен. По крайней мере, никаких вопросов к Эду. — Итак… как ты думаешь, что это значит?

— Черт возьми, Марлан, в деле замешаны дети, так что этот Эрик просто угадал насчет игры.

— А как насчет чисел — двадцать два и двадцать три? В настоящее время в морге находится двадцать одно детское тело, но в новостях по-прежнему сообщают, что их четырнадцать. Тебе не кажется странным, что он упомянул числа, которые следуют сразу за нынешним?

— Я думаю, это притянуто за уши, — сказал Эд. — Даже если ФБР ничего не говорит, это не значит, что местные тоже молчат. Может быть, он знает кого-то, кто дает ему информацию об этом деле.

— Он только-только переехал в наш город, так что я сильно сомневаюсь. — Сьюзен покачала головой. — Не знаю, слишком много совпадений…

— Хочешь сказать, слишком дерьмово это выглядит?

Сьюзен проигнорировала выпад шефа.

— Есть еще кое-что. Эрик сказал, что в его снах появляется мальчик в комбинезоне. Мальчик, которого я нашла у телефонного столба, был в комбинезоне.

Эд закатил глаза.

— Посмотри вокруг! Мы в сельской местности.

С таким же успехом Сьюзен могла бы разговаривать с кирпичной стеной.

— Он также упомянул имя — Милтон. Эрик подумал, что, может быть, это имя одного из пропавших детей. Ничего не напоминает?

— Тебе ФБР говорит столько же, сколько и мне, — сказал Эд, но глаза отвел.

— Милтон Линкольн — брат Ленни Линкольна, мальчика, который исчез в шестидесятых.

— Как ты это узнала? — напряженным голосом спросил Эд. — С кем именно разговаривала?

Сьюзен покачала головой:

— Дело не в этом. Я по-прежнему думаю, что Мальчонку в комбинезоне зовут Ленни Линкольн, и я сказала об этом после разговора с Мэри Никол, так что это не какая-то новая теория, которую я сейчас придумала.

Эд снова злился.

— Мы с этим закончили?

Сьюзен подумала, что и ей пора бы уже обидеться. Почему Эд вообще появляется на работе? Она даже не дошла до женщины, которую видел во сне Эрик, но теперь упоминать о ней не имело смысла. Это только еще сильнее разозлило бы Эда.

— Но вы ничего мне не сказали, шеф. Есть какие-нибудь мысли?

— Вот мои мысли: ты принимаешь за откровение бред сумасшедшей старухи и еще более сумасшедшего незнакомца. — Эд откинулся на спинку стула и сокрушенно покачал головой. — Я думал, что научил тебя чему-то хорошему. А теперь начинаю немного бояться за тебя, девочка. Как это все отразится на твоей карьере?

Сьюзен решила не испытывать судьбу.

— Я ценю вашу заботу.

— Хорошо, — сказал Эд, успокаиваясь и ковыряя заусеницу на большом пальце. — Так ты действительно хочешь знать, что я думаю?

Вообще-то нет.

— Конечно.

— Я думаю, что этот парень, Эрик, мутит воду.

— Но с чего бы ему это делать? У него нет для этого никаких причин. Ему есть что терять, в отличие от тех психов. — Она ткнула большим пальцем через плечо. — Он только что переехал в город, у него хорошая работа. Зачем ему было рисковать?

— Вот уж понятия не имею. Кто знает, почему люди совершают хотя бы половину того, за что мы их арестовываем?

Сьюзен со скрипом отодвинула свой стул от стола. Может быть, Эд прав, и она купилась на историю Эрика только потому, что он ей понравился.

— Хорошо, что ты хочешь от меня, Марлан? — уже другим, чуть более мягким тоном спросил Эд. — Попросить ФБР, чтобы вызвали этого парня, Эрика, для допроса? Думаешь, он что-то замышляет — может быть, в сговоре с Джеральдом Николом?

Сьюзен быстро покачала головой:

— Нет! Боже, нет, ничего подобного. Я просто хотела, чтобы ты выслушал меня, вот и все.

Эд допил остаток кофе одним большим глотком.

— Я мог бы быстро проверить биографию этого парня, если тебе от этого станет легче. Могу воспользоваться моим допуском, у меня высокая степень.

Теперь они наконец к чему-то пришли.

— Тебя не затруднит?

— Затруднит, но я все равно сделаю.

Сьюзен усмехнулась:

— Я когда-нибудь говорила, что ты лучший?

— Говорила, но можешь повторить, — сказал Эд. — И серьезно тебя предупреждаю: перестань совать нос не в свое дело. Я проверю этого парня только потому, что с ним что-то не так. Может быть, если я смогу заставить тебя увидеть то же, что вижу я, ты все это бросишь. Во всяком случае, это должно прекратиться. Я серьезно.

— Хорошо. Я тебя поняла, — кивнув, согласилась Сьюзен, так и не приняв его слова близко к сердцу.

Глава 26

В ту ночь Сьюзен снова не спалось; в голове крутились разговоры с Эриком, Эдом и Сэлом, не давая покоя. Больше всего раздражало нежелание Эда выслушать ее. Она сочла постыдным тот факт, что он не пожелал поговорить с Милтоном Линкольном даже после того, как услышал ее аргументы. Как ни старалась, Сьюзен так и не поняла, какой вред может быть от такого разговора, но Эд, казалось, был в ужасе от одной даже мысли не угодить чем-то ФБР. Вместо того чтобы закончить свою карьеру на высокой ноте, он предпочел просто замолчать. Сьюзен чувствовала себя виноватой из-за своей нелояльности, но ей почти хотелось, чтобы он, при таком отношении к делу, просто ушел сейчас.

Было также несколько деталей, касавшихся Мальчонки в комбинезоне, которые беспокоили ее, и первая, самая обескураживающая: почему тело перенесли? Почему именно его, а не других? И Ленни ли он Линкольн?

Затем шли заявления Эрика. Из двадцати одного ребенка, которых он, по его утверждению, видел, выделился только один Мальчонка в комбинезоне. Почему? И откуда он мог знать о той женщине? Эд определенно считал профессора сумасшедшим, но Сьюзен не была в этом уверена — и не потому, что он ей нравился.

По работе Сьюзен сталкивалась с самым разным брехлом, которого вполне хватило бы на три жизни, и у Эрика не было ни одного характерного признака принадлежности к этому типу. Он не стремился к известности. Не пытался использовать свою информацию (какой бы расплывчатой она ни была) в качестве инструмента торга, чтобы избежать наказания за совершенные ранее преступления. И, самое главное, признавал, что его заявление представляется безумным.

Придя на работу, Сьюзен обнаружила Эда у ее стола. Она снова почувствовала себя виноватой, и до нее снова дошло, как раздражает его присутствие, тем более что сам шеф пребывал, казалось, в приподнятом настроении.

— А, вот и ты, — сказал он, когда она подошла. В руке он держал досье, которым теперь торжествующе размахивал над головой. — Я говорил? Говорил или нет?

— Говорил что?

— Твой приятель — куку-банан.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Сьюзен, протягивая руку за папкой. — Какой приятель?

Эд отступил, не отдавая ей папку, и, лизнув большой палец, сделал вид, что роется в бумагах, явно рассчитывая насладиться предоставлением той информации, которой располагал. Наконец он прочистил горло и расправил плечи.

— Эрик Эванс был арестован в Массачусетсе в две тысячи третьем году за пьянство и нарушение общественного порядка.

Сьюзен нахмурилась.

— И что? Один арест по пьяни не означает, что у человека непорядок с головой.

— Я еще не закончил. Доставив дебошира в участок, полицейские поняли, что он не был пьян, и отправили его в отделение для душевнобольных.

— Не может быть!

— Да, может. Парень забыл принять свои лекарства в тот день или что-то в этом роде. — Эд махнул рукой. — Он — шизик.

Сьюзен потянулась за досье, и на этот раз Эд не противился. Она прочла несколько строк и покачала головой.

— Дерьмо.

— Можешь сама убедиться. Он чокнутый.

— Но он не… — Сьюзен хлопнула себя папкой по бедру. — Не думаю, что он пришел в участок, не приняв лекарства. Говорю тебе, он не показался мне сумасшедшим.

— Кроме его утверждений, что он видит сны с мертвыми детьми.

— О других арестах там ничего не сказано?

— Других я найти не смог, — сказал Эд, забирая у Сьюзен бумаги.

Она склонила голову набок.

— Значит, это был единичный случай?

Эд фыркнул.

— Разве одного недостаточно? Я думаю, ты на самом деле втрескалась в этого парня.

— Я не удостою это ответом, — сказала Сьюзен и поджала губы. На самом деле она хотела сказать следующее: даже шизофреники могут быть экстрасенсами, ведь так?

Сумасшедший или нет, Эрик что-то знал. Возможно, сам того не понимая.

Пока еще.

Глава 27

Эрик переносил уже полностью отреставрированный сундук в спальню, когда телефон запищал от входящего звонка с незнакомого номера. Уж от кого, а от этого человека он ждал звонка в последнюю очередь.

Женщина Мечты Сьюзен.

Она поинтересовалась, можно ли ей заехать к нему через час — показать фотографии пропавших мальчиков, посмотреть, нет ли среди них того, которого он видит во сне. Эрик небрежно ответил, что да, конечно, она может приехать, хотя и не понимал ее мотивы. Похоже, она считала его сумасшедшим. Да и могло ли быть иначе после того, как он заявился с рассказами о снах, найденных паспортах и пропавших детях? Вспоминая об этом визите — а такое случалось частенько, — он каждый раз вспыхивал от смущения.

Едва закончив разговор, Эрик в панике забегал по дому, вытирая пыль и взбивая подушки, запихивая груды грязной одежды (а также разбросанные бумаги и обувь) в корзину для белья. Вообще-то он был человеком от природы аккуратным, но в последнее время немного пренебрегал уборкой, поскольку занялся выставлением оценок, что обычно входило в обязанности его помощника. Теперь помощника у него не было.

Некоторое время назад Эрик дал своим студентам первую контрольную, и большинство из них провалились, несмотря на то, что он каждый день оставался ради них после официальных занятий. В общей сложности только семь студентов потрудились явиться на эти консультации, и, естественно, это были серьезные студенты, которые в дополнительной помощи не нуждались.

Он также резко сократил объем материала и упростил его (хотя никогда бы не признался в этом никому в колледже), понимая, что имеет дело уже не с теми студентами, которые, возможно, намерены сделать карьеру в геологии.

Задание было достаточно простым.

Вопрос: Сколько лет Земле?

Ответ: 4,56 миллиарда.

Вопрос: Сосуществовали ли динозавры и люди?

Ответ: Нет.

Эти факты, по мнению Эрика, должен был знать каждый, кто окончил начальную школу.

Но ответы, которые давали его ученики, были настолько вопиюще тупыми, что Эрик, проверив примерно половину работ, начал всерьез задаваться вопросом, не издеваются ли они над ним.

Ответ: Мы не знаем, сколько лет Земле, так как язык не был изобретен, когда жили первые люди, поэтому у них не было возможности что-то записывать.

Ответ: Люди сосуществовали только с динозаврами, которые стали «знаменитостями», такими как ти-рекс и велоцираптор. (Очевидно, динозавры позаимствованы из «Парка юрского периода».)

И это студенты колледжа? Чему же на самом деле учат детей в наши дни?

Джейк, что неудивительно, сдал на отлично. Формально он выполнил задание на 103 процента, так как правильно ответил на все дополнительные вопросы. (Эрик действительно давал своим ученикам все шансы пройти.) Ах, если бы все они были так же хороши, как и Джейк…

Приводя к приезду Сьюзен в порядок дом, Эрик нервничал так, будто готовился к свиданию. Если подумать, ее визит имел особое значение: впервые после Мэгги он останется один на один с женщиной, которая интересовала его в романтическом плане. Эта мысль одновременно напугала и восхитила его.

Может быть, это был как раз тот толчок, которого ему не хватало. Мэгги бросила его (еще до того, как они расстались), и, возможно, ему давно следовало отплатить тем же… хотя сотрудницу полиции, показывающую фотографии пропавших детей, трудно расценивать как движение вперед.

И все же это начало.

* * *

Сьюзен прибыла на своей патрульной машине на пять минут раньше запланированного времени, в полной форме. Наблюдая, как она идет по дорожке, Эрик представлял, как бы это выглядело, если б она пожаловала с дружеским визитом, в платье и туфлях на каблуках, с дамской сумочкой под мышкой вместо ужасных полицейских папок. Внешне она была полной противоположностью Мэгги — брюнетка против блондинки, миниатюрная против высокой, карие глаза против голубых, — но, на его вкус, ничуть не уступала ей в красоте. Может быть, даже превосходила, потому что не трахалась с Джимом.

— Рада снова видеть тебя, Эрик. — Сьюзен улыбнулась, входя. — Спасибо, что нашел для меня время.

Эрик, чьи нервы расшалились, как никогда раньше, изо всех сил старался, чтобы его голос звучал ровно.

— Я сегодня выходной, так что ты выбрала удачное время. — Он провел гостью в гостиную и предложил выпить. Она согласилась на кофе и предпочла сесть за кухонный стол, где можно было разложить фотографии.

— Вообще-то твой звонок меня шокировал, — признался Эрик, когда они устроились за столом. — Я даже смутился, когда увидел тебя. Ты ведь, наверное, решила, что я сумасшедший… Держу пари, ты никогда бы не догадалась, когда мы встретились в «Луне», что я приду в участок с такой историей.

Она усмехнулась:

— Жизнь полна сюрпризов, да?

— Мне ли не знать.

Она посмотрела на него внимательно.

— Похоже, что какая-то часть твоих снов может оказаться правдой.

— Шутишь.

— Помнишь, как ты сказал, что для дела важно имя Милтон? — Он кивнул, и она продолжила: — Оказывается, ближайшего соседа Джеральда Никола зовут Милтон.

Эрик медленно покачал головой:

— Я понятия не имел. Честное слово.

Сьюзен, казалось, облегченно выдохнула.

— Я верю тебе. И это еще не все.

— Не все? Думаешь, этот Милтон, сосед, имеет отношение к делу? Думаешь, он тоже пострадал от Джеральда?

— Нет, но я вернусь к этому. Сначала хочу показать тебе фотографии, хорошо?

— Конечно. Давай.

Сьюзен открыла одну из трех папок, с которыми пришла, и извлекла стопку из примерно двух десятков фотографий пропавших мальчиков, все соответствующие возрасту и физическому описанию Ленни Линкольна. Она разложила их на столе перед Эриком.

— Не торопись. Посмотри на фотографии внимательно.

Эрик наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть изображения.

— Господи… Все эти дети пропали без вести?

— Боюсь, что так.

Он покачал головой, пробормотав:

— Куда же они подевались?

— Хотела бы я знать.

— Извини, но я не узнаю никого из этих мальчиков, — сказал через несколько минут Эрик. — Я действительно хотел бы помочь тебе. — Он явно расстроился и даже выглядел немножко встревоженным. — Я надеялся, что перестану видеть этого мальчонку, если смогу помочь опознать его.

— Ты имеешь в виду, видеть во сне?

Эрик старался не встречаться взглядом со Сьюзен. Ему очень не нравилось лгать.

— Да, именно так.

— Все в порядке, — успокоила его Сьюзен. — Пусть ты не узнал никого, но это лучше, чем заявить ложное опознание. Иногда люди так стремятся помочь, что почти чувствуют себя обязанными опознать кого-то. Думают, что подведут нас, если никого не опознают, и поэтому выбирают наугад.

Сьюзен убрала фотографии и, достав новую пачку из второй папки, разложила снимки на столе.

— О, — сказал Эрик. — Не знал, что у тебя есть еще.

Она кивнула, внимательно наблюдая за ним.

— Как насчет этих детей? Кто-нибудь знаком?

На этот раз Эрик присматривался дольше.

— Мне жаль, но нет. — Он провел ладонью по волосам и откинулся на спинку стула. — Есть двое похожих, но это не он.

Сьюзен молча собрала фотографии и достала стопку из третьей, и последней папки. Она разложила не больше четверти снимков, когда Эрик вскочил со стула. По коже у него побежали мурашки.

— Он! — Эрик схватил фотографию и повернул так, чтобы Сьюзен могла видеть. Руки у него сильно дрожали. — Это он.

— Ты уверен?

— Могу поклясться чем угодно. Это… Это он. — Эрик потер руки, внезапно почувствовав, что замерзает. — Кто он такой?

— Мальчик по имени Ленни Линкольн. Исчез в начале шестидесятых, когда играл на улице со своим старшим братом. Как зовут брата? Милтон.

У Эрика отвисла челюсть.

— Поверить не могу… — Ему никак не удавалось сформулировать свои мысли, зато внутри нарастало желание закричать. Он изо всех сил пытался найти логическое объяснение происходящему, но не находил, и страх только усиливался. Как он мог видеть ребенка, который мертв уже несколько десятилетий? Если он сходит с ума — если у него снова приступ, один из этих так называемых эпизодов, — как тогда получилось, что Сьюзен подтвердила его утверждения? Он скрестил руки на груди и пристально посмотрел на нее: — Ты ведь не издеваешься надо мной, правда?

— Зачем мне это? — спросила она с серьезным выражением, в котором почти не осталось места для скептицизма. — У меня нет причин обманывать тебя.

Эрик снова сел и осторожно положил фотографию Ленни на стол.

— Пожалуй, что нет.

— Послушай, Милтон живет по соседству с Фермой смерти, и он жил там еще тогда, когда исчез его брат, — продолжала Сьюзен. — Тело Ленни так и не нашли. Считалось, что, может быть, на него напал дикий зверь, который и утащил тело. Джеральд в то время жил на ферме.

В животе у Эрика перекатывался ледяной шар для боулинга.

— Я… я просто не могу… Ты хочешь сказать, что один из детей, которых нашли на той ферме, — Ленни Линкольн? Ты ведь это имеешь в виду, да?

Сьюзен ответила не сразу. Сложив руки перед собой на столе, она негромко сказала:

— Я не говорю, так это или не так, но я должна спросить тебя об этом. Возможно ли, что ты что-то напутал?

Эрик нахмурился.

— Напутал? Как? — Могла ли она узнать о его шизофрении? Весьма вероятно, что да, могла, если покопалась в его истории болезни, хотя ведь считается, что медицинская информация не подлежит разглашению и даже защищена законом.

Если Сьюзен и знала что-то о его болезни, то сообщать об этом не стала.

— Может быть, ты видел фотографию Ленни в интернете или слышал что-то от кого-то в городе? — Эрик ошеломленно уставился на нее. — Я не хотела тебя обидеть или предположить…

— Нет-нет, — сказал Эрик. — То, о чем ты спрашиваешь, вполне логично и разумно. Я просто немного шокирован всем этим. Никогда не думал, что мои… мои сны действительно имеют какое-то реальное отношение к делу.

— Спасибо тебе за понимание. Некоторые, знаешь ли, принимают все слишком близко к сердцу. Но я бы не выполнила свою работу, если б не задавала вопросы такого рода. — Сьюзен помолчала. — Могу я спросить тебя еще кое о чем?

— Валяй.

— На самом деле ведь не было никаких снов, так?

Эрик на мгновение задумался над ее вопросом.

— Нет, — наконец признался он со слабой улыбкой. — Снов не было.

— Тогда что было?

— Честно говоря, не знаю. — Эрик надул щеки и выдохнул. — Я… Послушай, мне трудно это объяснить, потому ты видишь только кусочки и обрывки…

— Так расскажи мне всю историю.

— Это сложно.

— Я вся внимание.

«Я действительно собираюсь это сделать? — подумал он. — Ты уже зашел далеко, но вполне можешь потерять все шансы с этой удивительной женщиной».

— Ладно. Итак, когда мне было девятнадцать, мне поставили диагноз — шизофрения.

— О’кей, — сказала Сьюзен и отпила глоток кофе.

— Вот как? О’кей?

Она тихо усмехнулась:

— Хочешь, чтобы я злилась на тебя?

У Эрика как будто камень свалился с души. Он обнаружил, что и сам немного посмеивается.

— Нет, конечно, нет. Я просто…

— Полагаю, за этим кроется нечто большее, — сказала Сьюзен, слегка пожав плечами. — И, поверь, при моей нынешней работе шокировать меня довольно трудно. Кроме того, у моей матери биполярное расстройство, так что я, в отличие от многих, в этом вопросе не брезглива. У тебя болезнь, и ты тут нисколько не виноват. И теперь у тебя все под контролем, верно? Я имею в виду: у тебя есть этот дом, работа…

— Конечно. Да, довольно долго все было под контролем. — Эрик отхлебнул немного кофе, откашлялся. — Я так долго принимал лекарства, что это стало моей второй натурой. Я не идеален…

— Совершенства никто не достиг.

— Но я также не так уж и болен, если ты понимаешь, что я имею в виду. — Она посмотрела на него немного растерянно, и он уточнил: — Я всегда буду шизофреником, но у меня не всегда будут симптомы.

— Ясно, поняла, — кивнула Сьюзен. — Тогда в чем, собственно, проблема?

Эрик провел рукой над фотографиями на столе.

— Вот в этом и проблема. Я не могу понять, откуда все это знаю. Я никогда не слышал ни о Ленни, ни о Милтоне; я живу в городе всего несколько недель и даже не знаю название улицы, на которой находится Ферма смерти. Все, что я знаю об этом деле, я знаю из новостей, а это не так уж много. В эти дни невозможно включить телевизор и не услышать о розыске того растлителя, Джеральда. И мне даже не пришло в голову узнать у кого-нибудь из здешних об этом деле. Впрочем, и знакомых-то моих в городе можно по пальцам перечесть. У меня нет детей, так что мне не нужно проверять этот квартал на предмет безопасности или что-то в этом роде. Это не та тема, которая меня интересует. — Он на мгновение задумался. — Да, я слышал, как двое моих студентов обсуждали ферму и говорили, как страшно, что она находится так близко к их собственным домам. И все же я просто не могу понять, как…

Сьюзен терпеливо посмотрела на него:

— И твоя первая мысль — это все галлюцинации? Вот почему ты солгал насчет снов.

— Я не знаю, что еще думать.

— Может быть, вообще не думать об этом?

— То есть как?

— Может быть, это всего лишь то, что оно есть, — сказала Сьюзен, пожимая плечом.

— И что же?

— Я понятия не имею, — усмехнулась она и, заметив, что Эрик тоже усмехнулся, продолжила: — Послушай, я совершенно не верю во всю эту шумиху с экстрасенсами и прочим, но и не ставлю под сомнение факты. А факт в том, что ты знаешь что-то, даже если сам этого не понимаешь. Не могу вдаваться в подробности, но в участке ты назвал некоторые детали, которые не могут быть простым совпадением. Очевидно, ты знаешь об этом деле больше других, и этому есть какое-то объяснение.

— Ты не того? Потому что я — да, того. Я — чокнутый. Если б ты видела кое-что из того, что видел я… — Эрик покачал головой и добавил: — И спасибо, что поверила. Уверен, тебе пришлось преодолеть себя, чтобы вообще прийти сюда.

Сьюзен колебалась; в ее полицейском мозгу, казалось, шло сражение.

— Моему боссу не слишком понравилась эта идея, — призналась она. — Вообще-то, меня быть здесь не должно. Вроде как отстранили от этого дела.

— Правда? — Эрик вскинул брови.

— Так что теперь мне придется попросить тебя немножко довериться мне и никогда и никому не говорить, что я была здесь.

— Доверие — это взаимная вещь.

— Вот именно.

Некоторое время оба замолчали, потягивая кофе.

Сьюзен откинулась на спинку стула и негромко рассмеялась.

— А вот теперь мне интересно, не считаешь ли ты меня чокнутой.

— Могу тебя уверить, мне и в голову такое не приходило. Знаешь, человеку, который живет в стеклянном доме[30]… и все такое прочее.

Она засмеялась, потом задумалась.

— Я знаю, что это притянуто за уши и прозвучит совершенно не в тему, но что, если Ленни приходил к тебе, потому что…

Эрик поднял брови.

— Потому что?

Сьюзен состроила гримасу.

— Потому что у него есть сообщение?

Эрик чуть не расхохотался, видя ее до невозможности серьезное выражение лица.

— Сообщение?

— Ты сказал, что в этих видениях — или чем бы они ни были — имя Милтона воспринималось как нечто важное. А если Ленни хочет, чтобы ты нашел Милтона и сказал ему, что он не виноват в исчезновении брата?

Это, конечно, совершенно неожиданно, и все-таки… Разве невероятно? Действительно, почему бы и нет, учитывая, каким образом досталась ему вся информация.

— Откуда у тебя такая идея?

Сьюзен сделала глоток кофе.

— Когда я обсуждала это дело с человеком, занимающимся историей города, он упомянул, что Милтон всегда чувствовал себя ответственным за исчезновение своего брата и, возможно, до сих пор считает себя виноватым.

— Но это же смешно. Они были всего лишь детьми.

— Конечно. Но чувство вины — это нечто особенное, да? Ребенок или нет, Милтон был старшим братом, так что, возможно, он корит себя за то, что не усмотрел за Ленни.

«Джим мог бы поучиться кое-чему у этого Милтона», — с легкой горечью подумал Эрик.

— Я проверила, — добавила Сьюзен. — В таком маленьком городке, как Перрик, местные всегда знают что-то о каждом.

— Естественно.

— В общем, — продолжала она, — Милтон — затворник. Всю свою жизнь он провел на той же ферме, где исчез Ленни, как будто все эти годы ждал, когда брат вернется домой. Никогда не был женат. У него не было детей.

— Похоже, исчезновение Ленни разрушило все его будущее, — прокомментировал Эрик, думая о том, что его нынешнее положение не очень отличается от ситуации Милтона. — Печально.

— Да, печально, — согласилась Сьюзен. — И скоро станет еще печальнее. Милтон смертельно болен. Рак яичек. К этому дню следующего года он, вероятно, будет мертв.

— Как ужасно… Мой отец умер от рака простаты, — сказал Эрик. — Приятного мало.

— О, мне жаль это слышать.

— Спасибо, — машинально сказал Эрик и быстро продолжил: — Так ты думаешь, Ленни хочет, чтобы Милтон ушел с миром, что-то в этом роде?

Сьюзен кивнула:

— Примерно так. Кто знает… Возможно, Милтону будет немного спокойнее знать, что он не потерял Ленни, что тот был похищен.

— Понимаю.

— Доказать, что это тело Ленни, будет достаточно легко, если Милтон согласится предоставить нам ДНК, — сказала Сьюзен. — Что, я полагаю, он и сделает.

— У меня такое чувство, что тебе от меня нужно что-то еще, — настороженно сказал Эрик.

Сьюзен покраснела.

— Неужели это так очевидно? Я надеялась, что ты согласишься пойти со мной к Милтону домой. Ну, потому что ты столько всего видел… Я бы еще раньше сказала, но не хотела просить, пока…

— Пока что?

Сьюзен постучала пальцем по папкам.

— Хотела посмотреть, сможешь ли ты опознать Ленни.

— Конечно, я пойду с тобой к Милтону, — сказал Эрик. — Но не могу обещать, что он поверит всему, что я скажу.

Сьюзен криво улыбнулась.

— Все, что мы можем сделать, это попытаться.

— Так когда ты хочешь пойти?

Сьюзен вытащила ключи из кармана.

— Как насчет сейчас?

— Я только возьму пальто.

Глава 28

Милтон Линкольн оказался не тем, кого они ожидали увидеть, не хрупким старичком с неуклюжей походкой, в мятом кардигане и со скрипучим голосом. Тот Милтон, который открыл дверь Сьюзен и Эрику, был пусть и худым, но высоким, сильным на вид и жилистым, как своенравная рабочая лошадка, одним своим видом отвергающая мысль о выходе на пенсию. На обветренном, выдубленном десятилетиями тяжелого труда лице выделялись голубые глаза, острые и хитрые.

Ферма Линкольна как будто сошла с картины Нормана Роквелла[31]. Заборы были выкрашены в белоснежный цвет в тон дому, крыльцо выметено достаточно чисто, чтобы с него можно было есть, а ярко-зеленый дворик подстрижен так аккуратно, что ни одна травинка не выбивалась из общего строя. Грузовик Милтона, крепкая модель семидесятых, хотя и огорчал выцветшей коричневой краской, но пребывал в безупречном состоянии. Сарай, расположенный примерно в ста ярдах от дома, радовал глаз чистым кирпично-красным цветом.

Глядя на все, трудно было поверить, что этот человек умирает от рака. Эрик помнил, что для его смертельно больного отца большим достижением было вовремя добраться до ванной. Милтон Линкольн, очевидно, не собирался уходить без боя.

Увидев гостей, он, похоже, совсем не удивился.

— А я-то все думал, когда ж вы, ребята, вернетесь, — сказал, открывая дверь и вытирая руки. — Заходите.

Как только они оказались внутри, Милтон бросил на Эрика беглый взгляд.

— Ты ведь не служишь закону, верно? Иначе тоже был бы в форме.

Эрик улыбнулся.

— Вы правы. Не служу.

— Из службы новостей? — спросил Милтон, прищурившись. — Тут их много было, репортеров с телевидения… Стучали в дверь. Стервятники.

— Нет, я не из новостей. — Эрик посмотрел на Сьюзен в надежде на ее помощь.

— Мистер Линкольн, — сказала Сьюзен. — Вы упомянули, что к вам приходили другие…

Он кивнул:

— Не как ты, не из полиции. Они были из ФБР.

— Мы здесь не в официальном качестве, мистер Линкольн, — продолжала Сьюзен.

— О?

— Нет. — На этот раз она посмотрела на Эрика.

— Мистер Линкольн, — начал тот, — мы здесь из-за вашего брата, Ленни.

— Боже мой, — изумился Милтон. — Как много лет никто не произносил это имя в моем присутствии… А в чем дело?

— Может быть, нам стоит присесть, — предложила Сьюзен.

* * *

Едва вернувшись в машину, Сьюзен и Эрик расхохотались.

— Он думает, что мы оба совершенно чокнутые, да? — сказала Сьюзен и фыркнула, что только добавило истеричности.

— О, да. Совершенно. — Эрик усмехнулся. — Но все равно было мило.

Сьюзен посерьезнела и взглянула в зеркало заднего вида; они спускались по подъездной дорожке, и ферма уходила вверх.

— Серьезно, надеюсь, мы не очень его расстроили. Я думала, он упадет в обморок, когда мы заговорили о Ленни.

— Я тоже так думал. Но, по крайней мере, он согласился прийти и сдать образец ДНК.

— И слава богу. — Сьюзен взглянула на Эрика. — Не хотелось бы, чтобы он подал жалобу моему боссу, так как наша маленькая поездка не была санкционирована.

Эрик ухмыльнулся:

— Немножко бунтарка, а, Сьюзен?

— Сошлюсь на Пятую поправку[32], — сказала она и ненадолго замолчала. — Такое ощущение, будто Милтон просто хотел нам поверить из-за того, что он смертельно болен.

— Он просто застрял в прошлом, — сказал Эрик. — Представь, каково ему было, когда мы появились у его дверей с известием о брате, который мертв уже несколько десятилетий. Ты хотя бы представительница правопорядка. Я же просто стоял рядом, как идиот.

— Знаешь, ты в чем-то прав, — сказала с усмешкой Сьюзен. — А что там было с той фотографией?

— С фотографией?

— Я видела, как ты смотрел на то фото в рамке, где Ленни с лошадью. Кстати, каким чертовски милым был этот мальчуган… Я все думаю о нем как о веснушчатом малыше, что немного странно, ведь ему было бы уже за шестьдесят, если б он был жив.

— Я никогда не думал об этом с такой точки зрения, но ты права.

— И все-таки твое лицо, когда ты смотрел на ту фотографию… — Сьюзен нахмурилась. — Можно подумать, ты увидел привидение.

Эрику так отчаянно хотелось рассказать Сьюзен обо всем. Выложить всю историю — не только о беспорядке на его кухне, видениях с лошадью и толпе мертвецов в «Луне», но и о жизни, о разводе с Мэгги.

Но…

Но это значило бы свалить все на человека, которого он едва знал. К этому Эрик готов не был.

Всему свое время.

Понемножку, по шажочку.

— Я совсем забыл об этом, пока не увидел фотографию, — солгал он. — Но я видел эту лошадь. В моих видениях или как там это называть.

— Серьезно?

— Серьезно. Клянусь, это была та же самая лошадь. Я запомнил ее из-за окраса, такого яркого красновато-коричневого. Как ржавчина.

Сьюзен посмотрела на Эрика достаточно долго, чтобы убедиться, что он не разыгрывает ее.

— Как ты думаешь, что это значит? По правде говоря, я просто хочу оставить все это позади. Надеюсь, сегодня я в последний раз увижу ту лошадь и Ленни Линкольна. — Но к тебе, Сьюзен, это не относится. Я был бы счастлив видеть тебя чаще.

Ее лицо приняло непроницаемое выражение.

— Это понятно.

В кармане у Эрика просигналил сотовый. Сообщение от Джейка.

Есть предложение — пиво и боулинг. Будет группа и несколько друзей.

Эрик взглянул на Сьюзен.

Могу я привести друга?

Может, подругу?

Может.

Черт возьми, да! Приводи. «Перрик-Лейнс», 7 вечера.

Отлично. В 7.

Эрик внезапно почувствовал себя таким же застенчивым, как девственник в свою первую брачную ночь. Он так давно не приглашал женщину на свидание, что с трудом смог вспомнить, как это делается.

— Подружка спрашивает, где ты был весь день? — пошутила Сьюзен. — Может быть, увидела тебя в полицейской машине и думает, что ты арестован? У вас большие неприятности, мистер.

Интересно, не скрывается ли за ее поддразниванием небольшая ревность?

— Нет, — Эрик усмехнулся. — Не подружка.

— О. Хорошо. — Сьюзен вдруг покраснела до корней волос. — Я имею в виду…

— Послушай, мой друг Джейк — он скрипач в «Augustine Grifters» — приглашает сегодня вечером в компанию. Там будут и другие из группы. Не знаю, нравится тебе боулинг или нет, но если хочешь присоединиться…

— С удовольствием.

— О. — Эрик расплылся в улыбке. — Это здорово.

Понемножку.

По шажочку.

Глава 29

— Страйк![33] Страаааайк!

Исполнив победный танец, Джейк направил сложенные пистолетом пальцы на соперников, среди которых были Эрик и Сьюзен, а также Джон, басист. Потом облизнул указательный палец, поднес его к заднице и издал шипящий звук.

Команда Джейка зааплодировала, как и кучка зрителей, слонявшихся возле начо[34] — бара.

— Да, да, да. — Эрик демонстративно подтянул штаны и направился к дорожке. — А теперь посмотри на настоящую магию.

Над ним посмеялись. Здесь, под крышей «Перрик-Лейнс» — а может быть, и во всем округе Перрик, — он был худшим игроком. Это знали все, включая его самого.

И, конечно, он сбил одну только кеглю.

Когда Эрик вернулся на свое место, Сьюзен хлопнула его по спине и налила пинту пива из общего кувшина — для утешения.

— По крайней мере на этот раз шар докатился до кеглей, а не попал в желоб.

Скромный, без претензий вечер с дешевым пивом и пахучей сменной обувкой — Эрик был доволен. Он наконец-то начал чувствовать себя как дома.

И, конечно же, вечер не был бы таким волшебным без Сьюзен.

С каждой минутой Эрик проникался к ней все более теплыми чувствами (он, разумеется, отметил, что Мэгги никогда и никаким ветром не занесло бы в заведение столь непритязательное, как кегельбан), и надежда на то, что он тоже может понравиться ей, превратилась почти в уверенность. Иногда такие вещи просто чувствуешь.

Эту искру между ними уловил даже Джейк. Когда Сьюзен покинула их на минутку, он поделился своими подозрениями с Эриком.

— Знаешь, она без ума от тебя.

Эрик сделал глоток пива.

— Перестань.

— Серьезно. Остальные ребята тоже так думают.

Эрик заглянул за спину Джейку и увидел, что Мэдисон и Джон показывают ему большой палец.

— Да, но…

— Но что?

— Не знаю… Я не хочу ничего предпринимать, пока она не узнает всю мою историю.

— Прошлым вечером после концерта ты не то говорил, — напомнил Джейк.

— Но это было до того, как я узнал ее. Теперь игра изменилась.

— Мне кажется, это звучит как оправдание.

— Всему свое время.

Эрик понимал, что многие мужчины его возраста уже имеют тот или иной багаж — детей, долги, разбитое сердце, — и что большинство женщин возраста Сьюзен, вероятно, сталкивались с любовниками, которые были в чем-то несовершенны. Но сумасшествие — вещь не ситуативная, не осложнение, которое проходит со временем. Дети вырастают и уходят из дома. Долги погашаются. Сердца исцеляются. Но шизофрения — вечна.

Некоторым женщинам, с которыми Эрик встречался до Мэгги, не было никакого дела до его болезни. Были и те, которые притворялись, что им все равно, хотя в конце концов выяснялось, что не все равно. Даже некоторым из лучших было не все равно. Эрик не обижался; слишком уж велик груз. Спросите женщину, какого мужчину она ищет, и в десяти случаях из десяти она не назовет высокого, темноволосого и сумасшедшего. Эрик знал, что он — бракованный товар, но чувствовал, что обладает и компенсирующими качествами. И если Сьюзен может видеть сквозь шизофрению, у них имеется серьезный потенциал.

— В чем проблема? — спросил Джейк.

— Нет проблем. Я просто хочу, чтобы она узнала меня получше, прежде чем делать следующий шаг.

Джейк смерил Эрика оценивающим взглядом.

— Знаешь, я тоже навсегда останусь карликом. Так что мне знакома твоя ситуация.

— Невысокий — это не сумасшедший.

Джейк только фыркнул.

— И она знает о моей болезни.

— Знает? Ну тогда в чем, черт возьми, проблема? Понятно же, что ей до лампочки твоя болезнь.

Эрик махнул рукой.

— Дело не только в этом. У меня сейчас идет развод.

— Знаешь, в чем, по-моему, твоя настоящая проблема? — сказал Джейк между глотками пива. — Ты боишься нарваться на отказ.

— Может быть. Но я все равно не стану торопить события.

— То есть ничего не будешь делать? Ведешь себя как трус, — сказал Джейк и только тут заметил, что Сьюзен уже возвращается. — Не знаю, я обычно использую усилители «Пиви» в помещениях такого объема, — небрежно добавил он, изображая профессиональный разговор музыкантов.

— Классная вещь, — согласился Эрик и, когда Сьюзен села, налил ей еще пива. Она придвинулась ближе и одарила его благодарной улыбкой. В сотый раз за вечер он сказал себе: «Не облажайся».

После того как команда Джейка разгромила их в боулинге, Эрик и Сьюзен отправились домой. Его уверенность в ее расположении только окрепла, когда уже у двери она спросила:

— Зайти не хочешь?

Конечно, хочет. Еще как.

И все же он замялся.

— Может быть, в другой раз, если ты не против?

Она определенно ждала другого.

— О… да, конечно.

— Просто мне нужно рано встать и приготовить кое-что для работы.

Сьюзен не сказала больше ничего, и он сел в машину и поехал домой, оставив смущенную и разочарованную спутницу на пороге ее дома.

Он все еще ругал себя, когда въезжал в свой гараж. Зачем ты это сделал? Почему?

— Ты трус, — сказал себе Эрик, глядя в зеркало заднего вида.

Лежа в постели со сборником рассказов Стивена Кинга из библиотеки колледжа, он с тревогой думал, что испортил отношения со Сьюзен, не приняв ее предложение. Хотя, по мнению Эрика, люди слишком редко пользовались своим мыслительным аппаратом, он также сознавал, что иногда излишне зацикливается на сердечных делах.

Джейк был прав, когда обвинил его в затягивании времени. Эрик мог вспомнить несколько случаев, когда упускал возможность встретиться с женщиной только потому, что отвлекался, размышляя о плюсах и минусах ситуации и оценивая статистическую вероятность романтического исхода. Но обстоятельства со Сьюзен сложились иначе, и…

— И больше не смей зацикливаться. — Эрик отложил книгу и выключил свет.

Сон ясно дал понять, что ждать его придется долго. Эрик лежал, всматриваясь в темноту; пивной кайф полностью прошел, осталась только легкая головная боль.

Он повернулся на бок и посмотрел на будильник.

0.03.

Он закрыл глаза и стал считать овец.

Снова проверил время. 0.38.

Потянулся, чтобы включить лампу, но решил дать сну еще один шанс: зевнул, потянулся, почесал живот.

И снова проверил время. 1.22.

1.23.

Эрик вздохнул и сдался. Он отвернулся от тревожных зеленых цифр будильника. Открыл глаза.

На него смотрели два горящих глаза.

Гниющая голова Ленни Линкольна покоилась на краю подушки: серая плоть, подсвеченная изнутри адским смертельным огнем. Рот открылся, гнилостное дыхание коснулось глаз Эрика, из-под языка выскочил жук.

Хррр…

Эрик вскочил с кровати и побежал. Он бежал бездумно, бежал, просто чтобы бежать. Пролетел в первый попавшийся дверной проем, в ванную, скользя по плиткам, как серфер. Ушиб костяшки пальцев, нащупывая ручку; захлопнул за собой дверь.

— Черт! — закричал он, дико озираясь по комнате. По причинам, не известным даже ему самому, прыгнул в ванну и задернул занавеску. Присев на корточки, подтянул колени к груди и стал ждать.

Бах! Бах! Бах! Ленни колотил по стенам, передвигал мебель по спальне. Кровать? Комод?

Эрик зажал уши руками. Почему он не уходит?

— Ленни Линкольн! Я сделал, что ты хотел! — взвизгнул он, и его голос отразился глухим эхом. — Маленький засранец, я сделал, что ты хотел! Чего ты хочешь от меня? ЧЕГО?

В доме воцарилась тишина, если не считать испуганного стук-стук-стука крови в ушах. Эрик сидел неподвижно, как кролик, прячущийся от койота, и прислушивался.

Ничего.

Он подождал целых пять минут — на всякий случай, — а затем начал отодвигать занавеску, не замечая, что задерживает дыхание. Примерно на полпути остановился, заметив мерцание в широкой щели под дверью.

Ленни с другой стороны.

И дразнящий детский голос: Выходи, кого не нашли!

Эрик замер, сминая в кулаке занавеску и не сводя глаз с дверной ручки, которая, он мог поклясться, начала поворачиваться. Чего он не заметил, так это детской ручонки, скользящей с пола вверх.

Но так было недолго, и вскоре он их увидел.

Один, два, три, четыре грязных мертвых пальца, от которых остались только кости.

Пронзительные детские крики наполнили комнату — нет, не комнату. Его голову. Они шли из глубины его мозга, выталкивались наружу через череп.

(Помоги нам!)

Он вцепился пальцами в лицо, скривил в мучительной гримасе рот, зажмурил глаза, чтобы не лопнули, представляя, как они расширяются в глазницах и дрожат, словно воздушные шары, наполненные гелием.

Тишина.

Поспешно поднявшись, Эрик навалился всем своим весом на занавеску душа и наполовину подтянулся. Он услышал мягкий металлический звон, и в следующий момент занавеска обрушилась на него сверху вместе с натяжным стержнем и всем остальным. Стержень сильно ударил его по щеке, на которой тут же вспух рубец.

Эрик грохнулся в ванну, всплеснув отчаянно руками и ощутив боль в копчике, и вдобавок ударился виском об острый край мыльницы. Ругаясь, он отодвинул занавеску в сторону и посмотрел на дверь.

Ленни исчез. Эрик чувствовал это столь же ясно, как и видел его отсутствие, хотя проверить не хватало смелости.

— Нет. Ни за что, — пробормотал он, решительно покачав головой, и снова опустился в ванну. — Ну, я спал в местах и похуже.

Он подтянул полотенце и соорудил себе милую маленькую подушку. Потом укрылся занавеской для душа, пытаясь представить, что это одеяло, но она не грела, а из одежды на нем были только «боксеры».

Утром Эрик проснулся, дрожа от холода. Болела шея, левая рука онемела. Он прошмыгнул к унитазу, стянул трусы и…

— Какого черта?

Поднес руки к лицу, чтобы получше рассмотреть свои пульсирующие кончики пальцев. Под ногтями застряло что-то темно-коричневое, как будто он всю ночь царапал дерево, пока мелкие щепки не проникли под кожу. На костяшках пальцев запеклась кровь.

Эрик лихорадочно огляделся, пытаясь отыскать в ванной комнате что-то похожее на дерево. Ручка вантуза из прозрачного пластика. Мыльница — из бело-голубого (дешевого, под мрамор). Он потянулся за расческой в аптечку, и в раковину посыпались пузырьки с лекарствами. Пластиковые.

Ванна — пластиковая.

Стульчак — пластиковый.

Корзина для белья — пластиковая.

Все вокруг — гребаный пластик!

Не обращая внимания на переполненный мочевой пузырь, он подтянул «боксеры» и побежал в спальню. Но когда вошел, дыхание вырвалось с тихим свистом из груди.

Тот стук прошлой ночью — Ленни Линкольн просто взбеленился. Простыни сорваны с кровати. Прикроватная лампа разбита ко всем чертям. Одежда сорвана с вешалок и выброшена из шкафа.

Раскрытый зонтик лежал на голом матрасе.

В центре всего этого находился сундук, над восстановлением которого Эрик так усердно трудился, перевернутый таким образом, что он, казалось, несет угрозу.

Или послание. Но что за послание, Эрик расшифровать не мог.

А когда до него наконец дошло, хлопнул себя по лбу.

Сундук — из темного дерева.

Эрик торопливо пересек комнату. Поправил сундук, откинул крышку и нашел именно то, что искал. Поднес руки к нижней стороне крышки. Мелкие щепки под ногтями определенно соответствовали этому дереву.

— Что?

Он сделал шаг назад от сундука и наклонил голову так, чтобы посмотреть на крышку сбоку. Следы ногтей образовали два числа: 22, 23.

Что это, черт возьми, за числа?

Словно в ответ, рядом с ним появился Ленни Линкольн.

— Милтон, — прошептал он и пнул Эрика в голень.

С резким воплем Эрик отшатнулся, наступил на сломанный будильник и, потеряв равновесие, тяжело грохнулся на задницу. Ленни сделал движение, как будто хотел броситься на него, и Эрик по-крабьи попятился назад, пока не наткнулся на стену.

Мертвое лицо Ленни осталось инертным, с едва различимой усмешкой. После паузы, показавшейся вечностью, он повернулся спиной к Эрику и забрался в сундук. Крышка с грохотом захлопнулась.

Эрик прислонился спиной к стене, испуг мгновенно сменился негодованием. Хватит с него этого дерьма! Он чувствовал себя совершенно разбитым, после того как провел ночь, съежившись в ванне, отморозив задницу под занавеской для душа вместо одеяла. Его дом был разгромлен, скудное имущество разбросано. Сама его психическая нормальность оказалась под сомнением. В жизнь вмешались самым бесцеремонным образом, его лично унизили — и все этот мальчуган. Сопляк, безжалостно третирующий его и вызывающий галлюцинации.

(Ты уверен, что это галлюцинации?)

Уверен, подумал Эрик, качая головой.

(Но ты только что ощутил пинок, ведь так? И этот запах смерти! И как ты объяснишь все те случаи, касающиеся дела Фермы смерти? Ты ведь был прав. А фотография лошади у Милтона?)

Эрик нахмурился. Ладно, если это не галлюцинации, тогда…

(Призраки?)

Эрик фыркнул. Призраки…

(Почему бы и нет?)

Потому что это безумие. И он — сумасшедший, а значит, эксперт в таких вопросах.

Эрик на минуту задумался. Скользнул взглядом по четким линиям сундука, пытаясь найти ответ, лежавший слегка за пределами его возможностей.

И сел, нахмурившись.

Не в сундуке ли все дело? Неужели все случилось из-за этого вонючего двадцатидолларового сундука, который и нужен-то ему был постольку-поскольку?

Он прошелся по датам. Ничего особенного в Перрике не происходило до тех пор, пока он не принес эту чертову штуку домой и не начал возиться с ней. Ночные кошмары. Этот вандализм. Включающийся сам по себе телевизор.

Возможное появление призраков.

Эрик поднялся на ноги.

— Будь я проклят. Чертов сундук…

Он пошел в ванную, облегчить наконец исстрадавшийся мочевой пузырь. Потом принял душ и загрузил автомобиль.

После работы нужно будет кое с кем увидеться.

Глава 30

Милтон не сразу подошел к двери. Эрик так долго стоял на крыльце, что уже подумывал сдаться и уйти, но ему потребовалось немало усилий, чтобы сначала погрузить сундук в джип дома, а затем выгрузить его у Милтона.

Более того, он не хотел снова прикасаться к этой жуткой чертовой штуке, если только этого можно было избежать.

Когда Милтон наконец высунул голову и обнаружил нежданного гостя, радости и удовольствия на его лице не отразилось. Выйдя на крыльцо, он закрыл за собой дверь. На нем была спецовка — завитки деревянной стружки лежали на плечах, как перхоть — и толстые коричневые кожаные перчатки.

— Опять ты…

Ничего другого от Милтона, кроме как ледяного приветствия, Эрик и не ожидал — он сам терпеть не мог, когда люди приходили к нему домой без предупреждения, — но все же был смущен.

— Мне очень жаль, мистер Линкольн, что застал вас в неподходящее время. Я бы позвонил, но у меня нет вашего…

— Его нет в списке. — Милтон хлопнул перчатками, выпустив небольшое облачко опилок. Он снял их и засунул в задний карман. — Просто был на заднем дворе, работал с деревом.

Эрик ждал, что Милтон скажет еще что-нибудь. Он этого не сделал.

— Извините, что я так появился, без предупреждения, но… — Эрик сделал паузу. — Подумал, что это не может ждать.

Милтон нахмурился, глядя на сундук.

— Ты притащил это сюда?

— Это, э-э, как раз то, о чем я хотел с вами поговорить. Мне трудно объяснить… — Эрик нервно усмехнулся. — Это касается вашего брата Ленни.

— Ленни? — Милтон прикусил внутреннюю сторону щеки. Казалось, он обдумывал свою реакцию, колеблясь между раздражением и суровым весельем. Наконец открыл дверь для Эрика. — Думаю, тебе лучше войти.

Они оставили сундук на крыльце.

Войдя внутрь, Эрик сел на диван, и Милтон спросил:

— Чаю не хочешь?

— Чаю? — Эрика захлестнула волна облегчения. Старик вряд ли так уж сильно расстроился, иначе не был бы таким гостеприимным. — Нет, все в порядке. Я не хочу отнимать у вас слишком много времени.

Милтон оглядел свой пустой дом.

— Сынок, как ты думаешь, я куда-то спешу?

— Ну, думаю, вы работаете с деревом или…

— Дерево никуда не денется, — сказал Милтон. — Я живу здесь один и, сказать по правде, рад компании.

— Ну, тогда я с удовольствием выпью чаю, — сказал Эрик с приятной улыбкой, хотя никакого желания продлевать визит у него не было. Больше всего ему хотелось убраться отсюда к чертовой матери, оставив между собой и сундуком как можно больше миль.

Милтон неторопливо направился к кухне — походкой ковбоя, ноги дугой.

— Зеленый пойдет? Это все, что у меня есть. Доктор говорит, что зеленый полезен для кровотока или что-то в этом роде. Я мог бы приготовить тебе кофе, если хочешь. Какой-то растворимый, ничего особенного по сравнению с тем, что есть в городе.

— Зеленый чай — это здорово. Спасибо.

Карман заиграл веселую мелодию, когда Милтон уже вошел в кухню. Эрик вытащил сотовый, чтобы ответить, — звонила Сьюзен, — но тут Милтон высунулся из кухни с недовольным из-за шума выражением лица и спросил, класть ли в чай сахар.

Эрик отключил звонок и сказал ему, что нет, спасибо, сахара не надо.

Сьюзен позвонила снова, когда Милтон говорил, что у него также есть мед, если нужно…

Извинившись и отказавшись от меда, Эрик выключил телефон.

Милтон вышел с двумя дымящимися кружками. Он протянул Эрику чай, после чего сел в старинное кресло с узором пейсли[35] напротив и прокашлялся, как бы предлагая Эрику переходить к делу.

— Дело в том, мистер Линкольн…

— Зови меня Милтоном…

— Хорошо, конечно. — Эрик откинулся на спинку стула и сделал глоток чая, который был намного горше, чем он привык. Тем не менее он потягивал чай, чтобы не показаться невежливым и согреться. В старом доме Милтона было холодно, как в мясницком холодильнике. — Дело в том, Милтон, что я продолжаю встречаться с вашим братом.

Милтон моргнул.

— Даже так? Опять сны?

— Нет, не сны.

— Тогда что?

— Ну… — Эрик посмотрел в сторону крыльца, снова откинулся на спинку стула, отпил еще чаю и негромко рассмеялся. Потом, покачав головой, сказал: — Знаете что? Уже поздно, я устал и думаю, что вам не терпится вернуться к своей работе. Я просто собираюсь все это выбросить, если вы не против.

Милтон пожал плечами.

И тогда, как будто прорвалась плотина, Эрик выплеснул все. Он не торопился и методично рассказывал о событиях, не упуская ни одной детали, начиная с покупки сундука и заканчивая своим последним общением с Ленни. Рассказал о криках в поле, рассыпанном сахаре, визитах Ленни с лошадиной головой, толпе мертвых детей с женщиной в «Луне». Хрипах. Бесконечных мучениях… Обо всем.

Закончив, Эрик сложил руки на коленях.

— Я знаю, это звучит безумно, — сказал он, чувствуя себя сумасшедшим. — Совершенно безумно. И полностью сознаю, что это так.

Милтон сухо улыбнулся.

— Тогда зачем ты пришел сюда и рассказал мне все это?

Эрику не пришлось долго думать над своим ответом.

— Откровенно говоря, мне страшно. Ленни не просто не дает мне покоя, он пугает меня. Я готов слететь с катушек.

Милтон нахмурился.

— Почему?

— Не думаю, что он остановится, — по крайней мере, точно не остановился бы, если б я не пришел сюда. — Эрик поднял руки, показывая поврежденные кончики пальцев. — Как я уже сказал, Ленни стал намного агрессивнее. Физически. Он как будто пытается сказать мне что-то, но не может понять, как это сделать.

Милтон сделал движение, чтобы осмотреть пальцы Эрика, но передумал.

— Ленни сделал это с тобой? — спросил он почти саркастически, разглядывая ногти.

Эрик пожал плечами.

— Не знаю. Возможно. Но я думаю, что все, что происходило, из-за того сундука снаружи. Буду честен с вами, Милтон: я бы просто оставил его на вашем крыльце с запиской, если б знал, что от этого будет толк.

— Но ты не думаешь, что толк будет?

— Нет. — Эрик покачал головой. — Нет, не думаю. Мне кажется, что это еще не все, что есть сообщение, которое я должен передать, возможно, вам. Но, хоть убейте, не могу понять, что это такое. Почему я, вы знаете?

Милтон пожал плечами.

— Вот я и привез сундук. Мне интересно, имеет ли он какое-то значение для вас — или для Ленни…

— Черт возьми, я не знаю, — сказал Милтон. — Мы говорим о том, что было более полувека назад. Думаю, у мамы был похожий сундук, но я не помню, чтобы мы когда-нибудь играли с ним.

— О… — Эрик не знал, что делать дальше, но внезапно выпрямился. Ленни Линкольн пришел следом за ним.

Милтон наклонился вперед, внимательно наблюдая за своим гостем.

— Что? В чем дело?

Он, похоже, не доверял ему, и Эрик не мог его винить.

— Ленни. — Не поднимая глаз, он наклонил голову в сторону окна.

— Что такое?

— Он сейчас здесь, стоит прямо там. У окна.

Милтон, нахмурившись, повернул голову.

— Я ничего не вижу. И что он делает?

Эрик сглотнул. Он не хотел вызвать недовольство мальчика.

— Топает ногами, указывает…

— На что?

Эрик покачал головой:

— Не знаю. Может быть, на ваш сарай? Есть там что-то?

— Конечно. Все мое фермерское оборудование.

Эрик поставил свою кружку на кофейный столик, и Милтон подтолкнул к нему подставку. Он мог бы с такой же легкостью передать ее Эрику, но, казалось, избегал прикасаться к гостю, как будто его тип безумия был заразным.

Некоторое время они сидели в неловком молчании.

Когда Эрик потянулся за своим напитком на столе, Ленни подбежал и выхватил чашку у него из рук. Эрик поймал ее в последний момент, когда чашка была уже на самом краю.

Милтон вскрикнул.

Эрик разразился безумным смехом. Такой жуткий день, и он становился все более жутким!

Милтону было не до смеха. Кожа у старика побледнела до цвета картофельного пюре.

— Это что было?

— Ленни, — сказал Эрик и кивнул. — Как я уже сказал, он иногда озорничает.

— Хочешь сказать… — Милтон приложил руку к сердцу, его дыхание сбилось. — Ленни на самом деле здесь? В этой комнате?

— Верно.

Старик перевел дыхание.

— Сынок, не хочу тебя обидеть, но я думал, что ты меня разыгрываешь.

Эрик отпил еще чаю.

— Мне незачем вас разыгрывать.

Он хотел поставить чашку на стол, но передумал. Ленни мог повторить попытку сбросить ее еще раз.

Но нет, Эрик вдруг понял, что Ленни исчез.

— Как ты можешь быть таким спокойным? — спросил Милтон.

— Наверное, просто привык. — Ему все еще было до смерти страшно.

А вот Милтон выглядел так, словно его сердце могло вот-вот взорваться. Он уже болел раком, и сердечный приступ был бы в таких обстоятельствах совсем некстати.

— С вами точно все в порядке? — спросил Эрик. — Уверен, для вас это настоящий шок.

— Я не могу… Ленни здесь! — Милтон растерянно оглядел комнату. — Где он сейчас?

— Вообще-то, его нет. Растворился после того, как попытался сбросить со стола мой чай. — Эрик пожал плечами. — Он иногда так делает — исчезает.

Милтон как будто немного успокоился, откинулся на спинку стула, сделал глоток своего напитка и открыл, а потом закрыл рот.

— Прежде чем приехать сюда, я провел небольшое исследование сундуков для путешествий, — сказал Эрик.

Погруженный в свои мысли, Милтон нахмурился.

— Сундуков для путешествий?

— Как тот, что снаружи. — Эрик кивнул в сторону крыльца. — Во всяком случае, я обнаружил, что они в основном использовались с конца восемнадцатого века до начала двадцатого. Некоторые из них стоят довольно больших денег — например, ранний «Луи Виттон» может стоить более пятнадцати-двадцати тысяч долларов. Но, конечно, этот сундук не дизайнерский, и дно повреждено, вот почему я провел такую хорошую сделку…

Милтон как будто не слушал, уйдя в какие-то свои мысли.

— Я отвлекся, — сказал Эрик. — Дело в том, что я попытался изучить историю сундука, думая, что с ним связано нечто иное, не имеющее никакого отношения к вам и Ленни.

— Связь?

Эрик покраснел.

— Понимаю, все это дико, и поверьте мне, я сам почти не верю, что говорю это. Но, может быть, есть некое постороннее… явление из другой эпохи, которое прицепилось к сундуку и каким-то образом использует Ленни для общения. — Эрик снова отхлебнул чаю, обхватив чашку ладонями, чтобы согреть руки.

— Хм…

— Я предполагал, что все связано с Ленни и тем, что происходило на соседней ферме, но вдруг ошибаюсь? Извините. — Эрик похлопал себя по груди и рыгнул.

Милтон приподнял бровь.

— Так ты хочешь сказать, что в сундуке водятся привидения?

Эрик закашлялся и отпил чаю, чтобы успокоить зудящее горло. Он надеялся, что не простудился после ночи, проведенной в ванне.

— Я сам не знаю, что пытаюсь сказать. — Он покачал головой. — Просто такие вот мысли. Но я подумал, что вам все равно следует взять сундук, потому что, похоже, этого хочет Ленни. — Эрик не стал добавлять: «И я надеюсь, что если ты заберешь его, твой дерьмовый младший братец перестанет меня изводить».

Милтон ответил не сразу:

— Честно говоря, я не знаю, хочу ли этого.

Черт.

(Ладно, не паникуй.)

— В самом деле? Но ваш брат…

— Похоже, сундук не принес тебе ничего хорошего, — мягко сказал Милтон. — У меня здесь тихая жизнь. Не уверен, что хочу провести то недолгое время, что у меня осталось на земле, в окружении призраков.

Эрик уже придумал план Б до того, как приехал. В случае отказа Милтона он собрался оттащить сундук на пляж, чтобы его унес отлив. Но это был нежелательный, крайний вариант.

— Я не знаю, действительно ли это призраки. Просто глупое…

— Ты когда-нибудь ловил жуков, когда был маленьким? — перебил его Милтон.

Эрик зажал чашку между коленями, согревая бедра через джинсы.

— Конечно. Думаю, большинство детей так делают. Гусеницы, светлячки, жуки и все такое прочее.

Милтон лукаво улыбнулся.

— Моими любимыми были бабочки.

— Ага, я пытался их ловить, но они всегда были слишком быстрыми. Наверное, мои толстые маленькие ручки были слишком неуклюжими. Я всегда заканчивал тем, что отрывал им крылья. — Эрик поморщился при этом воспоминании. — Вы же слышали, пожалуй, выдумку о том, что бабочки умирают, если стереть «пыльцу» с их крыльев? Бабочки чрезвычайно живучи, хотя и выглядят хрупкими. Они могут потерять значительную часть чешуек крыльев и все равно продолжают летать…

Милтон посмотрел на Эрика так, словно хотел сказать: «Зачем ты мне это рассказываешь?»

— Нет, не слышал.

Эрик махнул рукой.

— Извините, разболтался. — «Такими темпами я никогда отсюда не выберусь».

— Однако они умирают без воздуха, — заметил Милтон.

Эрик кивнул:

— Совершенно верно.

— Я узнал это, когда мне было лет семь или восемь, — продолжил Милтон. — Поймал большого, красивого монарха в мамину консервную банку. Гонялся за ним несколько дней, но он постоянно ускользал от меня. Я хотел, чтобы он был как домашнее животное. Конечно, я не знал, была ли это одна и та же бабочка, но мне нравилось думать, что одна и та же. Я даже выбрал ей имя: Хэнк.

Эрик подавил зевок.

— Странное имя для бабочки.

— Вот и мама тоже так говорила — мол, бабочку следует называть как-нибудь красиво, например Люсиль или Эйлин. Но мне больше всего нравилось имя Хэнк. — Милтон вытащил из кармана бандану и кашлянул в нее.

— Хэнк — тоже неплохо, — уклончиво сказал Эрик.

Паутинка вокруг глаз Милтона собралась в пучки. Эрик не мог определить, позабавил ли старика его комментарий или разозлил своей банальностью.

— Хэнку понравилась цветочная клумба матери. Несколько дней я ждал, лежа на земле; глаза мои слезились от пыльцы. Мне казалось, проходили часы, хотя на самом деле это были минуты, потому что отчим, злобный ублюдок, каким он всегда был, никогда не позволил бы дольше. А потом, как раз когда я уже собирался сдаться, прилетел Хэнк! Он садился на розы моей матери и сосал нектар. Издевался надо мной. Я подкрадывался незаметно сзади, пригнувшись, как лев, готовый нанести удар, со стеклянной банкой в одной руке и крышкой в другой. И в тот момент, когда я собирался прыгнуть на него, он улетал к верхушкам деревьев.

— Звучит как «Старик и море». Ну, знаете, Хем…

— Да, я знаю Хемингуэя. Возможно, я не преподаватель колледжа, как ты, но читать умею.

— Нет, нет, я не имел в виду…

— Уверен, что не имел, — сказал Милтон с хитрой ухмылкой.

Эрик счел за лучшее промолчать. С этим человеком было что-то не совсем в порядке, и это не имело отношения к неизлечимой болезни.

— Однажды я все-таки поймал этого подлого ублюдка. Он почти удрал, но ветер обернулся против него. Я чуть не оторвал Хэнку чертово крыло, когда наконец-то закрыл банку.

Теперь Милтон смотрел на Эрика, словно ожидая, что тот заговорит.

— Отлично, — нерешительно произнес Эрик.

Милтон торжественно кивнул.

— К сожалению, я не смог сохранить Хэнка долго. Во всяком случае, не смог сохранить живым.

— О нет!

— Моя мама так злилась, когда я воровал ее банки… Видишь ли, они были дорогие, — объяснил Милтон. — Некоторые не считают банки чем-то дорогим, но они были дорогими для нас — мы не были семьей, у которой деньги куры не клюют. Частенько случалось так, что к концу месяца у нас не имелось ни гроша. Но мы никогда не пользовались благотворительностью. Ни разу за все те годы испытаний.

— И ваша мать злилась, потому что вы били банки? — спросил Эрик, удерживая старика в теме. Разговор зашел о личном. Слишком личном. — Дети и стекло — не самое лучшее сочетание.

Милтон покачал головой:

— Нет, я никогда не разбивал банки. Но я испортил много крышек.

— Ну конечно. Нужно же было проделывать отверстия, чтобы насекомые могли дышать…

— Вот именно. — Милтон почесал подбородок и отставил чашку в сторону. — Моя мама очень разозлилась, когда я в последний раз поймал жука. «Если ты будешь продолжать в том же духе, у нас не будет консервов на зиму, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы у нас была еда, не так ли?»

Милтон махнул рукой.

— Она всегда говорила, что мы голодаем. «Не испорти обувь, иначе мы умрем с голоду, купив тебе новую пару. Не теряй библиотечные книги, иначе мы умрем с голоду, оплачивая штрафы». И так далее. Когда ты беден, каждая твоя ошибка всегда ведет к потере денег. Я сомневался, что мы умерли бы с голоду, но она напугала меня достаточно, чтобы я больше не делал дырки в крышках.

Эрик отхлебнул чаю. Чем меньше прерывать старика, тем быстрее можно будет убраться отсюда.

— Хэнк был первым насекомым, которое я поймал после того, как мать отругала меня за крышки. Я был маленький, поэтому не понимал, как быстро Хэнк задохнется, если я не дам ему воздуха. Мой настоящий отец умер до того, как научил меня таким вещам, и, я уверен, ты уже понял, каким человеком был мой отчим. Он учил по-другому. Моя мать, она не слишком любила насекомых, даже бабочек. Говорила, что гусеницы уничтожают ее растения.

Эрик вытащил телефон, чтобы тайком проверить время, пока Милтон сплевывал в свою бандану. Теперь он сожалел о своем прежнем решении выключить его, потому что не видел ничего, кроме темного экрана. Но, наверное, было уже поздно. Казалось, он провел здесь несколько часов.

— Нет, Хэнку не потребовалось много времени, чтобы умереть, — сказал Милтон. — Не больше одного дня. Я помню, что он начал смешно летать в банке, как пьяный. Мой отчим много пил, так что я точно знал, как это выглядит.

Эрик икнул. Он и сам чувствовал себя пьяным.

— Извините.

— А потом Хэнк совсем обленился. Только хлопал крыльями, когда я тряс банку. Как мне нравилось видеть Хэнка взбешенным, когда я устраивал ему эти маленькие землетрясения! — Милтон хлопнул в ладоши. — Полагаю, в глубине души я знал, что Хэнк умирает. И я бы солгал, если б сказал, что не понимаю, что самым гуманным поступком было бы вынести Хэнка на клумбу и отпустить.

Эрик зевнул. Сон, потерянный прошлой ночью, быстро возвращался к нему.

— Но Хэнк был моим. — Милтон пожал плечами. — И мне это понравилось.

— Вам понравилось? — Эрик не был уверен, что правильно понял, так как ему было трудно сосредоточиться. Он поставил пустую чашку на кофейный столик, не забыв воспользоваться подставкой.

— О да, мне очень понравилось наблюдать за смертью, — продолжил Милтон. — Меня это захватило, потому что такого я почти не видел. Все, о чем на ферме думаешь утром, днем и ночью, вращается вокруг рождения жизни: проращивания семян, вскармливания телят… Это утомительно. Полагаю, смерть Хэнка была прорывом.

Эрик заерзал на стуле.

— Это очень…

(Сумасшедший. Этот парень сбрендил.)

— …интересно. Я никогда не думал об этом в таком плане, но, конечно, я никогда и не вел фермерское хозяйство. Я до мозга костей городской парень. — Он нервно рассмеялся.

На Милтона заявление Эрика большого впечатления, похоже, не произвело. Он лишь коротко кивнул.

— После Хэнка я кое-что усовершенствовал. Сначала сосредоточился на мелочи. Многоножки. Жуки. Мотыльки. В конце концов я перестал давать им имена.

— Ммм… — Эрик не мог придумать, что сказать.

— Через некоторое время мне наскучили насекомые. Видел, как умер один, — считай, видел, как умирают все, — сказал Милтон, ковыряя рану на тыльной стороне ладони. Оторвал корочку, скатал ее в пальцах и выпустил хрустящий шарик.

Желудок у Эрика подкатил к горлу.

— Я перешел на более крупных тварей, — продолжил Милтон. — Ты был бы поражен, увидев, кого можно поместить в галлоновые[36] банки для консервирования, — змеи, мыши… Бедный Ленни! Однажды он принес домой котенка с поля… — Милтон поковырял теперь уже кровоточащие струпья. — Кошкам всегда требовалось больше времени, чтобы…

— Слушайте, мне пора, — сказал Эрик, делая вид, что смотрит на мобильный телефон, который не давал абсолютно никакой информации насчет времени.

Милтон быстро встал и направился на кухню.

— Прежде чем уйдешь, позволь угостить тебя банановым хлебом. По рецепту моей матери.

Запаниковав, Эрик тоже сделал движение, чтобы подняться.

— Спасибо, не стоит. Стараюсь сократить потребление сладкого…

— Я настаиваю, — упрямо сказал Милтон. — Это меньшее, что я могу сделать, раз уж ты принес мне этот сундук.

— То есть вы не против, чтобы я оставил его здесь? — спросил Эрик, испытав такое облегчение, что на глаза ему едва не навернулись слезы. Если старик избавит его от сундука, он с благодарностью и улыбкой примет немного бананового хлеба, хотя и скормит потом мусорному ведру.

— Не вижу смысла заставлять тебя тащить его обратно к твоей машине, — сказал Милтон, включая свет на кухне. — Я испек двойную порцию хлеба, и мне с ним не справиться. Не хотелось бы, чтобы добро пропало даром. Я быстро, не пройдет и минуты.

Эрик откинулся на спинку стула.

— Хорошо, если вы настаиваете.

Он слышал, как Милтон ходит по кухне, открывает ящики и срывает фольгу. Представил, как кровь из его раны размазывается по всей столешнице и попадает на хлеб.

Шум прекратился, и Эрик решил воспользовался шансом. Он не мог больше ждать.

— Э-э, послушайте, Милтон, мне действительно нужно отправляться. Только что получил сообщение с работы…

Милтон вошел в гостиную, сжимая в руке нож. Его лезвие было покрыто пятнами от шоколада и банана.

— Все в порядке. — Он улыбался. — Я завернул твой хлеб.

Эрик поднялся на ноги и покачнулся. Обхватил голову руками и уставился на Милтона как будто с противоположного конца туннеля.

— Срочный вызов по работе, — сказал он, роняя голову. — Нужно… идти…

Спотыкаясь, перетаскивая одеревеневшие ноги и руки, как слепая мумия, Эрик двинулся вперед. Наткнувшись на кофейный столик и не удержав равновесия, он рухнул, и старое дерево сначала прогнулось под его весом, потом треснуло и наконец разлетелось щепками. Пустая чашка упала на пол.

Глава 31

Отвечать на рабочие звонки у Сьюзен не было ни малейшего настроения. Эд надрал ей задницу из-за поездки к Эрику, и это было еще до того, как он узнал, что Эрик ездил с ней к Милтону. После этого шеф разошелся так, что ему пришлось сделать пятиминутную передышку на свежем воздухе, прежде чем вернуться в кабинет и продолжить головомойку.

Кто бы сейчас ни звонил, он явно не собирался сдаваться. Сьюзен вздохнула и сняла трубку:

— Что…

— Слушай сюда. — Голос принадлежал Сэлу, и говорил он так быстро, что слова путались. — У меня есть для тебя свежайшие новости. Прямо из-под пресса.

— О Ферме смерти? — уточнила Сьюзен, виновато оглядывая участок. Учитывая недавний выговор, это было последнее, что ей следовало обсуждать.

Но он позвонил ей, так что…

— Да! Но я не могу долго говорить, — сказал Сэл. — Я так долго ждал, когда ж уберется этот монстр Франкенштейна из ФБР, которого ко мне приставили. Он пошел выпить кофе, так что…

— Поняла! — перебила она. — А я когда-нибудь говорила тебе, что ты лучший?

— Каждый раз, когда мы разговариваем, — со смехом отозвался Сэл. — Хорошо, ты готова? Я собираюсь изменить все, что ты, как тебе кажется, знаешь об этом деле.

— Выкладывай.

— Сегодня утром мы нашли билет в кино в заднем кармане одной из последних жертв. Мы бы нашли его раньше, но он немного проскользнул под шов, так что нащупали не сразу. Ты же знаешь, что не всегда все можно почувствовать через латекс перчаток…

Сьюзен уже начала терять терпение.

— Хорошо, и что?

— На билете была дата. Так вот, Джеральд в это время отбывал срок в тюрьме.

Сьюзен откинулась на спинку стула и шумно выдохнула:

— Ну и ну, с ума сойти…

— Да уж, черт возьми.

Сьюзен на мгновение задумалась.

— Есть ли шанс, что Джеральд мог подложить билет уже после того, как вышел из тюрьмы? Хотя я не могу себе представить, зачем ему это нужно. Я имею в виду, если б он взял на себя труд сделать это, то что ему мешало вообще переместить тела?

— Верно, — сказал Сэл. — И мы проверили. Команда экспертов на ферме подтвердила, что тело не трогали с момента захоронения, которое произошло около двух лет назад. Да, некоторые тела свежее, чем мы думали. А хочешь знать, почему эксперты так в этом уверены? Они пригласили какого-то крутого ботаника приехать на место, чтобы проверить почву. И вот какая жуткая деталь: ребенок был похоронен под кустами помидоров. Господи Иисусе, представь, что ты их ешь. Слава богу, что есть инфракрасное излучение, иначе тело, возможно, не было бы найдено так быстро.

Сьюзен молчала, обрабатывая информацию у себя в голове.

— Ты еще на связи?

— Да, я еще здесь. Но подожди минутку, Сэл. Последние несколько лет Джеральд провел в тюрьме. Кто ухаживал за этими растениями? — И почему она не подумала об этом раньше? Там, в «Изумрудных лужайках», на нее так подействовало признание Мэри в убийстве, что подобный вопрос даже не пришел ей в голову.

— Забавно, я спросил то же самое. Великие умы мыслят одинаково, да? За участком присматривал сосед — он там и сажал что-то, и выращивал.

— Этот сосед — уж не Милтон ли Линкольн?

— Он самый.

«Черт возьми! Если б только Мэри Никол потрудилась сказать мне это, когда я приходила к ней…»

И почему Милтон не обмолвился ни словом, когда они с Эриком нанесли ему визит?

— Из того, что я слышал, — сказал Сэл, — у бедняги чуть не случился сердечный приступ, когда он узнал, что происходило по соседству. Представь себе, что все эти годы ты заботишься о соседском огороде и, вероятно, ешь с него помидоры, а теперь вдруг узнаешь, что под кустами похоронен ребенок…

— У меня, наверное, тоже сердечный приступ случился бы, — сказала Сьюзен. — Хорошо, вернемся к билету в кино. Теперь у нас получается, что Джеральд, возможно, не совершал убийства, потому что одни даты противоречат другим?

— Правильно.

— А как же нам тогда быть с криминальным прошлым Джеральда?

— Другая версия состоит в том, что Джеральд работал с кем-то на пару. Похоже, именно к этому и склоняется ФБР.

— Сообщник. Ну конечно. И мать Джеральда не всегда была в богадельне. Она много лет жила на участке, когда происходили убийства. Интересно, как Джеральд — или его сообщник — смог захоронить там тела?

— О, держу пари, это было не так уж сложно. Если мать Джеральда так плоха физически, как все говорят, Джеральд — или сообщник — мог легко избавиться от тела, привозя его с собой и хороня, пока она спала или что-то в этом роде, да? Вполне правдоподобно. И места там предостаточно.

Сьюзен обдумала и это.

— Конечно. Вполне логичное объяснение. Не хуже других.

— Ты только не принимай мои теории за основу — я всего лишь работаю с телами. И пока не вернулся монстр Франкенштейна, позволь рассказать кое-что еще.

— Рассказывай! Ну же!

— Помнишь, я говорил тебе, что в последнее время читаю о серийных убийцах?

— Да, помню.

— Так вот, из того, что я читал: иногда они забирают у своих жертв какую-то вещь, трофей или сувенир, например зуб или драгоценности… А иногда оставляют что-то после себя, что-то личное. Кладут это на каждое тело, понимаешь? Это становится как бы знаком, который связывает убийства.

— Как визитная карточка, — сказала Сьюзен.

— Вот именно. Я читал об одном парне, который обычно оставлял желудь во влагалище женщин, которых убивал. Те, кто занимался этим делом, думали, что это его символический жест наказания за плодовитость, — в том смысле, что у парня были серьезные проблемы с мамашей. Лично я думаю, что тот парень был просто чертовым психом.

— Хорошо, хорошо. — Поторопись, Сэл.

— Похоже, наш парень с фермы — или парни, если Джеральд работал с сообщником, — оставлял после себя конский волос; вероятно, из хвоста.

Сьюзен была слишком ошеломлена, чтобы говорить.

— Всегда всего лишь один волосок. Вроде как с билетом в кино, который мы сначала пропустили. Тела, конечно, не были похоронены с целью сохранения, поэтому мы отбросили большую часть органики: шерсть животных, ветки… грязь. Мы всегда находим такие вещи, когда имеем дело с телами, которые похоронены непосредственно в земле, — сказал Сэл. — Но потом мы начали замечать почерк.

Сьюзен с трудом удержалась, чтобы не закричать.

— Какого рода?

— Я нашел первый волос под воротником рубашки одной из жертв, но, как я уже сказал, не обратил на него внимания. На следующих двух я никаких волос не нашел, но на самом деле просто не искал. Потом, через пару тел, нашел еще один конский волос, только теперь он был внутри кроссовки. Странное совпадение, но, опять же, дети были похоронены на ферме. Однако на следующем теле снова нашел волос, и этот был продет в дырку ремня жертвы. О случайности говорить не приходилось. Поэтому я вернулся к прежним телам — и, конечно же, обнаружил волосы.

Сердце Сьюзен бешено колотилось.

— Эти волосы, — выдохнула она, — какого они были цвета?

— Полагаю, все они были от одной и той же лошади, потому что цвет был одинаковый — яркий ржаво-красный.

— Сэл, придется потом перезвонить.

— Конечно, но…

Сьюзен бросила трубку на рычаг и направилась к кабинету Эда, чувствуя себя так, словно движется во сне. Конечно, все сходилось. Как она не заметила этого раньше?

Эд не был ей рад, но смягчился, когда увидел выражение ее лица.

— Ты в порядке, девочка моя? Белая, как простыня…

— Эд, я знаю, что ты злишься из-за того, что произошло раньше, — быстро заговорила она, — и у тебя есть на это полное право. Мне не следовало брать Эрика с собой к Милтону.

— Нет, тебе вообще не следовало ходить к Эрику или Милтону.

— Ладно. Ты прав. — Она кивнула. — Но можешь ли ты ответить на один вопрос: я когда-нибудь за все время моей работы здесь рубила сгоряча в каком-либо деле?

— Нет, но…

— И кроме того, что брала Эрика к Милтону, я когда-нибудь вела себя странно или арестовывала кого-то, кто не заслуживал ареста?

Эд нахмурился.

— В чем дело? — спросил он.

— Я не хочу, чтобы ты сходил с ума, хорошо? Пожалуйста, не сердись. — Она произнесла это, прежде чем потеряла самообладание. — Я хочу снова поговорить с Милтоном Линкольном.

— Ты, должно быть, издеваешься надо мной.

— Нет, не издеваюсь, — сказала она, поднимая голову так, чтобы их глаза встретились. — И хочу, чтобы ты поехал со мной.

Эд скрестил руки на груди.

— С какой стати?

— Я думаю, что Милтон Линкольн приложил руку к убийствам на Ферме смерти. Я думаю… он может быть сообщником Джеральда. У меня такое предчувствие.

— Сьюзен, — начал Эд, и она поняла, что попала в беду. — Ты обращалась к федералам с этим бредом?

— Нет. Я никому ничего не говорила. Клянусь.

Эд немного расслабился.

— Хорошо. Потому что если б ты это сделала, то выставила бы в плохом свете не только себя, но и весь департамент полиции.

Не думаю, Эд. Я права. Я чувствую это.

Эд громко выдохнул.

— И что именно ты хочешь сделать со своим внутренним чутьем?

— Я хочу задать Милтону несколько вопросов о его лошади и посмотреть, как он ответит.

— Его лошади? Я думаю, ты проводишь слишком много времени с этим шизиком.

Гнев Сьюзен вспыхнул на кончике языка, но она сумела удержать его за зубами. Разум Эда был наглухо огорожен едва ли не все шестьдесят лет, и у нее, черт возьми, точно не было времени, чтобы пытаться изменить это сейчас.

— Я все объясню в машине. Пожалуйста, Эд.

— Знаешь, девочка, ты нарываешься, — сказал шеф со вздохом. — Я понимаю. Ты амбициозна, но тебе нужно начать думать о департаменте.

Сьюзен хотелось кричать. Если б Эд только пошел с ней, он поверил бы.

— Здесь даже никого нет. Все остальные разошлись по домам. Это будет наш маленький секрет. Пожалуйста.

— Хорошо, я поведу. — Эд встал и надел куртку. — Но я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что знаешь, по дороге, — все, что, по-твоему, ты знаешь. Если тебе не удастся меня убедить к тому времени, когда мы туда доберемся, я разворачиваюсь.

— Договорились.

— И ты купишь мне кофе по дороге.

— Спасибо, Эд. — Спасибо тебе. Спасибо. Спасибо.

Глава 32

Лицо Милтона проплыло над Эриком в калейдоскопе света, напоминавшего расплавленное сливочное масло.

— А, хорошо… Очнулся.

Эрику потребовалось громадное усилие, чтобы сфокусировать взгляд. Моргание ощущалось у основания черепа, как будто кожу на лице стянули назад и защепили прищепками. В горле пересохло, а воздух стал жидким. Эрик сглотнул.

— Кхееххх!

Милтон звякнул связкой ключей.

— Пока ты дремал, я взял на себя смелость отогнать твою машину подальше. Не хватало только, чтобы какие-нибудь любители совать нос в чужие дела явились сюда вынюхивать, согласен?

— Что вы… мне дали?

— Не волнуйся. Травить тебя я не стал бы. Не интересно. — Милтон наклонился, оторвал Эрика от пола и перебросил через плечо, как мешок с мукой.

Господи, подумал Эрик, какой силач. Даже в свой лучший день он вряд ли справился бы со стариком. Хотя Джиму-то задницу надрал…

(Давай начистоту. Джим тогда позволил тебе победить, не так ли?)

Словно марионетку, Милтон усадил его на диван и подсунул под шею подушку. Голова у Эрика откинулась назад, из горла вырвался слабый, сдавленный звук. Чувство, похожее на ужас, пробилось сквозь наркотический туман, затем исчезло.

Только теперь до Эрика дошло. Ленни. Мальчишка пытался сбить со стола мою чашку вовсе не со зла — он хотел спасти меня.

— Ну вот, так-то немного лучше. — Милтон окинул Эрика взглядом рептилии, холодным и спокойным. — Мы же не хотим, чтобы ты подавился собственной слюной, ведь так? И дай мне знать, если будет тошнить. — Он указал на подушку, которую засунул за спину Эрику. — Эту сделала моя мать.

Язык у Эрика превратился в ни на что не годный кусок мяса.

— Гаааахх…

Милтон поднял с пола чашку и поставил ее на боковой столик, после чего откинулся на спинку стула. Колени хрустнули, как сухая щепа для растопки.

— Ты можешь сколько угодно пытаться игнорировать старость, но суставы никогда не позволят тебе забыть о ней.

Ничего этого на самом деле нет.

— Я подмешал в твой чай немного транквилизатора для крупного рогатого скота и добавил парочку успокоительных послабже, — безо всякого выражения продолжал Милтон. — Наука это не точная, но я так думаю, что с дозой не ошибся. Ты же пока еще не помер.

Он сказал пока еще?

Эрик лениво моргнул. Из уголка рта потекла слюна, а из желудка поднялся и болезненно застрял в горле пузырь газа. «Если меня вырвет, — подумал он, — этот пузырь поднимется и выйдет или остановится на полпути и задушит меня?»

Милтон хлопнул себя по коленям.

— Раз уж ты никуда не собираешься в ближайшее время, я хотел бы закончить свою историю. Тебя это устраивает?

— Ыгхххх…

— Знаешь что, сынок? Не мучь ты свой голос. — Милтон подался вперед и похлопал Эрика по предплечью, как взрослый похлопал бы ребенка. Эрик отшатнулся — по крайней мере, внутренне. Физическое тело оставалось неподвижным, что вызывало у него сильную панику. Его полностью парализовало. Он сосредоточил всю свою энергию на нижней половине тела, проталкивая каждую унцию оставшейся жизненной силы вниз по конечностям.

На ноге шевельнулся большой палец.

(О, супер. Если тебе удастся надрать задницу этому сумасшедшему деревенщине одним пальцем ноги, ты, возможно, сумеешь выбраться отсюда живым.)

— От транквилизаторов может быть небольшой кайф — по крайней мере, я так слышал. Сам никогда их не пробовал. Никогда не баловался запрещенными веществами, не то что вы, дети… — Милтон прищелкнул языком и покачал головой. — Посмотри, что ты сделал с моим кофейным столиком. А ведь он принадлежал моей прабабушке… Ну да ладно. Не обращай внимания.

Пара крупных слезинок скатилась по нижним векам Эрика.

— Судьба, Эрик. Некоторые называют это роком, но мне больше нравится термин «судьба». Тоже, конечно, чудновато, — сказал Милтон, поднимая руку и вращая запястьем, — но, я думаю, соответствует истории, которую я собираюсь рассказать. Ты веришь в судьбу, Эрик?

Этот же самый вопрос задавал ему Джейк. Как бы он хотел быть с Джейком, а не с этим психом… Уголки его рта опустились. Разгоряченное, онемевшее лицо кололи иголки — то огненные, то ледяные. То же происходило с руками и ногами.

В голову взбрела странная мысль: если б кто-нибудь вошел в комнату в этот самый момент и предложил ему миллион долларов за простую задачу — поднять руку, он не заработал бы и гроша.

— Ладно; ты, наверное, слишком расслаблен, чтобы кивнуть. Вообще-то, в детстве я никогда особо не задумывался о судьбе, но после того, что случилось в тот день в сарае с Ленни… — Милтон застенчиво улыбнулся. — Должен признать, я проникся верой.

Тяжелые, как бетон, веки закрылись, и голова наклонилась вперед.

Так приятно отдыхать, как будто ложишься в теплую ванну, как будто устраиваешься уютно на облаке, как будто…

Шлеп.

— Просыпайся, очнись!

Эрик быстро моргнул, в глазах затуманилось. Когда взгляд прояснился, он увидел склонившегося над ним Милтона, чья узловатая рука была готова снова ударить его наотмашь.

— Сэр, вы ведь этого не хотите, — сказал Милтон.

Левая сторона лица пульсировала, как и ухо, в котором еще стоял звон. Он не хотел, чтобы Милтон ударил его снова — говнюк бил больно, — но еще меньше он хотел, чтобы Милтон принял более решительные меры, чтобы удержать его в сознании. Вырванные плоскогубцами ногти или веки, отрезанные и скормленные цыплятам…

Да, провоцировать Милтона себе дороже.

Старик вернулся на свое место и продолжил, будто и не было никакой паузы:

— Однажды — и вот тут-то и начинается роль судьбы, так что будь внимателен — мы с братом играли на улице в прятки. Мне было лет одиннадцать или двенадцать, Ленни — в детсадовском возрасте.

Эрик почувствовал, как в его горле закипает безумное хихиканье, смех сумасшедшего. Он сказал «в детсадовском возрасте»? Но смех быстро умер.

Снова навалилась ужасная сонливость, мучительная усталость. Эрик физически жаждал отдыха. Он позволил векам закрыться. Всего на секунду, раз-два, чтобы успокоить глаза.

Вот только Милтон был против. Он поднялся со своего места еще до того, как Эрик понял, что начал дремать, сжал пальцами кожу на внутреннем сгибе его локтя и закрутил ее так, что по руке потекла кровь.

Эрик вскрикнул и очнулся.

— Ты же на самом деле не хочешь, чтобы я снова вставал? У меня ужасно болят суставы, и я из-за этого становлюсь раздражительным. Больше не надо, понял?

Эрик застонал в знак согласия.

Добившись от него внимания, Милтон кивнул, вернулся на свое место и продолжил:

— Ленни всегда жульничал в прятки, так что на игру это было не очень похоже. Мы вроде как дурачились в тот день, убивали время до ужина. Мама сделала выпечку, и Ленни постоянно скулил, говорил, что сходит с ума от запаха. Играть он не хотел — голодный, он всегда вел себя как младенец, — но я пообещал ему свой кусок пирога, если он выиграет. Лимонный пирог — он больше всего его любил.

Эрик моргнул, чтобы показать, что он слушает.

— Ленни, эта бестолочь, никогда не слушал, что ему говорили. Отчим сколько раз предупреждал его — мол, держись подальше от участка Николов; даже один раз отшлепал хорошенько, чтобы не забывал…

Милтон рассеянно почесал затылок, уставившись в пространство и негромко мыча.

Горят огни, но что ж никто не пашет, пробредил Эрик и снова поймал себя на том, что едва сдерживает смешок.

Через некоторое время Милтон снова повернулся к нему:

— Знаешь, он так странно вел себя с детьми… Уэйн Никол. Черт возьми, давай просто назовем его тем, кем он был, — растлителем малолетних. Не знаю, насколько развращен был Джеральд, но невинные в тюрьму не попадают. Мэри — это жена Уэйна, мать Джеральда — никогда детей не трогала, но, думаю, знала, что происходит… Ты слушаешь меня, сынок?

Эрик широко раскрыл глаза и быстро заморгал. Да, он слушает. Еще бы, твою мать, нет.

Милтон удовлетворенно хмыкнул и продолжил свой рассказ:

— Лично я не думаю, что у Мэри когда-либо было все в порядке с головой. Я имею в виду, она тугодум, — сказал он, постукивая себя по виску. — И я думаю, что Уэйн воспользовался этим и заставил ее раболепствовать перед ним. — Он поднял брови и посмотрел на Эрика. — Держу пари, ты не думал, что такой старый пень, как я, знает такое мудреное слово, как раболепствовать, признайся?

— Гаааахх…

— Мэри сейчас в хосписе, на содержании у государства. Сидит весь день в своем собственном дерьме, ждет, когда какой-нибудь санитар с минимальной зарплатой обратит внимание и сменит ей подгузник. — Милтон подался вперед. — Если мне когда-нибудь станет так плохо, сынок, я могу только молиться, чтобы кто-нибудь вывел меня на задний двор и всадил пулю в голову. Хотя, думаю, рак позаботится обо мне задолго до того, как в этом возникнет необходимость.

Милтон откинулся на спинку стула и сцепил руки.

— Я снова отклоняюсь от темы. В любом случае, люди в городе пользовались эвфемизмом — вот тебе еще одно мудреное слово, сынок. — «Он так странно ведет себя с детьми… Странно», — так они говорят, и еще такой жест делают. — Он покачал рукой взад-вперед.

Эрик зажмурился, а потом открыл глаза, давая понять, что вникает. Подавил кашель, но в горле снова пересохло.

— Он странно ведет себя с детьми. Да, вот так все говорили. Но я не видел ничего странного в том, что происходило по соседству. Думаю, что все в Перрике немного виноваты в том, каким стал Джеральд. Виноваты, что не вмешивались. — Старик вздохнул. — Но в те времена все было по-другому. Люди не совали свой нос в чужие дела.

Эрик начал ощущать неприятный зуд в шее, распространявшийся все дальше вниз, и это вселяло в него надежду.

Он оживал.

— Моя мать была очень похожа на Мэри Никол в этом отношении — всегда смотрела в другую сторону, если дело касалось отчима, когда он меня избивал. Хотя, думаю, он и ее пару раз хлестнул ремнем. Ему нравилось всегда держать нас немного в страхе. Человек он был злобный, как гремучая змея. Но благодаря ему мы не ходили в рванье, и на столе водилась еда, а для моей матери этого было достаточно.

Эрик снова попытался пошевелить большим пальцем ноги; на этот раз отозвались все.

Боль на внутренней стороне локтя тоже усиливалась.

Он перевел взгляд, чтобы оценить ущерб, причиненный Милтоном, когда тот ущипнул его, и увидел тоненькую струйку крови.

«Как мне выбраться отсюда? — спросил себя Эрик и тут же ответил: — Без шансов». Он чуть не расхохотался. Но ограничился ленивой усмешкой. Наркотики, конечно, почти вырубили тело, но разум действовал. Хорошо действовал.

— Ленни, думаю, был слишком мал, чтобы понять все эти дела с Николами, о которых я сейчас говорю, поэтому и спрятался, не подумав, в их сарае.

Милтон откинулся на спинку стула и снова посмотрел куда-то вдаль. Эрику это ни капельки не понравилось; он не хотел, чтобы мысли Милтона сбивались с курса. Если они глубоко проникнут в темные закоулки его больного мозга, он, чего доброго, еще начнет обострять ситуацию.

Если Милтон накачал его наркотиками и отогнал машину, значит, на то была причина. Эрик не хотел выяснять, в чем эта причина заключалась. Чем дольше старик говорил, тем больше появлялось шансов, что действие наркотиков закончится.

— Я не говорю, что со стороны Ленни было глупо прятаться в сарае, — просто так делать не следовало, — продолжил Милтон. — На самом деле это было довольно умно: мне бы даже не пришло в голову искать его там, но я подсмотрел, пока считал, и увидел, как он крадется через поле.

Ленни шокировал Эрика, материализовавшись рядом с Милтоном; его лицо исказилось от ярости, когда он сильно пнул старика в голень.

Тот, рассеянно потерев ногу, проворчал:

— Проклятый рак… Все болит. Болит даже в тех местах, где и болеть-то вроде бы нечему.

Ленни неподвижно завис рядом с Милтоном. Эрику хотелось, чтобы малыш ударил старого ублюдка по голове. Например, здоровенной ножкой от разбитого кофейного столика. Но, может быть, подумал он, духи умерших не могут делать что угодно; у них, как и у людей, вероятно, есть ограничения…

Милтон пристально посмотрел на Эрика:

— Засыпаешь, парень?

— Негггхххххх…

— Я притворился, что не видел, как Ленни забрался в сарай. Я даже притворился, что осматриваю двор, прежде чем прокрасться через поле.

Ленни исчез. «Почему он не помог мне, — с горечью подумал Эрик. — Почему оставил меня здесь с этим сумасшедшим! Так нельзя!»

ПОМОГИ МНЕ, ТЫ, МАЛЕНЬКИЙ ЗАСРАНЕЦ!

— Все думают, что знают точный момент, когда их жизнь изменится, — сказал Милтон. — «Моя жизнь изменилась, когда моя будущая жена вошла в бар», — скажут они. — Или жизнь изменилась, когда родился сын. Дерьмо собачье, на самом-то деле. Полагаю, немногие могут по-настоящему точно определить такое событие. И даже если б могли, я не понимаю, зачем это могло бы потребоваться.

Эрик остро ощутил спазмы в животе, тяжесть в мочевом пузыре. Ему нужно было отлить. Он прикусил язык, чтобы проверить, почувствует ли. Почувствовал. Продолжай болтать, старина. Продолжай болтать.

(Что бы ты ни делал, не позволяй ему увидеть, как ты двигаешься.)

— Но в моем случае все так и есть. Потому что жизнь действительно изменилась, когда я вошел в сарай Уэйна Никола и обнаружил Ленни в ловушке внутри этого сундука, — крышка упала и заперла его, понимаешь? — Милтон поднял подбородок в направлении крыльца. — А знаешь, почему изменилась? Потому что именно в тот момент я осознал свое призвание. До того дня моя… потребность поддерживать мир в равновесии ограничивалась мелкими тварями.

Ленни снова возник рядом с Милтоном — так близко, что почти сидел у него на коленях, — и его маленькие ручки сжались в кулаки по бокам.

— Я наконец понял, для чего Бог послал меня на землю. — Милтон ударил кулаком по ладони. — Понимаешь?

Грудь Ленни начала подниматься и опускаться в резких вдохах и выдохах. Глаза сузились.

«Давай, малыш, ударь его! — кричал в своей голове Эрик. — Выруби этого сумасшедшего ублюдка!»

— Замок сундука лежал на земле прямо рядом с ним. Ленни, должно быть, снял его, когда прятался внутри, — объяснил Милтон. — Я надел его обратно, позволив брату воплотить свою судьбу. Иначе почему бы все сложилось именно так, если не было задумано, если Ленни не предназначался в жертвы природе? Почему смерть от удушья представлялась такой нужной, если она была ненужной?

Вот так просто мальчика не стало.

Щеки Эрика увлажнились от слез.

— Я был избран. — В глазах Милтона мелькнул смертельный черный блеск, от которого кровь в венах Эрика застыла. — Моим долгом стало поддержание равновесия в мире, понимаешь? Природе нужна смерть, чтобы другая жизнь могла процветать. Это цикл, и жертвы должны быть принесены. Ты же знаешь, что ферма забрала моего отца. Машина убила его прямо на поле. — Милтон кивнул в сторону окна и, как бы доказывая свою точку зрения, добавил: — Пару лет спустя родился Ленни.

Старик задумчиво откинулся на спинку стула и ткнул в свою засохшую рану указательным пальцем. Потом размазал свернувшуюся кровь тыльной стороной ладони, изобразив восьмерку.

— Услышать, как Ленни испускает свой последний вздох… Я никогда не чувствовал себя таким живым. Я как будто впитал его энергию в собственное тело — его жизненную силу. Я не хотел, чтобы это чувство когда-нибудь ушло.

Мне нужно выбраться отсюда.

— Той ночью я едва смог заснуть. Я знал, что мне нужно найти способ продолжить свою миссию. Пару дней спустя, когда все в городе еще были заняты поисками Ленни, я пробрался в сарай, где держали лошадь Ленни, Мейбл, и задушил ее. — Милтон хитро усмехнулся. — Ты знаешь, как трудно задушить лошадь, Эрик?

Эрик моргнул один раз, чтобы показать «нет».

— Держу пари, ты, наверное, даже не сидел никогда верхом… — Милтон усмехнулся. — Я был всего лишь ребенком, но уложил целую лошадь. Можешь себе представить? И я сделал это так хорошо, что мои родители не могли понять, почему она умерла так внезапно, хотя, полагаю, у них были другие мысли на уме. Мейбл мне пришлось хоронить в одиночку, прямо под тем большим дубом на заднем дворе. Сделал ей маленькое надгробие и все такое. В награду за старания оставил себе ее хвост. А теперь скажи, что это не что-то с чем-то!

«Интересно, там ли он меня похоронит? — подумал Эрик. — И в награду за старания оставит себе кусочек моего скальпа…»

— Я, может быть, необразован, но не глуп. Я слишком хорошо знаю, каким жестоким бывает мир даже по отношению к маленьким мальчикам. Мои начинания не были бы приняты обществом; их просто не поняли бы; это я знал точно и поэтому соблюдал осторожность. Был терпелив. Подождал несколько лет, прежде чем возобновить свою работу, зная, что смогу выполнять обязанности более эффективно, как только получу возможность быстрых передвижений.

Милтон на мгновение остановился, чтобы поковырять свою рану. Кровь напоминала сироп. Глядя на это, Эрик почувствовал себя плохо, но он не мог оторвать глаз, словно загипнотизированный.

— К тому времени, когда я достиг возраста, позволявшего иметь водительские права, домашняя жизнь пошла под откос — как здесь, на ферме, так и у соседей. Я стал невидимым для всех, кто меня окружал. Продолжать работу оказалось легче, чем я ожидал. Намного проще. В течение многих лет никто не обращал на меня внимания.

Милтон устало вздохнул.

— Но я стал стариком, если ты не заметил, и я устал. Я отказался от своей миссии — по большей части — к тому времени, когда у меня диагностировали рак. — Сколупнутый струп. Кровь. — Большинство людей, услышав это слово, падают в черную дыру депрессии, но для меня… Для меня это было как пинок под зад, в котором я так нуждался. Эта уверенность в смерти придала энергии, потому что теперь пришло время мне стать частью цикла. А раз так, то почему бы не хлопнуть дверью?

Горло царапало, словно стальной ватой. Эрик сглотнул, чтобы смочить его хоть немного.

— У меня нет ни жены, ни детей. Поэтому, как только я уйду, все будет так, будто меня здесь никогда и не было. Для всех, кроме моих маленьких ничтожеств. Они-то чувствовали силу моего существования, как и те, кто тосковал по ним долгие годы и кто никогда не забудет отметину, оставленную мной на их жизни. Их жертвоприношение — это то, что дало мне цель в жизни, понимаешь? Возможно, тебе будет трудно в это поверить, но я действительно люблю их за это.

Эрик снова сглотнул.

— Чего я не могу понять, так это как ты завладел сундуком. Знаешь, я видел, как Джеральд проходил через сарай. Он только что вышел из тюрьмы и, должно быть, искал вещи, которые можно заложить. Джеральд всегда был ленив, как лежачий камень, так что о поисках работы не могло быть и речи. — Милтон с отвращением фыркнул. — Хотя мне в любом случае трудно представить, что кто-то согласится взять на работу известного растлителя малолетних.

Не кашляй, не кашляй, не кашляй…

— Отец Джеральда, Уэйн, имел репутацию барахольщика и всегда приходил на распродажи пораньше, чтобы скупить все хорошие вещи и запихнуть их в свой чертов сарай. Помню, мой отчим злился, как черт… После смерти Уэйна сараем перестали пользоваться и к нему не прикасались уже тридцать с лишним лет. Пока не появился Джеральд. Мое предположение? Джеральд наткнулся на Ленни, когда рылся в мусоре, запаниковал и выбросил сундук где-нибудь подальше от своего дома. Наверное, он опасался, что его заподозрят в убийстве Ленни, учитывая его неестественную привязанность к молодым людям. Почему он взял на себя смелость похоронить Ленни возле телефонного столба, выше моего понимания. Впрочем, он никогда не отличался большим умом. Ему следовало бы выбросить Ленни вместе с сундуком.

Он больше не мог сдерживаться. Кашель подступил к горлу, и Эрику ничего не оставалось, кроме как позволить ему вырваться.

Милтон, казалось, пришел в себя.

— Точно! Чуть не забыл про транквилизаторы. Думаю, нам лучше поторопиться, а? — Он поднялся на ноги. — Вернусь через минутку.

Как только старик скрылся из виду, Эрик попытался приподнять конечности. Ноги были бесполезны, как два бетонных обломка, но ему удалось оторвать руки примерно на шесть дюймов от дивана и удерживать их в горизонтальном положении в течение трех секунд. Попытка отняла у него все оставшиеся силы. Ослабев, он опустил руки, и те повисли, как пара мертвых рыб.

Эрик попробовал еще раз. На этот раз ему удалось продержать руки поднятыми в течение десяти секунд. Он поднял правую ногу и дважды повернул ее. При таких темпах можно было надеяться встать на ноги к концу следующей недели.

Он все бросил, когда услышал, что Милтон возвращается, грохоча… тачкой?

— Ну-ка в кроватку, — сказал он, поднимая Эрика с дивана и бросая в тачку с ужасающей легкостью, как будто в теле не было ничего, кроме папиросной бумаги.

Милтон покатил Эрика в дальний конец дома, и за задней дверью полный мочевой пузырь запульсировал, откликаясь на каждую ступеньку, по которой они спускались. Голова ударялась о металл, и в какой-то момент зубы прикусили язык, на этот раз непроизвольно. Слезы хлынули из уголков глаз, и он захныкал.

Небо только что потемнело; было то время года, когда солнце рано угасает, и температура падает на несколько градусов с каждым сумеречным часом. Дыхание Эрика рассеяло маленьких призраков, которые побарахтались мгновение и испарились. Философски глядя в лицо смерти, он задавался вопросом, сколько других душ под тем же небом тоже шагают — или катятся, как в его случае — навстречу смерти. Сотни? Тысячи?

Или только он один?

Эрик тихонько всхлипнул, думая о том, что этот год был худшим за всю его жизнь.

Когда они прибыли к сараю, Милтон вытащил связку ключей из заднего кармана и открыл толстый висячий замок, который находился в центре двустворчатой двери. Зловоние смерти ударило в Эрика еще до того, как Милтон закатил его внутрь. Он вывернул шею, и его сотряс рвотный спазм. По подбородку потекли слюни.

— Не смотри на меня. Вини Джеральда. Был гнилым при жизни, а теперь, что вполне естественно, воняет после смерти… — Милтон посмотрел вниз на тачку. — Ох, да ладно тебе. Не надо так возмущаться. Думаешь, миру действительно не хватает растлителя малолетних?

«Как долго еще кто-нибудь будет скучать по мне?» Задавая этот вопрос, Эрик проклинал себя за то, что не завел больше друзей в Перрике или, по крайней мере, не сказал тем двоим, которые у него были, куда отправился. Но даже если б Джейк или Сьюзен поняли, что он исчез, у них не было бы причин подозревать Милтона.

«Убийство сойдет старику с рук. — Теперь он понимал это со всей ясностью. — Снова».

— Если кто-то и послужит козлом отпущения, разве ты не предпочитаешь, чтобы им был такой подонок, как Джеральд? — непринужденно сказал Милтон. — Вот почему важно быть умным, хотя я полагаю, что такой большой умник, как ты, и так в курсе. Он был бы жив, если б не похоронил Ленни у столба. После того, как нашли тело Ленни, я понял, что остальное — лишь вопрос времени, и что захороненные на участке будут найдены в ближайшее время. Я не мог допустить, чтобы Джеральд уничтожил мое прикрытие. Представь себе, я выполнял работу Господа, сохранял равновесие последние полвека — и вот появляется Джеральд и разрушает все это буквально через пару дней после выхода из тюрьмы… Да, в таких вещах надо соображать быстро.

— Поалста… — невнятно пробормотал Эрик.

— Я знал, что с исчезновением Джеральда закон даже пальчиком мне не погрозит. Он и не погрозил. Все решили, что мертвецы — его рук дело. Я знал, что так и будет. Хотя мог бы обойтись без запаха в своем сарае. Но теперь тут крутится ФБР, вот и пришлось убрать подальше…

Половину лица Милтона скрывали тени. В сарае было темно и становилось еще темнее. Как будто осознав это, старик щелкнул выключателем у двери.

Милтон наклонил тачку и сбросил груз на землю, как кучу грязи. Падая, Эрик заметил люк — деревянный люк — примерно в двадцати футах от себя. Казалось, он ведет прямо под землю, в какой-то подвал. Что там внизу — камера пыток? Склад консервированных персиков? С этим парнем не угадаешь.

Милтон глубоко вздохнул.

— Боюсь, я оказался в затруднительном положении, мистер Эванс. Убивать взрослых — не мой стиль. Это нарушает природный цикл, и взрослым сопутствуют определенные осложнения. Но ты производишь на меня впечатление человека, на поиски которого вряд ли устремятся многие, не так ли? Я заметил, что у тебя нет обручального кольца, и в прошлый раз, когда ты был здесь, ты сказал, что у тебя нет детей.

Эрика трясло.

— Поалста…

— Я не пытаюсь проявить к тебе неуважение, сынок, но я должен заботиться о себе сам. Следовало просто оставить меня в покое. — Милтон прищелкнул языком. — Жизнь была намного проще, когда люди занимались своими делами.

Как скоро он умрет — через минуту? Две?

Милтон постучал Эрика по голове своими узловатыми костяшками пальцев.

— Лучше прекрати реветь и постарайся уйти с достоинством. Ты же не хочешь покинуть этот мир плаксой, ведь не хочешь? — Милтон жестом указал на морозильник, стоявший у самого люка. — Если б ты был на тридцать лет моложе и на два фута ниже, то встретил бы свой конец там. Речь идет о самом чистом, пожалуй, способе уйти.

— Нееееет! — «Только не так», — подумал Эрик, практически обезумев от паники. Что угодно, только не это. Он попытался отползти к двери, но, преодолев около четырех дюймов, рухнул от изнеможения.

Глядя на него, Милтон с сожалением покачал головой, а затем пересек сарай. Он снова воспользовался связкой ключей, на этот раз чтобы открыть высокий сосновый шкаф.

Из шкафа старик взял большой дробовик и вернулся. Рыдания Эрика достигли истерических пропорций. Из всех вариантов смерти, которые он когда-либо представлял, смерть от руки детоубийцы в вонючем сарае была на последнем месте.

Милтон зарядил дробовик.

— Я собираюсь выстрелить тебе в голову. Так будет быстрее.

Эрик застонал.

Милтон поднял дробовик и прицелился.

— Если хочешь знать, я собираюсь похоронить тебя на заднем дворе под моим апельсиновым деревом. Разумеется, после того, как ФБР уберется отсюда. А до тех пор компанию тебе составит Джеральд. Если есть какие-нибудь последние слова…

Спина Милтона выпрямилась, как шомпол.

— Неееет…

— Тихо! — прошипел Милтон, склонив голову набок и прислушиваясь.

— Поалста… неееет…

Милтон стукнул Эрика по голове прикладом дробовика.

— Я сказал, тихо! — Он подбежал к двери, приоткрыл ее, выглянул наружу, выругался и бросился обратно к Эрику.

Отбросив дробовик в сторону, старик схватил пленника за запястья и потащил к люку. Снова послышался звон ключей. Отперев еще один висячий замок, Милтон распахнул дверь, и Эрик вскрикнул от удивления.

Под ним была грязная пропасть глубиной около пятнадцати футов.

Снизу на них смотрел Ленни Линкольн.

— Помоги мне, — умоляюще пробормотал Эрик, но Ленни уже начал растворяться.

Милтон столкнул Эрика вниз, и тот приземлился лицом в облако коричневого порошка. Глаза слезились, сломанный нос горел, что-то густое и теплое стекало с разбитой губы. Он приподнял голову.

В углу, съежившись, затаились две фигурки, мальчик и девочка.

В отличие от Ленни, эти дети были настоящими. Мальчик моргнул, глядя на Эрика непонимающими глазами. Его определенно накачали наркотиками.

Девочка не пошевелилась.

Милтон захлопнул люк, и все погрузилось во мрак.

Глава 33

— Дольше пятнадцати минут не задерживаемся, — предупредил Эд, когда они остановились перед домом Милтона Линкольна. — Задаешь свои вопросы — и уезжаем.

Сьюзен не была уверена, но ей показалось, что Эд чуть более расположен к ее теории о лошади; впрочем, возможно, свою роль сыграла кофеиновая встряска. Громадного объема карамельный макиато[37], выпитый шефом по дороге, заметно улучшил его настроение. Эду нравилось притворяться, что это не так, но он определенно питал слабость к модным кофейным напиткам.

Сьюзен кивнула:

— Конечно, но мне все равно нужно будет поработать над этим.

Они вышли из машины, Эд повернулся к спутнице, и она увидела, какое у него серьезное и хмурое лицо.

— Тогда тебе лучше говорить побыстрее.

— Я не могу выпалить это залпом.

— Пятнадцать минут.

Милтон вышел на крыльцо еще до того, как они поднялись по ступенькам, и приветливо улыбнулся гостям.

— Вы, должно быть, экстрасенс, — сказала Сьюзен и тут же пожалела об этом, вспомнив, как прошел ее последний визит к Милтону. Она выпрямилась. — Еще раз здравствуйте, мистер Линкольн.

— Нет, я не экстрасенс, — ответил Милтон. — Живя здесь, можно видеть машину на дороге еще за милю, особенно как стемнеет.

Эд и Сьюзен коротко кивнули и поднялись на крыльцо, где Милтон, к удивлению Сьюзен, обменялся с шефом полиции сердечным рукопожатием.

— Боже мой, Эд, когда ж это… — Милтон почесал лоб грязными пальцами, и Сьюзен заметила, что он немного вспотел.

Чем же он таким занимался?

— Да я уж и не помню, когда… Давненько не виделись.

Эд? Этого Сьюзен никак не ожидала. Судя по тому, как и что говорил шеф, он с трудом мог вспомнить, что когда-либо встречался с Милтоном. Хотя иногда так оно и бывает, когда ты полицейский в маленьком городке. Граждане знают тебя, даже если ты не знаешь их, и ты как бы местная знаменитость, только с низким доходом.

— По-моему, на ярмарке штата пару лет назад, — прокомментировал Эд. — Ты так врезал по силомеру того заезжего парня, что он заподозрил тебя в жульничестве.

— Как же, помню, — Милтон кивнул. — Пришлось драться с ним за приз.

Со стороны это выглядело так, словно два приятеля вспоминают какой-то забавный случай из общего прошлого. В какой-то момент Сьюзен почувствовала себя ребенком, которого отец взял с собой на работу. С другой стороны, Эд был далеко не глуп.

Может быть, это незлобивое приятельское подшучивание всего лишь способ проникнуть внутрь дома? У них не было ни официальной причины находиться здесь, ни ордера, так что Милтон мог, если б захотел, не пустить их за порог.

— Послушай, Милтон, мне чертовски не хочется тебя беспокоить, но не могли бы мы зайти на минутку и задать тебе пару вопросов?

Милтон поднял брови.

— Пару вопросов? О чем?

Эд замялся, потом натянуто улыбнулся.

— Ты, конечно, слышал о тех страшных вещах, которые происходили на участке твоих соседей.

— О, да, конечно, — Милтон снова кивнул. — Сюда уже и ФБР приходило, и твоя подруга являлась. — Он бросил на Сьюзен пренебрежительный взгляд.

Сьюзен, нахмурившись, изучала лицо Милтона. Он вел себя совершенно неестественно. Она была на многих выездах. Никто и никогда не держался настолько спокойно, когда к нему домой без предупреждения являлись полицейские. Спокойно, но при этом потея градом.

Что-то было не так.

— Вот поэтому мы и приехали, — сказал Эд. — Видишь ли, Сьюзен в участке человек, в общем-то, новый, опыта работы с населением у нее мало, как ты мог догадаться. — Для убедительности он даже закатил глаза: «Ну как можно доверять новичку?»

Милтон захохотал, и Сьюзен пришлось напомнить себе, что все это — часть уловки Эда, чтобы проникнуть внутрь, хотя ему, пожалуй, стоило бы поделиться с ней своим планом до того, как они прибыли. Новичком ее давно никто не считал, и с жителями города она общалась вполне достаточно.

— Мы там, в участке, заканчиваем дело, — объяснил Эд, — вот и ходим по домам с последними вопросами.

— Заканчиваете? — спросил Милтон. — То есть вы своего парня поймали?

Эд подался вперед и подмигнул.

— Эта информация не для широкой публики, но ФБР обложило Джеральда со всех сторон. Вопрос лишь во времени.

«Устанавливает доверие, — подумала Сьюзен. — Чтоб мне провалиться. У старика еще остались в запасе кое-какие трюки».

— Вот как? Что ж, очень надеюсь, что они его возьмут.

— В любом случае, мы ненадолго…

Милтон кивнул и открыл перед ними дверь.

— А куда подевался ваш кофейный столик? — поинтересовалась Сьюзен, когда они вошли в гостиную, и указала на пустое место перед диваном. — Он ведь прямо здесь стоял, если не ошибаюсь?

Милтону ее любопытство не понравилось.

— Вынес на задний двор, чтобы ковер не пачкать. Хочу хорошенько отполировать.

— А-а, — протянула Сьюзен, стараясь не выдать себя, — она только что заметила выглядывающий из-под дивана осколок лакированного дерева длиной около шести дюймов. Милтон солгал насчет столика. Но почему?

— Могу я предложить вам чаю? — спросил Милтон. — Но у меня только зеленый.

— Нет, спасибо, — сказала Сьюзен. Ей не терпелось приступить к делу. — Мы только что заправились ко…

— А вот я выпью чаю, — сказал Эд, и Сьюзен растерянно посмотрела на него. Что случилось? Он ведь сам говорил о пятнадцати минутах?

Милтон пошел на кухню, а Сьюзен села рядом с Эдом и, подвинув ногой щепку, обратила на нее внимание шефа, а потом задвинула назад. Эд нахмурился, не совсем понимая, к чему она клонит. Потом покачал головой и пожал плечами. Мол, ну и что?

Сьюзен поднялась и крикнула в сторону кухни:

— Мистер Линкольн! Хотела спросить, можно мне воспользоваться вашей ванной комнатой?

Милтон высунул голову из дверного проема и одарил ее еще одним хмурым взглядом.

— Лучше не надо. Боюсь, там полный бардак. Мне было бы неловко.

Сьюзен очень в этом сомневалась. Как и снаружи, внутри дома царила безупречная чистота, которая, несомненно, распространялась и на ванную. Она похлопала себя по животу и скорчила страдальческую гримасу.

— По правде сказать, мне не до того. Кофе по дороге… Похоже, что-то пошло не так — эта его кислотность… Мне действительно нужно… — Она прикусила губу.

Милтон недовольно скривился. Не спорить же с человеком, который вот-вот наделает в штаны.

— Прямо по коридору. Последняя дверь налево.

Сьюзен направилась в ванную. Едва оказавшись внутри, она заперла дверь, на цыпочках подошла к окну и отдернула шторы.

Перед ней открылся задний двор, и в нем — рот у нее застыл в беззвучном вздохе — машина Эрика.

Машина, несомненно, его, Сьюзен узнала ее по выцветшей наклейке «Swindled 5» на заднем стекле. Сердце заколотилось. Она громко закашлялась, чтобы заглушить другие звуки, которые могли ее выдать, и на мгновение замерла. Потом пересекла ванную, прижалась ухом к двери и, затаив дыхание, прислушалась. Милтон и Эд теперь разговаривали в гостиной. И не просто разговаривали, но и, как показалось, горячо о чем-то спорили.

Прекрасно.

Жалюзи не было, что сэкономило ей некоторое время, но пролезть через окно оказалось непросто. Сьюзен сняла ремень, на котором висели пистолет, баллончик с перцовым газом, дубинка и фонарик, и бросила его на землю. Потом пролезла сама и, упав с шестифутовой высоты, быстро вернула ремень на место.

Единственным другим источником света на участке был сарай, и Сьюзен бросилась к нему. Когда она приблизилась к приоткрытым дверям, покачивающимся на прохладном ветру, в нос ей ударил запах гниения. На каком-то уровне она знала, что телу требуется несколько дней, чтобы достичь такой стадии разложения, но все же не могла не думать: «Пожалуйста, пожалуйста, только не Эрик…»

Следуя за вонью, Сьюзен вошла в сарай с пистолетом наготове, не слыша собственных панических выдохов. В углу она увидела какую-то машину размером с небольшого слона, что-то вроде миниатюрного экскаватора, и ее палец замер на спусковом крючке пистолета.

В дальнем конце сарая Сьюзен обнаружила синий брезент, расстеленный на кучке рыхлого сена. Она произнесла безмолвную молитву и, откинув брезент в сторону, обнаружила тело Джеральда Никола. Разложение зашло достаточно далеко, но Сьюзен видела в полицейских документах его фотографии и потому узнала с первого взгляда. Она убрала пистолет в кобуру и дрожащими руками сняла с пояса рацию, намереваясь запросить подкрепление.

В последний момент все же остановилась и обдумала ситуацию. Если Эд оставил свою рацию включенной, ее услышит не только он, но и хозяин дома. Там, в гостиной, у Милтона есть физическое преимущество перед Эдом, и он может серьезно ранить или даже убить его, прежде чем Эд поймет, что происходит. Шеф, конечно, не новичок, но у него с Милтоном какие-то свои отношения, и его бдительность, возможно, ослаблена.

Очень-очень ослаблена.

Сколько она отсутствует? Четыре, пять минут? Они, наверное, уже обратили внимание и…

Сюда!

Сьюзен резко обернулась, с ужасом осознав, что размахивает рацией, а не оружием. Бросив рацию, она вырвала из кобуры пистолет.

— Полиция! Кто там?

В сарае была только она одна.

Но она слышала чей-то голос… Ведь слышала? Детский голос.

И тут Сьюзен кое-что увидела — большой деревянный люк. Она практически наступила прямо на него раньше, но, сосредоточившись на вони, не заметила. Сьюзен вытащила фонарик из-за пояса (на этот раз она держала пистолет наготове), посмотрела вниз через щели в дверце — и невольно отпрянула.

Внизу, растянувшись на земле и едва дыша, лежал Эрик. К окровавленному лицу прилипли волосы. Пытаясь подняться, он выбросил вперед руку и согнул ногу, но так и остался лежать.

— Эрик! Ты ранен?

Он медленно потянулся к ней и застонал:

— Помоги… де…

— Эрик! Боже мой! — Сьюзен постучала в дверцу фонариком. — Эрик! Ответь мне!

— Здесь… дети…

— Что? — Сьюзен легла на живот и направила фонарик так, чтобы можно было что-то разглядеть. — Боже мой!

Мысли заметались, мозг отчаянно пытался обработать обрушившуюся на нее страшную информацию: труп в сене, израненный Эрик, дети в грязном углу…

— Помоги… нам…

Прилив адреналина толкал к действию, и Сьюзен, не успев подумать, сунула пистолет в кобуру и отложила фонарик.

С минуту она дергала и дергала замок, но он держался. Она в отчаянии сжала кулаки — может, просто выстрелить и разнести все в щепки? — но нет, это же не был какой-то старый вестерн. Она могла серьезно ранить Эрика и детей, и не стоило забывать про оставшихся в доме Эда и Милтона.

Прогремит выстрел. Конечно, они услышат.

Эрик и дети были в плохом состоянии. Малышка выглядела так…

Она покачала головой. Нет, об этом не хотелось даже думать.

Подстегнув себя, Сьюзен развернулась и лихорадочно оглядела сарай. В патрульной машине был какой-то ломик, но ей не хотелось тратить время на его поиски.

— Я поищу что-нибудь, чтобы взломать замок. Вы, ребята, держитесь там! — крикнула она вниз.

То, что нужно, Сьюзен увидела на доске — крепкий маленький совок с толстой деревянной ручкой и острым наконечником. Если б ей удалось вогнать его как нужно, она могла бы расколоть дерево и полностью вырвать все это — и замок, и защелку.

Сьюзен сняла совок со стены и принялась за работу. Снова и снова вонзая металл в дерево и потея от напряжения, она бормотала:

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… Давай! Давай же, ты, сука! Давай, черт возьми!

Пульс грохотал в ушах, воздух с хрипом вырывался из легких.

Свет над Сьюзен померк всего на мгновение, но и этого было достаточно, чтобы тени обступили ее со всех сторон. Она резко обернулась. Милтон стоял прямо за ней, держа вилы на уровне плеча. Она удивленно вскрикнула и попыталась подняться на ноги. Возможно, у нее бы получилось, если б она не стояла неловко на четвереньках. Вышло же так, что Сьюзен потеряла равновесие, упала на бок и сильно ударилась ребрами о люк.

Она выронила совок, нащупывая пистолет, но руки были скользкими от пота и дрожали, и…

«Ну все, — подумала она, зажмурившись. — Я мертва».

Выстрел.

Глухой металлический звук.

Все произошло так быстро…

Милтон все еще стоял над Сьюзен, когда она открыла глаза, но он уже выпустил вилы. Схватившись за грудь и спотыкаясь, старик двинулся вперед, его спина уродливо выгнулась в агонии. Он едва не споткнулся о Сьюзен, но в последний момент рухнул лицом на землю.

Сьюзен машинально схватила пистолет, хотя и видела, что Милтон больше не представляет опасности из-за большой кровоточащей дыры в спине.

Позади него в дверном проеме стоял Эд. Пошатываясь, он держал в одной руке пистолет, а другую прижимал к ране на лбу.

Милтон со стоном поднял голову и потянулся к Сьюзен. С губ его сорвалась длинная цепочка слов, но ей удалось уловить только конец фразы: «…о мертвой женщине…»

— Замри, придурок! — крикнула она, направляя на него пистолет.

— Спроси Эда… о Марте. Он был…

Выстрел.

Сьюзен закричала так сильно и громко, что крик отозвался в тазовых костях. В ушах звенело. Она непонимающе уставилась на Эда, из ствола оружия которого поднимался дымок.

— Ты выстрелил ему в голову, — сказала она, ошеломленная.

— Что он сказал? — кричал Эд. — Что он тебе сказал?

Сьюзен открыла рот и пошевелила челюстью, пытаясь унять звон в ушах. Покачала головой, поморгала, чтобы прояснить свои мысли. Пистолет дрогнул в ее дрожащих руках.

— Зачем ты это сделал, Эд?

— Сьюзен, дай мне свой пистолет, пока не застрелилась.

Сьюзен, не раздумывая, протянула оружие шефу. Эд засунул его сзади в штаны, оставив в руке свое.

— А теперь говори, — потребовал он, грубо встряхнув ее за плечо.

Кровотечение у него на лбу почти прекратилось. Милтон ударил его со знанием дела, но рана оказалась далеко не смертельной.

Сьюзен потерла свой собственный лоб. Последние слова Милтона прочно засели в глубине ее сознания.

Но сначала Эрик и дети.

— Нужно открыть люк! Там…

— Нет. — Эд схватил ее за руку над локтем и крепко сжал. — Милтон. Что он тебе сказал?

— Что? — Сьюзен попыталась вывернуться, но он был непреклонен. Эд, конечно, не знал о пленниках внизу и не понимал, что действовать нужно как можно быстрее. Она быстро объяснила: — Он сказал что-то о какой-то женщине… чтобы я спросила тебя о Марте.

Эд вздохнул.

— Я примерно так и подумал.

— Что происходит? Кто такая Марта? — Сьюзен заглянула Эду в глаза, и ей не понравилось то, что она там увидела. Ей стало вдруг не по себе, она ощутила необъяснимое беспокойство за свою безопасность. — Шеф, вы застрелили безоружного человека. Почему?

Эд вскинул руку с пистолетом.

Глава 34

В сознание Сьюзен привела судорога.

Она открыла глаза и поморщилась. Висок пульсировал, горело плечо. Она попыталась сесть и поняла, что лежит на спине, закинув за голову левую руку, прикованную наручником к толстому металлическому кольцу на экскаваторе. Дернула руку, но кольцо, что неудивительно, выдержало. Машина весила по меньшей мере полтонны, сдвинуть ее было невозможно, и, чтобы освободиться, Сьюзен оставалось только перегрызть себе руку в запястье, как перегрызают себе конечности койоты.

Эд стоял на коленях в нескольких футах от нее, вглядываясь в подвал через щели в дверце люка. Труп Милтона лежал на том же месте; куски черепа веером рассыпались вокруг него, как жуткий головной убор.

Закрыть глаза и притвориться, что она все еще без сознания? Но какой в этом смысл? Рассчитывать на то, что Эд забудет про нее, если она затаится, не приходилось.

Уж лучше покончить с этим сейчас.

Эд даже вздрогнул, когда она заговорила.

— Ты ударил меня пушкой, — сказала Сьюзен и сплюнула на землю скопившуюся слюну. Боль в виске отзывалась тошнотой.

Глаза Эда, когда он повернулся к ней, были печальны.

— Я хочу, чтобы ты знала: мне это удовольствия не доставило.

— Тогда зачем ударил? — огрызнулась она и сама поразилась прозвучавшему в ее голосе едкому негодованию. Конечно, она имела полное право негодовать. Шеф связал ее ремнем и приковал к экскаватору наручником, пока она была без сознания.

— Я относился к тебе как к дочери, девочка. Истинная правда.

«Он говорит обо мне в прошедшем времени, — подумала Сьюзен. — Не очень хороший знак».

— Твои таланты полицейского — это обоюдоострый меч. Ты упорна и любопытна. И умна. Я не сомневался, что когда-нибудь ты поднимешься на самый верх.

Снова это прошедшее время…

— Но, — продолжал Эд, — в этом случае тебе следовало послушать меня. Разве я не говорил тебе перестать совать нос в дело Джеральда Никола? Я практически умолял тебя не мешать ФБР и дать им сделать свое дело. Но ты, как куренок, все клевала-клевала-клевала…

— Эд, если б ты только сказал мне, в чем дело, — пожаловалась Сьюзен, начиная подозревать, что она уже знает. — Вот это, с Мартой. Ты хороший полицейский, и все в участке тебя уважают. Так что если ты в чем-то замешан, я уверена…

— Нет, — сказал Эд, качая головой. — Не в этот раз. Это то, чего никакой популярностью не поправишь.

Возмущение и злость быстро сменились у Сьюзен испугом. Эд выбрал легкий вариант; она проработала с ним достаточно долго, чтобы понять — шеф смирился. Он уже принял решение относительно того, что будет делать дальше, и никакие разговоры не собьют его с пути.

И все же она должна была попытаться.

— Если ты меня отпустишь…

— Позволь мне угадать, — сказал Эд с жутковатой усмешкой, которая скользнула по его губам. — Если я отпущу тебя, ты никому не скажешь ни слова. Ведь так?

Сьюзен нахмурилась. Да, так. Она слышала то же самое обещание — в самых различных вариациях — в исполнении множества мужчин и женщин, которых арестовала. Если вы отпустите меня с предупреждением, офицер, я никому не скажу ни слова.

Эд покачал головой.

— Я знаю тебя. Ты никогда на такое не пошла бы — точно так же, как не отступила от дела, которое расследовало ФБР, хотя я просил тебя не соваться и даже приказывал.

Сьюзен начала что-то говорить, но затем передумала. Все равно ничего уже не получится. Горло сжалось от ужаса, в животе творилось что-то невероятное; казалось, она в любой момент разразится истерическими воплями. Если сорваться и начать сейчас, то остановиться уже не получится. Эд может убить ее, просто чтобы заткнуть ей рот.

«Неужели это то, что он планирует сделать? Убить меня?»

Эд пододвинул к ней пустое металлическое ведро — близко, но недостаточно близко, чтобы она могла ударить его (он хорошо ее знал), — перевернул и сел, как на табурет.

— Думаю, я должен тебе кое-что объяснить, — сказал он, сложив руки на коленях. — Это меньшее, что я могу сделать.

Сьюзен обнаружила, что обрела голос, пусть он даже слегка дрожал.

— Ты помогал Милтону похищать тех детей?

Эд уставился на нее с возмущением, как будто глубоко оскорбленный тем, что она могла заподозрить его в деянии столь ужасном. Тот, кто выстрелил в затылок безоружному человеку, кто ударил пистолетом коллегу, а затем приковал ее наручниками к машине… Да как она посмела!

— Нет, конечно, нет.

— Тогда я не понимаю, что такого плохого…

— Мне придется начать с самого начала, — перебил ее Эд. — Получится быстрее, если ты не будешь вмешиваться.

Хочу ли я, чтобы все шло быстрее?

— Мы с Милтоном ходили в одну школу — ты знала об этом? — спросил Эд. — Даже учились в одном классе. Хотя и не были друзьями по-настоящему. Мы вращались в совершенно разных кругах. В то время я вроде как увлекался спортом, был квотербеком[38] в университетской команде и, как большинство спортсменов, общался только с популярными ребятами, другими футболистами и чирлидершами. Когда я познакомился с Милтоном, он был мне полной противоположностью, одиночкой. За все четыре года учебы в средней школе не обзавелся ни одним другом.

Однажды по пути в столовую я увидел, как к нему пристает пара задир. Милтон уже тогда был худым, и эти два лоботряса требовали у него денег — зажали и шарили у него по карманам. Милтон был беден — в школе в основном учились дети из бедных семей, но был беден безоговорочно, — и я знал, что по нему даже потеря одной монеты ударит больно. — Эд помолчал. — Но то, что я сделал, я сделал не поэтому. За несколько минут до того я поссорился со своей девушкой, которая думала, что я подбиваю клинья к другой чирлидерше. По правде говоря, так оно и было. Наверное, я просто напрашивался на драку. — Эд покачал головой и тихонько усмехнулся при этом воспоминании.

Долго еще он собирается трепаться? Сьюзен волновалась не только за себя, но также и за Эрика и детей в яме, которые замолчали и не подавали голосов. Живы ли они? И каковы планы Эда в отношении этих двоих?

— В общем, я спросил, что происходит, и один из этих парней открыл на меня пасть. Я был не в том настроении, чтобы терпеть грубость, и врезал ему по первое число. Поставил большой фингал. Другой бросился бежать, но прежде чем он успел слинять, я сказал им обоим, что вырублю к чертям, если еще раз увижу, как они пристают к Милтону. — Эд пожал плечами. — Для меня это ничего не значило. Честно говоря, я и забыл, как они выглядели. В общем, даже если б они потом снова приставали к Милтону, я бы ничего не узнал, и, вероятно, мне было бы все равно. Но Милтон… он повел себя так, будто мое заступничество было лучшим, что с ним случилось за всю жизнь. Я сказал ему, чтобы он забыл об этом, но он ответил, что теперь у меня в долгу, и придет время, когда он мне отплатит.

«А теперь ты всадил пулю ему в голову», — подумала Сьюзен.

— После окончания школы я уехал в колледж на футбольную стипендию, а затем начал тренироваться в академии, но потом понял, что Национальная лига не для меня — об этом позаботилась моя спина. Я почти не думал о Милтоне после того дня у столовой. Если уж откровенно, я вообще о нем не думал. Потом я как-то столкнулся с ним вечером в баре, когда приезжал навещать родителей. К тому времени как мы начали разговаривать, я уже прилично выпил и не следил за языком.

Эд откинулся и почесал шею. Какое-то время он, нахмурившись, изучал люк, и на мгновение Сьюзен испугалась, что шеф может подойти к нему, но он продолжил свой рассказ.

— У меня снова возникли проблемы с девушкой, но на этот раз они были намного серьезнее, чем просто обвинения какой-то болельщицы в обмане. — Эд сглотнул. — Летом, после окончания средней школы, у меня случился роман с девушкой по имени Марта.

«Марта, — с дрожью подумала Сьюзен. — У этой истории счастливого конца не будет».

Впрочем, ее собственная могла закончиться не лучше.

— Для нас обоих, — продолжал Эд, — это должно было стать всего лишь интрижкой. Искра вспыхнула и горела пару месяцев, а затем так же быстро погасла, когда мы расстались. Я поступил в колледж, Марта тоже уехала. Ее родители были рабочими-мигрантами из Мексики, и я решил, что она отправилась с ними дальше или, может быть, вернулась домой. Сказать по правде — сейчас уже нет смысла лгать, — мне было все равно, куда она делась. Я и фамилию ее с трудом мог вспомнить.

За пару дней до того, как я столкнулся с Милтоном в баре, Марта нанесла визит в дом моих родителей. Совершенно неожиданно. Сказала, что давно хотела поговорить со мной, но не знала, где меня искать, и не доверяла никому передавать ее сообщение. Теперь она услышала, что я вернулся в город, и… — Эд снова умолк. Казалось, он обдумывает, стоит ли продолжать. — Конечно, я был грубоват, когда у нас с Мартой случился роман, но потом изменился — как и мои приоритеты. Я уже был мужчиной, не напивался и не бегал за девушками, как раньше. Нет, я только что обручился с Ширли и получил хорошую работу в полиции, сразу после академии.

Сьюзен стало не по себе, и не только из-за травмы головы. Эд что-то сделал с Мартой. Даже если б он закончил свою историю прямо сейчас, она все равно знала бы это. Сама манера рассказа выдавала его с головой. Он оправдывал свои действия еще до того, как закончил их излагать.

— Марта сказала мне, что забеременела, когда у нас был роман, и что она родила сына по имени Мартин, которому уже исполнилось почти пять лет. Она никому, даже своим родителям, не сказала, кто отец. Но теперь ее положение изменилось. Оба ее родителя заболели, она вдруг оказалась одна с маленьким мальчиком на руках и решила, что сыну пора встретиться с отцом. — Эд покачал головой, как будто все это было одной большой нелепостью. — Конечно, я пытался отрицать, что ребенок мой. Но даты сходились. И после того как она показала мне фотографии, я все понял. Мальчишка был моей точной копией.

Был. Снова прошедшее время.

Снизу, из дыры, донесся шуршащий звук. Эд подошел и заглянул сквозь щели.

— Похоже, твой парень приходит в себя, — сказал он, возвращаясь и убирая фонарик.

— Что ты собираешься с ними сделать? — спросила Сьюзен. — Он же ни в чем не виноват. Там внизу дети! Им нужна помощь.

— Ты должна поверить мне, Сьюзен. — В голосе Эда зазвучали резкие нотки. — Вся моя жизнь полетела бы под откос, если б я признал Марту и ее сына. Ширли наверняка оставила бы меня, и мне пришлось бы бросить академию. И что дальше? Браться за черную работу, которую я ненавидел бы всю оставшуюся жизнь? Я так и сказал Марте, и она разозлилась. Она угрожала мне, сказала, что расскажет моим родителям и Ширли. Она сказала, что я должен добровольно принять Мартина как своего сына, или она заставит меня это сделать. — Эд нахмурился. — Марта дала мне пару дней, чтобы все обдумать.

Сьюзен глубоко сожалела о своих обещаниях Эду никому не говорить о подозрениях в отношении Милтона. Она вспомнила, как уверяла, что никто в участке не узнает об их поездке к Милтону, что это будет их маленький секрет. В каком-нибудь дерьмовом полицейском сериале ФБР уже додумалось бы до правды и ворвалось в сарай, чтобы спасти ее задницу.

Но здесь не телевидение.

И никакая помощь не придет.

Ее взгляд скользнул к люку. Ничего не выйдет.

Она стиснула зубы, чувствуя, как наполняется праведным гневом. «Нет, просто так я не сдамся…»

— Потом я столкнулся с Милтоном в баре, — не умолкал Эд. — Ты знаешь, я не из тех, кто вываливает свое грязное белье на незнакомых людей, но я был очень пьян. И Милтон оказался идеальным слушателем — он знал мою историю, но не был частью моей жизни, понимаешь? Я рассказал ему о своем затруднительном положении из-за Марты, и он пообещал помочь. Когда я спросил почему, он напомнил мне о том случае, когда я помог ему в школе. Сказал, что расплатится со мной по старому долгу, что мы будем квиты. Сказал, чтобы я привел Марту и Мартина к нему домой на обед, а об остальном он позаботится.

Сьюзен на мгновение закрыла глаза. «Я не хочу слышать про остальное».

Но Эда было уже не остановить.

— На следующий день я привел Марту и ее сына сюда, в этот дом.

Он был и твоим сыном, дерьмо ты этакое…

— И не смотри на меня так, Сьюзен, — сказал Эд, словно прочитав ее мысли. — Я не желал им зла, если ты об этом думаешь.

— Тогда какой же у тебя был план? — спросила Сьюзен ядовитым тоном.

Она ничего не могла с собой поделать. Пристегните девушку наручниками к экскаватору, и она немного взбесится.

Эд пожал плечами.

— Честно? У меня его не было. Я думал, Милтон собирается предложить Марте работу. Он был холост и, как я предполагал, одинок, а Марта была настоящая красавица. Я думал, может быть, он поухаживает за ней, если она переедет к нему на ферму… А почему бы и нет? У Милтона был хороший дом, и он казался вполне нормальным парнем…

Если не считать того, что был законченным психопатом.

— …и Марте нужны были деньги и отец для ее сына.

— То есть ты фактически сводничал, — с отвращением сказала Сьюзен. — Надеялся, что она влюбится в Милтона и перестанет быть твоей проблемой.

— Послушай, Сьюзен, я не сводничал! — крикнул Эд. — Я думал, что так будет лучше для всех.

А я думаю, ты заботился о своих интересах.

— Марта была без гроша в кармане, с ребенком, а ее родители лежали на смертном одре. И у нее действительно был опыт работы в сельском хозяйстве.

— Но Милтон не предложил ей работу, не так ли?

— Нет. — Эд медленно покачал головой. — Он этого не сделал.

Сьюзен молчала. Она уже представляла, что будет дальше.

— Итак, мы вчетвером пообедали у Милтона, а потом вышли прогуляться к той большой плакучей иве, чтобы ее сын мог покачаться на качелях. Милтон все еще не сделал Марте никакого предложения. — Эд вздохнул. — Я знал, что это нехорошо, но начал подозревать, что на самом деле он хочет каким-то образом запугать Марту. Я не знаю, как Милтон это сделал бы — угрожал ее родителям или, может быть, напугал мальчика…

— Господи, Эд. — Сьюзен не могла поверить, что слышит это от того самого человека, с которым много раз от души смеялась в участке. От ее наставника. Человека, о котором думала как об отце.

— Милтон спросил Мартина, не хочет ли он мороженого. Мальчик сказал, что хочет, и мы с Мартой пошли в дом за мороженым для него и пивом для себя. — Эд с трудом сглотнул. — Когда мы вернулись, Милтон стоял позади Мартина. Что-то было не так, мы сразу это увидели. В их движениях было что-то неестественное. Мартин упал как раз в тот момент, когда мы подошли. Милтон обернулся; я увидел, что он держит в руках полиэтиленовую пленку и… — Эд замолчал и вытер мокрые от слез глаза.

«По крайней мере, он чувствует хоть какое-то раскаяние, — подумала Сьюзен. И с горечью добавила про себя: — Только для бедного Мартина это мало что значит».

— Я никогда не рассказывал эту историю ни одной живой душе. Ни разу за всю мою жизнь.

— Так зачем же рассказывать мне об этом сейчас? — спросила Сьюзен, но Эд уже не слушал. Он мог бы раскрыть все свои самые глубокие, самые темные секреты, потому что не собирался оставлять ее в живых.

Она подумала об Эрике и детях, которые тоже слушали. Нет, он не собирался оставлять их в живых.

Эд прерывисто вздохнул и продолжил:

— Марта помешалась, когда поняла, что Милтон задушил ее сына. Она подбежала к Мартину, обняла его и закричала. Это был самый ужасный звук, который я когда-либо слышал за всю свою жизнь. Я до сих пор слышу его в своих кошмарах.

Сьюзен не слишком удивилась, что Эда, похоже, не беспокоило то, что его сына убили. До него это как будто даже не дошло. В его представлении он никогда не был отцом.

— Марта просто не переставала кричать. И кричала так громко… Потом вскочила и набросилась на Милтона, колотила его в грудь, называла убийцей. Пригрозила, что «разделается» с ним. Что он заплатит за смерть ее сына. Я умолял ее успокоиться, помолчать, но она так кричала…

«Может быть, и мне стоит закричать… Но что будет потом?» Если бы по какой-то случайности кто-то услышал ее, все равно прошли бы еще минуты, прежде чем он успел прийти — и это в лучшем случае. Она могла бы одолеть Эда в честном бою, но с одной рукой, прикованная наручником над головой… нет, у нее не было ни шанса.

— Марта накинулась на меня, когда я попытался оттащить ее от Милтона. Она просто обезумела, вцепилась мне в лицо. — Эд подался вперед, нахмурился, когда Сьюзен отпрянула, и постучал себя по лбу. — Видишь этот шрам? От нее.

В какой-то момент Сьюзен подумала, не наброситься ли и ей на него. Эд был достаточно близко, чтобы она могла нанести ему сильный удар ногой в лицо. Пусть будет еще один шрам, еще один повод похвастаться…

Он отодвинулся, прежде чем она успела решиться.

— Я отвернулся от нее, но она не успокаивалась. Кричала. Я… все это произошло в течение нескольких секунд. Она толкнула меня, и я поднял камень и ударил ее им. Ударил только один раз, просто чтобы заставить ее остановиться и замолчать. Но и одного раза оказалось достаточно, потому что она упала.

«Ты лжешь. — Даже если б Сьюзен уже не знала, она могла бы увидеть это в глазах Эда. Какая-то темная часть его наслаждалась содеянным, испытывая облегчение от решения проблемы, которая могла серьезно осложнить ему жизнь. — Вот почему ты набросился на Марту вместо Милтона. Ты хотел, чтобы ее тоже не стало».

Сьюзен поежилась, вспомнив свой предыдущий разговор с Сэлом, когда тот заявил, что Марту били по голове не один раз, а несколько. Это означало, что Эд был способен на очень внезапную ярость.

— Милтон сохранил спокойствие. Я, конечно, был в отчаянии, и он велел мне идти домой. Сказал, что позаботится о телах. Я был просто потрясен тем, что сделал, и поэтому ушел.

— Как удобно, — проворчала Сьюзен. Она не собиралась отказываться от мелких выпадов, чтобы уязвить его.

Эд проигнорировал эту колкость.

— Я начал подозревать, что Милтон все это спланировал. Он знал, что мы вернемся и увидим, как он душит Мартина. Знал, как отреагирует Марта, что она будет драться со мной. Думаю, он пытался заманить меня в ловушку, сделать своим сообщником или должником.

Чувствуя неодобрение Сьюзен, Эд скрестил руки на груди.

— Нет, я не обращался в полицию! Но я также больше никогда не разговаривал с Милтоном после этого, только в случае крайней необходимости. Ты же знаешь, какой маленький наш Перрик. Здесь не всегда можно избежать тех, кого не хочешь видеть.

Сьюзен услышала достаточно. Она почти не чувствовала свою левую руку, и ей могла понадобиться вся ее сила, если выпадет шанс спастись. Вот только как это сделать, оставаясь прикованной, она еще не решила.

— Эд, какое все это имеет отношение к тому, почему меня держат в плену?

Эд вздохнул.

— Сьюзен, сколько раз я говорил тебе, чтобы ты перестала совать нос в дело о Ферме смерти?

— Я полицейская. Это моя работа…

— Нет, — перебил ее Эд. — Твоя работа — подчиняться приказам. Моим приказам. И если б ты сделала, как я приказал, то была бы сейчас дома, а не здесь. — Он ткнул большим пальцем через плечо. — И этот шизоид в яме, скорее всего, был бы с тобой рядом.

— А те двое детей? — спросила Сьюзен. — Как насчет них? Что они сделали? Ты знал, что Милтон убил всех тех других детей…

— Нет, Сьюзен! Я не знал! — в ярости закричал Эд. — Я даже думал заподозрить Милтона, пока не нашли тело женщины, Марты. Все, даже ФБР, думали, что это дело рук Джеральда. И пока ты была в ванной, Милтон заверил меня, что спрятал на участке улики, которые укажут на меня, если я когда-нибудь расскажу о нем.

Сьюзен в отчаянии покачала головой:

— Тебя все равно поймают! Такое не спрячешь!

— Ты сама сказала, — сказал Эд, качая головой и будто пытаясь вразумить упрямого ребенка. — Сказала, что никому не рассказывала о своих теориях. Никому, кроме меня, хотя, держу пари, шизофреник тоже все понял.

Ощущение стесненности в горле вернулось, и внутренности сжались от страха.

— Тогда почему ты просто не позволил Милтону убить меня? Избавил бы себя от лишних хлопот… — Она ткнулась щекой в плечо, вытирая горячие, злые слезы. — Как ты вообще можешь так поступать со мной? Как ты можешь это делать?

Эд печально опустил голову.

— Возможно, я отпустил бы тебя, если б ты не слышала, что Милтон сказал о Марте. У меня был бы шанс направить тебя в другую сторону. Но нет, мне очень жаль… Ты слишком много знаешь.

— Ты сам мне все рассказал!

— Только после того, как стало слишком поздно, — возразил Эд. — Ты как клещ; как только вцепишься во что-нибудь, берегись. Ты продолжала бы копать и в конце концов собрала бы все детали вместе. В этом ты хороша. Слишком хороша.

Сьюзен была в бешенстве.

— Эд, то, что произошло между тобой и Мартой… С тех пор прошло более тридцати лет! Если б ты объяснил, что это был несчастный случай…

Несчастный случай. Верно. Даже она не купилась на это.

Эд тоже не купился.

— Как ты думаешь, как я буду выглядеть, когда станет известно, что я видел, как Милтон душил ребенка, и держал это в секрете? Что из-за моего бездействия ему сошло с рук убийство двух десятков детей? Что женщина, которую никто, похоже, не может связать с убийствами, была моей любовницей? Ты думаешь, мне поверят, когда я скажу, что понятия не имел, чем Милтон занимался все эти годы с этими детьми? Ты думаешь, все просто пожмут плечами и скажут: «Ну, Эд всегда был очень хорошим парнем, так что давайте-ка оставим это»? Ты думаешь, они просто пустят все на самотек, а? Я посвятил всю жизнь правоохранительным органам! — Эд уже кричал. — Что будет с Ширли, если это выйдет наружу? С нашими детьми? Ты думаешь, я позволю тебе разрушить жизнь моей семьи из-за какой-то интрижки юности?

У Сьюзен голова шла кругом.

— Эд, ФБР знает, что у Джеральда был сообщник. Они нашли билет в кино в…

— И что? Ты думаешь, ФБР обратит внимание на старого, больного раком мужчину по соседству? И, я думаю, мы оба знаем, что Джеральд никогда не вернется. А теперь хватит об этом.

Эд поднялся на ноги, и Сьюзен с криком отпрянула к экскаватору.

— Что ты собираешься делать, Эд? Собираешься убить нас всех? И тех ребятишек в подвале? Полагаешь, тебе сойдет с рук убийство полицейского? Подумай, что делаешь!

Эд с сожалением покачал головой.

— Сьюзен, мне придется думать об этом всю оставшуюся жизнь…

Из дыры доносился стон:

— Нееееет… Сьюзен! Не трогай ее!.. Пожалуйста!

«Боже мой, — подумала Сьюзен. — Они там, внизу, ждут смерти».

Эд наклонил голову в сторону стона.

— Не волнуйся. Я все сделаю быстро.

Сьюзен закричала, когда он схватил ее за лодыжки и грубо дернул, так что она оказалась на спине. Плечо напряглось, боль пронизала прикованную левую руку.

— Будет только хуже, если станешь драться, — сказал Эд на удивление спокойно для человека, готовящегося совершить убийство.

— Слезь с меня, ублюдок! — взвыла Сьюзен, когда Эд оседлал ее бедра. Она брыкалась и брыкалась изо всех сил, ее ноги скользили по грязи. Найти точку опоры было невозможно. Свободной рукой она ударила Эда в лицо, но эффект получился почти комичный.

— Помоги ей! Помоги ей! — крикнул из подвала Эрик.

С кем, черт возьми, он разговаривает?

Руки Эда сомкнулись на шее Сьюзен, пальцы сжали горло. Она закашлялась; лицо покраснело, к глазам подкатились слезы, в ушах загудело.

Убита полицейским. Наставником.

За спиной Эда послышался шорох, но Сьюзен не видела ничего дальше изгиба его плеча. Отвлекшись, Эд повернулся, чтобы оглянуться.

Сьюзен воспользовалась случаем, подняла колено и сильно ударила его по копчику.

Эд взвизгнул. Даже ей было больно, а уж как больно должно было быть ему!

«Хорошо! Надеюсь, ты не сможешь сидеть целую неделю», — подумала она со злостью и резко вскинула руку, сильно ударив его в висок.

— А ну хватит!

Позади Эда вспыхнул мерцающий свет. Сьюзен отчаянно заморгала, цепляясь за уходящее сознание, понимая, что ей конец, если она лишится чувств.

Атмосфера вокруг них изменилась. Нет, поправила себя она, менялся свет — нежно-лаймовая пастель уступила место густой изумрудной зелени.

Мерцание усиливалось.

Сьюзен снова подняла колено. Но на этот раз Эд был готов и, приподнявшись, оказался вне ее досягаемости. На работе он часто жаловался на артрит, но теперь, похоже, не испытал особых проблем, сжав пальцами ее горло.

Сьюзен извивалась под ним. Я не буду облегчать тебе задачу.

Но свет… такой влекущий…

Плечо пульсировало, в горле словно ломалось стекло. Глаза закатились, веки медленно опустились…

Нет, нет, нет! Сражайся!

Пытаясь сосредоточиться, Сьюзен прикусила язык, но все равно потянулась за совком, который лежал всего в нескольких дюймах от ее руки. «Откуда он взялся? — лихорадочно подумала она. — Да кого это волнует! Хватай!»

Пальцы превратились в жесткий уродливый коготь. Руки и ноги сотрясла дрожь. Сознание уходило. Она потянулась сильнее; кончики пальцев задели ручку совка, но не зацепили.

Давай же! Тянись!

Сьюзен дергала бедрами из стороны в сторону, пытаясь сбросить Эда с себя, и он хлестнул ее по щеке тыльной стороной ладони.

— Не дергайся!

Что-то засвистело, и в следующий момент Сьюзен испытала смертельный страх — менее чем в двух футах от нее материализовался Ленни Линкольн.

Мальчик заткнул уши пальцами и показал Эду язык.

Тот издал сдавленный звук и вскинул руки к лицу, как оскорбленная героиня в немом фильме.

Сьюзен не колебалась. Она потянулась так яростно, что сухожилия взвыли, задрожали и вспыхнули, будто по всей ее руке сверху донизу пропустили электрический разряд. Она не останавливалась, пока пальцы не схватили совок.

А затем вонзила его острый ковш Эду в шею.

Тот уставился на нее сверху вниз, нахмурив в замешательстве брови.

— Ты?..

— Мне так ж-жаль! — срывающимся голосом прокричала Сьюзен.

Эд вздрогнул, и его спина напряглась. Пальцы нащупали ручку совка и сомкнулись вокруг нее. Глядя на Сьюзен, он попытался вытащить ковш, но глаза его уже стекленели. Из раны хлынула горячая кровь.

Сьюзен захлопнула на полуслове рот, почувствовав привкус меди, и отвернула лицо. Эд обрушился на нее всем своим мертвым весом, вышибив воздух из легких.

И замер.

Это потребовало некоторых усилий, но Сьюзен вывернулась из-под него.

Ленни Линкольна нигде не было видно.

— Сьюзен! Что происходит? — прокричал из подвала Эрик.

Она смахнула каплю крови со щеки, размазав ее в длинное красное пятно, и, рыдая, принялась обыскивать карманы человека, который убил бы ее, если б она не убила его.

— Сьюзен!

— Я в порядке, — пробормотала она, хотя и не чувствовала этого.

Потом нашла ключ от наручников и освободилась.

Эпилог

Дети в яме, предполагаемые двадцать вторая и двадцать третья жертвы Милтона Линкольна, оказались братом и сестрой из Салинаса, Калифорния.

Эшли и Бобби Эвертон были похищены с общественной игровой площадки в то время, когда их мать, Клариссу, находившуюся на втором месяце беременности, задержал в ванной сильный приступ утренней тошноты. Врачи сказали, что Эшли очень повезло, что она осталась жива. Обоих детей истязали — их накачивали наркотиками, лишали пищи и воды, они неоднократно задыхались до потери сознания, — но Эшли еще и страдала астмой и провела эти адские дни под землей без ингалятора.

Дети, похоже, мало что помнили о своем похищении, хотя упорно утверждали, что в темноте с ними был третий ребенок, маленький мальчик в джинсовом комбинезоне по имени Ленни. Они сказали, что он играл с ними в джеки, и это помогало им меньше бояться.

«Перрик уикли» сообщал о находках на ферме Милтона Линкольна как о «невообразимом ужасе», хотя Сьюзен чувствовала, что это было грубым преуменьшением.

Орудия пыток, на первый взгляд кажущиеся безобидными, были найдены внутри сарая, спрятанные на виду: сундуки, большие ящики для хранения, коробки, морозильник. На всех были царапины с внутренней стороны и фрагменты ногтей. Особенно пугающим выглядел большой деревянный ящик, работу над которым Милтон прервал из-за злополучного визита Эрика. Скорее всего, незаконченный проект предназначался для Эшли и Бобби.

Предполагаемые улики, которые спрятал Милтон, — те, что могли бы доказать причастность Эда Бендера к убийству Марты, — так и не нашлись, хотя свидетельства против него и так были неопровержимы. Из уважения к семье Эда (и, что более важно, для защиты доброго имени полиции Перрика) его участие в преступлении осталось тайной.

Милтон Линкольн был сумасшедшим, но умным сумасшедшим. Превратив похищения в своего рода ритуал, он в течение многих лет успешно избегал разоблачения.

Милтон не похитил ни одного ребенка в Перрике — только в Сан-Франциско, Окленде и Салинасе. За исключением Эшли и Бобби, которые должны были пойти по двойному счету перед тем, как рак полностью поглотит его тело, он никогда не убивал больше одной жертвы за одно похищение. Он также был чужд импульсивности. Свидетелей похищений не нашлось, никаких отпечатков пальцев на местах происшествия не обнаружили.

Из-за удаленности фермы Милтону удавалось держать детей под землей в сарае. Когда ему надоедало издеваться над ними, он в последний раз запирал их в одном из своих пыточных приспособлений и оставлял задыхаться.

Также на участке ФБР обнаружило одно тело, не принадлежащее человеку: Мейбл, любимая лошадь Ленни Линкольна. Сьюзен попросила, чтобы ей лично разрешили проследить за обращением с останками животного, а также за похоронами Ленни Линкольна, у которого не нашлось живых родственников, чтобы заявить свои права. Дентон Хауэлл не мог отказать ей в просьбе. В конце концов, она в одиночку раскрыла дело со множеством жертв, спасла жизнь двум детям и одному мужчине и едва не погибла при этом.

Утро, когда Сьюзен и Эрик отправились на пляж Гоут-Рок-Бич с прахом Ленни и Мейбл, было солнечным и мягким. Береговая линия выглядела пустынной; с закрытием дела о Ферме смерти репортеры и детективы-любители собрали вещи и покинули этот район в поисках следующей трагедии.

Оба держали в руках по скромной урне. Затянувшееся молчание в конце концов нарушила Сьюзен. Прикрыв ладонью глаза, она спросила:

— Где мы сделаем это?

Эрик осмотрел горизонт в поисках идеального места. Синяки у него под глазами почти прошли, оставив только горчичного цвета пятна у переносицы.

— Там. Я думаю, ему это понравилось бы, а тебе нравится?

Легкий ветерок поднялся, словно в знак одобрения, и пара в мирной тишине направилась к молу. Они шли по длинной каменной полосе до конца, который упирался в казавшееся бесконечным море.

Именно там они и отпустили Ленни Линкольна и его лошадь Мейбл на волю ветра.

Пепел не свился в небе в большое сердце. Ангелы не запели, и не заиграли арфы. Ленни не появился в облаках, подсвеченный небесными лучами, скачущий к жемчужным вратам на спине Мейбл. Тем не менее Эрик и Сьюзен почувствовали, что все в порядке.

Там, где песок пересекался с асфальтом, воздух наполнился знакомым запахом испеченного на закваске хлеба. Когда они подошли к машине, то не слишком удивились, обнаружив, что дверь со стороны водителя широко открыта.

Взято ничего не было, но на сиденье лежал крошечный сувенир. Серебристый джек.

Маленький Ленни Линкольн наконец обрел покой. У обоих вдруг закружилась голова. Глуповато хихикая, как будто солоновато-сладкий туман опьянил их, Сьюзен и Эрик обнялись. Повинуясь импульсу, Эрик притянул Сьюзен ближе — для поцелуя.

Сьюзен поцеловала его в ответ.

Когда они отстранились, она спросила:

— Не хочешь ли приехать ко мне, провести со мной день?

На этот раз Эрик не колебался.

— С удовольствием. Есть кое-что, что я хотел тебе сказать. — Он положил джек в центре приборной панели так, чтобы тот сверкал на солнце, и завел машину.

Возрадуйся, маленький Ленни. И пусть радость твоя будет вечной.

Когда они выехали на основной участок шоссе, огибавший огромное изумрудное море, Эрик потянулся и взял Сьюзен за руку. Их глаза на мгновение встретились, и они довольно улыбнулись. Мертвые наконец обрели покой.

Пришло время начинать жить.

Благодарности

Вопрос, который мне чаще всего задают как автору художественной прозы, звучит так: «Откуда вы черпаете свои идеи?» Идея, лежащая в основе этой книги, возникла достаточно просто. Моя дорогая подруга, страдающая шизофренией, сказала мне, что она хочет, чтобы кто-нибудь написал книгу, в которой «чудила-шизик» окажется хорошим парнем. Огромное спасибо Аманде за вдохновение. Я надеюсь, что Эрик Эванс дал тебе повод для гордости.

Пол Лукас из «Янклов энд Несбит ассошиэйтс» — лучший литературный агент, на которого может надеяться автор, и я знаю это абсолютно точно, потому что он мой агент. Именно его поддержка помогла воплотить в жизнь этот роман. А еще у него невероятное чувство юмора.

Редактору «Томас энд Мерсер» Джессике Триббл следует выразить огромную благодарность за то, что она рискнула связаться с этой жуткой историей. Потребовалось бы бесконечное количество любимых нами стикеров для заметок, чтобы описать всю работу, которую она проделала над книгой, поэтому я просто подведу итог: ее сумасшедший дар редактирования и откровенная критика помогли превратить роман в то, чем он является сегодня. Столь же замечательны Карисса Блюстоун и остальные члены команды по маркетингу, дизайну и редактированию в «Томас энд Мерсер» и «Амазон паблишинг».

Редактор Кевин Смит также заслуживает огромной благодарности, и за всю его тяжелую работу я должна ему мартини — причем с водкой, а не джином[39], и в его случае я нисколько не стану протестовать против подобного кощунства.

С вопросами о преступности, полиции и ФБР я обращалась к сотрудникам правоохранительных органов Майку Глеклеру, Джозефу А. Солбергу и Джаману Йейтсу. Любые ошибки или художественные приукрашивания процесса расследования являются моими.

Линда Барц и Уильям Флорес из департаментов исправительных учреждений Калифорнии и Вашингтона соответственно исправили мои неправильные представления о тюремном заключении.

Кинорежиссер Эдгар Райт оказался таким симпатичным парнем во время сессии вопросов-ответов по фильму «Армагеддец» на «Комик-кон» в Сан-Диего в 2013 году (на это видео на «Ю-тьюбе» я наткнулась позже, в 2016 году), что стал источником вдохновения для нескольких острот Эрика Эванса.

Спасибо Долорес и Ларри Маккензи за атмосферу уединения в хижине под горой Апекс, где я закончила первый черновик романа. Они также были столь добры, что познакомили меня с Риком и Джулией, живущими выше по склону, чьи вечеринки спасли меня от ужасных последствий этого уединения.

Завершала работу над рукописью я в другой милой хижине, в лесу Форкс, штат Вашингтон. Спасибо Биллу, Китти, Андреа, Гваделупе и остальной команде в «Гекльберри Лодж» за то, что я чувствовала себя как дома.

Спасибо Джеймсу Стейнтрагеру, профессору английского языка и сравнительного литературоведения Калифорнийского университета в Ирвайне, за ценные уроки о сверхъестественном.

С моей стороны было бы несправедливо не упомянуть, что впервые заинтересовали меня историями о привидениях Бобби и Эми Джонстон — в детстве. Я никогда не забуду ночи, которые мы проводили, прижавшись друг к другу на диване, за просмотром наших любимых «Кладбища домашних животных», «Дома», «Полтергейста». Благодарю вас, ребята, за мой мозг, в котором остались вывихи из детства.

Брэндон Марлан получает благодарность за то, что позволил мне стащить его фамилию. Думаю, Брэндон и Сьюзен мгновенно поладили бы, несмотря на его убежденность в том, что он брюзга.

Иногда элементарная забота друзей и родственников поддерживает автора, будь то несколько воодушевляющих слов за чашкой крепкого кофе, место, где можно остановиться в дороге, или искреннее желание внимательно выслушать.

За это и многое другое я благодарю: Кристиана Хаузера («Ну-ка за работу, Вивьен!»), Шона Макгилла, Питера М. Каммингса-второго, Майка и Мишель Пейдж (Кэша и Люка тоже), Келли Кук, Эндрю Массуда, С. Томаса, Мелиссу Пасторино, Дану Свитенбанк, Джамарлин Фаулер, Хуана Чавеса, Джессику Шварц, Эшли, Тринити Глеклер, Эмбер Клосс, Дэвида Нейдланда, Адама Райта, Кристофера Макаду, Саймона Ле Гра, Саймона Мейсона, Дреа Гонсалес, Анну Лай, Шандера Лопеса, Рубена Дорантеса, Джордана Э. Родригеса, Эдит Лоредо, Мэтью Морриса, Мэтта Кука, Кевина Берка, Мэтта «Клетуса» Кинга, Нейта Брэди, Джо Дейли, Эллисон Донналли и Джералин Прибл.

Также благодарю: Хосе А. Гусмана, который всегда первый в очереди за моими новинками; Эмаада Муануддина, который спас меня от катастрофы, починив мой компьютер и любезно отказавшись принимать оплату; замечательную актрису Надю Бобылеву, которая вдохновляет меня и, к счастью, не убила, когда я давала ей уроки вождения в пробках Лос-Анджелеса много лет назад, и мою суррогатную семью в Австралии, Хитов-Пфитнеров, которые всегда делали все возможное, чтобы меня не съели крокодилы.

Валери Форд, Марси Кроуфорд, Мэриэнн Фенрих и Патрик Джей Торстенсон, моя семья в Мобридже (лучшая на Среднем Западе), заслуживают большой благодарности за постоянную поддержку (и бесконечный запас домашнего картофельного салата).

Аманде и остальным членам моей второй семьи, «М-2, Д-2 и С-2-Джесс», тоже особая благодарность за поддержку и поощрение на протяжении многих лет.

Я благодарю свою мать Линду Барц (настолько замечательную, что дважды упоминается здесь) не только за то, что она родила меня, но и за то, что всегда помогала мне писать. Она провела много часов на телефоне, слушая мою болтовню о чудовищных поворотах сюжета; у этой женщины терпение святой. Люблю тебя, мама.

Наконец, я благодарю Остина Уильямса, настоящего друга и потрясающего автора, который с самого начала сказал мне, что у книги есть потенциал для публикации и что я должна — просто должна — считать писательство своей профессией. Похоже, ты был прав, Уильямс. Я когда-нибудь говорила тебе, что ты лучший?

Примечания

1

Фриско — прозвище Сан-Франциско.

2

«Гремлины» — комедия ужасов 1984 г. про отвратительных существ, учиняющих разгром городка.

3

«Шоу Энди Гриффита» — американский комедийный сериал 1960-х.

4

Сквоттеры — лица, занимающие под жилье пустующие помещения и пространства, не имея на них права собственности и использования.

5

Спидбол — так называют наркотические смеси, где сочетаются вещества с противоположным эффектом — психостимуляторы с препаратами, оказывающими угнетающее действие на нервную систему.

6

Гринго — в Мексике прозвище неиспаноговорящих (прежде всего англоязычных) иностранцев; текс-мекс — смесь мексиканской культуры и культуры примыкающих к Мексике штатов США («текс» — от оригинального названия штата Техас — Тексас).

7

Филли — прозвище Филадельфии.

8

Прозак — одно из торговых названий антидепрессанта-психостимулятора флуоксетина.

9

Теодор Роберт Банди (1946–1989) — один из самых известных серийных убийц, известный под прозвищами Нейлоновый Душитель и Обаятельный Маньяк.

10

«Семейка Брейди» — американский комедийный телесериал (1969–1974).

11

Рыба в кляре и картошка, жаренные во фритюре; блюдо считается национальной уличной едой Британии.

12

Нью-эйдж (англ. new age, «новая эра») — массовый феномен увлечения различного рода нетрадиционными мистико-религиозными практиками на Западе, возникновение которого обычно относится к 1980-м гг.

13

Марка трейлеров — мобильных домов.

14

Российские аналоги этих передач — «Поле чудес» и «Своя игра» соответственно.

15

Фразы, использующиеся в ряде версий пряток в той ситуации, когда спрятавшимся можно обнаружить себя, не опасаясь быть «застуканными».

16

Продром, продромальный период — период, предшествующий вспышке болезни.

17

С англ. можно примерно перевести как «Мошенники хоть куда».

18

«Дайсон» — транснациональная компания, известная прежде всего производством бытовой техники, где используется направленный поток воздуха; ее основатель изобрел циклонный пылеуловитель. Здесь имеется в виду наиболее распространенный ныне в США тип пылесосов: без гибкого шланга и мешка, компрессор соединен непосредственно с трубой.

19

Трэвис Лэндон Баркер (р. 1975) — калифорнийский ударник, участник ряда групп альтернативного рока, наиболее известной из которых является «Блинк-182».

20

Медовые палочки — сладости вытянутой формы, которыми можно размешивать напиток.

21

«Шоу Джерри Спрингера» — американская телепередача 1991–2018 гг., одно из самых известных постановочных ток-шоу крайне низкого пошиба с «желтыми» темами.

22

Традиционная игра на выбивание фишек битком, в России известная прежде всего как бабки (по названию фишек); в современном западном варианте фишки (джеки) представляют собой серебристые фигурки, отчасти напоминающие миниатюрные противотанковые «ежи», а битком является резиновый мячик.

23

«Кровь и мороженое» (2004–2013) — серия из трех перечисленных британских черных комедий (в сочетании: первая с ужасами, вторая с полицейским триллером, третья с социальной фантастикой), которые никак не связаны между собой на уровне сюжета, однако сняты одним режиссером, Эдгаром Райтом, с одними и теми же актерами, Саймоном Пеггом и Ником Фростом, в главных ролях.

24

Салем — одна из старейших колоний английских переселенцев-протестантов (пуритан) в Америке, печально известная масштабной охотой на «ведьм» в конце XVII в.; ныне входит в агломерацию Большой Бостон.

25

Антони Фрэнк Хоук (р. 1968) — калифорнийский скейтбордист, самый известный в мире представитель этого вида спорта.

26

Диссоциативная фуга — расстройство личности, характеризующееся в т. ч. потерей (разной степени и продолжительности) самоидентификации, контроля над телом и памяти.

27

Куантико — город в штате Вирджиния, где расположены учебный и криминалистический центры ФБР.

28

Кинотрилогия снималась именно там, на родине режиссера Питера Джексона.

29

«Предоставьте это Биверу» — сериал 1957–1963 гг. о приключениях мальчишки в своем городке.

30

Полностью это англоязычное выражение звучит так: «Человеку, который живет в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями».

31

Норман Персиваль Роквелл (1894–1978) — американский художник, известный своими юмористическо-сентиментальными бытовыми сценами.

32

Пятая поправка — дополнение к Конституции США, устанавливающее ряд прав гражданина в случае его привлечения к уголовной ответственности, в т. ч. право не свидетельствовать против самого себя, которое тут и имеется в виду.

33

Страйк — в боулинге бросок, которым сбиты все кегли.

34

Начос — мексиканские чипсы из кукурузной муки.

35

Восточный узор пейсли (также бута́) в российском просторечии известен как «турецкий огурец».

36

Американский галлон — ок. 3,8 л.

37

Макиато — один из видов эспрессо с молочной пеной.

38

Квотербек — в американском футболе лидер команды нападения, организатор атак.

39

Имеется в виду не сам вермут «Мартини», а коктейль на основе вермута — в традиционной версии вторым основным ингредиентом является джин, а в не менее известной «джеймсбондовской» — водка.

Content

Вивиан Барц
Забытые кости

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Благодарности

Примечания