Паркер С. Хантингтон

Коварная ложь

Parker S. Huntington

DEVIOUS LIES

Печатается с разрешения литературных агентств Brower Literary & Management Inc., и Andrew Nurnberg

Copyright © 2019 by Parker S. Huntington

The moral rights of the author have been asserted

© Н. Болдырева, перевод на русский язык

В оформлении издания использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Исключительные права на публикацию книги на русском языке принадлежат издательству AST Publishers.

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Эта книга – художественный вымысел. Имена, персонажи, места и события – плод воображения автора или использованы как часть вымысла. Любое сходство с реальными людьми, живущими или умершими, событиями или местами – совершенно случайно.

Автор признает товарные знаки и владельцев товарных знаков различных продуктов, брендов и ресторанов, упомянутых в художественном произведении. Использование этих товарных знаков в публикации не санкционировано, не связано с владельцами этих товарных знаков и не спонсируется ими.

Плейлист

First Man – CamillaCabello

Lifeline – We Three

Sober – Demi Lovato

Not About Angels – Birdy

All My Friends – Dermot Kennedy

A Drop in the Ocean – Ron Pope

when the party’s over – Billie Eilish

Skinny Love – Birdy

you were good to me – Jeremy Zucker

lovely – Billie Eilish (w/Khalid)

Somebody to Love – OneRepublic

Outnumbered – Dermot Kennedy

Beside You – 5 Seconds of Summer

All I Want – A Day to Remember

Out of the Woods – Taylor Swift

Darkest Days – MADI

Boston – Dermot Kennedy

I Feel Like I’m Drowning – T w o F e et

Somewhere With You – Kenny Chesney

Lover – Taylor Swift

Hot girl bummer – blackbear

Ocean Eyes (Remix) – Billie Eilish & blackbear

THAT BITCH – Bea Miller

Rome – Dermot Kennedy

Слушать на «Спотифай»

Through the Trees – Low Shoulder

Lover (Cover) – Dermot Kennedy

Авторская заметка

Привет, читатели!

Эта книга задумывалась как продолжение романа «Весенний флирт», пока я не отказалась от этой затеи и не начала все с нуля. Пожалуй, это было одно из самых безумных решений в этом году. Впереди маячил дедлайн. Я понятия не имела, как начну и уж тем более – как закончу роман. А затем это случилось, что-то щелкнуло. Слова не потекли из меня. Они ринулись потоком. Я не смогла бы остановиться, даже если бы попыталась.

Сто сорок пять тысяч слов. Я писала быстрее, чем когда-либо в жизни. В какой-то момент я настолько быстро отправляла главы своей армии бета-ридеров и редакторов, что они не поспевали за мной. ЛОЛ. Настолько много Нэш и Эмери говорили со мной.

Обычно я начинаю роман, точно зная, что хочу донести до читателей. Но в этот раз идея начала расплываться и превратилась в нечто совершенно другое.

Судьба. Я так часто слышала это слово, я знаю, что оно означает, я узнаю его, когда вижу. И все же что мне известно о нем на самом деле?

Писать о двоих, чьи жизни во многом схожи, было непросто, ведь я хотела, чтобы все выглядело правдиво.

Так я обнаружила, что ищу другое значение у слова «судьба» – нахожу его в мелочах, а не в тех грандиозных масштабах, о которых часто говорят люди.

И всякий раз, спрашивая себя: «Судьба ли это?» – я также задаюсь вопросом, нет ли тут какого-нибудь урока. К тому моменту, как я завершила книгу, я поняла, что это не важно. Цитируя Лемони Сникета:

«Судьба – словно редко посещаемый ресторан, полный странных маленьких официантов, которые приносят вам то, чего вы не заказывали, и то, что может вам не понравиться».

Жизнь обрушивает на вас столько всего, но вы по-прежнему отвечаете за свои решения. Нэш и Эмери научили меня выбирать то, что сделает меня счастливой. Надеюсь, они научат этому и вас.

Люди всегда будут осуждать. На это повлиять невозможно. Сосредоточьтесь на том, на что вы можете влиять.

В конце концов, единственные, кто имеет значение, это вы и те, кому вы небезразличны. Не судьба определяет, как вы относитесь к ним и ставите ли вы их на первое место. Это определяете вы.

Последнее: я надеюсь, что вам понравится книга. Эти двое заняли особое место в моем сердце, поскольку стали первыми персонажами, не связанными с предыдущими историями.

С огромной-огромной любовью,

Паркер

Предисловие

В далеком королевстве две принцессы жили в одном замке. Принцесса Лили носила белые платья, усыпанные тюльпанами, работала волонтером и читала романы при каждой возможности. Принцесса Селия, одетая во все черное, изолировала себя от королевства и включала громкую музыку, так что все охранники отказались защищать ее.

После засухи, длившейся год, ведьма пообещала спас ти королевство, если самая злая из принцесс сдастся ей. Подданные потребовали, чтобы сдалась принцесса Селия. Когда она отказалась, они связали ее и доставили к дверям ведьмы. Но засуха не прекратилась.

– Мы выполнили твои требования, теперь ты выполнишь наши, – сказал потрясенный король.

– Это не самая злая из принцесс – ответила ведьма, – видите ли, принцесса Лили хранила мрачную тайну. Книги, которые она читала, были пиратскими.

Король привез принцессу Лили, ведьма избавила королевство от засухи. И все, кроме принцессы Лили, счастливо жили до конца своих дней. Мораль истории: не будьте принцессой Лили.

Хло, Бау, Роуз и Л. Моим любимым.

Злым принцессам, предпочитающим ножи серебряным ложечкам.

Моему племени воинов, убивающих драконов: Аве Харрисон, Хайди Джонсу, Хизер Паллок, Ли Шену, Харло Рею, Бриттани Уэбб, Дезире Кетчум и Джемме Вулли.

Спасибо вам за то, что вы ужаснулись, когда я озвучила вам свой дедлайн, а потом взяли себя в руки и помогли мне добиться успеха. Эта книга не существовала бы без вас.

Судьба (существительное) – развитие событий, неподконтрольное человеку, иногда считается предопределенной сверхъестественными силами.

Судьба нашептывает воину: «Тебе не устоять против бури» – и воин шепчет в ответ: «Я и есть буря».

ЧАСТЬ 1

Таченда

1. То, о чем нельзя говорить, и то, чего нельзя делать на публике.

2. То, о чем лучше не упоминать.

Слово происходит от латинского причастия taceo, обозначающего «я молчу». Taceo – это также глагол, означающий «я неподвижен или отдыхаю».

Taceo напоминает: молчание – не признак слабости. Это признак покоя, уверенности, удовлетворения.

Молчание – лучший ответ тем, кто не заслуживает ваших слов.

Глава 1

Нэш

У меня была привычка трогать то, что мне не принадлежит.

Степфордские жены из Истриджа, штат Северная Каролина, умоляли меня сыграть роль скверного мальчишки из неблагополучного района. Если бы мне давали доллар за каждый раз, когда жена, чуть старше двадцати, «для выходов в свет» прибегала ко мне после того, как ее муж, шестидесяти с небольшим, уезжал «по делам», я бы не оказался в такой ситуации.

В моменты, когда я чувствовал раздражение, пресыщаясь дизайном того-сего, десятичасовой работой, которой занимался каждый день, чтобы оплатить кредит на обучение в аспирантуре, тем, что мать, имея всего лишь пару изношенных кроссовок «Нью Баланс», по-прежнему находила пару лишних баксов для церковной кружки, я бы не отказался от пары степфордских жен.

«Секс из ненависти» – был бы достойным термином, но никто никогда не мог упрекнуть меня в том, что я веду себя недостойно.

Их падчерицы, практически того же возраста, что и они, приходили ко мне, текущие и жаждущие, в поисках того, чем можно было бы похвастаться перед подругами.

Я не отказывал им, хотя мне они нравились меньше. Они искали развлечений, тогда как их мачехи жаждали спасения. Одни были расчетливы, другие – необузданны.

И, несмотря на то, как сильно я ненавидел этот город и его обитателей в винирах от «Мидас», которыми они красовались, словно норковой шубой, я никогда не заходил настолько далеко, чтобы оставить себе то, к чему притронулся. Так было вплоть до сегодняшнего вечера и гроссбуха, который я украл у босса моих родителей, Гидеона Уинтропа.

Гидеон Уинтроп – предприниматель, миллиардер, человек, который практически управлял Истриджем, и кусок дерьма.

На посеребренном мраморе особняка Гидеона была установлена серебряная статуя Диониса верхом на тигре, выполненного из электрума и золота. На лапах тигра скульптор изобразил последователей божественного культа, и это удивительно напоминало культ богатства Истриджа.

Я спрятался за четвероногой тварью, сунув руки в рваные джинсы, подслушивая разговор Гидеона Уинтропа с его деловым партнером, Бальтазаром Ван Дореном.

Хотя они прохлаждались в кабинете, куря дорогие сигары, голос Гидеона гремел из открытой двери в фойе, где я стоял, прислонившись к тигриной заднице. Прячась, поскольку секреты в Истридже – это валюта.

Я не планировал шпионить в этот свой еженедельный визит к родителям, но жена Гидеона любила угрожать маме и папе увольнением. Было бы неплохо хоть раз взять над ней верх.

– Слишком много денег ушло. – Гидеон отхлебнул из стакана. – «Уинтроп Текстиль» рухнет. Может, не завтра и не послезавтра, но это случится.

– Гидеон.

Он перебил Бальтазара:

– С закрытием предприятия все, кого мы нанимаем, весь чертов город потеряет работу. И сбережения, которые они в нас вложили. Все.

Перевожу: мои родители останутся без работы, без дома и без денег.

– Пока нет доказательств растраты… – начал Бальтазар, но я не стал задерживаться, чтобы услышать остальное.

Подонки.

Отец с матерью все свои сбережения вложили в акции «Уинтроп Текстиль». Если компания рухнет, рухнут и их накопления.

Я вышел из фойе так же тихо, как и пришел, проскользнув мимо кухни в прачечную Уинтропов, где ма оставила старый костюм, подаренный мне Гидеоном для сегодняшнего котильона.

Я надел его, остановился у кладовой и сунул косяк, конфискованный на прошлой неделе у помешанной на селфи школьной подружки моего брата Рида, во внешний карман чемодана, который Гидеон брал в свои деловые поездки. Маленький подарок Администрации транспортной безопасности. А еще говорят, будто я безжалостен.

После того как Гидеон, наконец, уехал на котильон своей дочери, я, не раздумывая, пробрался в его кабинет, чтобы обыскать его. Восемь лет назад, когда моя семья переехала в коттедж на краю поместья Уинтропов, я поставил себе цель – завладеть каждым ключом, каждым паролем, каждым секретом этого особняка.

Ма управляла домом, тогда как па поддерживал порядок на территории. Изготовить копии их ключей не составило труда. Однако, чтобы добыть пароль к сейфу в офисе, пришлось придумать правдоподобную игру для Рида и его лучшей подруги, дочери Гидеона.

Я ввел код и просмотрел содержимое сейфа: паспорта, свидетельства о рождении и карточки социального страхования. Скукота. В ящиках стола не было ничего интересного, кроме досье сотрудников. Я целиком вынул верхний ящик и ощупал паз.

Я как раз заканчивал свои поиски, когда мои пальцы коснулись маслянистой кожи.

Отодрав клейкую ленту, я вцепился в кожу и вытащил ее из дыры. Поднесенный к свету, журнал мог похвастаться пылью на обложке и ничем больше. Ни названия. Ни бренда. Ни логотипа.

Я открыл его, окинув взглядом ряды букв и цифр. Кто-то вел двойную бухгалтерию.

Гроссбух.

Р ычаг.

Доказательство.

Разрушение.

Я не чувствовал вины, крадя то, что мне не принадлежало. Не в тот момент, когда владелец этой вещи мог уничтожить все, а мои родители находились под ударом. Одетый в костюм Гидеона, выходя из его особняка с его гроссбухом, спрятанным во внутреннем кармане, я выглядел, как настоящий житель Истриджа.

Когда ма позвонила, я ничего ей не сказал, пока она умоляла меня:

– Пожалуйста, Нэш. Пожалуйста, не устраивай сегодня сцен. Ты там, чтобы отвезти Рида домой, если что-то пойдет не так. Ты знаешь, как ведут себя истриджские детки. Ты ведь не хочешь, чтобы у твоего брата были проблемы.

Перевод: богатые детки напиваются, находят неприятности, а парень в подержанной униформе и с академической стипендией берет вину на себя. Старо как мир.

Я мог бы признаться во всем тогда, рассказать маме о том, что сделал Гидеон.

Я не стал.

Я был Сизифом.

Умелым.

Лживым.

Вором.

Я не пытался обмануть смерть, я украл у Уинтропа.

Оказалось, это гораздо опаснее. Мне, в отличие от Сизифа, не грозила вечная кара за мои грехи.

Гроссбух был не тяжелее тощей книжки в мягкой обложке, но, когда я пробирался меж столами в бальном зале, он давил на мой карман, заставляя задуматься, что делать мне с тем, что я узнал.

Я мог передать его соответствующим органам и уничтожить Уинтропов, предупредив родителей, чтобы они нашли новую работу и продали акции «Уинтроп Текстиль», или же оставить эти знания при себе.

И я предпочел второе, пока не составлю план. Море одетых в костюмы бизнесменов и женщин с маникюром – рожденных, выросших и воспитанных в Истридже, штат Северная Каролина, чтобы стать всего лишь «женой для светских раутов», – сливались в одну сплошную массу. Никто из них не вызывал у меня интереса.

Но все же я проводил ладонью по обнаженной спине степфордской жены, чтобы отвлечься от факта, что я украл нечто у самого могущественного человека Северной Каролины, одного из самых могущественных людей Америки.

От моего прикосновения губы Катрины приоткрылись, она судорожно вздохнула, так, что Вирджиния Уинтроп бросила в мою сторону ледяной взгляд. За своим столиком падчерица Катрины, Бэзил, яростно вонзила нож в свой бледный премиальный стейк от «Кобе», не сводя глаз с кончиков моих пальцев, поглаживающих обнаженную спину Катрин.

Стейк напомнил мне о моем младшем брате: блестящем снаружи, полном крови и готовом лопнуть от малейшего надреза. Тем не менее его взбалмошная подружка не станет первой, кто его попробует.

Как только Рид вынет голову из задницы и поймет, что Эмери Уинтроп влюблена в него, она заполучит его сердце.

Девушки вроде Бэзил Беркшир – пит-стопы. Они наполняют тебя горючим и помогают в дороге, но не они конечный пункт назначения.

Девушки вроде Эмери Уинтроп были финишной прямой, целью, ради которой трудишься, местом, которого стремишься достичь, улыбкой, которую видишь, закрывая глаза и спрашивая себя, ради чего стараться.

Риду было всего пятнадцать. У него было время, чтобы узнать все это.

– За детским столиком есть место, – предложила Вирджиния, держа двумя пальцами бокал с винтажным брютом «Крюг».

Она напоминала статую Геры, которую мой отец, по ее настоянию, поставил в центре зеленого лабиринта на заднем дворе Уинтропов. Бледная красавица, застывшая возвышающейся стройной фигурой. Вирджиния выпрямляла свои светлые волосы так, что они стали зеркальным отражением бамбуковых шпажек, касающихся ее плеч.

Блестящие пряди качнулись, когда она кивнула на стол, за которым сидела ее дочь. Дочь, которую она превратила в свою точную копию. Но у Эмери были свои особенности, проскальзывавшие порой, словно солнечный свет, проникающий в тюремную камеру через единственную расщелину в стене.

Выразительное лицо.

Слишком большие глаза.

Необычная серая радужка была заметна только вблизи, но я однажды подслушал, как Вирджиния требовала от дочери скрывать ее цветными линзами, повторяющими цвет ее собственных голубых глаз. Даже сидя на одном уровне с Катриной, Вирджиния все равно как-то умудрилась взглянуть на нее свысока, бросив мне:

– Можешь сесть за детским столом.

Мой палец дернулся в искушении трахнуть Катрину за «столом для взрослых», чтобы спровоцировать ее, поскольку я не сомневался: Вирджиния принимала участие в растратах своего мужа. Если Гидеон Уинтроп был главой «Уинтроп Текстиль», то Вирджиния Уинтроп была его шеей, крутящейся, как ей заблагорассудится.

Я сдержался, поскольку в моей голове эхом звучали мольбы мамы.

«Не устраивай сцен».

Легче сказать, чем сделать.

Не сказав ни слова, я развернулся и занял место между Ридом и кавалером Эмери, Эйблом Картрайтом. Эйбл казался таким же скользким, как и его отец – адвокат. Черные глаза-бусинки и светлые волосы, зачесанные назад, будто он пришел с прослушивания на роль стервятника во второсортном фильме Лоуренса Хантингтона.

– Братишка. Эмери, – я кивнул Риду и Эмери, затем изогнул бровь в сторону остального стола, где несколько подростков отчаянно пытались скрыть возраст под пятью фунтами косметики. – Малолетки.

Раскрасневшиеся щеки Бэзил контрастировали с почти белыми волосами. На ней было достаточно духов, чтобы окурить целый спортзал. Они убили мои обонятельные рецепторы, когда она склонилась ко мне и захихикала в ладонь.

– О, Нэш, ты такой забавный.

Я отвернулся от нее, эффектно окончив разговор. Принялся изучать Эмери, находящуюся через одно место от меня. Она сидела, нахмурив брови и сложив руки на коленях, пытаясь развернуть мини-шоколадку «Сникерс», не привлекая внимания к контрабандным конфетам.

Я задался вопросом: знает ли она, что задумали ее родители?

Вероятно, нет.

Ма однажды сказала мне, что люди хотят поступать правильно.

– Это человеческий инстинкт, – сказала она, – стремиться правильно поступать с другими, угождать другим, нести радость.

Милая, наивная Бетти Прескотт.

Дочь священника, она выросла, проводя свободное время за изучением Библии, и вышла замуж за алтарного служку. Я жил в реальном мире, где богатые засранцы трахали людишек в задницу без смазки и ожидали, что после этого их поблагодарят.

Отец Эмери? Он умел держать фасад. Благотворительность, волонтерство, солнечная улыбка. Когда-то я считал Гидеона другим. И посмотрите, как я ошибался.

Но Эмери Уинтроп… Из-за нее я задумался, что делать с гроссбухом в кармане. Она все усложняла.

Не то чтобы я был особо привязан к ней. За последние восемь лет мы разговаривали, может, пару раз, но я любил Рида, а Эмери знала лучше всех, как любить Рида.

Все свое детство она делилась с ним деньгами на ланч и нанимала ради него репетитора, который ей вовсе не был нужен. Дерьмовая школа, из которой мы перевелись, оставила Рида с отставанием почти в два класса. Даже в семь лет Эмери понимала, что единственный способ нанять репетитора для моего брата – притвориться, будто репетитор нужен ей, чтобы родители оплачивали эти уроки.

Все, что ранит Эмери, ранит и Рида. Простая математика. И как бы я ни был измучен, как бы ни ненавидел Истридж и людей в этом бальном зале, я не ненавидел девушку, преданную до безрассудства, девушку с тысячелетней мудростью, накопленной к всего лишь пятнадцати годам, девушку, которая любила моего младшего брата.

– Эмери, – начала Бэзил после того, как я проигнорировал ее. – Я слышала о твоем провале в классе Шнауцера. Лентяйка.

Шнауцер. Откуда я знаю это имя?

Рид склонился к Бэзил, понизив голос до шепота, который мог услышать каждый.

– Это невежливо, дорогая, – у него и так был северокаролинский акцент, но он каким-то образом умудрился усилить его.

– Слышите этот шум? – Эмери склонила голову набок. Сдвинула брови в притворной сосредоточенности.

Эйбл склонился к Эмери.

– Какой шум?

– Раздражающее жужжание.

– Похоже на комара, – предположил я, склонившись над Картрайтом, выхватив мини-сникерс из пальцев Эмери и сунув его в рот.

– Нет, это не комар, – она отблагодарила меня блеском в глазах. Мимолетный салют солидарности, прежде чем перевести взгляд на Бэзил. Она была убийственна, – всего лишь Бэзил.

Бэзил дернулась вперед в тот момент, когда я вспомнил, кто такой Шнауцер, и прервал ту глупость, которую она собиралась извергнуть.

– Это не Дик Шнауцер, замещающий учитель химии? Ублюдок, ставящий отлично лишь за минет. А те, кто не соглашается, те, ну… – Я вскинул бровь в сторону Бэзил. – Эй, а у тебя ведь отлично по химии, так?

Взгляд Бэзил обратился к Риду. Она ждала, что он защитит ее. Он переводил взгляд с меня на Бэзил и Эмери так беспомощно, что я невольно задался вопросом, родные ли мы братья. Но, возможно, за ним присматривала высшая сила, потому что Вирджиния выбрала этот момент, чтобы вторгнуться за наш стол.

Ее глаза скользнули по нетронутым холодным супам с укропом, как будто те свидетельствовали о ее некомпетентности в качестве председателя «Общества молодежи Истриджа». Возможно, так оно и было, поскольку ни один здравомыслящий человек, взглянув на меню, не скажет: «Я бы хотел холодного супа с укропом, пожалуйста».

– Эмери, дорогая, – она повернулась к дочери и заправила ей за ухо выбившуюся из прически прядь. Словно в живом продолжении фильма «Вторжение похитителей тел», у Вирджинии была целая команда стилистов, создававшая идеальный в ее понимании образ Эмери.

Прежде чем я уехал из Истриджа учиться в аспирантуре, я многие годы жил в коттедже моей семьи: с самого поступления в Истриджскую подготовительную школу и вплоть до тех четырех лет, которые я, экономя деньги, потратил на поездки в государственный университет.

Достаточно, чтобы стать многочасовым свидетелем того, как Эмери выщипывали, окрашивали, преображали в такое тело, в которое могла бы переселиться Вирджиния… Или что там она планировала для своей дочери. Вероятно, уморить ее высшим обществом Истриджа.

– Да, мама? – Эмери не смотрела на мать с любовью. Она смотрела на нее со смирением. Взглядом, которым ты смотришь на копа, который тормозит тебя за превышение скорости на пять миль. Презрение, прикрытое вежливостью.

Клянусь, тот слабенький внутренний стержень, который был у Рида, появился благодаря близости с Эмери.

– Будь добра, сбегай для меня в офис? – Вирджиния лизнула большой палец и смахнула со лба Эмери выбившуюся прядь волос. – Мне нужна тиара, короновать дебютантку года.

Дебютантка года. Как будто кому-то был нужен этот титул.

Взгляд Эмери метнулся от Рида к Бэзил настолько очевидно, что я не смог удержаться от смеха. Она хмуро взглянула на меня, затем повернулась к Вирджинии.

– А ты не можешь попросить кого-нибудь из обслуги?

– О. – Вирджиния вцепилась в жемчуг, сдавливавший ее шею. – Не глупи. Как будто я доверю обслуге код от сейфа.

– Но…

– Эмери, мне что, послать тебя на урок этикета к мисс Чатни?

Мисс Чатни была строгой, жестокой дамой, которая делала из девочек Истриджа женщин с трусами «Ла Перла» в заднице. Синяков она не оставляла, но ходили слухи, что она расхаживает с линейкой, которой хлопает по запястьям, шеям и любой чувствительной плоти, до которой может дотянуться.

Эйбл отодвинул стул.

– Я могу принести ее, миссис Уинтроп.

– Прекрасная мысль! – проворковала Вирджиния. – Эйбл пойдет с тобой, Эмери. А теперь беги. – Лицо Вирджинии оставалось застывшим, будто кто-то подмешал ей в ботокс клея.

Эмери распахнула глаза в раздражении. Серый взгляд потемнел, а голубой стал ярче. Она пробормотала несколько слов, которых я не смог разобрать, но звучали они зло. На секунду мне показалось, что сейчас она меня удивит.

На самом деле что-то внутри меня хотело, чтобы она удивила меня, чтобы восстановить веру в мир, в котором такие как Гидеон торжествуют над Хэнком и Бетти Пресскотт.

Но Эмери отодвинула стул и позволила Эйблу взять себя под руку, будто у нас восемнадцатый век и ей нужен чертов эскорт, чтобы пойти куда-то. Вызов исчез из ее взгляда.

В этот момент она совсем не была похожа на ту восьмилетнюю девочку, которая ударила Эйбла по лицу за то, что он украл ланч у Рида.

Я с отстраненным интересом наблюдал, как Эмери подчиняется воле Вирджинии.

Она ничем не отличалась от остального чертова Истриджа.

Глава 2

Эмери

Иногда я задавалась вопросом: может быть, Истридж – это не маленький провинциальный городок в Северной Каролине, а круг ада Данте? Преисподняя. У этой теории была единственная проблема – жители Истриджа не ограничивались одним грехом.

Похоть.

Чревоугодие.

Алчность.

Гнев.

Насилие.

Мошенничество.

Предательство.

Даже ересь, если уж быть совсем откровенной. Большинство жителей Истриджа, возможно, и причисляют себя к христианам, но, безусловно, ведут себя не по-христиански, задирая нос, когда помогают другой половине Истриджа: половине, которая до сих пор спит в домах, поврежденных два года назад ураганом; половине, у которой зарплаты, получаемой на папиной текстильной фабрике, хватает лишь на еду.

Возьмем для примера сегодняшний вечер. Котильо ны представляют дебютанток обществу, но все мы живем здесь с самого рождения. Эти котильоны нужны нам, как прошлогодний снег.

Бутылка бурбона чуть не грохнулась из бара папы, но Эйбл поймал ее и поднял так, будто собирался опрокинуть.

– Я выпью?

– Делай что хочешь, – пробормотала я, наклоняясь, чтобы добраться до стенного сейфа, расположенного за столом.

Я все еще не была уверена, отцовский это кабинет или матери, но они впились когтями во все в Истридже. Даже в «Общество молодежи Истриджа», ответвление «Истриджского деревенского клуба».

Эйбл позади меня сделал добрый глоток бурбона. Я набрала код, который мама шепнула мне несколько минут назад. Звук его шагов по деревянному полу я услышала прежде, чем его рука легла мне на спину.

Я оттолкнула ее, легонько шлепнув.

– Извини, я ввожу код. Отвернись.

Я выругалась, набрав не ту комбинацию. Пришлось вводить заново.

Звук глотков Эйбла, высасывающего бутылку, словно новый член студенческого братства, наполнил комнату.

– Да ладно, Эм, не будь такой.

Голосом Адама Сэндлера из «Никки, дьявол-младший» я могла бы привести тысячу и одну причину, по которой Эйбл не мог найти подругу, чтобы зажить нормально. Он был моим парнем потому, что его отец был адвокатом моего отца, кроме того, он противостоял всем приказам моей матери, постоянно изматывавшей меня попытками подчинить себе.

«Покрась волосы в мой цвет».

«Может, еще одна жидкая диета избавит тебя от детского жирка».

«Ты пригласишь на котильон Эйбла Картрайта, не так ли?»

«Будь умницей, принеси тиару».

Вероятно, единственное разумное требование, предъявленное мне за последнее время.

Я прикусила язык и сделала, как она хотела, потому что мои планы на университет и карьеру в дизайне требовали денег. Как лицо, распоряжающееся моим трастовым фондом, мать могла оставить меня на мели.

Тем не менее молчаливые протесты были моим хлебом насущным. Надеть платье с пятном. Взять вилку для выпечки вместо вилки для рыбы. Говорить странные фразы в неподходящий момент. Все что угодно, лишь бы вздулась извивающаяся жилка на виске матери.

– Меня зовут Эмери, – поправила я, проклиная мамин выбор моих друзей. – Отвернись.

– Ладно. – Он закатил глаза. Я уже чувствовала запах перегара из его рта. – Но это отстой.

Не. Должна. Огрызаться.

Я смахнула с лица прядь волос и попробовала другую комбинацию.

«Код – день твоего рождения, моя сладкая», твою мать.

Следовало догадаться, что мать понятия не имеет, когда у меня день рождения.

– Это котильон, Эйбл. – Я вбила дату рождения отца, но экран дважды моргнул красным, дразня меня. – На нем не должно быть весело.

Папа называл это «жизненно важным общением», сочувственно глядя, как парикмахер укрощает мои волосы с помощью того, что можно было описать только как «инструмент для укрощения диких животных».

Мать не утруждала себя фальшивыми извинениями, напомнив стилисту подкрасить мои «кошмарные» темные корни и добавить «больше света», чтобы мой оттенок волос точно соответствовал ее блонду.

– Эмери, – простонал Эйбл. Я наконец ввела верный код – день рождения матери – и вынула тиару вместе с ее бархатной коробкой. – Давай уйдем отсюда. Мои родители останутся здесь – развлекать влиятельных людей Истриджа.

Он наклонился ближе, его насыщенное запахом бурбона дыхание ласкало мою щеку и шею.

– Мой особняк будет в полном нашем распоряжении.

– Ты имеешь в виду особняк твоего отца? – Я выпрямилась и шагнула назад, когда осознала, насколько близко он стоял. – Можешь идти домой. А я должна остаться.

Мой разум обожгло воспоминание о пальцах Бэзил, стискивающих бедро Рида. Мы ели суп. Кто лапает чужие бедра за холодным супом из укропа? Я не оставлю эту ненормальную наедине со своим лучшим другом.

– Детка…

– Эмери. – Я покачала головой. – Просто Эмери. Не Эм. Не «детка». Не «Эмери» плаксивым тоном. Не «Эмери» со стоном. Просто. Эмери.

Я увернулась влево, чтобы проскользнуть мимо него, но его ладони врезались в стену по обе стороны от меня, заключая меня в клетку.

– Хорошо. Ну, давай же, просто Эмери.

Мои конечности сковал приступ страха. Я избавилась от него так же быстро, как он появился.

– Отойди.

Он не тронулся.

– Отойди, – вновь потребовала я. На этот раз тверже.

По-прежнему ничего.

Я закатила глаза и толкнула его в грудь, стараясь сохранить спокойствие, но двести фунтов южного полузащитника не сдвинулись с места.

– От тебя несет, как от пивоварни, твои подмышки тоже воняют, и я бы предпочла вернуться на гребаный котильон, чем оставаться тут.

Когда он прищурился, я переосмыслила свои слова и тот миллионный раз, когда мой длинный язык довел меня до беды. Я знаю Эйбла всю свою жизнь. Он не причинит мне вреда. Так ведь?

– Слушай, – начала я, блуждая взглядом по комнате в поисках того, что могло бы спасти меня. Ничего. – Я должна принести эту тиару, иначе моя мать взбесится и пошлет за мной всех.

Ложь.

Мать больше всего хотела, чтобы я вышла за Эйбла и нарожала двух-трех голубоглазых блондинистых детишек. Пусть даже ради этого ее пятнадцатилетней дочери придется прелюбодействовать в кабинете молодежного общества.

Я усмехнулась, как будто меня совершенно не волновало то, что Эйбл еще одним шагом сократил расстояние и прижался ко мне всем своим телом. Алкоголь в его дыхании мог усыпить слона. Я не чувствовала ничего больше, когда он склонился и запечатлел небрежный, влажный поцелуй на кончике моего носа. Его слюна попала мне в ноздри, и я никогда не чувствовала ничего более отвратительного.

Мой взгляд метнулся к бутылке бурбона на столе позади него. Там почти ничего не осталось. Я молилась всем высшим силам, какие только есть, чтобы Эйбл пришел в себя, чтобы он не потерял головы.

– Это не смешно, Эйбл.

Я толкнула его снова, но это было бесполезно. Я весила едва ли сотню фунтов, а он – в двое больше. Я открыла рот, чтобы закричать, но он закрыл его своей мясистой ладонью, прижавшись к моему животу стояком.

Борись, Эмери. Ты можешь.

Я пыталась.

Я брыкалась.

Я царапала его ногтями.

Я кричала, пусть даже его рука заглушала мои крики.

В отчаянии я как можно глубже вонзила зубы в мясистую часть его ладони. Он выругался и отпустил меня настолько, чтобы я успела отбежать на два шага, прежде чем он обхватил рукой мою талию и прижал к себе.

Моя обнаженная спина соприкоснулась с гранитными мускулами. Он протащил меня к столу и нагнул над ним. Мои ладони громко шлепнули по красному дереву. Я едва успела подставить их под голову, чтобы смягчить удар. Это не особо помогло.

В глазах помутнело. Я все еще ничего не могла разглядеть, когда Эйбл разорвал мое платье сзади и начал осыпать мое тело тошнотворными поцелуями. От них по моей коже расплывались замысловатые созвездия из слюны.

Крик застрял в моем горле. Я могла бы кричать, но мы были слишком далеко, чтобы меня кто-то услышал, и он бы снова зажал мне рот.

Сменив тактику, я взмолилась:

– Губы.

– Хм?

Его язык прокладывал дорожку вдоль моего позвоночника.

– Губы. Поцелуй меня в губы.

Эйбл перевернул меня и воткнулся своей эрекцией мне в живот.

– Эмери Уинтроп. Так жаждет угодить. Кто бы мог подумать? – Он позволил мне провести рукой по его волосам, когда я потянулась навстречу его поцелую, привстав на носочках, чтобы достать до его губ, невзирая на свой рост. Он застонал мне в губы, одна его ладонь расположилась на моей заднице, другой он отчаянно пытался расстегнуть молнию на брюках.

Я накрыла его неловкие пальцы своими, отодвинув их в сторону, и потянула вниз молнию его брюк. Когда они упали у его ног вместе с трусами, я ударила его коленом по яйцам так сильно, как только могла.

Шок исказил его лицо. Я воспользовалась возможностью снова ударить его. Я отказывалась быть девушкой из фильма ужасов, которая умерла потому, что не решалась убить. Я не взглянула, как Эйбл рухнул на пол.

Опрокинув на него стул и задрав подол своего изодранного платья так высоко, как только можно, я ринулась к коридору, едва успев выскочить за дверь, прежде чем врезалась во что-то твердокаменное.

«Эмери, только ты, – упрекнула я себя, – можешь избежать изнасилования и врезаться в стену».

Я хваталась за все, что могла, чтобы не упасть. Дорогая ткань скользнула под ладонью, прежде чем мои пальцы вцепились в нее, слегка царапнув владельца костюма.

– Тише, Тигр.

Облегчение охватило меня, когда я узнала голос Нэша. Я сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, и смогла постепенно сфокусировать взгляд на Нэше. Время сыграло со мной злую шутку, пока я пыталась собрать его образ, словно лоскутное одеяло.

Нэш Прескотт был красавцем из комиссионки: потрепанный и разбитый, он хранил в себе напоминание о чем-то прекрасном, когда смотрел на мир уставшими от войны глазами. Его презрение к Истриджу отражалось на его лице: жесткие черты и бесконечная ярость, которая обычно заставляла меня отводить взгляд.

Женщины Истриджа заискивали перед ним: мертвый взгляд и самоуверенная усмешка. Абсолютная мужественность, окутывавшая его, словно аромат дорогого одеколона. Но когда я смотрела на него, я видела нечто печальное. Бесценную рубашку с пятном на груди.

Это был словно комплимент для меня. Было что-то захватывающее в человеке, который видел мир, как он есть. Даже не видя красоты, он видел правду. И поскольку эта правда была наброшена на уродство и несовершенства, я, по большей части, боролась с искушением взглянуть на него.

И тем не менее, когда я была наиболее уязвима, я вдруг увидела его.

От явного гнева золотисто-карие глаза Нэша позеленели, словно аргонит и изумруд в калейдоскопе, цвета сменялись, и ни один не мог взять верх. С орлиным носом и полными губами, он был слишком красив, чтобы можно было к нему прикоснуться. И все же я не смогла бы разжать сомкнутые на его предплечьях пальцы, даже если бы попыталась.

Пряди иссиня-черных волос торчали во все стороны, как будто он не потрудился постричься. Коротко стриженные на висках, при этом длинные на макушке, они лежали длинными шелковистыми, небрежными волнами.

«Зарыться пальцами», – подумала я и смутилась, когда поняла, что произнесла это вслух.

Зарыться пальцами – провести по волосам того, кого любишь.

Слово пришло, словно землетрясение, внезапно и непредсказуемо, пошатнув мое и без того треснувшее основание.

Это было нелепо.

Я пялилась не на того Прескотта.

– Твоя мама послала нас за тиарой, – пояснил Рид из-за спины своего брата.

Рид. Мой лучший друг. Лучший игрок школы. Блондин с голубыми глазами, стопроцентно американский южный мальчик с очаровательным протяжным выговором и надежной улыбкой. С ямочками на щеках. По одной на каждой щеке, радующими всех, когда он улыбался.

Рид был тут, и я была в безопасности.

Осознание настоящего момента врезалось в меня так, что я отшатнулась. Казалось, прошел час с тех пор, как я столкнулась с Нэшем, но на самом деле все заняло не более десяти секунд. Нэш поддержал меня, пока я укладывала в голове слова Рида.

Мама послала их.

За тиарой.

Не за мной.

Я ничего не ответила.

Я не могла.

Эту ли правду, это ли уродство видел Нэш, отчего уголки его губ всегда оставались опущены? На мгновение я представила, как сбегу. Никакой подготовки к поступлению. Никакого Дьюкского университета. Никаких пронизанных ожиданиями перспектив стать дизайнером.

Нэш молчал. Его взгляд оценивающе пробежался по мне: растрепанные волосы, тушь на щеках, разорванное модельное пыльно-розовое платье, цвет, который казался милым, когда я вышла из дома, но сейчас смотрелся жалко.

Молчу.

Затаиваюсь.

Проклинаю.

Одними губами я произнесла слова, которыми любила себя успокаивать, позволяя им оформиться, но не выпуская в разрушенную вселенную.

Мои пальцы сжимали пуговки Нэша, в которых я узнала пуговицы папиного костюма, но я не могла отпустить его. Даже когда мое разорванное платье начало медленно сползать с плеч.

– Ого, Эм. – Рид потянулся и поправил мой корсет.

Что бы он ни сделал, он закрепил его достаточно, чтобы тот перестал спадать, и все же я не могла выпустить руку Нэша.

– Эмери, – поправила я Рида. В моем тоне звучало спокойствие, которого я не ощущала. Отстраненность, в которой я отчаянно нуждалась.

Какой-то отдаленный уголок моего сознания вспомнил, что Рид всегда звал меня Эм.

Это было нормально.

Это было безопасно.

«Ты – Эм.

Ты – Эмери.

Ты в порядке».

– Эмери? – озабоченность в голосе Нэша была искренней.

Я вцепилась в это так же, как цеплялась руками за костюм. Костюм моего отца, он все еще пах папой: смесью кедра и сосны – запах, который поселился в груди. Бальзам на мои нервы. Я прижалась лицом к рубашке и вдыхала, пока не впитала в себя весь папин запах, оставляя единственное – запах Нэша Прескотта.

Цитрус. Мускус. Пьянящая ваниль, которая должна была казаться женственной, но не казалась. Хаос вытеснил все разумные мысли и лишил меня дара речи. Поэтому я сосредоточилась на запахе Нэша, пусть даже мне хотелось спрятаться от унижения под одеялом и никогда не показываться оттуда.

– Эмери… – снова начал Рид, но его прервала распахнувшаяся настежь дверь кабинета.

Скривившись, я склонила голову, приготовившись к удару.

«Прекрати, – приказала я себе. – Эйбл тебя не бил. Он разорвал твое платье, лапал тебя и швырнул на стол, но не бил».

Я пришла в себя, когда Эйбл застонал. Развернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как он выходит из дверей, я нахмурилась, заметив, как он застегивает ширинку, и отпрянула от Нэша.

Злость подпитывала меня, накатывая в такт моему пульсу, пока кулак не сжался от желания ударить Эйбла. Я хотела дать ему пощечину. Наказать его. Лишить его достоинства. Унизить так, как он унизил меня. Я даже представила, как буду выглядеть в оранжевой робе, осужденная на двадцать лет за убийство, и все равно кинулась на Эйбла.

Я отстранилась от Нэша, одним прыжком преодолела разделявшее нас расстояние и ударила его по лицу. Дважды. Нэш встал передо мной, когда я замахнулась для третьей пощечины. Он схватил меня за руку и сразу же отпустил.

Не говоря ни слова, он вынул что-то из внутреннего кармана пиджака и сунул в карман брюк так быстро, что я заметила лишь коричневый отблеск. Он снял пиджак моего отца и набросил его мне на плечи. Никогда в жизни я еще не чувствовала себя таким ребенком.

– Отвези ее домой, Рид.

Нэш вложил в ладонь Рида ключи от своей старой «Хонды» и сжал пальцы Рида, когда тот хотел отказаться. Рид как-то сказал, что машина Нэша, вероятно, единственное, к чему он привязан. Но ключи от нее он отдал, не моргнув глазом.

Эйбл за спиной Нэша попятился, пытаясь ускользнуть, но Нэш схватил его за рубашку и подтащил обратно к нам.

– Нэш, – попытался остановить его Рид. Глаза его полыхали гневом, и в них сверкали агрессивные искорки, которых я никогда не замечала раньше.

Эта свирепость взволновала меня, хотя часть меня боялась, что таким он будет слишком похож на своего старшего брата. Мальчика, который, спотыкаясь, приходил на нашу кухню, чтобы взять льда для разбитых кулаков и синяков под глазами.

– Видела бы ты моего противника, – всегда говорил Нэш с самодовольной ухмылкой, прежде чем исчезнуть через черный ход, и мне приходилось щипать себя, чтобы убедиться, что это не галлюцинация.

Я слишком боялась его, чтобы ябедничать. Даже искушение съесть чашку мороженого без материнского осуждения не могло заманить меня обратно на кухню. Я прекратила полуночные вылазки за едой вплоть до одной ночи, когда Нэш был арестован, и Рид сказал мне, что Бетти Прескотт заставила его поклясться, что он никогда больше не попадет в неприятности.

И он не попадал. Я могла есть свое мороженое в безопасности, а наш лед оставался в неприкосновенности. И с той ночи вплоть до сего дня я больше никогда не разговаривала с Нэшем Прескоттом, если, конечно, это все можно было бы назвать разговором.

– Отвези. Ее. Домой. – Нэш долго и пристально смотрел на Рида, прошла одна, две, три секунды, прежде чем Рид наконец кивнул.

Я осторожно выдохнула, осознав, что понятия не имела, что бы сделал Нэш, если бы Рид не послушал его, и мне вовсе не хотелось это выяснять. Мне понравилось то, как выражение лица Рида снова стало обычным, я была очень благодарна за это.

– Хорошо. – Он еще раз грозно взглянул на Эйбла. – Ладно. Хорошо.

Я почувствовала глоток свежего воздуха, когда Рид переплел свои пальцы с моими. Ощущение удушья исчезло, и его место заняло другое чувство. Как будто что-то вцепилось мне в грудь и вонзило в нее свои когти.

– Я в порядке, – заверила я Рида.

Но это было не так.

Я поняла, что это было за чувство.

Глава 3

Эмери

Любовь.

Мне всегда казалось неправильным то, что люди гоняются за чем-то столь непостоянным. Чем-то, что может сегодня быть, а завтра – исчезнуть.

Любовь напоминала мне машину Нэша: покрытая следами, оставленными прошлым владельцем, обласканная нынешним, но все еще ожидающая часа, когда ее бросят на какой-нибудь свалке в Северной Каролине.

Психолог, к которой мать послала меня, когда мне было одиннадцать и я застукала ее близость с дядей Бальтазаром, сказала мне, что я слишком пристально изучаю жизнь. Мать неплохо заплатила ей, чтобы она держала мой рот на замке. Я подслушала их разговор об этом, когда возвращалась из туалета.

Все это было бессмысленно.

Не имело значения, скажу ли я об этом папе. Горничные сплетничали о ссорах моих родителей, утверждая, что отец бросит мать, как только я окончу школу. Я верила им. Мать с отцом редко разговаривали, а когда говорили, их разговоры крутились только вокруг бизнеса.

Во время сеансов психолог сказала мне, будто дядя Бальтазар – мысленное воплощение моих демонов. И, если вы можете в это поверить, моя мать выступала символом силы. Силы.

А близость между дядей Бальтазаром и матерью? По словам сертифицированного психолога Северной Каролины, доктора Дакоты Митчем: сила убивает моих демонов.

Па все планировал. Он просчитывал ходы, словно шахматный гроссмейстер, и парировал атаки с безжалостностью, которой я завидовала. Я решила, что если стану слишком сильно бунтовать до того, как они с матерью разведутся, то создам эффект бабочки. Так что я держала рот на замке, посещала сеансы у психолога и целый час проводила, размышляя над тем, как бы доктор Митчем охарактеризовала «Голодные игры».

Хотя кое-что у доктора Митчем я усвоила. Она сказала, мне нужен выход для моего творческого ума. И выход для моих эмоций. Она предложила рисовать. Вместо этого я занялась разглашением чужих тайн.

Принтер для печати на ткани, который па подарил мне на шестнадцатилетие, спал спокойно в недрах шкафа. Я вынула его, стерла толстый слой пыли и напечатала на футболке производства «Уинтроп Текстиль»: «Горизонтальные воскресенья». Когда мать спросила, что это значит, я убедила ее в том, что это название малоизвестной музыкальной группы.

Футболки стали моим способом справляться с бытием, и, в конце концов, они стали способом, которым Рид помогал мне справляться с жизнью. Стать текстильной принцессой Северной Каролины. Мать и не догадывалась. Она ненавидела футболки и запрещала мне выходить из дома в чем бы то ни было, кроме дизайнерских тряпок.

Но папа? Мой прекрасный, внимательный папа… Он всегда замечал, что мои Футболки Дня – ЭфДэ, как называл их Рид, – означают, что я пытаюсь справиться с чем-то.

– Готова? – Рид взмахнул своей белой футболкой, словно флагом, пряча переднюю ее часть. Это был мой любимый крой, который изготавливали на папиной фабрике, нечто уютное и мягкое, от чего хотелось свернуться рядом с Ридом калачиком и включить страшное кино.

Я уже выскользнула из своего испорченного платья и нырнула в футболку со свежим принтом. Прижав колени к груди, я села на постели, пряча слова, которые распечатала на футболке десять минут назад.

Адреналин улетучился по дороге домой, и большую часть пути я провела, притворяясь, будто все в порядке, тогда как все, чего мне хотелось, – повернуть время вспять и заставить Эйбла Картрайта заплатить за то, что он сделал.

Я не была всепрощающим человеком. Я цеплялась за обиды и пестовала их, словно любимых питомцев, никогда не забывая кормить, развлекать и составлять им компанию. Мне нужна была месть, или всю оставшуюся жизнь я проведу, постоянно вспоминая все подробности прикосновений Эйбла.

Рид выключил принтер и принялся расстегивать свою рубашку. Я притворилась, что отвела взгляд от мускулов, которых не должно быть у юноши его возраста и, в самом деле закрыв глаза, ждала, пока он нырнет в футболку и натянет ее на торс.

– Готов.

Я провела пальцами по собранным в пучок волосам, прежде чем вылезти из-под одеяла, прикрыв грудь ладонями.

Хотелось закатить глаза от этой детской игры, в которую мы часто играли, но я не стала этого делать, потому что сама мысль о том, что однажды мы уже не будем в это играть, пугала меня. Я хотела до глубокой старости делать с Ридом дурацкие футболки.

Рид шагнул ближе к кровати.

– Один… два…

На счет «три» с отработанной синхронностью он перевернул футболку, а я опустила руки. Мы упали на простыни, размахивая руками, смех наполнял вены счастьем, а счастье залило щеки краской, когда мы поняли, что напечатали на наших футболках одно и то же.

«У ЭЙБЛА КАРТРАЙТА МАЛЕНЬКИЙ ЧЛЕН».

Это было забавно, но не настолько. Хотя я понимала, что он пытался сделать. Отвлечь меня от того, что случилось, единственным известным ему способом. Я была признательна, но ничто, кроме страданий Эйбла, не могло прекратить дрожь моих пальцев.

– Ты лучший мой друг, Рид. – Слова сорвались с легким вздохом, который не должен был прозвучать.

Я ждала, что пожалею о сказанном, но не ощутила ничего подобного.

Вместо этого комнату заполнило другое чувство. Я не осмелилась назвать его, когда оно охватило меня, заставляя мою руку искать руку Рида. Наши пальцы соприкоснулись, но я отдернула ладонь и притворилась, что все это произошло случайно, когда я стряхивала несуществующую ворсинку.

Тонко.

Рид перевернулся на живот и внимательно посмотрел на меня. Его золотые локоны были такими же, как у меня, хотя у него они были натуральными, и оба его глаза были голубыми, в отличие от одного моего. Я хотела провести пальцами по его векам так, чтобы он закрыл их, а потом поцеловать.

Я никогда не умела особо сдерживаться, но сдерживалась с Ридом, поскольку рисковала слишком многим. Даже когда я хотела обнять его, овладеть им, целовать его, я сдерживалась.

Его пальцы играли с кончиками моих волос, поднимая их к моим щекам и щекоча меня ими.

– Ты в порядке, Эм?

Я потянула его за ухо, надеясь, что он прекратит и забудет о своем вопросе, но он этого не сделал. Он будет повторять его снова и снова, пока я не выговорюсь.

Прескотты были безжалостной семейкой.

Бетти могла допросить террориста, вооружившись лишь щербатой улыбкой и домашним яблочным пирогом.

Добрый взгляд Хэнка служил оружием массового поражения.

Рид никогда в своей жизни не слышал отказов.

А Нэш… Нэш был Нэшем. Ему достаточно было просто быть, чтобы все спешили угодить ему. У него была харизма, которую невозможно было купить за деньги.

«Овцы тянутся к привлекательным людям. Привлекательность – не то, чему можно научиться, с этим можно только родиться», – сказала мне мама после того, как Бэзил пригласила на свое десятилетие всех одноклассников, кроме меня. Мать смотрела на меня свысока, в голосе ее звучало разочарование: «Я привлекательна, ты – нет. Я возглавляю «Общество молодежи», а ты – изгой. Возможно, тебе стоит научиться быть овцой».

Существование Нэша пробивало брешь в теории матери. Он был одновременно отталкивающим и притягательным. И плевать на овец. Я хотела быть, как он, когда вырасту.

– Ты в порядке? – повторил Рид.

Нет.

Да.

Я не знаю. Физически – в порядке. Морально? Немного потрясена и ужасно хочу возмездия. Но Рид в душе был пацифистом, и я понятия не имела, что он скажет, если узнает, что я бы сделала с Эйблом, попадись он мне.

Перед офисом меня успокаивал адреналин, но теперь, когда я была дома, тело требовало борьбы, чтобы унять бесконечную дрожь.

– Да, – наконец выпалила я. Когда Рид так и не отвел от меня пристального взгляда, я откинула волосы с лица и села. – Правда. Я в порядке. Я бы не стала врать тебе.

«Только недоговаривать…»

Я вдруг подумала, что моя ложь – словно затор на перекрестке. Одна за другой, одна за другой, я должна была остановиться, но альтернатива – то есть правда – нравилась мне гораздо меньше.

– Ты уверена?

– Да. Прекрати спрашивать, Рид. – Я выразительно закатила глаза, бросила взгляд на часы и скользнула под одеяло, надеясь, что он оставит тему.

Понаблюдав с минуту, как я притворяюсь спящей, он действительно оставил ее. Честно говоря, Эйбл Картрайт меня не беспокоил. Я дала ему отпор, я его остановила. Я выиграла.

Эйбл Картрайт был тараканом. Нелепо было пытаться сокрушить его, поскольку, безусловно, его уничтожит сама жизнь.

В конце концов, тараканы умирают.

А эта влюбленность, с другой стороны?

Я перепробовала все, от встреч с другими парнями до поцелуев со Стеллой Коупленд в ее платяном шкафу, и это были семь райских минут.

И все же чувствовался сердечный ритм этого глупого чувства.

Вибрирующий. Громкий. Пульсирующий жизнью.

И я не хотела убивать его.

Глава 4

Эмери

«Я не понимаю!»

«Что происходит?»

«Прекратите, пожалуйста! Я вас умоляю».

Крики нарушили мой сон. Я потянулась, в беззвездной темноте мои руки нашли пустые простыни. Рид ушел. Я скрестила пальцы, понадеявшись, что папа его не застукал, когда он выходил из моей комнаты. Я скорее брошусь на клинок, чем позволю Риду пострадать за то, что он сделал меня счастливой.

Натянув под футболку шорты, я заставила себя встать с кровати и выйти в коридор. Мои руки обхватили плечи, и я задрожала от холода, проклиная маму и ее стремление не поднимать температуру кондиционеров выше восемнадцати с половиной градусов.

«Только бедняки страдают от жары, дорогая».

Я пошла на звук голосов из гостиной. Зевок был подавлен, как только я заметила обоих моих родителей, Хэнка и Бетти Прескотт, Рида и Нэша. Они стояли, прижавшись к стенам комнаты, словно на выставке в Музее мадам Тюссо, застыв в разной степени ярости и тревоги.

Особняк Уинтропов являлся сочетанием холодного мрамора и деревенской простоты. Рид шутил, что папа – это фермерский дом, а мама – холодный мрамор.

Этим вечером мрамор взял верх, и мы стояли внутри гробницы среди статуй, золота и серебра: мумифицированные, ожидающие, когда жизнь двинется дальше, забыв о нас.

Я потерла заспанные глаза и осмотрелась так быстро, как могла. У матери был ее обычный застывший взгляд. Па стоял, словно внедорожник: внушительный, скрестивший руки на груди, будто спрашивал, осмелится ли кто заговорить с ним.

Дрожь сотрясала полное тело Бетти. Хэнк переводил взгляд с Бетти на Нэша, чьи расслабленные плечи говорили о скуке, но инстинкты подсказывали мне не обманываться этим. Он был заведен сильнее, чем все остальные.

Все волоски на моих руках встали дыбом, когда я сосредоточилась на Риде. В наручниках рядом с братом, ярость исказила его лицо. Я едва узнала его с этим хмурым взглядом.

Перед камином, уперев руки в бока, наперебой говорили два детектива с гордо выставленными полицейскими значками. Я как будто попала в фильм о Грязном Гарри, только вместо Клинта Иствуда заполучила дешевых актеров и обезумевшую мать-южанку (Бетти, не Вирджинию – моей матери было плевать).

– Рид? – Мой голос заставил всех замолчать.

Оба детектива одновременно внимательно посмотрели на меня. Мне не хотелось думать, как я выгляжу с тушью на щеках и взлохмаченной головой, с руками, обхватившими плечи в попытке согреться, и с ногами в ярко-розовых зайцах-тапочках, которые Рид подарил мне в качестве шутки в прошлом году.

Не думая об этом, я повернулась к Риду.

– Что происходит? – Мои глаза опустились на наручники, охватывающие его запястья. – Почему ты в наручниках?

– Эйбл в госпитале. – Голос принадлежал Риду, но звучал чужим. В нем звучала ярость, едва прикрытая, ищущая выхода. – Он пришел в себя ровно настолько, чтобы сообщить полиции, что его избил я.

Один из детективов подошел к Риду.

– Это признание?

Его взгляд задержался на футболке Рида с надписью «У Эйбла Картрайта маленький член», и я поняла, что мы их так и не сняли. Отлично.

Нэш встал перед братом, закрыв его собой.

– Это не признание, потому что это сделал я.

Второй детектив покачал головой. Его волосы, собранные в пучок на затылке, подпрыгнули в такт.

– Мистер Прескотт, вы ожидаете, что я поверю, будто вы напали на мальчика на десять лет младше вас, с которым вы не общаетесь, не ходите в одну школу и даже не живете в одном городе? Позвольте мне напомнить вам, что воспрепятствование следствию незаконно, а жертва уже назвала нападавшего.

– Нэш! – Бетти переводила взгляд с одного сына на другого, брови ее от отчаяния сошлись горной вершиной. – Ты не возьмешь на себя ответственность за то, чего не делал.

– Ма…

– Нэш.

Их пристальный обмен взглядами длился целую минуту. Напряжение витало в воздухе, и никто не осмеливался даже громко дышать. Тем временем я опустила голову, не в силах понять. Рид не был жестоким. Это больше походило на Нэша, который, если верить сплетням Бэзил, мог бы ударить человека за то, что тот не так на него дыхнул.

Рид был пацифистом. Он проявлял свою агрессию на футбольном поле. Даже когда он был полузащитником, я не видела, чтобы он с кем-нибудь дрался. Никогда. А я ходила на все его игры с тех пор, как его мать стала нашей экономкой, а отец вошел в штат садовником.

Однажды на футбольном поле вспыхнула драка, и Рид первым отошел к боковой линии, дождаться, пока она утихнет. И все же он дрался из-за меня. Вернулось чувство удовольствия, словно воздушный шарик в груди, наполнивший воздухом пространство вокруг сердца.

– Детективы…

Папа сделал шаг вперед, вынул сигару из нагрудного кармана и зажигалку из заднего, щелкнув ей. Мы ждали, пока он наклонит сигару над огнем, не торопясь провернет ее, раскурит.

Когда папа говорил, все слушали. Так было всегда. Он сказал всего лишь одно слово, и все замолчали. Даже когда он поднес сигару к губам, затянулся, задержал дым и выдохнул, мы ждали.

Люди на сегодняшнем котильоне? Они были богаты, потому что отец сделал их такими. Все в городе – богатые, бедные – вкладывались в имя «Уинтроп». Чем богаче становились мы, тем богаче становились они.

Детективы знали отца. Они обменялись взглядами, и с их губ не слетело ни одной жалобы на то, что он не торопится. Он опустил сигару. Дым окутал гостиную, принеся с собой тепло, которого ей не хватало.

Тишину наполнил стук дождя по крыше. Одно время мне нравился этот шум, пока мама не застала нас с Ридом танцующими под дождем, после чего я простудилась и болела три недели, потому что она отказывалась давать мне лекарства, пока я не пообещаю, что этого больше не повторится.

Отец вернулся из командировки через неделю после начала простуды. К тому моменту до моего дня рождения оставалась неделя, и я боялась, что он заставит меня отказаться от поездки в Диснейленд, если я скажу ему, что заболела.

Папа арендовал парк, и всю ночь я провела с Ридом на космических горках, притворяясь, будто меня не тошнит от резких остановок тележки.

Мама все знала, но она отвела меня в сторонку и сказала: «Наказание – основа этой страны. Твое наказание – не в том, чтобы быть больной. А в том, чтобы страдать молча».

– Уверен, мы все проясним. – Папа шагнул ближе, выглядя непринужденно, несмотря на царящее в комнате напряжение.

Он все еще был темноволос, с проседью на висках, что делало его скорее утонченным, чем старым. Однажды он пошутил, что мой серый глаз достался мне от него, а голубой – от мамы.

Как только он это сказал, мой серый глаз стал моим любимым, ведь это был глаз Гидеона Уинтропа. А он все умел сделать лучше, и сейчас сможет.

– Мистер Уинтроп, – детектив с пучком на затылке пригладил короткие волоски у лба, смахнув пальцами пот, – при всем уважении… – Он замолк, когда отец прервал его.

– При всем уважении, вы в моем доме в полночь, без ордера. – Папа поднес сигару к губам, закончив: – Я говорю вам, что мы все проясним, и вы меня выслушаете.

Он затянулся.

– Мистер Уинтроп, кого-то нужно арестовать сегодня. – Детектив бросил взгляд на футболку Рида, закашлявшись, когда папа выпустил дым в его направлении. – Пятнадцатилетний мальчик в госпитале со сломанными носом, ребром и ногой, с трещиной в ключице и с вывихом плеча.

Мама ахнула, и мне потребовались все силы, чтобы не сделать так же.

Матерь божья.

Рид сделал это?

Из-за меня?

Тук.

Тук.

Тук.

Щеки мои зарделись, когда я поняла, как быстро забилось мое сердце. Я крепче прижала руки к груди, как будто так могла защититься от своих чувств. Тщетно. Ничто не могло защитить меня от них.

Такова наша судьба: детская наивность, омраченная тьмой.

– Его отец, Эрик Картрайт, мой адвокат… – Папа замолк, как только заметил, как я вздрогнула при упоминании отца Эйбла. – Эмери… – Гневный взгляд опустился туда, где я скрестила руки. Он опустил сигару и шагнул ко мне. – Что написано на твоей футболке?

Я отступила на шаг и подумала, сколько будет стоить переехать в Эритрею и открыть там морскую ферму. Или куда-нибудь, где меня не сможет найти никто, кроме Рида. Мы будем жить, продавая креветок и рыбу белянку, и, вероятно, умрем, не дожив до двадцати лет, от отравления ртутью, но лучше уж так, чем смерть от унижения.

– Пап. – Я почти пожала плечами, но лишь крепче стиснула скрещенные на груди руки. Так у меня никогда не вырастут сиськи: я задушила растущие клетки в зародыше. – Это не важно.

– Эмери.

– Прошу.

– Эмери.

Еще один шаг назад, и моя пятка натыкается на стену, потому что я, очевидно, не знаю, как выйти отсюда по прямой. По правде говоря, не нужно было даже показывать ему эту надпись.

Он и так знал, что там написано.

Все заметили ярость в его взгляде. Мои руки дрожали. Я поддалась неизбежности и опустила их. Не то чтобы я стыдилась того, что со мной случилось. Я не хотела, чтобы это преследовало меня.

Как только узнает кто-то один, узнает весь город. Так обстояли дела в Истридже. И люди всегда, всегда сваливали вину на девушку. Поскольку вся истриджская молодежь поедет со мной и Ридом в Дьюкский университет, я навсегда останусь девушкой, которая разрушила жизнь Рида и, вероятно, Эйбла.

Моя, и только моя вина.

Папа был хорошим человеком. В большинстве случаев рассудительным, а иногда даже рациональным, в отличие от большей части местной элиты. Он не станет винить меня. Рид не станет винить меня. Не станут Хэнк и Бетти. Черт, я знаю, что даже Нэш не опустится до такого. Но мать? Два детектива, с которыми я только что познакомилась?

Я чувствовала себя уязвимой, когда без возражений выложила свои секреты на стол. Я должна была сказать что-то или объяснить, что ничего такого не случилось. Вместо этого я выбрала молчание, потому что знала – это последнее мгновение тишины перед тем, как у отца сорвет крышу и он уничтожит Картрайтов и, возможно, весь Истридж вместе с ним.

Два детектива посмотрели на мою футболку, собираясь с мыслями, прежде чем Рид и Нэш дружно заслонили меня собой. Я оглядела братьев, но позволила им спрятать себя.

Папа вынул свой телефон и набрал номер.

– Эрик. В мой домашний кабинет. Немедленно.

Классический папа.

Всегда защищает меня.

Мне хотелось схватить его за руку, потащить в тематический парк «Гарри Поттера» и напиться там с ним сливочного пива. Или танцевать под дождем без музыки, вытесняя воспоминания об Эйбле нелепым танцем отца из фильмов восьмидесятых.

Папа повернулся к Хэнку и Бетти, бросил сигару на пол, раздавил ее каблуком и проигнорировал раздраженный вздох матери.

– Эрик Картрайт едет. Насколько я понимаю, ваш сын не сделал ничего плохого, и Эрик согласится со мной. Обвинений не будет предъявлено. – Он произнес это с такой уверенностью, что я поверила ему. Ему и тому, что он – Гидеон Уинтроп, а в Истридже это значило все.

Детективы даже не стали спорить, когда он попросил их снять с Рида наручники и подождать у него в кабинете. Удовлетворение разлилось у меня внутри. Я не собиралась рассказывать папе о том, что случилось, потому что не собиралась уделять этому внимания больше, чем того заслуживал Эйбл, но месть приятно покалывала кончики пальцев. Они горели желанием сровнять с землей, разрушить, разорить.

Я задавалась вопросом, не так ли чувствовал себя Нэш, прокладывая собственный путь, делая все, что заблагорассудится, не заботясь о последствиях. Когда он играл в футбол за Истриджскую подготовительную школу, он затевал драки с игроками, талисманом команды, рефери, не задумываясь о последствиях. Или, возможно, он думал о них, но не придавал им значения.

Он прогуливал уроки, чтобы быть найденным за спортзалом вцепившимся в рубашку старшеклассника. И я никогда не забуду эти ночи на кухне, как, с полной ложкой мороженого во рту, я видела кровь, капающую с его кулаков на пол, когда он пытался и не мог остановить ее льдом и полотенцами.

– Дорогой… – Мать опустила ладонь на плечо папы, достаточно жестко, чтобы его рубашка смялась от ее прикосновения. – Гидеон, не глупи. Подумай об этом. – Она провела ладонями по его плечам и вниз по рукам. Все шесть карат подаренного на помолвку кольца подмигнули мне, зажатые меж двой ным, инкрустированным бриллиантами обручальным. – Картрайты – прекрасные люди. Что будет с «Уинтроп Текстиль»? Эрик Картрайт знает все тайны компании.

Ярость, соединившись с глотком воздуха, разрослась в моей груди, на мгновение ослепив меня. Я изо всех сил пыталась сфокусироваться. Уставилась в спины братьев Прескотт и сосчитала от десяти до одного, позволив себе на мгновение спрятаться за ними, обдумывая все в молчании.

«Успокойся, Эм. Не говори ни слова. Пусть думает, что побеждает. Папа все уладит».

Люди считают, что сила должна быть громкой. На самом деле сила – это тишина. Это стойкость, воля никогда не отказываться от своего достоинства. И иногда единственный, кто знает, что внутри вас есть сила, это вы сами.

Мышцы Нэша напряглись. Казалось, он сжался, готовый взорваться. Я не знала, что делать, но чувствовала, что обязана ему. Прикасаться к нему было странно. Запретно. Как будто я нарушала границу, о существовании которой меня никто не предупреждал. И все же я опустила ладонь ему на спину, надеясь, что это утешит его так же, как они с Ридом утешили сегодня меня.

И все равно он напрягся лишь сильнее, пока я не начала рисовать пальцем на его спине невидимые линии, играя с собой в крестики-нолики. Нэш повернул голову и вскинул бровь в мою сторону, но мышцы его расслабились. Кривая усмешка тронула мои губы. Я провела пальцами по воображаемой сетке, делая вид, будто касаюсь спины Рида.

– «Уинтроп Текстиль»? – Папа повысил голос и повернулся лицом к маме. Его каблук растер сигару по мрамору, рассыпав темный пепел, словно осколки разбитой урны. – Эйбл Картрайт причинил боль нашей дочери, а ты волнуешься об «Уинтроп Текстиль»?

– Да, волнуюсь. И тебе следовало бы. – Я могла себе представить, как она размахивает руками, указывая на холодный мрамор гостиной. – Как, ты думаешь, мы можем позволить себе все это?

Я выглянула из-за спин Рида и Нэша как раз вовремя, чтобы увидеть, как папа пронзил маму таким взглядом, что можно было решить, будто он ее ненавидит. Я не любила мать, но отец казался раненым, преданным – чувства в нем смешались так, что мне больно было смотреть на это.

– Что, если мы ничего не сделаем? – Я прислонилась лбом к одному из братьев. – Что, если…

Я представила Рида в колонии для несовершеннолетних, этого златовласого, бронзовокожего красавчика. Он не продержится там. Он выйдет измученным и таким же, как… как Нэш.

– Что, если мы найдем способ сделать так, чтобы все это исчезло? – закончила я на этот раз громче, выглянув из-за своей стены из братьев.

Бетти Прескотт взглянула на меня с благодарностью, надежда в ее взгляде мешалась с чувством вины. Я могла ее понять: она должна была любой ценой защищать сыновей. Я тоже разделяла ее надежду.

– Чудесная мысль, дорогая. – Мать шагнула вперед, бодрость вернулась в ее шаг, она дважды хлопнула в ладоши. – Позволь мне поговорить с Эриком. Мы все уладим. Никто не будет выдвигать никаких обвинений. Как будто ничего не случилось.

Вот только кое-что все же случилось.

Со мной.

Ее это вообще волнует?

Веселясь и делая с Ридом дурацкие футболки, я отодвинула от себя эту ночь, но стоя тут, уязвимо, на глазах у всех… то, что едва не случилось, тяжело ударило по мне. Я спряталась за Прескоттов и упала на Рида.

Широкая ладонь оказалась на моей спине и поддержала меня, и я поняла, что на самом деле упала на спину Нэша.

Он оглянулся через плечо и прошептал:

– Тише, Тигр.

Я уставилась в его глаза, пытаясь понять, что он пытается сказать мне этим взглядом. Перед ним ругались мои родители, но я сосредоточилась на братьях Прескотт, мои пальцы нашли опору в руке Рида и словах Нэша.

– Почему Тигр? – спросила я.

У нас стоял один в фойе, но я никогда особо о нем не думала. На нем восседало безвкусное изваяние Диониса с серебристой кожей, на задних лапах тигра были выгравированы символы культа Диониса, и я не ассоциировала себя ни с чем подобным.

– Просто такое выражение, – предположил Рид, не глядя на нас. Он сверлил глазами Бетти и Хэнка. Его ярость не уменьшилась, но, по крайней мере, я знала, что она направлена не на меня.

Нэш покачал головой.

– Ты Тигр.

Я ждала, что он объяснится, но он не стал.

– Когда ты говоришь так, я не понимаю, то ли это комплимент, то ли ты смеешься надо мной.

Он покачал головой, беззвучно хохотнув. Веселье в его взгляде дарило легкость, за которую я уцепилась.

– А может, то и другое разом?

– Гидеон! – Мать закричала. Ее пронзительный голос разрушил чары Прескотта. – Мы не поставим этим под угрозу наши отношения с Картрайтами!

– И ради этого ты готова поставить под угрозу отношения со своей дочерью?! – в ыкрикнул он ей вслед, но она уже вышла из комнаты, направившись в кабинет.

Наконец папа повернулся ко мне, Риду и Нэшу.

– Ты в порядке? Эйбл… – начал он, но остановился, как будто осознав, что мы не одни.

Я закусила нижнюю губу, чтобы та не дрожала. Уинтропы сильные.

– Ничего не случилось, папа. Он пытался, но… – Я смолкла, чувствуя себя глупо, поскольку я все еще пряталась за братьями Прескотт, хотя и не сделала ничего плохого. Я шагнула в сторону и посмотрела папе в глаза, подбородок мой был вскинут, а голос тверд.

– Я в порядке. Честно. И если Эйбл в больнице, он получил то, что заслуживает, хотя, мне кажется, я и так неплохо саданула его по яйцам. Дважды. Простите за грубость. – Я прислонилась к Риду, и он обнял руками мои плечи. – Кстати, пап, эти надписи точны. У Эйбла Картрайта маленький член, а теперь еще и миллион сломанных костей в придачу. – В молчаливой благодарности я стиснула ладонь Рида на моем плече.

Папа внимательно посмотрел, ища в моем лице признаки лжи.

– Узнаю свою девочку, но мне этого недостаточно. – Он покачал головой. Кому-то было не все равно. Тепло разлилось у меня в груди. – Он заслуживает тюрьмы.

– Нет.

– Эм?

– Если я выдвину обвинения, он выдвинет обвинения против Рида. Ты это знаешь.

Папа и Нэш выругались одновременно. Папа провел ладонью по лицу и переступил с ноги на ногу.

– Прошу, папа, сделай это для меня, – добавила я.

Воцарилось молчание. Наконец он смягчился и перевел взгляд на Нэша, как будто тот был лидером нашей маленькой троицы.

– Будьте все трое в комнате Эмери, не хочу, чтобы Картрайт вас видел, когда появится. Ладно? От этого все станет только хуже. Я приложу все силы, чтобы уладить случившееся.

– Да, пап.

– Хэнк, Бетти, прошу присоединиться ко мне в кабинете.

Как только комната опустела, Рид вцепился в горло Нэша.

– Что за херня, чувак?

Я успела заметить короткую вспышку раскаяния во взгляде Нэша, и даже с сигаретой в уголке рта он не мог бы казаться спокойнее.

– Извини.

Тихо произнесенное слово.

Извинение, которого я не поняла.

Тем не менее я стала свидетелем этой сцены, незваным гостем, которого они не потрудились заметить. Рид сильнее сжал горло брата, прежде чем отпустить его.

– Да пошел ты. – Он покачал головой. – И мать с отцом в придачу. – Он прошел к задней двери, игнорируя требование моего отца спрятаться.

Игнорируя меня.

– Рид! – Я бросилась за ним, но меня дернули за футболку. Я шагнула назад, и Нэш отпустил меня, не обращая внимания на то, что я врезалась в стену.

– Пусть идет.

На мимолетную секунду мне захотелось стать Нэшем Прескоттом. Я хотела иметь те химические вещества, которые были в его мозгу и позволяли отпускать небезразличных ему людей.

Но я не была Нэшем.

Я была Эмери Уинтроп.

А Эмери Уинтроп?

Она поняла, что ее влюбленность в Рида Прескотта не так незначительна, как ей казалось.

Она зудела в моем сердце.

Я хотела разорвать свою плоть и вырвать ее из груди.

ЧАСТЬ 2

Преданный

1. Проникнутый постоянством, верностью.

2. Изменнически выданный.

Преданный – это контроним, слово, противоположное само себе. Если вы преданы чему-то, вы сохраняете ему верность. Если вы преданы кем-то, ваше доверие обмануто.

«Преданный» – напоминание о том, что слова придумываются людьми, а люди иногда совершают ошибки.

Ошибки могущественны: не потому, что в них есть сила разрушить вашу жизнь, но потому, что в них заложена возможность сделать вас сильнее.

Худшие ошибки становятся величайшими уроками, и тот, кто получает их… предан.

И ваша задача – понять, в каком значении.

Глава 5

Эмери, 18;

Нэш, 28

Эмери

В Истридже редко бывают беззвездные ночи. Они напоминают мне золотых тигров: одни на миллион, порази тельные, опьяняющие. Как и золотые тигры, эти ночи казались чем-то большим, будто пустота в небе намекала, что я могу заполнить большее пространство.

Рид как-то сказал мне, что беззвездные ночи – это знак тайн, которыми нужно делиться. Бездонная тьма дает защиту, и, как он сказал, если я собираюсь поведать кому-то тайну, нужно делать это под беззвездным небом.

Нам было девять, и Тимоти Григер тайно подарил мне валентинку, которую Рид умолял показать ему. Я так и сделала, пробравшись в лабиринт деревьев на заднем дворе и с горящими щеками вручив ее Риду.

А потом мы поняли, что на улице слишком темно, чтобы читать ее под полускрытой луной в беззвездную ночь.

Кончилось тем, что мы прислонились к статуе Геры в центре лабиринта и я на память пересказала ему открытку. Это была одна из тех пустых открыток, купленных в магазине, где первые пять строк уже были напечатаны, и Тимоти, мать его, Григер должен был придумать последнее слово, и он написал «какашки» коричневым карандашом рядом с картинкой, где решил изобразить чемодан.

Дорогая Эмери,

Люблю тебя сильнее птиц,

И не найти мне слов.

Люблю тебя сильнее солнца

И свежих пирогов.

Люблю тебя сильней какашек.

Люблю, Тимми.

Поэтично.

Он даже смог правильно написать мое имя.

Казалось логичным, что все эти годы спустя беззвездная ночь заставила неметь мои пальцы, когда я решила выдать Риду самую свою главную тайну.

«Если хочешь встречаться с парнем, который не принадлежит твоему отцу, придется покинуть штат», – напомнила я себе, пробираясь из особняка отца в дом для прислуги.

Холодная зима Северной Каролины дразнила меня, пощипывая голые руки. Будто пытаясь сказать мне что-то. Может, даже остановить.

Я подняла телефон и перечитала сообщение Рида, дважды, чтобы убедиться.

«Я порвал с Бэзил. Окончательно на этот раз».

Надежда наполнила все тело нитями возбуждения и предвкушения, и я игнорировала ту часть меня, которая велела развернуться, чтобы сохранить нас, поскольку, как только я признаюсь ему в любви, дороги обратно не будет.

Мы уже никогда не будем просто друзьями. Либо он чувствует то же, и мы станем парой, либо нет, и тогда нечто неловкое и уродливое омрачит то, что останется от нашей дружбы.

«Не беспокойся, Эмери. Ты знаешь, что делаешь. Оно того стоит».

К тому же я никогда не боялась рисковать. Сначала делала, а потом разбиралась с последствиями. Только на этот раз я могла потерять очень многое. Тревога цепью сковывала ноги, замедляя их с каждым шагом.

«Меланхолия.

Лакуна.

Калон».

Я тихо бормотала слова, которые всегда заставляли меня чувствовать себя счастливой. Я выключила телефон, чтобы он не зазвонил в доме Рида. Поскольку у меня не было карманов, я опустила его в деревянный почтовый ящик Прескоттов, тот самый ящик, который Хэнк Прескотт сделал когда-то у нас с Ридом на глазах.

Хэнк позволил нам покрасить его. В итоге ящик стал ярко-синего цвета, с логотипом Дьюкского университета на половине Рида и черным, с увядшими бронзовыми розами – на моей. Бетти притворилась, будто ей нравится, тогда как Хэнк расхохотался, потрепал меня по голове и сказал, что я – «что-то с чем-то».

Крошечный трехспальный коттедж Прескоттов, втиснутый рядом с беседкой в виде пурпурного сердца, по сравнению с особняком родителей был муравьиных размеров. Я сунула ключ в замок задней двери и провернула его как можно тише. Дверь скрипнула, как и доски под моими ногами, когда я проскользнула через кухню и прокралась в комнату Рида, – воспоминания позволяли мне ориентироваться без света.

«Ты уверена?»

Я почти слышала, как Рид задает мне этот вопрос, его акцент западал прямо в сердце. Он был очень осторожен, он всегда прикрывал мою спину, когда я прыгала. И он всегда ловил меня.

Всегда.

Коленки, поцарапанные бесчисленное количество раз, и созвездие выцветших шрамов на моем теле рассказывали истории детских приключений, но молчали о золотоволосом мальчике, что всегда был рядом, даже когда моя мать насмехалась над ним и отпускала замечания по поводу его поношенной одежды, как будто она сама не могла платить Прескоттам те деньги, которых они заслуживали.

Если бы домашними делами заведовал отец, а не мать, ручаюсь, Рид никогда бы не ходил в поношенной одежде, а я могла бы чаще обедать у Прескоттов без чувства, будто отнимаю у них последнее.

Итог: Рид защитил меня. Шрам на лице Эйбла Картрайта доказывал это. Каждый раз, когда я проходила мимо Эйбла по коридорам Истриджской подготовительной школы, дрожь бежала у меня по спине.

Всякий раз рядом с Ридом внутри у меня все обрывалось, словно сошедшая лавина, а сегодня я собиралась переспать с ним.

– Ты не спишь? – Я поморщилась. Мой вопрос звучал неуверенно, но протяжный южный голос все равно раздался в комнате громче, чем хотелось бы.

Я протиснулась в небольшое помещение и закрыла за собой дверь, не потрудившись включить свет. Не стоит будить мистера и миссис Прескотт. Лунный свет не проникал сквозь задернутые шторы, но я была в комнате Рида достаточно часто, чтобы добраться до его широкой кровати не споткнувшись.

– Просыпайся, – настаивала я, не вполне понимая, что скажу ему, когда он и в самом деле проснется.

Я планировала эту речь, когда летела домой с зимних каникул в Аспене, но сейчас, перед постелью Рида, это казалось глупым. Что-то подобное сказала бы Нэшу одна из его поклонниц, проведя с ним ночь.

«Ты такой сексуальный, Нэш».

«Что ты со мной творишь, Нэш».

«Мне кажется, я люблю тебя, Нэш».

Мы с Ридом прижимались ушами к двери его спальни, наши щеки розовели, когда мы слышали то, что не было предназначено для наших юных ушей. После того как он прогонял их, а он всегда делал это, они уходили в слезах, мы притворялись, будто ничего не замечаем.

Простыни зашуршали, когда я села на край постели и слегка потрясла Рида за плечи. Он пошевелился и застонал, прежде чем снова улечься.

– Это я. – Я выдохнула всю свою неуверенность, сократила расстояние между нами и сделала свой ход, оседлав его обнаженную грудь прежде, чем он успел сказать хоть слово. – Ничего не говори. – «Не останавливай меня». – Прошу. Я просто. Я слишком долго ждала. Я хочу этого. Я хочу тебя. Сейчас.

Он не ответил, так что я снова потрясла его за плечи и прошептала:

– Просыпайся.

Стянув с себя шелковый халат, я швырнула его на пол. Я чувствовала себя настолько голой, что мне казалось, будто на мне уже нет ни кружевного бра, ни подходящих к нему трусиков. Руки Рида нашли узкий изгиб моей талии – лениво, как будто он еще не проснулся. От одного размера его ладоней я почувствовала себя маленькой.

Я потерлась о его широкую грудь. Его тело было вырезано резкими, мраморными, дерзкими гранями. Это было открытием. Подтянутый пресс и грубые ребра под моими ладонями. Энергия, которую он излучал, вибрировала вокруг нас, словно землетрясение.

Я прижалась губами к его губам, а в следующий момент он уже был сверху, перевернув меня с рвением, на которое я и не могла надеяться.

– Долго же ты ждала.

От его слов предвкушение разлилось по телу, словно тлеющие угли, разжигающие огонь. От возбуждения его голос звучал глубже, он застонал, как взрослый мужчина, когда я потянулась между нами и провела по нему рукой.

«О боже».

На нем не было белья.

Рид был больше моего бывшего. Я не была уверена, что он поместится внутри меня, но моя решимость не позволила этому остановить меня. Я снова погладила его. Я искала губами его губы, но поймала в темноте его щеку.

Короткая щетина царапнула мой подбородок, я не привыкла видеть его небритым, но я не видела его с тех пор, как две недели назад уехала на зимние каникулы. Я попыталась поцеловать его в губы. Он не позволил мне. Он схватил одной рукой оба моих запястья и, удерживая их одной ладонью над моей головой, всосал через бра мои соски.

– Кажется, они стали больше. – Он лизнул меня под грудью и прошептал в кожу: – Пластика? – Он говорил так тихо, что я почти уверила себя в том, что ослышалась.

– Нет… – Я ответила еще тише, почти придушенно, надеясь, что он меня не расслышит и прекратит расспросы.

– Хм-м-м… – промычал он в изгиб моей шеи, и я снова услышала, как он говорит, прижавшись к коже: – Я не занимаюсь сексом в «эти дни». Слишком грязно.

«Что за черт, Рид?»

– У меня нет месячных…

– И сексом с беременными – тоже.

Я была уверена, что уж в этот раз точно расслышала его неверно, но не собиралась просить его повторить громче.

Я снова погладила его, надеясь, что он просто заткнется и прекратит портить момент. Он ткнулся мне в ладонь и укусил меня в шею, оставив засос. Он двигался уверенно. Опытно. Как будто точно знал, как ласкать мое тело.

За все годы, что я представляла себе этот момент, я никогда не думала, что он будет таким диким, таким инстинктивным, таким прекрасным. Я не знала, это я проделала большую работу, убеждая себя, что мы предназначены друг для друга, или это действительно была судьба, но ощущалось это именно как судьба, как вознаграждение, словно три тысячи кусочков головоломки сложились вместе.

Другая рука Рида исследовала мое тело так, как будто он точно знал, что с ним делать. Я всхлипнула, когда он сорвал с меня трусики, порвал, не задумываясь. Боль хлестнула по верхней части ягодиц, где трусики разорвались и оставили след на коже, но он не дал мне времени осознать это.

Это.

Это было лучше, чем все мои фантазии о Риде. Это была страсть. Это было желание. Это вселило в меня уверенность в том, что мой шаг стоил того. Я чувствовала, что нужна ему, и это, как ничто другое, вселяло в меня уверенность.

Пальцы Рида скользнули по внутренней поверхности моего бедра, и, обнаружив, что я теку, они скользнули внутрь с постыдной легкостью. Адреналин ударил в голову.

– Я так давно хотела тебя. Ты меня так возбуждаешь. Я такая, такая мокрая. Я думала о тебе, когда касалась себя в душе. В постели. В… – я помедлила, прежде чем призналась, – …в постели моего бывшего.

Он издал звук, похожий на короткий смешок, собственнический полурык, ударивший прямо в сердце.

– К черту твоего парня.

– Бывшего, – поправила я.

– Плевать, – ответил он. После сна и от охватившего желания его голос все еще казался чужим.

Его палец выскользнул, и он толкнулся внутрь меня сам. Я закусила нижнюю губу, чтобы сдержать стон, прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза, подаваясь навстречу каждому его движению. Одной ладонью он сжимал мою задницу, тогда как другой придерживал меня за талию.

Он перевернул нас так, чтобы я сидела на нем. Я никогда раньше не занималась этим в такой позе, но двигалась инстинктивно, терлась своим телом о его кожу.

– Умница. – Он откинулся на подушку, когда я положила ладони ему на грудь, оказавшись сверху. – Оседлай мой член.

В его голосе, делая слова практически неразличимыми, звучала хриплая страсть, такая глубокая и непривычная, что я хотела исследовать ее, пока не узнаю так же хорошо, как знала его.

– Сейчас кончу, – выдохнула я.

В такой позе все ощущалось глубже, как будто он доставал до той части меня, о которой я даже не подозревала, и все мое тело балансировало на грани оргазма. Мои пальцы впились в кожу на его плечах. Он обеими руками поддерживал меня за талию.

Я хотела пометить его, заявить его своей собственностью, оставляя синяки и царапины по всей его груди, надеясь доказать этим, что все происходящее реально. Что завтра, когда мы оба проснемся, я смогу взглянуть на него и назвать его своим.

Рид поменял нас положениями, оседлав с такой силой, что постель содрогнулась, и я испугалась, что его родители застукают нас.

– О боже. – Я потянулась вперед, уткнувшись головой в его шею, и прошептала в его покрытую каплями пота кожу: – Я кончаю. Я кончаю, Рид.

Он запнулся на мгновение, прекращая свои толчки, но я зашла уже слишком далеко, чтобы останавливаться. Я прижалась к нему сильнее и кончила, сжимая его внутри себя, впившись зубами в его плечо, чтобы заглушить свои стоны. Он кончил вместе со мной, его язык лизнул край моего уха, когда он хрипло выругался.

У меня уже был опыт с другими парнями, но им никогда не удавалось заставить меня кончить. Неопытные подростки, с трудом добиравшиеся до неуклюжего финала, в сравнении с животной страстью, с которой трахал меня Рид.

Может быть, чувства к партнеру меняют восприятие секса. Отчасти я считала, что секс с ним был лучшим, потому что я была влюблена в него, а я никогда раньше не была влюблена в кого бы то ни было. Но я отбросила эту мысль. То, как Рид двигался внутри меня, то, как его руки исследовали мое тело, то, как точно он знал, под каким углом входить…

Это не могло быть моей фантазией.

Мы идеально подходили друг другу.

Когда я отошла от наслаждения, мы погрузились в молчание. Рука Рида лежала на моем бедре, его пальцы скользили по складке, где встречались мое бедро и половые губы, до тех пор, пока руки у меня не покрылись мурашками. Я не осмеливалась шевельнуться, не желая прерывать это.

Тело мое охватывал хаос. Мне нужно было понять, что это значит. Все еще слегка эрегированный, Рид вжался глубже в меня, потянувшись к лампе на тумбочке, его дыхание было нервным от напряжения, которое я чувствовала кожей.

Я моргнула, проясняя затуманенный оргазмом взгляд, когда свет включился. Когда взгляд сфокусировался и я, наконец, посмотрела на него, я застыла. Шок бульдозером перепахал мое тело, он отбросил бы меня назад, если бы я все еще не сжимала его плоть.

Черные пятна застлали взгляд, на секунду мне показалось, что я потеряю сознание… и это было бы не так унизительно, как альтернатива.

Все что угодно было бы не так унизительно.

Это было практически невозможно осознать.

Хуже того, он все еще был внутри меня.

Это был не Рид Прескотт.

Это был Адонис ростом в шесть футов два дюйма, с карими глазами, короткими черными волосами и таким развратным взглядом, что если долго смотреть, то невольно представишь его обнаженным. Вот только он и в самом деле был обнажен, и, повторюсь, все еще. Внутри. Меня.

Нэш Прескотт.

Старший брат Рида.

Его почти тридцатилетний старший брат.

Глава 6

Эмери

– Из тебя течет на постель моего брата, – заметил Нэш, откидываясь на подушку и окидывая меня взглядом. Он казался раздраженным, как будто я была паразитом, который полностью разрушил его планы на выходные.

– Ты… Я… Что… – Я открывала и закрывала рот, словно рыба.

«Ты переспала с Нэшем Прескоттом.

Нэшем, мать его, Прескоттом.

И это было потрясающе.

Не паникуй.

Не паникуй.

Не паникуй».

Я паниковала.

Нэш зачесал волосы пальцами, перегнулся через меня, чтобы схватить мой халат, и швырнул его мне.

– Мать твою, просто расслабься. Мне казалось, чертов оргазм должен был тебя расслабить.

На какую-то долю секунды я осталась лишь с одной мыслью: «Ты не всегда был таким».

Может быть, с другими девушками, но не со мной.

Нэш был яростным защитником, парнем, который останавливался у моего столика со своим коричневым бумажным пакетом для завтрака, когда моя мама «забывала» дать мне деньги на обед. И хотя мы редко разговаривали, даже когда он делился своим обедом, меня всегда успокаивала мысль о том, что у меня есть два защитника: Рид и Нэш.

Все изменилось в ночь котильона. А после того, как копы едва не арестовали Рида, разрыв между ним и Нэшем стал необъясним. Они практически не разговаривали. А если и заговаривали друг с другом, то с такой теплотой, которая напоминала мне мои отношения с матерью.

Сердце мое сострадало Бетти, которая отчаянно пыталась все исправить. Вечеринки-сюрпризы. Домашние ужины. Семейные прогулки, которые они не могли себе позволить, пока один сын собирался поступать в университет, а второй – едва окончил аспирантуру.

Рид целиком сосредоточился на Бэзил, футболе и школе. А Нэш? Рядом с нами он становился другим Нэшем. Тем, кто оправдывал свою репутацию. Великолепным. Высокомерным. Невозможным. Всякий раз, приезжая, он проводил выходные, трахая всех скучающих домохозяек от двадцати до тридцати лет в Истридже.

«Я тебя больше не узнаю».

Слова вертелись на кончике языка. Я бы никогда не посмела сказать это вслух. Это должен был сделать Рид. Но мне было не все равно, я ненавидела то, как Нэш иногда с обвинением смотрел на меня.

Ехидные комментарии, о которых я его никогда не просила, поскольку оставалась верна Риду, и даже разговаривая с Нэшем, я чувствовала себя, будто предавала Рида.

«Ты такая Уинтроп, Эмери, – сказал однажды Нэш после того, как я стащила каперсы с тарелки Рида, когда Бетти приготовила куриную пикатту. – Так хорошо умеешь все прятать». Он поймал меня, когда я опускала лишние деньги в носок Рида. Я солгала, будто это был подарок папы. «И часто Гидеон посылает тебя по своим поручениям?»

«Предательство. Часто пробуешь его на вкус?» Когда я выплюнула в саду надкушенный гнилой персик и он упал прямо у ног Нэша, на несколько дюймов мимо цели.

Мне хотелось рассматривать Нэша еще несколько секунд, чтобы осмыслить свое унижение, чтобы насладиться остаточными спазмами моего первого оргазма, но я чувствовала лишь подавляющее притяжение Нэша, более опасное, чем притяжение любого парня, которого я знала.

Но Нэш Прескотт не был парнем.

Он был мужчиной.

Тем, кто заставил меня почувствовать себя маленькой девочкой, которой, как я убеждала себя, я не являлась.

Я нырнула в халат. Как только я подвязала пояс, тело мое окаменело. Я не смогла найти свое нижнее белье, но, по крайней мере, я была прикрыта.

Я проигнорировала его насмешку, покачала головой и прогнала смущение.

– Ты знал?

Это резкое обвинение не смутило его. Он вытянул руки, невольно привлекая внимание к рельефному телу. Я сжалась. Рефлекторно. И подняла пристыженный взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть его приподнятую бровь.

– Я понял это, когда ты простонала имя моего брата, кончая на моем члене. – Он опустил взгляд, как будто напоминая, что я все еще на нем.

Я вскочила с постели, торопливым движением сбросив одеяло. Слова «ужас» не было достаточно, чтобы описать мои чувства, но на его лице читалось явное раздражение, которое практически уничтожило меня.

Он не мог, по крайней мере, притвориться, что ему понравилось?

Потому что мне понравилось.

Я кончила.

Я никогда не кончала.

Последние два года я занималась тем, что совершенствовала свое тело, полная грудь больше не напоминала плоскую взлетно-посадочную полосу. Верхом на Нэше я чувствовала себя богиней. Как будто в моем теле таилась магия, я контролировала свое удовольствие, и секс, который вызывал раньше тревогу, стал сплошным наслаждением.

Тем не менее я, очевидно, не произвела впечатления на Нэша. Он смотрел на меня так, словно больше всего на свете хотел забыть о случившемся. Как будто испытывал отвращение к себе за то, что связался с малолеткой.

Никто из нас не хотел того, что случилось, и у меня не хватило храбрости спросить его, почему у него такое недовольное и на сто процентов презрительное выражение лица.

Сбросив одеяло, я оставила его нагим, но Нэш не потрудился прикрыться, снова проведя рукой по волосам. Может быть, если бы я была парнем и с такими же габаритами, как у Нэша, я бы тоже не стала прикрываться. Но можно было хотя бы предположить, что у него, по крайней мере, хватит приличия.

Затем я вспомнила, что в этом мужчине не было ничего приличного.

Рид предупреждал меня.

«Осторожнее, Эм, – Рид сердито смотрел вслед удаляющейся “Хонде” Нэша в выходные после котильона, – Нэш совершает непростительные поступки, не утруждаясь извинениями».

Я впилась ногтями в бедро, ненавидя этот круговорот боли.

«Разве вы двое не можете поговорить?»

«Какой смысл? Он изощренный лжец. Я не могу верить ни одному его слову».

Я никак не могла сопоставить отношение Рида с тем Нэшем, который спасал меня несчетное количество раз. Пусть даже с тех пор, как он резко переменился, прошло три года, я все еще надеялась, что он не стал таким, как описывал его Рид.

До сего дня.

Надежда умерла мучительной смертью.

Качнувшись на пятках, я искала, что сказать, прежде чем покончить с этим.

– За кого ты меня принял?

– Катрину. – Это прозвучало грубо, как будто не было ничего особенного в том, что он ждал замужнюю женщину, чтобы заняться с ней сексом.

Хуже того: он упомянул какого-то парня, а это значило, что она изменяет отцу Бэзил с Нэшем и с кем-то еще.

«Что случилось с тобой, Нэш?»

Из рыцаря в сияющих доспехах он превратился в мужскую версию Малефисенты, настолько равнодушную ко мне, что даже не потрудился протянуть отравленное яблоко.

До этого момента.

Только в качестве яблока был твердый как скала член, и мне представлялось, что на вкус это гораздо лучше отравленных яблок.

Осознавая, что Бетти и Хэнк – через одну дверь от меня, я закричала шепотом:

– Ты трахал меня, принимая за другую?

Мое лицемерие от меня не ускользнуло. Ну и что с того, что я приняла его за Рида? Это другое. Я была влюблена в его брата. Он думал, что я – замужняя женщина. Ладно, мы оба приняли друг друга за кого-то другого, но ради моего душевного спокойствия мне нужно было верить в то, что это было не одно и то же.

«Ты не такая плохая, как Нэш Прескотт, Эмери. Это его вина».

Нет.

Даже я не верила в эту хрень.

Я забралась на него, не потрудившись выяснить, кто это.

«Глупо. Глупо. Глупо».

– Твою мать, – он сказал это с искренним удивлением, – грязные слова от такой славной девочки…

«Отлично».

Как будто моя вежливость и то, что я прикусываю язык всякий раз, когда говорит мать, каким-то образом принижает меня перед ним.

Это взбесило меня. Я по-глупому вскинула руку. Я бы не ударила его. Я не знала, что собиралась сделать, это было рефлекторное движение, но он удивился.

– Тише, Тигр.

Он не дрогнул, осквернив слова, которые сказал мне вечность назад, когда я выбежала к нему и Риду на котильоне. Я оттолкнула прошлое, не желая очеловечивать Нэша, когда была так зла на него.

Он продолжил, то ли не заметив, то ли не придав значения:

– Я понял это за секунду до того, как ты кончила. Я бы не стал трахать тебя, если бы знал, что это ты. Я не сплю с малолетками.

Волна неловкости и смущения накрыла меня.

Я противостояла ей.

Изо всех сил.

Вскинув подбородок, я зло взглянула на него.

– Мне восемнадцать.

Едва исполнилось.

Десятилетняя разница между нами осталась непреодолимой.

Но, по крайней мере, это позволило мне сосредоточиться на чем-то кроме того, что я занялась сексом не с тем Прескоттом.

Твою мать.

«Р и д».

Я продолжила:

– Рид…

– …не узнает, – вскипел он, – скажешь ему – и навсегда испортишь вашу дружбу.

Его тон не соответствовал выражению его глаз.

Одно кричало: «Ты подставишь себя».

Другое: «Ты подставишь меня».

Не только я не хотела, чтобы Рид знал. Это непоправимо испортит их отношения.

«Я знала, что Рид тебе все еще небезразличен».

Осознание этого вернуло мне частичку уверенности. У него все еще было сердце, потребности и чувства. Кровь бежала по его венам, точно так же, как у меня. Он не был неуязвим.

Я скрестила руки на груди, плотнее запахивая халат.

– А разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие?

По крайней мере, именно это сказал мне Рид несколько недель назад. Он, конечно, не сказал «обреченное на провал», но внутри меня кровоточила рана под названием «эго», и мне это не нравилось. Жестокость была безусловным рефлексом, воспитанным во мне годами язвительной драмы начальной школы, и я готова была извиниться, но не смогла заставить себя сделать это.

Взгляд карих глаз закаменел, он откинулся на спинку кровати, изучая меня с таким вниманием, к которому я не привыкла. Даже с Вирджинией Уинтроп в роли матери.

– Это не твое дело, Уинтроп. Я приехал в город на деловую встречу. Рид проводит ночь у Бэзил, так что я решил переночевать у него, раз моя мать превратила мою комнату в какую-то мастерскую. Я не думал, что на меня набросится восемнадцатилетний ребенок.

Ярость разлилась от груди к кончикам пальцев от его холодности, и мне захотелось ударить его в ответ… потому что именно ударом были его слова.

Удар, который я почувствовала нутром, был хуже удара, который можно было бы нанести кулаком.

Он преобразился из старшего брата, которого некогда боготворил Рид, в монстра, которого никто из нас не мог узнать.

Это было больнее, чем я могла себе представить.

Я похоронила его удар вместе со своей гордостью.

Нэш схватил вторую подушку и вытер сперму со своего члена наволочкой, не обращая внимания ни на меня, ни на то, что я ложилась на эту подушку всегда, когда находилась в комнате Рида.

– И часто ты заходишь в комнату моего брата в поисках быстрого перепихона?

«Никогда», – чуть не принялась защищаться я, наполовину ошеломленная, наполовину напуганная тем, как он не стесняется своей наготы.

Но я не сказала этого, потому что так я почувствовала бы себя уязвимой. В ту единственную ночь, когда я призналась в своей любви к Риду, все обернулось таким образом, и Нэш Прескотт имел несчастье лицезреть это.

– Постоянно, – солгала я, чтобы сохранить лицо. – Из него лучше любовник, чем ты.

Еще одна ложь.

Я не могла себе представить любовника лучше, чем Нэш Прескотт. С ним я поджимала пальцы на ногах, а легкие горели от изнуряющего наслаждения. Он довел мое тело до предела, и часть меня хотела, чтобы он повторил это, просто чтобы проверить, была ли это случайность или секс должен быть таким всегда.

Я все еще жаждала его, чувствовала трепет от ярких розовых отметин, которые мои ногти оставили на его груди. Эта мысль ужаснула меня. Я хотела убежать, но одновременно с этим хотела запечатлеть, как он ранил меня и как я ранила его.

«Ненормальная» было бы идеальным словом, чтобы описать меня. У меня было несколько преподавателей моложе Нэша, и мысль о сексе с ними вызывала у меня отвращение.

Нэш, прищурившись, изучал меня, задержавшись на моей ключице, где он оставил такой яркий засос, что он наверняка останется на несколько недель.

– Если он способен заставить тебя кончить сильнее, чем ты кончила на моем члене, он заслуживает медаль. – Его понимающий взгляд изучал мое вспыхнувшее лицо и то, как открылся мой рот при слове «член».

– У моего брата есть девушка. Ты ведь знаешь об этом, верно? – Он говорил медленно, предполагая, что я в курсе.

– В свою защиту скажу, что Рид написал мне, что он порвал с Бэзил. – Я вцепилась в ткань халата.

– Значит, ты решила быть рядом, чтобы утешить его? Элегантно. – Он провел рукой по волосам, ероша их еще сильнее. Коротко хохотнул. – Этот разрыв длился около тридцати минут, прежде чем он извинился перед ней, едва не умоляя о прощении на коленях.

Я вздрогнула.

Хуже всего было то, что я знала, что все будет так же, как и в прошлые их «разрывы», что они сойдутся через десять секунд. Я поддалась магии беззвездной ночи, убедив себя, что все будет иначе, потому что я хотела в это верить.

На мгновение высокомерие Нэша исчезло, и он посочувствовал мне.

По-настоящему посочувствовал.

Мои побелевшие пальцы вцепились в халат. Грудь поднималась и опадала в ритме стаккато, пока я напоминала себе, что нужно дышать, чтобы жить. Тревога проявилась в моем взгляде. Глаза метнулись от Нэша к фотографии на стене, где мы с Ридом смеялись, и я поняла, что никогда не смогу быть с Ридом после того, как занималась сексом с его братом.

И во взгляде Нэша Прескотта я увидела жалость вперемешку с отвращением.

Он посмотрел на будильник на прикроватном столике и сказал:

– Ложись спать или уходи. У меня встреча через несколько часов.

Его слова были резкими, но я расслышала то, что в них прозвучало.

Сочувствие.

Он давал мне выход, способ сбежать, не касаясь ни одной унизительной детали, что привели меня сюда этой ночью. Я вцепилась в это, будто в спасательный круг.

– Ты невероятен, – возразила я, но это было нерешительное возражение, потому что, если бы он отнесся ко мне иначе, я бы, наверное, расплакалась.

А я не была плаксой.

– Вот что мы сделаем. – Он кивнул на месиво спермы, которое мы оставили на простынях. – Мы забудем о том, что это было. Ты не спала не с тем братом. Я не трахал восемнадцатилетку. – На этом слове его губы скривились в усмешке. – Никто из нас ничего не скажет Риду. Ясно?

Наконец-то нечто, с чем я согласилась.

– Кристально ясно. – Я прикусила губу. – Обещаешь, что не скажешь Риду?

Нэш мгновение пристально смотрел на меня, что-то похожее на разочарование промелькнуло в его взгляде, прежде чем он протянул руку и выключил свет. – Убирайся вон, Уинтроп.

– С радостью, Прескотт.

Я бросилась обратно в свой дом, нащупав замок на черном ходе, и ринулась в свою комнату. Закрыв за собой дверь, я дважды повернула ручку, чтобы убедиться, что она заперта, и нырнула в свою постель. Натянув простыни на голову, я задыхалась в шелковистой ткани.

Я оставила свое разорванное нижнее белье на полу в комнате Рида. Я молилась, чтобы у Нэша хватило порядочности выбросить его куда-нибудь или сжечь в пятидесятифутовом костре. Я надышала под одеялом, но не могла заставить себя откинуть его или сделать что-нибудь разумное, например – принять душ.

Пять тысяч нитей блаженства, испятнанных потом и спермой.

Сегодня ночью я поняла две вещи.

Первое – я могу кончить во время секса, и я никогда уже не буду прежней.

Второе – я ненавижу Нэша Прескотта.

Глава 7

Эмери, 20;

Нэш, 30

«Истридж Дэйли»

Гостевая колонка

В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем о его жертвах.

Аарон Бишоп

Мы помним сирены, неожиданный совместный рейд ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам, слухи, распространившиеся по Истриджу со скоростью лесного пожара: Гидеон Уинтроп присваивал средства «Уинтроп Текстиль». Никто из нас не мог в это поверить. Даже после того, как исполняющий обязанности мэра Картрайт объявил об официальном расследовании ФБР в отношении Гидеона Уинтропа и «Уинтроп Текстиль».

Два года спустя компания «Уинтроп Текстиль», в которой некогда работало более восьмидесяти процентов населения Истриджа, закрылась, сбережения сотрудников, которые имели несчастье инвестировать в «Уинтроп Текстиль», пошли прахом, и два человека умерли. Тем не менее конкретных доказательств найдено не было, и против Гидеона Уинтропа не было выдвинуто никаких обвинений.

В годовщину «Уинтропского скандала» мы вспоминаем его жертв.

Мы помним тех, кто остался без крова, потеряв свою работу.

Мы помним пожилых людей, продолжавших работать в пенсионном возрасте, чтобы восстановить хоть что-то из своих сбережений.

Мы помним голодных детей.

Помним Хэнка Прескотта, умершего от сердечного приступа, когда он работал на трех работах, чтобы обеспечить семью после того, как он потерял не только свою работу, но и все сбережения, вложенные в «Уинтроп Текстиль».

Мы помним Ангуса Бэдфорда, совершившего самоубийство после того, как он потерял работу на фабрике Уинтропа и сбережения на учебу своего сына.

Гидеон Уинтроп, возможно, бежал из Истриджа, из Северной Каролины, и обвинения не были предъявлены, но мы помним.

Примечание: Если вы или кто-то из ваших знакомых пострадал от «Уинтропского скандала», «Истридж фонд», основанный уроженцем Истриджа Нэшем Прескоттом, оказывает помощь круглосуточно, без выходных, включая консультации по телефону, стопроцентно анонимную систему друзей по переписке и горячую линию по пред отвращению самоубийств.

Комментарии:

Мэри Сью: Я вложила все свои сбережения в «Уинтроп Текстиль»! Я потеряла свой дом. Эта порочная семья заслуживает того, чтобы гореть в аду. Бог не будет добр к семье Уинтропов.

Дерек Кляйн: Семья Уинтропов должна была умереть! Не Хэнк! Не наш Ангус!

Бэт Энн: Благослови бог Нэша Прескотта. Потерять отца, а после – основать «Истридж фонд». Невольно задумаешься о том, что было бы, если бы он разбогател раньше. Был бы Хэнк Прескотт все еще жив?

Джошуа Смит: Если увижу Гидеона Уинтропа – убью его. Никаких грошовых колебаний. Этот человек заслуживает свидания с дьяволом.

Эшли Джонсон: @Бэт Энн, твои слова ужасны. Удали свой коммент!!!!

Хэйли Кларк: Кто-нибудь знает, что стало с Эмери Уинтроп? В социальных сетях ее нет. Моя дочь учится в Дьюке и говорит, что там ее нет.

Дэми Уилсон: @Хэйли Кларк, понятия не имею.

Брюс Дэви: @Хэйли Кларк, тоже не знаю, но насколько я понимаю, она так же виновна, как и остальные.

ЧАСТЬ 3

Мойра

Мойра (существительное) – судьба или предназначение человека.

В греческой мифологии три Мойры прядут нити Судьбы. Мужчины, женщины и боги подчиняются им, вынужденные принимать Судьбу как неизбежность.

Мойра – это идея о том, что у каждого человека есть предопределенный ход событий, который формирует его жизнь. Это идея о том, что некоторые события неизбежны – судьба человека (все решения, ведущие его к настоящему моменту) и его предназначение (будущее) не всегда подвластны ему.

Мойра напоминает о том, что некоторые вещи случаются, как бы сильно мы ни противостояли им.

Глава 8

Эмери, 22;

Нэш, 32

Эмери

Жжение.

Оно ползло вверх по моим пальцам, вниз по ребру запястья и по ладони.

Мои пальцы сжались. Распрямились. Костяшки пальцев согнулись. Разогнулись. Собрались в кулак. Я проделала это восемь раз, прежде чем смогла снова взять иглу и нить, не боясь лишиться руки.

Я бы выдерживала эту пытку каждый час, если бы это значило, что я создаю нечто осязаемое. Нечто, что нельзя у меня отнять. Что-то, за что я могла бы ухватиться и назвать своим.

Передо мной пять ярдов занавеса. Маркер для ткани лежал без колпачка у моего бедра. Я уронила иголку и нить, взяла маркер и размашистым движением провела им по ткани.

Не пишет.

Я потрясла его и попробовала снова.

По-прежнему пуст.

– Твою мать.

У меня не было денег на новый, а следующая зарплата придет только через неделю.

– Что случилось?

Я отключила Рида от громкой связи и прижала телефон к уху.

– В маркере кончились чернила. Ничего страшного. Это развлекательный проект.

Все мои проекты были развлекательными, включая это платье с баской, скроенное из шторы. У меня было ноль дизайнерских заказов и целая стопка неоплаченных счетов, которые я прятала в морозилке, чтобы не видеть их. Каждый раз, когда я думала о них, у меня возникало искушение залезть в свой трастовый фонд. Я никогда не поддавалась искушению. Благодаря своему упрямству и условиям, которые мать повесила над моей головой, словно отравленную омелу.

Напряжение в шее было еще одним знаком того, что мне нужно сосредоточиться, иначе я умру от сердечного приступа раньше, чем мне исполнится двадцать три. Из-за дерьмовой планировки и неспособности оплачивать счета за кондиционер жара здесь стояла невыносимая, несмотря на прохладу в десять градусов снаружи.

В моей студии площадью двести квадратных футов всегда было либо слишком холодно, либо слишком жарко, но при арендной плате в сто долларов в месяц у меня не было причин жаловаться. И начальника, которому можно было бы пожаловаться, рядом нет.

Телефон звякнул уведомлением от приложения «Объединенный Истридж».

Бенкинерсофобия: Я наконец узнал, кто такая Дурга. Богиня войны? Прошу, скажи мне, что у тебя есть сари.

Я фыркнула, не успев сдержаться. Три года назад «Истридж фонд» назначил моим анонимным другом по переписке Бена. Я не должна была устанавливать это приложение. Я не была жертвой. Я была дочерью того, чьими жертвами стали многие.

Но я была одинока и немного пьяна, мне не хватало двух долларов на оплату счетов за коммунальные услуги, и я куталась в рваное одеяло, чтобы согреться.

Прямо скажем, я отчаянно нуждалась в утешении.

Я хотела остановиться. Правда. Но Бен оказался тем, кого мне так не хватало, – другом. Иногда казалось, что мы – один разум в двух телах.

Одной ночью, когда флирт превратился во что-то опасное, мы заставили друг друга кончить одной лишь грязной перепиской. И что ж, это был кролик, которого никто из нас не мог засунуть обратно в шляпу.

Я быстро настрочила сообщение Бену.

Дурга: Ты три года ждал, чтобы узнать, что значит мой ник? Я нагуглила Бенкинерсофобию в первый же день.

Бенкинерсофобия: И?

Дурга: Ты не знаешь, что означает твое имя?

Бенкинерсофобия: Я использовал генератор имен пользователей. У меня нет времени для таких глупостей.

Но нашел время узнать, что такое «Дурга». Я закатила глаза, но улыбка тронула уголки моих губ.

Дурга: Бенкинерсофобия – страх не получить письмо из «Хогвартса» в свой одиннадцатый день рождения. Я была уверена, что сорвала куш, нарвавшись на «поттеромана». У нас было бы о чем поговорить.

Бенкинерсофобия: «Поттероман»?

Дурга: Боже, твое незнание культурных отсылок ужасает. Всегда можно поменять ник. Возможно, «Невпечатленный» подойдет тебе больше.

Бенкинерсофобия: Невпечатленный. Никогда раньше меня не упрекали в подобном, но не доверяй чужим суждениям. Всегда составляй свое.

Мои губы приоткрылись, а щеки вспыхнули, прежде чем я напомнила себе, что даже не знаю, как он выглядит. Я набрала ответ, удалила его, набрала снова, удалила, затем остановилась на одном слове.

Дурга: Правила.

Пот выступил у меня на ладонях, когда я вспомнила подарок, который он прислал мне: вибратор, который я прятала под матрасом. Он нашел способ обойти правила анонимности «Истридж фонд», отправив его мне службой доставки, которая хранила анонимность отправителя. Как будто нам нужно было что-то еще, чтобы обеспечить мне ночное удовлетворение.

Бенкинерсофобия: К черту правила. И нет, никогда не думал сменить ник. Перемены подразумевают сожаления, а я ни о чем не сожалею.

Дурга: Никогда?

Бенкинерсофобия: Нет.

Дурга: Чушь собачья.

Рид застонал.

– Эмери, ты вообще меня слушаешь?

Упс. Как долго я игнорировала Рида?

От раскаяния у меня задергались пальцы. Рид ничего не знал о Бене. Никто не знал. В этом был главный смысл. Черт, это было единственное жесткое правило «Истридж фонд». Анонимность. Это значило: никаких встреч, никаких деталей, позволивших бы раскрыть анонимность.

Я снова включила громкую связь, бросила свой старый смартфон на потрепанный матрас и помассировала затылок.

– Да. Извини. Я отключилась.

– С тобой это часто.

Его очевидное разочарование ранило меня, чувство вины не было для меня чем-то новым. Мы с Ридом договорились вместе поступать в Дьюкский университет. Вместо этого я уехала в университет Клифтона в Алабаме и ничего не сказала ему.

Жители Истриджа ненавидели мою семью – и меня по умолчанию. Те же люди, которые поступили вместе с Ридом в Дьюкский университет. Мне нужно было уехать из Северной Каролины. Так далеко от братьев Прескотт, «Уинтропского скандала» и Истриджа, насколько позволит мне мой кошелек.

Четыре года назад я бы смогла уехать далеко.

Затем папа стал фигурантом публичного совместного расследования ФБР и Комиссии по ценным бумагам и биржам по обвинению в хищении и фальсификации акций, а также злоупотреблении полномочиями в управлении принадлежавшей ему текстильной фабрики – той самой, что обеспечивала работой почти всех в городе.

У папы все еще были деньги – много, – и у матери тоже, но я не хотела иметь ничего общего с грязными деньгами, которые стали еще и кровавыми после смерти отца Рида и Ангуса Бэдфорда.

– Кто звонит другому человеку с поручением прочитать почту? Я не твой секретарь, – проныл Рид.

Казалось почти странным, как мы притворялись, что все было в порядке, что действия моего отца не привели к смерти его отца, пусть даже косвенно. Я знала, что не отец заставил сердце Хэнка остановиться… точно так же я знала, что этого никогда бы не случилось, если бы Хэнк не испытывал такое напряжение из-за потери сбережений всей своей жизни и не был вынужден работать на трех работах, чтобы вернуть их… и обеспечить обучение Рида в университете.

– Я знаю. Мне жаль. – Я прикусила губу и сдержала извинения, потому что, как всегда, я имела в виду нечто большее, чем то, за что я должна была извиняться. «Мне жаль, что я слишком труслива, чтобы читать собственные письма. Мне жаль, что я облажалась с твоим братом. Мне жаль, что так вышло с твоим отцом». – Но я буквально не могу заставить себя читать почту.

Щелк.

Щелк.

Щелк.

С каждым щелчком его клавиатуры росло мое беспокойство.

– Хорошо. – Он тяжело вздохнул. – Заголовок: «Эмери, приготовьтесь к успешному погашению долгов».

За стеной, будто почуяв мое беспокойство, залаял чихуахуа моего соседа. Сквозь тонкие стены я услышала, как сосед закричал на щенка, но он лишь залаял громче. Моим тотемом стал трехмесячный чихуахуа, который весил фунт три унции и откликался на имя Мучача. (На самом деле Мучача был не маленькой сукой, а кобелем с вполне настоящим членом – я видела пару раз, как он его вылизывал.)

Я выключила громкую связь и поднесла телефон к уху.

– Я знаю, что там в заголовке, – огрызнулась я, когда Мучача наконец перестал лаять. – Черт. Извини.

Бедность гнетет – люди часто говорят эту фразу, но никогда не понимают смысл, пока не становятся бедны сами.

Неоплаченные счета всегда находят способ прокрасться в твое сознание, когда ты стоишь перед кассиршей продуктового магазина, задерживая очередь, пока она зачитывает цифру, до которой тебе не хватает нескольких долларов. Желание, чтобы земля разверзлась и поглотила тебя целиком, становится неотъемлемой частью твоей жизни.

На самом деле я знала, что будет в письме. Я закончила семестр раньше, и мой шестимесячный студенческий кредит скоро закончится. Мне нужна была работа. Предпочтительно – вдали от дома, но, кажется, никто в этом штате не даст мне ее.

Фамилия Уинтроп вызывала лишь ненависть в Северной Каролине. Не без причины. Слишком много жизней пошло под откос, включая – напомнила я себе в миллионный раз – жизнь отца Рида.

– Ты в порядке, Эм?

Мне никогда не отблагодарить Рида за его терпение, особенно когда я становлюсь похожей на Халка, а в последнее время это случается часто.

– Да. Продолжай, пожалуйста. – Я играла со своими волосами, которым позволила отрасти и вернуться к натуральному цвету. В первую очередь у меня не было денег на мелирование и краску для волос. Кроме того, мне никогда не казалось, что светловолосой копией матери я выгляжу лучше.

– Как только окончится льготный период вашего кредита, начнутся ежемесячные выплаты. Бла, бла, бла. – Я ждала, что он дочитает. – В общем, ты должна начать выплачивать кредит где-то через две недели.

– Дерьмо.

Я прокляла себя за то, что получила степень в дизайне, тогда как рынка дизайнеров одежды на Юге практически не существовало, и за то, что я не согласилась на работу с минимальной зарплатой, которую мне предложили на прошлой неделе. В свою защиту могу сказать, что при таких расценках я могла с тем же успехом работать в закусочной «Дэя Ди» официанткой на роликах, чем сейчас и занималась.

– Ты могла бы работать на Нэша, – предложил Рид, но я могла представить, насколько ему не нравилась эта идея.

Я не понимала, что случилось между ними. И мне казалось неуместным спрашивать. Как бы ни мучило меня любопытство. Часть меня вечно задавалась вопросом, не из-за меня ли это, но я бы ни за что не спросила.

Я покачала головой, хотя он и не мог меня видеть.

– Нет.

– Почему нет?

«Потому что спустя четыре года это все еще унизительно».

Я не разговаривала с Нэшем Прескоттом с той ночи в спальне Рида. Не то чтобы мы много общались до этого. Он всегда оставался для меня старшим братом Рида Прескотта. Недостижимым. Запретным. Тем, о ком я никогда не задумывалась.

До тех пор, пока он не подарил мне лучший секс в моей жизни, и я все еще прокручивала его в голове, когда ночи в Алабаме становились слишком холодны и не оставалось ничего иного, кроме как фантазировать, чтобы согреться. Однажды, когда Бен отправил мне кучу грязных сообщений, я представила над собой Нэша.

Я покачала головой и снова взялась за дешевые нитки, купленные на барахолке.

– Потому что он твой брат, и это странно. Плюс ты его ненавидишь.

«Я тоже ненавижу его».

– Я не ненавижу его, – солгал Рид, – что касается прочего, это ужасная причина отказываться от возможности, за которую большинство готово убить.

Я ненавидела этот его тон «ты не лучше прочих», появившийся у него в то время, когда мы были лучшими друзьями и я вращалась в высшем обществе. Но хуже всего то, что он был прав.

Я оставила своих родителей и их деньги, как только мне исполнилось восемнадцать, но эта непоколебимая вина мучила меня. Она напоминала, что я все еще имела больше привилегий, чем заслуживала. У меня была крыша над головой, степень бакалавра и несколько пачек макарон в шкафу.

Откровенно говоря, были знаки, которые я игнорировала, разговоры, которые я случайно слышала, и части головоломки, которую мне следовало сложить, но я этого не сделала. То, что мать никогда не хотела, чтобы я ездила на фабрику. То, что отец выставлял меня из кабинета всякий раз, как приходил его деловой партнер Бальтазар. Тайный спор матери, папы и Бальтазара, который я услышала всего за несколько недель до того, как ФБР и Комиссия по ценным бумагам нагрянули в наш дом.

Когда мама усадила меня и сказала, что папа обманул всех, что она бросает его и что они с Бальтазаром пытались остановить его, я ей не поверила. Чертово ФБР расследовало деятельность папы, и все же я любила его с преданностью, которой он не заслуживал.

Он обманул своего делового партнера. Он обманул город. Он обманул мою мать. И он обманул меня.

Что было самым худшим? Мое безразличие сделало меня таким же соучастником «Уинтропского скандала», как и отец. На втором году обучения в школе Истриджа, после угрозы взрыва, которая, как оказалось, была планом для спасения Тедди Григера от экзамена по физике, администрация школы провела собрание совместно с полицейским управлением Истриджа.

Офицер Дарем произнес дурацкую речь о том, что мы должны быть взрослыми, нести ответственность и заботиться друг о друге. Он высказал одну мысль, которая много лет спустя звучала у меня в голове, когда я лежала одна в постели и особенно чувствовала себя мазохисткой.

«Если вы что-то увидели, скажите об этом. Это не просто лозунг. Это кредо. Нет такого понятия как “невинный свидетель”».

Я не была невинным свидетелем.

Мой вздох превратился в долгий выдох, когда я скатала свои дизайнерские материалы в ком и оставила их у матраса.

– Если под «ужасной причиной» ты подразумеваешь «ужасно вескую», то да, я согласна. – Я не могла бы сказать это более раздраженно, даже если бы выпятила нижнюю губу.

– Зрелая. – Я почти слышала, как Рид качает головой. – Что ты с ним не поделила? Знаешь что? Не отвечай. Нэш не узнает, что ты там работаешь. Компания огромная, ты будешь работать под именем Эмери Родес. Плюс ты не видела его четыре года, и сейчас ты выглядишь совершенно иначе.

– Хочешь сказать, «ужасно».

Мать напоминала мне об этом в своих ежемесячных электронных письмах.

Легка на помине…

Мой телефон пикнул новым звонком. Я отняла его от уха и посмотрела, кто звонит. Мама мигала на экране, фото высокого разрешения в портретном стиле на фоне «Общества молодежи Истриджа».

Она, вероятно, звонила, чтобы выведать, не навестила ли я, наконец, папу или не хочу ли я позавтракать с ней и ее дружком Бальтазаром.

То есть дядей Бальтазаром.

То есть деловым партнером моего отца, дядей Бальтазаром.

То есть человеком, который был так близок к моей семье, что с самого моего рождения мне велено было называть его «дядя Бальтазар».

Я не разговаривала с матерью уже несколько месяцев и не планировала начинать сейчас. Я скорее поговорила бы с папой.

«Анагапезис.

Эстет.

Югэн.

Гумуссерви».

Бормоча красивые слова, от которых мне становилось легче, я отклонила звонок и вновь прижала телефон к уху как раз вовремя, чтобы услышать смех Рида.

– Я этого не говорил.

Женский голос раздался фоном на линии. Я поморщилась, рассеянно потирая грудь прямо над тем местом, где жило мое ревнивое сердце. Я не ревновала потому, что хотела Рида. Я знала, что этот поезд ушел, когда я нырнула в постель не к тому Прескотту.

Ревность подпитывало одиночество. У матери был дядя Бальтазар. У Рида была Бэзил. А у меня – сломанный обогреватель, бесконечный запой сериалом «Друзья» на аккаунте «Нетфликса», оставшемся мне от моего бывшего с первого года обучения в университете. Я с ужасом думала о том дне, когда он поймет, что я все еще пользуюсь им, и сменит пароль.

– Это Бэзил? – Я закусила прядь волос, мерзкая привычка, за которую мать отреклась бы от меня. – Передай привет от меня.

Мы оба знали, что я неискренна. Он думает, будто Бэзил не нравится мне из-за того, как она относилась ко мне в старших классах, а я позволяю ему считать так, не раскрывая правды, которая заключалась в том, что, по моему мнению, он заслуживал лучшего.

И даже чихуахуа моего соседа был бы лучше.

Когда я бросила Рида ради Клифтонского университета, Бэзил и практически все остальные богатые выпускники Истриджа последовали за ним в университет Дьюка.

С тех пор они были вместе, в двух секундах от того, чтобы пожениться и завести идеально воспитанных светленьких голубоглазых детей. Не необузданных, диких, черноволосых, с гетерохромными глазами демонов, которых, вероятно, рожу я.

– Она говорит, с твоей стороны глупо не устроиться на работу к Нэшу.

Еще одна ложь от Рида.

Когда мы начали врать друг другу?

– Нет, она этого не говорила.

Если Бэзил Беркшир и хотела кого-то больше, чем Рида, то это был Нэш. Хоть он и не был так богат, как мы: голубокровные, породистые, ухоженные для девятизначных трастовых фондов – каким-то неуловимым образом, остающимся загадкой для всех, к Нэшу все стремились, но он всегда оставался выше нас.

И теперь Нэш Прескотт стал до неприличия богат. Ни у кого не было объяснений тому, как это случилось, но никого это не удивило.

– Ладно, она этого не говорила, – признал Рид, – но я считаю, ты должна работать в «Прескотт отеле». По крайней мере, можешь пройти там дизайнерскую стажировку для выпусников. Ты займешься дизайном отеля, не одежды, но, по крайней мере, это твоя сфера? Ведь так? Как бы там ни было, это хорошая, оплачиваемая работа. Нэшу даже знать об этом не обязательно, если ты считаешь это неловким. Я могу попросить Делайлу все устроить. За ней должок.

«Нищим не приходится выбирать.

Нищим не приходится выбирать.

Нищим не приходится выбирать».

Я мысленно повторяла эту мантру. Будем реалистами, я – гребаная нищенка. Возможно, останусь ею до конца своих дней.

– Делайлу? – Самая большая дыра в одеяле стала больше, когда я принялась играть с распустившимися нитями.

Глава его юридического отдела и его лучший друг, хотя сам он отрицает это, капризный мудак. Они открывают новый отель в бухте Хейлинг. Это в Северной Каролине, но достаточно далеко от Истриджа, чтобы… – Рид смолк, но я поняла, о чем он.

– Я подумаю об этом, – смягчилась я, прежде чем закончить звонок, прежде чем на моем телефоне всплыло оповещение об еще одном письме. На этот раз – о платеже в две тысячи долларов.

Твою мать.

Я немедленно нажала повторный набор номера.

– Да?

Я проигнорировала удивленный тон Рида и шепоток Бэзил.

– Договорись обо всем, пожалуйста.

Клянусь, появись я голой на выставке в Метрополитен-музее, мое сердце не билось бы так сильно.

– Просто сделай это, пожалуйста, – добавила я, когда почувствовала, что сейчас он начнет выпытывать, почему я так быстро передумала.

– Под именем Эмери Родес?

Родес была девичьей фамилией моей бабушки. Я жила под ней с тех пор, как покинула Истридж. Уинтропы не были особенно известны в этой лесной глуши, в такой дали от Алабамы; вернув свои волосы к их натуральному черному цвету, я пережила большую часть своего обучения, и никто меня не узнал.

Хотя в последний месяц… Никому такого не пожелаю. Даже Бэзил, мать ее, Беркшир.

Я зажевала новую прядь волос, гадая, как попросить, чтобы это не выглядело нелепо. Выпалила:

– Прошу, не говори Нэшу.

– Хранить секреты от брата? Легко.

Без колебаний.

Абсолютно.

Риду нравилось общение с людьми. В то время как я в университете оставалась полным отшельником, Рид вступил в братство, ходил на вечеринки, и друзей у него было больше, чем позволял «Фейсбук». Но последние несколько лет он любил всех, кроме собственного брата.

– Что случилось между вами? Вы были близки.

Я нарушила негласное правило. Задала вопрос, который, инстинктивно знала, не должна была задавать.

– Ничего.

Плоско.

Безэмоционально.

Не как Рид, и все же чем-то – как Рид.

Какой-то шорох в трубке заполнил мои уши, и инстинкт подсказал, что он больше не будет говорить.

– Слушай, мне пора. Я поговорю с Делайлой. Это правильное решение, – заверил меня Рид, прежде чем повесить трубку.

Я знала, что он был прав. В Клифтоне, штат Алабама, не было рынка труда для неопытной двадцатидвухлетней девицы со степенью в области дизайна, а в Истридже, штат Северная Каролина, для меня вообще ничего не было. Стажировка в «Прескотт отеле» дала бы мне фору, и было бы глупо от нее отказаться. Но мысль о том, чтобы снова увидеть Нэша, работать на него…

Я зарылась лицом в подушку и закричала, прежде чем зло взглянуть на себя в зеркало. Отчаяние гармонировало с моими черными как смоль волосами.

Телефон звякнул. Бен. Единственный человек, с которым я могла обсудить свое фиаско с Нэшем Прескоттом, но мне казалось странным использовать приложение Нэша, чтобы говорить о сексе с Нэшем.

Бенкинерсофобия: Я не менял ник, потому что он напоминает мне о девушке, которую я знал когда-то.

Мои пальцы дернулись от острого желания узнать больше, но я сдержалась. Лучше мне было ничего не знать.

Дурга: Если бы ты менял ник, на какой бы ты его сменил?

Я целый час ждала, пока он ответит, и когда он ответил, зеленая точка онлайна рядом с его ником стала красной.

Бенкинерсофобия: Сизиф.

Сизиф.

Падший царь.

Лжец.

Изменник.

Вполне объяснимо.

Глава 9

Нэш

Односложное имя было первым признаком того, что я не должен был доверять Фике.

Его имя напоминало мне об Эмери Уинтроп и ее страсти к непонятным словам, и это должно было стать вторым признаком.

«Фика» в шведском языке – это мгновение, в котором нужно остановиться и проявить благодарность за все хорошее в жизни, что должно было стать третьим признаком.

Для начала, в жизни нет ничего хорошего.

А Фика даже не швед.

Белый, словно «Чудесный хлебец», уроженец Северной Каролины, подражатель Кита Марса, бывший истриджский шериф, уволенный почти двадцать лет назад, примерно тогда, когда я впервые потрогал сиськи.

– Я думаю, тебе следует прекратить этот твой крестовый поход. – Завеса челки скрывала один глаз, пока он не откинул ее в сторону. Он напоминал братьев Джонас до того, как они поняли, что выпрямление волос – для баб. Кожаное кресло скрипнуло под его весом, когда он наклонился вперед и взгромоздил локти на мой рабочий стол, достаточно близко, чтобы я увидел в его глазах собственное отражение. – Это разрушает тебя. В твоих глазах нет света. Я не думал, что это возможно, но каждый раз, когда я тебя вижу, все становится только хуже, Нэш.

Фика похлопал себя по карманам в поисках раковых палочек, которые убивали его легкие. Когда он не нашел сигарет, щелкнул одной из множества резинок, основавших колонию по всей длине его предплечий.

– Я пригласил тебя к себе в четыре часа утра не для того, чтобы услышать твое мнение обо мне. Я нанял тебя работать, – проводя пальцами по стопке стодолларовых купюр передо мной, я наблюдал, как глаза Фики следуют взглядом по бледному, запавшему лицу Бенджамина Франклина. – Я говорю тебе, что делать. Ты получаешь деньги. Так это работает.

Разорвав бандерольную ленту, я поднял купюры и развернул их веером, пальцы коснулись каждой сотенной, а их было много. Мне следовало проявить милосердие, но при упоминании Уинтропов я чувствовал только ярость.

Судмедэксперт признал причиной смерти моего отца сердечный приступ, но он не упомянул о трех работах, которые привели к этому. Если бы они с мамой не потеряли свой дом, работу и сбережения, папа был бы жив, а я бы в каждый свой визит не заставал маму уставившейся затуманенным взглядом на пустой обеденный стол.

Насколько я мог судить, Уинтропы убили Хэнка Прескотта.

Дело закрыто.

Возмездие грядет.

Челюсть Фики дернулась, когда я открыл ящик стола и уронил деньги внутрь, а затем захлопнул его с громким стуком.

Я верил, что власть сильнее милосердия. У людей были потребности, а тот, кто мог удовлетворять их, управлял людьми.

Фика нуждался в деньгах. Второй раз рак ему диагностировали восемнадцать месяцев назад. Рак вытянул жирок с его щек так, что Фика напоминал скорее упыря, чем живого человека. С тех пор, как у него наступила ремиссия, он немного прибавил в весе, как и в долгах по медицинским счетам, суммы которых хватило бы профинансировать государственный переворот в стране третьего мира.

Честно говоря, раньше мне никогда не приходилось давить на деньги. Я совершил несколько не совсем законных поступков, чтобы стать генеральным директором и основателем компании, которую в прошлом году «Форбс» оценил более чем в миллиард долларов, и Фика проделал блестящую работу, заметая мои следы.

То, что я до сих пор не оказался в тюрьме, само по себе было удивительно.

Я просил его сделать кое-что. Он делал. Так это работало.

До сих пор.

– Проглотил бракованную дозу химии? – Я поднял вторую пачку сотенных и надорвал край одной купюры, потому что мог… и это заставило Фику нервничать – практически чудо для того хипповатого чувака, в которого он превратился после того, как победил рак в первый раз. – Ты забыл, как разговаривать на английском? Транзакции требуют обмена, и чтобы ты получил это, – я потряс стопкой банкнот, – ты должен дать мне то, о чем я прошу.

– Слушай, чувак… – Он взглянул на деньги, прежде чем покачать головой. – Я понял. У тебя зуб на Уинтропов, не без причины, но из поисков Гидеона Уинтропа не выйдет ничего хорошего. Поверь мне.

Я никому не доверял, и это была еще одна причина, по которой Гидеон должен был исчезнуть. Я не имел в виду – умереть. Смерть была простым выходом: долгое, затянувшееся страдание доставило бы мне больше удовольствия.

Фильмы вроде «Заложницы» и «Джона Уика» искажали представления масс о мести. Она не свершается за один день. Как всякая стоящая вещь, месть – истинная месть, та, которая должна уничтожить жертву, – занимает время.

Например, космическая гонка, начавшаяся в тысяча девятьсот пятьдесят пятом. «Апполон 11» достиг Луны только в тысяча девятьсот шестьдесят девятом. Потребовалось более четырнадцати лет, чтобы приземлиться на Луне. Четырнадцать лет. Не всякая собака проживет столько.

С другой стороны, свою месть я строил всего жалких четыре года.

– Мне не нужна лекция о морали, Фика. – Его руки тряслись, когда я говорил, но я не пощадил его. – Ты нашел Гидеона.

– Нашел. – Он потеребил нижнюю губу и принялся зачесывать челку парика а-ля братья Джонас, пока тот не съехал слегка набок. – Иногда люди совершают дурные поступки из благородных побуждений.

Аргумент человека, который брал взятки на посту шерифа, чтобы оплатить лечение рака.

Сколько вещественных доказательств он украл? Скольким богатым жителям Истриджа позволил остаться на свободе? Если бы к нему пришел Гидеон, он бы и его преступления смел под ковер?

Расстегнув манжеты, я закатал оба рукава, пока не показалась татуировка на левой руке.

«Искупление».

Моя дерзкая, непримиримая правда.

Фика уже однажды неверно истолковал значение, и я позволил ему сделать это снова, когда его взгляд опустился к слову, а потом вернулся к моему лицу.

– Я не стану тебя обманывать, – начал он, сложив руки церковной колокольней.

– И не надо.

– Я нашел Гидеона Уинтропа. – Фика уронил руку на свои джинсы, мать их, уже лет пятьдесят как потертые, и принялся перебирать растрепанную бахрому на коленях. – Кажется, он счастлив и процветает. Он часто посылает дочери электронные открытки. У него новые друзья, новые соседи и даже новый золотистый ретривер. Все знают о его прошлом, но не чураются его. В благодарность он относится к ним хорошо. Никогда раньше не видел, как он улыбается. Он обрел свой собственный рай, Нэш.

Я хотел сровнять это все с землей.

Уничтожить его дочь.

Украсть его деньги.

Рассорить его с друзьями.

Снести дома его соседей.

Украсть его проклятого золотистого ретривера.

Если все это у него есть, я хотел видеть, как он страдает, когда я отниму это.

– Все это хорошо и прекрасно, но я плачу тебе не за то, чтобы ты дал мне краткое жизнеописание Гидеона. – Я налил каждому из нас по стакану «Боумора» тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года и толкнул один стакан к Фике, зная, что ему хотелось бы выпить, но он не может, спасибо диете, на которую посадил его врач. – Я просил тебя найти его для меня. Где. Он?

Он посмотрел на виски, его рука дернулась, прежде чем он вонзил ее в свое худое бедро.

– Не могу сказать тебе, парень.

В этом году мне исполнится тридцать три, а он все еще видит меня двадцатипятилетним парнем, который явился к нему с дикими обвинениями в адрес Уинтропов.

Невероятно.

– Почему.

Я требовал, не спрашивал.

Слово скользнуло в спертый воздух сквозь стиснутые зубы. Я постучал по столу, привлекая его внимание к пачке сигарет, которую положил с одной лишь целью – нервировать Фику. Я никогда не курил, но соблазнительно было представлять, как он занервничает.

«Вскипел» не характеризовало меня в достаточной мере. Будь я вулканом, я бы извергал лаву, облако пепла размером с луну зависло бы над нами, когда я поджарил бы Фику до хрустящей корочки. Но я удовлетворился лишь тем, что вытащил из стола десять тысяч и бросил деньги в камин с точностью человека, швырявшего все подростковые годы из окон разное дерьмо и выпрыгивавшего за ним следом, когда мужья возвращались домой слишком рано.

В бухте Хейлинг у меня строился отель, в Сингапуре велись переговоры по контракту, а к восходу солнца нужно было уволить четырех поставщиков. Остановка в моем доме в Истридже для встречи с Фикой занимала последнее место в списке моих дел. Мое время было чертовски ценно, чтобы им мог распоряжаться забывший свое место бывший коррумпированный полицейский чиновник в парике а-ля братья Джонас.

Фика кинулся за деньгами, но пламя пожрало их, яркие искры брызнули на нас из-под каминной полки. Он хныкал, пока пачка горела, превращаясь в дым и пепел.

Бессмысленно.

– Мне жаль тебя, парень. – Когда последняя банкнота превратилась в пыль, Фика повернулся ко мне и сел на кожаную оттоманку рядом с огнем, покачивая головой так, словно я – его сын и мое существование разочаровывает его. – Знаешь, что значит «Фика»? Одно из значений – «выпить кофе», но есть и другое. Это образ жизни. Остановись. Выпей кофе. Насладись одиночеством. Насладись компанией. Ты не можешь оценить, что имеешь сейчас, если сосредоточен на том, что потерял в прошлом.

Я встал, оттолкнув кресло ногами и вспомнив четвертую причину, по которой я не должен был доверять Фике. Он ориентировался на моральный компас, искаженный идиотской точкой зрения. Он, в конце концов, относился к тому типу сумасшедших, которые круглый год слушают и распевают рождественские гимны.

– Прежде чем ты процитируешь еще хоть одно наркоманское печенье с предсказанием, скажу, что Хэнк Прескотт – не тот человек, которого можно забыть. – Я открыл дверь кабинета и пристально смотрел на Фику, пока он не понял намек и не ушел без пятидесяти тысяч долларов, которые получил бы, если бы рассказал мне о местоположении Гидеона Уинтропа, как и было обговорено. – Знай свое место.

Хлопнув дверью как раз в тот момент, когда он выходил, чтобы он почувствовал удар по спине, я собрал документы в дипломат для поездки в бухту Хейлинг и обдумывал очевидное. Эмери знала, где живет Гидеон. Гидеон и Вирджиния расстались вскоре после того, как разразился скандал, но Гидеон все еще слал сообщения дочери.

Лишить человека его состояния, достоинства и счастья – форма искусства, и как все формы искусства, она требовала большого терпения и страданий. У меня было терпение, но я не хотел больше страдать.

Эмери Уинтроп, с другой стороны, представляла собой идеальную сопутствующую цель.

Я мог бы сломать ее дух пополам и не почувствовать ни капли вины.

Грех номер один.

Она знала о занятиях своего отца. Я подслушал, как ее родители обсуждали это в ночь, когда Рид едва не попал за решетку.

Рид вернулся домой, Эмери спряталась в своей комнате, а я снова обнаружил себя за тигриной задницей и, прислонившись к Дионису, слушал, как спорят Вирджиния, Гидеон и папаша мелкочленного Эйбла.

– Если Эмери узнает, я брошу тебя, Вирджиния, и отсужу у тебя все, что есть, Картрайт, – тон у него был ровный и действительно угрожающий.

– Я тебя умоляю, – на лице Вирджинии проявились такие эмоции, совершенно не соответствующие ее мнимому образу светской львицы, которые даже ботокс был не в силах скрыть, – о на уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу? Чтобы она не дурила.

Гроссбух, с тех пор как я его украл, покидал мой нагрудный карман лишь раз, и я чувствовал, как его жар обжигал мою грудь. Эмери Уинтроп знала об афере своих родителей, и я… Тем вечером я совершил две ошибки, которые не мог исправить.

Грех номер два.

В тот день, когда Комиссия по ценным бумагам и ФБР нагрянули в поместье Эмери, она, стараясь прикрыть своего отца, привела агентов в коттедж моих родителей и перечислила все наши имена: Бетти, Хэнк, Рид, Нэш. Они стояли перед почтовым ящиком за забором, пялясь в нашу дверь, но я услышал достаточно.

Я нырнул в лабиринт и достал бухгалтерскую книгу, которую спрятал, чтобы какой-нибудь уполномоченный чурбан не нашел ее.

У меня был план, как искупить свои грехи.

У меня был план, как помочь своим родителям, Истриджу, всем.

У меня был план.

Потом умер папа.

И я был виновен в этом так же, как Уинтропы.

Глава 10

Эмери

Богатство.

Никогда не осознавала, что у него есть запах, но я была вдали от Истриджа так долго, что едва узнала знакомое зловоние, когда оно ударило мне в ноздри. До прошлой недели я никогда не бывала в «Прескотт отеле». И у меня не было намерения переступать снова его порог после того, как я окончу стажировку.

Он весь бы окутан запахом богатства, от которого я так усердно хотела дистанцироваться.

Такого привлекательного. Такого хрупкого. Такого непрочного.

Богатство напоминало мне хрустальный шар. Идеальный мир, заключенный в хрупкое стекло, который разлетится вдребезги, если обращаться с ним слишком грубо. Точно так же четыре года назад рухнул мой мир.

Все говорило о богатстве: мраморный вестибюль, высокие потолки, роскошные люстры, бассейн, вынесенный на сто футов в Атлантический океан. Тот факт, что я могла представить в этом отеле свою мать, заставил меня оглянуться через плечо, как будто я вновь вернулась из туалета в бальный зал.

Адажио для струнных и приглушенный шепот лучших представителей страны, живущих своей лучшей жизнью, достигли моих ушей.

Большая часть отеля оставалась на этапе строительства, ожидая отделки, покраски, настила полов. Невозможно было понять, стоишь ты в бальном зале или где-то еще.

За последнюю неделю я помогла завершить работу в половине номеров на шестнадцатом этаже, основной части вестибюля и бального зала, где должен был состояться маскарад, о чем мой босс сообщил нам в последнюю минуту.

Мы были дизайнерами и не имели отношения к организации мероприятий. Но Шантилья рассматривала маскарад как возможность закрепить свое имя в ряду ведущих дизайнеров Америки. Я видела ее завуалированную попытку выяснить, кто есть кто в Северной Каролине на этом ускоренном строительстве отеля.

Самым ужасным было то, что Рид обещал, что я не пересекусь с Нэшем, и тем не менее я чувствовала его здесь сегодня вечером с интимной, сверхъестественной точностью, которой у меня не должно было быть.

Когда я проходила мимо группы мужчин, обсуждавших цены в Китае, мою кожу покалывало от ощущения, будто за мной наблюдают.

Я чувствовала это весь вечер: пару глаз, следивших за каждым моим шагом. Я хотела сбежать. Но мне нужны были деньги на еду, счета и кредиты.

Резко развернувшись, я не дала наблюдателю возможности скрыться раньше, чем я замечу его. Два карих глаза наблюдали за мной с третьего от меня стола. Их обладатель отсалютовал мне бокалом. Я изо всех сил пыталась разглядеть с расстояния его лицо под широкой маскарадной маской изумрудного цвета, но я знала, что это не Нэш.

Глаза не те.

Ресницы слишком короткие.

Волосы лежат слишком аккуратно.

И мурашки не бегали по моим рукам.

Никто из нас не отвел взгляда, даже когда зрение мое затуманилось и я произнесла про себя «криптоскопофилия». Желание тайком заглядывать в окна домов, когда проходишь мимо. И вот я так же очень хотела заглянуть под маску.

Незнакомец выбил меня из колеи, как будто мой мозг знал нечто, чего не знала остальная часть меня. Безрассудная. Дерзкая. Глупая. Я бы не стала спорить ни с одной из этих характеристик, когда вставала в позу, вздернув подбородок, вызывая его подойти ко мне.

Рид всегда ненавидел эти черты во мне, но я никогда не могла противостоять им. Я родилась борцом, что объясняло, почему я никогда не сдавалась и не опускала взгляд, если только меня не хватали за руку и не разворачивали лицом к стене.

Бесчисленные политики расхаживали по залу в своих туфлях от Оберси и с искусственно отбеленными улыбками, добиваясь голосов богатых избирателей, которые ожидали милостей в обмен на свои деньги. Бизнесмены, одетые в «Дормейль», переходили от группы к группе, заключая инвестиционные сделки и поддерживая деловые контракты, заключенные ранее.

Возле открытого бара светские львицы обсуждали интрижки и сплетничали о ничего не подозревающих жертвах, одетых в платья прошлого сезона. Более сотни человек находилось со мной в зале, но Шантилье удалось зажать меня в углу. Она измучила меня проблемами, которые я не собиралась решать.

Мою кожу все еще покалывало, и я боролась с искушением обернуться и посмотреть, наблюдает ли еще за мной человек в маске. Хуже… я бросила ему вызов. Признаю, что за последние четыре года я стала более безрассудной. Впрочем, такой я была всегда.

– Где, мать ее, икра? – Шантилья размахивала руками, пока с ее плеча не соскользнула бретелька платья. Когда я попыталась избавиться от ее общества, она последовала за мной и прижала меня к стене. – Твою мать! Нам нужна икра. – Ее неугомонные руки указывали на толпу гостей позади. – Кто облажается, если гости пожалуются на то, что нет икры? Я! Мне нужна, мать его, икра, Родес.

Она умудрялась разговаривать исключительно матом, сохраняя при этом смысл в предложениях. Ее ванкуверский акцент становился сильнее с каждым выкрикиваемым словом. Она напоминала мне Плаксу Миртл, и я не могла убежать от нее, поскольку она была моей начальницей.

Я представила себя ураганом, подобным тому, что бушует обычно снаружи, но который сейчас мечется по залу, заставляя платья промокнуть насквозь, прекращая все разговоры. Ожидая, пока тишина не заполнит мои уши и я не обрету покой. Пока не смою из бального зала всех, оставив тут лишь себя и еду.

Я произнесла про себя слово «процеллус», тронув кончиком языка нёбо, и сосредоточилась на своей раскрасневшейся начальнице. От голода у меня закололо в боку. Я попыталась побороть это ощущение и проиграла, вцепившись в плечи Шантильи немного сильнее, чем требовалось. Я развернула ее лицом к одной из официанток, которую прислало нам модельное агентство.

Светлые волосы, собранные в строгий пучок на макушке, в сочетании с эффектными черными тенями и платьем-футляром, которое она носила без рубашки или бюстгальтера под ним. Она протягивала гостям поднос, но на своих шестидюймовых каблуках шла так медленно: должно быть, она не привыкла ни к каблукам, ни к работе официанткой.

– Может, один из моделей-мужчин займет ее место, чтобы она дала ногам отдохнуть, – предложила я.

Мы обе видели, как дрожат ее тонкие ноги.

Они не были такими же худыми, как у меня. Ее тело было результатом упорного труда, сконструированного стройными мышцами и загаром, который выглядел естественно, хоть я и знала по опыту, что это не так. Мои же ноги напоминали две желтоватые веточки, свидетельствовавшие скорее о бедности и недоедании.

За последние четыре года я потеряла свой даже изначально небольшой вес. Мои тазовые кости выпирали, и еда, которую я жаждала, но не могла себе позволить, дразнила меня. Моей миссией на сегодняшний вечер стало есть бесплатную еду. Я не сомневалась, что Шантилья станет мне в этом препятствовать.

– Мы не платим обслуге за то, что она берет перерывы. – Она яростно закачала головой. Подняла руки, чтобы потереть лицо, но замерла, как только ладони коснулись покрытых тушью ресниц. – Никаких перерывов, – повторила она, – для этого у нас есть бесплатный «Ред Булл» и таблетки кофеина.

На секунду она забыла о своей ненависти ко мне и бросилась за бедной официанткой, а я смогла почувствовать облегчение. Шантилья разве что не вывесила объявление о своем презрении ко мне.

Мой первый рабочий день начался с ее речи о кумовстве как о восьмом смертном грехе, и с тех пор все становилось только хуже. Я не осмелилась упомянуть, что никогда не встречалась и не разговаривала с Делайлой, потому что считаться ее знакомой было определенно лучше, чем быть знакомой Рида или Нэша. Голова Шантильи наверняка взорвалась бы, если бы она узнала, что я знакома с братьями Прескотт.

Я вынула телефон и прочла сообщение от Бена. Мой спасательный круг. Единственная ниточка здравомыслия на этой неделе.

Дурга: Скажи мне не увольняться. Мне нужна эта работа, но мой босс почти хамит мне. Это сводит меня с ума.

Бенкинерсофобия: Ты, женщина, которая велела мне проглотить галлон «ТераФлю» и не быть тряпкой, когда я решил, что умираю от гребаного птичьего гриппа, хочешь все бросить? Есть для этого какое-то слово. Ирония? Нет… О, стой. Лицемерие. Вот это слово.

Дурга: Ха. Ха. Ты такой забавный. Смейся. Я выгляжу жалко.

Одно сообщение, и мне стало лучше. Клянусь, если бы он мог продавать себя в бутылках, он стал бы так же богат, как Нэш.

Бенкинерсофобия: Ты не выглядишь жалко. Ты та, кто видит красоту в любой ситуации. Та, к кому я обращаюсь, когда стрессую и мне нужен кто-то для поднятия настроения. Кто-то настолько сильный, что я поражаюсь твоему существованию. Знаешь, кем ты не являешься? Ты. Не. Та. Кто. Сдается. Ты боец, но это нормально – не чувствовать себя бойцом постоянно. Даже воины берут передышку.

Дурга: Я почти не хочу знакомиться с тобой. Ты слишком хорош, чтобы быть настоящим.

Бенкинерсофобия: Я не такой. Я полный придурок. Но только не для тебя.

Дурга: Что, Бен ни с кем больше не бывает так мил?

Бенкинерсофобия: С моей мамой.

Дурга: А. Маменькин сынок. Вот деталь, которая рушит фантазии о горячем мужчине.

Дурга: Спасибо.

Бенкинерсофобия: Если тебя это утешит, у меня дерьмовая ночь. Я провожу ее с кончеными придурками, любимое развлечение которых – выяснять, чей капитал больше. И «как катить бочку, не получив в морду».

Дурга: Несчастье любит компанию. Наслаждайся страданием.

Бенкинерсофобия: Жопа.

Я спрятала телефон в карман с улыбкой на лице, которую Бену всегда удавалось вызвать. Теперь, когда Шантилья ушла, я развернулась в другом направлении, чуть не столкнувшись с лицом обложки «Форбс» «Тридцать до тридцати» за этот месяц.

Что я сказала Нэшу Прескотту несколько лет назад?

«Разве ты не должен быть в Нью-Йорке, открывать какое-то обреченное на провал предприятие?»

Что ж, то деловое предприятие превратилось в первый «Прескотт отель», который вскоре трансформировался во второй. Затем – в третий. Потом – в четвертый. Пока «Прескотт отель» не закрепился как один из самых известных и престижных гостиничных брендов во всем мире. Мощная сеть отелей, способная затмить такие имена, как «Хилтон» и «Кенсингтон».

Мальчик, который одалживал костюмы моего отца и проводил ночи, влезая в драки, стал королем «Монополии», забирая собственность, не дожидаясь своего хода. Мне хотелось ненавидеть его за это. Но я не могла. Не после того, что случилось с Хэнком.

Рука погладила ткань моего платья, а затем последовал комплимент, призванный задеть мое самолюбие. Я вежливо улыбнулась девушке, сказав, что ее наряд от Каролины Эррера восхитителен, хоть я и видела его сегодня на двух других женщинах, и, стащив у официанта бутерброд со швейцарским сыром, ловко увернулась от ее попытки втянуть меня в пустую беседу.

Когда я, наконец, добралась обратно до столика, незнакомец в изумрудной маске исчез. Я дала себе две с половиной секунды, чтобы предаться фантазиям о том, как украду всю еду из бального зала и пронесу ее на шестнадцатый этаж. Все мои пожитки лежали там в шкафу.

Ящик с простыми футболками «Уинтроп Текстиль».

Мой принтер для ткани.

Картонная коробка с безделушками и джинсами. Дорогие туристические ловушки типа бухты Хейлинг были мечтой инвесторов в недвижимость. Избыток маленьких помещений, втиснутых в небоскребы, а затем оцененных в пять раз выше своей реальной стоимости. Чтобы не выбирать между едой и кровом, я спала в шкафу.

Это казалось мошенничеством, но мошенничеством казалось и то, что я устроилась работать у Нэша так, что он не знал об этом.

«Нищие не выбирают, Эмери».

Протиснувшись сквозь небольшую брешь в толпе, я столкнулась лицом к лицу с одним из старых друзей папы. Он стоял в углу, его седые волосы блестели, он разговаривал с еще более пожилой парой.

– Вы думали об инвестициях через новую компанию? Фондовый рынок постоянно меняется, но в «Мерсер и Мерсер» мы всегда предвосхищаем события.

«Да, через инсайдерский трейдинг».

Я притворилась, будто ковыряюсь в носу, когда гость уставился на меня.

Папа как-то раз сказал мне, что у Мерсеров есть шпионы в каждой крупной американской корпорации, а из инсайдерского трейдинга они создали целую науку. Тогда я отмахнулась от этих слов, но теперь, в помещении, полном людей, которые поступали хуже, чем мой отец, и ненавидели его только за то, что он попался, это казалось не самым большим преступлением.

Я проскользнула мимо Джонатана Мерсера, фальшиво улыбавшегося своей любовнице, цеплявшейся за его руку темно-коричневыми ногтями. Тугой корсет моего платья в пол мешал дышать. Я взяла в баре бутылку воды, игнорируя постоянное ощущение, будто на меня смотрят, списав это на паранойю. Это чувство часто преследовало меня покалыванием кожи, начиная с последнего семестра в Клифтоне, когда все поняли, кто я такая.

Я была не в восторге от платья, которое сама сшила из черной занавески, найденной на барахолке, потому что сшито оно было из материала, не пропускающего свет и, судя по всему, и воздух. Поэтому, чтобы справиться с жарой, приходилось каждые пятнадцать минут останавливаться и пить, выбирая между водой со льдом и коктейлем с амаретто, иначе ночь была бы невыносима.

Я прижалась спиной к холодильнику, как раз там, где вырез платья обнажал участок кожи. Разрез до бедра стал еще выше от неплотно прихваченного стежка, но он сделал свою работу. Для этого мероприятия я выглядела органично, что бесило Шантилью.

Я ей ничего не сделала, но она возненавидела меня еще с того момента, как неделю назад я переступила порог здания. Я наклонила голову так, что волосы закрыли лицо, и поправила самодельную маскарадную маску. Здесь было слишком много знакомых, чтобы рисковать.

Снаружи бушевала сильная гроза, но инвесторы так беззаботно смеялись и пили, словно за окном царил полный штиль. Тем временем Шантилья отправила другого стажера убедиться, что наш запасной план на случай, если шторм прорвется внутрь, готов. Ханна всю ночь заполняла кладовку рядом с бальным залом ведрами.

В поле моего зрения появилась пара туфель, и я подняла взгляд, чтобы увидеть их обладателя, похожего на Дэниела Хэнни. Римский нос, острый карий взгляд, модельная стрижка – до жути знакомые отголоски прошлого, которое я бы предпочла похоронить.

И все же по коже побежали мурашки.

Я попыталась и не смогла вспомнить, кто это.

Шантилья заметила меня с другого конца зала, когда он протянул мне руку.

– Брендон. Брендон Ву.

Он говорил без акцента Северной Каролины, который мне так нравился, его голос был лишен индивидуальности и проштампован лейблом «общеамериканский». Обычный. Скучный. Еще один ключ к разгадке головоломки, которую я так хотела сложить в своей голове.

Я готова была поклясться, что откуда-то знаю его. Еще один беглый взгляд на его черты не принес никаких результатов. Я ненавидела головоломки, которые не могла разгадать. Лучше мне было не обращать на него внимания, а переключиться на еду. Желание сбежать из отеля, подышать свежим после дождя воздухом сводило пальцы ног, заставляя зарываться ими глубже в мои конверсы.

Брендон держал руку протянутой, спокойно улыбаясь, пока я не сдалась и не протянула ему свою ладонь.

Притворяясь, будто не чувствую жара от пронзительного взгляда Шантильи, я добавила:

– Эмери.

Вместо того чтобы пожать мне руку, он поцеловал костяшки моих пальцев. Теплое дыхание дразнило кожу, пока он не опустил мою руку.

– Я знаю.

Он смотрел на меня взглядом кота, наслаждающегося страхом загнанной в угол мыши.

Никаких угрызений совести.

Никакого чувства вины.

Ненасытный, ожидающий, когда его жертва умрет.

«Нужно было сбежать», – ругала я себя.

Тем не менее ноги мои оставались прикованы к свежеуложенному полу из эбенового дерева. Я заставила себя поднять взгляд и изучить его черты.

Ни капли узнавания.

Ничего.

Лишь блеск в глазах, которого я не понимала и который мне не нравился.

Глава 11

Эмери

– Мы знакомы? – наконец спросила я, проклиная собственную дрожь.

Он кивнул на бейдж с именем, приколотый к моей груди.

– Ваше имя написано на нем.

Я позволила себе выдохнуть, рассмеявшись собственной паранойе и наконец одарив его неким подобием улыбки.

– Как вам вечеринка?

Официант забрал мою пустую бутылку из-под воды, пока я рассматривала Брендона. Плечи расправлены, на лице – улыбка. Внешность, как у кинозвезды. Он выглядел непринужденно, хорошо подогнанный костюм облегал его широкую фигуру, словно рыцарские доспехи, и он стоял с таким видом, будто этот зал принадлежал ему.

Лишь его костюм, пошитый не каким-то известным кутюрье, выдавал, что он здесь чужой, что влекло за собой вопрос: какого черта он показался мне знакомым?

Брендон пожал плечами и обвел зал указательным пальцем.

– Мне не нравится.

Мне следовало бы обидеться. В конце концов, я помогала планировать маскарад: и не так, как раньше, раздавая поручения и без того перегруженному папиному персоналу, а как низкооплачиваемый организатор мероприятий.

Всю последнюю неделю я провела, бегая по бухте Хейлинг: перепроверяла заказы цветов, участвовала в репетициях оркестра, ездила на автобусе в другой торговый центр после того, как заметила в бутике, где Шантилья велела мне закупить салфетки цвета яичной скорлупы, свою бывшую соседку Матильду Астор.

Она заставила меня вернуть всю партию в сто восемь штук, и мне пришлось купить салфетки оригинального бренда после того, как она выругала меня за мою некомпетентность перед всеми моими коллегами.

Затем она решила, что цвет новой партии неподходящий, заставила вернуть их и снова купить прежние.

Какой бы тяжелой работа ни была, она все равно ложилась на мои похудевшие, костлявые плечи.

И я гордилась.

Искренне.

Хоть и была измотана и жаждала окончания всего этого.

– Мне тоже, – я взяла целую ложку севиче из гребешков в кокосовом креме у вежливо улыбнувшегося мне официанта.

Он видел, как немногим раньше Шантилья орала на меня за то, что я посадила команду дизайнеров слишком далеко от стола Нэша. Как бы то ни было, я обещала себе не смотреть на него весь вечер, только если мне не понадобится убедиться, что я нахожусь на противоположной от него стороне зала, достаточно далеко, чтобы нельзя было различить цвет его костюма.

Кроме Брендона, Нэш был единственным мужчиной без маски. Это не имело значения, я бы узнала его и так.

У него была эта сила присутствия. Когда ты оборачиваешься через плечо, чтобы убедиться, что там никого, а он – на другой стороне зала, но ощущение, будто он – рядом.

Даже сейчас требовались все мои силы, чтобы забыть о его присутствии.

– О? – Брендон потягивал свой напиток, что-то прозрачное. Воду, хотя все остальные восприняли открытый бар как приглашение напиться. Осознание этого заставило меня забеспокоиться. – Выглядите так, будто вы вполне вписываетесь в эту толпу.

– Я бывала на таких мероприятиях чаще, чем мне хотелось бы, – я пожала плечами, недовольная руслом, в которое повернул разговор, – но это не значит, что мне тут нравится.

Тем не менее мне хотелось сохранить свою работу. И неплохо было провести ночь не в столовой, а где-то еще. Обычно я ходила туда в ночные часы, когда там никого не было, но с погодой, непредсказуемой в это время года, там всегда было битком набито, люди искали убежища от нестерпимой жары и внезапных ливней.

– Вы инвестор? – Кажется, ответ его не сильно интересовал.

Я снова изучила его черты. Любопытство приковало мои ноги к полу, хотя инстинкты кричали, что пора бежать. Не раскрыть тайну Брендона было все равно что начать и не дочитать книгу. У меня никогда не хватало сил бросить.

– Нет. У них бейджи с золотой гравировкой. – Я не стала вдаваться в подробности, прихватив фруктовое пирожное с проплывающего мимо подноса. Моя миссия этим вечером состояла в том, чтобы съесть как можно больше и не ходить в столовую утром.

– Может, чья-то подруга? – Веселая усмешка тронула его губы. Он наблюдал, как я пытаюсь снять обертку.

«Дискомфорт.

Отсутствие комфорта – удобств или психологической стабильности».

Я не могла понять, откуда я его знаю, но я точно определила чувство, которое вызывало его присутствие. Несмотря на всю мою браваду, это заставило меня задуматься. В последний раз я чувствовала подобное в ночь, когда Ангус Бедфорд покончил с собой.

– Я тут работаю. – У официантов и дизайнеров были одинаковые серебристые бейджи с выгравированными на них именами. Я невольно коснулась своего.

– Почему у меня такое чувство, будто вы не так увлечены разговором, как я? – Он не казался обиженным, но мне хватило порядочности притвориться оскорбленной.

Я засунула пирожное в рот так изящно, как только могла, и послала ему извиняющуюся улыбку.

– Прошу прощения, я не ела весь день.

– Вам не за что извиняться. – Он схватил клубнику в шоколаде и протянул ее мне. Я подумала, не вернуть ли ее официанту, но уступила голоду. – На самом деле я подошел потому, что вы кажетесь очень знакомой. Я вас знаю?

«Так я и думала».

Мы действительно были знакомы.

Я подавила желание поправить маску. Я сшила ее сама с единственной целью: чтобы она была достаточно большой и меня нельзя было в ней узнать. Мои волосы уже не были светлыми, ресницы не могли похвастать наращиванием за восемьсот долларов, шевелюра падала до талии дикой смесью волнистых, прямых и завитых прядей. Я совсем не походила на клона Вирджинии Уинтроп, которым когда-то была.

Единственное, что у меня осталось, – глаза. Один серый и один голубой. Но это была недостаточно примечательная особенность, чтобы он узнал меня, если только он не знал меня с самого рождения и не начнет вглядываться. А поскольку он казался смутно знакомым…

Меня охватило ощущение дежавю. Желудок принял удар первым. Муки голода сменились тошнотой. Я все еще мучительно хотела есть, но больше не было того саморазрушительного порыва остаться и узнать, как Брэндон Ву вспомнит меня.

Я надкусила клубнику, чтобы успеть тщательно продумать ответ.

– Думаю, у меня распространенный тип внешности. – Я пожала плечами и притворилась, будто машу Шантилье, которая нахмурилась в ответ. Она все еще хмуро смотрела. – Мой босс зовет меня. Так что извините, было приятно познакомиться.

Сбежав раньше, чем Брендон успел хоть что-то сказать, я бочком подкралась к Шантилье, стоявшей у открытого бара, и выбросила черенок клубники в ближайшую мусорную корзину. Шантилья прошла мимо, свирепо взглянув на меня, и уставилась на Нэша.

Эта женщина была прозрачна, как голограмма. На ней была малиновая маска с подкладкой из искусственного меха и никаких очков, чтобы скрыть глаза. Она могла бы, по крайней мере, сделать вид, будто не пялится.

«Метанойя.

Тарантизм.

Марсид».

Шепча слова одними губами, я набрала из миски пакетиков с устричными крекерами, сунула их в свой клатч и развернулась к Шантилье.

– Я могу идти?

Она, наконец, повернулась ко мне, играя с кончиками своих каштановых волос. Ее оливковые глаза сияли под маской, и я бы сказала, что она великолепна, если бы она не вела себя со мной, как последняя стерва.

Ее безупречно очерченная бровь изогнулась дугой.

– После того, как ты облажалась с рассадкой и салфетками, ты хочешь уйти пораньше?

К черту.

– Ты права. Знаешь что? – Я кивнула подбородком на Нэша, расфокусировав взгляд, зная, что если взгляну на него, то начну пялиться, как Шантилья. Или, возможно, хуже, поскольку я знала, каков он под одеждой, и мне это нравилось. – Мне стоит представиться боссу, – схитрила я. – Никогда раньше не встречала Нэша Прескотта. Он великолепен… Я слышала, при близком знакомстве он производит еще более сильное впечатление.

Это было похоже на игру в две правды и одну ложь.

Правда: Нэш Прескотт был великолепен.

Правда: При более близком знакомстве он производил еще более сильное впечатление.

Ложь: Я знала Нэша Прескотта. Я знала больше интимных частей тела Нэша Прескотта, чем хотела бы показать, по крайней мере – перед Шантильей.

Она нахмурилась, будто пытаясь понять, всерьез ли я. Я сохраняла нейтральное выражение лица, пока она не сдалась.

– Ладно. Можешь идти. Но не думай, что я заплачу тебе сверхурочные сегодня. Бюджет дизайнеров и без того ограничен.

Она нашла деньги в бюджете на свой наряд от Версаче, но у нее не было денег, чтобы выплатить мне сверхурочные. Понятно.

Как бы то ни было, выбор был либо остаться на милость Брендона, либо уйти и освободиться от Брендона и Нэша. Я выбрала то, что было проще. То, что было правильным.

Схватив у бармена две стопки высококлассного спиртного, я поставила обе перед Шантильей, выгнула бровь и ушла. Я держалась ближе к стенам, пока выбиралась из бального зала, и выругалась, когда кто-то пролил на мое платье полный стакан водки.

Я попыталась промокнуть его коктейльной салфеткой, но сдалась и продолжила свой путь к лифтам. Я почти добралась до вестибюля, когда меня перехватила Ида Мари.

– Фух, – стараясь подстроиться к моей походке, она стонала при каждом шаге, – мои ноги меня убивают. Мне нужен отдых.

Именно поэтому я выбрала кеды, а не туфли на каблуках. Впрочем, также потому, что у меня больше не было туфель на каблуках. Мать отреклась бы от меня, если бы узнала.

Ида Мари стряхнула пушинку со своего платья с оборками и спросила:

– Идешь наверх?

Из всех членов нашей дизайнерской команды Мари нравилась мне больше всех. Единственная, кто не смотрел на своих коллег как на соперников в продвижении. Все так сильно хотели стать теми, кто будет работать над следующим отелем, что упускали из виду тот факт, что мы должны сначала сфокусироваться на этом отеле.

Этой работе.

Не на каком-то фантастическом месте в Сингапуре, о котором говорилось в рекламной компании Нэша.

– Я на пятый этаж. Надо забрать сумку из офиса, – солгала я. – Но Шантилья сказала, что потом я могу уйти.

Дизайнерская команда устроила на пятом этаже импровизированный офис. Он состоял из огромного дивана, телевизора, нескольких ноутбуков, принадлежащих компании, и двух столов, которые достались Шантилье и Кайдену.

Светлые локоны Иды Мари подпрыгивали при ходьбе.

– Хочешь сказать, она была мила с тобой?

– Я пригрозила ей тем, что представлюсь Нэшу Прескотту.

Она коротко хохотнула.

Я остановилась возле арки, где бальный зал соединялся с вестибюлем, не желая, чтобы она последовала за мной к лифтам и поняла, что я направляюсь не на пятый этаж.

– Шантилья пускала слюни на мистера Прескотта с тех пор, как узнала, что он будет здесь сегодня. – И да Мари заговорила тише после того, как несколько голов повернулись в нашу сторону при упоминании Нэша. – В прошлом году ей удалось добиться, чтобы кто-то пригласил ее в качестве пары на ежегодную вечеринку компании, чтобы она могла познакомиться с мистером Прескоттом. Ханна рассказывала, будто она так напилась, что охране пришлось выпроводить ее. Единственная причина, по которой ее не уволили, – вечеринки компании всегда проходят в форме маскарада. Они не знали, что это была она.

Часы на ее телефоне пискнули. Выругавшись, она заглушила звук.

– Черт. Мне пора возвращаться. Я слежу за пьяными придурками. Шантилья попросила меня принести им воды и уговорить их вернуться в свои номера прежде, чем они опозорят ее перед мистером Прескоттом.

Она задержалась на секунду, когда свет моргнул, свидетельствуя, что буря за стенами отеля набирает силу.

– Ты не думаешь… – Ее глаза тревожно распахнулись. Она покачала головой, отгоняя мысль об отключении электричества, как будто подобное не могло случиться на вечеринке богачей. – Нет. У вас ведь не бывает перебоев электричества, да? Есть предохранители и все такое.

Ида Мари выросла в высокогорной пустыне Южной Каролины. Гроза на прошлой неделе была для нее первой за десятилетия. Первая гроза, первая молния. Рядом с ней мне казалось, что я наблюдаю за ребенком, познающим мир.

– Уверена, все будет в порядке, – с казала я, надеясь, что она, наконец, уйдет, потому что последнее, чего мне хотелось, – делить лифт с другими людьми. А чем больше мы там стояли, тем выше была эта вероятность.

– Зная мою удачу, электричество отключится, и мы застрянем на всю ночь. – Она склонилась обнять меня. – Выбирайся отсюда, пока можешь. Увидимся утром?

– Погоди… – Мои пальцы впились ей в плечо, пока она не успела ускользнуть. – Утром?

Насколько я знала, мы работали с понедельника по пятницу.

– Да. – Она кивнула.

Я отпустила ее. Ее внимание привлекли увядающие цветы на соседнем столе, и я повторила вопрос, пока она не отвлеклась окончательно на цветки чайного дерева.

– В восемь утра. Ровно, – ответила она. Я прошла за ней к столу и смотрела, как ее пальцы порхают вокруг стеблей цветов. – Какое-то последнее собрание. Разве тебе не сообщили?

– Должно быть, я пропустила это, – солгала я.

Шантилья также не рассказала мне о примерке плать ев, которую компания организовала для нас, что в конечном счете означало, что я выбирала наряд в последние минуты, тогда как Шантилья с важным видом вошла в бальный зал в новом наряде от Версаче.

Протискиваясь мимо официантов, завсегдатаев вечеринок и святоши Шантильи, беседовавшей с инвестиционным брокером, который однажды поссорился с матерью моей одноклассницы, я пробралась к выходу.

Я уходила, не спуская глаз с Брендона.

Я медленно пятилась, пока отблеск чего-то зеленого, выглядывающего из его кармана, не привлек мое внимание.

Я узнала, что это.

Маска, которую носил человек, чей взгляд я ловила на себе весь вечер.

Глава 12

Эмери

Единственный раз, когда я побывала на краю жизни и смерти, случился накануне моего девятого дня рождения. Моя няня плакала, когда гроза сотрясала наш частный самолет. Она заплакала еще сильнее, когда пилот объявил о вынужденной посадке.

Мать потягивала бокал «Шато Марго», которого у нее не могло не быть (за деньги легко можно было купить такие вещи, как знаменитое вино, принадлежавшее некогда отцам-основателям). Не знаю, была ли она настолько отчаянна, что выглядела даже равнодушной, или ее лицо до безразличного выражения разгладил «профилактический» укол ботокса.

Приземление отбросило мою голову на кожаный подголовник, и единственные звезды, которые я видела в тот момент, были те, что заплясали у меня перед глазами. Папа держал меня за руку, рассказывая истории о вой не, на которой никогда не был, говорил, что мы должны быть как солдаты, сражающиеся со штормом, и еще какую-то ерунду, в которую я в том возрасте уже не верила, но в которую в тот момент хотела поверить изо всех сил.

Колеса нашего частного самолета столкнулись с тротуаром какого-то захолустного городка, который мать сочла слишком убогим, чтобы выйти из самолета. Аварийная посадка не изменила в ее лице ничего, но у моей няни на щеках остались потеки туши, когда она помогала маме перебраться в заднюю часть самолета, чтобы вздремнуть там, пока не продолжится наш полет в Грецию.

Я встала, чтобы последовать за ними, но папа потянул меня за руку и повел к аварийному выходу. Надувной спуск развернулся в течение нескольких секунд после того, как дверь была открыта. Я не успела закричать. Папа толкнул меня, и я помчалась вниз.

Ветер хлестал по моим щекам волосами. От дождя стучали зубы. Небо озарила резкая молния. Искры возбуждения послали по телу приятную дрожь, напомнившую те моменты, когда я не ложилась спать допоздна и меня не ловили на этом. И, клянусь, никогда раньше я не испытывала столь волшебного чувства.

Папа скользнул следом за мной, напевая песенку Every Little Thing She Does is Magic так хорошо, что его версия понравилась мне больше оригинала. Когда он схватил меня за руку, мы принялись танцевать без музыки, переключаясь с бальных танцев на движения из фильмов восьмидесятых, чувствуя себя безрассудно, счастливо, как семья из двух человек, которая была лучше семьи из трех.

Я смеялась, пока не рухнула в грязь, лениво размахивая руками и ногами, делая грязевых ангелов, и сказала папе, что хочу переехать сюда навсегда.

Папа погладил меня по подбородку и упал в грязь рядом со мной.

– Не важно, где мы живем, Эмери. Можно отжигать где угодно.

Я сморщила нос, вдыхая соленую дождевую воду, которая била по лицу так, что начинала кружиться голова.

– «Отжигать»?

– Танцевать… безыскусно, без изящества, без мастерства, но всегда с удовольствием. Все, что нужно – просто попросить. Я всегда буду рад потанцевать с тобой.

Пилоты задержались еще на день, пока демонтировали аварийный спуск, что вынудило мать провести ночь в городе, для которого она была слишком хороша, а нас с отцом – провести все каникулы с простудой.

Отправляясь в спа, мать называла нас глупцами, но мы с папой обменивались тайными улыбками и пили горячий шоколад с крошечными зефирками в библиотеке отеля «Ипоскафо», которую мы арендовали, чтобы искать в англо-греческих словарях всякие необычные слова.

На мой девятый день рождения я узнала, что папа любит меня очень сильно, что в грозах есть магия, а уникальные слова подобны особым молитвам, которые словно подпитывают себя сами.

Первое был ложью. Если бы папа любил меня, он бы не стал воровать у собственной компании и так рисковать.

Второе и третье, вероятно, тоже, но я так и не смогла отказаться от мыслей о магических грозах и трансцендентальных словах.

Я прошептала пять магических слов, чтобы изгнать Брендона из головы. Я быстро прошла путь к нише с лифтами. Пальцы быстро справились с булавкой, отцепив бейдж с именем раньше, чем какой-нибудь гость заметил бы, что работник направляется на шестнадцатый этаж.

Перед тем как бригада электриков уехала на весь день, мы попросили их включить дополнительный лифт, чтобы гостям было проще добираться до своих комнат.

Два лифта.

Более сотни гостей.

Я опустила руки и побежала к последнему лифту справа. Его двери начали закрываться. За мной подошла толпа бизнесменов. Я не знала, как объясню наличие комнат на шестнадцатом этаже этим людям, так что понадеялась, что меня об этом не спросят.

Я вломилась в закрывающийся лифт, в конверсах и платье в пол, пошитом из плотной ткани для штор, и выглядела не очень, но я работала с восьми утра, а уже было два пополуночи, мне нужен был целый день отдыха, пусть даже я проведу его на полу чертовой гардеробной. Плюс я выпила как раз достаточно, чтобы почувствовать сонливость, веки смыкались, глаза молили о хорошем ночном сне.

– Погодите! – крикнула я двоим внутри, чувствуя себя такой слабой от голода и выпитого алкоголя, что в какой-то момент мне показалось, что я вот-вот упаду в обморок.

Мужчина стоял, склонив голову и погрузившись в свой смартфон, но женщина подняла глаза. Мы встретились взглядом, когда двери закрывались. Никто из двоих не потрудился придержать их. Я нырнула в лифт, едва успев проскочить между тяжелых металлических створок.

Я врезалась в мужчину, который поддержал меня широкой ладонью, прежде чем отступить. От напряжения мои щеки пылали угрожающе-алым, и я отвела взгляд от его высокой фигуры и сшитого на заказ костюма, почти уверенная, что еще секунда – и моя маска упадет.

Игнорируя собственное раздражение на них, я нажала кнопку шестнадцатого этажа, задев руку женщины.

От моего прикосновения она отшатнулась так далеко, как только могла, ее посеребренная маска съехала от резкого движения. Ее высокая, стройная фигура казалась еще стройнее в платье с такими же серебряными блестками, как и маска.

Тогда как я выглядела, как последствия торнадо четвертого уровня опасности. Водка залила левую половину моего платья. Иссиня-черные волосы разметались во всех направлениях. Разноцветные глаза были обрамлены растекшейся тушью и подводкой для глаз, напоминая престарелого енота.

Я хотела расцеловать свою маску за то, что она прятала большую часть потекшего макияжа, но на всякий случай опустила голову. Я не хотела, чтобы меня узнал кто-нибудь из старых папиных деловых партнеров, и перспектива показаться кому-нибудь на глаза в таком виде нервировала меня.

По груди расползлось ноющее беспокойство, нечто, природу чего я не могла определить, хотя и должна была бы. Стена искушала меня. Хотелось прислониться к ней лбом, зарыться лицом в бархатную обивку цвета металлик и спрятаться, пока невидимые иглы не прекратят колоть мое тело.

Я еще сильнее склонила голову и отвернулась. Вынув телефон, набрала пару сообщений Бену, лишь бы занять себя чем-то.

Дурга: Знаешь, какая смерть была бы ужасна? В комнате, полной незнакомцев.

Дурга: Или еще хуже – в комнате, полной людей, которых ты ненавидишь.

Я ждала, затаив дыхание. Кружок с его именем оставался красным, означая, что он либо отложил телефон, либо вышел из приложения. Я подавила вздох, но отключила всплывающие уведомления на тот случай, если оповещение придет во время работы и кто-нибудь поймет, что я из Истриджа.

Пальцы продолжали набирать бессмысленные сообщения в «заметках», так у меня был повод не поднимать головы и не бояться быть узнанной.

Свет мигнул. Я скрестила пальцы ног в кедах, скрытых моим платьем, и прочитала короткую молитву высшим силам, прося о том, чтобы электричество не отключилось и я не застряла в лифте с этими двоими.

Лифт содрогнулся от следующего раската грома. Мой тонкий серебристый бейдж упал на пол. Я забыла, что отцепила его. Я наклонилась, чтобы поднять его, одновременно с мужчиной. Он прикоснулся к нему первым, подняв с такой деликатной осторожностью, которой я вовсе не ожидала.

Я протянула руку за бейджем, но мужчина не отдал его. Его большой палец прошелся по моему имени, выгравированному на крошечном серебристом прямоугольнике. Он выпрямился резким, отрывистым движением. Бейдж остался зажат в его кулаке так крепко, что побелели костяшки пальцев. Не будь бейдж металлическим, он бы раздавил его.

Я не поднимала взгляда, разрываясь между желанием посмотреть на него, потребовав вернуть бейджик, и отвернуться к стене, забыв о его существовании.

«Что, черт возьми, происходит?»

Я выпрямилась вслед за ним, сбитая с толку и слишком уставшая, чтобы делать какие-то выводы. Он нажал кнопку следующего этажа – семнадцатого.

Двери открылись практически мгновенно. Я боковым зрением взглянула на его подругу.

Девушка стояла, окаменев, челюсть у нее отвисла. Нахмуренные брови опустились под маску.

– Что?

– На эти выходные мы закончили. – Резкий тон показался знакомым. Я хотела вслушаться в него, но это было причиной не делать этого. Я не хотела быть узнанной, будучи запертой в тесной коробке.

– Подожди лифт и вернись в вестибюль. Я оплачу такси.

Когда лифт зазвенел, она вцепилась в его руку.

– Но я думала…

– Я тебе плачу не за это. – Он шагнул назад, освобождаясь от ее хватки. Я отказывалась смотреть ему в лицо. – Твой вылет запланирован на восемь утра.

Через шесть часов.

Я едва не поморщилась из сочувствия к бедной девушке, но мне не следовало совать нос в чужие дела, мне следовало держать голову ниже, а мой чертов бейдж все еще был в пальцах незнакомца. Плюс, будь ее воля, дверцы лифта закрылись бы прямо у меня перед носом.

Она опустила голову и, больше не возражая, вышла из лифта.

Он был засранцем.

Со всей очевидностью.

Но это была не моя проблема.

Нет.

Я просто хотела вернуть свой бейдж.

– Могу я забрать свой бейдж? – Я поежилась от неловкости, повисшей в воздухе.

Я уже встречалась с такими людьми раньше. Мне не нужно было смотреть ему в лицо, чтобы узнать типаж: классически красив со всеми деньгами и властью мира. Мужчина, который мог играть людьми, как ему заблагорассудится. Человек, похожий на моего отца.

Я любила своего отца, но мне не нравился тот, кем он оказался. «Обязательная любовь», сказала мама, когда я попыталась объяснить ей свою душевную боль. Это казалось неподходящим описанием.

Мужчина покрутил металлическую пластинку в ладони и прошептал голосом, таким же глубоким и богатым, как его костюм от «Уэстменкотт»:

– Эмери.

Мое имя прозвучало так, будто он уже произносил его раньше. Оно говорило о привычке, насторожившей меня, и я молилась всем богам, чтобы он не узнал меня по имени.

Люди обливали грязью имя не только моего отца. За последние четыре года мы с матерью получили достаточно душевных ран, но, полагаю, по сравнению с ней я еще легко отделалась. Она отказалась покидать Истридж.

Никто не хотел видеть нас там.

– Посмотри на меня, – потребовал он, шокировав меня.

Я отказалась. Это выглядело как трусость, а я никогда раньше не была трусихой. Я критиковала своего отца, но не могла сделать того же по отношению к себе.

Человек, которым я стала после «Уинтропского скандала», никогда бы не завоевал моего уважения. То бесстрашный до безрассудства, готовый на авантюру, несмотря на последствия. То бесхребетный, жертва и палач одновременно. Медведь, сломленный одним капканом: некогда могучий, но теперь павший.

Некогда тигр. А теперь щенок.

Если не считать жертв моего отца, это, вероятно, была самая большая трагедия произошедшего. Я потеряла отца, но я также потеряла и себя. Не окончательно, но достаточно для того, чтобы я больше не могла гордиться собой.

Мужчина вложил бейдж в мою ладонь и сжал мои пальцы на нем. Жест был невинным, но для незнакомца казался слишком интимным. Разряд пробежал от кончиков моих пальцев к сердцу, пронизывая меня так, что я тяжело задышала.

Что за чертовщина происходит?

Колдовство.

Никак иначе.

Я отдернула свою руку, потеряв равновесие, когда лифт, заскрипев, остановился с такой синхронностью, что я невольно задумалась, не ополчилась ли на меня моя собственная судьба. Меня качнуло вперед в тот самый момент, когда выключился свет.

Мы оказались в ловушке, и у меня кружилась голова.

Я падала.

Падала.

Падала.

Во тьму.

Глава 13

Нэш

Сезон гроз в Северной Каролине всегда застает туристов врасплох.

Дождь налетает внезапно, но яркое солнце всегда выглядывает после. Я вырос с этим, и до сих пор это кажется мне странным, словно причуда матери-природы, призванная напомнить нам о ее власти.

Я взглянул на тело на полу, согнувшееся под прямым углом. Не мертва. Без сознания, пьяна и храпит громче сломанного карбюратора. И не абы кто. Эмери Уинтроп – интересный, но не самый отвратительный поворот событий.

Несколько дней назад Фика признался, что она в курсе, где скрывается ее отец, и как будто сама Судьба распорядилась так, что она упала ко мне на колени. Буквально. Лицом вниз – ее висок прижимался к моему бедру, пока она не упала с громким стуком и болезненным стоном, который, возможно, заставил бы меня вздрогнуть, будь мне дело до убийц и их сообщников.

Гром снаружи прогремел так громко, что сотряс металлическую коробку. Я переступил с ноги на ногу, чтобы не потерять равновесие, и выругался, когда что-то укололо меня в пятку. Посветив телефоном на ногу, вынул из ботинка длинную булавку, которой Эмери прикалывала бейдж. Я защелкнул булавку на бейдже, затем швырнул металлический прямоугольник в дверь.

Фонарик телефона осветил ее стройную фигуру, более костлявую, чем я помнил. Разрез на платье задрался и полез по шву, оставив обнаженной большую часть ее ноги. За последние четыре года она стала выше и теперь лежала, растянувшись на полу лифта, занимая все свободное пространство.

Мое пространство.

В моем лифте.

Моего отеля.

Пьяная малолетка, потерявшая сознание, – последнее, что мне было нужно в отеле, битком набитом политиками, кандидатами в президенты и агентами секретных служб.

На ум пришел ее бейдж, умоляя меня узнать, как она его заполучила, как она заполучила работу в моей компании.

У нее были деньги Уинтропов, а это значит, с самого своего рождения она была членом «Клуба миллионеров». Ученая степень служила лишь украшением, работа была формальностью, и, если бы она захотела, она могла не работать ни дня и все равно жить в роскоши, как саудовский нефтяной принц.

Громкий храп сотрясал ее худое тело, пока она не перевернулась. Показался черный клатч из той же черной материи, что и ее платье. От нее разило алкоголем и плохими решениями, а выглядела она, как жертва шторма.

Проведя рукой по ее волосам, я проверил голову. Ни крови, ни шишек, но пахло от нее, как от пивоварни, и когда она проснется, голова у нее будет болеть. Мои пальцы запутались в волосах, и потребовалось три попытки, чтобы вытащить их.

Длинные локоны могли сойти за птичье гнездо, и клянусь, если бы модные тенденции развивались в этом направлении, я бы сбежал на Марс на новейшей ракете Илона Маска.

«Пока-пока, человечество.

Адье, тыквенный латте, мороженое с печеньем и зубная паста с древесным углем.

Счастливо, мать вашу, оставаться».

Я потряс Эмери за плечи и пощелкал пальцами у ее уха. Она села с жалобным стоном, с неожиданной силой отпихнула мои руки и пробормотала:

– Отвянь.

Запах водки ударил по рецепторам, прежде чем она свернулась калачиком и снова заснула.

«Невероятно».

Я схватил ее сумочку, открыл и просмотрел содержимое. Несколько пакетиков с устричными крекерами тут же упали на пол. Я покачал головой: она ничуть не изменилась.

Когда-то Эмери бродила повсюду с конфетами и фастфудом, рассованными по карманам. В основном – шоколадными батончиками. Привычка, появившаяся у нее после того, как Вирджиния слишком часто стала отказываться выдавать ей деньги на обед. Обычно это происходило случайно, но порой – намеренно, чтобы побудить свою недоношенную дочь сбросить несколько фунтов.

Та еще семейка.

Открыв кошелек Эмери, я просмотрел карты. Поверх студенческой карты Клифтонского университета, напоминая о том, какая она еще юная, лежали просроченные водительские права.

На них значилось: «Эмери Уинтроп», тогда как на студенческой карте было написано «Эмери Родес». Забавно, но не удивительно, если учесть, что она родилась и выросла среди лжецов.

Фото в ее бумажнике ничего не могли рассказать о местонахождении Гидеона. Полароидное фото звездного поля со словом «отжигать», написанным перманентным маркером. На обратной стороне она нарисовала маленькое животное, напоминавшее тигра, но у него не было полосок, а карандаш – не лучший материал для точных набросков. Она не нашла ничего лучше, как накорябать под ним «оседлай меня», и я мог бы поклясться, не будь она богата, ее причуды довели бы ее до психушки.

На другом фото была запечатлена валентинка, в которой любовь сравнивалась с дерьмом. С обратной стороны этого фото она приклеила другое. С него мне улыбался Рид, одной рукой он обнимал Эмери за плечи, в другой держал потрепанный футбольный мяч.

Я вспомнил, когда мама сделала это фото. Ряд красных кленов рос у сада в усадьбе Уинтропов. Мяч Рида застрял в одном из них, и Эмери взобралась на дерево, двигаясь без грации, но и без промедлений, даже когда упала на землю в подстилку из ярких листьев и вывихнула лодыжку.

Рид позвал маму, хотя я стоял в тридцати футах в саду, выпалывая сорняки, поскольку папа сломал бедро и не мог допустить, чтобы Вирджиния уволила его. Ма прибежала, а Эмери отказывалась идти к врачу до тех пор, пока ма не сфоткает ее с этим мячом. Она скалила зубы в улыбке и совсем не походила на Вирджинию, несмотря на выкрашенные в тот же цвет волосы, резко очерченный боб и контактные линзы соответствующего цвета.

Сунув фото в соответствующее отделение бумажника, я положил все это в свой карман, оставив себе как рычаг давления. Я был уверен, она захочет вернуть фотки. Два года назад я перевел кругленькую сумму в размере двенадцати миллионов – небольшая прибыль за дом в Северной Каролине – подставной компании. В обмен на это частный брокер передал мне право собственности на поместье Уинтропов.

Покупка обошлась мне недешево, и мне была ненавистна мысль о том, что Гидеон получит мои деньги, но я пытался отследить путь моего платежа до получателя. Это не удалось, и теперь у меня был особняк, порог которого я отказывался переступать.

Агент по недвижимости предупредил меня: я покупаю дом как есть, вместе со всем, что в нем находится. Судя по фотографиям в описи, комната Эмери осталась нетронутой. Насколько я мог судить, она ничего не взяла с собой в университет.

Ее фотки с Ридом все еще украшали стены. Ее фотоальбомы остались на полках. «Полароид», который она обожала, выглядывал из-под кровати. Я считал ее сентиментальной, и теперь мне принадлежали ее воспоминания, включая те, что были у меня в кармане.

Я перевернул сумочку и тряс, пока оттуда не выпала еще одна пачка крекеров. Ловко разорвав швы пальцами, я шарил под тканью, пока не убедился в том, что там ничего не спрятано, а после отбросил клатч, и он упал в футе от ее храпящего тела.

Решив, что Эмери не очнется в обозримом будущем, а шторм, похоже, не утихнет, я ослабил галстук, достал телефон, проверил пару писем и начал играть в «Кэнди Краш». Через двадцать минут я съел все ее крекеры и прошел в игре пару десятков уровней.

Стон, который мог бы разбудить медведя в спячке, стал первым признаком того, что она проснулась. Второй признак появился, когда она повернула голову, чтобы оглядеться, и поняла, что единственный источник света – это мой телефон… и я поставил его на минимальную яркость, чтобы спрятать лицо.

Надо отдать ей должное, она не ахнула. Она провела рукой по затылку и села. Я наблюдал, как она быстро заморгала, так и не приспособившись к темноте, затем вытерла месиво пота, слез и туши.

Она смотрела на меня, пока я проходил еще два ряда в головоломке. Слова «холодный», «бесчувственный» и «ублюдок» сорвались с ее губ быстрым бормотанием – именно в этом порядке. Я проигнорировал ее, позволив ей попотеть еще несколько минут.

– Как давно мы тут? – В ее голосе не было ни малейшего колебания.

Я невольно задался вопросом, может ли ее потрясти хоть что-нибудь, прежде чем вспомнил ночь, которую мы случайно провели вместе. Широко раскрытые, невинные оленьи глаза, при виде которых мне хотелось трахать ее снова и снова.

И сейчас у меня снова встал, как скала. Попробуй я привести себя в порядок, то привлек бы внимание к этому факту, несмотря на темноту. Плюс, может, Уинтропы и забыли о моральных принципах, но я – нет. Хотеть того, кто едва успел повзрослеть, все равно было неправильно, как ни посмотри.

– Около двух с половиной часов, – ответил я ровным тоном, хотя на самом деле мы провели тут минут тридцать.

Усмешка искривила мои губы, когда она дернулась и бросилась ко мне, едва удержавшись от того, чтобы врезаться в меня. Я быстро заблокировал телефон, чтобы она не могла рассмотреть меня в его свете. Тьма укрыла меня, скрыв мою личность. Скрыв наше прошлое.

Она дышала так тяжело, что я ребрами чувствовал, как вздымается ее грудь. Я мог только слышать ее. Чувствовать ее. Так близко, что я сжал челюсти, а сердце застучало чаще. Меня переполняла ее энергия, хаотичная, словно шторм. Непредсказуемая, несмотря на то, что я знал ее пятнадцать лет.

Она не отступила, хотя я услышал, как одна ее подошва скользнула назад, как будто она хотела, но не могла позволить себе показать слабость.

– Два с половиной часа?!

Водка в ее дыхании ударила по рецепторам, но она оказалась более трезвой, чем я думал. То ли она выпила не много, то ли ее отрезвила ситуация. За алкогольным угаром моих ноздрей коснулся богатый аромат.

Цитрус.

Манго.

Ваниль.

Мускус.

Почти мужской.

Что-то знакомое.

Запах вторгся в мое пространство.

Она пыталась всмотреться в мое лицо, вероятно, встав на цыпочки, чтобы дотянуться.

– Меня вырубило на два с половиной часа, а вы даже не подумали проверить мой пульс? Посмотреть, дышу ли я?

– Ты храпела, и от тебя несло так, будто ты искупалась в водке, – ответил я.

– Невероятно. – Она пробормотала несколько ругательств и отступила, что особо ничего не дало.

Я все еще мог ощущать ее. Чувствовать ее. Дышать ею.

– Для справки, – добавила она, – кто-то опрокинул на меня свою выпивку.

Я уловил быстрое движение руки и дважды цыкнул.

– Я знаю, ты от меня отмахиваешься.

– Тут темно. Откуда… – Она замолчала, но у меня был ответ.

Потому что я тебя знаю.

Я приберег его для себя, удовлетворенный осознанием того, что все в этой ситуации тревожит ее. Она ни разу не взглянула на меня, даже когда я был в восторге от ее длинных ног и глубокого декольте, а потом – испытал отвращение к себе, когда увидел ее имя на бейдже.

Она снова опустилась на пол, воздух наполнился звуком срываемой маски.

«Очень мило, что ты считаешь, будто скрыла от меня свою личность, дорогая. Я знаю твой секрет. Погоди, пока узнаешь мой…»

Как будто услышав мои мысли, она отодвинулась от меня, скользнув по мрамору так, что голова ее громко ударилась обо что-то. Вероятно, о металлический поручень, опоясывавший лифт по периметру.

– Ох.

Мои глаза уже давно приспособились к темноте, и я заметил силуэт ее рук, поднявшихся ощупать голову. Она, очевидно, морщилась, ее тело сжалось, прежде чем она сделала глубокий вдох и выпрямилась.

Мне стало жаль ее на долю секунды, прежде чем я похоронил свое сочувствие в могиле рядом со своим отцом.

Эмери Уинтроп источала богатство всеми своими порами. Поездка к врачу и несколько пакетиков с лекарством от похмелья не нанесут урон ее кошельку. Тогда как бедные люди, люди, выросшие как я, как мой отец, – проживали жизнь без такой роскоши, как врач, отказываясь замечать требующие денег проблемы со здоровьем.

Пока не становилось слишком поздно.

Глава 14

Нэш

Эмери опустила руки на пол лифта, принявшись выстукивать неровный ритм на точно таком же мраморе, который украшал поместье, где она выросла. Поместье, где жили те, кто разрушил мою семью.

Стук все продолжался, быстрый и громкий в замкнутом пространстве.

Тук.

Тук. Тук.

Тук.

– Прекрати, – потребовал я, ненавидя ее способность заполнять пространство своим присутствием.

Она не прекратила. Более того, ее пальцы задвигались быстрее, задев обертку от крекеров, которую я бросил на пол.

Тук. Тук.

Шурх.

Тук.

– Стоп.

Громче.

Как будто в ее теле был стержень непослушания, не сгибавшийся ни перед кем, кроме Вирджинии. Ее постукивание продолжалось. Тук. Тук. Тук.

Шурх.

Тук. Тук.

Лифт стал теснее, как будто стены тянулись к ней, подталкивая и меня. Наше дыхание затуманило маленькую коробку: она дышала тяжелее, чем я. Ее грудь вздымалась так, что касалась подбородка с каждым резким вдохом.

Ее губы быстро шевелились, бормоча нечто, что я едва мог разобрать.

– Таченда. Мойра. Кой но йокан.

То ли я ее не расслышал, то ли она придумывала слова. С Эмери никогда невозможно знать наверняка. Ее ладони уперлись в пол, толкая тело все дальше в угол, от меня. Она слепо уставилась на меня, не в силах привыкнуть к темноте, и быстро заморгала.

Улыбка изогнула мои губы. Я наблюдал, как она разваливается на части, окруженная лишь тьмой. Ни матери, которая сказала бы ей, что делать. Ни папочки, к которому можно было прибежать. Ни Рида как источника храбрости. Я же выглядел, как ребенок с плаката «Ксанакс»: спокойный и безразличный – когда вынул телефон и продолжил играть.

Динг.

Динг.

Детская игра, но все же мой успех приносил мне радость.

– Надеюсь, батарейка сдохнет, и он будет страдать вместе со мной, – пробормотала она, вероятно, себе, но я не был глухим.

Мое внимание было приковано к ее стороне лифта, я восхищался небольшими изменениями, которые с каждой секундой становились все четче. В основном – беспокойство. Та же причудливая Эмери, но выглядящая иначе и снабженная дополнительным багажом.

«Славно. Каково это, жить херовой жизнью, принцесса? Добро пожаловать в клуб».

Я заплатил девяносто пять центов за еще пять жизней после того, как потерял последнюю, и выкрутил звук на полную громкость, пока звон игры не заглушил ее безумие. Отчетливый звук расстегиваемой молнии остановил мой палец над кокосовым колечком. Я ждал, надеясь увидеть, что она делает.

Ее руки касались корсета платья, пока он не ослабел, и тогда она еще раз тяжело выдохнула. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и спрятала лицо в них.

Когда ее вырвало насухую, я закатил глаза.

Когда раздался второй звук, я открыл «Спотифай».

Третий терзал мои уши, пока пальцы бежали по клавиатуре.

На четвертый я нажал Shut Up, Black Eyed Peas.

Одна секунда.

Две.

Три.

– Выключи это дерьмо! – Ее голос отскакивал от стен безудержным криком. Ее гнев породил в лифте волны, обрушившиеся на меня, как цунами. – Клянусь, я разобью телефон о твою голову, если ты не выключишь это дерьмо!

Выполнение приказов никогда не было моей сильной стороной.

Я оставил песню повторяться снова и снова. Она вскочила из своей скрюченной позы и толкнула меня, вложив в это усилие весь свой вес. Котенок, принимающий себя за тигра.

Мой телефон с грохотом упал на пол между нами, но я уперся ногами покрепче, не сдвинувшись ни на дюйм, даже когда ее крошечные пальчики сжали твердые выступы моих грудных мышц, а ее сиськи прижались к моему прессу так, что я почувствовал, как бьется ее сердце.

Ее грудь трепетала, словно крылья колибри, от чего руки покрылись мурашками. Ее запах отталкивал и манил меня. Я наклонился вперед, тогда как должен был откинуться назад.

Я хотел секса с ней.

Я хотел ее трахнуть.

Я не мог себе это позволить, так что остановился на ином.

Шагнув ближе, я упивался звуком ее прерывистого дыхания, коснувшись губами уха и шепнув:

– Имитировать паническую атаку – не лучший способ мило привлечь внимание.

Отстранившись, я ударился о стену всем телом, и мое бедро задело ее тонкую талию, вызвав хриплый вздох. Такая хрупкая. Такая вкусная. Такая неправильная.

– Небольшой совет, – протянул я. Медленно. С интонацией, какую используешь в разговоре с кем-то, кто только начал учить английский. – Если после секса ты дышишь так, займись кардиоупражнениями.

Эти слова сделали меня таким же лжецом, как и Уинтропы.

Ее руки все еще лежали на моей груди, сжимая рубашку, дыхание вырывалось быстрыми вздохами.

Она дышала очень сексуально.

Пахла сексуально.

Двигалась сексуально.

Эмери и кардиотренировки были последним, о чем я думал, когда в моем мозгу снова всплыло, как она оседлала меня.

Крошечные ноготки царапнули грудь. Она не понимала, что мои глаза привыкли к темноте еще полчаса назад. Ее бедра подались вперед, будто она жаждала того, что я никогда не дал бы ей по собственной воле. Ей пришлось бы украсть у меня это. Ограбить меня.

Маленькая воровка.

Прямо как ее отец.

Как я.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

«Это нормально, Тигренок.

Я тебя тоже ненавижу».

И если она когда-либо попросит прощения, я швыр ну ее мольбы ей в лицо и разрушу ее жизнь просто ради забавы.

Ее семья убила моего отца, и я никогда не забуду этого, это словно вытатуировано на моей плоти. Я никогда не прощу.

Я прижал указательный палец ей ко лбу и давил до тех пор, пока она не поняла намек и не отступила, глядя словно голодная собака.

– Ты не знаешь меня, дорогуша.

Она засмеялась: лениво, безумно, сводя с ума. Это был непрерывный смех без начала и конца. Просто шум.

Хриплый.

Расстроенный.

Достойный саундтрека к ужастику.

Она слетела с катушек.

Эмери Уинтроп окончательно потеряла голову.

Но безумие всегда было у нее в крови. Она любила адреналин, словно наркоман, лазала по деревьям и падала, не моргнув глазом, лезла в постель и гордо демонстрировала свои эмоции на футболках, яростно защищая себя.

Она напоминала мне загнанного в угол хищника, готового наброситься, отчаянно пытающегося огородить себя от версии «Вирджинии 2.0», которую пыталась сделать из нее мать.

Это делало ее дикой. Безрассудной. Глупой. Такой глупой.

– Я знаю таких как ты. – Она ударила меня по пальцу, отбросив его в сторону. Ее расстегнутый лиф упал вперед, но она либо не заметила, либо ей было все равно. – Не просто богатые, состоятельные.

Слово вырвалось, словно ругательство. Она придвинулась ко мне. Не повесилась на меня, она придвинулась к моему телефону. Она наступила пяткой на экран и прокрутила его, пока тот не треснул, рассыпавшись калейдоскопом красных, зеленых и синих огней, едва осветив конверсы под ее платьем в пол.

– Симпатичные, – еще одно слово, которое из ее рта вырвалось подобно ругательству, – сверхпривилегированные. Вы считаете себя лучше остальных, считаете, что можете делать все, что хотите, и это сойдет вам с рук. Вы мне отвратительны.

От меня не ускользнул тот факт, что под это описание подпадал ее отец. Хотя я не сказал ей этого, поскольку этим раскрыл бы себя. Я изобразил слащавую улыбку, которую она все равно не увидела, и рассмеялся. Громко. Прямо ей в лицо, чтобы запах ментола щекотал ее кожу.

Она еще могла наслаждаться своим миленьким идеальным миром: письмами от Гидеона и круглой суммой в трастовом фонде на ее имя. Скоро все, что ей принадлежит, станет моим.

Ее надежды.

Ее мечты.

Ее будущее в моих руках.

У меня вставал при одной мысли о возмездии.

Под ее ногами отключился мой телефон.

Мертвый.

Еще одна жертва Уинтропов.

В ее голосе звучал гнев. Я позволил ей насладиться этим. Мое сердце забилось чаще от осознания того, что, возможно, я потерял вместе с телефоном и последние фото отца. Вечеринка по случаю его дня рождения. Ма организовала пикник, поскольку не могла позволить себе большего, и это был последний раз, когда я улыбался. По-настоящему улыбался.

Пальцы зудели схватить телефон и попробовать реанимировать его, но я ничего не мог сделать, пока мы застряли тут.

– У тебя есть фамилия, Эмери? – Я произнес ее имя, наслаждаясь тем, как она оцепенела.

Ее бравада испарилась. Она попятилась от меня.

– Кто спрашивает?

– Обеспокоенный гость, желающий пожаловаться на дурно воспитанного работника, – солгал я.

Она забилась в угол, избавив меня от запаха водки. От себя.

– Не стоит беспокоиться. Я работаю в столовой, завтра нас тут уже не будет.

Головоломка сложилась. Бейдж. Тонкая пластинка. «Прескотт отель» нанимал моделей обслуживать гостей на мероприятиях. Обычно тех, кто не сумел сделать себе имя и нуждался в деньгах.

Эмери так же нуждалась в деньгах, как я – в члене побольше. И то и другое было бы лишним.

Молчание длилось до тех пор, пока она не шевельнулась, вновь переступив по полу.

– Клаустрофобия? – Я мог бы скрыть веселье в голосе. Я не стал.

– Не совсем. Просто чувствую себя плохо в замкнутом пространстве.

– Это и есть клаустрофобия.

Ничего подобного у нее не было, когда мы общались. Я получал удовольствие от ее приобретенных страхов, осязаемых доказательств того, что справедливость все же существует. И это не судебная система. Вина и доказательства живут отдельно, редко пересекаясь.

Таким образом, ее багаж меня радовал.

Закуска к главному блюду.

– Я знаю, что такое клаустрофобия, – огрызнулась она, – у меня ее нет. – Она села в своем углу, вытянув ноги. Они задели мои конверсы, и она прижала их обратно к груди, как будто ужаленная.

Я позволил воцариться молчанию. Сев, я сжал в ладони свой разбитый телефон и ощупывал его по краям. Определенно разбит, крошечные осколки стекла впились в ладони.

Надеюсь, замена требуется только экрану.

Через час Эмери сдалась, качая головой, вероятно, чтобы не заснуть.

– Как тебя зовут?

– Этого мы делать не станем, – мой резкий тон говорил о решимости, о том, что я не поддамся ее жалким попыткам.

– Делать что? Представляться друг другу?

– Разговаривать.

– Какой ты… – Она одернула платье, поправляя топ, и я подумал, что она, должно быть, уже привыкла к темноте, но недостаточно, чтобы различить мое лицо. – Не удивительно, что ты нанял на вечер девушку из эскорт-услуг.

– Что я делаю со своими деньгами и кому отдаю свое время – не твое дело, Эмери, – в каждый слог ее имени я вложил насмешку над ней.

«Я знаю, кто ты. А ты знаешь, кто я?» Она придвинулась ближе ко мне, ее голос звучал так, будто она уже окончательно проснулась.

– Вы, люди, все одинаковы, – она говорила, задыхаясь. Она злилась на меня, и я понял, что мое первое суждение было верным: ей нужны были кардиотренировки.

– Вы, люди? – Я провоцировал, потому что не было ничего лучше, чем застрять в лифте с Эмери Уинтроп и смотреть, как она выходит из себя.

– Богачи. – Она протянула это так, будто слово вызывало у нее отвращение. – Люди вроде Нэша Прескотта. Люди вроде тебя.

Я едва не фыркнул от иронии ситуации. Но я усмехнулся, будто сама идея была смехотворна. И она была. Она хоть иногда смотрится в зеркало?

– Будь осторожнее, – поддразнил я. – Ты меня не знаешь.

– Или что?

«Или будешь выглядеть дурой. Хотя уже поздно».

– Ты безрассудна, – заметил я, игнорируя ее вопрос.

Начав новый спор, она придвинулась ближе. Вечно она встревает в драки.

– Безрассудно нанять девушку из эскорта, а потом лечиться у венеролога.

– Не то чтобы это тебя касалось, но я не сплю с ними. Даже когда они раздвигают ноги, погружая пальцы по самую ладонь глубоко внутрь своих кисок, и умоляют, чтобы я дал им кончить, я не сплю с ними.

Я нанимал девушек из эскорта, потому что работал в мире, который требовал приводить пару на корпоративные мероприятия, а у меня никогда не было ни времени, ни намерения отбиваться от кандидаток в «истриджские домохозяйки», которые видели во мне не более чем билет в привилегированную жизнь.

Резкий вдох встретил мои слова, но она быстро оправилась – никогда не отступала.

– Оставляешь женщин неудовлетворенными. Укладывается в типаж.

– Какой?

– Богачей, которых заботит только их капитал. Я встречала сотни таких как ты. У них нет способностей, которые они могли бы назвать своими, только деньги на банковских счетах. А когда их деньги кончаются, что от них остается? Мужчина, не способный удовлетворить женщину, которой платил за удовлетворение.

– Во-первых, ты объективируешь этих женщин. Какая солидарность, – сказал я с издевкой. – Во-вторых, сопровождение – это просто средство достижения цели. Эти девушки для свиданий, не для секса, и я хорошо оплачиваю их потраченное время.

Ее язвительный смех перешел в резкий вскрик. Руки метнулись к макушке. На секунду я позволил чувству вины поглотить меня, потому что, может быть, она не была так пьяна, как мне казалось. Может быть, она действительно ударилась.

Я никогда не был добр к людям. Ма говорила, что я вырос, ненавидя мир, потому что видел, каков он есть, а не каким он мог бы быть. Но… Я также никогда не был настолько засранцем, чтобы смотреть, как кто-то страдает, и не предложить помощь.

Папа бы вышел из себя, будь он тут. Осознание этого поселилось внутри, оставив уродливые отметины на груди, но я не стал ничего менять. Я поднял взгляд к потолку, осторожно, двигая лишь глазами, понимая, что Эмери, вероятно, уже видит меня, пусть и не совсем хорошо.

«Чего ты от меня ожидаешь, пап?»

Я мог представить его перед собой, четче, чем когда-либо с момента его смерти. Его густые брови нахмурились, гусиные лапки собрались в уголках глаз. Загар, появившийся на коже после многих лет работы на солнце без солнцезащитного крема, потому что нет ничего лучше, чем чувствовать тепло обнаженной кожей. Он открыл рот, а я подался вперед, чтобы уловить его слова, и, когда они почти сорвались с губ, Эмери заговорила, разрушив наваждение.

– Я не объективирую этих женщин и даже не осуждаю их за то, как они зарабатывают свои деньги. Это их жизнь, их дело.

«Конечно, ты не осуждаешь. Как ты можешь, когда твоя семья зарабатывала свои деньги воровством?»

Я иррационально разозлился. Она никак не могла знать, что в этот момент я впервые чувствовал отца с момента его смерти, и все же в эту минуту я ненавидел ее как никогда раньше. Даже больше, чем в тот день, когда она так и не появилась на его похоронах, хотя он и называл ее своим третьим ребенком.

Я сжал кулак так, что костяшки побелели. Пальцы впились в ладонь, а боль отвлекла от зияющей дыры в моей груди.

От того факта, что иногда я мог вспомнить папу так ясно, а в другое время не мог припомнить даже, где у него на лбу была родинка.

От того, что, как бы я ни старался, я не мог ненавидеть Эмери.

Во всяком случае – не в полную силу.

Не с той беспечной свободой, что я чувствовал, ненавидя весь остальной мир.

Я прикусил язык.

Эмери продолжила, настолько забывшись, что я едва не умер от удивления.

– Но если ты осуждаешь меня за то, что я запаниковала, оказавшись в этой крохотной металлической коробке с придурком, то я осуждаю тебя за то, что ты сперва нанимаешь девушек из эскорта, а потом оставляешь их неудовлетворенными, – она придвинулась чуть ближе и спросила, словно дразня, – боишься облажаться?

– Никогда этого не боялся, – отрезал я.

– Докажи.

– Мы что? Пятилетки? И какой вызов ты бросишь мне в следующий раз? – Я бы не стал исключать такой возможности. Смелые поступки имели ценность для таких адреналиновых маньяков, как она.

Лифт тряхнуло. Она вцепилась мне в плечо, руки метнулись вперед так быстро, что я уверен был, это инстинкт. Свет мигнул, как вспышка на камере.

Мгновение спустя свет вновь представил мне ее черты.

Она открыла глаза, быстро заморгав, ей понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к яркому свету, прежде чем она сфокусировала на мне свои разноцветные глаза. Осознание отражалось на ее лице, пока ее пальцы не разжали мои плечи.

Дежавю сильно ударило меня в грудь.

У Эмери было то же выражение пойманного светом фар оленя, какое я видел годы назад, когда включил свет и она поняла, что я не Рид. Я наблюдал, не шевелясь. Она отшатнулась назад, ее челюсть едва не упала на пол.

Она едва не споткнулась, запутавшись в разбросанных по полу пакетах.

– Тише, Тигр.

Я мог ручаться, это были верные слова, потому что она прищурила свои наполненные ненавистью разноцветные глаза, серый был злее голубого. Когда позади нее на случайном этаже открылись двери лифта, она схватила клатч, который я стащил у нее, и вышла, спотыкаясь.

Мои пальцы нажали кнопку пентхауса прежде, чем я понял, что так и не спросил ее, на хрена она пошла работать в ресторан, если ей не нужны были деньги.

Глава 15

Нэш

Я рос единственным ребенком в семье.

Представление о том, что нужно делиться, казалось простым потому, что я с ним не сталкивался. Меня никогда не просили поделиться чем-то. Разве что чипсами из почти пустой упаковки. Папа делал это, когда мама не видела. Или изредка меня просили делиться моей постелью. Мама делала это, когда папа работал допоздна, а потом храпел, как трактор. Незначительные жертвы, учитывая то, что мои родители усердно трудились, чтобы я был счастлив, а все остальное в жизни, казалось, принадлежало мне.

Пока не появился Рид.

Незапланированный ребенок, которого они не могли себе позволить.

Когда мне было одиннадцать, Риду исполнился год. И он занял мою спальню. Он столько плакал, что нарушил сон, а следовательно, и рабочее расписание отца. Мама переселила Рида из их спальни в мою, из-за чего диван в гостиной стал моим пристанищем. Древняя, подержанная вещь, стоявшая раньше в зоне ожидания китайского ресторана в конце квартала.

Когда мне было тринадцать, у Рида случился тяжелый случай крупа, и три дня он провел в больнице под наблюдением. Следующие пять лет на оплату этого счета шел каждый лишний доллар. В то Рождество папа научил меня играть в футбол полусдувшимся мячом, который он нашел где-то в доме, пока все остальные дети сидели дома, играя в свои новые видеоигры.

Когда мне было пятнадцать, какой-то засранец нарисовал на лбу у Рида член несмываемым маркером и стащил его сумку с ланчем. Впервые он прибежал ко мне за помощью, и я признал, что этот родительский подарок был не так уж плох, потому что я получил кого-то, кто смотрел на меня так, будто я был всемогущим волшебником, а не проблемой.

Когда мне было двадцать пять, Рид сказал мне, что после котильона я для него умер. Ма проплакала всю ночь, а на следующее утро вновь разрыдалась, когда поняла, что он не шутил.

Папа повернулся ко мне, положил мне на плечо мозолистую ладонь и сказал: «Жизнь причиняет боль, но быть братьями – это обязательство до конца ваших дней. Он поймет это». Я послушался папы и ждал этого, убежденный, что это лишь этап, потому что со дня рождения Рида я делал для него все, отдавал ему все что мог, любил его больше себя.

Семь лет спустя я все еще ждал.

На моем ноутбуке было открыто письмо, его слова едва ли поменяются в этой жизни, но я был бы не против профинансировать исследования для создания машины времени. Я бы вернулся и многое изменил, начиная с котильона. Я сказал Дурге, что не чувствую сожалений, но я солгал, зная, что иначе она вызовет меня на откровенность. Кто-то должен был сделать это.

Это то, чего вам не скажут люди, сидящие вокруг, курящие ганжу и цитирующие Ганди. Всегда есть одна ошибка, которая меняет всю твою жизнь. Если повезет – к лучшему.

Спойлер: Мне не повезло, а сожаление – это наказание длиною в жизнь.

Это чувство теперь поглощало меня, когда я читал письмо мамы и удивлялся, как кто-то, в ком текла та же кровь, что во мне, мог превратиться из морячка в костюмчике от «Вайнряд Вайнс» в заказывающего салат «Ницца», посещающего загородный клуб придурка-нувориша, окружившего себя людьми по имени Брок, Четт и Трипп с двумя «п».

От: betty@prescotthotels.com

К: nash@prescotthotels.com

Тема: Выходные на Четвертое июля

Привет, дорогой!

Надеялась тебе дозвониться, но ты не отвечаешь, а голосовая почта забита. Тебе действительно стоит подумать о том, чтобы нанять секретаря. Я собиралась сказать тебе это уже месяца четыре как.

Твой брат говорит, что проведет выходные в Истридже с Бэзил, Четтом, Броком и Триппом, на обеде в честь Четвертого июля в загородном клубе. Думаю, Рид и Бэзил готовы сделать следующий шаг. Похоже, он собирается задать ей тот самый вопрос. Я всегда знала, что так и будет, но я счастлива от того, что он счастлив.

Ты знаешь, что я люблю тебя и не хочу просить об этом, но не мог бы ты не приезжать на следующей неделе? Мы оба знаем, он не приедет повидать меня, если я не заверю его, что тебя нет в городе, а я так давно его не видела.

Я не в восторге от всего этого, но так будет не всегда, детка. Я обещаю.

Люблю,

мама.

Я не мог винить маму.

Когда Рид был маленьким, он считал, что меня мама любит больше, так что она изо всех сил пыталась доказать, что это не так. Чего Рид никак не мог понять: мама не любила меня сильнее. Она просто любила меня дольше. У нее было десять лишних лет, чтобы понять, как лучше всего любить меня. Она лишь училась понимать, как любить его, а он бесконечно усложнял эту задачу своими перепадами настроения, на фоне которых девочки-подростки выглядели бы тихонями.

Я набрал ответ.

Одно слово.

От: nash@prescotthotels.com betty@prescotthotels.com

К: betty@prescotthotels.com

Тема: Re: Выходные на Четвертое июля

Конечно.

Затем я проверил пособие, которое отправлял Риду каждый месяц: он не принимал мои звонки, но без проблем принимал мои деньги. Я резко захлопнул ноутбук, бросив его на подушку рядом с головой.

Какой-то придурок постучал в мою дверь, но я откинулся на матрас и закрыл глаза. Стук был настойчив, я пробормотал проклятие, потянулся к прикроватному столику, слепо нащупал баночку с болеутоляющими, забросил в рот две таблетки и проглотил не запивая.

Подойдя к двери босиком, я распахнул ее, зная, что задушу кого бы то ни было, если мне скажут что-нибудь не то. Не знаю, с чего я решил, что это будет Эмери, но это была не она. Разочарование отдало горечью.

За порогом стоял служащий в униформе. Он одарил меня кривой ухмылкой, раскачиваясь с пятки на носок, будто купил новый кальян и ему не терпелось его опробовать.

– Миссис Лоуэлл послала это вам, – чувак поднял сложенный лист фирменного бланка «Прескотт отеля», торчащий из папки, – также она оставила вам это письмо.

Я взял письмо и позволил ему вой ти. Он толкнул мимо меня тележку, на лице его сияла улыбка, слишком веселая для субботнего утра. Моя нагота его не смутила. Я открыл дверь в боксерских трусах и начал есть, едва он снял крышки.

Полноценный завтрак: яйца, бекон, рогалики, кофе, картофельные оладьи и французские тосты. Рядом со столовым серебром – корзина фруктов, полная бананов, клубники и яблок сорта «Фуджи», оформленная фаллическим символом, извергавшимся в чашу с «Нутеллой».

Часы на кухне открытой планировки показывали ровно восемь утра. Это все предназначалось не для того, чтобы накормить меня. Это все нужно было, чтобы разбудить меня особо изощренным образом.

Делайла Лоуэлл обожала пассивно-агрессивную ерунду.

Завтрак кричал: вставай, мать твою.

Обеды служили напоминанием о том, что не следует взваливать на нее новые судебные иски.

Ужины закрепляли тот факт, что, если бы не она, я был бы полностью разорен и, скорее всего, мертв, но она решала мои проблемы и время от времени кормила меня.

Я никогда не утруждал себя десертом. Усвоил урок, когда она принесла свою крысу и попросила меня приласкать монстра. Мы с Роско не ладили и никогда не поладим.

Будильник на моем запасном телефоне пикнул дважды. Я установил его прошлой ночью, тщательно запечатав сломанный телефон в пластиковый пакет на моей тумбочке. Разблокировав экран и выключив сигнал, я заметил восемь пропущенных звонков от Делайлы.

Нажав кнопку возврата, я избавил парня от чувства неполноценности, которое могло бы возникнуть у него при виде моего члена, и стянул свои черные боксеры «Кельвин Кляйн», только когда шагнул в душевую, включая душевую насадку.

Я подключил телефон к колонкам душа по блютузу.

Делайлала ответила на мой звонок после второго гудка, цыкнув в трубку. Голос звучал неровно, как будто она шла.

– Ты когда-нибудь отвечаешь на звонки?

Например, сейчас.

– Когда-нибудь. – Я выдавил на голову шампунь, гадая, есть ли у меня непрочитанные сообщения от Дурги. – Этот завтрак готовил вчерашний обслуживающий персонал?

Воспоминание об Эмери Уинтроп, прижавшейся ко мне, заставило меня задать этот вопрос. Ее существование выводило меня из себя. Принцесса трастового фонда. Дочь вора и, насколько я понимаю, убийцы. Замешанная в его лжи. Причастная к смерти моего отца.

Хуже всего было не то, что я увидел ее прошлой ночью. Хуже всего было чувствовать ее рядом с собой. Я мог бы списать наш первый раз на ошибку, но она была еще юной. Такой чертовски юной. Она едва стала совершеннолетней, а я уже трахнул ее.

Запомнил это.

И мне это понравилось.

Мой член затвердел. Я передернул пару раз, прежде чем приказал ему прекратить.

– Нет. Я заказала его. – Делайла ворковала над голой крысой, которую она называла собакой: – Ты пописал, Роско? Какой хороший мальчик. – На этот раз ее голос прозвучал громче. – В заведении дальше по улице. Заплатила какому-то пацану, чтобы надел униформу и привез тебе завтрак на тележке. Мило, да?

И я оставил его наедине с толстой пачкой наличных в моем чемодане, дизайнерскими вещами и ноутбуком моей компании.

Идеально.

– Ты такая экстравагантная.

– А ты такой испорченный. – Фоном слышался ветер, и я с трудом мог разобрать ее голос. – Почему сегодня утром мне позвонила служба безопасности здания и сообщила, что к тебе приходил человек из Комиссии по ценным бумагам и биржам?

Комиссия – недосягаемый и могущественный Пол Бларт, наемный полицейский, стремившийся быть настоящим полицейским. К сожалению, преступления, которые они расследовали, включали и те, которые совершил я.

Я сдержал проклятие и сжал пальцы в кулак, прежде чем снова поднести руки к голове и вспенить шампунь.

– Он все еще здесь?

– Я купила тебе час. Он вернется. Я буду тебе нужна?

– Нет.

Вероятно, пригласить поприсутствовать главу моего юридического отдела было хорошей идеей, потому что, давайте смотреть правде в глаза, за последние десять лет я нарушил кучу гребаных законов, но я знал Делайлу. Она потребовала бы, чтобы я выложил ей все, а эта перспектива была столь же привлекательна, как минет пираньи.

– Нэш… – Она замолчала, и я представил, как она морщит нос и скрещивает руки. И эта вздувшаяся вена на лбу – она утверждала, что та появляется лишь из-за меня. Очевидно, я также был виновен в том, что она выглядела на десять лет старше своего реального возраста.

– Делайла, если ты не можешь понять простых слов вроде «нет», ты занимаешься не тем делом. – Я смыл шампунь, наблюдая, как он стекает в канализацию в стиле Роршаха. Она напоминала Сизифа, толкающего камень.

– Ты такой засранец, – ответила она беззлобно.

– А еще я твой босс.

– Кстати, раз уж ты заговорил об этом, я чувствую, что мне ужасно недоплачивают. Знаешь, я могу взять на себя смелость нанять тебе секретаря, если ты слишком упрям, чтобы сделать это самостоятельно. – Роско гавкнул на заднем плане, запустив цепную реакцию, еще пять дюжин собак залаяли в ответ. Это было последнее, что я хотел бы слышать, мучаясь похмельем. – Я не для того училась на юриста, чтобы быть твоей шлюхой двадцать четыре на семь, Нэш.

– Что такое? Кажется, меня кто-то зовет.

– Ты в душе, – невозмутимо ответила она.

– Мне пора бежать, Ди.

Я закончил мыться, почистил зубы, подсушил волосы полотенцем и надел костюм от Стюарта Хагса, часы «Эф-Пи Журн» и ботинки «Тестонис».

Делайла любила украшать себя бриллиантами и дизайнерскими платьями, уместными лишь в загородном клубе на ужине с мужем. Она использовала свою внешность, свое богатство и свою стервозность, чтобы запугивать ехидных богатых домохозяек до полного подчинения.

Чтобы мужчина мог запугать мужчин, ему требовалось быть выше, сильнее, умнее. Но демонстрация богатства и модельное лицо тоже были не лишними, поэтому я заполнил свой шкаф ненужной дорогой одеждой и благодарил маму за хорошую наследственность.

Когда я вернулся в спальню, Роско сидел на моей постели, длинные пряди черных с проседью волос торчали из его гигантских ушей и падали на мои простыни. Его голая задница прижималась к моей подушке как раз там, куда я любил класть голову. Единственная растительность, которой он мог похвастаться, торчала у него на голове и на заду, и выглядел он как собака, похожая на Шона Спенсера в образе экстрасенса.

Делайла поднесла к губам кусок французского тоста, проглотив половину за один укус, как чертов неандерталец, которым она якобы не была. Высшего качества сироп капнул с ее губ на ковер. Роско взвизгнул, спрыгнул с кровати и набросился на него.

– Лучше бы этой крысе не блевануть на мой ковер. – Я забрал тост из ее пальцев и откусил кусочек. Холодный, как все в этой комнате, включая меня. – Если бы мы жили в Салеме тысяча шестьсот девяностого года, тебя бы повесили за колдовство.

Она закатила свои мятно-зеленые глаза и слизнула сироп, размазавшийся по ее щеке. Ее язык скользнул по щеке, напомнив одного из тех надувных людей, которые стоят у автосалонов.

– Я прилетела вертолетом рано утром. – Она позволила Роско облизать свои пальцы. Я наблюдал за происходящим, поклявшись себе никогда не заводить домашнюю крысу. – Охрана просто впустила меня.

– Напомни мне уволить их.

– Повторяю, я не твой секретарь.

– Повторяю, ты мне тут не нужна.

Она проигнорировала меня: ее любимое развлечение, и это единственный человек, которому я позволяю подобное за мои деньги.

– Я проверила этого агента Комиссии. У них начато расследование в отношении тебя, Нэш. Мой источник мало что может сказать, и это подсказывает мне, что дело серьезное. – Нахмуренные брови и кривой оскал говорили «не вешай мне лапшу на уши». – Что ты натворил?

– Делайла…

– Ты расскажешь мне, почему против тебя начато расследование?

Вот что случается, когда работаешь с кем-то слишком долго. Люди осваиваются и считают, что могут задавать вопросы, которые я не хочу слышать.

– Ты не помнишь название кейтеринговой компании, которую мы нанимали на прошлый вечер? – ответил я вопросом на вопрос.

Почему вообще Эмери Уинтроп работает в таком месте? Я бы еще понял модельный бизнес. У нее был и рост, и лицо, но кейтеринг? Состояние ее семьи переваливало за десятизначную сумму. Ее трастовый фонд составлял восемь, если не девять цифр. Она могла бы профинансировать вой ну и даже после этого не нуждаться в деньгах.

Может быть, Вирджиния отправила наследницу в покаянный тур? Несколько фото для обложек журналов, и я должен был забыть о том, что она, мать ее, знала о растратах своего отца.

– Не меняй тему. – Делайла заправила прядь грязно-блондинистого оттенка волос в свой французский шиньон и сложила руки на коленях. Она уселась на самом краю моей постели, будто это самое грязное место на планете и она боялась подхватить от меня что-нибудь. – Я поспрашивала о главном следователе. Брендон Ву. Он честолюбив. Быстро поднимается по карьерной лестнице, надеясь стать председателем Комиссии. Если ты что-то сделал, он найдет это. Ты должен рассказать мне все.

Черта с два.

– Нет. Фика об этом позаботился. – Я не стал вдаваться в подробности, просто вынул пачки банкнот из своего чемодана и сунул их во встроенный сейф, который установил накануне. Я пролистнул одну из стопок по десять тысяч долларов и ткнул ею в Делайлу. – Ты ведешь себя так, будто я не внушаю доверия. А я абсолютно невиновен.

Делайла проследила, как я сунул полмиллиона долларов в сейф – мой ритуал для всех пентхаусов сети моих отелей. Страховочный сейф на случай, если меня когда-нибудь поймают и мне срочно понадобится сумка с наличкой для бегства.

– Фу. Фика. Ты доверяешь ему такие дела?

– Уже доверил, – поправил я, запихивая в оставшееся пространство небольшую сумку. – То есть все уже сделано. Прекрати беспокоиться об этом. Кажется, у тебя на лбу появилась пара новых морщин. Выглядишь на сорок лет.

– Мне сорок один год, я выгляжу на двадцать шесть, – поправила она, потирая пальцами лоб в поисках упомянутых морщин. – Это Фика. Доверять Фике – все равно что оставить Роско полную сумку вкусняшек и верить, будто он не прикончит их.

Между ними никогда не было любви. Странно, если учитывать, что взгляды на закон у них были схожими. Фика притворялся, будто законов нет. Делайла посвятила свою жизнь защите людей, которые обходили их. Как бы там ни было, законы были для них досадной помехой.

Я этого не понимал. Всю свою менее чем легальную часть жизни я пытался не дать им поссориться.

– Не надо недооценивать Фику.

Я закрыл замок и поставил паролем анаграмму имени Эмери Уинтроп. Когда я понял, что сделал, я выругался и ткнул в клавиатуру, пытаясь все отменить, но я не знал, как поменять пароль. Идеально.

Повернувшись лицом к Делайле, я прислонился к стене и добавил:

– Под париком а-ля братья Джонас, потертыми джинсами и множеством зависимостей Фика – бывший полицейский, рожденный, чтобы нарушать правила и не попадаться.

Она оскалилась, когда я сдвинул ее пальцы туда, где должны были быть две несуществующие морщинки – просто чтобы позлить ее.

– Он попался. Именно поэтому его сняли с должности шерифа Истриджа.

– Игра слов.

– Нет. – Она всплеснула руками. – Это не игра слов. Слушай, я должна знать, что ты сделал. Как, ты думаешь, я должна делать свою работу, когда у меня связаны руки?

Поправив галстук, я вытащил булавку и решил скормить ее Роско, если вдруг у Ди вновь возникнет безумная идея предложить мне посидеть с ее питомцем.

– Если тебя нужно водить за ручку, то ты не по адресу. Уверен, какая-нибудь средневековая контора будет счастлива нанять тебя.

Делайла выхватила булавку, убрав ее подальше от пасти Роско.

– Да пошел ты, Нэш.

– Не худший вариант, спасибо.

Она бросила взгляд на свой телефон, когда он завибрировал.

– Он поднимается. Дай мне вести разговор.

– Хорошо.

– Молчи по возможности.

– Так и сделаю.

– Я серьезно. Говорить буду я, – медленно повторила она, как будто раньше я давал ей повод не доверять мне.

Впрочем, она перестала доверять мне в ту же неделю, как мы познакомились, когда я уволил поставщика без оплаты и предложил ему сунуть свой сморщенный член в киску, которая принадлежала теперь уже бывшей жене одного из членов моего совета директоров.

Судебный процесс был не из приятных, но именно поэтому я заплатил Делайле вдвое больше, чем она заработала бы где-либо еще. Она выигрывала судебные процессы, которые не мог выиграть никто другой. Более того, ей редко приходилось переступать порог суда, поскольку она творила чудеса еще до того, как дела успевали хотя бы добраться до ступеней, ведущих к даме с весами.

Я сделал вид, будто запираю рот на замок, а потом скормил «ключ» ее крысе.

– Может, тебе удастся заставить свою крысу покусать его и заразить бешенством.

– Это не крыса. – О на подняла Роско, крепко прижала его к груди и последовала за мной в гостиную, где Кайден из отдела дизайна два дня назад устроил для меня мини-офис. Письменный стол из красного дерева и кожаное кресло с высокой спинкой. – Роско – это хохлатая китайская собака. Стоимостью в четыре тысячи долларов, чтоб ты знал.

– Я мог бы потратить четыре тысячи долларов на кишащий блохами наркоманский притон в Северной Корее, и это было бы гораздо лучшим вложением.

Она поцеловала свою крысу в макушку и прошептала:

– Не слушай плохого дядю, Роско.

Мои пальцы сжали подлокотники кресла. Она опустила Роско на пол и распахнула входную дверь настежь. Делайла не понимала точность своих слов. Я действительно был плохим дядей. Сизифом. С кровью на руках. Искуплением в будущем. Тик. Ток.

Глава 16

Нэш

После того как я приобрел свое богатство, я понял, что половину власти дает сам факт обладания деньгами. Я мог тратить их, безусловно, но это было не обязательно. Это было похоже на атомную бомбу. Угроза, висящая над головами моих врагов.

Она гласила: «У меня есть власть уничтожить вас. Не заставляйте меня воспользоваться ею».

Использование этой власти стало искусством, которое я ценил.

Образом жизни.

Настолько же естественным, как дыхание.

К тому моменту, как Делайла встала в шаге от моего плеча, в коридоре звякнул лифт.

Окно позади протянулось на всю комнату, открывая панорамный вид на океан, и мы с Делайлой расположились перед ним, так что у Брендона не было выбора, кроме как взглянуть на то, что я могу позволить себе за свои деньги.

На Делайле было достаточно украшений, чтобы потопить «Титаник», тогда как я откинулся в кресле, расслабив плечи, и вынул свой новый телефон так, будто ничто в мире меня не заботило. Я загрузил приложение «Истриджского сообщества», открыл его и залогинился.

Брендон Ву вошел. Я не потрудился взглянуть на него, читая сообщения Дурги и отметив, что вчера она легла так же поздно, как и я.

Дурга: Знаешь, какая смерть была бы ужасна? В комнате, полной незнакомцев.

Дурга: Или еще хуже – в комнате, полной людей, которых ты ненавидишь.

– Делайла Лоуэлл. – Делайла рядом протянула Брендону руку, тогда как я быстро набирал сообщение Дурге.

Я проигнорировал «смертельную» часть ее сообщения. Не то чтобы я избегал смерти, но предпочитал не думать о ней. После смерти папы мама ввела негласное табу на эту тему, и у меня не было возражений.

Если бы я начал задумываться над этим, то утонул бы в том, что я хотел, мог и должен был сделать в своей жизни. Смерть была надоевшей любовницей, которую держат от себя подальше, пока не забудут о ней, разобравшись тем самым с проблемой.

Не самое разумное решение, но мне никогда не нравились правильные поступки, и даже Мишель Обаму нельзя было бы назвать абсолютно безгрешной.

Бенкинерсофобия: Ты никогда не казалась мне человеком, который ненавидит людей.

Брендон шагнул ближе, но я все равно не поднял взгляда.

– Брендон Ву, Комиссия по ценным бумагам и биржам.

Дурга: А какие люди ненавидят людей?

Я раздумывал мгновение, но ответ был очевиден.

Бенкинерсофобия: Я.

Локоть Делайлы впился в мое плечо, и я подождал пятнадцать секунд, чтобы взбесить ее, прежде чем сунуть телефон во внутренний карман пиджака и одарить своим вниманием мальчика на побегушках у Комиссии.

– Зачем вы здесь, Брендон?

Дерзкая линия его губ заставила меня задуматься, не оставил ли я следов и улик. Не оставил. Фика выбешивал меня, но я не солгал Делайле, когда сказал, что годы работы коррумпированным полицейским научили его прятать следы преступлений.

Брендон окинул взглядом вид на океан, задержался на Делайле, прежде чем обратиться ко мне.

– Я бы хотел задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

– Риторические вопросы – пустая трата моего времени. – Я откинулся на спинку кресла и сложил пальцы церковной колокольней. Наверное, это было единственным, что хоть как-то сближало меня с церковью, поскольку я был уверен, что сгорю заживо, стоит мне переступить порог церкви. – Переходите к делу.

Делайла устроила шоу, проверяя время на своих тысячедолларовых часах, другой рукой впившись мне в плоть.

– У нас всего несколько свободных минут, мистер Ву.

Брендон сосредоточился на мне, его улыбка уместнее смотрелась бы в музее восковых фигур.

– Ваш адвокат присутствует на всех встречах?

Локоть Делайлы глубже вонзился в мое плечо, когда я сказал:

– Уверен, вы к такому не привыкли, но у меня нет привычки выплачивать людям зарплату из благотворительности.

– Благотворительность. Вы много занимаетесь ею. – Брендон поднимал палец с каждым перечисленным пунктом. – «Истридж фонд». Приложение «Объединенный Истридж». «Здоровье для всех». «Столовые Юга». Я могу продолжить.

Не самая секретная информация. Интернет-тролли все время обвиняли меня в том, что я занимаюсь благотворительностью для самопиара. Они ошибались, мне плевать было на пиар, но у меня был скрытый мотив, и такие разговоры всегда поднимали мне настроение.

– Я впечатлен. Выглядит так, будто вы умеете пользоваться интернетом. – Я выгнул бровь, приглашая Брендона обвинить меня в чем-нибудь. – В этом есть какой-то смысл или вам просто нравится тратить мое время?

Он пришел сюда с надеждой напугать меня. Может быть, заставить меня допустить ошибку. Я читал это на его лице, в приопущенных уголках губ и прищуренных глазах. Он мог продолжать, чтобы в итоге жестоко разочароваться. Мне было все равно.

Шпилька Ди нашла мою голень и пнула. Сильно. Я и глазом не моргнул, но по ноге побежала кровь. Я чувствовал, как она стекает по голени и пачкает костюм.

– Простите. Перейду к делу. – Он взглянул на крысу, прежде чем подойти ближе. – Мистер Прескотт, вы знаете, что такое инсайдерская торговля?

Роско подошел к Брендону и обнюхал его ногу. Я представил, как он мочится на ботинки этого ублюдка. На секунду мне показалось, что он, наконец-то, оправдал свою цену в четыре тысячи долларов. Но предатель свернулся у ноги и лег.

Гребаная крыса.

– Даже трехлетки из Старого Гринвича знают, что такое инсайдерская торговля. – Я запустил свой ноут и начал просматривать письма, которые прислали мне мои люди из Сингапура. – И збавьте меня от драматизма и переходите уже к сути, вместо того чтобы нагнетать.

Когда я поднял взгляд, лицо Брендона оставалось застывшим на секунду дольше необходимого, его уверенность в себе соскользнула, словно стаявший лед, прежде чем он вновь взял себя в руки.

– Отлично. Позвольте изложить вам суть.

Он уперся ладонями в мой стол, как будто этот жест мог напугать меня. Перегнувшись через стол, он склонялся до тех пор, пока не коснулся грудью моего ноута.

Я отвечал на письмо, пока он продолжал:

– Вы родились в бедной семье, но за последние четыре года сколотили изрядное состояние, особенно – после падения «Уинтроп Текстиль». Крупную выгоду от краха компании получили два лица. И вы – о дно из них.

Он обвел рукой пентхаус, который, несмотря на скудную обстановку, пока дизайнеры не закончат свою работу, мог похвастаться видом на океан, стоивший мне десятки миллионов долларов.

– Прежде чем я обвиню вас в чем бы то ни было и прежде чем вы начнете отрицать что бы то ни было, – выпалил он, – прошлой ночью я видел тут Эмери Уинтроп с бейджем, приколотым к ее платью, работавшую в вашем штате. Слишком много ниточек связывает вас с «Уинтроп Текстиль», чтобы это было совпадением. Я хорошо знаю свою работу, и если тут есть что найти, я это найду. Вы можете сэкономить время нам обоим и поговорить со мной сейчас. Мы можем договориться.

Я нажал клавишу «Отправить» и взглянул на него как раз вовремя, чтобы увидеть его самодовольную улыбку. Щеголяя своим костюмом от «Сакс оф 5» и бровями, настолько аккуратными, что он, должно быть, укладывал их воском, он больше походил на мошенника, нежели на члена Комиссии.

Он знал слишком много, чтобы я мог не обращать на него внимания, но я стоял по колено в том дерьме, которое сам же и помог создать, чтобы сваливать вину на кого-то еще. Во всяком случае, этот самый момент стал результатом последних семи лет.

Он казался таким же неотвратимым, как налоги.

Я склонил голову набок, потратив время на то, чтобы посмотреть на него свысока, игнорируя тот факт, что он стоял, а я – сидел.

– Это когда-нибудь срабатывает?

– Чаще, чем вы думаете.

Делайла шагнула вперед воплощением спокойствия. Она напомнила мне директора, которого втайне боялись и родители, и ученики. Взгляд, который читал вас как раскрытую книгу и оставался равнодушным.

– Агент Ву, я думаю, что вам лучше уйти прямо сейчас. У нас строгий график, которого мы должны придерживаться, и если вы хотите продолжить разговор, вы можете связаться со мной и только со мной.

Брендон перевел взгляд с меня на Делайлу, прежде чем выпрямился и кивнул.

– Подумайте о моем предложении, мистер Прескотт. – Он бросил визитку на стол. – Сделка может быть не таким уж плохим вариантом.

Закрыв дверь за Брендоном, Делайла повернулась ко мне, на ее виске вздулась жилка. Когда-то я назвал ее «Делайла-младшая».

– Что из «ничего» «не» «говори» тебе непонятно?

– Слова «ничего», «не» и «говори».

– Нэш, это серьезно. Действительно?

С моей точки зрения, инсайдерская торговля стояла на самой нижней ступени в списке всех моих преступлений. Я всегда знал, что не смогу скрыть, что я заработал, торгуя акциями «Уинтроп Текстиль», но обвинение в инсайдерской торговле было труднодоказуемым, а я постарался, заметая следы.

Чего я не знал, так это того, что кто-то еще получил выгоду от падения «Уинтроп Текстиль».

Я выдвинул ящик стола и провел костяшками пальцев по обугленной коже, которая везде путешествовала со мной.

– Найди мне детектива.

При виде обугленной кожи Делайла сморщила нос, но ничего не сказала. Ее голая безволосая крыса лапала ее за ноги, просясь на руки.

– А что насчет Фики?

– Фики нет. – Увидев ужас в ее взгляде, я закатил глаза. – Расслабься. «Нет» – значит «в увольнении». Ублюдок все еще жив и здоров.

– Боже, Нэш.

– Давай не будем его в это втягивать. Он никогда не был особым моим фанатом.

Она проигнорировала меня.

– Никогда не говори «его нет» о том, кто болен раком. К тому же я тебе не секретарь. Сам ищи себе детектива.

Я бы отнесся к этим словам более серьезно, если бы она не взяла Роско на руки и не погладила прядь волос на его теле.

– Снова это дерьмо?

– Я заслуживаю надбавки.

– Сделано.

– Но она мне не нужна.

И это правда.

Ее муж происходил из старой аристократии. Следующие десять поколений ее семьи могли не работать и при этом проспонсировать десять франшиз уровня «Звездных войн».

– Что тебе нужно, Ди? – Я изогнул бровь, уделив ей все свое внимание.

– С чего ты решил, будто мне что-то нужно?

– Никто ничего не делает по доброте душевной.

– Ты делаешь. – Она так считала. – Ты капризный мудак, но ты ночи не спишь, кормя людей в своих толовых, в какой бы город мы ни приехали, ты заботишься о своей семье, ты жертвуешь на благотворительность чертову прорву своих доходов, и ты никогда не пройдешь мимо нуждающегося, не оказав дорогостоящей помощи.

По ее словам, я являлся святым, которого сделал из меня Истридж. Реальность имела с этим мало общего. Слово «искупление», вытатуированное на предплечье у локтя, напоминало мне об этом всякий раз, когда я раздевался и смотрел на себя в зеркало.

Я проигнорировал ее речь о канонизации святого Нэша Прескотта и перешел к делу.

– Мне нужен кто-то, не связанный с компанией. Не следователь твоего юридического отдела. Независимый детектив, не боящийся замарать руки.

«Кто-то вроде Фики», – не сказал я.

Кажется, сжигать мосты вошло в привычку. Я бы даже посчитал это хобби, если бы эти мосты не были нужны мне, чтобы ходить по ним.

– Что ты хочешь расследовать? – Изумрудный взгляд изучал меня, ожидая какой-нибудь оговорки.

– Ву упомянул о ком-то еще, кто выиграл на скандале с «Уинтроп Текстиль». Я хочу знать, кто это.

– Мы не поговорим о том, как ты оказался одним из этих двоих получателей выгоды?

– Нет.

Она чуть помедлила, и наконец в ее взгляде мелькнуло нечто помимо безразличия. Может быть, вина.

– Насчет Эмери Уинтроп…

Я поднял ладонь, чтобы остановить ее.

– Я знаю. Избавь меня от лекций. Прошлым вечером она гастролировала тут с кейтеринговой компанией. Мы их больше не наймем.

– Что? – Она качала головой, пока Роско не куснул ее за шею, чтобы она прекратила. – Нет, все не так. С чего ты решил?

Я отодвинул ноут, проигнорировав последний вопрос.

– Выкладывай.

Она уперлась бедром в стену и почесала живот Роско – нервная привычка.

– Мне позвонил Рид.

Я уже понял, что возненавижу кульминационный момент этой истории.

Не потому, что я ненавидел Рида. Напротив. Я не ненавидел его. Это он ненавидел меня, и я не винил его за это. Я заслужил ненависть, уж точно больше, чем заслужил наивное восхищение Истриджа.

Но это не значило, что я ее принимал.

– Выкладывай, Лоуэлл.

– Я была должна ему услугу. Он потребовал расплатиться. Он хотел, чтобы я устроила Эмери Уинтроп на работу под именем Эмери Родес. Это было до того, как я узнала о расследовании Комиссии. Если бы я знала, что из-за этого будут проблемы, я бы ни за что не сделала это.

Это восхищало меня в Делайле. Она обладала редкой способностью признавать свою неправоту. Ее уверенность в себе была безупречна. Смирение, необходимое, чтобы ясно увидеть и признать свои ошибки, не делало ее менее уверенной.

– Где она работает? – спросил я, задаваясь вопросом, смогу ли уволить весь отдел без согласования.

– Стажер отдела дизайна.

Похоже на нее.

Она всегда с головой уходила в альбомы для рисования.

Я вынул телефон и отправил сообщение Дурге.

Бенкинерсофобия: Как бы ты поступила с тем, кто кинул твою семью? Кто навредил ей так, что она уже не смогла оправиться?

Дурга: Предполагается, что мне нравится моя семья?

Бенкинерсофобия: Очевидно.

Дурга: Как с грязью.

Дурга: Даже хуже.

«Великие умы мыслят одинаково, Дурга».

Делайла продолжила:

– Бухта Хейлинг и верхняя половина этажей по большей части спроектированы на основе старых чертежей. Бюджет ограничен, потому что пришлось многим дать на лапу, чтобы побыстрее утвердить зонирование и планы. Мы взяли деньги из бюджета на проектирование.

Когда я не ответил, Делайла спросила:

– Чего ты мне недоговариваешь?

«Я ненавижу Эмери Уинтроп».

Она олицетворяла все, против чего я выступал. Кроме того, она знала о растрате своего отца и ничего не сделала. Подумать только, из-за нее я разрушил отношения с братом.

Я ничего не сказал.

Вместо этого я прижал голень, которую Делайла проткнула каблуком, к ножке стола, усилив давление.

– Прошлой ночью я застрял в лифте.

– Прекращай менять тему.

– Прошлой ночью я застрял в лифте с Эмери, – продолжил я.

– Твою мать.

Одно слово, но оно подытожило всю ситуацию. В моей фирме работала Уинтроп, тогда как любопытный член Комиссии по ценным бумагам и биржам вел против меня расследование об инсайдерской торговле «Уинтроп Текстиль». Действительно, «твою мать».

Делайла расхаживала по комнате, ее каблуки оставляли быстро расправлявшиеся вмятины на ковре.

– Почти два часа, – я наблюдал, как исчезают вмятины, прежде чем поднять голову и посмотреть на Ди, – техобслуживание ушло на выходные, а постоянную бригаду не нанять, пока отель не будет закончен. Электричества не было около двух часов.

– Ты застрял в лифте с Эмери Уинтроп на два часа?

– Часть этого времени она провела в отключке.

– Спала?

– Можно сказать и так.

– Даже не собираюсь спрашивать, что это значит, но хочу сказать, что не буду представлять тебя на этом судебном процессе. Ее родители при деньгах, – она сняла с Роско ковровый ворс, который я принял за пятую волосину в его холке, – зная Уинтропов, они, вероятно, подкупят судью. – Делайла шагнула на кухню и налила Роско миску воды. – Это станет проблемой? Я могу уволить ее, я включила тридцатидневный испытательный срок в договор, который она подписала. Она проработала около недели. Я вполне могу сказать, что она не справилась.

Я думал над этим минуту, но у Рида уже было достаточно поводов ненавидеть меня. Это лишь сильнее ранит маму.

– Нет. Я позабочусь об этом.

«Позабочусь об этом» значило: поставлю Эмери Уинтроп на место. Лгунья. Она сказала мне, что работала в обслуге, и я поверил в это, потому что Рид сказал маме, будто Эмери пыталась решить, что ей делать со своей жизнью. Следовало ожидать, что она соврет. Уинтропы превратили ложь в искусство.

Если я уволю Эмери, Рид обвинит меня. Если она уйдет сама, он ничего не сможет мне предъявить. Сделать ее работу невыносимой будет приятно. Делайла исчезла в свободной спальне, прежде чем выйти с огромным чемоданом «Луи Виттон», должно быть, она принесла его, пока я мылся в душе.

– Я знаю, что ты будешь здесь, пока не закончится работа в отеле, так что я в соседнем номере, пока мы не разберемся с Ву. Я все уладила этим утром.

Роско лакал из миски, пока Делайла тащила чемодан к двери и звала одного из охранников, чтобы он донес его до соседнего номера. Я обошел его и прислонился к кухонному островку, наблюдая, как она кладет свою сумку «Биркин» поверх чемодана.

Делайла переехала в Истридж много лет назад, чтобы работать в штаб-квартире компании полный рабочий день, пока я переезжал из одного нового отеля в другой, чтобы наблюдать за их строительством.

Она называла меня «ходячей обузой», я ее – «личной адвокатской конторой», подчищающей оставленный мной беспорядок одним нажатием разбрызгивателя и быстрым движением салфетки. Удобно. Эффективно. Надежно.

– Насколько твой муж меня ненавидит? – Я вынул телефон, чтобы проверить сообщения Дурги, не интересуясь особо ответом.

Мой дизайнер интерфейсов подбил меня попробовать приложение «Объединенный Истридж» и проверить функционал. Я не собирался заводить друга по переписке, по крайней мере – надолго. Если только можно было назвать Дургу другом по переписке. Интересно, другие пользователи тоже до поздней ночи занимаются сексом по переписке?

Я обхватил ладонью свой член. Делайла состроила мне гримасу и вынула свой телефон, набрала номер.

Прикрыла микрофон на нем пальцем.

– Только когда ночи холодны и он хочет трахнуть что-то помимо своей правой руки.

– Прелестная картина.

– Я думала, тебе понравится.

Я поковырялся в тарелке с завтраком и отправил в рот свежую клубнику.

– Еще одно.

– Отлично.

– Оплати бонус вчерашнему эскорту.

– Что ты натворил в этот раз?

– Выгнал ее дожидаться утренний рейс на улице. Должно быть, она попала в шторм.

– Ты засранец.

– Ты все время это повторяешь.

Появился один из охранников и подхватил сумки Делайлы. Роско побежал за ней, когда она ушла, оставив меня в одной комнате с полупустой миской для воды, все еще стоящей на полу, и лужей рядом с ней.

Одиночество иногда казалось невыносимым. Не в том смысле, что мне нужен был кто-то рядом, а в том, что я не находил разницы между тем, чтобы стоять в пустой и переполненной комнатах. Все равно с каждым вдохом я чувствовал пустоту.

Опустив взгляд на телефон, я прочел сообщение Дурги.

Дурга: Ты бы выстрелил в руку лучшему другу за пять миллионов долларов?

Как всегда, я невольно задался вопросом, не читает ли Дурга мои мысли.

Бенкинерсофобия: У меня нет лучшего друга.

Дурга: Я удивлена этим фактом так же, как чирлидерша, за которой гонится мужчина с мачете на пятой минуте третьесортного фильма.

Я фыркнул, прежде чем набрать ответ, который, я знал, заставит ее рассмеяться.

Бенкинерсофобия: Сделал бы это за двадцать.

Дурга: За двадцать можно включить и расчлененку.

Копаясь в заметках на столе, я готовился к встрече с дизайнерами. Той, на которой я планировал лицом к лицу встретиться с Эмери Уинтроп, моей маленькой лгуньей, и попытаться сделать ее жизнь такой же невыносимой, какой она сделала мою.

Она напоминала мне крысу, которой я считал Роско, и хотя я не мог избавиться от нее, не разозлив своего брата, я бы с радостью запер ее в коробке, из которой она бы не смогла выбраться.

И может быть, всего лишь может быть, когда я узнаю, где скрывается Гидеон Уинтроп, я бы отпустил ее.

Справедливо.

Я стал причиной развала своей семьи, она – станет причиной падения своей.

Глава 17

Эмери

Утро после встречи с Нэшем стало Апокалипсисом. Никаких наводнений, полных мертвых морских обитателей. Никакой разверзшейся и поглотившей меня целиком земли. Это было бы слишком просто.

Бен склонился поцеловать меня, его нос уткнулся мне в затылок.

Он шептал банальщину.

– Поцелуй меня, Дурга, – когда он отстранился, это был не безликий аватар из социальной сети, у него появились черные как смоль волосы и жестокие карие глаза.

Нэш.

– Жалкое зрелище, – протянул он, проводя пальцами по моей ключице.

Я задыхалась.

Охваченная желанием.

Отчаявшаяся.

Жаждущая его.

Мокрая.

Он щелкнул меня по носу и фыркнул:

– Ты не кончишь раньше меня.

Нэш сидел на мне верхом, не утруждаясь тем, чтобы не придавить меня своим весом. Он вывалил член из джинсов и дрочил мне на грудь. Он был такой же, каким я его помнила: толстый, с двумя венками, по всей длине с каждой стороны, которые мне хотелось облизать.

Длинные струи спермы брызнули мне на лицо и грудь, и я кончила одновременно с ним, выкрикивая его имя так, будто оно принадлежало мне.

– Нэш! – Я кричала это так, будто мне снился кошмар.

Когда я открыла глаза, то обнаружила себя лежащей в гардеробной. Темно. Пусто. Я тяжело дышала. Никакого Нэша, только новое пятно на изодранных простынях между ног.

Голод поднял ураган в моем животе. Головокружение замутило взгляд, пока я пыталась заставить себя снова заснуть.

«Еще два часа до собрания. Ты можешь, Эм».

Еще два часа без еды. Может быть, на собрании подадут завтрак.

Мой план был в том, чтобы съесть крекеры, которые я украла на вечеринке, но Нэш забрал их вместе с моим кошельком. Иронично, учитывая то, что Нэш был человеком, который кормил меня, когда мать отказывалась давать мне деньги на обед.

– И вот так спаситель становится злодеем, – прошептала я в темноту комнаты.

Полароидный снимок звездного неба в моем бумажнике был единственной вещью, что напоминала мне об отце и заставляла думать о нем без ненависти.

Золотой тигр с обратной стороны должен был символизировать меня.

Воин.

Тот, кто выживет.

Боец, который никогда не сдается.

Но после множественных угроз, поступивших после «Уинтропского скандала», я злыми, жирными буквами написала внизу: «оседлай меня» – как напоминание о том, что тигр не был воином.

Тигр был оседлан.

Дионисом.

Дургой.

Дионис и Дурга были богами.

Они были воинами.

А тигр? Всего лишь прославленная домашняя зверушка.

Фотки Рида и открытка Тедди Григера служили незапятнанными воспоминаниями о моем детстве. Снятый на полароид ряд размытых чернил и пикселей. Моменты, ценности которых я не понимала, пока они не стали блеклыми воспоминаниями.

В те дни, когда я чувствовала себя жалкой, я смотрела на эти фото и напоминала себе, что я, может, и просто человек, но во мне тысячи воспоминаний, миллион чувств и бесконечная любовь.

Я была неизмерима.

А теперь поместье Уинтропов принадлежало кому-то другому, а это значило, что кто-то владел всеми моими воспоминаниями.

И Нэш украл единственные, которые у меня еще оставались.

Я не знала, кто был хуже.

Безликие монстры или монстр, которого я знала.

В самый разгар влажного сна с участием извращенного гибрида Нэша и Бена, я проснулась во второй раз от мучительного похмелья и письма мамы, на которое я ответила, – второе знамение Апокалипсиса.

Я маялась без дела, стряхивая ворсинки с одеяла, отыскивая уникальные слова в приложении словаря, складывая рубашки в свою потертую картонную коробку, заново вспоминая, как застряла в лифте с Нэшем, и зашивая дыру, появившуюся на сгибе моего конверса.

Все что угодно, лишь бы отложить чтение.

Я сдалась через двадцать минут и открыла приложение электронной почты, уже зная, что мне будет противно все, что она скажет. Мне всегда было противно.

Кому: emeryrhodes@cliftonuniversity.edu

От: virginia@eastridgejuniorsociety.com

Тема: Потрясающие новости

Эмери,

Пишу тебе, чтобы попросить поприсутствовать на позднем завтраке в честь Четвертого июля. У меня есть радостные новости, которыми я могу поделиться, и я хотела бы сделать это лично. Загородный клуб зарезервировал для нас столик. Я ожидаю тебя ровно в полдень. Не опаздывай. Я не позволю тебе снова опозорить меня.

Я понимаю, что ты испытываешь отвращение к Истриджу, что мне в тебе никогда не нравилось. Пора тебе пересилить себя и подумать о других. Твой дядя Бальтазар ужасно хочет повидаться с тобой. Он часто спрашивает о тебе.

Женщины в клубе шепчутся по поводу твоего отсутствия. Ты выставляешь меня ужасной матерью. А мы обе знаем, что это не так. Ты стала пятном на моей репутации. Ты можешь загладить свою вину, явившись вовремя, одетая соответственно… и ради бога, сделай что-нибудь со своими волосами.

Я могу попросить Даринду прислать тебе щетку, если есть такая необходимость, или ты можешь просто смириться с мыслью, что бедность отвратительна, и окунуться в свой трастовый фонд. Я разрешу тебе это, если ты выполнишь мои условия. Вернись домой, найди подходящего мужа и прекрати позорить меня. Если же ты решишь оставаться эгоисткой, вспомни, что я знаю все твои тайны, Эмери Родес. Если не явишься четвертого числа, у меня будут все основания предать огласке твое новое имя. С нетерпением жду встречи с тобой.

С любовью,

Вирджиния, председатель «Общества молодежи Истриджа»

Почему все, что исходило от матери, заставляло меня чувствовать себя так, словно меня бросили в джунглях на произвол судьбы, вооруженную лишь дизайнерской сумочкой и шестидюймовыми шпильками?

Я пожевала нижнюю губу, представляя себе, будто это еда. Может, желудок поймет намек и переварит меня всю. Мои пальцы зависли над клавиатурой, не зная, как ответить.

Угроза.

Я не думала, что она прикончит меня, но Вирджиния Родес не бросала слова на ветер. Если ее смущали моя бедность и растрепанные волосы, она предпочла бы, чтобы «Истриджская мельница слухов» трепала мое новое имя и внешность, но продолжала бы настаивать на своем.

Кому: virginia@eastridgejuniorsociety.com

От: emeryrhodes@cliftonuniversity.edu

Тема: В следующий раз, когда решишь трахнуть меня в задницу, используй, пожалуйста, лубрикант…

Моя дорогая, любимая мама,

Извини за опечатки, так больно, что трудно смотреть. В следующий раз, когда решишь трахнуть меня в задницу, подумай о смазке. Прикрепляю свой виш-ист с «Амазона». Там ты найдешь мою любимую марку обезболивающего лубриканта.

Пожалуйста, сохрани свою щетку и отправь мне ее, если возникнет такая необходимость.

Спасибо за приглашение на поздний завтрак. Я планировала остаться дома и учить текст песни Бейонсе «Лимонад», чтобы в следующий раз, когда она заиграет, я смогла впечатлить своих новых коллег.

Тем не менее, поскольку ты всегда была главным примером в моей жизни, я решила отложить свои планы и провести Четвертое июля в загородном клубе с тобой и всеми лучшими патриотами Истриджа.

(Я слышала, будто семья Мерсеров умудрилась заплатить ноль налогов со своего пятидесятимиллионного дохода в прошлом году. Это живая американская мечта, стремлюсь быть как они.)

Прошу, заверь женщин загородного клуба в том, что я буду. Мы не хотим, чтобы ты выглядела ужасной матерью. На мне будет мой черный сарафан с увядающими розами. Помнишь его?

Я надевала его на пасхальную мессу. Ты оттащила меня в сторону и сказала мне перед всеми моими одноклассниками, что в таком платье я не нужна даже дьяволу. Какие у нас очаровательные общие воспоминания. Я люблю погружаться в них. А ты?

Кстати о воспоминаниях, я обожаю нашу семейную поездку в Голливуд, откуда ты вернулась с двумя порциями ботокса в губах и новой задницей, которую ты, по твоим клятвенным заверениям, получила благодаря нескольким часам в тренажерном зале. Я считаю благоразумным напомнить тебе, что я тоже знаю очень много твоих тайн… включая шрам от подтяжки живота, который ты успешно выдала домохозяйкам Истриджа за шрам от кесарева сечения.

Обнимаю и целую много раз…

Твоя любимая дочь,

Эмери

Демоническое отродье

Послано из матки Вирджинии

Даринда, секретарь моей матери, просматривала ее почту. Милая, вечно цепляющаяся за свой жемчуг любительница тыквенных хлопьев с пряностями, одержимая «Прада», богобоязненная неисправимая сплетница Даринда. Рот у нее, как у бегемота – никогда не закрывался. Постоянно разбалтывал секреты. Вечно распространял слухи.

Хотела бы я увидеть, как моя мать будет объяснять всем это письмо.

Несколько минут спустя на телефон пришло сообщение от матери. Настоящее сообщение, и теперь я знала, Апокалипсис наступил. Вирджиния Уинтроп не общалась эсэмэсками. Она посылала письма, бумажные и электронные, разговаривала по телефону, но никогда не слала текстовых сообщений. Текстовые сообщения она оставила миллениалам и поколению, глотавшему стиральные капсулы.

Мама: Эмери, я воспитывала тебя, чтобы ты вела себя как дама, а не дикое животное. Я ожидаю, что ты будешь относиться ко мне с уважением и достоинством, которого я заслуживаю как женщина, которая вырастила тебя. Даринда свяжется с тобой по поводу деталей завтрака. Целую.

Она тут же добавила:

Мама: О, и дорогая, ты уже достаточно взрослая, и обращение «мама» звучит глупо. Вирджиния – достаточно.

Видите?

Апокалипсис.

Рид позвонил раньше, чем я успела зациклиться на том факте, что моя мама хочет, чтобы я обращалась к ней по имени. Я спала в гардеробной шесть на восемь футов, мой босс ничего не сказала мне о сегодняшнем собрании, и я застряла в лифте с Нэшем Прескоттом, который разорвал на части мой клатч и украл мой кошелек, еду и достоинство.

– Мне нужна твоя помощь, – это были первые слова, слетевшие с губ Рида, едва я ответила на звонок. Я перевернулась на живот и потеребила расползающиеся на части простыни. Точная метафора моей жизни. Вес тела, давящий на живот, приглушил чувство голодной пустоты, желудок заурчал.

Я вновь подумала о своем трастовом фонде, напомнив себе, что это кровавые деньги.

– Что тебе нужно? – спросила я низким, хриплым голосом, зная, что не могу рассчитывать на что-то иное после того утра, которое у меня было.

Третий признак Апокалипсиса, без сомнений.

– Почему ты шепчешь?

Потому что не знаю, остался ли кто-то посторонний в здании, в котором я лежу сейчас на животе. Конечно же, я этого не сказала.

– Мои соседи только что закончили утренний секс, и я боюсь, если они услышат меня, то пригласят присоединиться на новый заход, – ложь сорвалась с языка настолько легко, что в этот момент я почувствовала себя членом семьи Уинтроп.

– Снова? Как в прошлый раз, когда ты к ним присоединилась?

– Снова, как в прошлый раз, когда они приглашали меня и я сказала нет.

Я представила себе своих воображаемых соседей, тонкую, как рельс, рок-звезду с двухдюймовой козлиной бородкой и рыжеволосую модель с внушительными формами, которой он не мог насытиться. Харлан Фелт и Альва Грейс, если вдруг Рид спросит.

Он не спросил.

– Клянусь, с тобой приключаются престранные вещи.

Возможно, потому, что половину я придумываю, лишь бы ты не беспокоился обо мне.

– Такова жизнь. – Я пыталась подавить внезапный приступ тоски по дому, когда Рид рассмеялся. Откашлявшись, я спросила: – Так что тебе нужно?

– Идеи. – Трубку заполнило его прерывистое дыхание. – Я хочу сделать предложение Бэзил.

Я переключила звонок на видео, чтобы видеть его лицо, когда спросила:

– Ты уверен?

Чего мне действительно хотелось, так это закричать: «Какого хрена!» и принудительно поместить его в психушку.

Он провел рукой по лицу и вцепился себе в волосы, прежде чем посмотреть на меня. В слабом освещении его волосы казались темнее. Он лежал в постели, шелковые пряди разметались. На секунду он показался похожим на Нэша.

В животе запорхали глупые бабочки, а пальцы зависли над красной кнопкой, едва не нажав «отбой» прежде, чем Рид спросил:

– Уверен ли я в том, что хочу сделать предложение, или в том, что хочу поддержки и идей от моего лучшего друга?

Понятно.

– Ну, Бэзил любит широкие жесты, – широченные, нелепые, показные жесты, – может быть, отвезти ее в «Гамильтон», и пусть актеры вплетут твое предложение в пьесу? В какой-нибудь местной постановке – сомневаюсь, что Бродвей станет заниматься подобным.

Может быть, в пьесу «Злая». Уверена, Бэзил узнает себя в Злой Ведьме Запада.

– «Гамильтон» не подойдет. Отец Бэзил считает, что там пропагандируют ублюдский взгляд на американскую историю и слишком много внимания уделяют расовому разнообразию.

И в эту семью ты хочешь войти?

Я прикусила язык так, что почувствовала привкус железа, переключила телефон с видеозвонка на голос, чтобы разговаривать с Ридом, не беспокоясь о том, что он узнает о моей жизни в гардеробной, словно я гламурная версия Гарри Поттера. Только я была магглом, и моя жизнь не могла стать хуже.

– Как насчет вертолета… Рид перебил меня.

– Никаких вертолетов. Бэзил откажется сесть в любой, который не сделан в компании ее папы, а ты знаешь, он меня ненавидит.

Забыв о причине, по которой я разговаривала шепотом, я уткнулась лицом в свою самодельную подушку из рубашек и закричала.

– Что это было? – спросил Рид.

– Думаю, Альва Грейс только что кричала в подушку.

– Это твоя соседка?

– Ага.

– Наверное, у них там секс.

– Ага.

– Еще идеи есть?

– Ничего такого, что пришло бы на ум. Я подумаю об этом, – пообещала я и отключилась.

Рид и Бэзил. Женаты. Я уже не любила Рида так, как раньше, но я все еще считала, что он мог сделать лучший выбор. Например, эскорт-девица Нэша, по крайней мере, была готова работать, чтобы получать деньги.

Я закусила нижнюю губу, желая насытиться ложью и несбывшимися мечтами.

Так я никогда больше не буду голодать.

Четвертый признак наступления Апокалипсиса пришел ровно в восемь утра, когда я пробиралась на пятый этаж в наш импровизированный офис. Шантилья сидела на диване и смотрела «Титаник».

Она поставила на паузу сцену, в которой Роуз делает вид, что на обломке, на котором она лежит, больше нет места, и Джек умирает. Когда Шантилья обернулась и увидела, что это я, она молча включила фильм.

Если я и удивила ее, она ничем этого не показала. Может быть, она не специально исключила меня из рассылки. И, может быть, та жирная птица, что, словно пьяная, летела за окном, на самом деле была свиньей с крыльями. Вероятность почти одинаковая.

Шантилья проигнорировала мое существование и продолжила просмотр, слеза скатилась по ее щеке, когда Роуз эгоистично убила мужчину, которого якобы любила.

– Трогает каждый раз, – прошептала Шантилья сама себе без тени сарказма в голосе.

Убийство?

– Эм… окей, – протянула я, невольно задаваясь вопросом, где все. Ида Мей сказала мне «в восемь ровно». – Где все?

– Собрание перенесли на час. Это было не мое решение. – Она стерла тушь, проложившую дорожку вниз по щеке. – Черт, мне надо привести себя в порядок, – сказала она мне, как будто меня это заботило.

Я вынула свой телефон, набрала сообщение Бену и стала ждать, пока подойдут остальные. Я подумала, не сказать ли ему, что видела эротический сон с его участием, но решила поговорить о чем-нибудь другом, особенно учитывая тот факт, что я представляла его Нэшем.

Дурга: Ты бы выстрелил в руку лучшему другу за пять миллионов долларов?

Хороший вопрос.

Роуз пожертвовала Джеком, а Рид только что занял довольно высокую позицию в списке моих разочарований. Жениться? На Бэзил Беркшир? Девчонке, которая насовала в мой шкафчик «Тампакса» в тот день, когда у меня впервые случилась протечка прямо посреди урока физкультуры.

К счастью, я испачкала только спортивный костюм. Я также окунула тампоны в водицу, подкрашенную красным пищевым красителем, и оставила их в ее шкафчике, потому что «быть выше» не значилось в моем словаре и моя мелочность, на мой взгляд, оставалась на приемлемом уровне.

Рид как-то сказал мне, что я на девяносто девять процентов состою из мелочности и на один – из макарон с чеддером, но он все равно меня любит. Я тогда поцеловала его в щеку и назвала его своим лучшим другом.

Бенкинерсофобия: У меня нет лучшего друга.

Естественно.

Бен был похож на дикобраза в жару, он кололся всюду с ненасытностью, которую я лично приберегала для ненависти к людям. Однажды он сказал мне, что наша дружба – не что иное, как чудо. Я восприняла это как комплимент, но не была уверена, что это был он.

Дурга: Я удивлена этим фактом так же, как чирлидерша, за которой гонится мужчина с мачете на пятой минуте третьесортного фильма.

Он не отвечал какое-то время, так что я сидела на диване, сунув руки в карманы черного, застегнутого до подбородка худи и взгромоздив ноги на кофейный столик. Поскольку мне было скучно и нравилось отвечать жестокостью на жестокость, я перемотала фильм и поставила паузу на моменте, где Роуз бросает в океан дорогое ожерелье, вместо того чтобы отдать его на благотворительность.

Бенкинерсофобия: Сделал бы это за двадцать.

Я громко фыркнула, заставив вернувшуюся Шантилью сморщить нос, и я поклялась себе, что, если умру до встречи с Беном, моя жизнь будет прожита неполноценно. Рид носил титул лучшего друга, но Бен был словно макароны, утопленные в белом чеддере. Комфортная пища для души. Человек, который всегда точно знал, что сказать, чтобы я почувствовала себя лучше.

Я потеряла свою семью, свое имущество, свое будущее.

Но он помог мне найти нечто важное.

Мою улыбку.

И, наконец, пятый знак Апокалипсиса явился после того, как пришли Ханна, Ида Мари и Кайден – когда в комнату, притворяясь, будто не знает меня, вошел Нэш Прескотт.

Глава 18

Нэш

Никогда не тратил свое время на объяснения с кем бы то ни было.

В десяти случаях из десяти люди уже составили свое мнение о вас. Время слишком ценно, чтобы тратить его на тех, кто не пытается понять вас. Делайла Лоуэлл, однако, была исключением. У нас был трудный старт. Я послал ее к черту, приняв за чересчур разговорчивую стажерку. Она ответила, что мои оскорбления ее не смущают и у нее есть собака более опасная, чем я. Знай я, что эта собака – Роско, я бы, вероятно, расхохотался ей в лицо, захлопнув дверь у нее перед носом.

Четыре года спустя она и ма были единственными, у кого была привилегия знать мой номер телефона. У всех остальных, включая Рида, была моя электронная почта.

– Нэш, – Дедайла положила руку мне на плечо после того, как я вышел из лифта на пятом этаже, – эта хмурая гримаса у тебя на лице кричит о предстоящем судебном процессе. Что бы ты ни задумал, не делай этого.

Ее волосы выбились из прически. В одной руке она несла свою крысу, другой – копалась в своей оранжевой сумке «Биркин». Я был на девяносто процентов уверен, что, прежде чем я заставил ее спуститься со мной вниз, она занималась сексом по телефону с мужем.

Два еловых глаза сузились, выискивая в моем лице признаки грядущих проблем, затем она добавила:

– Я уже загружена наблюдением за контрактами в Сингапуре. – Ее свободная рука продолжала рыться в сумке, остановившись только чтобы схватить меня за руку, когда я повернулся уйти. – Я бы хотела иметь возможность провести время со своим мужем в этом столетии.

Я вновь обернулся к ней, убрал ее руку с предплечья и нахмурился еще сильнее.

– Первое, я не хмурюсь. Второе, ничего я не задумал. Третье, насколько я помню, надзор за контрактами в Сингапуре – это твоя работа. Возможно, тебе стоит найти другую работу. Я буду счастлив нанять того, кто напишет тебе рекомендательное письмо.

Ее внимание вернулось к сумке.

– Мне не моя работа не нравится, – она прекратила рыться, когда нашла, что искала, – а рутина «ты-не-начальник-надо-мной»? Серьезно? Мы выше этого.

– Это стало рутиной, потому что это действительно так. Я действительно твой босс, – я выделял каждое слово и застегивал рубашку, – приятно иметь скромных приспешников.

Наконец она вынула стопку бумаг, смятых по краям и испачканных коричневым – как я надеялся, кофе – в центре. Любой, кто влюблялся в ухоженные пальцы Делайлы и ее свежеотглаженные костюмы, был глупцом, каким я не был.

У нее было столько же шансов стать собранной, сколько у меня трахнуться без презерватива (для справки: ошибка, которую я совершил лишь единожды, к счастью, не закончилась плачем новорожденного, которого я был обязан эмоционально уничтожить).

Я освободил ее от бумаг и бегло просмотрел их. Список. Основные пункты: множество глаголов действия и маленьких картинок, но мой взгляд остановился на Эмери. Она позировала, словно человек, которого фотографируют для уголовного дела.

– А это что такое? – Когда Делайла открыла рот, я добавил: – Кратко.

– Список дизайнерской команды. Они все молодые, но мы рассматриваем их на долгую перспективу. Шантилья, рыжая, руководит командой, пока Мэри-Кейт в декретном отпуске. Кайден, второй по старшинству, старший сотрудник по дизайну. Он англичанин и бестактен, но хорошо справляется со своей работой. Чрезвычайно эффективно. Он установил офис и мебель в пентхаусе, пока мы были на встрече с мэром на днях. Ида Мари, долговязая блондинка, младший сотрудник и моя любимица в этой компании. Милая и скучная, как Мармадюк. Каждый раз, как я ее вижу, приходится сдерживаться, чтобы не погладить ее по голове. Ты бы ее возненавидел. Ханна и Эмери – стажеры. Как выглядит Эмери, ты знаешь, а Ханна – брюнетка, о которой нельзя сказать ничего хорошего, – она вынула лист из низа стопки, – это самое важное. Тут перечислено все, что ты не можешь говорить своим подчиненным без того, чтобы не добавить в мою рабочую нагрузку судебный иск.

Оторвав взгляд от снимка Эмери, я сказал:

– Я знаю, как избегать судебных исков, Делайла. Она выгнула бровь.

– Да неужто?

Я выхватил у нее вторую бумажку и просмотрел.

– Не ругаться при сотрудниках. Не запугивать сотрудников. Не доводить сотрудников до слез. – Я уставился на нее, не понимая, серьезна ли она. – Какая-то диктаторская чушь. Я не могу контролировать их эмоции.

– Просто следуй списку. – Роско гавкнул дважды и потянулся куснуть меня за плечо. Я отодвинулся от крысы. Делайла притянула его назад, принялась запихивать его в свою сумку за тридцать тысяч долларов, пока снаружи не осталась только его голова. – У видимся вечером за ужином. Я ненавижу ужинать в одиночестве, а Кинг прилетает только в среду.

– Не смогу. Я сегодня волонтер в столовой.

Словно подтаявшее мороженое, она размякла: сначала глаза, затем поза. Я ждал, когда она уже растечется по полу лужицей, в которую я смогу шагнуть. По крайней мере, так мы покончим с этим разговором.

Она заговорила тише, будто собиралась раскрыть государственную тайну.

– Ты хороший человек, Нэш. Когда я впервые с тобой встретилась, я хотела уйти, а потом поняла, что ты – лучший человек, какого я знаю.

– Это не так. Возможно, тебе все же стоит уйти.

– А ты не видел заявления об увольнении у себя на столе?

– Так вот что это было? Я отправил его в шредер вместе с твоей прибавкой.

Она собралась уходить, но обернулась и выдохнула, голос ее звучал несколько громче, чем мне хотелось бы, но говорить «заткнись» единственному человеку, кроме моей мамы, который меня выносил, казалось плохой идеей.

– Я написала заявление об увольнении. Четыре года назад. – Делайла плотнее запахнула куртку. – Потом я увидела тебя в том итальянском заведении на Восьмой. Ты вошел с бездомной женщиной. Они не захотели ее обслуживать, и ты ушел оттуда. К тому времени, как мне принесли «королевский десерт», ты отвел ее в салон, подстричься, переодеться и накраситься, а сам вернулся, сделал заказ для нее и дал всем по тысяче баксов чаевых, кроме того засранца, который отказался ее обслуживать.

Она провела рукой под глазами, хотя не пролила ни слезинки, и добавила:

– Ты вернул ей достоинство, потому что ты – хороший человек, хочешь ты в это верить или нет. Иногда мне хочется, чтобы ты дал себе передышку.

Я был почти благодарен ей за ее речь.

Почти.

А потом она все испортила, добавив:

– Ты винишь себя в том, что твой папа…

– Делайла, – предупредил я. Резко.

Это подпадало под раздел «мать-твою-не-суйся-туда» в нашей дружбе.

– Ладно, – она вскинула руки, заставив сумку взлететь. Роско взвизгнул, – никогда не говори об этом. Живи жизнью невыносимого придурка и умри в постели, скрашивая одиночество оплачиваемыми свиданиями. Ничто из этого не изменит того факта, что я знаю твою тайну.

В одну секунду она прекратила выбешивать меня, включив ту часть меня, которая стремилась во что бы то ни стало разрушить все. Я был на тропе вой ны, готовый уничтожить своего единственного друга только затем, чтобы мои тайны умерли со мной.

А затем она открыла рот, и я расслабился, когда она закончила словами:

– Глубоко внутри ты – хороший человек.

Я надоел ей, не говоря ни слова, она развернулась и нажала кнопку лифта с той же энергией, с какой бьют ножом того, кто на тебя нападает. И это была вся наша дружба в двух словах. Она выступала против меня. Я позволял ей это. В конце концов я не сдвинулся с места, но, по крайней мере, у меня был кто-то, кому было не плевать и кто не пытался дорваться до моего члена. Мы даже никогда не обменивались ни объятиями, ни рукопожатиями. Делайла знала мои границы. Контакт кожа к коже был одной из них. Я мог прикоснуться к кому-нибудь, но будь я проклят, если позволю кому-то прикоснуться ко мне.

Я бросил врученные мне листы в корзину у лифта и пошел дальше по коридору, остановившись, не дойдя до дверей конференц-зал. Со своей выгодной позиции я мог наблюдать за всеми так, чтобы никто из команды дизайнеров меня не заметил.

Мой взгляд сосредоточился на Дурге, в голове крутились сообщения Дурги.

Как к грязи.

Хуже, чем к грязи.

Эмери сидела на диване, ее взгляд был прикован к телевизору, к тому моменту, где Ариэль подвергалась рыбьей версии пластической хирургии, чтобы угодить своему мужчине, потеряв способность говорить в процессе, но, знаете, этой женщине и без того нечего было сказать.

(Примечание на память: если у Рида когда-нибудь будет дочь, нельзя позволять ей смотреть мультфильмы о принцессах, не прочитав предварительно разбирающее их эссе).

На Эмери была черная толстовка с капюшоном, расстегнутая и лишь внизу прихваченная слегка на молнию, футболка с надписью «экседентезиаст», и это, насколько я знал Эмери, вполне могло быть названием венерической болезни. Черные ботинки выглядели так, будто ими давили виноград.

Тем временем Кайден был одет в костюм-тройку, дополненный сложенным вдвое полосатым платком в нагрудном кармане. Другие девушки пришли в платьях и на каблуках, их волосы были уложены, а лица наштукатурены.

– О, ради бога! – Молния Эмери расстегнулась, когда она всплеснула руками, едва не задев блондинку, сидевшую на диване рядом. Она повернулась к блондинке, вскинув брови. – Скажи, что это тебя тоже бесит, Ида-Мари.

Широко раскрыв глаза, поразительно похожая на азиатского долгопята, Ида Мари пробормотала:

– Эм… что?

– Не обращай на нее внимания, – ответила сидевшая за одним из столов Ханна, не отводя взгляда от монитора. Она говорила резко, без каролинского протяжного произношения, смягчавшего гласные. – Последние тридцать минут она только этим и занимается.

– Последний час, – поправила Шантилья с другого конца стола. Ее крошечное алое платье задралось до бедер, когда она наклонилась вперед и, прищурившись, всмотрелась в экран.

Торнадо постоянно нажимаемой клавиши F5 не смогло сбить Эмери с толка. Она указала на телевизор, на этот раз едва не стукнув сидевшего слева Кайдена. Я знал его по нашему прошлогоднему проекту в Редондо Бич. У него был острый глаз, острый ум и британский акцент, благодаря которому он видел больше задниц, чем крутятся у шеста в стриптиз-клубе.

Эмери встала и повернулась к Кайдену и Иде Мари.

– Эта цыпочка полностью меняет свою внешность ради парня, затем ее выносит на берег, а чувак принц видит горячую голую штучку и хочет ее трахнуть? Вы серьезно? – Ее южный акцент становился сильнее, когда она заводилась. Широко распахнутые глаза и рот, она была похожа на маньяка за секунду до того, как охрана выведет его из здания в наручниках. – Да это хуже «Титаника»!

– А что не так с «Титаником»? – Ида Мари скрестила руки и чуть отодвинулась от Эмери. – Он романтичный.

– Он был бы романтичным, если бы Роуз подвинулась.

– А как насчет «Белоснежки»?

– Ей четырнадцать, Ида Мари. Четырнадцать! – Эмери покачала головой, затем откинула в сторону упавший на лицо шнурок толстовки. – Белоснежка доверилась двадцатилетнему парню, с которым встретилась в лесу, потому что он спел ей. Спел. А королева завидует красоте четырнадцатилетней девочки и решает отравить ее. Невероятно. Не нужны ей были семь гномов. Хватило бы ножа и двух мешков для тела.

– Ты пугающе жестока. Она вскинула подбородок.

– Спасибо.

Шантилья подняла руку и взглянула на часы.

– Две минуты десятого. Он уже должен быть тут.

Верно, но я не спешил заканчивать это занимательное представление. В другой жизни мне, может, понравилась бы Эмери. К сожалению для нее – лгуны и убийцы привлекали меня так же, как поцелуи с Эйблом «Маленьким Членом» Картрайтом. Я бы предпочел скорее положить голову на гильотину.

– Кто уже должен быть тут?

Шантилья проигнорировала вопрос Эмери и указала на ее футболку.

– Что на тебе надето?

– Я тут уже час. Если тебе не нравится то, что на мне надето, стоило сказать мне это, пока у меня было время переодеться.

– Это служебный офис. Я не обязана говорить тебе, что являться на собрание в джинсах и конверсах неприлично. Делайла Лоуэлл, может, и обеспечила тебе эту работу, но я не играю в фаворитизм в моем отделе.

– Это строящееся здание, – поправила она. Ее взгляд опустился на лабутены Шантильи. – Где по технике безопасности все еще следует носить ботинки с закрытыми носами.

Она была похожа на минное поле. Взрывная. Опасная. Не отступающая ни перед кем. Потому что, когда мина разорвется, Эмери взорвется вместе с нею.

– Итак… – начала Ида Мари и смолкла, когда воцарилась тишина. – Что ты думаешь о Мулан?

Эмери усмехнулась и, наконец, снова села на диван.

– Ей шестнадцать, а ему, вроде, на десять лет больше, и он ее босс.

Наша разница в возрасте, отметил я. Она говорила так, будто сама мысль была ей отвратительна.

Это не имело значения. Прикасаться к ней было ошибкой. Прикоснуться к ней снова станет грехом.

Глава 19

Нэш

Я прервал разговор прежде, чем он перерос в свару. Очевидно, та странная девушка, которую я помнил, превратилась в того еще психа.

– Если вам это поможет, в оригинале Ариэль совершает самоубийство и превращается в морскую пену, Мулан становится наложницей нового правителя и кончает с собой, а Белоснежка… – Пять пар глаз повернулись в мою сторону, когда я вошел в комнату. – Ну, там и в самом деле счастливая концовка. Белоснежка и принц Флориан женятся, приглашают Королеву на свадьбу и заставляют ее надеть раскаленные железные туфли и танцевать до смерти.

– Очаровательно, – пробормотала Эмери, как будто не она только что предлагала воспользоваться ножом и двумя мешками для тела.

Я прошел мимо троицы на диване, притворяясь, будто не знаком с Эмери, сел за один из столов, спиной к Шантилье, и обратился ко всем:

– Меня зовут Нэш Прескотт. Я тут, чтобы поделиться своим видением эстетики «Прескотт отеля», которая нужна в бухте Хейлинг. Кто из вас стажер? – Я устроил представление, внимательно разглядывая их лица, прежде чем остановился на Эмери, которая смотрела с вызовом. Который я принял, неодобрительно оглядев ее с головы до ног. – Вы похожи на стажера. Как вас зовут?

«Дерись, Тигр. Не будь слабой. Покажи мне свои когти».

Секунду она молчала.

Три.

Два.

О…

Наконец, она выдавила:

– Эм…

Я оборвал ее:

– На самом деле мне плевать. Мне нужен кофе из кафетерия вниз по улице.

– Я не стану носить вам кофе.

– Вы ведь работаете на меня, верно?

Мы сражались взглядами, никто не сдавал позиции.

«Я сделаю твою жизнь невыносимой», – обещал мой.

«Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься», – дерзко отвечал ее.

«О, имею, Тигренок. Игра началась».

Будь она кем-то другим, я бы восхитился ее борьбой. Единственное чувство, которое я испытывал к ней, – желание ее уничтожить. Я не сомневался, она уволится к тому моменту, как я закончу с ней. Еще лучше будет, если за это время я узнаю местонахождение Гидеона Уинтропа.

– Эмери, принеси мистеру Прескотту его кофе, – вмешалась Шантилья после того, как молчание затянулось слишком надолго. Испуганные взгляды метались между нами в замешательстве с примесью ревности.

Я приподнял бровь, предлагая Эмери бросить мне вызов. Она неохотно встала, ее взгляд говорил, как сильно она меня ненавидит. Я вытащил из внутреннего кармана бумажник. Ее бумажник, если точнее. Потертый кожаный квадрат, испещренный ожогами сигарет и выглядящий так, будто он некогда принадлежал накачанной кокаином рок-звезде.

Ее дыхание стремительно сорвалось с надутых губ. Она сделала то, что делала всегда, когда бормотала кучу слов. Две крохотные ладони сжались в крепкие кулаки. Ее грудь дергалась с каждым вдохом.

Эмери смотрела с разрушительной силой. Она смотрела так, будто хотела обхватить руками мое горло, выхватить у меня бумажник и для убедительности – растоптать мой новый телефон.

«Уничтожить, уничтожить, уничтожить».

Но я знал ее. Если Шантилья ненавидела ее за то, что она получила работу через Делайлу, то Эмери ни за что не выдаст тот факт, что знает меня. Она протянула руку за двадцатидолларовой бумажкой, которую я вынул. Ее двадцатидолларовую банкноту. Одинокую купюру, хранившуюся в ее истерзанном войн ой бумажнике. Маловато для одной из богатейших женщин мира.

Я отдернул двадцатку раньше, чем она вцепилась в нее, подняв ее высоко над головой, будто Эмери была ребенком, выпрашивающим деньги на обед, и назвал самый отвратительный заказ, какой только смог придумать.

– Принесите мне кофе со льдом в самом большом стакане, – когда она снова потянулась за банкнотой, я фыркнул и снова поднял ее над головой, как, вероятно, единственный человек в ее жизни, рядом с которым ее рост в пять футов девять дюймов казался маленьким, – я еще не закончил. Три кубика льда. Две порции ванильного сиропа, только чистый тростниковый сахар. Одна порция фундука с корицей. Две капли мокко. Слой взбитых сливок, но я хочу, чтобы они были в чашке до того, как туда нальют кофе. Капелька овсяного молока. Две столовые ложки масла для печенья, размешать, не взбалтывать и не смешивать. Четыре порции темного кофе сильной обжарки. Двой ная смесь.

Она выхватила банкноту у меня до того, как я успел вручить ее ей, в спешке оторвав уголок. Прежде чем я успел добавить что-нибудь к заказу, она развернулась и бросилась вон из комнаты.

– Поторопитесь, или пропустите собрание, – крикнул я вслед, искренне улыбаясь.

Как только она ушла, атмосфера разрядилась. Я вздохнул свободнее, потратив время на то, чтобы прислониться к столу и изучить оставшихся четверых дизайнеров. Дыхание Шантильи на несколько долгих секунд согрело мою спину, прежде чем она обошла меня и села на диван, заняв место Эмери.

Она напоминала мне кого-то, но я не мог вспомнить кого.

Я оглядел дизайнеров, толпу высокооплачиваемых детей, только что окончивших университет: шрамы от подростковых прыщей все еще были отчетливо видны на их лицах. Я как будто проводил кастинг для школьного спектакля. Когда я основал компанию, Делайла говорила, что молодые сотрудники – более целеустремленные, высокоэффективные и простые в управлении, универсальные и легко адаптирующиеся.

Я нанял их потому, что они стоили дешевле, но также и в силу вышеперечисленных качеств. Недостатком такого подхода было то, что люди, подобные Шантилье, получали повышение раньше, чем отрабатывали свое жалованье. Власть развращает дураков, а Шантилья в своем красном мини-платье на стройке выглядела стопроцентной дурой.

– Мистер Прескотт, чудесно снова видеть вас, – сказала Шантилья после двадцати долгих минут молчания, которые я потратил на то, чтобы игнорировать их.

– Мы знакомы?

Она помедлила, ее щеки стали ярче ее волос, она разгладила несуществующие морщинки на своем платье и рассмеялась.

– Вы такой забавный.

Бэзил.

Бэзил Беркшир. Эгоцентричная подружка Рида. Одержимая «Гуччи», «Бальман», селфи и асаи без сахара.

Вот кого она мне напоминала.

– Не особенно, – ответил я, и хотя Эмери тут не было, я знал, если бы она услышала меня, на ее лице появилась бы одна из призрачных улыбок: скрытых под маской пресыщенности, которую она носила так естественно.

Поскольку мысль об улыбающейся Эмери вызывала у меня тошноту, я добавил, когда она вошла:

– На самом деле я узнал только Кайдена.

Эмери протянула мне горячий кофе. Я поднес его к губам, пальцы сомкнулись на двой ном слое чехла для стаканчика. Судя по ее улыбке, она плюнула в кофе. И все равно я сделал глоток, глядя ей в глаза, – никогда не уступаю перед вызовом. В этом отношении мы были одинаковы.

Ее ухмылка и тот факт, что она стояла передо мной не отходя, должны были предупредить меня. Кофе был черным и почти кипящим – практически полная противоположность замороженному чудовищу, которое я заказал. Он обжег мне язык, но я все равно проглотил его и улыбнулся, даже когда жидкость хлестнула по миндалинам, прожигая путь вниз по горлу.

Я знал, что не почувствую вкуса, что бы я ни съел в ближайшие несколько недель. С улыбкой на лице она поджарила мои вкусовые рецепторы, а потом поднесла к своим губам смешанный напиток, на боку которого было накарябано множество похожих на иероглифы пометок, давая мне понять, что она пьет то, что заказывал я.

Улыбка на ее лице дразнила меня. Она прижала соломинку к губам и втянула то сладкое дерьмо, которое не нужно было ни мне, ни ей. Я потягивал черный кофе – который, кстати, я бы заказал в любом случае, – проигнорировав то, что она шепнула мне одними губами, развернувшись спиной к остальным, чтобы никто не видел: «Я плюнула в него».

– Сдачу, – потребовал я, протягивая руку. – Я не терплю воровства.

Паника в сочетании с яростью отразилась в ее взгляде. Она порылась в кармане и сунула мне в ладонь две пятерки и немного мелочи. Я сделал вид, что кладу деньги в ее бумажник и кладу его во внутренний карман пиджака, прежде чем повернуться к остальным, игнорируя ее, словно пустое место.

– Как я и говорил, – начал я. Эмери маячила рядом, без сомнения отговаривая себя от убийства с особой жестокостью, – я знаю лишь Кайдена. – Я кивнул ему и продолжил прежде, чем остальные начали представляться. – Но Делайла, которую вы, может быть, знаете как главу юридического отдела, дала мне ваши краткие характеристики.

Эмери села на диван, но Шантилья устроила целое представление, потянувшись, встав и закрыв Эмери собой.

Я проигнорировал их обеих и обратился к остальным.

– Давайте перейдем к делу. Мне нужно что-то темное и белое. Приглушенные тона. Это пляжный отель, но мы хотим оставаться верны своему бренду. Некоторые базовые покрытия и материалы уже были выбраны в соответствии с требуемым функционалом, но каждый отель по-прежнему сохраняет свою индивидуальность.

Шантилья пошевелилась, и Эмери наконец попала в поле зрения. Она сидела, закусив губу и сосредоточенно нахмурившись. Мысль в ее взгляде сделала его необыкновенно живым.

А также проблеск надежды.

Из порочного чувства справедливости я захотел погасить эту надежду.

После того как Рид перешел в старшие классы, мама сделала ему два подарка: дверь в комнату и разрешение все там переставить. У моего брата было эстетическое чувство больного прозопагнозией, так что он возложил всю ответственность на Эмери.

Бюджета моих родителей не хватило бы ни на один элемент декора ванной комнаты «Прескотт отеля», но его хватило на пару банок краски. Я невольно перечислил все, что Эмери сделала с комнатой Рида.

Темный на белом. Минималистичный дизайн. Но она добавила настенную роспись, которая заиграла именно потому, что вся комната выглядела приглушенно. Образы, спрятанные внутри образов. Серые оттенки, сливавшиеся в пятно, но стоило взглянуть на них, каждый раз виделся новый образ.

«Магия», – громко заявила она, представляя нам результат.

Я посмотрел прямо в глаза Эмери и сказал:

– Никаких настенных росписей. Это «Прескотт отель», а не развалины, существующие только для того, чтобы на них мог практиковаться очередной подражатель Бэнкси. Я ожидаю, что вы все отнесетесь к зданию как к одному из отелей сети стоимостью в миллиард долларов, каковым он и является.

У сети «Прескотт отель» был единственный достойный соперник: сеть отелей «Блэк Энтерпрайз», принадлежащая предпринимателю-миллиардеру Ашеру Блэку… и эта компания еще не ступила на территорию Северной Каролины. Я скупил все идеальные объекты недвижимости на побережье, фактически присвоив себе штат.

Откровенно говоря, как выглядит отель, не имело значения. Я мог арендовать аквариум размером с человека и продать места в нем на год вперед, потому что эти комнаты стоили две тысячи долларов за ночь, а люди были запрограммированы на то, чтобы верить – то, что стоит дорого, представляет ценность.

Плюс мое имя гигантскими буквами красовалось на здании. Как и Ашер Блэк, я получил свой стартовый капитал нелегальными путями. Но, в отличие от Ашера Блэка, люди в большинстве относились ко мне как к святому.

В их глазах я не мог сделать ничего плохого: привилегия, которую я не заслужил, но использовал в полной мере, несмотря на мучившее меня чувство вины.

– Но, – начала Ида Мари, мучительно подбирая слова, – если мы будем придерживаться приглушенных тонов без какой-то точки фокуса, не будет ли дизайн…

– Скучным, – закончила за нее Эмери.

В ее взгляде горел такой огонь, что, наблюдая за ней, я вспомнил, что значит быть живым.

Шантилья вздрогнула, ожидая, что я взорвусь.

У меня дернулась челюсть. Я взглянул на часы и ослабил ремень, придавивший вену, чувствуя жар всякий раз, как бросал взгляд на Эмери.

– Продумывать за вас дизайн этого отеля – не моя работа. Если вы не можете справиться, я найду других людей.

Когда она уставилась на меня так, словно хотела убить, я понял, что чувствую не только лишь раздражение. Ее неповиновение заводило меня. Я поставил дерьмовый кофе на стол, выдвинул и оседлал стул, чтобы никто не заметил, какой у меня стояк.

«Она и ее семья разрушили твою семью». Когда мой член не понял намека, я добавил: «Помнишь, как она фактически залезла на тебя и затрахала до смерти?»

Он дернулся, как будто эта мысль лишь подстегнула его желание.

– Нет необходимости искать кого-то еще, мистер Прескотт. – Шантилья бросила на Эмери злобный взгляд. Тот отскочил от нее, как от задницы Ники Минаж. – Вы будете гордиться нами.

– Посмотрим, когда макеты будут сделаны и готовы к рассмотрению. Мисс Родес, – я сделал ударение на ее новой фамилии, – на пару слов.

– Мне есть чем заняться.

– Это была не просьба.

Шантилья застыла первой, начала, не торопясь, собирать свои вещи. Кайден ушел быстро, покручивая на среднем пальце ключи своего «Сивика». Ханна вытолкала из комнаты Иду, тогда как та едва не кричала, пытаясь привлечь внимание Эмери.

Мы с Эмери ждали в молчании, пока все не выйдут и не звякнет лифт в коридоре. Я встал и прислонился к столу, вцепившись ладонями в его край.

– У тебя черные волосы, – это вырвалось само собой. Потеря контроля, за которую я сразу же укорил себя.

– Я в курсе, учитывая то, что это моя голова.

Мой взгляд пробежался по ней с головы до пят, отмечая, что осталось тем же, а что – изменилось.

Футболка облегала бы ее формы, если бы они у нее были, но их не было. Тазовые кости выпирали наружу.

Здесь освещение не было таким дерьмовым, как в лиф те, и я мог рассмотреть ее лучше. Она выглядела более худой, чем я когда-либо ее видел, ломкой и хрупкой, если бы не выражение ее лица. Она была похожа на девушку, которая может использовать как оружие собственный средний палец. И по личному опыту я знал, что она сделает это, пряча в другой руке нож. Более подходящий инструмент, чтобы ударить вас в спину.

– Ты странно одета для официантки, работающей на вечеринках. – У нее не хватило достоинства даже на то, чтобы смутиться. Я продолжил: – Если ты собираешься и дальше работать на меня, а это большое «если», тебе придется запомнить, что я не терплю ложь, – только если не лгу сам, – и требую уважения. О, и держи руки подальше от столового серебра. Мне не нужно, чтобы работающего на меня пубертатного подростка поймали на воровстве, тем более – на воровстве у меня.

– По крайней мере, мне не приходится платить кому-то, чтобы сходили со мной на вечеринку.

– Это выбор, а не необходимость. Кстати о свиданиях: в следующий раз оплати мой ужин, прежде чем оседлаешь меня.

Ее щеки вспыхнули.

– Не стоит беспокоиться. Если ты помнишь, свет был выключен. Знала бы я, что это ты, мне бы понадобился туалет, чтобы не сблевать на пол. Я ненавижу тебя, Нэш Прескотт, и каждый раз, когда ты входишь в комнату, где нахожусь я, мне сложно решить – то ли мне хочется блевать, то ли ударить тебя ножом.

– Я знаю, что вызываю у тебя рвотный рефлекс. Женщинам требуется время и опыт, чтобы отсосать у кого-то с моими размерами. Я бы не стал беспокоиться об этом, пока у тебя не начнутся месячные.

– Мне двадцать два, – вскипела она, невольно вцепившись в свою футболку, натянув ее на груди так, что я заметил, как затвердели ее соски.

– Вау, на две секунды ты выглядела взрослой. Мать твою, поздравляю. – Я отвел взгляд от ее сосков. – Как бы там ни было, я признателен, что на этот раз ты не стала распускать руки. Должно быть, это было непросто, учитывая, что, когда мы оставались вдвоем в последние пару раз, ты на меня вешалась.

Я прошел вперед, пока ее сиськи не уперлись мне в живот, как прошлой ночью, когда она прижалась ко мне в лиф те. Сердитое дыхание щекотало кожу.

«Она ровесница Рида», – напомнил я себе, когда мне страстно захотелось перевернуть ее, перекинуть через колено и отшлепать. Ей нужно было привить дисциплину, да, но она была слишком молода и слишком соблазнительна, чтобы я мог находиться рядом.

– Я не вешалась… – Она оборвала сама себя, бросила взгляд вниз, туда, где наши тела соприкасались, отступила и слащаво улыбнулась. – Мы будем уже говорить по существу или ты хотел остаться наедине со мной, чтобы мои коллеги ненавидели меня еще сильнее?

Я внимательно рассматривал ее. Дочь вора. Женщина, чьи поступки нельзя оправдать. Я не знал, кого я ненавидел больше, ее или себя за то, что хотел ее.

– «Прескотт отель» не «Уинтроп Текстиль». Я не позволю еще одному Уинтропу лишить тысяч людей средств к существованию. Любое воровство, интриги и дурное поведение – недопустимы.

– Ты – вор, – вскипела она. Проигнорировав мои слова о той шайке воров, которую она называла семьей. – Я хочу, чтобы ты вернул мой бумажник.

– Или?

Ее глаза вспыхнули, но она промолчала. Что она могла сказать? Единственное, чего я хотел от нее, – это местонахождение ее отца, но я не проговорюсь о своем желании. Только когда наступит подходящий момент.

Она отступила. Молча и вздернув подбородок.

Я остался один в комнате, наблюдая за ее удаляющейся задницей.

Победа горчила, и если она чувствовала свое поражение, мне хотелось бы знать, каково оно на вкус.

Глава 20

Эмери

У меня всегда было навязчивое увлечение грозами.

Они напоминали мне о необходимости дышать, пахли свежестью, были учителями в мире, полном уроков.

В старших классах мы с Ридом пили на задворках нашей семейной собственности, там, куда никто никогда не заходил и даже не утруждал себя уборкой. Подвыпившая и, как всегда, безрассудная, я запрыгнула в один из папиных «Рендж Роверов» и помчалась по дороге на высокой скорости. Через полмили Рид на пассажирском сиденье выругался, когда дождь забарабанил по лобовому стеклу и видимость упала почти до нуля, а я съехала в кювет. К тому времени, как мы с Ридом выбрались из машины, гроза бушевала в полную силу.

Привлекать к этому Бетти или Хэнка означало навлечь на себя гнев Вирджинии и поставить под угрозу их работу, а Нэш к тому моменту уже уехал давно и показывался только раз в две недели на выходной, чтобы пообедать с родителями и испортить ту часть месяца, в которую он соизволил появиться.

Оставался отец.

Я почти умоляла Рида позвонить Вирджинии, потому что Вирджиния взбесилась бы, а папа был бы разочарован, и это было хуже.

Он приехал через тридцать минут, прервав встречу с поставщиком тканей, чтобы успеть до темноты. Дождь лил на грязную дорогу, я едва могла разглядеть его серебристый «Мерседес».

Мы с Ридом сидели, прислонившись к пню на тропинке.

– Как думаешь, он сильно разозлится? – прошептал Рид, постукивая пальцами по земле, пока папа подруливал ближе.

– Нет, – ответила я со стоном.

«Прошу, разозлись.

Прошу, разозлись.

Прошу, разозлись».

Я взглянула в лицо отца. Он хлопнул дверцей и пошел к нам, обойдя машину. Нет. Он не злился. Он смотрел с разочарованием. Это было намного, намного хуже. Нахмурившись, он смотрел на меня так, как родители смотрят на детей, когда видят в их табеле сплошные тройки.

– Я же говорила, что он не разозлится. – Я провела ладонью по подбородку.

Рид обнял меня за плечи, как будто мог защитить от печальных глаз отца.

Папа посмотрел на меня, бросил взгляд на Рида и пересчитал наши конечности, чтобы убедиться, что они все еще на месте.

– Что-нибудь сломали?

Рид поднялся вместе со мной.

– Нет, сэр.

– Эмери?

Я покачала головой.

– Нет, папа.

– Хорошо. Идем.

Мы с Ридом последовали за отцом. Он распахнул багажник своего внедорожника и вынул два детских велосипеда.

– Ни за что. – Я отступила на шаг, не обращая внимания на дождь. Он хлестал меня по лицу, наказывая меня за мои ошибки. Я могла догадаться, к чему идет дело, и ненавидела это изо всех сил.

– Папа, это наказание для детей.

– Вы двое сядете на эти велосипеды и поедете домой. Когда икры начнут гореть, а легким не будет хватать воздуха, я хочу, чтобы вы задумались о последствиях своих действий. А к тому моменту, как вы все же доберетесь до своих комнат, я хочу, чтобы вы поняли, что к чему. Ясно?

– Да, сэр, – согласился Рид.

Но не я.

Я упала, крутанувшись вокруг своей оси. Как всегда.

Раскинула руки, брызнув дождевой водой в лицо Рида.

– Это безумие! Папа, тут холодно. Дождь…

– Тот дождь, в который вы поехали, напившись? Я заткнулась. А что я могла ответить на это?

Он склонился, положил руку мне на плечо и заставил посмотреть себе в глаза.

– Я могу хоть целый день привозить тебе велосипеды и выручать тебя из беды, но я не всегда буду рядом, милая. Бури будут бушевать всегда. Не убегай от них. Посмотри им в лицо. Некоторые вещи можно понять лишь во время грозы.

Папа поцеловал меня в лоб и уехал, прежде чем я успела пожаловаться на что-то еще. Ливень застилал глаза, когда мы возвращались на велосипедах. Я чувствовала лишь ледяную воду, брызгавшую мне в лицо, пока зрение мое не затуманилось, а зубы не застучали.

Я не была уверена, какой урок пытался преподать мне папа этим велосипедом, но я поняла, что грозы могут быть безжалостны.

Они должны приходить и уходить.

Но буря никогда не прекратится, как бы тебе этого ни хотелось. Работая в «Прескотт отеле», я чувствовала себя в ловушке одного дня, как будто каждый разговор был битвой и я должна была сражаться, если не хотела промокнуть насквозь.

Дрожать.

Чувствовать себя побежденной.

Весь день мое горло горело от споров. Шантилья потратилась на полы, которые нам вовсе не были нужны, а это значило, что наш и без того ограниченный бюджет был потрачен на мрамор статуарио с серебряными и золотыми прожилками, почти такой же, как в поместье Уинтропов.

Поместье Уинтропов напоминало бумеранг. Как только я отбегала от него на какое-то расстояние, оно постоянно летело мне вслед. Я не могла убежать от него. Я видела его отражения в греческих статуях дальше по улице, в занавесках от пола до потолка в столовой, а теперь – в полу, по которому я вынуждена была ходить каждый день своего испытательного срока.

Ханна предложила свести дизайн к абсолютным основам, создав минималистический эффект, как в доме у Ким Кардашьян и Канье Уэста стоимостью в шестьдесят миллионов долларов в Хидденс Хилз, Калифорния. Их дом обладал индивидуальностью арахиса: весь бежевый, и взгляду не за что зацепиться.

(Для справки, налог на недвижимость для этого дома составляет свыше семисот пяти тысяч в год. Я погуглила. Пожертвование «ЮНИСЕФ» на ту же сумму помогло бы привить почти четыре миллиона малышей. Это я тоже нагуглила. Вирджиния каждый год тратила втрое больше на одни только частные чартерные рейсы. Это мне гуглить не надо было. Она хвасталась этим каждому, кто был готов слушать.)

Все мы неохотно согласились на минималистическую эстетику. А какой у нас был выбор? Бюджет был почти исчерпан. Мы больше не могли себе ничего позволить. Я говорила о том, что мы могли бы сэкономить на некоторых дизайнерских решениях, например, использовать остатки материалов, а сбереженные деньги потратить на центральную деталь, которая сделает дизайн отеля не таким скучным.

Сегодня Шантилья взяла эту идею и извратила ее так, что лишние деньги пошли на заказ дверных ручек для шкафов, которые, я клянусь, напоминали анальные пробки. К концу дня я пять раз проверила свой календарь проектов, подсчитывая дни до конца моей стажировки.

Закончив работу около пяти, я помчалась в бесплатную столовую, запихнула в рот как можно больше еды и слушала, как двое ребят, Харлан и Стелла, обсуждают своего нового друга из столовой, волонтера, который, приходя, каждый раз дарил им подарки.

Звучало мило. Хотела бы я быть знакома с таким Сантой.

Я поцеловала их обоих в щеку, обняла на прощание их маму Мэгги и проверила почту, обнаружив там письмо из отдела пожертвований Уилтонского университета, безумно дорогого университета Лиги плюща, расположенного в Нью-Йорке.

Кому: emery@winthroptextiles.com От: donations@wiltonuniversity.edu

Тема: Стипендиальный фонд Атайлы

Дорогая мисс Уинтроп,

Мы пишем вам по поводу вашего анонимного стипендиального фонда. В связи с недавним повышением стоимости обучения единственной стипендиатке Деми Уилсон нужно будет выплачивать разницу в общей сложности в 500 долларов в месяц за все ее зачисленные семестры.

Вы можете продолжить выплачивать стипендию в размере 2000 долларов в месяц или увеличить размер стипендии до 2500 долларов.

Как всегда, мы ценим ваше покровительство и заверяем в сохранении анонимности.

Лекси Уиландер,

Отдел пожертвований

Пять лишних сотен в месяц. Я едва могла заработать две тысячи в месяц. «Прескотт отель» хорошо платил, но после налогов и пожертвований у меня оставалось слишком мало средств, чтобы заботиться о себе. Я зажмурилась и пробормотала самые красивые слова, которые только знала.

Когда это не сработало, я представила, как болтаюсь под дождем с тысячью счастливых щенков.

«Дыши, Эмери. Все будет хорошо. У тебя нет выбора. Это будет правильно».

Я отправила ответ, соглашаясь на дополнительные пятьсот долларов, а потом как можно быстрее побежала в спортзал «Мамы и Папы» рядом с отелем. Мой несессер для душа и полотенце валялись в черном спортивном рюкзаке, державшемся на скотче и неумелых стежках – когда я шила его, я была новичком в этом деле. Можете смеяться.

Я платила двадцатку в месяц за пропуск в зал. Но вместо того чтобы заниматься, я каждое утро заходила туда принять душ. Бен не давал мне спать всю ночь грязными сообщениями, а это значило, что утром я проспала и не успела сбегать в душ.

Резко остановившись перед входом, я взглянула на табличку на двери.

«Уважаемый и высокоценимый клиент,

В последнюю грозу произошла протечка крыши. Мы закрываемся на ближайшие несколько дней, чтобы отремонтировать ее. Эти три дня будут вычтены из вашего абонемента. Мы приносим свои извинения за причиненные неудобства. Будьте счастливы. Оставайтесь в форме.

Персонал фитнес-клуба бухты Хейлинг».

– Черт, – я застонала, пнув камень на тротуаре, который быстро разорвал заплату на моем конверсе.

Сняв его, чтобы он не порвался еще сильнее, пока я иду, я направилась обратно в отель, не обращая внимания на людей, разглядывающих мою босую ногу с поджатыми пальцами. С другой стороны, я, должно быть, выглядела ужасно, потому что все, мимо кого я проходила, обходили меня стороной.

Вытащив свой телефон, я отправила сообщение Бену.

Дурга: У меня ужасный день. Сделай его лучше.

Бенкинерсофобия: Розы красные. Фиалки синие. У нас был хороший секс по телефону, и я думаю, что ты в порядке.

Я фыркнула неприятным смешком, от этого конверс в моей руке дернулся. Малыш указал на меня, после чего его мать спешно увела его прочь.

Ну, по крайней мере, я улыбалась.

Я всегда улыбаюсь, когда дело касается Бена.

Дурга: Ты поэт. Записываю это в графу «род деятельности». Тайна разгадана.

Бенкинерсофобия: Если ты считаешь это впечатляющим, тебе стоит посмотреть на то, что я делаю за деньги.

Дурга: То, что делаешь за деньги, включает в себя нечто маленькое и мягкое?

Бенкинерсофобия: А я думал, мы друзья…

Бенкинерсофобия: Эй, Дурга?

Дурга: Да, Бен.

Бенкинерсофобия: Я заставил тебя улыбнуться?

Дурга: Как всегда.

У входа в отель я махнула своей карточкой сотрудника. Паника подкатила к горлу, когда она не сработала.

«Нет, нет, нет».

Запрокинув голову, я уставилась в небо. Злые темные тучи заволокли все, звезд не было видно.

«У меня нет от тебя секретов, беззвездная ночь». Резким движением я смахнула волосы с глаз, глядя в бездну над собой, бросая ей вызов. «На самом деле вот тебе моя тайна. Я устала. Я так чертовски устала. Довольна? Этого ты хотела?»

Прижавшись лбом к стеклянной двери, я подавила крик. Первые клочки тумана коснулись моих волос, щеки, шеи. Скоро он опустится на город. Если я не попаду внутрь, утром я буду сражаться с простудой.

Я протерла магнитную полоску карты внутренней стороной своего худи, пока она не стала полностью сухой.

Провела.

– Эномель. Фосфены. Килиг, – бормотала я волшебные слова, надеясь на то, что они даруют мне удачу, и ждала, когда красная точка станет зеленой.

Она заставила меня ждать целых две секунды. Я выдохнула более прерывисто, чем мне хотелось бы. Карта сработала на еще одну ночь.

Когда я вошла в вестибюль, босая на одну ногу и окропленная дождем, ночной охранник отнял телефон от уха и поморщился.

– Долгий день?

– Вы даже не представляете, – сумела пробормотать я.

Джо знал, что я тайком вселилась сюда. Он никогда меня не осуждал. Никому не проговорился. Особенно после того, как сам побывал в подобной ситуации. Мне нравилось думать, что в другой жизни я бы влюбилась в кого-то вроде него.

Славный парень с загаром, хвойно-зелеными глазами и улыбкой на миллион ватт. Горячий парень с тяжелым прошлым, который никогда не позволял этому прошлому тревожить его. Я бы умоляла его поцеловать меня, и он бы сделал это, не дразня меня тем, что я хочу его.

«Кто-то вроде Рида», – напомнила я себе, ошеломленная осознанием того, что моя детская влюбленность, возможно, существовала потому, что он казался мне безопасным.

Четыре года спустя я не хотела безопасности. Я хотела кого-то, от кого мое сердце колотилось бы так, будто я застряла под дождем, дрейфуя в море без берегов. Кто-то, кто возбуждал бы меня так же, как безрассудный риск.

Заступать за границы правил, смотреть, как далеко я смогу улететь, прежде чем пересеку черту.

С Беном.

С Нэшем.

Недостижимо.

– Ты последняя, кто остался. – Джо проводил меня к лифту, держа руку на электрошокере, закрепленном на поясе. Привычка, которая отзывалась в моей любви к причудам, заставляя меня улыбаться. – М истер Прескотт ушел на ужин с миссис Лоуэлл и ее мужем несколько минут назад. Оделись как на выход. Вероятно, все трое ушли надолго.

Он подмигнул мне, и мне захотелось возжелать его, но ничего такого не было. Облегчение стремительно захлестнуло меня, тощие плечи склонились вперед, когда я нажала на кнопку лифта. Царапая ногтями ладони, я думала, не обнять ли Джо за хорошие новости, но остановила порыв.

Он похлопал меня по плечу и ушел, приподняв уголки губ, как будто говоря: «Так будет не всегда».

Сострадание.

Такое прекрасное, незнакомое чувство.

Я надеялась, что он не лжет, потому что еще немного, и я сломаюсь. Может быть, я была котенком, который прятался за маской отваги, выдавая себя за тигра.

Сглотнув волну жалости к себе, я нырнула в лифт и обдумала свои варианты. Если все покинули отель, я могла проникнуть в офис и порыться, поискать ключ от какого-нибудь из номеров, отделку которых мы закончили для гостей маскарада.

Мой указательный палец нажал на «5» раньше, чем я успела отговорить себя от этого. Я просмотрела все ящики стола Кайдена, пробираясь сквозь стопки образцов красок и тканей, пока не нашла один ключ. Слово «Пентхаус» было выведено курсивом ручкой «Бик» на стикере, приклеенном к ключ-карте.

Я крутила ее между пальцами, раздумывая.

Могу ли я взять ее?

Кайден не заметит. После долгой недели, что была у нас, его обычно аккуратный стол напоминал сошедшую лавину: горы бумаги, которые падали всякий раз, как он клал сверху еще один лист.

А если и заметит, то ничего не скажет, опасаясь гнева Нэша. Из-за того, как Нэш обращался со мной, все решили, что он безжалостен. Они боялись его, как ипохондрики боятся «Эболы». Параноидально. Иррационально. И одновременно в некотором смысле – рационально.

Откровенно говоря, Нэш, которого я когда-то знала, набрасывался лишь на тех, кто обижал других. На Вирджинию за то, как она относилась к его родителям, на Бэзил за то, что она доставала меня, на меня за… я не знаю почему, но, наверное, у него была причина. Он ничего не делал без причины.

Я рискнула предположить, что причиной послужило то, что случилось с Хэнком, или то, что в их вражде я встала на сторону Рида, что было нелепо, учитывая тот факт, что я всегда была на стороне Рида.

Вспомнив его жестокость, я сунула ключ в карман. Если он собрался относиться ко мне, как к грязи, пусть, по крайней мере, предоставит душ, чтобы смыть ее. В лифте я нажала кнопку пентхауса, с каждым этажом, который я проезжала, сердце колотилось все сильнее.

К тому моменту, как двери лифта открылись, я миллионом разных способов успела уверить себя, что Нэш ушел на ужин и вернется не скоро. Я смогу прокрасться внутрь и выйти меньше чем за пятнадцать минут. Десять, если не потрудиться скрыть факт моего присутствия.

Я провела ключом от пентхауса Нэша, включив свет, едва войдя. Пентхаус пах им. Новый аромат смешивался со старым. Опьяняющий в том смысле, в котором я его ненавидела.

В первую неделю учебы в университете я стояла в «Уолмарте» перед рядами мыла для тела, ошеломленная выбором.

Какой-то парень протиснулся мимо, едва не сбив меня с ног, но пах он хорошо. Знакомо. Чем-то, что напоминало мне о доме. И когда он взял бутылку «Проклятие тигра», я взяла то же.

Тигры были хищниками.

Верными.

Суровыми.

Гибкими.

Я хотела быть тигром.

И только когда Рид упомянул, что Нэш пользуется тем же мылом, я поняла, откуда узнала запах. Но было уже слишком поздно. Я подсела на запах, даже добавляла его в стиральный порошок, чтобы мои простыни пахли так же.

Я чувствовала себя вором, крадя его запах, словно он был моим. Может, так оно и было, раз я тайком проникла в его отель и стояла на пороге его пентхауса без его разрешения. Я обдумывала это, чувствуя себя вуайеристом.

Незваным гостем.

Чужаком.

Слева располагалась кухня со шкафами без дверей и столешниц. Серый ковер с коротким ворсом покрывал гостиную, где стояли два письменных стола. Один – перед панорамными окнами от пола до потолка, от стены до стены. Другой стоял в двух футах от перпендикулярной стены.

Окно манило меня. Я прижала к нему ладонь, как будто могла прикоснуться к грозе снаружи. Большую часть своей жизни я жила в роскоши, но никак не могла привыкнуть к этому чувству. Быть на вершине мира, смотреть буре в глаза и чувствовать, что могу победить.

«Подумаешь о победе позже, псих. Пришло время брать ноги в руки».

Двери вели в левое и правое крыло пентхауса. Я выбрала наугад, отважившись открыть левую, и сразу, едва войдя, поняла, что Нэш спал тут. Королевского размера кровать стояла у стены единственным предметом обстановки.

Пальцы дернулись от желания порыться в комнате в поисках бумажника. Я сдержалась. Едва. Прошла в ванную комнату номера. Соски мгновенно затвердели, когда я разделась. Что-то в том, чтобы быть голой там, где спал Нэш, казалось опасным. Обнажающим. Интимным.

Вынув из рюкзака свой душевой набор, я бросила его в душ и повесила полотенце на свободный крючок у двери. Душ был стеклянный со всех сторон и располагался в центре большой ванной комнаты.

Я чувствовала себя статуей в музее, когда вошла в него босиком и встала прямо под встроенной насадкой. Шампунь, кондиционер и гель для душа из линейки средств по уходу «Прескотт отеля» стояли в ряд на встроенной полке. Его новый запах, поняла я, после того как откинула колпачок и потянула носом.

Щелкнула выключателем воды, застонав в тот момент, когда горячая вода хлестнула меня по спине, обрушившись на голову так, будто я стояла под ливнем Северной Каролины.

Этого было почти – почти – достаточно, чтобы простить Нэша.

Мне удавалось избегать его всю неделю, не чувствуя за собой никакой вины за то, что принесла ему обжигающе горячий кофе. Он отнял у меня бумажник и все деньги в нем, когда мне нужен был каждый цент. Неужели именно так чувствовали себя все жертвы Уинтропа? В отчаянии и без гроша в кармане, с пальцами, готовыми шарить под диванными подушками в поисках закатившегося цента.

Я повернула еще один выключатель, и вода растеклась по потолку душа. Поток горячего дождя, сквозь который я едва могла дышать. Натиск расслабил мои ноющие мышцы, и я нежилась под струями, конечности ослабли, а тело умоляло о большем.

Я задержалась дольше, чем должна была. В отличие от студии рядом с Клифтонским университетом, где я жила, вода не остыла через семь минут двадцать три секунды, подсказывая мне, что пора уходить.

Она оставалась благословенно горячей. Роскошная сауна. Я потерла шею, выругавшись, почувствовав, как скатывается грязь под пальцами, поскольку я даже еще не начала мыться. Мое тело покачивалось под струями воды, глаза были закрыты. Я напевала мелодию Джереми Цукера You Were Good To Me.

Я распахнула глаза. Потянулась за своим шампунем и встретилась взглядом с Нэшем.

Я застыла. Я не могла думать. Не могла говорить. Не могла пошевелиться.

Нэш был в облегающем костюме, волосы – в беспорядке, в глазах – раздражение. На мимолетную секунду я задумалась, как он выглядит без костюма. Однажды я уже видела его голым, но была слишком озабочена тем фактом, что переспала не с тем братом, чтобы обратить на это внимание.

Его костюм дразнил меня, скрывая то, что я, вероятно, никогда не увижу снова.

«Ты не хочешь видеть его голым, Эмери».

Ложь.

Я хотела, но так, как хотят взглянуть на автомобильную аварию, мимо которой проезжают: с болезненным восхищением разглядывая нечто разрушительное.

Опасное.

Смертельное.

Мрачное выражение на лице Нэша так и не исчезло. Он прижимал к уху телефон – новый телефон, с некоторым удовольствием отметила я.

«Если бы я могла сломать и тебя, я бы это сделала».

Его губы быстро двигались, я не могла уследить за ними. За стуком сердца и шумом воды я ничего не могла расслышать. Ладонь метнулась к выключателю. Я повернула его так, чтобы осталась включенной лишь средняя полоска душевой насадки. Так я могла слышать его лучше.

Он понял это, потому что прищурился на меня, ни разу не опустив взгляд с моего лица на мое тело. Если бы мы поменялись местами, у меня никогда не хватило бы силы воли. Или, может быть, я действительно вызывала у него отвращение и ему не нужна была сила воли, чтобы не смотреть на меня. Он просто не хотел смотреть.

– Не вызывай охрану, Делайла, – побелевшие пальцы сжимали телефон достаточно сильно, чтобы он треснул под давлением, – никто сюда не вламывался. Ложная тревога. – Его резкий тон пронзил меня. – Да, мать его, уверен, – огрызнулся он.

Я стояла молча, в первый раз в жизни не зная что сказать. Мне хотелось обхватить себя руками и прикрыться. Вместо этого я вскинула подбородок и гордо стояла, дерзко встречая его пристальный взгляд.

Тугие соски были направлены прямо на него. Я следила за собой, полностью выбриваясь. Ошибка, которую я осознала только сейчас, когда почувствовала, как вода стекает по моему телу, минуя складки, лаская клитор.

В тишине мое дыхание стало прерывистым, вода внезапно показалась теплее. Слишком горячей. Я начала возиться с выключателем, повторяя себе, что нужно сохранять хладнокровие, если я хочу пережить это.

Мои пальцы крутанули ручку не в том направлении. Я выпрыгнула из-под струй воды, когда она обожгла мою кожу, внезапно приблизившись к Нэшу, словно выставленное на всеобщее обозрение животное в клетке.

Не тигр.

Котенок, бегущий от горячей воды.

Он наконец завершил звонок. Когда он открыл рот, я приготовилась к его словам, желая вернуться под безопасный душ и не обжечься.

– Убирайся к чертовой матери. Ты не стоишь оранжевого комбеза, малолетка. – О пустив телефон в карман, он добавил: – Не забудь вымыть за ушами.

Гнев хлестнул меня в грудь. Негодование подступило к горлу. Я хотела в миллионный раз прокричать, что я уже взрослая, но меня не слушали. Он унижал меня снова и снова.

В постели Рида.

В лифте.

Перед моими коллегами.

Но я знала, что он ко мне неравнодушен, потому что отказывалась верить, что он воздействовал на меня так сильно без какой-либо взаимности. Так что ладно. Если он хотел сделать мою жизнь невыносимой, я не могла избежать этого. Мне нужна была эта работа, а ему была нужна его репутация.

А мне очень была нужна эта работа.

Очень, очень нужна.

Глава 21

Нэш

Дергалось.

Все во мне дергалось.

Челюсть.

Жилка на шее.

Жилка на виске.

Жилка на моем гребаном члене.

Рука Эмери метнулась в слепых поисках регулятора температуры. Она повернула его и шагнула назад. Вода каскадом стекала по ее лицу изгибам ресниц, по губам и ниже.

Я отказывался смотреть на ее тело, пусть даже она заполняла пространство своим присутствием. Все в ней было слишком.

Слишком разрушительно.

Слишком токсично.

Слишком безрассудно.

– Что за простушка, – солгал я, сгорая от того, как пронизывающе смотрели эти разноцветные глаза.

Горячий туман вскипел в комнате, окутывая одежду и все участки кожи, до которых только мог достать. Я прислонился спиной к раковине, перенеся свой вес на нее, снял пиджак, бросив его на запотевшую от пара плитку и не торопясь закатал рукава своей шелковой рубашки.

Шею сдавливало, но я держал ворот застегнутым, не желая дальше раздеваться перед обнаженной двадцатидвухлетней девушкой. Особенно когда четко разглядел красную бутылку с синей этикеткой и крадущимся волком на ней.

Она использовала мой старый гель для тела. Тот же бренд. Тот же запах. Вор, по ускользающим от меня причинам крадущий мою сущность.

Вот почему в лифте я узнал ее запах.

Она втирала меня по всему своему телу.

– Мне жаль вас, мисс Родес, – я сделал акцент на ее фамилию, наслаждаясь тем, как она реагирует на нее. Словно я ударил ее по спине. – Вы неспособны понять простые слова. Так скучны. Так беспросветны. Вы напоминаете мне вашу мать.

На самом деле они были полной противоположностью.

Вклад Вирджинии Уинтроп в общественное развитие включал в себя поощрение анорексии у молодежи Истриджа, надзор за стыдливыми домохозяйками, имеющими секс, который она бы хотела иметь, но не могла себе позволить, и ежедневное употребление шампанского в количествах достаточных, чтобы отрубить слона с избыточным весом.

Тем временем Эмери забавлялась тем, что бросала вызов своей матери, сражаясь с проектом «Вирджиния 2.0», как будто от этого зависел ее рассудок. Однако в конце концов она узнала о растрате Гидеона и ничего не сделала.

Тысячи людей потеряли работу и сбережения. Ангус Бедфорд умер. Папа умер. Может быть, Эмери была такой же, как Вирджиния.

– Возьми свои слова обратно! – Вся ее поза стала вызовом, когда она закричала, вскинув подбородок и подавшись вперед. Я не сомневался, что она набросилась бы на меня, если бы нас не разделяло стекло и четыре фута пространства.

– Так мило, что ты думаешь, будто имеешь контроль надо мной.

Я шагнул к душу, так что мы стояли нос к груди, единственное, что разделяло нас, – тонкий слой стекла и мое истончающееся здравомыслие. Я опустил пальцы в карман и вытащил ее портмоне. Мое портмоне.

Фото Рида бросилось в глаза первым. Вынув его из кармашка, я лизнул его в том месте, где было ее лицо, и впечатал фото в дверцу душа. От влажности она сразу прилипла к стеклу.

Она вздрогнула, когда дверь задрожала, глядя так, словно ее ударили под дых. Я дал ей три секунды, чтобы посмотреть на него, запомнить, насладиться им в последний раз, прежде чем разорвал фото надвое. Вопль вырвался у нее из горла, исчезло вызывающее выражение лица.

Хорошо.

Я здесь не для того, чтобы вести себя с ней по-дружески.

Я здесь даже не для того, чтобы признавать ее существование.

Насколько отчаянно она нуждалась во внимании, раз ей понадобилось вламываться в мой пентхаус и оголяться в моем душе?

Две половинки фото упали на пол, Рид на одной, Эмери – на другой. Насколько я понимал, я оказал ей услугу.

«Урок номер два, детка. Нет никаких тебя и Рида. Он не для тебя. Послушный. Предсказуемый. Прирученный. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше».

– Ненавижу тебя, – слабое шипение. Тихое и странно женственное. Мне захотелось закупорить его и слушать, как оно шепчет грязные слова.

Она уже говорила эти слова раньше, в лифте, под покровом темноты. Тогда она говорила это со зла, но, может, сейчас она была серьезна.

– Сильные слова, – поддразнил я, закидывая ногу за ногу, – когда произносишь их, чувствуешь, будто у тебя есть стержень? Потому что я не вижу в тебе ничего прочного.

Пальцы зарылись в волосы, отбрасывая с лица густые черные пряди. Огонь вернулся в десятикратном размере, поглотив весь воздух в комнате. Я знал, что, глянув вниз, я увижу голую грудь, вздымающуюся от частого дыхания.

Я не смотрел вниз, но мой член хотел, чтобы я взглянул туда. Сквозь ткань моих брюк он указывал прямо на нее. Не замечая этого, она смотрела прямо на меня.

Она выглядела такой непокорной, что я невольно вспомнил о том, как она просила у матери машину, когда ей исполнилось шестнадцать. Я стоял на краю бассейна, чистил его, пока папа был на приеме у врача. Вирджиния лежала в шезлонге, загорая топлес и читая еженедельник «Юсэй! Викли».

– Я знаю, чего хочу на свой день рождения, – заявила Эмери, прежде чем прыгнуть в бассейн. Минуту спустя она вынырнула там, где было неглубоко, – машину. Одну из старых папиных, из гаража. Он и половиной из них не пользуется.

Вирджиния отложила журнал и сдвинула на макушку огромные солнцезащитные очки.

– Дорогая, машины водят террористы. У Уинтропов есть водители.

Этим все и кончилось.

Эмери подарили сумку «Биркин», сделанную из страусиной кожи рвотного оттенка, которую она продала на следующей неделе, а потом умоляла меня отвезти ее в салон подержанных автомобилей за старой доброй «Хондой Йоланда» на моем «Аккорде» девяностых годов выпуска, который был на ходу и тысячу лет спустя.

Она купила подержанное корыто и по пути домой пожертвовала остаток денег с продажи сумки приюту для животных, миновав Вирджинию и ее друзей, отдыхавших в загородном клубе.

На следующий день Вирджиния заставила моего отца отвезти машину на свалку для утилизации, а Эмери повернулась к Риду, сказала: «Оно того стоило», – и на лице у нее было такое же выражение, как сейчас.

Дерзкое.

Самодовольное.

Непобедимое.

Я ждал, что она скажет что-нибудь, но она по своей привычке бормотала слова, которых я не мог расслышать, выбешивая меня этим. Я изучал ее губы, пытаясь расшифровать, что они произносили, пока не понял, что просто пялюсь на ее губы.

Тем временем насадка душа все еще работала, подавая столько воды, что хватило бы спасти Калифорнию от следующей засухи.

Наконец Эмери встретилась со мной взглядом и прижала ладонь к двери душа, прямо напротив моей щеки.

– Мне нравится, когда ты называешь меня «малолеткой», Прескотт. Это значит, ты хочешь меня.

Мои ноздри раздулись, глаз дернулся. Я понятия не имел, к чему она вела, но она играла в опасную игру. Ту, в которой я не хотел проиграть. Часть меня считала, что эти утверждения небезосновательны, но я хотел пресечь все это в зародыше.

– Осторожно, Уинтроп, ты смотришь на меня так, будто хочешь трахнуть, а мы оба знаем, это может случиться, только лишь если ты притворишься, будто приняла меня за другого.

– Ты не изменился, Нэш. – Ее презрительный тон задел меня… И я ненавидел себя за это. – Десять лет прошло, а ты по-прежнему лезешь в драку ради драки.

Она смотрела на меня так, будто видела насквозь. Мне нужно было доказать, что ничего она обо мне не знает.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. – Я расстегнул ворот и ослабил его, слова и движения были неторопливы. Пусть попотеет под потоком воды, – я не лезу в драки ради драк, черт подери. Я ввязался в драку, сбил костяшки пальцев, пролил кровь и сломал свои кости ради моего отца. Это преданность, которую Уинтропам никогда не понять.

«Ты не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется. А, детка?» Бравада рухнула, как упавший занавес.

– Твой отец, – она запнулась на мгновение, но я не поддался на эту уловку. Я бы скорее доверил национальную безопасность Бену Ладену.

– Шокируй меня… Нечто, чего не знает всезнающая Эмери Уинтроп. – Я расстегнул три верхние пуговицы бесясь от того, как она прогнулась и уставилась на меня, бесясь от того, что мне это нравилось. Намеком показалась моя грудь, тут же покрывшаяся жгучими каплями конденсата. – У папы было больное сердце, ему требовались лекарства ежемесячно. Лекарства, которые стоили больше, чем могли позволить себе мои родители. Я узнал об этом, когда подслушал, как мама с папой спорили из-за счетов. Мне нужна была работа, но никто не платил достаточно хорошо. У нас не было медицинской страховки, а таблетки стоили три тысячи в месяц. Богатые жители Истриджа приезжали в Истриджскую среднюю школу и забирали бедных учеников, которым нужны были деньги. – Еще две пуговицы. – У меня были друзья, которые рассказали мне о боях. А потом ночь за ночью я проводил на ринге. Я часто выигрывал. Зарабатывал много денег для себя и еще больше – для придурков, которые ставили на меня. Я сказал маме, что устроился на работу, чтобы помочь со счетами. Я думаю, она всегда подозревала, как я зарабатываю деньги, но никогда не заговаривала об этом.

– Пока тебя не арестовали, – закончила Эмери, в ее взгляде зажглось понимание, – Бетти заставила тебя пообещать, что ты прекратишь.

Я встретил Фику той ночью в участке. Он стоял у входа, флиртуя с офицером, но остановился, увидев меня, и протер свою лысую голову тонкой рукой.

– Ты парень Хэнка Прескотта, – сказал он, кивнув мне.

Я усмехнулся, игнорируя кровь, которая стекала с виска по моей щеке.

– А вам-то что?

– Я часто его вижу. В госпитале. – О. Желание бросить ему вызов утихло, когда он продолжил: – За что ты тут?

– За драку.

Он кивнул и стукнул меня кулаком по плечу, потому что мои руки оставались сцеплены за спиной.

Я вновь увидел его несколько часов спустя, когда он пнул меня по ногам, разбудив.

– Давай. Поехали.

Я вскочил, когда он вынул из кармана ключи и позвенел ими перед моим носом.

– Вот так просто?

– Вот так просто, – он освободил меня с грацией лошади на льду, в процессе дважды ткнув меня ключом в запястья, – у меня тут связи, парень.

– Ты прекратил драться после этого, – добавила Эмери, – я помню.

На самом деле я подрался раз после, но едва ли назвал бы это дракой. Противник сильно уступал мне. Ничего этого я не сказал, расстегнув последние две пуговицы и позволив рубашке соскользнуть с плеч.

Глаза Эмери распахнулись. Она пожирала меня взглядом. Я знал, что она видела. Я каждый день видел это в зеркале, зная, что этого недостаточно.

Созвездия шрамов и порезов усеивали мою грудь и руки. Под грудной клеткой ножевая рана тянулась от пупка до спины. Рана плохо зажила, шрам все еще змеился по коже.

Она молча каталогизировала каждый из них, рассматривая напряженные мышцы и следы битв. Разноцветные глаза задержались на моей татуировке, прежде чем она подняла взгляд к моему лицу. Внутренности сжались, когда я понял, что ей понравилось то, что она увидела.

– Почему Рид не знает? – прохрипела она.

– Знает. Теперь.

И камень на его плече тут же согнул его спину, как только он все узнал. Он не осознавал, как легко ему жилось. Ма, папа и я позволяли ему оставаться солнечным мальчиком. Пока папа был жив, мы никогда не позволяли проблемам задевать Рида.

Ему никогда не приходилось покупать с папой еду в супермаркете, задаваясь вопросом, как объяснить маме то, что папа упал замертво в отделе женской гигиены.

Ему никогда не приходилось отказываться от стипендии в школе Лиги плюща потому, что это слишком далеко и он не сможет приехать помочь папе, если понадобится.

Ему никогда не приходилось забывать о собственном теле, подставляя его под кулаки… И ножи, когда какой-нибудь сверхпривилегированный мудак поставил деньги не на того парня.

Рид оставался невинен, как жертвенная девственница, чистота, за которую мы все боролись любой ценой. Он мог злиться на всех нас, но его гнев покоился на треснувшем фундаменте.

– Он держал это в тайне от меня? – К ак ни странно, Эмери не казалась обиженной. Это заставило меня внимательнее всмотреться в нее, соблазнившись идеей влезть ей в голову.

– Нет, – мои пальцы чесались от желания курнуть косяк, чего я не делал со времен старшей школы, – мы с мамой ничего не говорили ему вплоть до похорон.

На самом деле мама рассказала ему. Рид все еще злился на меня из-за котильона.

– Папа не хотел, чтобы он знал. Рид тогда ушел бы из футбола и использовал деньги на снаряжение и членские взносы, чтобы платить за папины лекарства.

– Он должен был это сделать.

Мгновенный ответ без промедления.

Это заставило меня ненавидеть ее чуть меньше, отчего мое раздражение переключилось на меня самого.

Мне стало интересно, что бы она сказала, если бы знала, что Гидеон тоже был в курсе. Он предложил использовать свои связи, чтобы включить отца в экспериментальную программу. Моим родителям было плевать на гордость. Они беспокоились лишь о том, чтобы у их детей не было проблем, и о том, чтобы проводить как можно больше времени с семьей. Больше их ничего не волновало.

Испытательное лекарство помогало, пока не разразился тот скандал, и ведущий исследователь в отместку выгнал папу из группы. Как и мои родители, все свои сбережения он вложил в «Уинтроп Текстиль».

– Папа не хотел, чтобы он оставлял футбол, – наконец сказал я.

– Поэтому Рид ненавидит тебя? Потому что ты хранил все от него в тайне?

Меня вдруг поразило, насколько это странное место для подобного разговора, но я держал взгляд на уровне ее лица, даже несмотря на то, что мысль о воде, стекающей по ее телу, соблазняла меня.

– Отчасти, но он злился и раньше.

С ночи котильона, когда его едва не арестовали, если уж быть точным.

– Хэнк умер от сердечного приступа… потому что прекратил принимать лекарства?

– Он не мог их позволить себе после того, как они с мамой потеряли работу у твоих родителей и свои сбережения.

После того, как его исключили из экспериментальной программы, папа стал взведенной бомбой с часовым механизмом. У него не было трех тысяч в месяц на другие лекарства. У меня был план, но я действовал слишком медленно. Рид уехал в университет, а я вернулся в дерьмовую односпальную квартирку в Истридже и позволил родителям побыть вдвоем.

– Мне жаль. – Прядь волос упала ей на глаза, но она не шелохнулась. Удивление разлилось по ее лицу. Это мне очень не понравилось.

«Как всегда, великая актриса. За то, что притворялась верной сучкой Вирджинии, за то, что ударила мою семью ножом в спину, ты заслуживаешь “Оскар”».

– Эмери, – предупредил я.

Больше всего на свете я ненавидел извинения.

Самое скверное в извинениях то, что они следуют после того, как кто-то облажался.

Это все равно, что сказать: «Признаю, что я тебя подвел, а теперь ты должен простить меня за это».

С чего бы?

– Нет, – она шагнула ближе, пока кончик ее носа не коснулся стекла. Если бы дверь была открыта, она бы прикоснулась ко мне, – позволь мне объяснить. Я знаю, люди говорят «мне жаль» направо и налево, как будто это ничего не значит, но я не такая. Я верю в силу слов и никогда не злоупотребляю ею. Так что поверь мне, когда я говорю, что мне невероятно жаль, что с твоим отцом все случилось так.

Поверить ей? Никогда.

Вода лилась на пол. Капли усеяли стекло между нами, словно крупные слезы, бегущие наперегонки в ад. Она не заслуживала ответа, и я не стал дарить его ей.

– Вот почему ты ненавидишь меня, – прошептала она.

«Какая недогадливая».

Я не ненавидел ее за грехи ее родителей. Я ненавидел ее за то, что она знала и ничего не сделала. Я ненавидел ее потому, что папа не должен был умереть.

Вот почему я ненавидел себя.

– Нет, Тигренок, – мой взгляд, наконец, опустился на ее груди. Две полные, грушевидные, с твердыми сосками, глядящими прямо на меня. Если бы я взглянул ниже, смог бы рассмотреть ее киску. Я собрал всю свою силу воли, чтобы не сделать этого, и вновь посмотрел ей в лицо. Сказал многообещающе:

– Я ненавижу тебя за гораздо большее.

Я рассказал ей об отце. Сделал это, чтобы она могла страдать и тонуть в чувстве вины, как это делал я каждый день. Одинокий куст сирени, борющийся за жизнь без солнечного света.

Поникший.

Иссохший.

Пустой.

Этот разговор не изменил ничего.

Кровь еще должна была пролиться.

Кровь Гидеона.

Вирджинии.

Эмери.

Глава 22

Эмери

Все мою жизнь меня обвиняли в том, что я – чересчур.

Чересчур не от мира сего.

Чересчур вычурная.

Чересчур ненормальная.

Чересчур мелочная.

Чересчур высокая.

Чересчур независимая.

Чересчур болтливая.

Чересчур навязчивая.

Я принимала оскорбления и вдыхала их как комплименты, проглатывая каждое с жадностью, как будто они могли осчастливить меня.

И они действительно делали меня счастливой.

Мне нравилось быть «чересчур», поскольку это значило, что я никогда не буду незначительной. Я никогда не сдерживалась. Никогда не прикусывала язык. Никогда не притворялась кем-то другим.

Мои критики были правы. Я была не от мира сего, вычурная, ненормальная, мелочная, долговязая, грудастая, независимая и болтливая.

И по большей части я себе нравилась.

Вот.

Я сказала это.

Но сегодня я себе не нравилась.

Смерть Хэнка Прескотта можно было предотвратить. Рид скрыл это от меня. Бетти скрыла это от меня. Нэш скрыл это от меня… и ненавидел меня.

А я?

Я пахла, как Нэш до того, как он начал меня ненавидеть.

Вор, закутавшийся в тигриный запах.

Первое, что мне следовало сделать, когда я прибежала обратно в свою гардеробную, – едва не забыв засунуть несессер и полотенце в рюкзак с надписью «Джана Спорт» вместо «ДжанСпорт», – позвонить Риду или Бетти. А еще лучше – написать заявление об увольнении и убраться подальше отсюда.

Вместо этого я растянулась на простынях, разбрызгивая повсюду воду, потому что я даже не потрудилась высушить волосы. Свежие воспоминания о Нэше тревожили меня.

Пар, лижущий его обнаженную кожу.

Его резкий вздох при виде моей груди.

Влага, собравшаяся меж моих ног, когда он смотрел на меня так, будто хотел жестко трахнуть.

Трясущиеся руки едва удерживали телефон.

Когда я открыла приложение «Объединенный Истридж» и послала сообщение единственному человеку, который никогда не осуждал меня, мое желание было настолько сильным, что казалось практически осязаемым.

Дурга: Я должна кончить.

Его ответ пришел через секунду, как будто он держал приложение открытым в ожидании разговора со мной.

Бенкинерсофобия: Мой член уже в моих руках. Разденься, разведи ноги и скажи, как сильно ты его хочешь.

Я сделала, как он велел, осознав, что вернулась в футболке и белье, оставив свои джинсы в заложниках в ванной комнате Нэша. «Дерьмо». Вторые штаны, которые у меня были, представляли собой растянутые треники, куда влез бы целый круизный лайнер. Их я берегла для дней, в которые стирала джинсы.

Дурга: Если не доведешь меня до оргазма в следующие десять секунд, я удалю это приложение.

Бенкинерсофобия: Кончить. Скажи правильно. А лучше скажи это вслух. Умоляй меня, чтобы я заставил тебя кончить.

И я сделала это, громко, даже когда щеки мои запылали, и я выдохнула:

– Заставь меня кончить, Бен.

Я представляла над собой Нэша. Злобный взгляд. Растрепанные волосы. А теперь я знала, как он выглядит под рубашкой. Широкие косые мышцы пресса, представляющие собой латинскую букву V, ведущую к тому, что я помнила даже годы спустя: длинному, толстому члену.

Мои губы жаждали шрамов, покрывавших его тело.

Я хотела целовать их.

Кусать их.

Проводить по ним языком.

Я не верила в слово «идеальный». Никогда не использовала его, чтобы описать что-нибудь в своей жизни. Но это было единственное слово, которое я могла произнести, когда речь заходила о теле Нэша. Его личность, возможно, оставляла желать лучшего, но его тело и лицо причиняли мне боль.

Дурга: Прошу, заставь меня кончить. Я провожу пальцами по клитору. Скажи, что мне сделать ими.

Бенкинерсофобия: Я не говорил, что ты можешь трогать свою киску. Обхвати пальцы губами, представь, что это – мой член, и извинись за непослушание.

Сведя ноги, я встала на колени в темноте, поднесла пальцы ко рту, мое сердце грозило вырваться из груди. Я почувствовала свой вкус на языке, когда скользнула тремя пальцами по губам и представила, как Нэш стоит надо мной, проталкивая мне в рот свой твердый член.

Я зашептала, не выпуская пальцев изо рта:

– Прости, что ослушалась тебя.

«Боже правый».

Я была на таком взводе. Мысль о полном контроле сводила меня с ума. Я хотела чувствовать себя побежденной, ведомой, оттраханной так, чтобы нельзя было ходить. Но даже с ножом у горла и под угрозой смерти я бы никогда не призналась, что это потому, что грубый, жесткий секс напоминал мне то, как трахался Нэш.

Мой первый оргазм от секса.

Мой единственный оргазм от секса.

И я так сильно намокла, думая о нем, что чувствовала собственный сок на своих губах. Я взяла свой телефон и сжала бедра, пытаясь получить разрядку.

Дурга: Я чувствую на пальцах свой собственный вкус.

Бенкинерсофобия: Опиши мне вкус.

Дурга: Легкий… Почти никакой, но с намеком на цитрус и ваниль моего геля для душа.

Дурга: Мне нравится этот вкус.

Бенкинерсофобия: Достань вибратор, который я тебе послал, подсоедини его к приложению, ляг на спину и дай мне трахнуть тебя самому. Напиши, когда он будет внутри тебя.

Я потянулась к одной из своих коробок, сложенных в углу, вслепую вынула вибратор, который Бен прислал мне давным-давно, и подсоединила его к приложению. Бен имел полный доступ к приложению, что значило, что он может контролировать его, где бы ни находился.

Я легла на спину и потерла кончик о свою вульву, прежде чем погрузить его в себя на всю длину.

Дурга: Он во мне.

Мои пальцы вцепились в простыни, когда вибратор во мне ожил. Он пульсировал в ровном ритме, и как раз в тот момент, когда я была уже близка, Бен замедлил вибрацию так, что захотелось кричать.

Бенкинерсофобия: Не так быстро.

Дурга: Засранец.

Бенкинерсофобия: Умоляй меня позволить тебе кончить.

Дурга: Прошу.

Бенкинерсофобия: Прошу что?

Дурга: Прошу, позволь мне кончить.

Он прибавил скорость, ребристые края создавали трение, от которого закатывались глаза. Я поднесла ладони к грудям и сжала их, пощипывая соски, вспоминая то, что чувствовала, когда Нэш пялился на меня.

Пялился на них.

Мои вздохи заполнили крошечную комнатку. Они вырывались неровными всхлипами. Я кончила так сильно, выкрикивая имя Нэша, так напряженно, что даже не могла почувствовать себя виноватой. Руки стали похожи на желе, но я заставила себя вынуть вибратор и выключить его.

Когда я чуть отошла от оргазма, я написала Бену короткое сообщение.

Дурга: Спасибо.

Бенкинерсофобия: Твою мать, мне это было нужно.

Дурга: Мне жаль, что я кончила благодаря тебе, представляя лицо Нэша. Измученного Нэша с загубленным детством, изуродованным телом и мертвым отцом. Нэша, который принес себя в жертву ради своей семьи и которого жестоко ранила моя семья. Мне жаль, что я люблю тебя, но завожусь от Нэша.

Я не отослала последнее сообщение.

Это было слишком откровенно.

Слишком реально.

Слишком больно.

Нэш все неправильно понял.

Меня не разрушили.

Я была тем, кто все разрушил.

Глава 23

Нэш

Внезапное возвращение Эмери в мою жизнь напомнило мне, что стоит больше практиковаться в своем подходе к мести. Фика исчез, а я был так же близок к тому, чтобы найти Гидеона, как и четыре года назад.

Хуже: Фика знал, где Гидеон, а я четыре года потратил на то, что доверял не тому парню. Снова. Кто знает, что еще он скрыл от меня?

– Ты наняла частного детектива? – спросил я Делайлу, просматривая на ноутбуке свою переписку с сингапурским дипломатом.

На самом деле я никогда не хотел создавать «Прескотт отель». Это была ответственность, которую я взял на себя, поскольку мне нужны были деньги для всех других моих проектов. Мое искупление. Мою благотворительность. Месть. Я создал «Прескотт отель» на незаконные деньги, строя новые отели, покупая и переделывая старые по всему миру.

Но этот проект в Сингапуре.

Я хотел его.

Сильно.

Два года назад во время разведывательной поездки по Азии самолет совершил вынужденную посадку в Сингапуре. Мы с Делайлой поужинали на крыше самого высокого здания. Чувствуя себя богом, взирающим на огоньки машин и зданий внизу, я решил, что хочу его.

Я хотел купить это здание и переделать его в отель. Даже когда началась вой на торгов против «Блэк Энтерпрайз» и я понял, что покупка обойдется мне дорого, я не отступил. Мы пожали руки, обменялись электронными письмами со всеми ведущими подрядчиками Азии и организовали встречи с дюжинами местных поставщиков.

Я чувствовал, что проект у меня в руках, и если бы мог ощущать счастье, то, наверное, это было оно.

– Ты наняла детектива? – повторил я, когда стало ясно, что Делайла проигнорировала меня.

Она задержалась перед моим письменным столом с маленьким стаканчиком греческого йогурта в одной руке и биоразлагаемой ложкой в другой.

– Да, хозяин. Он свяжется с нами, как только что-то найдет, хозяин. Могу я сделать еще что-нибудь для вас, хозяин? Помассировать руки, хозяин? Покормить с ложечки, хозяин? Записать на ежегодный осмотр простаты, хозяин?

– Замечание принято и проигнорировано. – Я свернул файлы по Сингапуру и открыл папку по Гидеону. Пробежался взглядом по торговым данным «Уинтроп Текстиль», пытаясь понять, что мне в них не нравится.

Делайла вернулась к своему огромному письменному столу бренда «Парниан», который мы переправили сюда через несколько дней после встречи с командой дизайнеров.

– Шантилья просила о встрече, и прежде чем ты попросишь меня передать какие-нибудь сообщения, нет. Я не твой секретарь.

Проигнорировав ее последние слова, я выдавил:

– Скажи ей нет.

Я закрыл документ, зная, что ничего не найду, если уж Комиссия ничего не нашла. Прежде чем я успел остановить их, мои пальцы набрали адрес «Инстаграма» Эмери. У нее было три подписчика, ник @TheInaccessible, куча постов со словами, которые, я был уверен, просто не существовали, и биографией, где было написано «сотрите здесь, чтобы прочитать мой стат ус».

Помимо этого – никаких ее фото. Единственная двадцатидвухлетняя девица на этой земле, которая никогда не делала селфи.

Мать вашу, идеально.

Мне пришло в голову, что я ничего не выиграю от дружеских заигрываний с Эмери. Ничто из того, что я могу сказать или сделать, не заставит ее отступить. Она не создана для того, чтобы отступать перед вызовом. Чтобы выиграть пари, она бы вырезала себе печень и продала ее на черном рынке.

Делайла защелкнула крышку йогурта и указала на меня ложкой.

– Я начинаю думать, что слов «я», «не», «твой», «секретарь» нет в твоем словаре. Кроме того, она ждет у двери.

– Мне уже кажется, что ты подыскиваешь слова, чтобы поиметь меня. Мать твою. – Потерев лицо, я посмотрел на часы и вышел из словаря, замаскированного под аккаунт в «Инстаграме». – Как долго она там ждет?

– Пятнадцать минут. Я хотела, чтобы она попотела, – Ди сунула полную ложку йогурта в рот со всей грацией свиньи, – она одета так, будто хочет от тебя чего-то, и это не повышение.

– Подожди еще пятнадцать минут и впусти ее.

– Я не твой секретарь, – повторила Делайла с улыбкой на лице.

Она поставила свой йогурт, подошла к двери и впустила Шантилью без тех пятнадцати минут, которые я требовал. Затем села в свое огромное кресло с откидной спинкой и не потрудилась скрыть веселую улыбку, наблюдая за тем, как Шантилья переводит взгляд с меня на нее и обратно.

Шантилья стояла у двери. Улыбка сползла с ее лица, когда она поняла, что я не собираюсь приглашать ее войти.

– Эм-м-м… – Она улыбнулась шире, пока не стала похожа на Джека Николсона в роли Джокера, и присела в кресло перед моим столом.

(Для справки, Хит Леджер был лучшим Джокером, и я уничтожу всякого, кто будет спорить со мной по этому поводу.)

– Это не ваше кресло, – огрызнулся я, вынимая телефон, чтобы отправить сообщение Дурге.

Бенкинерсофобия: Ты куда-то пропала. Все в порядке?

Боже, я вел себя, как малолетка, который хочет в первый раз попробовать киску. Откровенно говоря, Дурга легко могла быть искусственным интеллектом, играющим со мной в игры, но она также была единственным в моей жизни, что можно было бы назвать «отношениями».

Три года напряженных разговоров допоздна и секс по телефону.

Мне было не все равно.

Окей?

Засудите меня. Развесьте объявления. Объявите об этом всему миру.

Мне, мать вашу, было не все равно.

Шантилья вскочила, споткнувшись, пока выбиралась из кожаного кресла.

– О, я думала… Оно стояло пустое.

– Это кресло Роско. Он как раз отошел попить водички, – я повернулся к крысе перед письменным столом Делайлы, которая стояла, подняв заднюю ногу и похлопывая себя по заднице, – не так ли, Роско?

Делайла фыркнула, когда Роско не пошевелился.

Засранец.

Я наконец уставился на Шантилью.

– Вы кто?

Выражение ее лица напомнило мне то, с которым я оставил Эмери несколько ночей назад: она хватала воздух ртом, будто китовая акула.

– Я руководитель команды дизайнеров?

– Вы уверены?

– А?

– Если вы руководитель моей команды дизайнеров, значит, вы руководитель моей команды дизайнеров. Ради бога, не произносите это с вопросом на конце. Мне за вас стыдно.

– Я, я… Да, я – руководитель команды дизайнеров. Мы встречались на собрании дизайнеров несколько недель назад. Меня зовут Шантилья.

– Зачем вы тут?

Она поиграла тонкой бретелькой своего короткого платья.

– Нам нужно ввести в команду нового члена. Салли вышла на пенсию несколько месяцев назад, а Мэри-Кейт ушла в декрет на время этого проекта. Нагрузка слишком велика для двух руководителей, одного сотрудника и двух стажеров. В нашем последнем проекте было задействовано шесть человек, и здание там было вполовину меньше.

– Хорошо, – я махнул рукой, чтобы заставить ее замолчать, и вернулся к письму от поставщиков из Сингапура, – наймите еще одного младшего сотрудника.

Шантилья все еще стояла передо мной, не в силах понять намек, напоминая мне одного из тех идиотов, что отвечали на мои односложные письма простынями параграфов.

– Мы заказали напольное покрытие статуарио для всех вестибюлей и лифтов. Цена оказалась выше, чем мы ожидали, поэтому рамки бюджета стали жестче.

Я прикрепил к письму картинку с изображением среднего пальца и ответил на предложение поставщика одним словом: «нет». Я скорее вымочу свой член в лидокаине и пойду в бордель «две по цене одной», чем заплачу за некачественную сталь втрое больше отраслевого стандарта.

Дурга ответила. Наконец-то.

Дурга: Дело не в тебе. Есть тут один парень.

Я сдержал проклятие, зная, что меня услышат. Не то чтобы мы с Дургой соблюдали целибат эти три года, но это не значило, что мне нравилось слышать о каком-то другом парне.

Бенкинерсофобия: Он слабак. Брось его.

Дурга: Ты не знаешь, что я собиралась сказать… Бенкинерсофобия: Мне плевать. Он мне не нравится.

Дурга: Для справки, он придурок.

Бенкинерсофобия: Но ты его хочешь.

Ее молчание выводило меня из себя.

Бенкинерсофобия: Ответ очевиден.

Дурга: Да? И какой же?

Бенкинерсофобия: Вычеркни этого придурка из своей жизни. Переключись на парня, который тебя заслуживает.

Дурга: И кто меня заслуживает?

Бенкинерсофобия: Не он.

Когда я снова бросил взгляд на Шантилью, она все еще говорила. Я постучал по своим наручным часам с бриллиантами «Гра» и сказал:

– Быстрее переходите к делу. У вас осталось одно предложение.

Она переступила с ноги на ногу, раздумывая, что сказать.

– Нам не хватит бюджета, чтобы нанять еще одного дизайнера.

Мне нужна была Мэри-Кейт. Мэри-Кейт не болтала. Где, мать ее, была Мэри-Кейт?

– Превысьте бюджет. – Я указал на дверь. – Закроете за собой.

– Нет, – вмешалась Делайла. – Мы должны оставаться в рамках бюджета. Контракт в Сингапуре может потребовать дополнительных… рычагов.

Взятки.

Она имела в виду взятки. Я, черт возьми, ненавидел всех. Я вздохнул, откидываясь в кресле, чтобы взглянуть на Делайлу.

– Наймите еще одного стажера.

Делайла не потрудилась взглянуть на меня, когда ответила:

– Нет.

– В смысле, ты этого не сделаешь или у меня недостаточно денег, чтобы нанять еще стажера? – Я открыл еще одну вкладку в браузере и проверил свой банковский счет.

Ага.

«Все еще безобразно богат».

– Ты платишь своим стажерам так, как будто они работают на тебя уже десять лет. Это, по сути, то же, что нанять опытного работника, – она изогнула бровь, – только ты не нанимаешь опытного.

– Ты преувеличиваешь, – сказал я, открывая контракт Эмери, чтобы убедиться в этом.

Годовое жалованье: сорок тысяч сто сорок пять долларов. Не самый потрясающий доход, но после уплаты налогов останется около двух с половиной тысяч в месяц. Тем не менее, это было больше, чем зарабатывали папа и мама, работая на Уинтропов.

Кроме того, у нее был трастовый фонд, который мог бы заставить рыдать ее чрезмерно накачанную ботоксом мать, а в лице Вирджинии было больше пластика, чем в грузовике доставки «Лин Кузин». Работая в «Прескотт отеле», Эмери занимала рабочее место, которое могло спасти кого-то другого.

Может, я и мог платить своим стажерам меньше, а может, я мог стать корпоративным мошенником, создающим проблемы, подобные тем, что обрушились на моих родителей.

«Нет, спасибо, катитесь к черту».

Делайла накарябала подпись внизу какой-то бумажки и добавила ее в гору бумаг на своем столе.

– Я не преувеличиваю.

Голова Шантильи вертелась между нами, словно мячик для игры в пинг-понг.

– Еще разок, каков мой собственный капитал? – спросил я.

Делайла уронила свою ручку «Конвей Стюарт» и сунула в рот ложку йогурта, не потрудившись стереть часть, которая упала на стол.

– Не так высок, как тебе нравится думать, учитывая, сколько ты отдаешь на благотворительность. С содроганием думаю о том, что было бы, правь ты миром. В твоем словаре есть понятие «финансовая ответственность»?

Да, равно как и искупление.

Я прикусил язык.

Эта схватка назревала давно, но я не собирался устраивать ее перед отчаявшейся и давно потерянной кузиной Джессики Реббит.

– Вы занимаетесь благотворительностью? – Шантилья захлопала ресницами и тронула прядь волос. – Несколько лет назад я пожертвовала кровь Красному Кресту.

Я коротко взглянул на нее.

– Хасмофил, вы ставите себя в неловкое положение.

Острые ногти цвета крови впились в мягкую спинку кресла за три тысячи долларов, в которое она пыталась сесть.

– Меня зовут Шантилья.

Делайла отложила ручку и внимательно наблюдала за нами, ее взгляд лучился весельем.

– Как можно перепутать Шантилью и Хасмофила?

Хороший вопрос. Ответа у меня не было.

– В крайнем случае, – продолжила она, – можно было перепутать с Шартрез.

– О, у вас такое чувство юмора, Делайла. Шартрез. – Шантилья замолчала на полуслове, впившись пальцами в обивку кресла. – А что значит «хасмофил»?

Делайла изобразила терпеливую улыбку, в которой чувствовалась снисходительность.

– Любитель укромных уголков и закоулков.

О.

Эмери.

Всегда Эмери.

Она носила футболку с надписью «Хасмофил», когда проходила свой «сумеречный» период, читая в каждом уголке дома, мигрируя в соответствии с перемещениями Вирджинии. Где бы в поместье ни находилась Вирджиния, я мог ручаться, что Эмери будет сидеть в прямо противоположном конце дома, подтянув колени к груди, и читать в каком-нибудь укромном закутке.

И я уже готов был пожертвовать свой мозг науке, чтобы найти средство от болезни, заставлявшей меня постоянно думать об Эмери.

– Делайла, – начал я.

– Я знаю этот тон достаточно хорошо, чтобы понять, я на это не соглашусь. – Она обернулась к Шантилье: – Прикройте уши.

– Что? – Взгляд Шантильи умолял меня спасти ее. Я не стал этого делать.

– Прикройте уши, Шартрез.

Делайла отвечала мне. Я позволял ей. Даже наслаждался этим. Но она знала, что этого не следует делать перед посторонними.

– Переведи временного сотрудника из своего отдела в отдел дизайна, – сказал я, как только Шантилья прикрыла уши.

– И не подумаю, – Делайла скрепила стопку бумаг с энергией игрока, ныряющего в конечную зону, – мы и так загружены.

– Тогда, может быть, ты?

– Ха-ха. Как смешно. Сделаешь карьеру стендап-комика, если не выгорит с отелями… а оно не выгорит, если ты продолжишь платить работникам больше, чем стоит их рабочее место, и будешь дальше превышать бюджеты проектов.

(Для протокола: я платил хорошо, потому что компания начала наем сотрудников с бедной половины жителей Истриджа. Той половины, которая сильнее всего пострадала от предательства Гидеона. Что мне оставалось делать? Платить тем, кто не из Истриджа, меньше?)

Делайла наклонилась потрепать Роско, когда он припал к ее голени, и безжалостно продолжила:

– И если ты не шутишь, а я знаю, что ты шутишь, потому что это не может быть всерьез, я не могу перевести одного из своих временных. Я уже работаю на удаленке, что является проблемой, которая отнимает у меня много времени. Плюс я занята продлением контракта с мужем.

– Ты о ваших супружеских обетах?

– Нет, я о своем брачном договоре, – она протянула это так, будто я был тормознутым идиотом.

– У тебя брачный договор с мужем? Кто так делает?

– Юристы. Этот мудак хочет, чтобы в этом году туда был вписан анал. – Шартрез поперхнулась. Я уже и забыл, что она тут… – А я хочу двоих детей. – Делайла повернулась к рыжей. – Шартрез, дорогая, я сказала, прикройте уши. Я не стану повторять. – Она снова обратилась ко мне. – Мы вступили в переговоры.

– Как насчет «никакого анала и никаких детей»? – предложил я, возвращаясь к своему грандиозному списку дел. – Вин-вин. Ему не придется подтирать детские задницы, а тебе – принимать что бы то ни было в свою.

– Ты так говоришь потому, что не хочешь отпускать меня в декрет.

Ты глава целого отдела, – я открыл папку на своем ноуте, открыл файл с досье на Мэри-Кейт, – если подумать, так же, как и Мэри-Кейт. – Я выругался, читая. – Год в декрете? Вы, мать вашу, серьезно?

Стандартный декрет в штатах варьировался от нуля до двенадцати неоплаченных недель. Оплаченных для резидентов Калифорнии, Род-Айленда или Нью-Джерси, но к нам это не относилось, так какого черта?

– Ты поручил мне составить договоры для сотрудников компании. Что я и сделала. – Она опустила подбородок на костяшки пальцев, выглядя чертовски самодовольно, так, будто не сообщила мне только что, что компания переплачивает сотрудникам. – Ты ждешь, что женщины будут рожать детей, возвращаться на работу, а молоко будет протекать сквозь их бюстгальтеры для кормящих матерей?

– Я знал, что стоит нанять Эрла Хейвуда. – Я проглотил улыбку, зная, что ее выбесит одно упоминание Эрла.

– У Эрла Хейвуда пивной живот, потому что он пьет на работе, – она передразнила его постоянное пьяное покачивание, – кроме того, его зовут Эрл. Хей. Вуд. Наймешь его и будешь наблюдать, как рушится твоя компания.

– Эм. – Шантилья подняла руку и слегка помахала ею, словно дошкольник, которому нужно в туалет. – Я уже могу открыть уши?

– Нет, – с казал я одновременно с Делайлой, которая сказала да.

Шантилья опустила руки и чуть потрясла ими, как будто держать их прижатыми к ушам было больно.

– Так… я могу нанять кого-то еще?

Прежде чем обернуться к Шантилье, Делайла выгнула бровь в мою сторону.

– Нет нужды. Мистер Прескотт согласился более активно участвовать в проекте.

Я должен был сказать нет.

Я должен был нанять кого-то еще.

Я не сделал этого.

Вместо этого я кивнул, потому что Эмери работала в отделе дизайна и мне нужно было узнать местонахождение Гидеона, даже если бы пришлось вырвать его из ее непослушных пальцев. Кроме того, я хотел, чтобы она была несчастна, а ничто не делало ее более несчастной, чем мое присутствие.

– Увидимся завтра рано утром, Хасмофил.

Глава 24

Нэш

В кафе напротив отеля подавали курицу и клецки, напоминавшие мне те, которые готовила мама. Поэтому, хоть я и предпочитал чистые артерии в семь утра, я потакал себе из сентиментальности.

Папа тоже любил курицу и клецки. Мы готовили их на все праздники, а на его день рождения их подавали на завтрак, обед и ужин. Эти не шли ни в какое сравнение с мамиными, но клецки были вылеплены в той же форме, и, прищурившись, я, вероятно, смог бы убедить себя в том, что они мамины. Добавьте немного галлюциногенов, и я буду драться с отцом за остатки.

Я сидел в кафе за столиком у ближайшего окна, мой взгляд был прикован к тому, что творилось на противоположной стороне улицы. Прислонившись к одному из красных кленов у входа в отель, Бренд он Ву дважды взглянул на часы, прежде чем вынуть телефон и набрать номер.

Он был одет в костюм, сшитый по фигуре, но вискоза и полиэстер кричали: «Я живу на государственную зарплату! Пожалуйста, не проси меня платить на этом свидании». Его замшевые мокасины дважды переступили по тротуару. Он постукивал пальцами по бедру.

Я стал есть медленнее, как только засек его полчаса назад. Официантка принесла еду, и я мог бы оставить большие чаевые и выйти через заднюю дверь, но я наслаждался, наблюдая, как Брендон ждет.

Терпение у него было, как у собаки, желающей помочиться. Его большой и указательный пальцы дергались, как будто он бросал окурок на землю. Свободной рукой он тронул за ухом, но ничего там не нашел, похлопал по заднему и передним карманам брюк.

Так же пусто.

Сделал несколько шагов, вынул свой телефон и начал кричать на бедолагу на другом конце провода. Я, естественно, ничего не мог расслышать со своего места, а чтение по губам было мифом, придуманным для телешоу, так что я безучастно наблюдал, как Брендон окончил разговор и прекратил метаться.

Он пялился на что-то.

Я проследил за его взглядом вплоть до Эмери. Она была одета в то же черное расстегнутое худи и пару огромных треников. Нечто, напоминающее шнурок, пожеванный Роско, поддерживало штаны на ее талии, но она все равно поправляла их через каждые десять шагов.

Она была так прекрасна, что вызывала у меня отвращение. Тип красоты, которую ничто не могло скрыть. Ни саркастические футболки, бессмысленные для всех, кроме нее, ни дерьмо из магазина «Все по доллару», которое она называла косметикой в те дни, когда не заботилась о макияже. Ни огромные треники, которые ей приходилось подтягивать каждые десять секунд.

Просто. Мать его. Красава.

Точ к а.

Конец предложения.

Делайла часами сидела в салоне, совершенствуя свой балаяж, чтобы он выглядел естественно. У Вирджинии все еще оставались шрамы от бразильской подтяжки ягодиц, которой, как она клялась, никогда не было, даже после того, как она вернулась с новой задницей, фигурой в форме скрипки и заявлением, будто она месяц болела мононуклеозом. Шантилья покрывала себя косметикой, короткими платьями и требовавшим внимания отчаянием.

Тогда как Эмери было плевать.

Ей просто было плевать.

Это казалось бессмысленным, ведь она специализировалась на дизайне одежды. Она выросла в мире, который твердил ей, что внешность имеет значение, и специализировалась в том, что подкрепляло эту идею, но у нее не было никакого желания поддаваться ожиданиям общественности.

Такая естественная.

Такая свежая.

Такая порочная, напомнил я себе.

Капюшон худи был накинут на ее голову, но я знал, что это Эмери, потому что на футболке было написано «Неведомый», на этот раз шрифтом без засечек во всю ширину груди. Груди, на которую я смотрел пару дней назад.

Таких задорных грудей, умоляющих меня шлепнуть их и посмотреть, как они запрыгают.

«Ей двадцать два. Не поддавайся, придурок».

Я поддался.

Вытащив из внутреннего кармана телефон, я набрал «неведомый».

Прилагательное.

Незнакомый, неизвестный, таинственный и непонятный.

Она была такой же неведомой, как я – радужным единорогом (для протокола: я прекрасно понимал, что обманываю себя. Я знал, что хочу Эмери, но, учитывая, что она была Уинтроп и ей было двадцать два года, мой член вполне мог обойтись и без нее).

Когда я снова поднял взгляд, Эмери вынула из своей сумки пальто. С множеством карманов, которое выглядело скорее практично, чем модно. У него был хлопчатобумажный капюшон, выглядывающий из плотной шерсти.

Она продолжала идти, и, прежде чем я успел одернуть себя, я положил на стол две сотенные бумажки и вышел через главный вход, опустив голову и надеясь, что Брендон не заметит меня.

Здравомыслие, как оказалось, было подобно беспечному папаше: оно улетучивалось именно тогда, когда ты нуждался в нем больше всего.

Когда Эмери повернула налево, я последовал за ней, но держался на расстоянии, поскольку осознавал, что Брендон поджидал не меня. Он ждал Эмери и теперь следил за ней, куда бы она ни направлялась.

Примерно в четырех кварталах от отеля, которые я прошел в костюме, не предназначенном для прогулок, Эмери остановилась перед палаточным городком, который городской совет бухты Хейлинг пытался уничтожить годами.

Костюм жег кожу. Я наблюдал, как Эмери пробирается между палатками, как будто это место принадлежит ей. Оно ей не принадлежало. Я знал это, потому что оно принадлежало мне.

Куча бездомных мужчин и женщин жили в палатках на пустыре, принадлежащем вашему покорному слуге (через подставную корпорацию, потому что в мой список дел не входило «нажить врагов в городском совете». Нет, спасибо).

Я знал многих из этих людей не понаслышке, поскольку работал волонтером в столовой, расположенной несколькими домами ниже. С тех пор, как я приехал в город, я жертвовал деньги на продукты и работал волонтером пять раз в неделю, обычно – в часы пик.

Мэгги стиснула Эмери в крепких объятиях. Она улыбалась, несмотря на то что вышла замуж молодой и из-за самодельного взрывного устройства потеряла мужа и дом всего несколько месяцев спустя. Эмери протянула пальто Мэгги, устроив целое шоу, когда натягивала на нее капюшон, затем наклонилась, чтобы обнять близнецов Мэгги.

Харлан порылся в сумке, вытащив детское пальто поменьше. Стелла запрыгнула Эмери на спину, плюшевый мишка, которого я подарил ей на прошлой неделе, болтался у нее в кулачке. Эмери закружила Стеллу, потом проверила свой телефон и поморщилась.

Они расстались, крепко обнявшись. Мэгги покачала Эмери из стороны в сторону, словно сестру, которую не видела много лет. К этому моменту мы оба опаздывали на работу, и я понятия не имел, зачем вообще пошел за ней, вот только мой взгляд продолжал следить за Эмери, даже когда я велел своим ногам, чтобы они прекратили это без образие и вернулись к отелю.

«Работа, Нэш. Помнишь об этом? Штука, благодаря которой у твоей семьи есть крыша над головой?»

Когда Эмери направилась прочь из палаточного городка, Брендон схватил ее за плечо, затащив в укромный уголок улицы. Она боролась с ним, царапая его пальцы. Я едва не вмешался, а потом она вскинула взгляд и прекратила сопротивление.

Она знала его.

Она знала Брендона Ву.

Она знала гребаного агента Комиссии, ведущего расследование против меня.

Хуже того, она взяла что-то, что он передал ей, огляделась и спрятала это глубоко в карман.

Я видел достаточно.

Я вернулся в отель, набрав сообщение Делайле, чтобы ее детектив выяснил, что за связь существует между Эмери и Брендоном.

Прежде чем я успел послать его, я удалил гребаный текст, потому что был еще недостаточно глуп, чтобы оставлять электронный след. Вместо этого я открыл приложение «Объединенный Истридж», испытав некоторое облегчение, когда увидел сообщение от Дурги.

Дурга: Яд – достаточно осторожный способ убить кого-то? Спрашиваю для подруги, она ненавидит своего начальника (к сведению, эта подруга – я, так что ожидаю осмысленного ответа).

Бенкинерсофобия: Скажи своей подруге, что она всегда может устроиться работать ко мне. Ртом. Под моим письменным столом. Долгие и тяжкие часы работы. Считай, что я предупредил.

Что я на самом деле хотел, так это спросить у Дурги, удовлетворяла ли она себя насадкой для душа, что, если подумать, было лицемерием с моей стороны, учитывая, что последние несколько ночей я провел, дергаясь при воспоминаниях о том, как грудь Эмери прижимались к дверям моего душа, и какая тугая она была внутри, когда она пробралась в комнату Рида…

«Проклятье, ты – особый вид придурка».

Я выдохнул, прислонившись к стене у входа в отель. Эмери остановилась, как только увидела, что я загораживаю вход. Это не входило в мои намерения, но я воспользовался ситуацией, скрестив руки на груди: послание было четким.

Не. Связывайся. Со. Мной.

Слишком поздно.

Увидев меня, она, казалось, потеряла равновесие. Но быстро выправилась и попыталась обогнуть меня, но я сместился одновременно с ней.

– У меня работа, Нэш. Шантилья вычтет у меня из зарплаты, если я опоздаю.

«Ты уже опоздала. Интересно почему, мой троянский конь».

Я не сдвинулся с места.

– Учитывая то, что я – твой босс, я бы сказал, что я важнее.

– Учитывая это… челка Бибера прикрыла бы твою слишком большую голову.

Я кивнул подбородком на ее грудь.

– Кстати, о слишком больших вещах, твои соски – патриоты или они приветствуют меня просто так?

«Придурок».

Мне не стоило заговаривать о ее сосках, но, во-первых, у нее вообще есть бюстгальтер? И во-вторых… у меня сто лет не было секса, если не считать секс по телефону с Дургой, и, кажется, теперь это было единственное, о чем я мог думать, а также о том, насколько гибкими могут быть двадцатидвухлетние девушки.

«Прекрати, подонок. Ты окончил университет и знаешь все тонкости анала, тогда как она все еще думает, что женщины писают и трахаются через одну и ту же дырку».

Эмери скрестила руки на груди, потому что нет, я не врал. Ее соски были чертовски твердыми, и они указывали прямо на меня, словно две распределяющие шляпы, выбирающие мои губы в качестве своего факультета в «Хогварт се».

(Да, я посмотрел «Гарри Поттера» после того, как Дурга упомянула о нем.)

Принятие желаемого за действительное стало реальностью, а у меня был тяжелый случай, когда дело касалось Эмери Уинтроп. Но я бы никогда не сдался.

Я бы сломил Эмери, свел ее волю к нулю, не оставив ничего, кроме ярости.

Она пробралась мимо меня, отпихнув мою руку.

Я вцепился ей в локоть, зарылся лицом в эту дикую гриву черных волос, которые пахли мной, и прошептал:

– Будь осторожна, Уинтроп. Я – король в этом дворце, а «Прескотт отель» – моя империя. Если ты думаешь, что вот так вот просто можешь стоять со мной лицом к лицу, то вычет часа из зарплаты станет меньшей из твоих забот.

Она должна была понять, что жизнь – не игра в шахматы. Это игра в морской бой, и выиграет тот, кто останется на плаву.

Глава 25

Эмери

Меня преследовали два придурка.

Сначала Брендон Ву преследовал меня до палаточного городка, сунул визитку мне в руку и потребовал, чтобы я взяла ее.

После я поняла, что все еще не избавилась от чувства, будто знаю его откуда-то. Даже то, как он сказал: «Мы должны поговорить», – звучало знакомо.

Потом Нэш Прескотт и его безжалостные удары.

Если бы я была честна с собой, я бы в любой день недели обменяла агента Комиссии, который, вероятно, через меня пытался найти отца, на Нэша.

Нэш стоял перед своим отелем и выглядел отлично, всегда готовым к убийству. Любое сходство его поведения с вежливостью было совершенно случайно. На самом деле мне действительно было интересно, как он вел дела с кем-то, кто не был таким же бешеным волком.

Этим утром я убедила себя, что это будет хороший день. Для начала мне удавалось избегать встреч с Нэшем после неудачного инцидента в душе. Затем тренажерный зал открылся на день раньше, чем ожидалось, поэтому перед работой я приняла душ.

Наконец-то я была чистой, но в ту секунду, как увидела его, снова почувствовала себя грязной.

Очевидно, этот день не был хорошим.

Следовало помнить, что в «Прескотт отеле» не существовало хороших дней. Не тогда, когда его «король» – тиран с настолько большим эго, что он мог разменять доллар на мелочь, просто сев на него.

– Почему ты преследуешь меня? – прошипела я.

Он последовал за мной в вестибюль. Его угроза все еще звенела у меня в ушах. По сравнению с ним даже конченые дети-актеры выглядели вменяемо.

– Я работаю тут, – его бесцеремонный ответ проник под кожу.

– Жди следующего лифта. – Я нажала кнопку лифта, подтянула штаны, когда они снова скользнули вниз, и задрала нос, чтобы вдохнуть, надеясь, что он воспримет это как вызов.

Неужели чистящие средства действительно пахли булочками с корицей, или я просто была сильно голодна?

– Тебе и правда трудно понять специфику отношений начальника и подчиненного. – Рука Нэша метнулась, преграждая мне путь в лифт. Он попытался пройти вперед, но я почувствовала, как его присутствие обрушивается на меня со скоростью лавины. Мое здравомыслие окутало облако холодного гнева. – Я мог бы провести для тебя курс повышения квалификации.

– От тебя мне ничего не нужно.

«Кроме денег».

Эта мысль была горькой. О, как все изменилось. Я нырнула под его руку и прорвалась сквозь его ошеломляющий запах, вцепившись в свои треники, чтобы они не упали. Мне нужно было забрать свои джинсы с пола в его ванной, но:

А. Он, вероятно, сжег их.

Б. Если он этого не сделал, то вежливая просьба привлечет внимание к той ночи.

«Нет, спасибо».

Я продолжила из лифта:

– Почему бы тебе не продолжить урок где-нибудь в другом месте? Я уверена, Сталин, Муссолини и Гитлер умоляют о возможности поучиться чему-нибудь у тебя, – я повернулась к нему лицом, нажала кнопку «закрыть» и добавила: – в аду.

Он ушел, не сказав ни слова. Я подождала, пока двой ные двери закроются, и нажала кнопку шестнадцатого этажа, надеясь перед работой оставить свои сумки в гардеробной. Вот только двери открылись на втором этаже. Нэш стоял перед лифтом такой, мать его, самодовольный, что я не могла на это смотреть.

Должно быть, он прибежал сюда, чтобы вовремя нажать кнопку. Кто еще поступил бы так?

В его глазах блестело коварство. Неприятности застали меня в виде джентльмена в костюме от «Уэстманкотт» и мокасинах «Бриони». Он был такой же джентльмен, как я – фея. То есть – никакой.

Я не могла забыть сообщение Бена.

«Вычеркни этого придурка из своей жизни».

Смогу ли я?

Сработает ли это?

Немного витамина D, и я внезапно излечусь от своей «Нэшезависимости»?

Нет. Даже я не куплюсь на такую чушь. Весь тот разговор был просто предлогом, чтобы почесать постоянно зудящую мозоль по имени «Нэш Прескотт».

– Видишь ли, я не могу понять, почему ты вообще тут работаешь, – протянул Нэш, блокируя двери лифта собственным телом, – ты неприлично богата. Родилась с серебряной ложкой во рту, и она скармливала тебе одну возможность за другой. Такое чувство, что у тебя есть какой-то внутренний мотив работать тут. Может, кто-то попросил тебя об этом? – Он вскинул бровь, скрестив руки на груди. – Может быть, ты работаешь тут, чтобы подобраться ближе ко мне?

Я нахмурилась в замешательстве. Я понятия не имела, о чем он, но он укурился, если решил, что я признаю, как низко пала.

Необходимость работать не могла унизить меня.

Необходимость работать у Нэша?

Это было как удар ножом в живот.

Такой, которого я не могла избежать.

Нож продолжал прокручиваться, рана нагнаивалась с каждой секундой.

Я шагнула к Нэшу, вытолкнув его из лифта одним движением. Двери за моей спиной начали закрываться, но я проигнорировала это.

– Это та часть дня, в которую мы придумываем теории заговора и обвиняем друг друга в нелепостях? Смешно. Твою нелепость я бы оценила максимум на двоечку.

Мои треники упали ниже, показав линию трусиков. Я не пошевелилась, чтобы поправить их.

Он сделал шаг ко мне, но я встретила его, вскинув голову. Мы стояли друг напротив друга. Носом к груди. Я чувствовала кожей его дыхание. Ощущала его запах вокруг себя.

Это было похоже на ту ночь в душе, только теперь нас не разделяло стекло.

И я не была обнажена.

Но, черт, мне хотелось этого.

«Сделай это, Эмери.

Вычеркни этого придурка из своей жизни.

Он – яд, и единственный способ выжить – в ысосать его из раны».

– Не смотри на меня так, – голос Нэша ласкал мое лицо и заманивал, словно блесна на леске.

– Как? – Каким-то образом мы достигли негласной договоренности говорить тише, укрывшись в уединении этого недостроенного этажа.

Ни дверей в дверных проемах. Ни краски на стенах. Ни мебели на ковре. Ни свидетелей.

– Ты смотришь на меня так, словно хочешь, чтобы тебя трахнули. Этого не будет, – он придвинулся ближе, и этого оказалось достаточно, чтобы мы соприкоснулись. Моя грудь уперлась в твердые кубики его пресса. Несмотря на мой высокий рост, он нависал надо мной, – на тот случай, если ты не заметила, малолетка, ты мне не нравишься. Я даже не ненавижу тебя. Ты так же ничтожна, как и твои друзья-подростки.

– Прячься за словами, Нэш. Используй их, чтобы заверить себя в том, что ты не хочешь меня, но это не так, – я придвинулась чуть ближе, словно тигр, выслеживающий очередную добычу, – ты смотришь так, будто хочешь прикоснуться ко мне, Нэш. Сделай это, – я бросала ему вызов. «Дай мне разрушить твою репутацию», – дай себе волю.

Внутри меня трясло.

Я не раздумывала о последствиях того, что может случиться, если Нэш не станет сдерживаться. Гнев в его глазах казался зелеными мшистыми пятнами. Две охваченные бурей радужки сломили мое здравомыслие. Если бы он захотел, он мог бы разрубить мое тело надвое и оставить его уборку строительной бригаде.

Они бы и слова не сказали, потому что страх и власть – сиамские близнецы – не ходят один без другого.

Нэш не шевелился.

Не моргал.

Не дышал.

Мне нужно было, чтоб он трахнул меня.

Мне нужно было повергнуть его.

Мои сумки выскользнули из пальцев, и я прыгнула на него.

Он поймал меня. Вероятно, инстинктивно. Две большие ладони обхватили мою талию. Я сплела ноги у него на спине раньше, чем он понял, что происходит. Я должна была вычеркнуть его из своей жизни. Я должна была расцарапать эту мозоль, пока она не закровит, не покроется свежей корочкой и не станет шрамом.

Пока внутри меня не появится нечто, похожее на эти боевые шрамы на его торсе.

Нэш мог утверждать, что я не имею для него значения, что он ненавидит меня и даже что я недостаточно важна, чтобы меня ненавидеть, но все это не меняло того маленького раздражающего факта, что он меня хотел.

Его эрекция чувствовалась сквозь одежду, доказывая мою правоту.

У него что, стоял все это время?

Я потерлась об него, мои пальцы зарылись в волосы у него на затылке, пока я тяжело дышала ему в губы.

– Твою мать, – он сильнее прижал меня к себе, просунув член между моих бедер, – я не могу понять, что хуже. Что тебе, мать твою, двадцать два, что ты – лучшая подруга моего брата, или то, что я никогда не касался губами твоей киски.

Я потянулась вперед для поцелуя, но он откинул голову, глядя непреклонно. Он выделил каждое слово:

– Я. Не. Целуюсь.

Я поняла вдруг, что он не целовал меня и в ту ночь в комнате Рида. Внезапно я захотела от Нэша лишь поцелуя, но это мне не светило.

Он возвышался надо мной, словно злодей. Уничижающий взгляд. Черные волосы. Сжатые челюсти.

Я ненавидела его за то, что он был прав. Целоваться с ним было слишком интимно для наших отношений. Мне нужен был грязный трах. Мерзкий. Грубый. Что-нибудь, о чем можно будет вспомнить десять лет спустя, лежа рядом с любимым мужчиной.

Мои губы покалывало от желания, страстного желания, чтобы он провел по ним языком, но этому не суждено было случиться.

Но это не значило, что я смирилась с этим.

– Ты также сказал, что не трахнешь меня, и вот мы тут, – я вздернула подбородок, отказываясь показывать ему, насколько я одержима им, как сильно он влияет на меня, – наш второй раз.

– Я тебя не трахаю, – он обхватил ладонью мою зад ницу, крепко сжав ее, впиваясь пальцами в плоть, – я тебя уничтожу. Если бы у тебя была капля здравого смысла, ты бы посадила свою ванильную попку в лифт и пошла на работу, как хорошая девочка. Если останешься, никогда уже не сможешь оправиться.

– Уничтожь меня, Нэш. Постарайся.

«Я растопчу тебя, и ты этого даже не заметишь».

Когда он опустил меня на пол, я, сдерживая стон, закусила губу так, что пошла кровь. Оглянувшись, я поняла, что он перенес меня через порог без двери в номер без отделки. Строительные материалы, сложенные на столе в углу, свежий ковролин, постеленный на пол, а в дальнем углу громоздились разобранные шкафы.

Нэш снял пиджак, бросил его на ковер и расстегнул ремень.

– Через десять лет, лежа в постели со своим скучным мужем после ежедневной работы в кондитерском цеху, потереби себя, вспоминая о том, как сильно я заставил тебя кончить, вспомни, как ты умоляла меня об этом.

Он направился ко мне с длинным кожаным ремнем, зажатым в руке.

Нэш казался небом за мгновение до грозы.

Пугающим.

Темным.

Красивым.

Я попятилась, пока моя задница не уперлась в панорамное, от стены до стены, от пола до потолка окно. Позади меня десятки людей отдыхали на пляже, смеялись и читали, ни о чем не подозревая. Если бы они взглянули чуть выше, то увидели бы наш танец, принцессу и ее дракона. Мысль о том, что меня поймают, заставила меня потечь. Я хотела танцевать в огне Нэша, пока не загорюсь так же жарко, как он.

Мои пальцы нащупали окно, вспомнив, что отражающее покрытие все еще оставалось на складе.

– Нас могут видеть.

Он не сдвинулся с места.

– Прекрасное зрелище.

– Нэш.

– Разденься и протяни вперед руки… или можем прекратить.

Жар обжег мои щеки. Я сбросила конверсы. Они полетели через всю комнату, стукнувшись о стол с инструментами. Следом отправились носки, а за ними – треники. Я стояла перед Нэшем в трусиках и футболке.

Без бюстгальтера.

Одна фальшивая бравада и футболка с надписью «неведомая» как броня.

Не желание заставило меня повиноваться ему. Это был вызов. Я отказалась отступать, отказалась показать ему, что боюсь реакции, которую он у меня вызывает. Что, сделав это, я все равно буду хотеть его.

Нэш обхватил свой вставший член сквозь брюки, потирая его, и кивнул на мои трусики.

– Это тоже.

Я спустила их, оставшись в одной футболке. Прохладный воздух касался лона. Я хотела скрестить ноги, но остановилась, когда он фыркнул.

– Ты первый, – выдавила я. Мой голос звучал хрипло.

Непривычно.

Он рассмеялся надо мной. Искренне рассмеялся.

– Ты не в том положении, чтобы ставить условия.

Он был прав.

Я инициировала это, и, если я хотела продолжить, я должна была отдать ему контроль и взять ответственность за последствия.

«Зачем тебе это, Эмери?»

Болезненное любопытство.

То, которое убивает.

Мне нужно было убедиться, что наша связь в тот первый раз была случайностью. Затем я смогу спокойно жить своей жизнью.

Мозоль сорвана.

Проблема решена.

Нэш развязал галстук и расстегнул ворот.

– Разведи губы на киске и спроси меня, нравится ли мне то, что я вижу.

«Боже».

Я тут же поняла, что это была плохая идея. Невозможно было вычеркнуть Нэша из моей жизни. Я была наркоманкой, которой дали очередную дозу.

Я сделала, как он требовал, внутри меня все сжалось, когда мои ногти царапнули клитор.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

Его взгляд замер на моей промежности. Не торопясь, он подошел, вытянул палец и провел по надписи на моей футболке.

– «Неведомая». Ты и правда считаешь себя удивительной, Эмери?

Я не ответила, но мои бедра дернулись в ответ на его слова. Он знал значение слова, и мне казалось, меня уже нельзя завести сильнее.

– Или, – продолжил он, сквозь футболку поглаживая пальцами мой сосок, – может, ты считаешь себя особенной.

– Я никого не считаю особенным, – я покачала головой, не в силах сосредоточиться на ответе. Он по очереди дразнил мои соски, – никого нельзя назвать особенным. Все просто хотят быть таковыми.

Это было, пожалуй, самое искреннее, что я говорила кому-либо, кроме Бена, за очень долгое время. Слишком искреннее для этой ситуации. Все это должно было быть грубым, уродливым, грязным сексом, призванным стереть его из моей жизни. Это не должно было выглядеть как интервью с Опрой.

Часть меня хотела потребовать, чтобы он меня уже трахнул, но я не стала делать этого. Я отказывалась играть по его правилам.

Он хотел вынудить меня сделать это.

Мучить меня.

Заставить умолять.

Доказать мне, что я хочу его, а не наоборот.

И в конце концов, когда мы закончим поклоняться телам друг друга, оба потные, оба измученные, будем задыхаться, он все равно каким-то образом выйдет победителем. Я знала это и все равно хотела его.

– Скажи это миллионам долларов дохода, которые «Прескотт отель» получает ежегодно с одних только дней рождения, – пальцы Нэша вернули мои пальцы к моей киске, когда я попыталась убрать их. Вместе мы прошлись вниз по моей щели. – Откройся. Держи пальцы там. Умоляй меня пройтись языком от твоей киски до твоей задницы.

– Дни рождения – ложь, – сказала я, игнорируя половину его приказов. Я держала себя открытой для него, чувствуя себя слишком обнаженной под его внимательным взглядом, но я отказывалась умолять его. Я не принесу ему этого удовольствия. У этой комнаты не было двери. Любой мог вой ти и увидеть полностью одетого Нэша, пока я раздвигаю для него свою щель, – общество дает тебе этот день для праздника, и предполагается, что в этот день ты должен чувствовать себя особенным и уникальным, но правда в том, что, по статистике, ты делишь свой день рождения с двадцать одним миллионом других людей, и именно это делает его особенным. Нити, которые связывают людей, вот что нужно праздновать.

Он был согласен со мной. Я видела это по дернувшимся желвакам и по тому, как замерли его пальцы на моих бедрах, остановившись ровно под краем футболки. На секунду они впились в мою кожу, потом отпустили. Плоть отметили крошечные вмятины.

– Неведомая… – Он разорвал мою футболку посередине, пока две половинки не повисли свободно на плечах, – Твоя футболка – ложь, а я ненавижу ложь.

Он не дал мне шанса ответить.

Он развернул меня, прижал лицом к окну и связал мои запястья за спиной своим ремнем. Моя грудь была выставлена напоказ всему пляжу.

Я молилась, чтобы никто не увидел.

Я молилась, чтобы увидели все.

Желание играло с разумом злые шутки. Я не знала, чего хочу, но знала, что сойду с ума, если он не даст мне кончить сейчас.

Он ударил меня ладонью по ягодицам. Дважды. Не дав мне и секунды, чтобы собраться с мыслями.

– Я велел тебе умолять меня пробежаться языком от твоей киски до задницы, Эмери.

Он был бурей, хаотичной и изменчивой. Но я никогда не убегала от бурь. Я преследовала их.

– Прекрати притворяться, будто я единственная хочу этого, – застонала я, ненавидя себя за то, что выгнула спину, подставляя ему зад, – я не стану умолять.

– Ладно. Тогда ты не кончишь.

Моя влага проложила дорожку вниз по бедру, я не видела его, но знала, он увидел это. Осознание покалывало щеки, окрашивая их. Он погрузил палец между моих ног сзади и размазал мою влагу вверх и вниз по моей щели, подтянув ее к отверстию, которого раньше никто не касался.

Я инстинктивно сжалась от прикосновения.

– Что ты делаешь?

Нэш отступил, не ответив. Я обернулась, проследив его путь до несобранных шкафов в углу. Он взял дверную ручку, из тех, которые мы с Идой Мари считали похожими на анальные пробки.

Предвкушение наполняло меня изнутри, но я чувствовала, что должна отказаться, дабы сохранить собственное достоинство.

– Что бы ты ни задумал, нет.

Он и правда сунет дверную ручку мне в задницу? Перс пектива заставила меня дышать глубже, так, что запотело стекло.

– Говоришь, что не хочешь этого? – Он подошел ко мне сзади, поднял мой подбородок так, чтобы я смотрела на толпу на пляже, и провел холодным металлом ручки вдоль моей щели. Она легко скользила по коже, такая влажная, гладкая и холодная.

Руки покрылись мурашками. Мои тяжелые вздохи сильнее прижали мои соски к стеклу. Мне хотелось сунуть пальцы между ног и облегчить желание, но связанные руки отказывались двигаться.

– Это не зал заседаний, Эмери. Ты не в том положении, чтобы спорить. Ты либо хочешь меня так, как есть, либо нет. Сделай выбор, потому что второго шанса у тебя не будет.

Я чуть покачнулась, проведя сосками по стеклу, обдумывая это. Он шагнул ближе ко мне, его дыхание касалось моей шеи.

– Сейчас или никогда, малолетка. – Нэш прижал подушечку большого пальца к одной из половинок моей задницы и надавил, приоткрывая мою дырочку.

Я знала, что в этот момент игра окончилась.

Он выиграл.

Я проиграла.

Старая, как мир, история.

Нэш играл нечестно.

Всегда.

И никогда не будет честно играть.

– Сейчас, – прошептала я, и это было похоже на смертный приговор.

Но мое тело так не считало.

Я дрожала в предвкушении, все нервные окончания были напряжены. Как и во всем, что касалось Нэша, я подозревала, что возненавижу это так же сильно, как и полюблю. Я подозревала, что по ночам буду ворочаться с боку на бок. Вспоминать каждое прикосновение, каждое мгновение, каждый вздох.

Я подозревала, что стану одержима.

– Хорошая девочка. – Он обхватил мою задницу ладонью. – Выгни спину и подставь мне свой зад.

Я отставила его, прижав груди к стеклу так сильно, что соски защипало. Жар солнца согревал мою кожу, но прижатые к окну соски оставались каменными. Я вздрогнула, когда он снова провел дверной ручкой вверх и вниз по моей щели.

Нэш склонился позади, не дав мне и секунды, чтобы прийти в себя, прежде чем пробежал языком от одного отверстия до другого.

– Мне интересно, какова на вкус вся твоя ложь, – прошептал он в мою щель, прежде чем погрузил язык внутрь меня.

Я вырывалась из ремня и выкрикивала его имя.

– Нэш! – Я стонала. Меня трясло. Разрывало на части от злодея, похоронившего свою душу в моем прошлом. – О боже. Так близко.

Он только начал, а я уже едва не кончала.

Такая жаждущая.

Такая невинная.

Такая неопытная.

Его малолетка.

Нэш цыкнул.

– Ты не кончишь от моего языка.

Я почти хныкала, когда он подался назад, но на месте языка тут же оказалась дверная ручка, он использовал мою влагу, чтобы смазать ее, прежде чем медленно скользнуть ею мне в зад. От этого вторжения у меня перехватило дыхание.

Стало холодно.

Наполненно.

Туго.

Он немного ослабил нажим, прежде чем снова скольз нуть внутрь, на этот раз – чуть глубже. Снова, и снова, и снова, пока он не заполнил меня, дьявол, зацикленный на том, чтобы меня уничтожить.

– Выпрямись, – приказал он.

Я выдохнула и повиновалась, задохнувшись от того, какой наполненной казалась моя задница. Его ладонь опустилась на мою ягодицу с громким шлепком.

– Нэш, – выдохнула я, сжавшись вокруг ручки, задыхаясь.

– Повернись. – Он отступил, ожидая, пока я повинуюсь.

Я двигалась медленно. Повернулась, не торопясь. Пальцы Нэша снова погрузились меж моих складок, коснувшись моего бугорка, прежде чем он погрузил в меня три пальца сразу. Моя голова склонилась, чтобы лечь ему на грудь, найдя убежище на этой неподвижной горе.

Он окружал меня.

Его тело.

Его запах.

Его желание.

Весь он.

И я была близка, когда он скользил внутрь и наружу, загибая пальцы в точке, которую я никогда не нашла бы сама.

– Прошу, Нэш.

Он остановился, услышав мою мольбу, игнорируя мои отчаянные всхлипы.

– Скажи, что ты там всегда бормочешь про себя? Желание затуманило мои мысли, иначе я бы удивилась тому, что он замечает мои причуды. Замечает меня.

– Нэш, я должна кончить. Пожалуйста, – я была тут не для сердечных разговоров. Я была тут, чтобы вычистить его из своей души.

Нэш скользил пальцами туда-сюда так медленно, нечаянно задевая ту самую точку.

– Скажи мне.

Он был безжалостен, а я молчала. Затем его ладонь надавила на мой клитор, и этого оказалось достаточно.

– Я не знаю! Ладно? – закричала я, жалея, что не могу схватить его за рубашку и умолять прекратить мои страдания. – Каждый раз разное. Магические слова. Слова, которые делают меня счастливой. Слова с моих футболок. Слова из моих мыслей. Слова, которые имеют значение. Слова, которые значения не имеют. Доволен? Дай мне кончить, пожалуйста.

Он сделал это, опустив губы к моей шее и сделав такой засос, что я знала, останется след. Его пальцы сходили с ума внутри меня. Извивались внутри, входя и выходя. Он свернул их крючком и нажал точно там, где мне нужно было.

Я громко застонала, кончая и не заботясь о том, что меня услышит весь офис и помчится сюда с пятого этажа. Я опоздала на работу, была измучена, безответственна… и так, так удовлетворена, что ничто из этого не имело значения.

Нэш вышел из меня, как только я сжалась вокруг его пальцев, оставляя мое тело ноющим от пустоты. Отголоски оргазма заставляли меня сжиматься впустую, пульсировать вокруг ручки, заполнившей мою задницу.

– Встань на колени, – потребовал он, не ожидая, пока я приду в себя, – умоляй меня позволить тебе отсосать мой член и проглотить мою сперму.

Послеоргазменная эйфория затуманила мой разум, оставив одно лишь желание.

Опускаясь на колени, я заставила себя смотреть ему в глаза. Он выглядел смертельно опасным. Опасная фантазия, противостоящая реальности. Каждый смертоносный момент концентрировался в одном человеке. То, что звучало, как человек, дышало, как человек, но никак не могло быть человеком. Он был гораздо большим.

Опустившись на колени, я стиснула бедра, отчаянно нуждаясь в разрядке. От движения ручка в заднице стала ощущаться сильнее, вызвав у меня тихий стон. Прошло так много времени с тех пор, как ко мне прикасались в последний раз, и, черт возьми, он мучил меня этим.

– Могу я отсосать твой член?

Мой тон подсказывал, что он может катиться к черту. Я завершила вопрос насмешливой улыбкой, не веря в то, что так теку. Сощурившись, он ждал, пока я продолжу.

«Дерьмо».

Я что, действительно буду просить об этом?

Была ли это действительно одержимость, или я просто отчаянно нуждалась в Нэше?

«И то и другое», – решила я, подчиненная его воле.

– Могу я проглотить твою сперму?

– Твою мать, – пробормотал он.

Он смотрел так, будто не мог поверить в то, что позволил этим словам сорваться с языка.

Или, может быть, он не мог поверить, что я действительно спросила об этом.

Я тоже не могла.

Выражение его лица оставалось хмурым, как будто он боролся сам с собой. Два карих глаза сверкнули раздражением. Сжалась четко очерченная челюсть. Наши взгляды пересеклись, его взгляд осквернил меня, бесстыдно изучая мое тело.

Нэш пришел в себя первым, расстегнув брюки. Но вмес то того, чтобы снять рубашку и брюки, он вытащил свой эрегированный член и провел ладонью по всей его длине.

– Открывай.

Я разомкнула губы, показав кончик языка. Он провел головкой члена по моим губам. Смазка размазалась по моей чувствительной коже, прежде чем он внезапно скользнул внутрь так далеко, насколько я могла взять.

– Проклятье, – выругался Нэш.

Мои запястья впились в ремень, хотелось опустить ладони на его бедра, чтобы уравновесить собственное тело.

Он медленно вышел. Его веки затрепетали, закрывшись, прежде чем он снова открыл глаза, встретившись со мной взглядом. Он толкнул бедра назад в мою сторону и уперся в стенку горла. Я пыталась заглотить его как можно глубже, но хотела доказать ему, что я больше того, что он обо мне думает.

Это не должно было иметь значения, но имело.

– Мать твою, как хорошо, – он провел ладонью по моим волосам, захватывая растрепанные пряди и дергая их так, что было приятно больно, – вот так, детка. Возьми мой член.

Его стоны распалили меня. Я втянула щеки, заглатывая так сильно, как только могла, проталкивая так глубоко, как только могло позволить мое тело.

Когда я застонала с его членом во рту, он прорычал:

– Ты течешь только для меня, не так ли?

«Д а».

Но он не мог этого знать.

Даже когда я разговаривала с Беном, я трогала себя, представляя себе Нэша. Я видела Нэша, когда кончала.

«Нэш, Нэш, Нэш».

Он заполнил мой разум, все из-за одной ночи, которую я не могла стереть из памяти.

Я ненавидела его контроль надо мной. Он ему был не нужен. Возможно, он даже не хотел его. Но он у него был. Дар, который я не могла вырвать из его пальцев, как бы ни пыталась.

Так что я покачала головой… Или попыталась сделать это, но его толчки остановили движение.

– Какая лгунья. – Ладони надавили мне на затылок, пока мой нос не зарылся в его кожу, а его член не скользнул вниз по моему горлу. Нэш снова толкнулся мне в рот, долго и глубоко, прежде чем вынуть и провести по всей длине. – О ткрой свой рот, мой коварный лжец.

Он дал мне полсекунды, прежде чем струи спермы хлынули на меня. Я едва успела приоткрыть губы, чтобы поймать их. Они упали мне и на подбородок, и на грудь.

– Пока не глотай, – он шагнул вперед, чтобы рассмотреть сперму у меня на груди вокруг соска, – дай посмотреть.

Я открыла рот. Его сперма все еще была там, я наслаждалась ее вкусом. Грудь Нэша поднялась, когда он увидел это. Растрепанные волосы. Суровый взгляд. Он выглядел, как чувствовал себя, – кошмар, маскирующийся под сон.

Наклонившись и протянув руку мне за спину, он освободил меня от оков и одним пальцем нажал мне на челюсть.

– Смотри на меня, когда глотаешь.

Я вздернула подбородок, чтобы смотреть ему в лицо. Мы смотрели друг другу в глаза, пока его сперма стекала по моему горлу. Мое бедное сердце забилось в груди при виде того, как на его лице появилось выражение удовлетворения.

– Скажи мне, каков я на вкус, Тигренок. «Ка к бог».

– Пробовала и лучше.

– Хорошенькая маленькая лгунья. – Его большой палец провел вдоль подбородка и поднял мою голову так, что я не могла отвести взгляд. – Ты сосешь член, как хорошая девочка, но все остальное, что слетает с твоих губ, очень, очень плохо. – Полные губы коснулись моего виска и двинулись ниже, пока не прижались к уху. – Ты хочешь большего?

Мои ладони легли ему на грудь, страстно желая содрать с него рубашку и впиться в его гладкую кожу.

– Да.

Так тихо, что я невольно задалась вопросом, услышал ли он.

Я не хотела повторяться. Он уничтожил мое сопротивление. Роза без шипов, обнаженная и податливая.

Нэш провел пальцем по моей ключице, между грудей.

– Хочешь мой член внутри себя?

– Да.

Еще один шепот.

– Как сильно? Скажи, как сильно ты хочешь мой член. Скажи, как ты хочешь, чтобы я трахнул твою узкую, маленькую киску.

Я должна была заметить блеск в его глазах, когда он это сказал. Это попахивало скрытыми мотивами. Лицо гроссмейстера за секунду до того, как он скажет «шах и мат».

Вместо этого я вцепилась в Нэша, проклиная тот факт, что все в нем было вызовом. Тестом. Я отказывалась проигрывать.

– Грубо, – я вцепилась ногтями ему в грудь и царапнула. Я хотела оставить отметину, подобную шрамам, покрывавшим его торс. Моя отметина будет похожа на меня: дикая и незабываемая, – жестко. Как в первый и последний раз, когда ты прикоснулся ко мне.

Он рассмеялся. Звук, раздавшийся у самого уха, был оглушителен.

– Я сказал тебе, что мы не будем трахаться. А я, в отличие от тебя, не лгу.

За то время, что потребовалось, чтобы выдохнуть, я уже проиграла. Он вышел в дверной проем, оставив меня в разорванной футболке, сперма стекала у меня по бедрам, и дверная ручка торчала из задницы.

Все это должно было избавить меня от моей зависимости.

Но стало только хуже.

Глава 26

Эмери

С течением дня настроение у меня становилось только хуже.

Я пожелала Нэшу катиться в ад, и к тому времени как я помылась, переоделась, оставила сумки в своей гардеробной и пришла на работу, опоздав на два часа, Нэш работал за своим ноутом вместе с моими коллегами.

Очевидно, ад располагался в моем офисе.

Нэш приподнял бровь, как бы спрашивая: «Где ты была?»

Я шутила, когда говорила, будто он преследует меня, но, возможно, так оно и было. Он чувствовал себя в этом офисе как дома, заменив один из компьютеров своим ноутбуком, заняв весь стол, как будто он принадлежал ему.

«Он действительно принадлежит ему, Эмери. Учитывая состояние твоего трастового фонда и то, как отчаянно ты нуждаешься в работе, ты, по сути, тоже принадлежишь ему».

Боже, пытаться трахнуть Нэша было ужасной идеей. Все равно что выйти против «Мстителей» с незаряженным пистолетом. Я вынула телефон и набрала сообщение Бену.

Дурга: Новость дня: ты дал ужасный совет.

Я удалила его, не отправляя. Чувство вины грызло изнутри.

А. Все советы Бена обычно действовали.

Б. Вычеркнуть Нэша из моей жизни получилось бы, будь он кем-то другим, а не Нэшем, единственным парнем на Земле, которому больше дикого секса нравилось отвергать ни к чему не обязывающие связи.

Спрятав телефон в карман, я обвела всех взглядом. Стол Кайдена был слишком захламлен, чтобы кто-нибудь мог претендовать на него, так что Шантилья села на диван, который я обычно делила с Идой Мари и Ханной.

Когда я вошла, никто не объяснил, почему Нэш тут, стояла тишина, противоположная тому, что тут творилось обычно без диктатора Нэша.

Я уронила свой рюкзак «Джана Спорт» у дивана и склонилась обнять Иду Мари.

– Извиняюсь перед всеми за свое опоздание. Какой-то засранец не пускал меня в лифт, а потом мне пришлось заскочить в… дамскую комнату.

Неубедительные оправдания.

Я вела свою игру, украдкой поглядывая на Нэша каждые несколько секунд и стараясь не показывать этого. Он не смотрел на меня. Печатал на своем ноутбуке, как будто ничего не случилось.

– Вычту из зарплаты. – Шантилья указала своей пожеванной ручкой на журнальный столик, даже не потрудившись обратить на меня внимание.

Я села на пол, невольно задаваясь вопросом, не попала ли я в «Сумерки». Я вынула свой скетчбук, чтобы начать делать наброски для номеров уровня C. Как только мой скетчбук лег на журнальный столик, стопка папок упала сверху, словно рухнувший ряд костяшек домино.

Я сосчитала от десяти до одного, закусила язык, пока не пошла кровь, и, наконец, подняла взгляд на подонка, который бросил бумаги на стол.

– Да?

Нэш был в том же пошитом на заказ костюме. Его волосы больше не торчали во все стороны, но взгляд оставался диким, подернутым поволокой. Я изучала его, ища признаки того, что не я одна испытывала влечение.

Насколько легко ему было оставить меня, запечатлев сомнение в моем сознании.

Его язык на моей ключице.

Его пальцы, сжимавшиеся внутри меня.

Его член, прижимавшийся к задней стенке моего горла.

Ничто из этого, казалось, не беспокоило его. Но для меня прикосновения к нему были песней на повторе, которую никак не можешь забыть. Каждое прикосновение – ритм. Каждый оргазм – бас. Каждое его требование – строфа.

«Умоляй меня.

Отсоси мой член.

Проглоти мою сперму».

Эта песня никогда не надоест.

– Мне нужны копии этого, – его взгляд метнулся к часам «Булгари», четыре года назад ему бы и в голову не пришло носить такие, – в двух экземплярах каждый.

Я просмотрела бумаги. Часть была набрана на иностранных языках. Я выхватила слово «Сингапур», а также имена Делайлы и Нэша.

– Я не ваш секретарь, – к огда я смахнула их со стола, бумаги слетели на ковер, словно опавшие листья. Мне хотелось наступить на них и посмотреть, как они сомнутся, – займитесь этим сами.

– Проверьте свой договор.

Нэш не потрудился поднять бумаги. Он вынул свой телефон, и я знала, что он играл в «Кэнди Краш». Я сомневалась, что он играл ради удовольствия, скорее ради того, чтобы выводить других из себя. Еще одно оружие в арсенале, напоминающем арсенал армии США.

Он продолжил игру, добавив:

– Вы заметите, что в пункте сорок два подраздела «с» четко указано, что каждый сотрудник может быть привлечен к дополнительным обязанностям, если у компании возникнет такая необходимость. Я – компания, и у меня есть такая необходимость.

Я искала признаков того, что он блефует.

Я принимала желаемое за действительное.

Он мог блефовать, но он никогда не сдавался.

Договор был смехотворно длинным, и мне потребовался бы месяц, чтобы изучить его в деталях. Я просмотрела его настолько внимательно, насколько могла, но он требовал взгляда юриста, а Рид заверил меня, что это стандартный договор, который должен подписать каждый сотрудник.

Твою. Мать.

У нас не было принтеров в этом временном офисе. Куда я, по его мнению, должна была пойти? Существовали ли еще конторы, занимающиеся распечаткой?

Нэш продолжил:

– На Третьей улице есть кофейня напротив центра печати, – выудив теми же пальцами, которые только что были во мне, свою абсолютно черную кредитную карту из моего бумажника, он бросил ее на стопку бумаг, – на этот раз я облегчу вам задачу, учитывая ваш уровень компетентности, находящийся где-то между лоботомированным голубем и теми говнюками, которые создали «Нереальный блокбастер». Сильная обжарка. Черный. Большой стакан.

Представляя себе, как я пытаю его, я подняла бумаги с пола и кредитку компании. Наслаждаясь моментом, я использовала его фирменную карточку, чтобы купить еды в «Чипотле» всем в палаточном городке, себе – новые джинсы на замену тех, что оставила в его комнате, сделала проклятые копии бумаг и купила кофе (без кофеина, он не заслужил кофеин).

По пути назад я отправила сообщение Бену.

Дурга: В Северной Каролине есть смертная казнь для убийц?

Бенкинерсофобия: Да, но ты можешь спустить пар, занявшись злым телефонным сексом сегодня. Яйца у меня синее, чем у кита.

Дурга: У китов розовые яйца, и они весят тонну. По крайней мере, надеюсь, твои – пропорциональны.

Бенкинерсофобия: Дурга?

Дурга: Да?

Бенкинерсофобия: Заткнись и трахни меня сегодня.

Когда я вернулась, переодевшись в новые джинсы и бросив треники в гардеробной, Нэш все еще был в офисе. Только на этот раз он начал собрание без меня.

Я пробралась внутрь и села рядом с Идой Мари, сопротивляясь искушению проползти туда, где с вероятностью в 0,0001 % он меня не заметит.

Мне не повезло.

Прежде чем проигнорировать меня, Нэш бросил взгляд на часы. Я положила копии, поставила кофе на стол и заняла свое место, прошептав Иде Мари: «Что он тут делает? Я думала, он не появится, пока не будет готов 3D-проект для того, чтобы он его одобрил».

Это должно было дать мне по крайней мере неделю возможности не видеть его. Ида Мари нацарапала неразборчиво в своем блокноте: «Шантилья только что объявила, что он будет помогать с рабочей нагрузкой».

– Он не мог нанять для проекта кого-то местного?

Мой ноут лежал на дне моего рюкзака. Вместо того чтобы вынуть его, я откинулась назад и принялась изучать Нэша. Он провел рукой по волосам, приведя их в беспорядок. Мы знакомы пятнадцать лет, и это – единственная привычка, которую я когда-либо замечала.

Ида Мари опустила плечи и принялась перебирать записи, которые делала.

– Может, он один из тех директоров, которые любят во всем участвовать? – Даже она не выглядела убежденной в этом, а ведь она была настолько наивна, что отдала бы свой кошелек парню в оранжевом тюремном комбинезоне. – Я уверена, для этого есть серьезная причина. Ты ведь не думаешь, что у нас проблемы или что-то такое, да?

– Нет.

Но причина должна быть. Я оставалась настороже. Нэш раздавал задания, командуя нами, как сержант-инструктор. Он поднял образцы ткани и перебирал их, прежде чем остановиться на том, который нравился мне меньше всего.

То есть мне они все не нравились. Я думала, идея «сделать-отель-максимально-невзрачным» плоха, но что я понимала? У меня была лишь степень в дизайне одежды и бакалавриат в дизайне интерьера.

– Этот цвет контрастирует с напольным покрытием, – он казался безучастным, когда говорил, почти отстраненным, что заставило меня задаться вопросом, почему он вообще выбрал гостиничный бизнес, – у нас была похожая цветовая гамма в Пекине, в часовом фильме «Дайджест отелей». Этот стиль стал главным лауреатом премии «AAA Файв Даймонд Авард».

За последние четыре года страсть утекла из него, словно кран энтузиазма нуждался в починке. Это был не тот Нэш Прескотт, который ходил с разбитыми костяшками пальцев и взглядом, наводившим на мысль, что он знает что-то, чего не знаю я.

Работа в «Прескотт отеле» была скучна для него. Ежедневная рутина. Никогда не думала бы, что Нэш Прескотт из тех, кто продастся.

Должно быть, я скорчила гримасу, потому что он спросил:

– Вы что-то хотели сказать, мисс Родес?

Я обдумала ответ, прежде чем остановиться на:

– О, я не думаю, что это хорошая идея.

«Перевод: тебе это не понравится, так что не будем продолжать вой ну на публике. Кровь чертовски трудно счищать с полипропиленовых ковров с коротким ворсом».

«Скажи это, я бросаю тебе вызов», – подначивал его взгляд.

С другой стороны, Шантилья смотрела предупреждающе, и если бы она могла задушить меня, оказавшись в итоге в камере шесть на восемь, я уверена, она бы это сделала… Но поскольку я никогда не отказывалась от достойного вызова, я высказала свое мнение.

– Ваше «видение»… И я использую этот термин в широком смысле. Похоже на распродажу. Да, бренд вашей компании – это снобская шикарная чушь, но вы никогда не были шикарным снобом. – «Твою мать». Это прозвучало так, будто я знала его. – Я хочу сказать, ваш бренд изначально не был таким, – исправилась я, и мой голос был острее тесака. – Ваш первый отель в Бентли, штат Южная Каролина, был стильным. Он говорил о высоком классе и вовсе не был скучным. Бухта Хейлинг – туристическая ловушка для студентов. Ваша клиентура богата, но она при этом молода. Это ваша возможность наконец-то сделать что-то, что не станет полным дерьмом в стиле Арно-Коха и Мерсера.

Тишина.

Было бы неплохо, если бы мое сердце не колотилось так сильно, я могла поклясться, что была в нескольких секундах от сердечного приступа. Ужасная фигура речи, учитывая аудиторию, но я не почувствовала никакого сочувствия, когда Нэш уставился на меня, как будто хотел разбушеваться прямо тут и…

Я не знаю.

Задушить меня?

Перекинуть через колено?

«Кажется, это будет законно».

– Вы правы, – начал он, его глаза наконец-то, наконец-то, ожили. Я была в восторге от того, что зажгла в них искру, которая должна была стать для меня знаком к отступлению. Он уже заставил умолять его трахнуть меня, а потом оставил в подвешенном состоянии. Что еще он мог сделать? – Это Северная Каролина. Может быть, эстетика оттолкнет гостей отеля. Мы хотим меньше стиля «Уинтропский скандал» и больше «дружелюбный сосед-миллиардер». Есть еще предложения?

Я могла бы убить его, вырвать ему глаза и скормить их койотам.

– Нам нужна фокальная точка для вестибюля. Достаточно большая, чтобы занять весь его центр. Это также должно быть что-то, что привлекает внимание, чтобы оправдать минималистичный дизайн. Мы хотим, чтобы это стало темой для разговоров. Это единственное, что спасет этот отель от полного уныния.

Шантилья подняла руку, прежде чем заговорить.

– Мы не можем позволить себе фокальную точку. Мы должны оставаться в рамках бюджета. Мы уже купили несколько светильников, полы и краску в текущей цветовой гамме, – она покосилась на меня, – поэтому я настоятельно рекомендую проигнорировать идею Эмери.

Нэш вертел ручку в пальцах, такой безразличный к этому отелю, что это беспокоило меня.

– Полагаю, это «Уинтропский скандал». Шантилья все бубнила о своих сверхдорогих идеях. Ида Мари склонилась ко мне и прошептала:

– Что такое «Уинтропский скандал»?

– Случай, когда мудак обокрал бедных людей, – ответила я, испытывая благодарность за то, что никто из моих коллег не родился на Юге и не имел привычку читать «Файнэншл Таймс».

Не то чтобы я была лицом скандала.

Им был мой отец.

И все же.

Я не могла сдержать колотящееся сердце. Оно заполняло мою бедную грудь, отбивая яростный ритм, достойный соло на барабанах в «Карнеги-холле». Было такое чувство, что снежный человек зашнуровал свои кроссовки и пробежал внутри меня марафон.

«Держи себя в руках, Эмери. У глупых людей большие рты. Посмотри на Шантилью. Похож ли тот, кто потратил часть ограниченного бюджета на ручки шкафов в форме анальных пробок, на человека, который может тебя вычислить?»

– О, – И да Мари рисовала на полях своего блокнота, пока Шантилья заканчивала дерьмовую защиту своего дизайна, – надеюсь, он отправился в тюрьму.

Нет, живет в пляжном коттедже в маленьком городке в Северной Каролине. Раз в неделю папа присылал мне открытку по электронной почте. Я никогда не отвечала, но иногда, когда хотела почувствовать себя особенно мазохисткой, смотрела на фото и удивлялась, как ему удается жить в таком месте, где не поместился бы даже школьный спортзал. Население Истриджа почти удвоилось на Блайт-Бич, и все же в городе, как гепард, выслеживающий добычу, бродили сплетни.

Мне было интересно, как далеко зайдет Нэш, терроризируя меня. Я разгадала его игру. Рид ненавидел Нэша, но Нэш не ненавидел Рида. Должно быть, именно поэтому у меня еще была моя работа. Я объединяла Рида и Нэша, и выгнать меня означало бы разорвать и без того напряженные отношения.

Нэш продолжил, игнорируя меня:

– Я ожидаю, что 3D-модели будут сделаны к выходным, чтобы мы могли сделать последние закупки и перейти к отделке номеров. Это не какая-то кофейня, где подают отвратительный латте с печеньем и шоколадом, халапеньо и круассанами, на заднем дворе которой можно выкурить косяк. Медленная и посредственная работа недопустимы.

– Круассаны с шоколадным халапеньо. Отвратительно, не правда ли? – Шантилья встала рядом с ним, ее колено врезалось мне в затылок, когда она вставала с дивана. Она хлопнула в ладоши в стиле девушек с ралли. – Мы начнем с вашего пентхауса, мистер Прескотт, затем – президентский номер, где сейчас расположилась миссис Лоуэлл. У вас есть еще какие-то требования?

– Сохраняйте ту же цветовую палитру для пентхауса и президентского номера. Президентский люкс должен соответствовать эстетике отеля, так как его будут бронировать гости. – Нэш вытащил свой телефон, его рассеянное внимание еще раз подтвердило, что ему плевать на проект.

– Думаю, я имею неплохое представление о ваших вкусах, – Шантилья подкралась ближе к Нэшу и попыталась заглянуть в его телефон, – я была в команде, которая проектировала ваш пентхаус в Нью-Йорке. Мэри-Кейт позволила мне возглавить тот проект.

– Точно, – экран освещал скучающее выражение его лица. – Мой самый нелюбимый пентхаус. На самом деле – второй с конца. Тот, что в Куала-Лумпуре, выглядит так, будто там блевал Барни, потом устроил оргию в спальне и обкончал все вокруг, чтобы восстановить собственное достоинство.

Точно.

Если бы мне нравился Нэш, я бы откинулась на спинку дивана, надрываясь от смеха. На фото Куала-Лумпура в дизайнерских онлайн-архивах гостиная была выдержана в пурпурном цвете, а спальня – с белыми полосами на полу из мореного лавра, похожими на сперму, стенами, окрашенными в молочный цвет, и парчовыми простынями.

– В Коала-Лимпер отель проектировала не я. – Шантилья играла со своими волосами.

Когда она улыбнулась, макияж осыпался вокруг ее глаз. На мгновение мне захотелось обнять ее и сказать, что она невероятно великолепна там, где это имеет значение… но потом я вспомнила, что вчера она сделала мне выговор за то, что я попыталась проехать с ней в лифте, пока она разговаривала с кем-то по телефону, так что в лучшем случае я могла лишь посочувствовать тому, что она симпатична лишь снаружи.

(Для справки: подслушивание сплетницы Шантильи в моем списке дел стояло где-то между прыжком с неисправным парашютом и проглатыванием амебы, поедающей мозги.)

– Куала-Лумпур, – провозгласил Нэш, обрушив на нас всех свое раздражение, – это город, а не какое-то сумчатое, умеющее играть в покер, Шартрез. За свои деньги я ожидаю от вас компетентности.

Вот во что превращают тебя синие яйца. В несносного ублюдка. Терпение для Нэша было словно вторая кожа. Он ни разу не взглянул на Шантилью, но она отскочила, обожженная его гневом.

Может быть, она наконец прекратить ныть Ханне о том, как хочет стать следующей миссис Прескотт. Она мечтала выйти замуж за Нэша, родить от него детей и сменить работу дизайнера на жизнь в спа-салонах и загородных клубах.

– Верно, – Шантилья кивнула раз и одними губами произнесла название города, – в следующий раз я произнесу это правильно. Очарование второго раза.

– Романтизировать неудачу, – он скользнул взглядом в мою сторону, – отличительная черта поколения «приз за участие».

Будь на ее месте кто-то другой, я бы заступилась. Даже Ханна и ее общее презрение к бедным людям заслужили бы мою защиту. Я прикусила язык. Шантилья перевела взгляд с меня на Нэша, уголки ее губ опустились. Она поняла все правильно и проглотила свой ответ.

Нэш сунул телефон в карман.

– Если мы закончили с сегодняшними выходками, призванными привлечь внимание, продолжим обсуждать эстетику. Пентхаус не будет сдаваться в аренду, так что в нем у вас больше свободы действий. Я хочу, чтобы в гостиной и кабинете были естественные тона, минималистичная мебель и скульптура у северной стены.

Шантилья потеребила подол своего платья, отлепив облегающую ткань от тела. Блестки отразили свет, сверкнув калейдоскопом красных пятен на лице Нэша, но он не посмотрел на нее, когда она спросила:

– Кого?

– Сизифа.

– Сизифа? – Это сорвалось у меня с языка не столько вопросом, сколько восклицанием.

Нэш повернулся в мою сторону. Он изучал меня, хмуря брови, как будто не мог понять.

– Да, Сизиф. Вор.

– Король, – поправила я, желая защитить Бена, который по каким-то причинам отчасти ассоциировал себя с Сизифом.

– Нет. – Его лицо не дрогнуло. Он стоял там, неподвижный валун, похожий на тот, который Сизифу пришлось толкать целую вечность. Я хотела быть той, что будет сколота по краям, пока я не дам трещину и не рассыплюсь в пыль.

– Лжец. Мошенник. Аферист.

Мой отец был лжецом.

Мошенником.

Аферистом.

Он причинил боль людям. Самое главное, он причинил боль отцу Нэша, а я всегда буду испытывать чувство вины. Это было то, что Нэш хотел, чтобы я знала? Он смотрел на меня так же, как смотрел на моего отца? Было ли моим наказанием искать скульптуру, которая была оскорблением в мой адрес?

Хуже того, осознание, что Нэш считает лгуньей и меня, лишало меня рассудка.

Я подняла подбородок и, не дрогнув, возразила:

– Сизиф – царь. Человек, который правит ветрами. Хитрый. Умный. Храбрый. Спаситель, который захватил смерть и освободил людей из ее лап. Все, чем вы не являетесь. Я могу понять, почему вы хотите, чтобы он стал центральной частью вашего пентхауса, учитывая, что он будет напоминать вам о том, чего вам не хватает.

Я зашла слишком далеко. Обсуждение темы смерти было еще более табуировано, чем трахнуться с ним в восемнадцать лет, когда ему было почти тридцать. Это было даже круче, чем принимать душ в присутствии своего босса и пропускать работу, чтобы вновь трахнуться с ним.

– Сизиф – символ наказания, – спокойно сказал Нэш, поправляя ворот. Рядом со мной он вечно поправляет свой воротник. Мне было интересно, почувствовал ли он мой запах на своих пальцах, или же он смыл его при первой возможности, – искупления. Некоторым хорошо бы помнить это, особенно перед тем, как бить кого-то ножом в спину.

Это ударило сильнее, чем он, вероятно, рассчитывал. Я давно поняла, что по-настоящему бескорыстных поступков не существует. Люди запрограммированы верить, что благотворительность бескорыстна. На самом деле благотворительность нужна для того, чтобы дать нечто себе, давая другим. И это не эгоизм. Это искупление.

Я могла шить одежду для бездомных, проводить свободное время волонтером и отдавать всю себя, пока ничего не останется, но у этого всегда будет мотив.

Лучше относиться к себе.

Не мучиться так сильно.

Исправить свои ошибки.

Облегчить чувство вины.

Я не была хорошим человеком, и я слишком долго себя заставляла, отчаянно пытаясь быть тем, кем не были мои отец и мать.

Нэш ждал моего ответа.

Когда я промолчала, он добавил:

– Сизиф станет вашей задачей. Найдите мне скульптуру и поставьте у стены. Я хочу Сизифа с камнем на спине, толкающего его вверх по стене, с мученическим выражением лица, которое подходило бы под определение «сизифов труд».

Я не знала, что он пытался мне сказать, но его взгляд сказал все, что нужно.

«Ты ниже меня», – кричал он.

И на этот раз я не спорила.

Не потому, что была согласна, а потому, что видела дальше его презрительного выражения лица. Нэш был так сломлен, что стена из шипов и ядовитого плюща, которую он воздвиг вокруг себя, была почти прекрасна.

Замок с привидениями, поставленный на защиту оскорбления вместо пушек. Два ошеломляющих, полных ненависти глаза – на страже. И одинокий король, никогда не покидающий свой трон из страха, что он рухнет.

А я? Я была падшей принцессой, которой никогда не суждено было переступить порог его крепости.

По какой-то глупой, нелепой, саморазрушительной причине мне стало больно от этой мысли.

Глава 27

Эмери

В моем животе заработал мотор. По крайней мере, звучало это так.

Симфония ворчания снова загрохотала, вызвав цепную реакцию поворачивающихся голов в общественном автобусе. Я хотела позаботиться об этом, но очередной долгий день в художественной галерее в поисках статуи Сизифа оставил меня слишком опустошенной.

Сегодня я нашла сразу две статуи в одной галерее. Обе обладали необходимым Нэшу страданием и камнем на плечах, но тогда как один символизировал поражение, другой изображал успех.

Мои ноги вынесли меня в пустой коридор, как только я увидела последнего, зная, что должна зарезервировать Поверженного Сизифа после того ада, который Нэш обрушил на меня, и зная, что не сделаю этого.

Я спряталась в тени, пока не пришла в себя, удивленная тем, как сильно подействовала на меня статуя. Автопилот привел меня к куратору. Я попросила зарезервировать статую на пять недель. Даже пытка водой не смогла бы заставить меня вспомнить, как я шла к автобусной остановке, поднималась по ступеням и садилась. Даже сейчас на меня по-прежнему действовало само искусство.

Автобус свернул к следующей остановке. Я позволяла своему телу раскачиваться в такт движению. Четырехлетний ребенок в лавандовой футболке, усыпанной желтыми сердечками, врезался меня, словно бампер авто. Она устроилась на ярко-синем пластиковом сиденье рядом со мной, вытащила из своего желто-белого рюкзачка батончик мюсли и предложила его мне.

– Твой живот громко урчит. – Она помахала перед моим лицом пухлыми пальчиками с батончиком в них. Было похоже на вертящую хвостом собаку. – Мой любимый батончик.

Вот во что превратилась твоя жизнь, Эмери. Двадцать два года изысканного этикета, подготовительные школы и высшее образование довели тебя до жалости и милосердия четырехлетки, надевшей футболку задом наперед.

– Спасибо, дорогая.

– Лекси.

– Спасибо, Лекси. – Я взяла батончик мюсли, но тайком сунула его обратно в ее рюкзак вместе с одним из клетчатых плюшевых мишек, которых я сшила для Стеллы.

Облегчение медленно разлилось по моему телу. Я откинулась назад, наконец отпустив «сизифову задачу» Нэша. Последние две недели я провела в разъездах от одной художественной галереи к другой в поисках статуи, которая подходила бы к описанию Нэша.

Эти поездки привели меня слишком близко к Блайт-Бич, где жил папа. Меня подмывало навестить его, но я не сдавалась.

Я никогда бы этого не сделала.

И тем не менее я тосковала так, как не должна была, и притворялась, что не тоскую, потому что, конечно же, я была талантливым лжецом. Последние шесть часов письмо от Вирджинии лежало в моем почтовом ящике, непрочитанное. Оповещение дразнило меня всякий раз, когда я проверяла свой телефон в ожидании сообщений от Бена.

Голодные спазмы продолжали свое безжалостное наступление. Я наблюдала, как девочка делится батончиком мюсли со своей матерью. Я представила себе, будто опять вернулась в начальную школу. Рид однажды проболтался Нэшу, что Вирджиния никогда не дает мне денег на обед и не дает еду с собой.

«От обедов у хорошеньких девочек появляется толстый живот, который растет, пока они не перестают быть хорошенькими, – говорила она, – разве ты не хочешь быть красивой, Эмери?»

Нэш каждый день подходил к нашему столику с коричневыми пакетами ланча, которые ему собирала Бетти. Он никогда ничего не говорил, когда отказывался от своего обеда ради меня, но всегда зачеркивал записки «Я люблю тебя», которые оставляла ему Бетти, нацарапывал что-то нелепое на обороте и засовывал их обратно в пакет.

«Если бы существовали сны в режиме мультиплей, в чьих снах ты хотела бы играть? Своих или Рида? Нэш».

«Ма вчера купила упаковку с восемнадцатью парами носков. Папа сказал, что не знает никого, кому нужны бы были восемнадцать одинаковых пар носков. Я сказал ему, что всякий раз, когда мама теряет носок, он перерождается в крышку от пластикового контейнера.

Затем я спросил себя, почему у нас больше крышек, чем контейнеров. Я знаю, ты крадешь их, чтобы рисовать на них истории. Дай мне один, чтобы я подарил его маме на День матери, и будем в расчете.

Нэш».

«Ты когда-нибудь радовалась больше тому, что вас куда-то не позвали, чем тому, что позвали? Например, если бы Вирджиния когда-нибудь попросила тебя пойти на благотворительный вечер с сотней ее ближайших врагов, а потом отменила свое приглашение, – разве ты не отпраздновала бы это дерьмо гребаной тонной пакетов с алкогольным соком?

Нэш».

«Люди делают пластические операции, чтобы изменить тело, в котором они родились, но что, если бы мы могли изменить нашу личность? Если бы какой-нибудь хирург подошел к тебе и сказал: «Я могу препарировать ваш мозг. Время восстановления – примерно такое же, как при тонзиллэктомии, и это совершенно безопасно» – ты согласишься?

Без обид, подруга, но я бы сделал Вирджинии пересадку личности и новые батарейки для сердца. Думаешь, она позволит маме отдохнуть после удаления миндалин? Да, я тоже не думаю.

Нэш».

«Вчера видел хозяина, играющего со своим котом лазерной указкой. Ты только подумай. Раньше лазеры были огромным гребаным прорывом в науке, а теперь какой-то тупой любитель кошек в дизайнерской вязаной шапочке использует его, чтобы дразнить свою кошку. Если бы я был тем, кто изобрел капсулу для стирки, а потом был вынужден наблюдать, как кто-то ее глотает, я бы, наверное, преследовал его и из могилы.

Нэш».

«На днях видел, как какой-то придурок/недоумок/ засранец ругал работника в «Макдоналдсе». Можешь представить себе Вирджинию, год проработавшую в «Макдоналдсе»? Она станет или еще безумнее, или более терпимой. Вот это мысль. Нэш».

Я никогда не отвечала на вопросы Нэша. Он никогда не просил меня. Но я хранила эти записки, складывая их в свою коробку у прикроватного столика в поместье Уинтропов. Я надеялась, что, кто бы ни купил дом, он не выбросил мои вещи.

Мысль о моих воспоминаниях в мусорке обжигала сердце. Тогда я этого не осознавала, но такие незначительные моменты имеют наибольшее значение. Миллионы капель дождя танцуют вместе, создавая бурю, но единственная капля – это просто слеза.

Одинокая.

Крошечная.

Незначительная.

Я не могла смотреть, как Лекси ест свои мюсли, без желания схватить их и заглотить целиком, так что, чтобы отвлечься, я открыла письмо Вирджинии.

От: virginia@eastridgejuniorsociety.com

Кому: emeryrhodes@cliftonuniversity.edu

Эмери,

Позволь мне начать это письмо с сообщения, что твой ответ нежелателен. Я пишу тебе, чтобы напомнить о деталях позднего завтрака Четвертого июля. Мы будем праздновать в загородном клубе в десять утра. Будь вовремя.

Эйбл Картрайт обедает с нами. Помнишь его? Он милый, этот мальчик. На прошлой неделе он начал работать в юридической фирме своего отца, продолжая получать докторскую степень по юриспруденции. Талант у этой семьи замечательный. Я уверена, что ты бы согласилась, если бы только подумала о свидании с милым Эйблом.

Я приду на поздний завтрак в сопровождении твоего дяди Бальтазара. К сожалению, Эрик Картрайт уехал со своей женой на юг Франции, но все остальные влиятельные семейства Истриджа будут там. Пожалуйста, не смущай меня своим драматизмом.

Я настоятельно призываю тебя не надевать это ужасное платье с мертвыми цветами. Если хочешь, я могу заказать замечательно платье от Оскара де ла Рента, которое доставят в твою комнату в общежитии к рассвету. Моя мобильная команда стилистов сможет вернуть твоим волосам сияющий светлый ореол менее чем за час.

Позволь мне напомнить, что я контролирую, будут ли поступать выплаты из твоего трастового фонда своевременно и будут ли эти выплаты вообще. Это значит, я жду от тебя примерного поведения. Не опаздывай.

С уважением,

Вирджиния,

Председатель «Общества молодежи Истриджа»

Моя голова с глухим стуком ударилась о стекло. Вирджиния до сих пор не знала, что я уже окончила университет, и думала, что я живу в дорогущем общежитии. Одно это заставило меня захотеть надеть то платье, которое она ненавидела, не говоря уже об угрозах трастовым фондом.

С папой, исчезнувшим с радаров, Вирджиния контролировала выплаты из моего трастового фонда. То есть, не подчиняясь каждому ее требованию, я не видела ни цента из него. Я бы не стала тратить деньги трастового фонда, даже если бы у меня был к ним доступ, но, по крайней мере, я бы пожертвовала большую их часть, оплатила бы университет Уилтона и мои студенческие ссуды в университете Клифтона и тратила бы ровно столько, чтобы оставаться сытой и с крышей над головой.

Всякий раз, когда я посещала столовую, мне казалось, что я отнимаю еду у кого-то, кто нуждается в ней больше. Но над головой у меня висел стипендиальный фонд. Попугай, преследовавший меня одной фразой:

«Это прррравильный поступок.

Это прррравильный поступок.

Это прррравильный поступок».

Скоро это закончится. Еще один год, и Деми окончит университет. Я переживу еще год.

Лекси помахала мне, когда я закинула «Джана Спорт» на плечо и сбежала вниз по ступенькам на следующей остановке. Автобус остановился перед столовой намного раньше, чем я планировала. Я старалась избегать часа пик, потому что голодные семьи приходили толпами и продовольствия в итоге не хватало.

Толпа соответствовала слухам. В зале, оформленном в стиле кафетерия, были заняты все столики. Я заметила знакомую вспышку цвета и заняла место в очереди рядом с Мэгги и ее детьми. Она пропустила пару, стоявшую передо мной, вперед.

Я сняла поднос и тарелку с полки и поставила их на стол. Еще одна зарубка на конвейерной ленте.

– Здесь всегда так многолюдно в час пик? – Я протянула тарелку волонтеру.

Она уронила на середину тарелки четвертинку тоста с маслом.

– Всегда, – Мэгги помогла Стелле поднять ее тарелку, тогда как Харлан размахивал своей, как флагом, – если подумать, никогда не видела тебя в вечерний час пик. Впервые?

Я кивнула, тряхнув волосами так, чтобы они скрыли слово «ателофобия», напечатанное на моей футболке.

– Я пытаюсь избегать часов пик, но сегодня задержалась на работе, и нужно подкрепиться.

– Повезло. Сегодня индейка, если бы пришла позже, она бы уже кончилась. К тому же парень, который ее подает, – настоящий пир для глаз. – Мэгги опустила свой поднос и закрыла уши Стеллы. – Думаю, что с тех пор, как он начал работать, сюда стало приходить больше народу, потому что каждая женщина хочет получить лишний кусок мяса с протеином, если ты понимаешь, о чем я.

Я вытянула шею, чтобы разглядеть этого парня, но очередь, изгибающаяся вокруг раздачи мяса, убила всякую надежду увидеть его.

– Он хороший?

– Не очень разговорчив, но дети любят его, особенно Стелла. – Она протянула свою тарелку за моими любимыми дешевыми углеводами: консервированной кукурузой со сливками в картофельном пюре. – Однако когда он говорит, он добр ко всем. Это заразительно, как будто весь мир ждет, когда же он улыбнется, прежде чем снова вернуться к своим делам.

– Значит, он хороший парень, – это прозвучало резче, чем мне бы хотелось. Горечь не шла мне, но голод – не тетка, так же как и Северная Каролина. Я помогла Мэгги с тарелками Стеллы и Харлана, прежде чем поднять свою собственную. – Звучит не в моем вкусе.

Мэгги рассмеялась моей хитрой ухмылке, толкнув меня бедром. Мы двигались вдоль линии со скоростью улитки. К тому времени, как мы добрались до мясной станции, моя еда остыла, но мое сердце похолодело еще сильнее при виде Нэша, разделывающего индейку, чтобы положить щедрую порцию на тарелку ребенка, – словно ответ «Продовольственной сети» на резкое падение рейтингов.

На нем была его фирменная рубашка на пуговицах, хотя рукава были закатаны до самого края его «покаянной» татуировки. Той, которую я хотела укусить. Причинить ему такую боль, какую он причинил мне. Он заполнял собой все пространство, и на этот раз не выглядел так, будто убьет кого-то через десять секунд.

В любом случае, я не стала рисковать, попятившись, отчаянно пытаясь сбежать прежде, чем он заметит меня, но натолкнулась на человека, стоявшего позади.

Шум привлек внимание Нэша. Его взгляд остановился точно на мне, и от этого взгляда мурашки побежали у меня по рукам. Инквизиция в его взгляде, от которой я не могла убежать. Крестовые походы с первого по шестой, собранные в одном поражающем взгляде.

Я чувствовала себя матрешкой. Он последовательно раскрывал каждую куклу, одну за одной, а я хотела остановить его прежде, чем он доберется до центральной и поймет, что внутри меня нет ничего, кроме воздуха и того, чего больше не существует.

Одна.

Две.

Три секунды

Столько ему понадобилось, чтобы усмехнуться мне, а потом повернуться к мальчишке, которого он обслуживал, как будто мы не знакомы.

– Это было странно, – прошептала Мэгги прежде, чем Стелла скользнула к Нэшу, заняв место мальчишки. – Никогда не видела, чтобы он делал так. Ты ведь не знаешь его, да?

– Нет, – я не могла справиться с чувством вины, которое обычно сопровождало мою ложь, – никогда в жизни его не видела.

– Хм… – Намек на улыбку призрачно мелькнул на ее губах. Она наблюдала, как Харлан рассказывал Нэшу о собаке, которую видел этим утром писающей кому-то на ногу. Человечность шла Нэшу, равно как и бесчеловечность. – Я думаю, он сексуальнее, когда сердит. Клянусь, у меня мурашки по всему телу.

У меня тоже.

Это было хуже всего.

Рядом с Нэшем у меня всегда появлялись мурашки. Не знаю, когда это началось, но я должна была прекратить это. Для начала, он трижды видел меня голой, и ни разу это не было его инициативой.

Нэш столько раз отвергал меня, и я понятия не имела, почему все еще жаждала его, словно наркоман дозы. Он был знаменит как бешеный кобель. И если этого было недостаточно, то ему, вероятно, отсасывали еще на задних рядах переполненного кинотеатра примерно тогда, когда я только научилась чистить зубы.

– Привет, Нэш! – Стелла протянула руку к Прескотту, пошевелив пальцами. – Где моя игрушка?!

– Стелла! – Мэгги вцепилась ей в плечо и присела на корточки. – Ты не должна требовать от людей такие вещи! – Она бросила взгляд на Нэша, извиняющийся светло-голубой взгляд. – Мне так жаль. Не знаю, где она научилась этому.

– Но, мамочка! – Стелла раскачивалась из стороны в сторону, переводя взгляд с Нэша на Мэгги. – Нэш говорит, если я чего-то хочу, я должна требовать это. Я не хочу быть маленькой сумкой в таких вещах.

– «Сукой», – поправил Нэш, и я невольно задалась вопросом, родился он без чувства такта или оно покинуло его в первый день его жизни, – не «сумкой».

– О, – выдохнула Мэгги, сморщив нос так, будто уловила неприятный запах. – Во-первых, мы не ругаемся. Совсем. Никогда. Во-вторых, это неправда. Мы не требуем ничего от людей. Если это разумная просьба, мы просим вежливо или не просим вообще. В-третьих, – она переключила внимание на Нэша, – это все из-за тебя, Нэш. Я беру обратно свои извинения. На самом деле, мне кажется, это тебе стоило бы извиниться.

Нэш улыбнулся Мэгги.

По-настоящему улыбнулся ей.

Совсем как милый цивилизованный человек.

Что-то, что я отказывалась называть ревностью, сжало горло, мешая дышать.

Прекрати, Эмери. Он тебе не принадлежит. Он тебе даже не нравится, и, определенно, ты не нравишься ему.

Пока Нэш улыбался Мэгги, я решила, что мне нравится его улыбка.

Мне нравился его оскал.

Его усмешка.

Его шрамы.

Даже его равнодушие.

Мне нравилось его уродство.

Резкость его слов.

Боль, наполняющая его кровь.

Мне нравились те части, которые не мог видеть никто кроме меня, потому что, несмотря ни на что, я вырвала у него его секреты, и теперь они были и моими секретами тоже.

Я видела твои шрамы. Я бы попробовала их на вкус, если бы ты позволил мне.

Но вот стоял Нэш, проявляющий человеческие чувства к Мэгги, не выглядя при этом человеком. Он был похож на бога, спустившегося на Землю.

Ангел за секунду до того, как стать демоном.

Мне хотелось царапать пальцами его лицо до тех пор, пока он не прекратит улыбаться, затем разорвать его рубашку, указать на причудливый узор вспоротой кожи и крикнуть: «Вот! Это и есть настоящий Нэш. Покрытый шрамами, сломанный, безнадежно испорченный и определенно – не улыбающийся женщине, которая заслуживает улыбки любого мужчины».

Я также поняла, что полностью спятила, потому что в отделе ужасов Нэш Прескотт даст фору даже Фредди Крюгеру. Он также ясно дал понять, как не хотел меня, когда уходил.

Нэш разделал оставшуюся часть огромной индейки и распределил все, кроме крошечного кусочка, между Мэгги, Харланом и Стеллой.

– Просто излагаю все как есть, Мэг.

Мэг.

Меня чуть не стошнило. Может быть, Нэш действительно вызывал у меня рвотный рефлекс.

– Ты такой плохой. – Мэгги покачала головой прежде, чем опустить три тарелки на свой поднос. – Спасибо за добавку.

Нэш снял перчатки, потянулся в задний карман, вытащил грубо завернутый подарок и протянул его визжащей Стелле. Она прыгала, исполняя счастливый танец, которым я хотела насладиться.

– А как же я?! – Харлан придвинулся ближе, встав на цыпочки, чтобы быть поближе к Нэшу, как кресло-качалка, близкое к тому, чтобы опрокинуться, пять маленьких пальчиков вцепились в край липкой столешницы буфета.

– У меня есть для тебя кое-что хорошее, Харлан. – Нэш вынул мой бумажник, просмотрел пачку банкнот, не моих, потому что я была на мели, и шлепнул десять стодолларовых купюр в крошечную протянутую ладонь Харлана. – Купи все, что хочешь, а остальное отдай маме, чтобы не потерять. Хорошо?

Эти деньги предназначались не для Харлана.

Это было для нее.

Для Мэг.

«Моросис.

Соливагант.

Драпетомания».

Волшебные слова, которые шипением замерли у меня на языке.

– Мило! – Харлан слегка помахал купюрами, прежде чем сунуть их в мамину сумку. – Спасибо!

– Нэш… – Голос Мэгги понизился, ее щеки заалели, чему я удивилась. – Это слишком много.

– Это для детей. Не беспокойся об этом, Мэг. – Нэш сунул бумажник обратно в задний карман. Вежливость. Кто бы мог подумать, что она у него есть. – На самом деле не хочу больше ничего слышать об этом. Конец истории.

– Да, ладно. – Она прикусила нижнюю губу, посмотрела на него из-под длинных ресниц, затем взглянула на меня. – Сядешь с нами, Эмери? Мы займем тебе место. Займу столик, пока их все не заняли, а дети не разбежались.

– Да, – пообещала я, напоминая себе, что я не из тех, кто ненавидит других женщин из ревности.

Мэг.

Мэгги оставила меня наедине с Нэшем в молчании, достаточном, чтобы меня уничтожить. Я уставилась на него. Он уставился на меня. Женщина рядом со мной постучала ногой и несколько раз кашлянула, вероятно, разозлившись из-за своей остывшей еды.

Первым нарушил молчание Нэш.

– Эти десять минут взросления действительно сказались на тебе. Ты в полном раздрае.

– Прошу прощения?

Он поднял палец и ответил, не потрудившись понизить голос:

– Ты пробралась в дом моих родителей и переспала не с тем братом, – мое лицо вспыхнуло, но я потрясенно молчала, – ты отказалась ехать в университет Дьюка без внятной причины.

Еще один палец.

– Ты понимаешь, как бы встревожились моя мама и Рид, если бы увидели тебя сейчас? Или тебя не волнует никто, кроме тебя? Ты выглядишь так, будто голодала последние сто лет, и, новость, это не круто, так что ты можешь прекратить прямо сейчас, Анорексичка-Барби. Эта модель была снята с производства. Тут нет Вирджинии, чтобы следить за тобой. Веди себя как взрослая. Съешь уже гребаный чизбургер или десяток.

Третий палец.

– Помимо того, что ты болтлива, ты постоянно лжешь своему боссу.

Четыре пальца.

– Ты получила рабочее место в «Прескотт отеле», которое могло достаться кому-то, кому нужны деньги.

Пять пальцев.

У него кончились пальцы на руке, но он продолжал. Беспощадно.

– Ты так изголодалась по вниманию, что вломилась в мой пентхаус, чтобы принять душ. Тебе нельзя доверять. Ты – троянский конь, решивший стереть с лица земли мою империю. А теперь, эгоистичная принцесса с серебряной ложкой во рту, ты крадешь еду, которая могла накормить того, кто в этом нуждается. Я бы спросил тебя почему, но для этого потребуется достаточно внимания, чтобы услышать твои оправдания.

Если бы убийство было законным, он, вероятно, задушил бы меня прямо тут. На глазах у всех. Или, может быть, разрезал бы меня и повесил вниз головой, чтобы я истекла кровью. Он казался человеком, который наслаждается медленной пыткой.

И тем не менее у него было что сказать еще.

– Я даже представить себе не могу, насколько правой ты должна себя чувствовать, чтобы…

Я прервала его, понизив голос, потому что, в отличие от него, я знала, что такое такт.

– Не помню, чтобы я подписывалась на эту TED-лекцию. К твоему сведению, мой трастовый фонд делает мне постепенные выплаты. Я буду получать миллион долларов в год, пока мне не исполнится тридцать один. Затем я получу двести пятьдесят шесть миллионов единовременно.

Он голой рукой поднял тот жалкий кусок индейки: той же рукой без перчатки, которая касалась грязных денег, которые он дал Харлану, – и бросил его мне на тарелку. Половина упала на столешницу, собирая микробы. Другая половина приземлилась на картофельное пюре с подливой, забрызгав мою рубашку.

– Как грустно, – безразлично выдавил он, – в сего один миллион долларов. Мне так жаль тебя, милая. Позволь мне сделать пожертвование в благотворительный фонд наследницы миллиардера. Я направлю его в твой девятизначный трастовый фонд. Не забудь выделить пару центов тому, кому это нужно больше, то есть кому угодно.

Голова у меня туманилась гневом, который сжимал мое горло и сотрясал жилы, не давая мне вымолвить ни слова. Я проглотила разочарование и сосчитала от десяти до нуля.

– Ты не дал мне закончить, засранец. Вирджиния держит его у меня над головой, шантажируя каждые десять секунд и меняя условия моего траста.

Мои руки тряслись. Я сцепила их и спрятала под прилавок, совершенно не собираясь показывать ему, как я напугана.

Меня не волновало, что деньги для него всегда были больной темой.

Меня не волновало, что его родители выбивались из сил, чтобы накормить семью.

Меня не волновало то, что он ненавидел сверхпривилегированных жителей Истриджа, которые не испытывали благодарности за безопасность, которую обеспечивало им их богатство.

Мне было все равно, что бедность, мой отец и отсутствие лечения убили отца Нэша.

Я не думала об этом.

Я думала о своей гордости.

О потраченных впустую ночах, в которые я ворочалась с боку на бок, вспоминая его прикосновения.

О восхитительной плети, которой его слова опускались на мою кожу. О том, как он обращался со мной, как будто я была недочеловеком из-за того, что была Уинтроп.

О том, как я когда-то поклонялась ему, чтобы разочароваться, узнав, что он злодей.

О том, как я все еще жаждала его.

Нэш пожирал меня, словно сердце бури. Я была заперта снаружи без укрытия, вынужденная терпеть безжалостное истязание, не в силах его прекратить.

Я не выбирала своих родителей, но я могла выбрать, прикусить или нет язык, и я была чертовски уверена, что не стану этого делать.

Тон Нэша был жестче натянутой проволоки.

– Насколько я помню, у тебя двое родителей, и твои оправдания менее занимательны, чем эпизод «Семейства Кардашьян».

– Я не разговаривала с отцом четыре года.

Это заставило его замолчать. На целых две секунды.

Затем его лицо посуровело, как будто он не поверил мне, и он наконец, наконец-то, понизил голос. Из-за этого его слова прозвучали как шипение.

– И я плачу тебе больше сорока тысяч. Я понимаю, что это ничто для избалованной принцессы, которая всю свою жизнь прожила в позолоченном замке, но есть ли в твоем теле хоть капля ответственности?

– Да. Вот она, – я помахала перед его лицом средним пальцем. Я повысила голос, чтобы слышали все, – и для справки, это больше твоего члена и по ощущениям лучше.

Я развернулась, вцепившись в свой горчичного цвета поднос, как в спасательный круг. Я до боли прикусила язык, чувствуя во рту вкус крови и разочарования. Множество глаз уставилось на меня, но я была не из тех, кого унижает массовое осуждение.

Нет, меня трогали и выбивали из колеи лишь карие глаза и быстрый, как хлыст, язык.

Когда я взглянула на свою еду, она показалась мне жалкой.

Я ощущала себя жалкой.

Индейка дразнила меня.

Она выглядела сухой.

Сморщенной.

Одинокой.

Теперь моим тотемным животным был даже не чихуахуа по кличке Мучача.

Это был грязный, жалкий кусок индейки, который я все же намеревалась съесть, потому что была голодна и в отчаянии, и два удара сердца отделяли меня от того, чтобы бросить все и побежать к Вирджинии с протянутыми ладонями с собственным поводком в них.

Но Нэш был прав в одном.

Я была принцессой, и я поменяла свои бальные платья на поля сражений.

Он начал битву, но я выиграю вой ну.

Глава 28

Эмери

Насмешки Нэша задели меня, но я проигнорировала его, потому что он не заслуживал этого. Он пялился на меня со своего места на диване.

Наблюдая.

Ожидая.

Не говоря ни слова.

Охотник, довольный тем, что выслеживает свою добычу.

Моя погоня за статуей Сизифа была для меня не столько наказанием, сколько отсрочкой от общения с Нэшем. Теперь я должна была сидеть в этом офисе весь день, а он смотрел на меня так, словно не был уверен, как бы он хотел убить меня.

Я старалась избегать столовой в часы пик в течение недели после нашей стычки, но во время работы я все еще вынуждена была сидеть с ним в одной комнате.

– Я просто говорю, что вы с Нэшем всегда вцепляетесь друг другу в глотки, я никогда такого не видела. Никто не может противостоять ему, – Ида Мари говорила шепотом.

Она поправила швейную машинку. Мы заняли стол Нэша, чтобы перешить сотню текстурных серых штор, которые при той же длине стоили дешевле.

– Все должны, – пробормотала я в ответ, – он тиран.

Я родилась с чувством собственного достоинства, и я намеревалась использовать его в полной мере. Цветы увядают. А девушки – нет.

– Тиран, выступить против которого не хватает духу ни у кого, кроме тебя. – Она склонилась ко мне, в этот раз посмотрев проницательно. – Ты либо хочешь умереть, либо… Я не знаю.

Я подтолкнула плотную ткань в машинку, сильнее надавив на педаль, впервые за много лет почувствовав себя в своей стихии.

– Думаю, ты слишком много вкладываешь в это. Я ненавижу тиранов, а он самый опасный из всех, кого я когда-либо встречала.

Преуменьшение.

По сравнению с Нэшем Ганнибал Лектор выглядел, как пушистый котенок.

У Иды Мари хватило порядочности выглядеть пристыженной.

– Прости. Я подумала, может быть… Он тебе нравился? Он кажется определенно увлеченным тобой, – она на секунду отняла руки от занавески, отчего стежок повернул влево, – это звучит как слова пятилетки, рассуждающей о влюбленностях в детсадовской группе, но вы двое так смотрите друг на друга…

– Ага, и это твердое нет.

На самом деле я неплохо справлялась, избегая встреч один на один с ним с тех пор, как он ушел, так и не занявшись со мной сексом.

Если не считать инцидента в столовой.

Я не могла видеть засос на собственной шее, но он там был, напоминая о себе всякий раз, как я вспоминала, каково это, когда тебя осуждает кто-то, кого я когда-то уважала. Кого-то, кого Эмери с детства считала спасителем.

– …но я натягивала сову на глобус, – продолжила Ида Мари. – Он все равно ходит везде с Делайлой.

Я никогда не разговаривала с Делайлой, но видела ее достаточно часто, чтобы знать, что на пальце она носит обручальное кольцо размером с небольшую страну. Нэш был ублюдком, но верным и гордым. Интрижки или соперничество с другим мужчиной не были в его характере.

«Мэг», с другой стороны, была честной игрой.

И почему, черт возьми, это имело значение?

Ответ: это не имеет значения.

Единственное, что мог мне дать Нэш, – это сексуальную разрядку, а для этого у меня был Бен. Наш телефонный секс в последние несколько недель был интенсивнее обычного, как будто нам обоим нужно было избавиться от наших разочарований с помощью оргазмов.

Ида Мари взглянула на мои швы. Ее брови поползли наверх.

– Как ты это делаешь?

Я подняла ногу с педали швейной машины и зависла над ней, скользя взглядом по настройкам.

– Время подачи замедлено. Возможно, тебе нужно синхронизировать скорость работы иглы, – я понажимала несколько кнопок, перегнувшись над столом, и почувствовала, как взгляд Нэша обжигает мою задницу, – вот. Попробуй так.

– Спасибо. – Она медленно надавила ногой на педаль, пока не привыкла к новым настройкам. – Мне тоже стоило взять бакалавриат в дизайне одежды, вместо того чтобы сосредотачиваться на одном лишь интерьере.

– На самом деле у меня степень в дизайне одежды и бакалавриат в интерьере.

– Ха. Почему тогда ты работаешь дизайнером интерьеров?

Я села назад за свою машинку, подавая ткань под и гл у.

– Нет рабочих мест для дизайнеров одежды в этой части города.

Я опустила подбородок и сосредоточилась на своей занавеске, не утруждая себя подробностями. Рассказ о том, как я поступала в университет с горящими глазами и подходом мечтателя, только подтвердил бы обвинения Нэша в том, что я просрала свои «десять минут взрослой жизни».

Дизайн одежды не имел для Вирджинии никакого смысла. Ее аргументы базировались на отсутствии у меня чувства стиля, но для меня дизайн никогда не был связан с ним. Мода показывает окружающим, кто ты есть внутри, потому что большинство никогда не заглядывает дальше упаковки.

Покажите мне другой способ говорить без слов, и я обучусь ему, буду жить этим, дышать этим.

Шантилья, расположившаяся за столом Кайдена, выключила свою машинку и подошла ко мне.

– Кофе, мисс Родес.

– Я на середине стежка, и…

– Кофе. Я не прошу. – Невероятно. Шантилья воспринимала требования Нэша как приглашение командовать мною – еще больше, чем она уже делала это. Вчера я относила ее вещи в химчистку и доставала фиолетовые «Скитлс» из ее огромной сумки.

– На самом деле, я думаю, пора обедать, – Кайден потянулся, прежде чем встать, – кто-нибудь хочет по-быстрому перекусить вместе со мной?

Ханна и Ида Мари ушли вместе с Кайденом, но я осталась, потому что этим утром была беднее обычного. Этим утром я послала две тысячи пятьсот долларов в «Колледж фонд. Уинтроп Текстиль».

Я также не хотела рисковать, отправляясь в столовую только лишь для того, чтобы туда следом отправился Нэш. Безопаснее страдать от голода, чем нарваться на еще одну стычку и навсегда потерять доступ туда. Оказалось, Нэш спонсировал большую часть обедов там, а это значило, он владел мною еще в большей степени, чем мне казалось.

Шантилья слонялась по офису, ожидая, когда Нэш пригласит ее на обед. Он не сделал этого. Она ушла вскоре после него, опустив голову, словно пятилетка, не получившая игрушку, которую хотела на Рождество.

Мои мозги крутились на бешеных оборотах. Я отправила сообщение Риду, как только осталась одна.

Эмери: Я должна быть в Истридже четвертого июля. Пожалуйста, заткни мне рот кляпом и брось в океан.

Эмери: Шучу.

Эмери: В некотором смысле.

Эмери: Меня нужно подвезти… Бухта Хейлинг вроде как по пути из Дьюка, а я случайно знаю светловолосого голубоглазого лучшего друга, у которого есть чертовски классный «Мустанг»…

Может быть, Рид сможет пойти со мной и встать между мной и Эйблом. Тот шрам на голове Эйбла так и не затянулся. Наше присутствие, вероятно, вывело бы его из равновесия.

Рид: Конечно. Я поеду в Истридж, чтобы покататься на яхте с Бэзил и ее семьей. Мы отправимся за несколько дней до четвертого.

Твою мать.

Я должна была пойти в художественную галерею с Нэшем, чтобы посмотреть на скульптуру Сизифа и получить окончательное одобрение. Еще одна вещь, которой я боялась. Теперь я ни за что не покажу ему Торжествующего Сизифа. Он получит поверженного, удрученного, подавленного, вне зависимости от того, продан он или нет. Я позабочусь об этом.

Эмери: Эх, нет. У меня еще дела по работе.

Эмери: Найду, кто еще меня подбросит. Не беспокойся об этом. Надеюсь, ты устроишь им ад в Дареме, Рид.

Я положила телефон, когда на стол передо мной упал завернутый в бумагу комок. Сэндвич. На этикетке значилось «У Туччино», дорогой магазин деликатесов в квартале отсюда, где закупались женщины, ездившие на «Рендж Роверах», державшие игрушечных пуделей и имевшие безупречную кредитную историю.

Нэш стоял передо мной со скучающим выражением лица, глядя так, будто ждал, когда я скажу спасибо.

Я не притронулась к сэндвичу.

Не поблагодарила его.

Я ничего не делала, лишь смотрела на него пустым взглядом, с полуулыбкой на губах, зная, что дразню его.

На самом деле я изо всех сил старалась, чтобы желудок не заурчал при запахе пастромы на ржаном хлебе.

Твою мать, я хотела этот сэндвич.

Я также не хотела, чтобы меня отравили в этом столетии, а Нэшу Прескотту я доверяла так же, как фразе «всего на полшишечки».

– Съешь гребаный сэндвич, Эмери. Ты выглядишь так, будто девяносто девять процентов твоего веса сосредоточены в твоих сиськах, а полуголодный подросток у меня на работе портит имидж.

Не сводя взгляда с Нэша и ненавидя его самодовольное выражение, я надорвала обертку. Не спеша надкусила сэндвич, прожевав с открытым ртом, прежде чем сплюнуть его ему на ногу.

Как только сэндвич покинул мой рот, я пожалела об этом.

Во-первых, я была голодна. Очень голодна. До такой степени, что мне казалось, будто мой желудок пожирает сам себя.

Во-вторых, когда я портила еду, я чувствовала себя дерьмовым человеком. Каждый, кого я знала в столовой, убил бы за этот сэндвич, но моя гордость не позволяла мне отступить.

Забавно, что именно мама Нэша рассказала мне о том, что гордость превратила ангелов в демонов, и вот я сижу перед ее дьявольским сыном, превращаясь во что-то, что очень напоминало мне его.

Нэш стиснул зубы, его челюсть так дергалась, что я не могла не заметить, насколько четко она очерчена. У меня было достаточно сил, чтобы чувствовать себя неловко из-за того, что испортила еду, но не из-за того, что выплюнула ее ему под ноги. Он обращался со мной, как с грязью, хуже которой была лишь Бэзил Бэркшир.

Я не стану пресмыкаться перед ним.

Не стану его благотворительным проектом.

Не попаду в ту ловушку, которую он расставил.

Я. Не. Проиграю.

– Спасибо за сэндвич, мистер Прескотт, – с улыбкой на лице я тщательно завернула его так, чтобы бумага покрыла каждый дюйм, и выбросила его в мусорное ведро, – мне очень понравилось.

«Мне бы больше понравилось, если бы ты перепрыгнул через этот стол и заставил меня кричать или повернулся бы и ушел, – мысли роились у меня в голове, но моя улыбка не дрогнула, – выбирай сам, придурок».

Нэш молча повернулся и вышел. Как только я убедилась, что он ушел, я выудила бутерброд из мусорной корзины, развернула его так осторожно, как только могла, и отправила в рот в пять гигантских укусов.

Я бы скорее подавилась, глотая этот бутерброд, чем подавилась бы собственной гордостью.

Глава 29

Нэш

Согласно греческой мифологии царь Сизиф предал Зевса. В ответ Зевс приказал Смерти заковать Сизифа в цепи в подземном мире. Сизиф попросил Смерть продемонстрировать, как работают цепи, а затем воспользовался шансом, поймав Смерть в цепи.

Когда его поймали, наказанием Сизифа стало катить валун, пока он не достигнет вершины крутого холма. Зевс заколдовал валун так, чтобы он всегда падал с плеч Сизифа раньше, чем тот достигнет вершины.

Это обрекло Сизифа на вечность тщетных усилий и бесконечного разочарования.

Мораль истории – никто не выше искупления.

Даже короли не могут избежать наказания.

Вечное наказание Сизифа также объясняет, почему бессмысленные, трудные и невыполнимые задачи описываются как «сизифовы».

Я представил перед собой несущего валун Сизифа, как я это часто делал, когда мне требовалось напомнить себе, что искупление должно быть исполнено. Что я всю жизнь проведу в ловушке этой сизифовой задачи и, даже когда ее выполню, буду страдать, зная, что мог предотвратить все это.

Моя епитимья состояла в том, чтобы наказать тех, кто был замешан в «Уинтропском скандале».

Гидеона Уинтропа за хищение денег.

Бальтазара Ван Дорена за совладение «Уинтроп Текстиль» и помощь Гидеону.

Вирджинию Уинтроп, Эрика Картрайта и Эмери Уинтроп за то, что знали. Хуже, они были причастны.

Как только папа умер, жажда возмездия проникла в мои ночи, превращая сны в фантазии о мести, а ее планирование – в навязчивую идею. Первый гвоздь в голову предназначался Гидеону. Он был зачинщиком, главным владельцем компании, так что он станет первой из рухнувших костяшек домино.

Я планировал заполучить доступ к его богатству, а затем сидеть перед ним, пока он наблюдает, как оно иссякает, осознавая, что отнял его сын садовника. И, как внезапный порыв ветра, это невозможно будет предугадать.

Остальные будут страдать после, их искупления легко достичь. Вирджиния процветала в роскоши. Без денег она зачахнет. Бальтазар и Эрик заслуживали наказания в камерах шесть на восемь, что и случится, как только я передам бухгалтерскую книгу в ФБР или Комиссию по ценным бумагам и биржам и засвидетельствую два разговора, которые слышал в ночь котильона Эмери.

Тот, что до приема, где Гидеон и Бальтазар обсуждали хищение и падение «Уинтроп Текстиль».

И тот, что после, где Гидеон, Эрик и Вирджиния спорили в офисе, когда она кричала, что Эмери все уже знает.

А искупление Эмери должно было заключаться в уничтожении ее трастового фонда… Однако, если ей верить, его у нее как раз-таки не было. Я верил ей так же, как верил в то, что Мэрайя Кэри поет без фонограммы. Я обдумал ее причастность. Тогда она была юна, и потому месть для нее была достаточно простой. Но она была достаточно взрослой, чтобы все понимать, чтобы, по крайней мере, предупредить Рида, маму и папу. Это было все, чего я ожидал от нее. Вместо этого она держала рот на замке, мои родители потеряли все, а папа – с вою жизнь.

Нет, Эмери Уинтроп не заслуживала ни моей жалости, ни тщетных попыток ее накормить.

Я списал это на привычку. Из-за того, что Вирджиния так часто забывала дать ей деньги на обед, стало привычным останавливаться у столика Рида и Эмери во время обеда и отдавать ей коричневый пакет, который ма собирала для меня.

Теперь она снова ходила голодная, и привычка взяла верх. Хуже, она встретилась с Брендоном Ву у палаточного городка. Позолоченная змея в моем украденном королевстве.

Может быть, ее искуплением было уничтожить меня.

В конце концов, она привела агента Комиссии к дому моей семьи в день рейда ФБР и Комиссии в поместье Уинтропов. Я видел лишь затылок агента, но ветровка с эмблемой явно давала понять, откуда он.

Как бы там ни было, Дик Кремер, частный детектив Делайлы, которого она наняла для меня, должен был все разузнать, или в поисках ответов я сровняю с землей весь штат.

Когда Дик сунул в рот «Джолли Ранчер» без сахара, я тут же понял, что возненавижу его и все, что он скажет. Я достал свой телефон и отправил сообщение Делайле.

Нэш: Где ты нашла этого парня? Насколько я помню, «Крейгслист» больше не размещает частные объявления.

Делайла: На блошином рынке в бухте Хейлинг. Он нашел мой подержанный чайный сервиз. Будь нежен. Ни то ни другое не подлежит возврату.

Подушечкой большого пальца Дик утер нос. Теми же пальцами вцепился в ручки кресла, прежде чем обвести взглядом мой пентхаус.

– Эмери Уинтроп взяла почти тонну студенческих кредитов. Перед этим она работала в забегаловке в Алабаме недалеко от кампуса Клифтонского университета.

Фика не рассказывал мне об этом. Фика о многом мне не рассказывал. Дик продолжил:

– Она потратила все деньги из закусочной, чтобы платить компании под названием «Атгайла». «Искупление» по-литовски. Компания зарегистрирована в Литве на ее имя, в остальном ее как будто не существует.

Студенческие кредиты.

Работа в закусочной.

Подставная компания.

Искупление.

Мне дали головоломку из миллиона кусочков, и самый главный из них оставался спрятан. Что я наверняка знал, так это то, что слово «искупление» подразумевало, что она сделала что-то плохое, чтобы теперь каяться. Я вцепился в это, как цепляются в край обрыва.

– Чем занимается компания? – наконец спросил я.

– Не знаю. – Дик почесал живот, тот, который он запихнул в слишком обтягивающую футболку «Эд Харди», накачанные постоянными тренировками мышцы выглядели крайне непристойно.

Я редко повышал голос. Угрозы, произнесенные тихо, всегда срабатывали лучше, чем те, которые выкрикиваешь во весь голос. Но я повысил тон, потому что Дик был таким человеком. Из того типа, кто принимает агрессию за силу.

– Какова ее стоимость?

Он увял у меня на глазах. Боксер весом двести семьдесят фунтов в потертых джинсах «Тру Релиджен» и ярко-розовых трусах, выглядывающих из-под них, и в самом деле увял передо мной.

– Я не знаю.

– Где расположен ее головной офис?

– Эм, я не знаю? Хотелось задушить его.

– Дик…

– Ричард.

– Дик, отдохни от своих веганских коктейлей из сока джамбы, сверхсильных стероидов, неудачной карьеры в супертяжелом весе и научи свою подтянутую задницу делать свою работу.

Сначала Фика.

Теперь Дик.

Мать их, невероятно.

Компетентность, как оказалось, была лох-несским чудовищем: она не существовала, но людям чертовски нравилось говорить, будто они ее видели.

Я указал на дверь пентхауса.

– Убирайся.

– Но…

Вынув из кармана бумажник Эмери, я швырнул несколько сотенных в ошеломленное лицо Дика.

– Купи, мать твою, себе новые мозги и убирайся.

Когда Большой Дик выбрался из кресла, я провел ладонью по лицу. Дверь открылась, но так и не закрылась. Когда я поднял взгляд, я заметил Фику, маячившего у входа, похожего на растерянного щенка, впервые увидевшего лестницу и не уверенного, как ею пользоваться.

Делайла Лоуэлл.

Никогда не могла не совать нос в чужие дела.

– Делайла послала тебя сюда, – сказал я, принимая во внимание неплохой внешний вид Фики.

С последнего раза, как я его видел, он вновь загорел. И я никогда раньше не видел у него такого кристально ясного взгляда. На нем была фиолетовая рубашка «Хенли», обтягивавшая тощие мышцы, но кожа больше не казалась смертельно бледной.

На нем были те же потертые джинсы, которые он всегда носил, с кроссовками «Найк» и красно-золотыми носками с номером семь, вышитым по бокам белым. Даже желтоватые щеки, к которым я привык, стали более округлыми.

– Делайла позвонила мне вчера вечером и сказала, что я, возможно, захочу совершить однодневную поездку в бухту Хейлинг. – Фика потер макушку, отбросив в сторону четыре пряди вьющихся светлых волос. Парик «братья Джонас» больше не покрывал его голову, но у него было столько же волосин, сколько у Роско. Он также не выглядел усталым.

– В Истридже мне особо нечего было делать, так что я сказал, что съезжу. На днях видел твою маму в супермаркете. Она сказала, что Рид скоро вернется в город.

Я проигнорировал последний комментарий, опустил бумажник Эмери обратно в карман и указал на кресло напротив, невольно задавшись вопросом, есть ли у меня в столе сигареты. Я не курил, но держал их под рукой для визитов Фики.

– Выглядишь, как дерьмо, но менее дерьмово, чем обычно.

– Опухоль в легких практически исчезла, – он потер грудную клетку, прежде чем сесть, – надеюсь, в этот раз навсегда.

Я запустил свой ноутбук и поискал подставную компанию Эмери.

– Зачем ты тут?

– Я знаю, ты оплатил мои медицинские счета.

Фика был в двух секундах от того, чтобы поблагодарить меня, так что я оборвал его.

– Это была анонимная оплата.

Если бы я хотел его благодарности, я бы приготовил ему ужин и сделал бы комплимент его глазам. Чего не будет в ближайших десяти версиях наших перерождений.

– Что ты знаешь?

То, как он пожал плечами, подчеркнуло, как сильно он изменился с тех пор, как я видел его в последний раз.

– Я хороший детектив. Я умею находить подсказки.

– Забавно, учитывая тот факт, что ты не уловил то, что я не хочу видеть тебя тут.

На самом деле нет. Пока нет.

У меня были вопросы. У него были ответы.

– Хорошо, – Фика поднял обе ладони в жесте капитуляции, – я здесь только затем, чтобы сказать спасибо.

Я позволил ему подойти к двери, поискал какие-либо признаки напряжения, затем остановил его.

– Подожди, – сказал я. Он замер.

– Да?

– Эмери Уинтроп…

Пара прядей волос на его голове упала вперед, когда он покачал ею.

– Я уже сказал, что не буду больше ничего рассказывать про семью Уинтроп, Нэш.

– Дай мне сперва задать гребаный вопрос, – огрызнулся я.

Поиск подставной компании не дал результатов. И так будет всегда. В отличие от ее недалекой матери, у Эмери была голова на плечах. Фика владел ответами. Они были нужны мне.

Фика тяжело вздохнул, прежде чем вернуться на место и сесть, скрестив лодыжки.

– Ладно. Только быстро.

– Посмотри на себя, Фика, – я поиграл визиткой, которую Брендон отдал мне недавно. С тех пор она так и лежала на краю моего стола, – твои врачи сменили твою химию на то, что помогает нарастить позвоночник?

– Ты засранец. Ты знаешь это?

Ничего нового. Этот вопрос мне задавал практически каждый, с кем мне доводилось познакомиться.

– Шокирующее откровение. Неудивительно, что ты детектив. – Я перешел к делу. – Эмери Уинтроп платит литовской подставной компании около двадцати тысяч долларов в год, – я, не торопясь, изучал его лицо в поисках беспокойства, искры знания, чего-нибудь, – ты знаешь, куда идут деньги?

Он знал.

Это было очевидно. Напряженные плечи. Тяжелый вздох.

Смирение, написанное между бороздками морщин на его лице.

– Да, – он помедлил и потер глаза, снова состарившись в одно мгновение, – это для стипендиального фонда в университете Уилтона. Единственный получатель – девочка. Деми Уилсон.

– Кто она?

– Дочь Ангуса Бедфорда.

Я наклонился в кресле вперед, пока не прижался прессом к краю стола.

– У Ангуса Бедфорда не было никаких детей.

– Был ребенок от первой жены. Они развелись, когда она была беременна всего пару недель. В свидетельстве о рождении она поставила свою фамилию. Он узнал об этом гораздо позже. Его бывшая жена умерла, а девочка жила с дядей, но начала искать своего отца.

– Она нашла его?

– Когда Ангус все понял, он каждые выходные начал ездить в Нью-Йорк, чтобы встречаться с Деми и помогать ей оплачивать счета. Ему пришлось прекратить выплаты после того, как он потерял деньги, вложенные в «Уинтроп Текстиль». У него не осталось денег ни на поездки, ни на счета. Жизнь как бы закрутилась для него по спирали. Затем он…

– Покончил с собой, – закончил я.

Газеты обвиняли в этом «Уинтропский скандал».

Я тоже. И все еще обвинял.

Но участие Эмери оставалось неясным. В основном потому, что я не мог точно определить ее мотивы. Она напоминала мне время: недосягаемое, постоянно изменчивое, никогда не отвечающее моим потребностям.

– Да, – Фика вцепился в ручки кресла точно там, где за них цеплялся Дик после того, как вытер свой нос, – да, покончил. Дерьмо, это печально.

– И Эмери платит за то, чтобы его дочь ходила в университет?

– Да, Деми хорошая девочка. Они обе. Не надо преследовать Эмери, Нэш, – его нерешительность повисла между нами, – у нее нет денег.

Я мог бы перечислить прегрешения Эмери, но я сцепил зубы, сосчитал от трех до нуля и сказал:

– У нее огромный трастовый фонд.

– Она не прикасалась к нему, – он склонился вперед так, что нас разделял только стол из черного дерева, – я знаю, это делает ее более легкой мишенью, но не смей прикасаться к ней. Тебе сходит с рук много дерьма, когда дело касается меня, но я не потерплю, если ее обидят. Не потерплю.

– Она знала о хищении, когда оно случилось.

– Не может быть.

– Я слышал, как Вирджиния сказала это.

«Она уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу».

Слово в слово, я помнил это.

– Значит, ты неправильно понял, – вздох сопровождал его слова вместе с решимостью, которая была мне знакома, но только не в нем, – бедной девочке не хватает даже на гребаную еду.

Мой взгляд метнулся к нему. Я внимательно изучил его лицо, не нашел, чего хотел, и изучил снова.

Я все понял правильно, Фика. Она встречалась с гребаным агентом Комиссии.

Я не стал приводить этот аргумент, потому что, если она это и сделала, я определенно это заслужил.

Мой мозг заработал с бешеной скоростью, вспоминая все то дерьмо, что я творил с ней, потому что считал, будто она замешана в «Уинтропском скандале».

Я был полным придурком.

Смеялся ей в лицо, когда она переспала со мной вместо Рида.

Украл ее бумажник.

Заставил ее купить мне кофе на ее же двадцать долларов.

Заставил ее отдать мне сдачу.

Разорвал ее фото с Ридом.

Наблюдал за ней в душе.

Угрожал ей.

Кончил в нее, тогда как она вдвое младше меня.

Разорвал ее одежду.

Оставил ее голой, когда мы оба хотели затрахать друг друга до смерти.

Унижал ее перед коллегами.

Давал ей тяжелую работу.

Лишал ее еды.

Черт, список продолжался вспышками сцен, которые я тогда оправдывал ее виной.

Откровение Фики преследовало меня.

«Ей не хватает даже на еду».

И то я отнял ее у нее.

Суть мести в том, чтобы иметь на нее право. Ошибиться – разрешить ответные меры, но цикл никогда не прекращается. Я оправдывал все, что творил с ней тогда, одним предложением: папа умер. Морали не было, хотя я убеждал себя, что поступаю так из моральных принципов.

Я пытался излечиться, сломав ее.

Прежде чем уйти, Фика взял с меня слово, что я оставлю Эмери в покое. Я не помню, что пробормотал в ответ, но это успокоило его, потому что он положил ладонь мне на плечо, сказал что-то, чего я не расслышал, и тут же ушел.

Мой новый телефон врезался в стену, как только за ним закрылась дверь. Он с грохотом упал на пол, осколки стекла разлетелись, экран выглядел устрашающе похожим на тот, который разнесла на куски Эмери.

«Она даже поесть не может, а ты взял у нее деньги, публично пристыдил за то, что она съела жалкий кусок индейки. Она имеет право разбивать все твои чертовы телефоны хоть до конца твоих дней, жалкий ублюдок».

Я наступил на стекло, не обращая внимания на то, что осколки впились мне в пятки и потекла кровь. Отбросив сломанный телефон в сторону, я разделся, разбросав все по полу, как мусор, и шагнул под душ. Он обрушил обжигающе горячую воду на мою голову и плечи.

Моя кожа покраснела от жара, но я не позволил себе пошевелиться, воткнув стекло поглубже в кожу. Кровь стекала с моих стоп. Темно-красная струя растворялась в воде, размываясь до розового и закручиваясь воронкой, когда стекала в канализацию.

Прижав ладони к стене, я изучал пол, поставив ноги точно туда, где стояла Эмери, когда я наблюдал за ней в душе. Мой член тут же встал, и я был настолько мудаком, чтобы взять его в руку.

Передернуть.

Представляя ее.

Впервые в жизни я принял правду.

Я – злодей в этой истории.

Глава 30

Эмерли

На первом курсе университета я поняла, что всю жизнь проведу в погоне за искуплением. Заключительная неделя подошла к концу, зимний мороз кусал мои щеки, пока они не стали ярко-алыми. На бумаге, зажатой между моими пальцами, красным маркером была написала буква «А». Мне потребовался весь семестр, чтобы написать эту работу – кульминация нескольких месяцев усилий.

И я должна была быть счастлива.

Впрочем, я много чего должна была.

Но я шла, словно выдолбленное дерево, живо раскачивающее руками, но зияющее пустотой внутри. Папа устроил бы вечеринку и кричал бы о моих достижениях, пока я не уткнулась бы лицом ему в бок и не стала бы умолять его прекратить смущать меня.

Вирджиния посмеялась бы над нашим громким, грубым поведением, но когда наступил бы час коктейлей, она бы хвасталась моими оценками перед своими друзьями, хихикая, когда кто-то из них жаловался бы на неудачи своего ребенка.

Тяжесть одиночества обрушилась на меня, пока я, задыхаясь, не подбежала к ближайшей мусорной корзине с эссе, зажатым в руках, и не блеванула. Без рвоты. Семестр на минимальной диете превратил меня в кожу и кости.

С моих губ слетела слюна. Я упала на бетон и прислонилась к липкой тумбе, пытаясь взять себя в руки. Волшебные слова не сработали. Они ускользали от меня, и мой мозг внезапно показался мне опасным местом, где можно оказаться в ловушке.

Ирония в том, что я искала реальность в своем телефоне, пролистывая «Инстаграм», как будто это была единственная моя связь с реальным миром. Никаких новых фотографий от Рида. А больше я ни с кем не общалась.

Компанию мне составили фотографии книжных корешков, мое сердце едва не сжалось от сигнала, оповещающего о новом сообщении.

«Умри. Просто умри».

Я вспоминала слова, часто перекатывая их на языке, чувствуя, с какой легкостью они возникают на губах.

Я и раньше получала угрозы, но в этом что-то было иначе.

Два слова.

«Просто» и «умри».

Эта угроза не должна была заставить меня задуматься, только не после длинных абзацев и монологов, полных творческих фантазий о моей смерти, которые я получала и которые, откровенно говоря, заслуживали того, чтобы войти в какой-нибудь триллер Криса Муни.

Обвинять Рида казалось идеальным вариантом всякий раз, когда я прокручивала серию сообщений, которые должны были поразить меня своей жестокостью, но не производили впечатления. Я никогда не была поклонником социальных сетей, но однажды вечером Рид разместил фото, на котором его губы соприкасались с губами Бэзил, и я поддалась мазохистским желаниям.

Бэзил была той, кто постил свои фотки с Ридом, сопровождая их тегами вроде #всегда, #истинная-пара, #паренькапитанфутбольнойкоманды #квотербек и #мойнавсегда на каждой.

Но Рид? Его лента состояла из трех пунктов: еда, семья и футбол – попытка произвести впечатление на скаутов университета своей самоотдачей. Публикация этого фото означала некоторое одобрение, символ верности, который я не могла игнорировать, как бы мне ни хотелось.

Я несколько месяцев следила за ними обоими, подписавшись на Рида и несколько аккаунтов логофилов, чтобы скрыть тот факт, что я завела профиль в социальной сети с единственной целью – следить за своим лучшим другом. Два раза в месяц я размещала цитаты, иногда – футболки, а один раз даже картофелину с огорода в форме головы Авраама Линкольна.

На следующий день после того, как «Истридж Дэйли» опубликовал статью о совместном рейде ФБР и Комиссии, я проснулась от угроз смерти, написанных под моими постами. Их количество уменьшалось и увеличивалось с циклами новостей, появляясь всякий раз, как всплывало что-то об этом деле.

Когда СМИ написали об отсутствии убедительных доказательств, я посмеялась над тем, как люди обзывали моего отца, Вирджинию и меня. Большинство этих ругательств даже не имели смысла, свирепствовали конспирологические теории с доказательствами по этому делу, и люди просто ненавидели нас.

«Избалованные реднеки». В ответ на это Вирджиния швырнула вазу династии Мин, относившуюся к четырнадцатому веку, в стену кладовой.

«Суккубы Юга». Вирджиния вылила свой свежевыжатый сок кумквата в бассейн и заказала четырехчасовой массаж глубоких тканей в ночном спа-салоне.

«Барби-мошенница». Вирджиния вышла из себя, обожравшись тысячью граммов дешевых углеводов.

К тому моменту, как Хэнк Прескотт умер и угрозы стали еще страшней, чем когда бы то ни было, я уже давно перестала проверять комментарии и сообщения. Я все еще отказывалась удалять свою учетную запись или делать ее приватной, просто потому, что это означало бы признание поражения.

В любом случае, это не имело значения.

Угрозы меня не задевали. До тех пор, пока не умер Хэнк и я не почувствовала настоящие последствия папиной кражи и того, что обвинения были оправданны. Затем последовала смерть Ангуса Бедфорда, и за этим – еще больше неприятных комментариев.

Я приняла все это, как свою новую норму, время от времени заходя в «Инсту» и подыскивая красивые слова, чтобы скоротать время, но это сообщение застало меня врасплох. Не потому, что я чувствовала себя одиноко, а потому, что эти слова казались еще более одинокими.

«Умри. Просто умри».

Отправитель не потрудился сделать свой профиль приватным или создать фейковый новый, как делали некоторые другие. Это была настолько простая угроза в тот редкий момент, когда семейство Уинтропов снова появилось в новостях, что мне стало любопытно.

«Деми Уилсон.

18.

Любитель собак.

Любитель кошек.

Ненавистник людей».

Родственная душа.

Я просмотрела ее ленту, приобщилась к ее жизни и нашла одно фото, которое не смогла забыть.

Она обнимала за плечи Ангуса Бедфорда. Они стояли перед тачкой, по полу были разбросаны инструменты. От дождя их волосы липли ко лбу, но это не мешало им глупо улыбаться.

Подпись: «В дождливые дни я особенно сильно скучаю по папе #покойсясмиром».

На следующий день она извинилась, сказала, что была пьяна и что не винит меня за ошибки моего отца. Я отправила в ответ дурацкий мем с двумя обнимающимися яйцами и подписью «Извинение принято».

Что я действительно хотела сказать, так это: «Прощать других – это миф. Единственный заключенный, которого освобождаешь, прощая кого-то, это ты сам».

Не имело значения, простят ли меня когда-нибудь ненавистники семьи Уинтроп, потому что я никогда не прощу свою семью и то, как я жила привилегированной жизнью, не обращая внимания на грехи, которые обеспечивали ее.

Я больше никогда не разговаривала с Деми, но я следила за ней, как следила бы за диким животным на заднем дворе.

Издалека.

Ни разу не позвав.

Просто наблюдая.

Ожидая.

Удивляясь.

Несколько месяцев спустя Деми разместила в своей «Инсте» пост о том, что ее приняли в университет Уилтона. Две недели спустя она выставила «сторис», когда получила полную стипендию в Уилтоне, а затем снова, когда получила тройку по истории искусств и стипендию отозвали.

Я подписала ее петицию, где она умоляла Уилтон изменить свое решение. Она собрала тридцать шесть подписей, включая мою, и ни одна из них ничего не изменила. Что ей действительно было нужно – обеспеченный отец вроде моего или по крайней мере – Ангуса Бедфорда, который перед своей смертью вложил приличную сумму в «Колледж фонд. Уинтроп Текстиль».

Каждый вложенный доллар должен был быть удвоен компанией, деньги можно было использовать на обучение сотрудников и их семей. Когда компания рухнула, рухнул и «Колледж фонд».

В свой первый год в университете я едва выходила из своей комнаты, налегая на пакеты с раменом, которые покупала на четыре доллара в магазине «Все по доллару» в конце квартала. Мои книги, отсканированные в библиотеке, перекочевали на айфон, который папа подарил мне давным-давно. Я оплачивала свое обучение и небольшую стипендию безумным количеством студенческих займов, которые я понабирала.

Вирджиния шантажировала меня моим трастовым фондом, а это значило, что я была на мели и каждый год тратила больше, чем имела, и брала студенческие ссуды, чтобы покрыть расходы. Но как бы бедна я ни была, я не могла позволить Деми бросить университет.

Я попросила старого папиного знакомого создать анонимный стипендиальный фонд и подала заявление на постоянную работу в закусочной.

От двой ных смен у меня болели ноги и спина, но они не убили меня.

Жесткие рабочие часы заставляли меня посещать занятия, которые я ненавидела, но они не убили меня.

Дополнительная ответственность мучила меня тревогой, но не убила.

Недостаток сна не давал сосредоточиться на учебе, но это не убило меня.

Голодные боли беспокоили, но не убили.

В конце концов я не пожалела, что заплатила за Деми.

Это было правильно.

Я была пустым деревом, давно умершим, и нашла способ ожить.

Глава 31

Эмери

Ничто не возбуждало меня сильнее, чем разговоры с Беном о Сизифе.

И этому ничто не в силах было помешать.

Ни голод.

Ни бедность.

Ни Вирджиния.

Ни папа.

Ни даже Нэш Прескотт.

Бен видел Сизифа как того, кто был наказан, но я знала, что Сизиф был умен.

Хитрец.

Стратег.

Вот мое мнение: Сизиф создал империю. Он был человеком, и тем не менее он повелевал ветрами. Он обманывал богов и богинь. Даже Смерть боялась его.

Сизиф хотел своего наказания, в противном случае он избежал бы и этого. Сизиф предпочел не делать этого, и каждый день он достигал высот, достичь которых не мог ни один другой смертный.

Благодаря своему наказанию он стал вечной битвой моря, постоянным циклом приливов и отливов, круговоротом луны и солнца. Его наказание увековечило его. Поместило его в компанию богов и богинь. И дало ему силу бога.

Бен смотрел на это иначе, и как бы мне ни хотелось встряхнуть его и потребовать, чтобы он проснулся, я не могла сделать это. Я просмотрела наши сообщения, борясь с желанием выбежать под дождь, позволяя ему заглушить мои крики.

Бенкинерсофобия: Что ты думаешь о сожалении?

Дурга: Сожаление бесконечно. Вот почему жизнь – самое долгое наказание. Нет средства победить его. Ты просто учишься жить с ним.

Бенкинерсофобия: Как Сизиф, обреченный нести камень вечно.

Дурга: Он мог прекратить это, если бы захотел.

Бенкинерсофобия: Это не будет наказанием, если ты можешь выбрать, когда оно окончится.

Дурга: Это не наказание. Это испытание. Сизиф должен был доказать богам, что он достоин. Продолжая катить камень в гору, он обессмертил себя, никогда не прекращающийся цикл достижения вершин, которых не достигал ни один другой смертный, в месте, построенном богами для богов. Если он выдержит испытание и выровняет гору, откалывая от нее кусочек при каждом его восхождении, он снова обманет Зевса. В любом случае он победит.

Бенкинерсофобия: Так почему он выбрал катить камень вместо того, чтобы сровнять гору с землей?

Дурга: Иногда борьба важна. Борьба меняет людей сильнее, чем успех.

Последние два дня я провела, пытаясь объяснить это Бену, но это было бесполезно. Он решил осудить себя. Я не понимала почему и чувствовала себя бессильной помочь ему.

Я прикусила нижнюю губу, царапая ее зубами, просто чтобы почувствовать укус, желая, чтобы я смогла отвлечь его от его демонов. Я надеялась, что Бен считает меня своим спасением так же, как я считала его своим.

Дурга: Скажи, что бы ты сделал, если бы мы встретились в жизни?

Бенкинерсофобия: Ты меняешь тему.

Дурга: Я настолько очевидна?

Бенкинерсофобия: Ты совсем не очевидна. Но я хорошо понимаю тебя, Дурга, и часто.

Я бы купилась на это в любой день. Два гигантских крыла развернулись у меня в животе, захлопав, поднимаясь к груди. Это были не бабочки. Это были мощные волны цунами, поглощавшие меня всякий раз, когда я разговаривала с Беном.

«Он фантазия, Эмери. Однажды ты проснешься, а его не будет. Сохраняй дистанцию. Побереги свое сердце. Ничто не длится вечно».

Как всегда, мои предупреждения меня не остановили. Я напечатала ответ, надеясь, что я тоже фантазия Бена, принцесса-вин, которая дралась со своими демонами рядом с ним.

Дурга: Я люблю тебя.

Я уже говорила это раньше.

После того, как он уговорил меня успокоиться, когда я провалила выпускные экзамены.

Или когда на втором курсе меня выселили из моей квартиры и он предложил нарушить правила и помочь мне лично.

И в тот раз я едва не сдалась и не ответила на папину открытку, где он писал, что любит меня, скучает и всегда готов поболтать со мной. И, наверное, еще дюжину раз после этого.

Каждый раз это было по-разному.

На этот раз эти слова прозвучали как утешение. Мне нужно было, чтобы он знал, что он кому-то небезразличен, что рядом с ним кто-то есть и всегда кто-то будет. Потому что, в конце концов, это все, что нужно любому из нас. Кто-то, кто светит для нас, невзирая на погоду.

Бенкинерсофобия: Я не заслуживаю этого.

Дурга: Просто скажи мне, что бы ты сделал, если бы мы когда-нибудь встретились.

Бенкинерсофобия: Я бы сказал: «Привет, мне нравится твоя задница. Хочешь потрахаться?»

Дурга: Романтично.

Бенкинерсофобия: Я так и думал.

Дурга: Ты не знаешь, как я выгляжу. Может, тебе не понравится моя задница.

Бенкинерсофобия: Ты мне нравишься, значит, мне нравится твоя задница.

Я всегда улыбалась, общаясь с Беном. Я надеялась, что, где бы он ни был, он тоже улыбается.

Дурга: Ты слышал о масаи?

Бенкинерсофобия: Африка?

Дурга: Да. Около четырехсот лет назад у вождя масаи была дочь по имени Насериан. Она встречалась с сыном старейшины деревни, который в итоге разбил ее сердце.

Отец Насериан изгнал его. Когда он ушел, он забрал с собой своих престарелых родителей, сестру, братьев, теток и кузенов.

Дурга: Через месяц Насериан начала встречаться с другим мужчиной, который разбил ей сердце. Когда он был изгнан, он забрал с собой отца, мать, сестру, дядьев, и теток, и кузенов. Численность масаи начала сокращаться, они стали уязвимы.

Дурга: Понимаешь, к чему я веду?

Бенкинерсофобия: У масаи была чертова прорва родственников?

Дурга: Бен.

Бенкинерсофобия: Насериан любила отвисать с придурками?

Дурга: Бен.

Бенкинерсофобия: Масаи нужно отделить государство от дочери, как девяностолетним членам Конгресса нужна пенсия?

Дурга: БЕН.

Дурга: Прекрати.

Дурга: О боже. Ты невозможен.

Дурга: Мораль истории – когда ты действуешь из мести, страдают все вокруг.

Бенкинерсофобия: Я не говорю о мести. Я говорю о сожалении.

Дурга: Месть и сожаления вырезаны из одного материала. И то и другое заразно. И то и другое излечивается прощением и забвением. Я не хочу, чтобы ты страдал.

Бенкинерсофобия: Ты слишком уж переживаешь обо мне.

Дурга: Потому что мне не все равно.

Моя улыбка стала шире, пока я ждала ответа. Не потому, что я не думала, что Бен любит меня. Я знала, что любит, так же как знала, что заставляю его улыбаться и что настоящая причина, по которой мы отказывались нарушить правила и встретиться, не имела ничего общего с правилами.

Мы были кристаллами жеода.

Красивыми.

Прочными.

Блестящими.

Стойкими.

Обреченные жить, укрытые внутри уродливой скалы.

Мое беспокойство за Бена вынуждало меня давить сильнее, умоляя его увидеть себя таким, каким его видела я, но я не могла добиться этого, потому что даже жеоды могли разбиться вдребезги. Если мы разобьемся, я потеряю свой компас, свое убежище, свое святилище.

«Эгоистичная, эгоистичная Эмери. Расскажи мне, какой ты хороший человек».

Я шептала магические слова в пустое пространство офиса, пусть даже я знала, что магические слова не спасут меня от этого.

Бенкинерсофобия: Как масаи вообще выжили, если они всех изгнали?

Дурга: История вымышлена, но она доказывает мою точку зрения.

Бенкинерсофобия: Ты придумала для меня историю про масаи?

Дурга: Я знаю, ты смеешься. Прекрати осуждать себя.

Бенкинерсофобия: Дурга?

Дурга: Бен?

Бенкинерсофобия: Я тоже тебя люблю.

Мои щеки все еще горели, когда через десять минут в офис вошел Нэш. Он протянул пакет с дорогой едой из местного стейк-хауса. Все остальные ушли на традиционный вторничный обед с тако, так что в комнате царила тишина.

Он дал мне целых тридцать секунд на то, чтобы я взяла его, прежде чем опустить пакет на журнальный столик передо мной и уставиться на мои горящие щеки.

– Это лосось с лимонником и маленькими зелеными штучками, которые делает ма и от которых ты с ума сходишь.

– Это каперсы, Нэш, и их не делают. Их готовят. – Я постучала ненакрашенными ногтями по экрану телефона, дыша через рот, чтобы не чувствовать запах еды. Мой живот продолжал непрерывно урчать. – Откуда ты знаешь, что я люблю каперсы?

– Серьезно? Вы с папой дрались за них всякий раз, когда мама делала куриную пикату. – Нэш сел рядом со мной на диване, заняв изрядную его часть. Он подтащил пакет ближе к краю стола и вынул черный пластиковый контейнер с прозрачной крышкой. – Однажды ты перевернула целую тарелку, пытаясь стащить каперсы с тарелок папы и Рида. – Было похоже, что это счастливое воспоминание для него, от чего в моей груди стало неуютно, пусть даже я изо всех сил старалась игнорировать и его, и еду. – Кончилось тем, что мама стала класть каперсы в двой ном размере. Каждый раз, когда она готовила куриную пикату, казалось, будто ешь это зеленое дерьмо с курицей и макаронами.

Мой взгляд опустился, когда он снял крышку.

«Твою мать».

Неужели у меня текли слюнки?

– Бетти все еще готовит куриную пикату?

– Да. Раз в месяц.

Его слова вывели меня из его орбиты.

Из взъерошенных волос, заставлявших меня вспоминать слово «кафуне».

От полных губ, которые раскрывались каждый раз, когда он говорил.

Из его запаха, который мне нравилось красть.

– Ты видишься с ней раз в месяц? – Я запиналась, не вполне веря собственным словам. Это противоречило злодейскому архетипу Нэша, который я создала у себя в голове. Тот, который защищал меня от навязчивых привязанностей и напоминал мне, что это не тот парень, который отдавал мне ланч и поддерживал меня после инцидента с Эйблом.

Нэш проткнул лосося вилкой, в этот же момент мой желудок громко заурчал.

– Я вижу ее практически каждые выходные. – Он помахал лососем у меня перед лицом, демонстрируя безупречную среднюю прожарку. – Я съем это, если ты не съешь, а твой желудок, кажется, чертовски зол на тебя.

Я проигнорировала еду, цепляясь за кусочек своего прошлого, который оставался незапятнанным.

– Как выглядит Бетти? Он сунул вилку в рот.

– Сильной.

– В смысле?

– Это значит, она ест и улыбается, когда я смотрю.

– А когда ты не смотришь?

– Смотрит туда, где должен был быть папа, и из глаз у нее течет, как из поломанного крана. Если мы сидим за обеденным столом, она смотрит на его стул. Если мы в машине, пялится на руль на каждом светофоре так, как будто за рулем должен быть он, а не я.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что ты спросила, и, может быть, тебе не все равно.

– Может быть? Конечно же мне не все равно. Я люблю Бетти.

– Так ты ешь или что?

«Почему ты все пытаешься накормить меня, странный, ненормальный злодей?»

Слова вертелись на кончике языка, умоляя соскочить с него. У меня не было сил для борьбы, и я проглотила их. На вкус они казались плохим решением и не заглушали аппетит.

Мой взгляд следил за каждым съеденным им куском. Я позволила себе две с половиной секунды страданий, прежде чем отвернулась от еды и схватила телефон, как будто это была моя единственная связь с Беном – и так оно и было.

– Нет, – выдавила я из себя. Я не твой благотворительный проект.

Бен любил меня.

Нэш меня смущал.

И, в конце концов, похоть – всего лишь утешительный приз за любовь.

Глава 32

Эмери

Для кого-то, кто преуспел в противостояниях, я могла бы записать «избегание» в колонке «навыки» в моем резюме.

Строитель пристально смотрел на меня под резкими лучами солнца.

– Снова?

Я откинула волосы с лица, жалея, что не могу точно так же отбросить чувство вины.

– Последний раз, клянусь.

Я говорила это последние четыре раза, когда просила его подвинуть.

«Немного левее.

Может быть, чуть ниже.

О… это слишком низко. Выше?

Правее».

На девяносто процентов уверена, что вывеска «Прескотт отель» располагалась теперь точно там, где была с самого начала.

– Так? – Он поднял кусок металла выше над входом.

– Да. Хорошо.

Облегчение разлилось по его телу. Его спина выразительно говорила, что я свободна. Слоняясь у двойных дверей, я жалела, что у меня нет привычки курить или чего-то такого, что удерживало бы меня снаружи, подальше от офиса, где в полную силу продолжалась «кормящая сага».

Нэш каждый день приносил мне деликатесные блюда, и каждый день я отвергала их.

Моя сила воли напоминала голодного щенка, челюсти раскрывались при легчайшем запахе еды.

От солнца в глазах плясали пятна. Два курьера отпихнули меня с дороги. Между ними на тележке стоял гигантский хромированный холодильник, весь исписанный именем Нэша.

Что. За. Черт?

Я быстро заморгала. Ущипнула себя за предплечье дважды, чтобы убедиться, что это не галлюцинация. Это был не просто холодильник. А один из тех умных, у которых планшеты встроены в дверь.

Повернувшись к строителю, я потерла глаза и посмотрела на него прищурившись.

– Вы это видели?

Он опустил голову, как будто это избавило бы его от моего внимания.

– Видел что?

– Неважно.

Взяв телефон, я открыла приложение «Объединенный Истридж».

Дурга: Есть номер хорошего психиатра? Кажется, моему боссу нужен такой.

Бенкинерсофобия: Забавно. У меня те же мысли по поводу одного из моих подчиненных.

Дурга: Уволь его. Дай мне работать на тебя.

Бенкинерсофобия: Считай это предложением работы: сорок часов в неделю, легкая одежда. Наколенники, учитывая условия работы.

Следующее сообщение пришло сразу после.

Бенкинерсофобия: А если серьезно, ты как, в порядке?

Дурга: Буду в порядке.

Дурга: Я скучала по тебе в выходные.

Бенкинерсофобия: Я провел выходные с семьей. Обычно это не мешает мне писать тебе, но моя мама скрывает от меня что-то. Я провел последние несколько дней, пытаясь понять что.

Дурга: Выяснил?

Бенкинерсофобия: Нет, но я выясню. Я всегда получаю то, что хочу. Ты уже должна это знать.

Дурга: Ты прямо как мой босс.

Бенкинерсофобия: Трахни его.

«Я уже сделала это».

Бенкинерсофобия: В переносном смысле. Не надо трахаться со своим боссом.

«Слишком поздно».

Мои пальцы летали над клавиатурой, пока экран не закрыла тень. В поле зрения показались блестящие каштановые мокасины. Я подняла взгляд от них на их владельца.

«Только не снова».

Дежавю щекотало голову, умоляя прислушаться к нем у.

«Ты откуда-то знаешь Брендона. Вспомни откуда. Это важно, Эмери».

Все еще ничего.

– Мне не интересно. – Участившееся сердцебиение поднялось вверх по горлу. Спрятав телефон в карман, я изогнула бровь и сделала вид, будто все в порядке. – Не понимаете намеки, мистер Ву?

– Мистер Ву – это мой отец.

– И мистер Ву это также вы. Отличный разговор. Давайте никогда не будем повторять это снова. – Я сделала вид, что собираюсь налево, и свернула направо, чувствуя себя следующим Дэвидом Бэкхемом, когда Брендон купился на финт.

– Мисс Уинтроп, мы должны поговорить, – его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья, отпустив, когда я дернулась прочь, – это важно. Вам ничего не грозит.

– Хрен там, – я развернулась и бросила на него свирепый взгляд, – я прекрасно знаю, что не делала ничего плохого. Я не нарушала никаких законов. Меня не колышет, из какого там государственного учреждения на три буквы вы пришли. Для меня это ничего не значит. Вы для меня ничего не значите. – Вокруг моего запястья появился синяк. Но я отказывалась потереть его. – Вы смотрите не на того Уинтропа, и, кстати, я уже много лет не видела отца. У меня есть работа, которую нужно делать. Кошмарного дня. Я знаю, что у меня он такой и будет.

Металлическая дверная ручка охладила мою ладонь, но внутри все равно было на тридцать градусов жарче. Я развернулась и отшатнулась, когда в отражении двери увидела взгляд Нэша. Его прищур метался от меня к Брендону и снова ко мне.

Два пальца играли с браслетом на руке, как будто он готовился к драке. Быть его жертвой мне хотелось гораздо меньше, чем разговаривать с комнатной собачкой Комиссии, так что я распахнула стеклянную дверь и протиснулась мимо него.

– Тигр.

Я не остановилась.

– Эмери.

Я все равно не остановилась.

Дневной охранник кивнул мне, когда я проходила мимо него, его мнение обо мне теперь, когда я стала подкармливать его, стало более благосклонным. Гордость не позволяла мне принимать еду от Нэша, пусть даже этим я вредила себе.

Мое зрение затуманилось от голода, цветные пятна плясали на периферии. Я могла избавить себя от страданий, принимая пищу. Вместо этого я позволяла все съесть Нэшу или отдавала еду охране.

Я думала, холодильник мне привиделся, но когда я вошла в офис, доставщик стоял перед ним, запихивая туда замороженные продукты, дорогой протеин и йогурт.

Упав на диван, я обдумала свои варианты с Брендоном. Правда, у меня их не было. Он мог продолжать появляться, но у меня не было ответов для него, кроме местонахождения моего отца, что ему бы никак не помогло. У Комиссии и ФБР не было ничего против моего отца.

Парень из доставки поворачивался ко мне каждые десять секунд, как будто думал, что я нападу на него. Я избавила его от расслабленного выражения своего лица, запрокинув голову к потолку, поигрывая ручкой и обдумывая, как сделать дизайн отеля не таким скучным.

Единственным реальным вариантом был полный отказ от него, но у нас не было времени или бюджета для радикальных изменений, и Шантилья нашла бы другой способ растратить новый бюджет. Она происходила из бедной семьи. Хотя бедность иногда порождала бережливых транжир, Шантилью она превратила в финансовый кошмар.

Она преуспевала, тратя каждый доллар, который у нее был, а потом еще немного сверху. Назначить ее временным начальником отдела было все равно что взять пятилетнего ребенка в магазин игрушек и позволить ему брать все. Бюджет бухты Хейлинг заставил бы зарыдать менеджера хедж-фонда, и все же ей удалось исчерпать его.

Нам нужен был достойный обсуждения фокус, но мы не могли позволить его себе. Толпа снобов в отелях отнеслась бы к какому-нибудь хенд-мейду как к мусору, а высококлассные художники не работают бесплатно. Я всю неделю играла с этой головоломкой. Узел, который я не могла распутать, и я чувствовала, что единственная пытаюсь сделать это.

– Выглядишь глубоко задумавшейся. – Ида Мари бросила свою сумку в ногах дивана и села рядом. От нее пахло шакшукой из соседнего тунисского кафе.

Значило ли это, что я завидовала не тому, какими симпатичными, умными или хорошо одетыми были окружающие, а той еде, которую они ели? Я хотела шакшуку… и брик-о-леф, фрикасе и бамбалуни на десерт.

Итак, что бы это значило, если я могла получить это все, просто попросив Нэша, и все же отказывалась?

– Я пытаюсь понять, что делать с дизайном, – я подбросила ручку и поймала ее.

– Нечего тут понимать. Не мы принимаем решения.

Нет, но Нэш их принимал, и ему было не все равно. Пусть даже он не показывал этого. Может быть, даже не признавался в этом сам себе.

«Откуда ты это знаешь, Эмери?»

Хм.

Хороший вопрос.

Я знала, что Нэшу было не все равно, точно так же, как знала, что Рид бормотал про себя, когда что-то раздражало его. У Бетти была любимая молитва, Хэнк шевелил пальцами ног всякий раз, когда смеялся, а Нэш дважды проводил ладонью по волосам, когда считал кого-то идиотом, и трижды – когда был там, где не хотел быть.

– Не хочу, чтобы мой первый проект для «Прескотт отеля» был тем, который я ненавижу. – Я наблюдала, как работник быстрой доставки разгружает остальные продукты, думая помочь ему, но знала, что, если я это сделаю, у меня будет искушение съесть что-нибудь из холодильника. – Такими темпами никого из нас не пригласят работать в Сингапуре.

Все, что касалось Сингапура, сбивало меня с толку. Может быть, то, что Нэш казался слишком погруженным в это. По слухам, вероятность того, что «Прескотт отель» выиграют тендерную вой ну против Ашера Блэка, была довольно низка.

Если бы Нэш действительно победил, это обошлось бы так дорого, что игра бы не стоила свеч.

«Зачем это все?

Почему бы не найти другое место в Сингапуре?

Почему это место?»

Моя гордость искалечила меня, не гордость Нэша. Если бы логика подсказывала ему найти другое место, он бы так и сделал. Что-то удерживало его там, и моя жажда понять, что именно, не позволяла игнорировать это.

Ида Мари махнула на доставщика, когда он уходил, его провожал в вестибюль охранник, которого я не узнала.

– Сингапур, вероятно, достанется команде дизайнеров, которая работала в Дубае и Голливуде, – она прожевала жвачку и надула двой ной пузырь, – не думаю, что у нас вообще были шансы. Замечала, какие потрясающие места у «Прескотт отеля» по всему миру, кроме отелей в Северной Каролине?

Она размахивала руками, когда говорила.

– Как будто это вещи на выброс. Нет, они все же лучше, чем у всех остальных отелей, кроме, может быть, «Блэк Энтерпрайз», но они просто… не так хороши. Можно было бы предположить, раз наш босс из Северной Каролины, он мог бы уделить им больше внимания.

Нэш ненавидел Северную Каролину, потому что он ненавидел Истридж. Я читала это между строк в его запис ках. Казалось, он боролся сам с собой, и единственным способом привести свои мысли в порядок было записать их ручкой на бумаге.

Когда он окончил школу и Бетти устроилась на вторую работу, выполняя утреннюю уборку у наших соседей, она попросила его готовить Риду обеды. Он продолжал делать обеды и для меня. Он оставлял мне записки.

В некоторых из них говорилось об отъезде, особенно после того, как Нэш получил предложения о поступлении в вузы Лиги плюща, и он никогда никому не говорил об этом, кроме, как я теперь поняла, меня.

«Как ты думаешь, ты есть в чьем-нибудь любимом воспоминании? Я думаю, что могу быть в маминых или папиных. Это одна из причин, по которым я остаюсь в Северной Каролине. Ты не можешь оставить кого-то, у кого есть любимое воспоминание о тебе, понимаешь?

Нэш».

«Прошлой ночью папа потерял пульт от телевизора, а ма ворчала: «Ничего не потерялось, пока я не смогу это найти». Я спросил ее, может ли она найти мою чертову надежду. Я шутил. Ей это смешным не показалось. Она умоляла меня не шутить так больше.

Я собирался спросить ее, что она думает о том, что я уеду в Гарвард или Уилтон, но не стал после этого.

Я поступил в Гарвард, Йель и Уилтон.

К черту Йель.

Можешь в это поверить? Ученик Истриджской средней школы в Гарварде. Наверное, ничего из этого не выйдет, но тем не менее. Некоторые вещи просто нужно озвучить, чтобы убедиться в том, что они реальны.

Нэш».

«Ты знаешь, что говорят, мол, за деньги счастья не купишь? Все в этой части Истриджа так чертовски богаты, и у меня есть теория. Я думаю, им удалось приобрести страдания разной силы.

Кенсингтоны и богаче, и не такие несчастные, как Эбботы, но Эбботы богаче и не такие несчастные, как Гримальди, но кто еще богаче и еще менее несчастен, так это Страйкер. Интересно, в других местах тоже так? В Норвегии? Кот-д’Ивуар? Тринидад и Тобаго?

Нэш».

Я вдруг поняла, что знаю Нэша, которого больше никто не знал. Я не знала, что и думать об этом, кроме как изгнать из своей головы.

Я оборвала жалобы Иды Мари на то, что нас приписали к проекту Северной Каролины.

– Сдаваясь, ты настраиваешь себя на неудачу. Это все равно что сказать, что ты чего-то хочешь, но недостаточно усердно работаешь.

– Назначение в бухту Хейлинг обрекло нас на провал. – Ида Мари уперлась кулаками в бедра. – Ты знаешь, что это случилось лишь потому, что мы в команде Мэри-Кейт. Они не позволят Шантилье стать руководителем проекта, который действительно важен для «Прескотт отеля». У нее нет опыта.

– Все проекты важны для «Прескотт отеля», – возразила я, но все же у меня закрались сомнения.

Все это начинало казаться судьбой: слишком много событий сложилось так, чтобы я получила эту работу.

Случайное свидание Мэри-Кейт в «Тиндере» привело к ребенку.

Этот ребенок привел ее к декретному отпуску.

Декретный отпуск привел к продвижению Шантильи на место главы команды дизайнеров.

Стремление Нэша доминировать в Северной Каролине привело к открытию филиала в бухте Хейлинг.

Неопытность Шантильи привела к тому, что команде дали бухту Хейлинг, потому что Ида Мари была права, Нэш относился к «Прескотт отелю» в Северной Каролине как к незначительному проекту.

Миллион событий привели к тому, что мне понадобилась работа.

Рид что-то сделал для Делайлы, и Делайла должна была Риду услугу.

Эта услуга привела к тому, что «Прескотт отель» нанял меня.

Когда кто-то в команде Шантильи ушел на пенсию, меня назначили в бухту Хейлинг.

Назначение в бухту Хейлинг привело меня в лифт и к моей работе с Нэшем.

Сколько случайных событий?

Одиннадцать.

На самом деле даже больше, если считать мое погружение в нищету. Что еще могла подкинуть мне Судьба? Черт, что она пыталась сказать мне?

Вместо ответа Ида Мари вытянула руки над головой и кивнула Ханне и Кайдену, когда они вошли с Шантильей. Все они уставились на холодильник, пока Кайден не подошел и не принялся изучать содержимое.

– Круто, – он вытащил несколько мясных нарезок и банку содовой, – неплохо. Возможно, у короля все-таки есть сердце.

Может, было лет десять назад. Теперь уже давно нет – похоронено так глубоко, что он забыл о его существовании.

– Ты только что поел! – Ханна присоединилась к Кайдену и взяла яблочный сок. – Ого. Это примерно десять долларов за стакан в баре. Нэш купил это? Для нас?

Шантилья и Ида Мари последовали примеру, принявшись рыться в холодильнике. Тем временем я сидела, спрятав ладони под бедра, зная, что если поддамся искушению, то, вероятно, с моей удачей через десять секунд вой дет Нэш и увидит момент моей слабости.

Я смутилась от тяжелых взглядов коллег, когда мой желудок издал урчание, похожее на рык дерущихся из-за кости собак.

– Что? У нас нет времени на еду.

К тому времени, как Нэш вошел в комнату, все уселись и начали свои дневные скетчи. Он посмотрел на банку колы в руке Кайдена, на йогурт Шантильи, сыр Иды Мари и пакетик с натуральным соком Ханны.

Затем он посмотрел на мои пустые ладони и дважды провел рукой по волосам – а это значило, что он считает себя идиотом, – и пошел к холодильнику. Распахнув дверь с грацией пьяного борца сумо, он пробежал взглядом каждый ряд, как будто для того, чтобы проверить, полон ли еще холодильник, и снова взглянул на мои пустые руки.

Его пальцы зависли над холодильником, почти сжались на ручке. Мое лицо вспыхнуло при воспоминании о том, как они были внутри меня, затем ожесточилось, когда я вспомнила, как он ушел. Вежливость, должно быть, совсем ему незнакома, но было странно ненавидеть его за то, как он разговаривал со мной в столовой.

Не потому, что он этого не заслуживал, заслуживал вполне, а потому, что я убеждала Бена в том, что нужно прощать и двигаться вперед. Если я не последую собственному совету, я стану лжецом. Я могла бы делать это с Ридом, Вирджинией и Нэшем, но я не могла лгать Бену.

Игра в гляделки с Нэшем продолжалась почти минуту. На меня обрушивались немые вопросы Шантильи и Иды Мари, но я не могла отвести взгляд. С последствиями я разберусь позже.

– Вы ели? – Нэш говорил так, будто в комнате больше никого не было. Его взгляд опустился на мой живот, будто тот мог дать ему ответ.

– Нет.

Я не стала вдаваться в подробности.

Не дрогнула.

Не сказала ему, что с тех пор, как я в последний раз ела, прошло четырнадцать часов.

Не сказала ему, что пользуюсь его приложением, чтобы общаться с Беном.

Не сказала ему, что мне невыносима мысль о смерти его отца от рук моего отца.

Не сказала ему, что это не дает ему права жестоко обращаться со мной.

Вместо этого мы общались взглядами.

Мой сказал: «Я не создана для того, чтобы проигрывать».

Его сказал: «Я создан, чтобы побеждать».

Еще минута.

Две.

На третьей Шантилья подошла к Нэшу.

Он проигнорировал ее, бросив на меня еще один яростный взгляд, и вышел.

Я выдохнула, когда он ушел.

Победа казалось такой же пустой, как алюминиевая бейсбольная бита.

Холодной.

Жесткой.

Не окончательной.

Глава 33

Нэш

Если мне придется еще раз смотреть, как Шантилья крутит передо мной задницей, я заслужу памятник в Смитсоновском институте.

Она подкинула перед собой кусок материи, позволив ему медленно опуститься на пол. Он лежал на полу ровно, но она не торопясь опустилась на четвереньки. Отставив задницу, она разглаживала складки.

Наш новый обеденный ритуал, леди и джентльмены.

Если это ад, я исправлюсь. Мать вашу, обещаю.

– Не поможете мне, Нэш? – Она оглянулась на меня, ее тело изогнулось, как у сучки.

Мой взгляд оставался приклеен к телефону.

Снова «Кэнди Краш».

На полную громкость.

Победные «дзинь» заполнили пространство.

– Если капитализм не изменился за последние двадцать минут, то вся суть того, чтобы платить людям деньги, заключается в том, что тебе самому не нужно тратить время на бессмысленное дерьмо. – Мой большой палец пробегал по экрану. По комнате эхом разносился звук сминаемых фантиков от конфет.

– Я что-то пропустил? – Кайден посмотрел на задницу Шантильи, когда она провела ладонью по полиэфирной ткани. У него были два неслепых глаза и здоровое либидо, а у Шантильи было тело модели из спортивных журналов. И все же я не взглянул на нее.

Ни разу.

Определенно не в последние десять дней, когда каждая попытка становилась отчаяннее предыдущей.

Можно было бы подумать, что она поймет гребаный намек.

Офисных обеденных пикников не было до тех пор, пока я не начал пытаться накормить Эмери, а Шантилья не подхватила начинание.

Если бы Эмери – гребаная Эмери и ее упрямая задница – сдалась, все в этом офисе могли бы вернуться к игнорированию друг друга, пожалуйста и спасибо.

Шантилья расставила пять серебряных приборов – для всех, кроме Эмери.

– Это просто обед, Нэш.

– Для вас – «мистер Прескотт», и поскольку вам так трудно понять границу, позвольте преподать вам урок. – Я сунул телефон в карман, наступил на скатерть и загремел столовым серебром, разбив своими туфлями за три тысячи долларов фарфоровую тарелку.

Я продолжил:

– Вот что случается, когда работники пересекают мои границы, – мой каблук впился в разбитую тарелку и прокрутил осколки, – они становятся так же бесполезны для меня, как разбитая тарелка. Люди – расходный материал, в том числе и вы. Уберите этот беспорядок и выметайтесь. В будущем, Шартрез, не переступайте черту, если хотите сохранить свою работу.

Проблема была в том, что Шантилью так же заботила ее работа, как тающие льды в Арктике. То есть совсем не заботила. Я стал ее целью в тот же момент, как переступил порог этого офиса и представился команде.

Возможно, даже раньше, учитывая ее поведение на корпоративной вечеринке, куда она пробралась без приглашения. Если бы не ее дядя, я бы ее уволил. Легко. Кайден ушел с Идой Мари и Ханной, на его телефоне был открыт «Убер». С лицом таким же красным, как ее волосы, Шантилья собрала края скатерти к центру, собрала всю посуду в середину и сунула узел под стул Кайдену.

Эмери сунула блокнот в рюкзак «Джана Спорт» и закинула его на плечо. Ее носок ступил на порог, когда я остановил ее.

– Не вы, мисс Родес.

Пискнула мышь.

Или Шантилья.

Звучало одинаково.

– Да, мистер Прескотт? – Она обернулась, оперлась бедром о дверной проем и изучающе посмотрела на меня. Я посмотрел на Шантилью, которая не торопясь собирала свои вещи в сумку «Биркин», которую она не могла позволить себе, но ее семья – могла. Молчание позволило Эмери окинуть меня взглядом с головы до ног в попытке удовлетворить любопытство.

«Удачи, Тигр».

Этот тлеющий уголек между нами так и не погас. От близости ко мне у нее вспотели ладони. Она вытерла их о джинсы, уставившись на меня так, будто хотела попробовать меня на вкус, трахнуть меня, использовать. Убедиться, что наша единственная ночь ничего не значила. Случайный оргазм, который случился бы с кем угодно другим.

«Ага, точно, – сказала ей моя вскинутая бровь. – Продолжай убеждать себя».

Она что-то неслышно пробормотала. На этот раз не те странные слова. Полноценное предложение. Я склонился ближе, пытаясь расслышать.

Что-то вроде: «Все хуже, чем в первый раз, что имеет смысл, учитывая то, что я принимала тебя за лучшего Прескотта».

«Спасибо за трах. Нет намерения повторять это снова. Как и желания».

«Мне нравился тот, кем ты был, но я ненавижу того, кем ты стал».

«Пока, Нэш».

Я приподнял бровь и наблюдал за тем, как она наблюдает за мной, прислонившись к моему письменному столу, за которым я работал каждый день, эффективно и прилежно. Я вносил свой вклад, когда это было необходимо, занимался своими делами, когда не мог ничем помочь.

Делал именно то, чего, мать их, хотел от каждого здесь, но Шантилья, кажется, была безнадежна.

Когда приходило время ужина, я смотрел на Эмери, считывал ее нежелание принимать мои предложения еды, заказывал ей еду навынос, которая оказывалась в итоге у одного из ночных охранников.

К тому времени, как были размещены и отправлены заказы на мебель, все тоже начали заказывать еду в офис. Так возник новообретенный фетиш Шантильи на пикники, во время которых она, словно преуспевающая мать, раздающая на Хеллоуин никому не нужные конфеты, расставляла для настроения свечи и столовое серебро.

– Что? – огрызнулась Эмери, яростным движением отбросив с лица волосы, едва Шантилья ушла.

– Встала не с той ноги? – Я рассматривал ее волосы, как будто они подтверждали мои предположения. Они подтверждали. Дикие и непослушные, как всегда.

Раздражение скрывало ее похоть.

– В этом есть какой-нибудь смысл? – Она похлопала по животу прямо под надписью «латибюл» на ее футболке. – Я голодная. Это мой обеденный перерыв.

– Кто-нибудь уже предлагал тебе сникерс? Когда ты голодная, ты несносна, как маленький ребенок.

– Чтоб ты знал, подобную реакцию ты вызываешь у всех, кто общается с тобой. А если бы ты был голоден и не мог ни поесть, ни поговорить, ты бы устроил истерику похуже, чем маленький ребенок.

Я сделал вид, будто проигнорировал ее, – чего, мать ее, конечно, не мог сделать, – вытащил кое-что из ящика стола, поднял это и покачал.

– Ма сделала это для тебя.

Шах и мат.

Эмери

Я узнала неоново-розовый контейнер, как только увидела его. Волна тоски по дому захлестнула меня, словно землетрясение.

Мои пальцы дернулись от желания вырвать подарок из пальцев Нэша и заявить, что он мой.

Я действовала хладнокровно.

– Ты видел Бетти в выходные?

– Мы это уже обсуждали. Я вижу ее практически каждые выходные.

Он в два шага сократил дистанцию между нами. Я отпустила футболку, оставив мятую ткань прямо над пупком. Когда он положил пластиковый контейнер мне в ладони, я ухватилась за него, как коала, вцепившаяся в эвкалиптовое дерево. Вот только мое дерево было женщиной весом сто сорок фунтов и ростом в пять футов два дюйма, с седеющими волосами и карими глазами, как у Нэша.

– У тебя глаза твоей мамы.

Слова слетели с губ раньше, чем я успела прикусить язык. Случайное огнестрельное ранение в живот, произведенное из собственного оружия. Смущение в сочетании с невероятной болью. Я произнесла магические слова и осмотрела себя в поисках раны.

«Ничего. Только раны внутри, идиотка. Из-за таких, как ты, на оружии делают предохранители».

Карие глаза изучали меня и втягивали в свой водоворот. Я отказывалась отвести взгляд или объясниться. Нарушить молчание было равносильно проигрышу, поэтому я страдала молча. Не мазохистка. Просто упрямица.

«Почему быть рядом с тобой всегда означает проигрыш, Нэш?»

– Я знаю, учитывая, что они мои, – он отбросил мои слова, как питчер высшей лиги, а я не могла понять, почему мы помнили их. – Ма испекла это вчера. – Нэш снова привлек мое внимание к контейнеру, который я отказывалась выпускать из рук. – Белый шоколад с макадамией. Твой любимый.

– Я больше люблю сникердудлы.

– Лгунья. Сникердудлы тебе нравятся меньше всего, – он посмотрел на меня так, как смотрят на плачущих младенцев. Раздражение, скрытое за терпеливой улыбкой, – ты симулировала аллергию на корицу, чтобы мама вместо них готовила только белый шоколад с макадамией.

– Пока она не сказала мне, что кладет корицу и в чипсы с белым шоколадом. – Я пнула ногой сверток из скатерти на ковре, откапывая этот эпизод из глубин памяти, пусть даже это был эпизод с участием моего самого нелюбимого Прескотта. – Секретный ингредиент Бетти для каждого чертова блюда, которое она готовит.

– Она заставила тебя смотреть, как мы едим печенье с белым шоколадом и макадамией, тогда как ты ела сникердудлы. – Нэш прислонился к косяку, скрестив лодыжки. Его брюки натянулись вокруг бедер. Но. Я. Не. Буду. Пялиться. – Десять лет прошло, а ты так и не усвоила урок, лгунья, так ведь?

Я не хотела предаваться воспоминаниям с ним. Это слишком близко подходило к черте, которую я бы не стала пересекать, – к тому, чтобы зацикливаться на лучших временах. Забудь прошлое, и оно не будет преследовать тебя. Это значило забыть и хорошие моменты тоже.

– Я не приму еду от тебя.

Еще одна ложь.

Бетти складывала пластиковую посуду в шкаф у раковины. Я украла несколько контейнеров и перекрасила их в черный с сиреневым с северным сиянием и белыми звездами в форме магических слов.

Я хотела не только еду, но и контейнер.

– Это не от меня. – Северно-каролинский акцент Нэша стал явственнее, когда он скрестил руки на груди. – Это от мамы. Ты серьезно откажешься от маминого подарка? Она готовила их несколько часов.

Нерешительность терзала меня, пока я не выдохнула и не отступила от него. Мои дрожащие руки поднялись, протягивая ему контейнер.

«Если он возьмет его, вам лучше разжаться, пальцы. Не позорьте меня».

Нэш посмотрел на контейнер, не спеша изучив то, как вцепились в него мои пальцы.

– Прекрати. – Резко. Хрипло. Громко. Команда, которую я прочувствовала и тем, что на плечах, и тем, что ниже талии. – Просто прекрати.

– Что?

– Это. – Он повел рукой, как будто имея в виду всю меня. Все мое существование. – Тебе повезло, что у гордости нет оружия, потому что твоя убила бы тебя, если бы могла. Прекрати смущаться. Нуждаться в помощи не стыдно. Быть бедным не стыдно. Ничего из этого не стыдно.

От его слов я отшатнулась на дюйм, зная, что он прав, но не желая обсуждать это. Он безжалостно продолжил:

– Знаешь, почему я называю тебя Тигром?

Нет, но у меня была неплохая догадка. Статуя Диониса верхом на тигре занимала все фойе в поместье Уинтропов. Вирджиния гладила тигра каждый раз, проходя мимо него. Прямо по яремной вене.

– Потому что Дионис оседлал тигра. – Я дернула плечом. Протянутый контейнер остановил неловкое движение.

– Нет. – Нэш толкнул контейнер, пока он не уперся мне в грудь, все еще зажатый между моими ладонями. – Потому что тигра нельзя приручить. Тигр правит джунглями, и только бог может боготворить тигра, как должно. Твоя мать – некультурная идиотка, принимавшая тигра за пантеру. – Его язвительный смех, когда он склонился ближе, заиграл на моих губах, как конфета. – Дионис не ездит верхом на тигре. Он ездит верхом на пантере. А тигр – его священное животное.

А боги поклонялись священным животным. Вот почему я выбрала никнеймом Дургу. Богиня, известная как Недоступная. Непобедимая.

Ее священное животное – тигр, а я хотела почувствовать себя священной.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила я, надеясь, что Нэш даст мне ответ, который заставит меня ненавидеть его еще сильнее. Я вцепилась в контейнер, единственное, что нас разделяло.

Его дыхание овевало мои щеки.

На самом деле это звучало чертовски мило.

– Я хочу сказать, ешь печенье, Тигр.

Глава 34

Эмери

«Суададе.

Спектрометр.

Танатофобия».

Бесполезные слова.

Ничто не могло заглушить мою растерянность.

– Нам нужна фокальная точка! – Я помахала телефоном, где было открыто фото гигантского абстрактного чудовища, на которое у нас не было бюджета.

Это стало моим последним рубежом, на котором я готова была умереть.

Мне суждено было погибнуть от равнодушия Шантильи, а мое надгробие станет проклятой фокальной точкой.

Ида Мари, сжав губы, переводила взгляд между нами. Каждые десять секунд она сглатывала слюну.

Она согласилась со мной. Так же как и Кайден, и Ханна… но они также соглашались и с Шантильей – у нас не было ресурса в бюджете.

– Разговор окончен. – Шантилья закрыла блокнот и сунула его в стол Кайдена.

Я вскочила с кресла.

– Фокальная точка должна быть, – сказала я, задаваясь вопросом, почему это вообще меня заботит. Все мы умрем в конце концов, и ничто из этого не будет иметь значения.

«Ты – пыль. Маленькая и плотная, обреченная на то, чтобы исчезнуть».

– У нас на это нет денег в бюджете! – Шантилья вскинула обе руки вверх. – И даже если бы были, мы на это не пойдем. Это все бесполезно. Мистеру Прескотту плевать на эту стройку. Ты вроде как дружишь с ним, – она выплюнула эти слова так, будто не была уверена, смущается она или испытывает отвращение. – Разве ты не видишь этого?

Если говорить медленно, поможет ли это Шантилье понять?

Мне стало вдруг любопытно, чью сторону выбрал бы Нэш, если бы был тут. Скорее всего, Шантильи. Его приоритеты были направлены на строительство в Сингапуре. Даже сейчас он ушел в пентхаус, чтобы просмотреть с Делайлой предложения.

– Может, ему и все равно, но мне – нет, – я ткнула в грудь пальцем. Было больно, но больно мне было от всего.

– Почему?

Она могла бы отправить меня в Гуантанамо, но я все равно не сказала бы ей. Не тогда, когда это означало признать, как хорошо я знала Нэша и Прескоттов.

– Потому что, – начала я, на ходу выдумывая ложь, – это место – моя первая работа, она пойдет во все наши дизайнерские портфолио, и это должно иметь значение независимо ни от чего, потому что это нам должно быть не все равно. Почему не все равно только мне?

Охрана прервала наш спор, войдя с подносами еды из «Чипотле». Мой взгляд метнулся к двери, но я знала, что Нэша там не будет. Я не чувствовала его присутствия. Никакого спертого воздуха. Никакого жара. Ничего.

Гигантские порции курицы, стейков и барбакоа заняли большую часть скатерти, разложенной Шантильей, поэтому Кайден расстелил еще одну рядом. Я помогла охранникам разложить контейнеры с лепешками, сыром, рисом, фасолью, гуакамоле и сальсой, но ничего не взяла.

Все выглядело аппетитно.

Пахло еще лучше.

Я не ела весь день, и если мы продолжим работать до ночи, столовая будет закрыта к тому моменту, как мы закончим.

Логика велела мне есть.

Мое тело велело мне есть.

Даже Ида Мари повернулась ко мне и велела есть.

Мое сердце отказывалось.

Тот же самый тупой орган толкнулся у меня в груди, когда в коридоре звякнул лифт. Вот почему ребра образуют вокруг сердца клетку: это дикое животное, а диким животным нельзя доверять.

Если мои коллеги считали, что у меня серьезное расстройство пищевого поведения, никто из них не потрудился предложить мне обратиться за помощью. Они принялись за еду, наполняя свои тарелки слоями. Я чертовски им завидовала.

Испытывая благодарность за то, что не поддалась искушению, я вытащила блокнот для набросков и принялась рисовать, зная, что рисунок стопроцентно окажется на дне мусорной корзины.

– Вы уверены, что это от Нэша? – И да Мари нахмурилась на еду, глядя на бобы так, будто они могли быть отравлены. – Не похоже, чтобы он сделал подобное для кого бы то ни было, кроме, может быть… – Она смолкла, но все поняли, что она хотела сказать.

Кого бы то ни было, кроме Эмери.

Пропасть стала глубже. Я стояла, застряв на одной стороне каньона, тогда как Кайден, Ханна, Ида Мари и Шантилья стояли на другой. Одна Шантилья отказывалась принимать это. Она бы перебежала ко мне по натянутому канату, если бы могла.

Она сморщила нос и покачала головой.

– Не будь смешной, Ида Мари. Это точно для нас. Я работала допоздна. Переработала много лишних часов. – Она положила на свою лепешку побольше мяса. И. Я. Так. Завидовала. – Я заслужила это… и холодильник. Бесспорно. Плюс, я думаю, что на самом деле ему нравлюсь. Я заметила, как он пялился на меня этим утром.

– Могу вас заверить, вы мне не нравитесь. Вы напоминаете мне собаку, которая умоляет незнакомца погладить ее, а что касается сексуальных извращений, скотоложество – это не мое. – Нэш прислонился бедром к дверному косяку, глядя на меня сверху вниз, не обращая ни малейшего внимания на Шантилью. – Я пялился на Эмери. Вы все время мешали.

Мое сердце екнуло, прежде чем вернуться к своему обычному ритму. Повисло неловкое молчание, поскольку большинство неправильно истолковали слова Нэша. Я уже пять минут сидела, опустив голову и глядя на печенье с макадамией и белым шоколадом, которые он насыпал в мой рюкзак, когда я не видела.

Во-первых, он был прав, я их обожала. Все, кто меня знал, знали это. Это не было государственной тайной.

Во-вторых, я не могла вернуть их, не привлекая внимания к тому, что Нэш зациклен на том, чтобы накормить меня. Печенья все еще лежали на дне рюкзака, дразня меня каждый раз, как я вынимала угольные карандаши.

В-третьих, я надеялась, он никогда не узнает, что я съела те, которые он дал мне в пластиковом контейнере несколько дней назад.

Щеки Иды Мари порозовели из-за меня. Она похлопала меня по плечу и протянула мне бумажную тарелку.

– Ты уверена, что не голодна? – Ее широко распахнутые глаза избегали Нэша. – Тут так много еды. Кому-то придется забрать остатки домой.

Нэш одобрил наш 3D-проект с минимальными правками, это означало, что пол, шкафы и отделка уже были установлены, а вскоре будет заказана и расставлена мебель. Это также означало, что сегодня я закончу еще позже. Столовая к тому моменту будет закрыта.

«Перестань позволять гордости разъедать здравомыслие, Эмери. Нэш прав. Принимать помощь нормально. Это не сделает тебя менее достойным человеком. Мэгги позволяет тебе шить пальто для нее и детей. Ты позволила Риду устроить себя на работу. Ты никогда не останавливалась перед тем, чтобы получить еду в столовой. Это начинает выглядеть так, будто тебе трудно принимать помощь только от Нэша».

Ободряющая речь ничего не дала.

Я скорее шагну в медвежий капкан, чем приму помощь Нэша. Потому что я предпочитала, чтобы он оставался жесток. По крайней мере, так я знаю, чего ожидать.

– Я в порядке, – я вынула ластик из своего рюкзака, – у меня сегодня планы на ужин.

В столовой, если повезет.

Нэш прищурился. Я облажалась, когда ради Бена решила оставаться вежливой, потому что всякий раз, как я не спорила с Нэшем, мне становилось все более и более комфортно оправдывать нашу близость.

Это никак не повлияло на мою тягу к нему. Он по-прежнему выглядел, как ответ на мольбы одиноких женщин, и я все еще помнила его пальцы внутри себя и мои губы, обхватывающие его член, и эти воспоминания согревали меня ночью.

– Эмери, – Нэш указал подбородком на коридор. Он умудрился превратить мое имя в требование. Как только мы дошли до лифтов, он быстро заговорил: – Ты не ошибаешься, я – не хороший человек. Я не делаю ничего хорошего. Если я и придержу дверь открытой для тебя, то только для того, чтобы взглянуть на твою задницу. Если я делаю тебе одолжение, то лишь потому, что ожидаю того же взамен. Если я тебя кормлю, то только потому, что предпочитаю иметь дело с твоей тощей задницей, чем с гневом мамы. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше.

Но в этих словах не было ничего особенного. Беззубый хаски, грызущий любимую игрушку. Казалось, ему было неловко от идеи накормить меня, и я едва не рассмеялась. Копнуть глубже, и все, что он делает, – бросает деньги на мои проблемы со своим фирменным упорством.

Полная противоположность младшему брату, который обычно угощал меня обедом за свой счет так, что мне не казалось, будто я принадлежу ему, и он никогда не заставлял меня чувствовать, будто принятие его щедрости будет стоить мне души.

Медленно покачав головой, я выиграла время, чтобы сформулировать адекватный ответ.

– Мой отказ принимать твою еду – это не отвращение к добрым жестам, все это связано с тем фактом, что мне не нужны твои сотни долларов на питание, дорогой лосось или еда навынос весом в сорок восемь унций, которая может прокормить десять семей, – мои обутые в конверсы ноги шагнули ближе к его мокасинам от Сальваторе Феррагамо, – деньги не решают всех проблем, включая мои. Иногда я не узнаю тебя, Нэш. Это тебя не пугает?

Я поразила его.

Молния прямо в пустую полость, где должно было быть сердце.

Старый Нэш когда-то оставался без еды, чтобы избалованная Уинтроп могла пообедать. Он никогда не просил о благодарности, никогда не стыдил меня моей дрянной матерью и никогда не заставлял меня принимать его благотворительность.

Он оставлял мне записки, потому что мой тоскующий взгляд следил за записками Бетти всякий раз, как Рид, бегло взглянув, выбрасывал их. Однажды я даже вынула одну из мусорки, принесла домой и представляла себе, будто Бетти – моя мама и она написала эти слова для меня.

Нэш застукал меня, когда я прятала ее под скамейкой в центре лабиринта – параноидальная Вирджиния нашла бы записку и разорвала бы ее пополам. Опершись о железную лопату своего отца, он посмотрел в мое виноватое лицо и протянул руку в перчатке.

Мои дрожащие пальцы уронили записку ему на ладонь. Я молилась, чтобы он не выбросил ее. Вместо этого он одарил меня взглядом, которого я не поняла, и сказал, что щель под статуей Геры – лучшее место для тайника.

Если бы этот Нэш подошел ко мне сейчас с коричневым бумажным пакетом и запиской, написанной им, я бы с улыбкой на лице проглотила бутерброд с арахисовым маслом и желе и перечитывала бы записку снова и снова, пока та не запечатлелась бы в моей душе.

Все это было завязано на гордости, но также это имело отношение и к чувству самосохранения.

Я отказывалась портить свои воспоминания о Нэше.

Его телефон зазвонил, выручив нас обоих. Иначе кто знает, до чего он дошел бы в своем стремлении накормить меня? Он пробормотал что-то о Сингапуре и оставил меня рисовать, пока остальные ели. Через час он так и не вернулся, но все остальные присоединились ко мне в создании макетов.

– Что он тебе сказал? – Руки Иды Мари летали над ее блокнотом. Она в восьмой раз расспрашивала меня о моем очередном споре с Нэшем. Вот только она не знала, что это был спор.

К тому же прошло столько времени, а мы уже некоторое время не спорили друг с другом. Если подумать, последний раз мы спорили в столовой. Или когда я выплюнула бутерброд ему на ногу, если это считается, а это не считалось, потому что:

А. С моей стороны это явно был не умный поступок.

Б. Меня смущало то, что я вытащила бутерброд из мусорного ведра и съела его.

Тайна, которую я унесу с собой в могилу.

И лучше, если на моем гробе будет висячий замок.

«Кого ты пытаешься обмануть? Ты споришь с ним каждый раз, когда он пытается накормить тебя».

– Я уже сказала. По сути, он велел мне больше не выходить за рамки, – солгала я.

В некотором роде.

Была ли это ложь?

Он постоянно кричал об этом своим взглядом, и я была практически уверена, что он это сказал. Я даже не помнила, о чем был спор. Лишь то, что выглядел он так, будто хотел перекинуть меня через колено и преподать мне урок, и мое тело было не против такой перспективы.

Ида Мари передала мне угольный карандаш 4B, чтобы ладонь не оставалась пустой. Я держала карандаш расслабленно, наклоняя его, когда накладывала тени. Шантилья поручила нам набросать макеты эксклюзивных произведений искусства, которые будут размещены в люксах верхнего уровня.

Никто из нас не был известным художником, но она потратила смехотворную сумму из бюджета на импорт бамбуковых панелей из Китая, отчего мне хотелось выбить ей зубы и вставить их щербатому ротвейлеру, который околачивался вокруг палаточного городка Мэгги.

«Мэг», – поправила я.

Она любила меня за то, что я отдавала Стелле свою булочку, и за нашу обоюдную одержимость фресками. Если бы она знала, что я думаю о прозвище, которое дал ей Нэш, она, вероятно, отказалась бы от дополнительных часов сна по выходным и запретила бы мне сидеть со Стеллой и Харланом. Не то чтобы палаточный городок представлял какую-то опасность, но настоящие матери беспокоились о своих детях.

Вирджиния никогда не беспокоилась обо мне.

Я поменяла 4B на 9B, чтобы раскрасить средний палец.

Ида Мари отложила свой набросок и сморщила нос, глядя на него.

– Это ужасно. – Она вздохнула, разорвала лист из скетчбука, смяла его и начала снова. Между нами громоздилась гора выброшенных набросков, словно забытая игра в дженгу. – Просто Нэш Прескотт смотрит на тебя так, что…

Шантилья подошла к нам.

– Как он на нее смотрит?

– Как будто он разочарован во всем дизайнерском отделе, – солгала Ида Мари. – За превышение бюджета на мебель, которую мы заказали. Эмери выбирала ковры.

Я прикусила язык прежде, чем выпалила, что ковры были с распродажи и бюджет превысили все, кроме меня. Мы обе знали, что у Шантильи нос как у акулы и она вынюхивала все обо мне и Нэше, как акула ищет кровь.

– Нэш прав. – Шантилья расправила скомканный набросок Иды Мари, закатила глаза, снова скомкала его и выбросила в мусорное ведро, прежде чем снова обратить внимание на меня. – Не позорь меня. У тебя, может, и протекция Делайлы Лоуэлл, но как исполнительный директор мистер Прескотт выше ее по должности.

– Сэр, есть, сэр. – Я издевательски отдала честь. Если она хотела относиться к компании Нэша, как будто это военное учреждение, я изо всех сил буду потакать ей, но заставлю ее чувствовать себя нелепо.

– Я серьезно, Эмери. – Она пошла к позвавшему ее К ай ден у.

– Она ненавидит тебя. – Бессмысленное замечание Иды Мари повисло между нами. Нож с тупым лезвием. – Вражда с ней не поможет.

– Я знаю, но мне не хватает контроля, чтобы остановиться. Она возненавидела меня еще до того, как я с ней заговорила, а я не люблю хамов.

– Она ненавидит тебя лишь потому, что ты знаешь Делайлу Лоуэлл, а Шантилья уже три года пытается пробиться наверх по пищевой цепочке. Кстати, откуда ты знаешь Делайлу?

Я вырвала из блокнота свой набросок среднего пальца, гордо положила его на журнальный столик и вернулась к другому наброску, который начала ранее.

– Я не знаю ее. Я видела ее раньше, но на самом деле я никогда не встречалась с ней официально. Она просто подруга моего друга.

– Красавчик?

– Почти женатый.

Я игнорировала сообщения и звонки Рида, потому что у меня не было для него никаких слов, кроме как: «Не делай этого». Я никогда не понимала Рида и Бэзил. У них не было ничего общего, кроме цвета волос.

Ида Мари заглянула в мой альбом и издала:

– О-о-о-о-о. Определенно красавчик.

Я взглянула на свой рисунок, боясь, что случайно нарисовала Рида или, что еще хуже, Нэша. Вместо этого на меня смотрел контур лица другого мужчины. Его визитка все еще горела у меня в кармане. Надпись – «Комиссия по ценным бумагам и биржам США» – будоражила меня всякий раз, как я смотрела на нее.

Я чуть не подавилась, когда поняла, откуда его знаю.

Брендон Ву вошел в мою жизнь в тот день, когда она развалилась.

Глава 35

Эмери, 18;

Нэш, 28

Эмери

Казалось, плохие вещи случаются, когда мир выглядит лучше всего. Красные клены, которыми гордились жители Истриджа, начали опадать. Сангвинические листья окрашивали город в яркие оттенки. В этот сезон Истридж мог бы служить съемочной площадкой, но мы никогда не были слишком любезны к незнакомцам, особенно голливудским.

Температура колебалась где-то между свитером и узкими джинсами с топом на бретельках, поэтому я выбрала футболку с надписью «Укиё-э» и свои черные джинсы в обтяжку. Вирджиния взбесилась бы, если бы увидела меня, но в последнее время она вела себя очень странно, так что я, вероятно, вылетела у нее из головы. Я вернулась из продуктового с пакетом чипсов в руке, протестом на лице и черной маминой кредиткой в заднем кармане джинсов. От мысли о том, что Вирджиния поймает меня, дрожали руки и ноги. Я приветствовала эту дрожь, она означала, что что-то сдвинулось, пошатнулось, изменилось.

Строгий приказ прислуге конфисковывать у меня любые перекусы был проигнорирован, когда я открыла дверь дюжине незнакомцев. Я узнала их ветровки из фильмов, жирные желтые буквы «ФБР» на спине.

У некоторых красовалась надпись «Комиссия по ценным бумагам и биржам», и, живя в городе грешников, я знала и эти буквы. Только никогда не ожидала увидеть их в своем доме. Доме, которым владел отец. Безупречно чистый, во всем хороший парень Гидеон Уинтроп.

Должно быть, это была ошибка.

Люди входили в папин кабинет и выходили оттуда, держа документы и файлы, несколько картин и его ноут. Даже деревянные часы, которые я сделала для него: с кривыми краями и неумелой гравировкой – о ни забрали и их.

Мой взгляд искал и не нашел папу… или Вирджинию. Я позже узнала, что следователи не нашли ничего конкретного, папа не был арестован, но было найдено очень много незначительных косвенных улик, чтобы начать очень официальное, очень публичное расследование. Когда вскоре после этого папина компания распалась, это с успехом можно было бы считать признанием вины.

Но в тот момент меня не волновало будущее. Паника заставила меня бежать.

Никто не остановил меня, когда я выскочила через черный ход и побежала к коттеджу Прескоттов.

Дом выглядел заброшенным, потом я вспомнила, что Бетти уехала с Хэнком на ежегодную встречу с врачом, Нэш уже не жил тут, а Рид уехал с Бэзил на весь день на экскурсию по университету Дьюка. Отсюда мне не слышно было агентов в доме. Закрыв глаза, я могла убедить себя, что их не существует.

Ключ в моем кармане искушал меня. Я могла открыть дверь, но я не хотела впутывать Прескоттов в дела, которые не имели к ним никакого отношения. И мысль о том, чтобы посмотреть им в глаза, ужасала меня. Только не тогда, когда никто из нас уже не будет прежним.

Итак, я сложила руки на груди перед коттеджем, отказываясь пересекать невидимую черту за этим нелепым, наполовину черным, наполовину синим почтовым ящиком. Даже когда кто-то подошел и встал рядом со мной, глядя на крошечный домик.

Не помню, как долго молчание висело в воздухе, прежде чем он спросил:

– У вас есть ключ?

– Нет, – солгала я, отказываясь смотреть на него, потому что, посмотрев, сделала бы все еще более реальным, чем оно уже было.

Это была не я. Я была не из тех, кто стоит сложа руки, пока мой мир рушится вокруг меня. Я была из тех, кто сопротивляется, вгрызаясь в ту плоть, за которую могла ухватиться, ныряя головой вперед в любую пропасть, которая могла меня поглотить.

Но я знала – что бы я ни сделала сегодня, это будет преследовать меня до конца дней. Что-то в этот момент казалось решающим. Чихни я невпопад, и возникнет эффект бабочки. Я должна была действовать умно. Ради себя. Ради Прескоттов.

Мне хотелось войти туда, обнять Бетти и Хэнка, сесть рядом с Ридом на свободное место в столовой, которое Хэнк отвел специально для меня, и в последний раз попросить добавку курицы с клецками. Вот только это был не день праздника, и я поняла, что упустила свой шанс, как только услышала приближение этого человека. Кроме того, это был тот редкий день, когда коттедж стоял пустой.

Это само по себе было дурным знамением.

Незнакомец засунул руки в карманы.

– Препятствовать федеральному расследованию незаконно. – У него был молодой голос, но я отказывалась смотреть ему в лицо.

– Быть мудаком, вот что должно быть незаконно, – это соскочило с языка раньше, чем я успела прикусить язык.

Он засмеялся тем смехом, который рождается в животе и сотрясает все тело, оставляя за собой тепло.

– Так и должно быть, но это не так. Я рад, потому что не создан для тюрьмы. А вы?

Нет. Так же, как и Прескотты, хотя они вроде не собирались отправляться в тюрьму. Даже Нэш, которого я ненавидела за то, что он переспал со мной и вел себя после этого, как последний придурок.

– Я не собираюсь в тюрьму. – Я пнула расшатанный кирпич на дорожке к дому.

Он чуть шевельнулся, но остался неподвижной скалой, напомнив мне, что нужно взять себя в руки и остановить это безумие, чтобы оно не коснулось Рида и его семьи.

– Прескотты не имеют к этому никакого отношения. Я даже не знаю, к чему этому, но тут живет семья, которая ни в чем не замешана и не заслуживает того, чтобы в их вещах копались и обыскивали.

– Кто живет тут, мисс Уинтроп?

«Лжец, – хотели кричать мои губы. – Ты уже знаешь, ты, змея».

Магические слова не могли исправить этого, но я все равно пробормотала одно.

«Кверенсия.

Существительное.

Место, в котором чувствуешь себя в безопасности. Место, из которого черпаешь силу или стойкость». Коттедж Прескоттов был моим местом силы.

– Кто живет в этом коттедже, мисс Уинтроп? – повторил он.

– Вы не знаете?

– Знаю. Хочу, чтобы вы это сказали.

– Прескотты.

– Нет, Эмери, – мое имя скатилось с его губ так естественно, как будто мы были друзьями. «Грязная змея», – их имена.

Не змея.

Огненный змей.

Это напомнило мне «Книгу чисел», историю, которую рассказывали некоторые няни, чтобы напугать нас и заставить вести себя прилично. Бог послал огненных змеев, чтобы наказать людей за то, что они выступали против него. Моисей создал Нехуштан для защиты от них. Посох в форме креста, который обвил медный змей.

Мои руки чесались взять его и использовать как оружие против мира. Оружие против него.

Вместо этого я прошептала их имена:

– Бетти. Хэнк. Рид. Нэш.

Может, не он был змеей.

Может, змеей была я.

Слабая, выросшая в неволе, не предназначенная для жизни в дикой природе.

– Расскажите мне о Нэше, – сказал он.

– Зачем?

– То, как вы произносите его имя…

– Это не ваше дело. – Яд скользнул по моему горлу. Если бы я была змеей, я бы отравила этого человека до того, как он прикоснется к моим Прескоттам. – Он тут больше не живет. Только Бетти, Хэнк и Рид. И прежде чем вы обвините их в чем бы то ни было, Рид просто подросток, а Бетти и Хэнк – хорошие люди.

– А Нэш? Он хороший человек?

Я обдумала это и поняла, что не знаю. Как бы я ни хотела сказать нет, я не могла. Не потому, что хотела защитить его, но потому, что действия Нэша всегда противоречили его словам. Я не считала его плохим человеком.

Он не был вежлив.

Он не был мил.

Записи, которые, вероятно, просматривали агенты, доказывали это.

Кроме того, Рид никогда не говорил об этом, но я считала, что Нэш через что-то прошел, а каждый человек заслуживает второго шанса.

Это не значило, что боль той ночи исчезла. Это не значило, что мои щеки перестали краснеть каждый раз, когда я думала о нем. Но это был приятный румянец. Такой, каким вспыхивают твои щеки, когда ты узнаешь секрет, который слишком хорош, чтобы держать его при себе.

Я слишком долго не отвечала, а когда повернулась направо, незнакомец уже ушел. Я развернулась и остановилась, услышав, как в лабиринте падает дерево. Подавив любопытство, я побежала по тропинке к дому как раз вовремя, чтобы заметить профиль мужчины, прежде чем он скользнул в мой дом через заднюю дверь.

То же лицо смотрело на меня с листа моего скетчбука.

Брендон Ву.

Глава 36

Настоящее

Эмери

Я должна была воспринять сегодняшнее беззвездное небо как предупреждение.

Ничего хорошего не случается в такие ночи.

Я распахнула дверь вестибюля отеля и уставилась в небо, перебирая тайны, которые могла ему предложить.

Тайна номер один: я могу прослезиться, если пойду в столовую и обнаружу, что она закрыта, затем я отравлю Шантилью за то, что заставила нас работать допоздна без сверхурочных.

Тайна номер два: когда прошлой ночью Бен заставил меня кончить, я громко выкрикивала имя Нэша. Ты представить себе не можешь, какой страх наполнил мою кровь, когда я выглянула из гардеробной, чтобы убедиться, что меня никто не слышал.

Тайна номер три: я стащила пакет кукурузных чипсов и холодную содовую из холодильника, когда сегодня все ушли на обед, а Делайла спустилась к Нэшу подписать несколько бумаг. Я спрятала пустой пакет и банку под подушками дивана, когда он вернулся раньше, чем я ожидала.

Шантилья села прямо на банку, и все тут же смолкли, решив, что она пукнула. Я ничего не сказала, даже когда она покраснела и взглянула на Нэша так, будто он должен был облачиться в рыцарскую броню и спасти ее.

Делает ли это меня драконом, а Шантилью – принцессой этой истории? Если тебя это утешит, она вступила бы в «лигу Белоснежек», а ты знаешь, как я к этому отношусь.

Вот. Достаточно ли тебе трех секретов, беззвездное небо? Ты пощадишь меня сегодня?

– Ждешь, когда небо рухнет, Уинтроп? Это случится, только если ты решишь вести себя нормально.

Мои ноги дернулись при звуке протяжного голоса Нэша. Я постаралась скрыть свою реакцию, выдохнув так, будто пробежала марафон за секунду. Мое отрывистое сердцебиение достигло пика, прежде чем оборваться.

– Преследовать меня бессмысленно, – я дала небу еще пятнадцать секунд, прежде чем ответить: падающая звезда, комета, что угодно – прежде чем опустила голову и пошла, – я никогда не приму твои двойные порции. Можешь уже прекратить.

Мне не нужно было смотреть на него, чтобы знать – уголки его губ приподнялись, когда мой живот заурчал. Громко.

– Хм-м-м… – Нэш подстроился под мой шаг. – Ты действительно хочешь пойти в столовую одна, в темноте, чтобы вернуться после того, как выяснишь, что она закрыта?

«Перевод: неужели ты настолько упряма?» Я приподняла плечо в недоуменном пожатии и катапультировалась на рекордной скорости.

– Не стану пенять на зеркало, если оно чертовски право.

– Поговорка звучит не так. – Рука Нэша метнулась и остановила меня, когда из-за поворота выскочила машина.

Мое сердце колотилось в груди, мешая мне возразить, когда он поменялся со мной местами, чтобы идти ближе к дороге.

Когда я, наконец, пришла в себя, я поняла, что мне следовало бы поблагодарить его. Вместо этого я продолжила свою стремительную прогулку.

– Не стоит пенять на зеркало, если сам урод.

– И не так. – Он сунул руки в карманы брюк. Мы ждали сигнала светофора. – Кстати, я тебя не преследую. Я – волонтер этой столовой. Более того, в основном я спонсирую ее.

– Мы оба знаем, что столовая закрыта. Сейчас… – Я схватила Нэша за руку, чтобы взглянуть на часы, но бешеный ритм его пульса под моими пальцами отвлек меня. Определенно, это был необдуманный поступок. – Эм-м-м.

– Десять сорок шесть.

Я вполне могла умереть, глядя, как он веселится, так что я уставилась на небо. Мы все еще ждали светофор. Я поделилась с тобой тайнами. Ты послало мне Нэша. Что за дела, чувак?

– Верно. – Я опустила голову. – Десять сорок шесть.

– Если ты знаешь, что столовая закрыта, почему ты идешь туда?

– Надежда, юный кузнечик. – Я завернула за угол дома, примыкающего к столовой, вспоминая записку, где он рассказывал, как просил Бетти найти его надежду. Нашел ли он ее? – Эта хрень меня воодушевляет.

– Как волшебные слова?

Я остановилась и сдалась, принявшись изучать его лицо с энтузиазмом отличницы. Он выглядел довольным собой. Чрезвычайно уверенный в том, что нашел точку давления на меня. Настоящими точками давления были вопросы, готовые сорваться с моих губ.

Самый важный из них – почему ты вообще стремишься накормить меня?

Я прикусила язык.

– Что ты знаешь о магических словах?

– Что ты выглядишь дерьмово, когда бормочешь их во время встреч с поставщиками. – Его рука легла мне на живот, когда мимо нас по перекрестку промчалась машина. Пресс напрягся от его прикосновения, футболка показалась вдруг слишком тонкой. Тогда как он, казалось, вовсе ничего не заметил. – Люди пялятся на меня и задаются вопросом, какого хрена я нанял лунатика в рваных джинсах и «неведомых» футболках.

– Я не надевала «неведомую» футболку с тех пор, как…

Он изогнул бровь.

– С каких пор?

– Есть ли смысл продолжать этот разговор, или мы можем поесть… Стоп. Ты давишь на меня. – Я уперлась кулаками в бедра. Я подняла голову, сердито уставившись на Нэша. – Если ты думаешь, будто можешь вести незаметный ниндзя-допрос и таким образом впихнуть в меня еду, то ты такой же чокнутый, каким был.

– Не важно. – Он махнул рукой, указывая через дорогу. – Столовая закрыта. Свет выключен. Если только…

Ты ненавидишь меня, да, беззвездная ночь?

– Если только? – Я поджала пальцы на ногах, зная, что возненавижу любой его ответ.

– Если только ты не тот, кто жертвует чертову прорву денег, и у тебя нет ключа от этого места.

– Это звучит подозрительно, как подстава. – Я отступила на шаг, лишь сейчас осознав, как близко мы стояли. – Или еще хуже, как услуга.

– Да ладно, Тигр. – Его челюсть дернулась, взгляд метнулся вверх, так что я задалась вопросом, не разговаривает ли он с небом тоже. – Дай себе передышку.

– Только если ты скажешь, почему называешь меня Тигром. – Я приподнялась на цыпочки, гадая, что еще я могла бы выведать у него. Нэш чах над своими айнами, как Кардашьяны над машинами. Переживет, если раскроет несколько. – Никакого дерьма. И никаких размытых ответов, вроде тех, что ты давал на днях.

Он провел по нижней губе подушечкой большого пальца.

– Я скажу тебе, и ты вой дешь?

– Вот так просто.

Его проклятие заставило меня перекатиться на пятки.

– Это не просто.

Рубашка на пуговицах натянулась, когда он сунул руки глубоко в карманы брюк. Под рубашкой он был твердый как камень, мне стало любопытно, не треснет ли рубашка по швам. Он так сильно напоминал мне статую Сизифа, которую я нашла. Мне почти не терпелось показать ее ему, но я вспомнила, что позвонила в галерею и попросила вместо этого Сизифа забронировать Сизифа Поверженного.

Его взгляд опустился на мой живот, который издал намек на урчание.

– Хорошо. – Он провел рукой по волосам один раз. Жест, значение которого я так и не поняла.

– Реальное объяснение, – предупредила я. – Будь честен.

Ожидать его ответа было все равно что дочитать книгу и узнать, что следующий том выйдет лишь через год.

– Помнишь, когда я впервые сказал это? – Мускул на его челюсти дернулся, когда он спросил.

– Когда я налетела на тебя во время котильона.

– Да. – Хмурое выражение, появившееся на его лице, могло покорять земли и свергать королей. – После того, как ты врезала коленом по яйцам Эйблу «Маленькому Члену» Картрайту. Дважды. – Он произносил слова так, как устанавливают взрывные устройства. Без угрызений совести.

Я нажала на кнопку перехода сильнее, чем было нужно.

– Хорошее было время.

– Я сказал это потому, что ты свирепая. – Нэш прикоснулся к моему локтю, пока я не обернулась к нему и не посмотрела в глаза. – Ты вышла из комнаты и выглядела, как воин, готовый уничтожить все, что встанет у тебя на пути, включая меня и Рида.

Некоторые люди хорошо воспринимают критику, другие – комплименты. Я подпадала под третью категорию – ни то, ни другое. В основном потому, что я мало с кем разговаривала, и еще меньше меня заботило чье-то мнение обо мне.

От этого принять комплимент Нэша было сложнее, чем могло показаться, поскольку он сопровождал скрытую угрозу заманить меня внутрь.

Я сунула руки в карманы, незаметно сжав их там в кулаки.

– Это не оскорбление? – Я едва слышала свои слова за стуком сердца.

– Ни в коем случае.

Сердце затрепетало, как колибри, и оно билось внутри меня, взмахивая крыльями в ритме, за которым я не могла угнаться.

Сердце. Я не могу сейчас разбираться с тобой. Уймись.

Я хотела задать так много вопросов.

Почему ты кормишь меня?

Почему ты зол на весь мир?

Почему ты зол на меня?

Ты в порядке? К то-нибудь задавал тебе этот вопрос с тех пор, как Хэнк умер?

Проглотив это все, я кивнула на противоположную сторону улицы.

– Зеленый свет. – Я нырнула мимо Нэша и первой добралась до двери.

Он мог бы попросить меня подвинуться, вместо этого он перегнулся через меня. Его живот прижался к моей спине. Он потянулся через меня и отпер дверь. Я ринулась внутрь при первой же возможности, пройдя через буфет, подсвечивая себе телефоном, пока не поняла, что везде пусто. Даже пакетов с чипсами не осталось у столика с закусками.

– Твою мать.

Нэш у двери щелкнул выключателем.

– Я сделаю тебе бутерброд на кухне.

– Сделка была «я войду внутрь». А не съем что-нибудь. – Я проследовала за ним на кухню, потому что оставаться в буфете без надзора казалось странным. – Хорошо, что твой адвокат – Делайла, а не ты.

Он проигнорировал меня, вымыл руки и с легкостью вынул все нужные ингредиенты, очевидно, прекрасно зная, что где лежит. Я положила телефон и принялась рассматривать его. Его плавные движения вызывали у меня отвращение. Никто не заслуживал того, чтобы делать бутерброды с грацией профессионального атлета.

Два куска хлеба.

Индейка.

Майонез с чипотле.

Салат.

Смотреть, как он готовит мне еду, казалось нереальным. Очевидно, он уже делал это раньше, но наблюдать за этим было совсем другим делом. Словно ломать четвертую стену.

Нэш был звездным квотербеком, который жил в своей собственной огненной вселенной, и каким-то образом он притянулся к моей, ледяной. Я хотела поделиться своим беззвездным небом и украсть его палящее солнце. Я никогда не понимала этого, но это была моя правда.

«Вот почему счастье не вечно, – подумала я. – Жизнь подкидывает тебе фантазии, а затем дает тебе понять, что они тебе недоступны. Ты проводишь всю оставшуюся жизнь в поисках этих фантазий. Когда понимаешь, что вот они, у тебя под ногами, уже слишком поздно».

Я положила свой телефон на столешницу напротив него, прислонилась к ней и уперлась в нее обеими руками. Когда Нэш добавил в бутерброд слой чеддера со сметаной, моя голова дернулась назад.

Мой любимый бутерброд.

Он помнил.

Мать его, как?

Ни разу он не поднял взгляд на меня. Его внимание к деталям нервировало меня. Он разрезал хлеб по диагонали, положил его на прямоугольную тарелку и поставил на стол рядом со мной. Мои ноги, казалось, ослабели, когда я взглянула на бутерброд.

Я вдруг поняла, что мы знали друг о друге больше, чем готовы были признать.

Узнавать кого-то – все равно что набирать вес. Разбросанные кусочки, оставленные тут и там. А потом осознаешь вдруг, что стал на двадцать фунтов тяжелее, и задаешься вопросом, откуда, черт возьми, все это взялось.

– Что? – спросил он, когда я не притронулась к бутерброд у.

– Хм-м… – Я одернула подол своей футболки.

– Господи, Эмери, выкладывай. – Нэш бросил на меня взгляд, ясно говоривший: «И зачем я прохожу через все это?» – Ты никогда раньше ничего не стеснялась. Не начинай сейчас.

Я выпалила первое, что пришло в голову:

– Тут нет записки…

– Ты серьезно?

– Похоже, что я шучу?

Я ожидала, что он проигнорирует меня, но он покачал головой, взял из ящика стола ручку и бумагу, положил на столешницу. Его язык скользил по губам, пока он писал. Сначала медленно, потом – быстрыми каракулями, которые я боялась, что не смогу прочитать. Он сложил записку и положил ее рядом с бутербродом.

– Не читай сейчас.

– Но…

– Ты хочешь эту записку или нет?

Я затолкала ее в карман раньше, чем он успел отнять.

– Ладно.

Мой живот заурчал. Я посмотрела на бутерброд и поиграла с хлебом.

– Что теперь? – Он сжал губы. Он провел рукой по волосам. Дважды. – Мать твою, просто съешь бутерброд.

Его настойчивость достигла той степени, что я уже не могла противиться ей. Я не понимала его мотивы, но я знала, что он искренне хотел накормить меня, и это давало мне рычаг давления. Вопрос, насколько сильный.

– Если я позволю тебе накормить меня, – начала я не спеша, – я должна попросить две вещи. Услугу и вопрос. Я ожидаю правду.

– На сегодня ты свой лимит исчерпала.

Я вздернула подбородок, бросая ему вызов.

– Нэш.

– Что?

Я уставилась на него. Я надеялась, он видел, насколько я серьезна.

– Пожалуйста.

Он не торопясь изучал меня. Я уже решила, что он отказался от мысли меня накормить, но он взял бутерброд и поднял его передо мной.

– Сначала откуси, потом поговорим.

Кровь прилила к моим щекам. Я наклонилась вперед и надкусила бутерброд, отшатнувшись, когда мои губы мазнули его по пальцу. Я спешно прожевала, не в силах наслаждаться вкусом, когда его взгляд был прикован к моим губам.

– Что за услуга? – спросил он, когда я проглотила.

– Я хочу фокальную точку в отеле.

– Почему?

Показалось, что дверь стала дальше. Я пристально посмотрела на нее и подумала, не кинуться ли туда.

– «Почему» что?

– Ты знаешь, о чем я. Перестань валять дурочку. – Кончик пальца коснулся моего подбородка. Легчайшее прикосновение заставило меня повернуться лицом к нему. – Почему тебе так нужна фокальная точка?

– Мы так не договаривались. – Его прикосновение обожгло мой подбородок. Я высвободилась, покачав головой. – Я ем, ты оказываешь мне услугу. Так мы договаривались.

– К черту договоры. Ответь на вопрос.

– Не можешь следовать правилам, да?

– Правила придуманы, чтобы отделить лидеров от стада. Я знаю, кто я, а ты, кажется, не та, кем я тебя считал. – Он положил бутерброд и скрестил руки на груди, изучая мое лицо так, будто он меня не вполне понимал и не вполне понимал, почему он хочет понять меня. – Ты могла попросить о любой услуге. Фокальная точка ничего тебе не даст. Зачем она тебе?

Меня возмущала безжалостность Нэша. Его упрямство было сопоставимо с моим, а это означало, что каждый раз, когда мы говорили, один из нас выигрывал, а другой – проигрывал. И обычно я оставалась в проигрыше.

Что там говорил Роберт Кийосаки?

«Иногда ты выигрываешь, а иногда учишься новому».

Я сглотнула свою гордость и уцепилась за эту цитату, невольно задаваясь вопросом, чему именно я научилась.

– Тебе плевать на стройку в бухте Хейлинг.

– Потому что ты так хорошо меня знаешь?

– Да.

Я перебирала пальцами, убеждая себя, что мои слова не станут моим проклятием. Что с того, что я знала Нэша? Он жил в поместье моего отца почти десять лет. Было бы ненормально, если бы я не знала Нэша. Я продолжила:

– Мне это не нравится, но это не меняет того факта, что я тебя знаю. Тебе плевать на бухту Хейлинг, но Бетти не плевать на тебя. Бухта Хейлинг находится недалеко от Истриджа. Это значит, что она будет тут во время открытия.

Мое сердце подскочило к горлу, едва не задушив меня, напомнив, какой занозой в заднице оно может быть. Любить кого-то, кого любил Нэш, в тот момент казалось более интимным. Как будто я подошла слишком близко к нему.

– И? – спросил он.

Я подумала о том, чтобы солгать, но какой в этом был смысл? Обычно он видел меня насквозь. Плюс ко всему ложь дороже правды. А я была на катастрофической мели.

– И, – я растягивала слова, переводя дух, – я хочу, чтобы она гордилась тем, что я помогала строить.

Его молчание заставило меня переступить с ноги на ногу.

Я ждала, пока пропадет блеск из его глаз. От этого блеска в комнате стало жарче, пол под ногами поплыл, а мой живот покалывали маленькие иголочки.

Я сдалась первой.

– Ты сделаешь это или нет?

– Считай, что сделано. – Блеск из глаз так и не ушел. Скорее стал больше, словно воздушный шарик, который вот-вот лопнет. – Ешь.

Завибрировал мой телефон. Мой взгляд метнулся к нему, надеясь, что это приложение «Объединенный Истридж», а потом я вспомнила, что закрыла приложение. На экране светилось имя Рида.

Я не пошевелилась, чтобы ответить.

Нэш снова взял бутерброд, но держал его на весу, глядя на телефон.

– Игнорируешь?

– Он хочет сделать предложение Бэзил, – я не стала вдаваться в подробности.

– Я этого не понимаю.

– Как и я. – Я машинально надкусила бутерброд, когда он поднес его ко мне, затем отступила, сообразив, что сделала. Он смотрел все так же с весельем, когда я взглянула на него, прожевала и проглотила. – Таким он мне больше не нравится, – добавила я, поскольку он продолжал смотреть на меня так, будто был уверен в обратном.

– Ну да.

– Клянусь.

– Я тебе верю.

– Я серьезно.

Я откинула волосы с глаз и нахмурилась, сообразив кое-что. Рид никогда не заставлял меня чувствовать себя так, что я парю в воздухе, когда стою на земле. Чувство, которое было знакомо мне лишь потому, что оно охватывало меня всякий раз, когда рядом был Нэш.

Как будто воспоминание о том, кем он был раньше, делало того, кем он был сейчас, более привлекательным. Боец, который кормил меня, превратился в миллиардера, который кормил меня, и никто в этом гребаном мире не мог понять почему, но, по крайней мере, я подошла ближе всего.

– Мы бы с Ридом все равно никогда не ужились, – добавила я.

– Я знаю.

Я прищурилась.

– Прошу прощения?

Нэш склонил голову и осмотрел мое тело.

– Рид когда-нибудь заставлял тебя кончить?

– Мы оба знаем, что нет. Либо твой аргумент полностью пролетает мимо меня, либо он настолько бессмысленный, что я могла бы провести время лучше. Могла бы слушать вместо этого стихи Данеса Смита.

Он проигнорировал меня, слегка улыбнувшись.

– Он когда-нибудь заставлял тебя течь, не притронувшись к себе?

Я скрестила руки на груди.

– Не все в жизни завязано на сексе. Нэш опустил бутерброд.

– Я так не думаю.

Его улыбка расцвела в полную силу, и я поняла, что не помню, чтобы он улыбался так. Его улыбка могла бы излечить рак, отменить долги по студенческим кредитам и принести мир во всем мире. Я хотела положить ее в карман и приберечь для себя. Мир во всем мире – это все равно скучно.

– Ты когда-нибудь позволишь Риду прикоснуться к тебе так, как прикасался я? – спросил он, поглощая меня одними лишь словами. Как будто мы снова стояли в том номере и я не могла ощутить его вкус на своем языке.

Я сосредоточилась на пальцах ног, пошевелила ими в конверсах и, чтобы отвлечься, сосчитала каждый.

– Я с трудом могу поверить, что позволила тебе прикасаться ко мне, – пробормотала я.

Или что позволю тебе сделать это снова.

– Тебе когда-нибудь хотелось сражаться за него? – Его взгляд читал мое лицо, собирая все ответы, которые были ему нужны, по застывшему на нем ошеломленному выражению. – Если кто-то не так смотрел на него, не так разговаривал с ним, не так прикасался к нему, ты бы подняла свой гребаный меч и ринулась в битву, забыв о броне?

– Я бы боролась за него, – запротестовала я.

Я бы действительно боролась.

Рид был моим лучшим другом.

Если бы он позвонил мне в четыре утра и сказал, что убил кого-то, я бы помогла ему рыть чертову могилу под стеной полицейского участка, если бы нужно было.

Нэш покачал головой, будто считал меня унылой и жалкой. Его уверенность наказывала меня, потому что означала, что он верит в свои слова, а когда Нэш верил, верила и я.

– Ты бы сражалась рядом с ним, не за него. Две разные вещи. Если бы он попросил тебя опустить меч, ты бы послушала, потому что это не въелось в тебя до костей, не стало рефлексом, безусловным инстинктом. У тебя остается выбор, и это разница между тем, чтобы любить кого-то и быть влюбленным. Ты можешь контролировать одно, но, черт подери, ты не можешь контролировать другое.

– Что ты знаешь о любви? – выплюнула я, ненавидя эту разницу в наших взглядах.

Буду ли я говорить что-то подобное через десять лет? Пойму ли вообще подобные вещи? Он снял пиджак и бросил его на стол, остановившись лишь чтобы ослабить галстук.

– Достаточно знать, что ты никогда не любила Рида.

– Почему?

– Потому что я знаю, на что похожа любовь. Я видел, как мама и папа любят друг друга. У твоих родителей больше денег, чем у всех, кого я когда-либо встречал, но самые богатые люди, которых я знал, это мои родители. – Он сорвал галстук, расстегнул две пуговицы на рубашке и закатал рукава, остановившись как раз в тот момент, когда показался край татуировки «искупление». – Если я и скажу тебе нечто, что стоит запомнить, так это будет вот это. Любовь – самое дорогое, что у тебя когда-либо будет. Ты платишь за нее горем, слезами и частичкой своей души, но взамен получаешь счастье, воспоминания и жизнь.

– Почему ты говоришь мне это?

– Слова имеют для тебя значение, и все же ты бросаешься ими, не понимая, что они значат.

«Да, но почему это имеет значение для тебя? Почему это так беспокоит тебя, что ты меня поправляешь? Почему, почему, почему? Я не понимаю тебя, Нэш Прескотт. Ты сам себя понимаешь?»

– Свирепая преданность заставила тебя считать, будто ты влюблена в Рида, – добавил он.

– Потому что ты так хорошо меня знаешь.

– Да. Давай прекратим это дерьмо и перестанем притворяться, что мы чужие друг другу. Ты никогда не принадлежала Риду, Тигренок. Он одомашнен. Ты – дикая. Приручить тебя было бы издевательством. Чем скорее ты это поймешь, тем скорее сможешь двигаться дальше.

Он сказал это так небрежно, так буднично, что я почти не осознала весомости его слов.

Почти.

Вот так Нэш видел меня, почему… мать его, почему мы всегда вцеплялись друг другу в горло?

Если Рид был принцем мирных лесов и белоснежных гор, то Нэш оставался королем дыма, пепла и лжи. Он был огнем, который опустошал эти леса, и пеплом, что дождем опадал на эти горы. Мне хотелось вдохнуть его дым, покрыть язык его пеплом и погрузиться в его ложь.

Но дым разрушал легкие.

Пепел на вкус был как смерть.

А ложь ослепляла мечтателей.

Я была мечтателем.

Он был сущим кошмаром.

Глава 37

Эмери

Борьба кипела во мне, подпитываемая ненавистью.

Я моргнула, глядя на Нэша, удивляясь, как он может стоять с гребаным бутербродом с индейкой, протягивая его мне, словно так и должно быть. Он вскинул бровь, как будто говоря мне, что мое мнение о себе выстроено на лжи.

Мы смотрели друг на друга, пока он снова не поднес бутерброд к моим губам.

Я позволила ему продолжить кормить меня, съев еще кусочек. Это дало мне время скрыть свою неуверенность. Осознание нашей близости потрясло меня, но осознание его слов – искалечило.

После того, как я доела бутерброд, он помыл и нарезал клубнику, потом поставил чашку с ней на стол. Открыв морозилку, он зачерпнул ванильного мороженого и добавил к нему белого шоколада «Торани», с сиропом и зефиром.

Мать его, я почувствовала себя истриджской принцессой, которой когда-то была, когда поднесла ко рту полную ложку этого блаженства.

Тот же вкус мороженого и добавок к нему, которые я ела, когда избитый Нэш пробрался в особняк за льдом.

Пока я жевала, он не сводил взгляда с моих губ. Его взгляд проложил дорожку вниз по моей шее, когда я сглотнула. Я была животным в зоопарке, выставленным, чтобы меня кормили для развлечения. Или, может быть, я была добычей, которую готовили к тому, чтобы скормить хищнику.

– Что насчет вопроса, который ты мне должен? – Мой голос звучал хрипло. Сухо, несмотря на мороженое, смягчившее горло.

– Это не игра в «вопрос-ответ». – Презрение сочилось из него, словно мороженое, подтаявшее по краям чашки. – Ты переоцениваешь мою щедрость. Ты уже получила услугу и небольшой жизненный совет. Я не магический шар и не оракул.

Подхватив большим пальцем падающую с фаянсового края жидкость, я слизнула ее, замерев, когда поймала его пристальный взгляд.

– Порадуй меня… – Я протянула чашку, надеясь, что он не примет ее. – Я насытилась и была бы очень признательна, если бы ты доел это. Мы ведь не будем зря переводить еду, да?

– Почему, мать твою, это кажется мне гребаной ошибкой? – пробормотал он, с каждым словом подходя ближе, и его движения отодвигали чашку назад к моей груди. Его дыхание коснулось моего лба, пощекотало щеку. – В чем, черт возьми, вопрос, Тигренок?

– Сингапур.

– Со своим дорогим образованием могла бы придумать что-то получше. – Нэш играл с прядью моих волос. Я задалась вопросом, осознает ли он, что делает. Вероятно, это был первый раз, когда он сам прикоснулся ко мне. – Это не вопрос. Задай настоящий вопрос. – Его пальцы замерли на секунду. – Последний шанс.

– Почему Сингапур?

– А почему нет?

Высвободив свои волосы у него из пальцев, я отправила в рот еще ложку мороженого.

– Честный ответ, или я никогда больше не приму от тебя бутерброд.

Я не собиралась этого делать, несмотря на протесты моего желудка, но сделка того стоила.

Нэш поставил сиропы на полку и повернулся ко мне.

– Мне нравится Сингапур, – я осознала свою ошибку слишком поздно. Я задала неправильный вопрос.

Раздражение расцвело в груди, но я подавила его, когда поняла, что его уход от вопроса означал ложь, тайну, которую нужно раскрыть.

Я хотела этого.

Мне нужны были все его тайны.

Я жаждала их.

Пусть не для того, чтобы владеть ими, но для того, чтобы сравнять счет.

– Почему это место? – давила я, поставив на стол пустую чашку. Мое дыхание пахло клубникой, ванилью, шоколадом и зефиром. Мне стало интересно, какое на вкус дыхание у него.

Он ополоснул чашку в раковине и поставил ее в промышленную посудомойку.

– Это второй вопрос.

– Это дополнение к первому.

Нэш покачал головой и вернулся ко мне с салфеткой в руках.

– Всегда нарушаешь гребаные правила.

Когда он предложил салфетку мне, я проигнорировала ее, потянувшись языком к уголку губ и слизнув белый шоколад. Он следил за движением, пока я следила за ним.

Он сглотнул. Смял салфетку. Я представила, как он хочет расстегнуть ворот или провести рукой по волосам. Трижды, потому что я заставляла его чувствовать себя неловко. Я заставляла его чувствовать себя так, что ему хотелось уйти.

– Всегда пытаешься создать гребаные правила. – Я откашлялась, не зная, как относиться к нашей близости. То, как быстро бежала по венам моя кровь, выглядело не слишком здорово. – Тебя никто не короновал, Нэш.

Он расправил руки, словно орел в полете, заняв столько места, что едва не поглотил меня.

– Ты находишься в моем королевстве, Уинтроп. Я владею воздухом, которым ты дышишь, землей, по которой ты ходишь, компанией, на которую ты работаешь. Я владею Северной Каролиной.

Я не усомнилась в его словах ни на секунду. Меня поразило то, как мы поменялись ролями. Павшая принцесса Уинтроп. Безжалостный король, занявший ее место. Сердце заколотилось в груди, когда я осознала эту сказку.

Не Дисней.

Братья Гримм.

В которой жестокий король правит украденным королевством, а бедная служанка живет под ударами тирана.

Только я знала, как заканчиваются такие сказки.

Не счастливо.

– И все, на чем я стою, это ложе пустых обещаний. – Я умоляла желудок успокоиться. Он бурлил, полный любимых блюд и лжи. – Тебе нравится Сингапур, безусловно. Но это не ответ. Не полный ответ.

Нэш оперся о стойку, засунув руки в карманы брюк.

– Другого у меня для тебя нет.

– Почему ты не хочешь мне сказать? – Я двинулась вперед, пока мы не оказались лицом к лицу. Мне нужно было, чтобы он посмотрел на меня, по-настоящему посмотрел и понял, что я говорю совершенно серьезно. – Я не собираюсь осуждать тебя, Нэш. Мы нажимаем на болевые точки друг друга. Я говорю, что ты жесток. Ты утверждаешь, что мое имя – проклятие и грех. Но разве я когда-нибудь, хоть на одну секунду заставляла тебя чувствовать, что я считаю тебя чем-то меньшим, чем ты есть на самом деле?

– Нет. – Правда повисла между нами, как незваный гость, задержавшись слишком надолго, пока мы задавались вопросом, как она вообще тут очутилась. Он потер затылок, прежде чем сунуть руку в карман. – Соседнее здание.

– Что с ним?

– Я останавливался там однажды. Мы с Делайлой ели в ресторане на крыше. На свежем воздухе. Под открытым небом. Дерьмовая кухня, но мне казалось, я достаточно близко к небесам, чтобы прикоснуться к отцу, достаточно далеко от Истриджа, чтобы дышать, и достаточно близко к земле, чтобы убедить себя, что это реальность. Впервые мне захотелось сделать это. Управлять «Прескотт отелем», вместо того чтобы сжечь их дотла. Я покупаю здание и делаю из него небоскреб, выше, лучше, ближе к Луне.

Я запрокинула голову и посмотрела в потолок, жалея, что мы стоим не снаружи.

– Какое было небо?

– В смысле?

Бормоча магические слова, я опустила голову.

– Там были звезды?

– Это город…

– Что это значит? Да или нет?

– Нет, звезд не было.

– Беззвездная ночь, – прошептала я, зачарованная, не осознавая, что прижалась к нему.

Это случилось так быстро.

Наши губы соприкоснулись, зубы лязгнули.

Это был не милый поцелуй, он не заслужил милого поцелуя. Неважно, что думал о нем мир, неважно, каким спасителем считали его Истридж и СМИ, неважно, как сильно им бредили в «Прескотт отеле» и столовой, он не заслуживал милого.

Не от меня.

Никогда от меня.

Он целовал меня, как злодей, которым и был. Грубо и безжалостно. Я тянула его к себе: за шею, за кожу. Все, что попадалось под руку. Скользнув языком ему в рот, я боролась с ним каждым прикосновением.

Его руки обхватили меня за талию и подняли, словно я не весила ничего. Я обхватила ногами его спину, застонав, когда он положил меня на столешницу и прижался ко мне. Я прикасалась к его телу везде, куда могла дотянуться, так, будто оно принадлежало мне. Притворяясь, будто оно принадлежит мне.

Кончилось тем, что оба мы задыхались, его рубашка была порвана сбоку, моя – валялась где-то в другом конце комнаты, при этом он даже не снимал ее с меня.

– Лагом, – прошептала я, опуская свой лоб на его лоб, пытаясь отдышаться.

Он казался чем-то постоянным на вкус. Чем-то, что после расставания еще долго будет оставаться на моих губах.

И это казалось неправильным.

Целоваться с ним было неправильно.

Не потому, что он мой босс.

Не потому, что он жесток.

Не потому, что все возненавидят нас за это.

Не потому, что он брат моего лучшего друга.

Не потому, что когда-то я считала, будто влюблена в Рида.

А потому, что ничто, и я действительно уверена, что, мать его, ничто не заставит это быть правильным.

И если вдруг случится иначе?

Это тоже будет неправильно.

Нэш дышал мне в губы, все еще открытые, как будто делил со мной дыхание.

– Что такое «лагом»?

Мои руки упали ему на грудь, я ужаснулась тому, с какой скоростью бьется его сердце. Впрочем, так же быстро, как мое.

– Ни много, ни мало. Ровно столько, сколько нужно.

Я не верила в совершенство, но я верила в «лагом».

Это значило «правильно», пусть и необязательно «идеально».

И в мире, наполненном коварной ложью, это была правда, за которую я цеплялась.

Нэш запустил руку в мои джинсы, проведя большим пальцем по складке между бедром и лобком.

– Почему не сказать «идеально»?

Я покачала головой, потрясенная этой мыслью.

– Совершенство недостижимо. Оно запятнано страданием, которым полна погоня за ним. Совершенство – это то, что понимаешь головой. Лагом – это то, что чувствуешь сердцем.

Его пальцы пробежались вдоль моих трусиков, костяшки пальцев задевали кожу.

– Почему ты смотришь на меня так? – спросила я и отодвинулась, но он крепче сжал мою талию, придвинув меня ближе, прежде чем отпустить.

– Я думал о слове. – Он прошептал его одними губами, как делала я, выглядя немного нелепо и мило. – Так вот на что это похоже?

– На исцеление?

Взгляд Нэша замер в пространстве между нами.

– Нет.

Он не стал вдаваться в подробности, да я и не хотела, чтобы он делал это. Нет, если это разрушит мои магические слова. Он обладал силой, а я была слишком осторожна со словами, чтобы рисковать ими.

– Что за слово? – спросила я.

Отчаяние не шло мне, но я должна была знать.

Нэш провел большим пальцем по моей щеке и впился своими губами в мои. Он целовал меня так, словно я – ядерная бомба и он должен разрушить меня, чтобы спас тись. Его язык скользнул меж моих губ, задев мой. Я вцепилась в его рубашку, а он схватил меня за волосы, пропуская сквозь них пальцы так, будто умолял меня выдохнуть. Кафуне.

Все закончилось прежде, чем я успела осознать, что оно началось. Разочарование скользнуло внутрь меня, разрастаясь тем сильнее, чем больше становилось расстояние между нами.

– Поздно, – с казал он, отстраняясь от меня, – через час охрана совершит обход по площади.

Моя футболка была разорвана посередине, словно безрукавка, так что я надела ее задом наперед и воспользовалась пиджаком Нэша, чтобы прикрыть голую спину. Он как-то умудрялся выглядеть опасным с его растрепанными волосами и порванной рубашкой, тогда как я напоминала ребенка, играющего в переодевание.

Мы молча дошли до отеля, остановившись у входа. Я открыла рот, когда поняла, что он так и не сказал мне то слово, но я засунула свое любопытство поглубже и заменила его своими собственными магическими словами.

«Никтофилия.

Базорексия.

Ибрат».

Нэш смотрел на мои губы, наблюдая, как они формируют и складывают слова.

– Я отвезу тебя домой. – Он кивнул в сторону парковки. Я представила, какой это будет кошмар, когда он поймет, что у меня нет дома. – Прежде чем ты начнешь тратить время на споры – это не обсуждается. Уже поздно, темно и достаточно холодно для того, чтобы я замечал твои соски каждый раз, как мы проходим под фонарем. Я знаю, у тебя нет желания умереть, так что твое упрямство будет выглядеть просто глупо.

Игнорируя все, кроме первого предложения, я попятилась дюйм за дюймом.

– Я в порядке. – Я вздернула плечи. – Может быть, ты не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется, Нэш, – поддразнила я, немного злясь из-за того, что он так и не сказал мне то слово.

– Эмери.

– Прекрати произносить мое имя так, будто это требование.

– Эмери.

Мой взгляд опустился на татуировку «искупление», которую мне хотелось попробовать на вкус. Я позволила себе две секунды рассматривать ее, а потом развернулась и пошла прочь.

Я снова развернулась, когда вспомнила, каким настойчивым он может быть. Лучше позволить ему строить козни там, где я могу его видеть. Он уже вынул свой телефон, когда поднял на меня взгляд, будто зная, что я вернусь.

Придурок.

Он уже открыл «Убер».

– Где ты живешь?

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо. Что мне делать?

Я молча протянула руку. Как только его телефон коснулся моих пальцев, я передвинула точку в приложении в случайный жилой район поблизости. Повернувшись к нему спиной, я прислонилась к отелю, постукивая пальцами по стеклу и пристально глядя в небо.

Я начинаю думать, что не Нэш злодей, беззвездное небо. Может быть, это ты.

Нэш протянул ладонь.

– Мой телефон.

«О».

Я взглянула на него, мой взгляд задержался на приложении «Объединенный Истридж», прежде, чем я вернула его. Конечно, у него было приложение. Он владел им. Но был ли у него друг по переписке? Он не казался тем, кому это нужно.

Хотя, опять же, если я использовала его для секса по телефону, может, и он делал то же.

Это я могла себе представить.

Ревность сжала мое горло. Я потянула воротник своей футболки, забыв о том, что она разорвана, и обнажила для Нэша изрядную часть груди.

Проигнорировав его, я запрокинула голову к небу.

Заткнись, чувак. Даже Луна ревнует к звездам. А у тебя, беззвездное небо, нет звезд. Ручаюсь, из-за этого ты завидуешь всем.

Когда я опустила голову, Нэш все еще изучал меня, так что я уставилась на него в ответ, провоцируя его на то, чтобы он нарушил молчание. Испытывая тайный восторг от его взгляда.

Я не собиралась целовать Нэша сегодня, но, если бы мне пришлось объяснять это, я бы списала все на его выражение лица, когда он рассказывал мне о беззвездной ночи в Сингапуре.

Нэш напоминал любимую песню. Которую слушаешь так часто, что она становится невыносима. Но в тишине, когда мир спокоен и твой мозг податлив, аккорды повторяются у тебя в голове, и ты понимаешь, что это – твоя любимая мелодия.

Я сломалась первой, опустив взгляд, пока он не последовал примеру, далеко не так быстро, как я. Мы стояли в футе друг от друга, оба молчали, глядя в телефоны. Он, вероятно, играл в «Кэнди Краш», а я открыла «Объединенный Истридж», чтобы проверить, в сети ли Бен. Подавила улыбку при виде зеленой точки.

Дурга: Как прошла ночь?

Бенкинерсофобия: Удовлетворительно. Пока не стало неудовлетворительно. Твоя?

Дурга: Удовлетворительно. Пока не стало неудовлетворительно.

Бросив взгляд на Нэша, я отвернула экран от него. Мне не нужна была головная боль от того, что он поймает меня в своем приложении и обвинит во всех смертных грехах. Загадочные послания, расспрашивать о смысле которых мне не позволяла гордость.

Дурга: Скажи мне что-нибудь уродливое.

Бенкинерсофобия: Мое сердце.

Дурга: Это неправда.

Дурга: Если у тебя уродливое сердце, то у меня какое? Что я тогда?

Бен не отвечал минуту. Я искоса взглянула на Нэша. Нахмурив брови, он быстро что-то печатал. Я снова опустила голову, пока он не заметил, что я смотрю.

Бенкинерсофобия: Ты фантазия, богиня, героиня, мечта. Все, у чего счастливый конец.

Дурга: А что такое ты?

Бенкинерсофобия: Я Сизиф, коварное море, которое поглотит тебя.

Машина просигналила дважды. Отвлекшись от экрана, прежде чем подойти, я поискала эмблему «Убер». Нэш открыл для меня заднюю дверь, что я проигнорировала. Я скользнула на пассажирское сиденье впереди.

Одарив меня хмурым взглядом, Нэш постучал по окну, требуя, чтобы я опустила его. Я не стала, но водитель послушался. Морозный воздух ужалил кожу, когда тепло обогревателя улетучилось в окно. Нэш устроил представление, вытащив телефон, сделав фото водителя, потом сфотографировав его права.

– Деррик Аттерберри, Адэр-лейн 8143, у меня есть твое лицо, твои права, твои имя, адрес и номер лицензии, – предплечья Нэша покоились на раме открытого окна, его ладони были опасно близки от того, чтобы коснуться меня, – кивни, если понимаешь, о чем я.

Деррик сглотнул. Он закивал, словно болванчик на его приборной панели.

Нэш поднял свой телефон.

– У меня также есть номера всех важных политиков вдоль этого побережья, включая президента. Я могу сказать им о тебе, и мне поверят. Этический кодекс – что-то среднее между Джорданом Белфортом, нюхающим кокаин из жопы своей любовницы, и использованием младенцев как подопытных кроликов в пытках а-ля «МК-Ультра». И широкий репертуар для мести, включая, но не ограничиваясь, натягиванием твоей задницы на «Убер». – Он помолчал. – Я не велел тебе перестать кивать?

Деррик прокашлялся и вытер пот со лба.

– Нет.

– Ты следишь за моей мыслью?

– Нет. В смысле, да, – его пальцы вцепились в рулевое колесо крепче, – в смысле, слежу.

– Тогда, мать твою, кивни.

Деррик кивнул. И не прекратил кивать, даже когда Нэш продолжил:

– Довези ее благополучно до дома, дождись, пока ее гребаная входная дверь закроется, и я избавлю тебя от гнева, которого ты и представить, и пережить не сможешь. – Он полез в мой бумажник и бросил водителю три сотни. – Делай все, что она скажет, – он сунул еще три сотни во внутренний карман своего пиджака, который был на мне, коснувшись моего твердого соска, – и она отдаст тебе остальное.

Мое сердце все еще колотилось, замирая, когда мы оставили Нэша позади. В боковое зеркало было видно, как он наблюдает за машиной, пока она не завернула за угол. Я должна была заверить бедного водителя, что Нэш не имел в виду ничего такого, но:

А: Я думаю, что все-таки имел.

Б: Я вспомнила, что Нэш однажды сказал, что не целуется.

Я поднесла палец к губам, слегка коснувшись их. Я не могла выбросить из головы мысли о его губах на моих губах. Хуже, меня сводило с ума то, что я не знала, почему он сделал это.

– Вы можете отметить поездку завершенной, а потом отвезти меня обратно к отелю? – спросила я, когда водитель подъехал к случайному дому, который я выбрала.

– Эм-м…

Брови его нахмурились. Он посмотрел на три стодолларовые купюры, разбросанные по приборной панели. Он их не взял. Его руки слишком сильно дрожали по дороге сюда. Они все еще сжимали руль. На десять и два часа, словно бойскаут, даже после того, как припарковался.

Я полезла за деньгами в карман джинсов. Моя рука коснулась записки, которую Нэш дал мне в столовой, прежде чем я вспомнила, что он положил деньги в карман пиджака. Я вынула записку и достала сотенные из внутреннего кармана.

Размахивая купюрами, я изобразила на лице самое невинное выражение, какое только могла.

– Я отдам тебе их в любом случае, но он велел тебе делать все, что я скажу. Пожалуйста?

На обратном пути я включила в машине свет и прочитала записку, сведя плечи, чтобы скрыть ее собственным телом.

«Если задуматься, концепция фотографии чертовски крышесносна. Момент во времени. Запечатленный. Сохраненный. Навсегда. Я не должен был рвать твою фотку с Ридом.

Нэш».

Извинения в версии Нэша.

Я выключила свет, сложила записку как могла аккуратно и выглянула в окно на небо.

Неплохо, беззвездная ночь, неплохо.

Глава 38

Нэш

Я пребывал в состоянии постоянного раздражения, которое любой мудак с мозгами диагностировал бы как «синие шары», потому что я не мог трахнуть двух женщин, которых хотел трахнуть. Одна из них была безликим ником, а другая сводила меня с ума, и я не совсем понимал, почему хочу ее.

Я просто знал, что хочу.

Признаться, это было все равно что протянуть руку собаке и попросить ее укусить меня. Настоящей собаке, как бельгийский малинуа или ротвейлер, но не Роско. У Роско, вероятно, зубы вывалятся, если он попытается укусить меня, и тогда он станет лысым и беззубым.

В отличие от тупых придурков, которым нравились укусы, в мои мазохистские наклонности не входила физическая боль.

А мне, мать его, было больно признавать, что я бы поцеловал Эмери снова.

Не один раз.

Целыми днями.

Господи, неужели я чувствую эти зубы?

Делайла со своего места наслаждалась видом рабочих. Они превратили кухню в чертов свинарник. Из моей части пентхауса раздавался грохот сверл. Рэнделл с легкостью перенес часть столешницы, тогда как его сын Бад стукался дверью шкафа обо все, пока нес ее обеими руками.

Делайла: Надо было нанять Чипа и Джоану Гейнз.

Опустив телефон, я бросил ей бутылку воды из мини-холодильника, встроенного в мой стол.

– Кого-кого?

– Серьезно?

– Ты не пощадишь ничьих чувств, отправляя эсэмэски, – мой голос не дрогнул. Наоборот, я заговорил громче. Открыл свою бутылку и ополовинил ее в один глоток. – Если считаешь, что Рэнделл и Бад косячат, просто скажи это.

– Нэш, – зашипела она, – что с тобой сегодня?

Два слова: «синие» и «шары».

Я откинулся на спинку своего кресла исполнительного директора и поманил Бада двумя пальцами. Долговязый парень подошел с грацией новорожденного жирафа, который только учится ходить.

– Бад, дай определение «непотизму», – приказал я, задаваясь вопросом, чем занята внизу команда дизайнеров.

Я не мог вспомнить, когда в последний раз работал тут, но мне пришлось присматривать за кухней, учитывая, что в сейфе у меня было припрятано полмиллиона, а у рабочих были дрели, молоты и пилы.

– Эм… – Его мозолистые пальцы вцепились в мой стол, оставив следы на древесине. Взгляд Бада метнулся к Делайле. – Когда кто-то нанимает человека потому, что он – родственник?

– Продолжай.

Он украдкой взглянул на Рэнделла, который с усмешкой наблюдал за его страданиями.

– И это, эм… одолжение?

– Продолжай.

– И… тот, кто нанят… эм…

– Твою мать, – пробормотала Делайла. Она нацарапала свою подпись и положила ручку. – Нэш, парень и так уже вспотел. На это больно смотреть. – Она избавила Бада от страданий. – Бад, Нэш пытается сказать, что ты и твой отец оба работаете на нас, что ставит вопрос, была ли вовлечена в процесс найма семейственность. Люди будут так думать, если ты продолжишь совершать ошибки и не будешь учиться на них. Можешь ли ты впредь быть осторожнее?

– Да, мэм. – Бад кивнул нам с Делайлой за секунду до того, как сбежать. Даже с затылка чувствовалось его облегчение.

– Мать Тереза, – бросил я Делайле. Открыв счет, я перевел несколько тысяч долларов компании, которую нанял, чтобы перевезти скульптуру из моего дома в Истридже в вестибюль, – для милосердия ты выбрала не ту работу.

– Я вообще выбрала не ту работу. – Она закрыла свой ноут, опустила подбородок на костяшки пальцев и уставилась на меня. – Есть причина, по которой ты внезапно попросил меня быстрее закончить с кухней? Ты мог бы предупредить меня заранее. Я бы поспала подольше. – Ее указательный палец описал круг. – Я не могу работать в этом шуме, а Роско ненавидит затычки для ушей.

– Остынь. Во-первых, крыса переживет. Они живут в канализации, черт возьми. – Я уставился на ножку стола Делайлы, где Роско свернулся калачиком на миниатюрной кровати с балдахином для домашних животных от Луи Виттона. Оранжевые наушники на подкладке из искусственного меха прикрывали два огромных лопуха, торчащие на голове. – Во-вторых, работа идет уже несколько часов. Они почти закончили. Уборщики будут здесь, – я посмотрел на часы, – через плюс-минус двадцать минут.

– Ты не ответил на вопрос, что само по себе интригует. – Делайла повторила: – Если ли причина для спешки?

– Они уже просверлили шкафы, уложили пол и установили технику. – Я постучал пальцами по клавиатуре, дважды проверив, что слово «взятка» заменено на «выражение благодарности и дружбы», и нажал «отправить» на письме сингапурскому дипломату. – Ты ведешь себя так, будто они устанавливают кухню с нуля. Это всего лишь кухонные столы и дверцы шкафов.

– Ты так и не ответил на вопрос.

– Вот чем мы тут занимаемся? Играем в «вопрос-ответ» вместо того, чтобы работать? Если так, я начинаю. – Я закрыл ноут и уделил ей все свое внимание. – Как назвать одним словом, когда увольняешь сотрудника за невыполнение работы?

Не впечатлившись, она закатила глаза.

– Вижу необычный и забавный уровень защиты.

Конечно, мать его, я защищался.

Она бы тоже защищалась, если бы ее первый поцелуй за более чем пятнадцать лет был с девушкой, которая больше разговаривала с небом, чем с чертовыми людьми, и шептала выдуманные слова, пробиралась в чужие кровати и душевые, как будто ей принадлежит весь мир, и обладала таким уровнем упрямства, что любой переговорщик сдался бы, и каждый день появлялась в одном и том же наряде с новым словом на футболке, произведенной жалким ублюдком, виновным в смерти папы.

И каждый раз, когда Эмери говорила что-то небу, или бормотала какое-то слово, или появлялась где-то без приглашения, или отказывалась от еды, которая ей явно была нужна, или надевала одну из идиотских футболок, мои губы хотели поглотить ее: тело и разум.

Это, мать его, сводило меня с ума.

Понятно, что я не сказал ничего из этого. Как юрист, Делайла обладала тактом несоциализированного ребенка, когда дело касалось меня.

Я закрыл браузер и сосредоточился на ней.

– Что такого случилось в твоей поездке в Кордовию, что ты вспыхиваешь всякий раз, как я заговариваю об этой стране?

Она вспыхнула.

Вот оно.

Все, что я знал о ее поездке на крошечный европейский остров: туда она уехала одна, а кончилось все тем, что ее мужем стал Кингстон Рейнхардт VII, второй претендент на трон.

Чтобы сохранить лицо, Делайла поздоровалась с уборщиками и ушла.

– Так я и думал, – пробормотал я.

Эмери

Прошлой ночью я переехала в другую гардеробную.

Это не должно было огорчать меня, но огорчило.

Все равно что оставить родственника, которого ты видел раз в десять лет. Теоретически ты не должен был привязаться к нему за столь короткое время, но ты привязываешься. И в следующий момент понимаешь, что рыдаешь над бутылкой вина, обещая, что вы скоро снова увидитесь.

Или, в моем случае, бегать по отелю и тушить пожары. У меня под глазами появились мешки. Я надела футболку задом наперед, но отсутствие энергии, необходимой для того, чтобы сбегать в туалет и переодеться, убедило меня, что футболки задом наперед могут стать новым трендом.

Я застегнула толстовку, которую надела, чтобы прикрыть свою оплошность, и отправилась на поиски Кайдена. Двумя этажами выше я заметила его спорящим с бригадиром.

– Дерьмово выглядишь.

– Я себя так и чувствую. – Я сняла с плеч сумки с дверными ручками и сунула их Кайдену. – Ты должен был помочь мне с коврами на пятом этаже.

Бригадир зевнул, прежде чем оставил Кайдена справляться с моим гневом. Я провела прошлую ночь, перенося свои вещи на три этажа выше, в гардеробную на девятнадцатом, потому что шестнадцатый этаж скоро должен был быть закончен.

С дальнейшим строительством проекта и новой дорогой мебелью безопасность отеля усилили. От этого я стала параноиком. Я металась от двери к двери, уворачиваясь от теней в коридоре. Никто меня не застукал, но я задыхалась к тому моменту, как перетащила свой принтер для футболок в новое место и отключилась.

– Извини. Я забыл. – Он потер лицо, сморгнул летаргию и перетряхнул дверные ручки. – Мистер Прескотт потребовал, чтобы с его комнатой закончили поскорее, поэтому мне пришлось сменить назначения в бригадах и найти замену.

Кайден передал сумку кому-то из строителей. Я проследовала за ним до лифта. На мимолетную секунду меня охватило возбуждение.

– У нас будет фокальный элемент.

– Знаю. – Он нажал кнопку вестибюля.

– Уже? Откуда ты знаешь?

– Он уже внизу. – Он прислонился к стене и скрестил лодыжки. – У входа. Идем.

Я последовала за ним из ниши для лифтов.

– Что это?

– Не уверен. Оно скрыто толстым брезентом. Мы не должны снимать его вплоть до торжественного открытия отеля. Смотри.

Он указал подбородком. Я повернулась и окинула взглядом это монструозное сооружение. Архитектор заложил потолки примерно в сто футов, что занимало около семи этажей. Толстая ткань покрывала нечто, спускавшееся от потолка до самого пола.

Я была поражена одними только размерами, для которых у меня просто не было слов, я обводила все это взглядом, чтобы убедиться, что не брежу. Хоть убей, я понятия не имела, что это может быть. Я была бы не прочь, если бы Нэш установил в вестибюле своего отеля гигантский средний палец и покончил бы уже с этим.

Пресса интерпретировала бы это как протест Нэша против всепроникающего зла, потворствующего голоду в мире. Вот насколько они его любили.

– Нам нельзя снимать его. – Кайден постучал по тяжелому материалу. Тот не шелохнулся. – На этот счет мистер Прескотт был непреклонен.

– Почему? – Я хотела сорвать покров и насладиться зрелищем. – Как можно проектировать дизайн, когда не знаешь, вокруг чего ты его проектируешь?

Иногда я думала, что Нэш делал все это, чтобы поиздеваться надо мной. Вроде: «Да, я заключил с тобой сделку, но даже когда ты получишь то, что хочешь, ты не сможешь насладиться этим».

– Не знаю, но эта штука массивная. – Кайден вытянул руки, будто встал в скверно исполненную балетную позицию. Но ограничился тем, что указал с одного конца центрального элемента на другой. – Во всяком случае, теперь мы должны сосредоточиться на простоте, потому что одним своим размером он привлечет столько внимания, что все остальное будет восприниматься как эклектика. Я назначил собрание через два дня, чтобы обсудить это. То, что мы не знаем, что это такое, превращает работу в вызов, но я готов к этому. Кроме того, мистер Прескотт заверил меня, что центральный элемент универсален.

Я покачала головой и направилась к лифтам.

– Понятно.

– Ты куда? – крикнул он.

– Найти Нэша, мать его, Прескотта.

Глава 39

Нэш

– Что ты делаешь? – Делайла примостилась на барном стуле, опустив подбородок на ладонь.

Если бы я знал.

Я проверил, закрыта ли дверца холодильника, задаваясь вопросом, зачем я делаю это. Почему меня это заботило, если я не готовил для себя?

– Искупление.

Делайла никогда не задавала вопросов об этом слове, так что я предлагал его как товар по сниженной цене в «Уол марте». Постоянно, пока его значение не сошло на нет, и все же она никогда не задавала вопросов.

До сего дня.

– Искупление. Серьезно? – Она вздернула подбородок, глядя на кучу на кухонном островке. – Это?

– Я делаю гребаный бутерброд, Делайла. – Я не потрудился взглянуть на нее. – А на что это похоже?

– Похоже, ты кладешь чипсы в свой бутерброд и не собираешься ничем их заменить. – Она сморщила нос, рассеянно рисуя по столешнице двумя пальцами. – Кстати, это отвратительно. Я потеряла последнее доверие к тебе.

Я не ответил.

Просто сложил куски хлеба и разрезал их по диагонали.

– Погоди. – Она спрыгнула с табурета и обогнула столешницу, направляясь ко мне. Роско оживился в своей постели и побежал за ней. Гребаная крыса считала себя пятой черепашкой-ниндзя.

Делайла кивнула на бутерброд.

– Это не для тебя.

Я сунул его в прозрачный пакет для бутербродов.

– Есть ли смысл в твоем существовании, или ты посвятила жизнь тому, чтобы раздражать меня?

– Это для Эмери, не так ли?

Мой взгляд метнулся к ней, пальцы зависли над несколькими пакетами чипсов, которые доставили срочной доставкой.

Она продолжила:

– Что ты делаешь?

Ее вопрос выходил за пределы проклятого бутерброда.

– Понятия не имею, – пробормотал я и выбрал попкорн с белым чеддером.

Я сунул бутерброд, пакет попкорна и ванильную крем-соду в коричневый пакет для завтрака с салфеткой сверху. Пробравшись к своему столу, я достал ручку с гостиничным логотипом.

– Что ты пишешь?

– Остынь, Вероника Марс. – Ручка быстро скользнула по бумаге, пока Делайла не успела протиснуться ближе. – Ты – дешевая версия Нэнси Дрю. Давай ты не будешь напрягать свои мозги, дорогая.

«Знаешь те тесты с множественным выбором, которые дают в университете? У всех свои варианты, начиная с варианта «А» и заканчивая вариантом «Д».

Вот только профессора не говорят об этом. И люди тратят свое время, пытаясь подсмотреть ответ у соседей… только лишь для того, чтобы потерпеть неудачу, поскольку они списывали ответы на другой тест.

Если есть метафора жизни, то это она.

Держу пари, ты была той, кто варился в собственных ответах.

Нэш».

Я перечитал записку дважды, вернулся на кухню и сунул ее в пакет с обедом.

– Мы можем не трогать Веронику Марс? Не могу смириться с финалом. – В глазах Делайлы все еще светилось любопытство. Взгляд метнулся от пакета ко мне, словно она раздумывала, не украсть ли его. – После того, как целую неделю я рыдала по любому поводу, король готов был вышвырнуть меня из дома.

– Крутая история, сестренка. – Я свернул верх пакета и сжал его в руке. – Стоит написать об этом книгу.

– Для справки, если я это сделаю, она станет бестселлером. С Роско на обложке. Кто хорошенький песик? – Она подняла крысу на руки и покрыла влажными поцелуями всю его голую морду, уже без наушников, поскольку строительная бригада закончила работу несколько часов назад. – Кто бы не купил книгу с такой красивой мордочкой на ней?

– Буквально все на этой планете и любая внеземная цивилизация с любых других планет. Если бы ты пришла на порог религиозной организации и сказала им, что это – Второе пришествие, они бы создали другую религию.

Она проигнорировала меня и опустила Роско. Он подбежал к маленькой собачьей постели с балдахином, а я все еще не мог поверить, что впустил его в свой пентхаус.

– Меня поражает, что никто не узнал, кто такая Эмери. Да, у нее другая фамилия и все тут из других штатов, но она выглядит, как Вирджиния Уинтроп, для меня это очевидно.

– Да, если ты слеп на один глаз, а на втором у тебя катаракта.

– Они могли бы быть близняшками, – запротестовала Делайла.

– Вирджиния похожа на платиновую версию Круэллы де Виль. Ты ведь издеваешься надо мной, да?

Она склонила голову, уставившись в пространство.

– Думаю, все дело в лице.

– Я так не думаю. Нос у Эмери более вздернутый, у нее серая радужка и глаза больше. Не говоря уже о длинных черных волосах в противоположность короткому бобу Вирджинии.

– Хм…

– Что «хм»?

– Просто… – Делайла улыбнулась. – Кажется, ты много чего замечаешь, когда дело касается Эмери Уинтроп.

– Она лучшая подруга моего брата, и я жил в поместье ее родителей почти десять лет.

И я был в ней, на ней, вокруг нее.

– С чего вы вдруг обсуждаете меня?

Наши головы повернулись на голос. Я не слышал, как Эмери вошла, но, конечно, она не спрашивала разрешения. У нее был чертов ключ, который я должен был потребовать назад после инцидента в душе. Ее толстовка с капюшоном была огромна, но я не заметил никакого магического слова на ее футболке.

Это сбило меня с толку. Я медленно приходил в себя, словно получил травму, положившую конец моей карьере.

Коби и его разрыв ахилла.

Дюрант и его разрыв ахилла.

Почему все эти ублюдки не берегут свои сухожилия?

Могу поклясться, я чувствовал, как горят мои пятки.

– О боже мой. Что это? – Эмери уставилась на Роско, сморщив нос.

Этого было почти достаточно, чтобы заставить меня рассмеяться. Почти.

– Это лысая китайская хохлатая собака. – Делайла прижала Роско к своей груди. – Их снимают в тысячах фильмов и шоу.

– За их уродство. – Я снова взглянул на белую футболку Эмери. – Да будет вам известно, они часто берут первый приз как самые уродливые собаки в мире.

– Хм… Ну, он мне вроде как нравится.

Делайла предложила Роско Эмери, которая дважды погладила его голую кожу и поцеловала его в лоб. Я открыл входную дверь и сказал:

– Делайла, похоже, твоя крыса через десять секунд описается.

Она поняла намек, пощадив меня и не вскинув на прощание бровь.

Роско залаял, когда она подхватила его на руки.

– Давай, детка. Пойдем, прогуляемся.

Эмери повернулась ко мне, как только я захлопнул дверь.

– Что за черт, Нэш?

– Тебе стоит быть поточнее. О чем ты?

– Убери ткань со статуи.

Гребаная статуя. Я знал, что мне это аукнется. Я не сдвинулся с места.

– Нет.

– Нет?

Я смотрел на ее губы.

– Не-а.

Теперь, когда я вспомнил, каково это – целоваться с ней, я обругал себя за то, что остановился тогда.

– Это все, что ты можешь сказать? Мы заключили сделку.

– На самом деле сделка состояла в том, что ты ешь, а я нахожу нам центральный элемент, – я прошел в кухню, – никто ничего не говорил о том, чтобы показывать его до открытия. Кстати, из тебя выйдет ужасный юрист.

– То есть мы должны проектировать дизайн, не зная, что это? – Она последовала за мной и уперлась бедром в столешницу. – А что, если он не подойдет?

– Хорошая попытка. Эта штука почти вся металлическая и подойдет к чему угодно.

– Но…

– Без но, Эмери. Это не обсуждается.

– А что, если оно уродливо?

– Нет.

Это полная противоположность уродливости.

– Я должна поверить, что ты нашел и доставил центральный элемент меньше чем за двадцать четыре часа?

– Да.

– Что хороший центральный элемент можно найти, купить, доставить в двадцать четыре часа?

– Тот, который уже принадлежит мне.

Я держал его в сарае в дальнем конце моего тридцатиакрового участка в Истридже, словно любовницу в секретной квартире. С глаз долой, из сердца вон.

– О. – Она склонила голову, сморщив нос.

– Да. – Я изучал ее футболку, продумывая несколько сценариев того, что могло бы случиться.

У нее кончились чернила. Слово смылось при стирке. У меня выборочная слепота.

Она оставила свою футболку у какого-нибудь дебила после того, как целовалась со мной прошлой ночью.

Эмери сдула локон с лица, ее глаза загорелись через секунду.

– А как насчет таблички?

– Табличка будет заказана и выгравирована, как только она будет написана.

– Я могу написать, если ты мне скажешь, что это за центральный элемент.

– Мило, но нет. – Мой взгляд снова метнулся к ее футболке.

– Я надела ее задом наперед, окей? – Она вскинула руки. – Можешь уже прекратить пялиться, или придется признать, что ты пугаешь меня.

Я смотрел на нее еще секунду, потому что мне нравилось ее раздражать, а затем бросил ей пакет с обедом. Эмери инстинктивно поймала его. Ее брови сошлись вместе, когда она поняла, что это.

– Это индейка с рутой. – Я положил нож и разделочную доску в раковину.

– Погоди. – Она изучала пакет так, будто обладала рентгеновским зрением. – Ты приказал, чтобы кухню сегодня закончили как можно скорее… и первое, что сделал, это мой обед?

Я сглотнул дважды, удивляясь, когда мое горло успело так пересохнуть.

– Технически это перекус, учитывая то, что полдень уже прошел.

– Если говорить технически, то технически это мило.

– Просто съешь гребаный бутерброд, Эмери. Блеск вернулся в ее взгляд. Он горел озорством.

– Дай нам снять покрывало.

– Нет.

Мне не следовало уступать ей по поводу этой скульптуры. Место ей было в углу моей фермы, чтобы больше ее никто не видел. Я уступил лишь потому, что Эмери была права. Ма будет на торжественном открытии.

Какого хрена я стал бы ее разочаровывать, если в этом не было необходимости?

– Хорошо, – Эмери положила пакет на столешницу, – я сыта. Думаю, спущусь в вестибюль выяснить, достаточно ли нейтральны неоново-розовые ковры, чтобы сочетаться с твоим укрытым тканью монструозным центральным элементом.

– В пакете записка, – я подошел к столешнице с ее стороны, – может, мне стоит выбросить ее?

Ее рука метнулась, схватив пакет. Я улыбнулся, замаскировав улыбку усмешкой. Она жаждала моих слов точно так же, как я жаждал тех, что были написаны у нее на футболках. Я не знал, как это случилось, но кто станет винить меня?

Эта девушка была похожа на словарь. Черные, как тушь, волосы, бледная кожа. Редкие слова на груди. Я хотел наслаждаться ею, запоминать ее слова, загибать любимые страницы.

Вместо этого я развернулся, подошел к своему столу и сел.

– Мы закончили?

– Центральный элемент…

– Останется скрытым. – Я открыл свой ноут. – Если это все…

Ее взгляд нашел обгоревшую кожу на краю моего стола. Она склонила голову набок и провела пальцем по корешку. Мой пульс едва не заставил меня задохнуться. Я подумал о том, чтобы схватить гроссбух и сунуть его в ящик стола.

Я оставил его на виду, потому что, как и моя татуировка «искупление», он помогал мне никогда не забывать о возмездии. Делайла знала, что трогать его нельзя, но Эмери, очевидно, не была Делайлой. У нее не было понятия о границах. Только она и мир, который, в ее представлении, принадлежал всем в равной степени, что, очевидно, подразумевало, что все мое принадлежало также и ей.

Она опустила руку, глядя невозмутимо.

– Похоже на записную книжку Вирджинии, только, хм, сгоревшую.

– Что?

Теперь все мое внимание было сосредоточено на ней.

– Записная книжка. – Она кивнула на нее подбородком. – У Вирджинии была точно такая же. Похожая. Та же форма и размер, но у нее был логотип в форме короны на обложке, и она была не такая… обгорелая. Как и у тебя, кожаная обложка в форме конверта, чтобы защитить блокнот от огня, воды и грязи.

Я вспомнил, что именно так и выглядел этот гроссбух перед тем, как я бросил его в камин Уинтропов, едва успев выхватить его оттуда вовремя.

Выделанная кожа была устойчива к огню и высоким температурам, так что обложка защитила большую часть внутренних страниц. Однако внешне гроссбух выглядел обугленным и неузнаваемым. Очевидное доказательство того, что я пытался сжечь улики, что было чертовски незаконно, почему я так и не передал его ни ФБР, ни Комиссии.

Я думал, что смогу справиться с этим сам.

Я ошибся.

И папа умер.

Эмери продолжала, ничего не замечая:

– Она брала эту записную книжку в библиотеку перед сном, была одержима ею. А потом вдруг потеряла ее и просто взбесилась.

– Это была записная книжка твоей матери? – уточнил я, потому что. Что. За. Черт?

Я нашел ее в кабинете Гидеона после того, как подслушал разговор о финансах компании. Бальтазар даже сказал: «До тех пор, пока нет доказательств хищения»…

Мой взгляд метнулся к окну, чтобы убедиться: летающих свиней там нет. Мойщик окон, стоя в люльке, качал головой в такт музыке. В руках он держал тряпку и скребок.

Он кивнул мне подбородком, как будто спрашивая: «Что стряслось?»

Просто мой разум взорвался. Не на что смотреть, но к концу твоей смены тебе придется стереть с окна пару кусочков мозга.

– У твоей матери была такая же записная книжка, как эта? – повторил я, зная, что это меняет все.

Мать его. Все.

– Да. – Эмери слегка улыбнулась. – Тебе нужны ватные палочки? Думаю, смогу найти пару. – Она втянула нижнюю губу, не спеша пожевав ее. – Когда Вирджиния потеряла ее, она разнесла дом, чтобы ее найти. Она смотрела с такой яростью и паникой, я предполагала, что она записывает там свои интрижки. У них с папой все уже было кончено. Их брак был браком по залету после того, как она забеременела мной.

Ее взгляд вернулся к гроссбуху, и она продолжила:

– Она была убеждена, что записную книжку украл кто-то из слуг. Хотела уволить всех, включая твоих родителей. Назвала это «зачисткой». Папа убедил ее не делать этого. Сказал, что она может завести новую записную книжку. Он всегда был такой хороший.

Мой фундамент покачнулся.

Все, что казалось мне истиной, трансформировалось. Я стоял на обрыве в середине оползня. Единственный путь был вниз.

Глава 40

Эмери

Мы с Идой Мари уставились на картину, склонив головы и пытаясь понять, устремляется ли v-образная форма к странно очерченному члену или это набедренная повязка телесного цвета.

Как только куратор сказала мне, что Торжествующий Сизиф все еще в продаже, я подала запрос, чтобы его немедленно зарезервировали.

Доказательство того, что Нэш Прескотт в Северной Каролине стал именем нарицательным.

– Ты одинока?

Вопрос Иды Мари потряс меня. Ее даже не должно было быть тут. Никого не должно было быть, но Шантилья превратила это в экскурсию, как только услышала мой разговор с куратором.

– Что? – Я отвела взгляд от набедренной повязки в форме пениса или пениса в форме набедренной повязки и посмотрела в оленьи глаза Иды Мари. – Почему ты спрашиваешь?

– Мы работаем вместе уже, кажется, два месяца? Я никогда не слышала, чтобы ты говорила о ком-то. Ни о семье. Ни о друзьях. Ни о парне.

– Ничего себе, спасибо.

Мое внимание переключилось на Нэша. Куратор заискивала перед ним, выставляя множество картин и скульптур, на которые ему, очевидно, было плевать. На его лице было то же хмурое выражение, что и обычно. Такое лицо корчат, когда наступают в собачье дерьмо.

Шантилья следовала за ним по пятам, ее губы двигались со скоростью «Формулы-1». Две сотрудницы галереи стояли на краю овальной комнаты, уставившись на Нэша.

Я ненавидела этот взгляд.

Девочки смотрели так, когда их возбуждали плохие мальчики.

Теперь они смотрели так, потому что их возбуждали его деньги.

Может быть, его привлекательность сыграла свою роль, но я готова была спорить, внешность никогда не была для него чем-то важным, потому что никто не понимал его, кроме него самого.

– Я не хотела тебя обидеть. – Ида Мари улыбнулась. – Я просто имею в виду, что остальные тут прыгают со стройки на стройку. Это часть нашей работы. Мы все знаем, как адаптироваться, знакомиться с новыми людьми и жить социально активно, несмотря ни на что. Я просто беспокоюсь, что у тебя проблемы с адаптацией, тебе все это ново.

– Я в порядке. – Я заправила прядь волос за ухо, решив, что на картине – пенис в форме набедренной повязки. – Честное слово, в порядке. Спасибо.

– Все думают, что вы с Нэшем спите, – выпалила она.

Я застыла. Как будто это было признаком вины.

– Что?

– Да… – О на смотрела в сторону, притворяясь, будто сосредоточена на картине, но я знала, что занимаю все ее внимание.

– Они, и под «они» я подразумеваю Шантилью, просили тебя спросить у меня?

– Да, но я не скажу им то, что ты мне скажешь. – Она коснулась моего локтя раньше, чем я успела отдернуть руку. – Обещаю.

– Да все нормально, потому что я с ним не сплю.

– Ты никогда не спала с ним?

– Ида Мари, могу тебя заверить, что в последние несколько месяцев, что мы знакомы с тобой, у меня не было секса с Нэшем Прескоттом.

Видите? Я не вру. Хорошая работа, Эмери.

– Итак… ты одна?

– О боже. – Я подняла глаза к потолку, желая увидеть там беззвездное небо, чтобы было на кого наорать. – Нет. Мне не нужен член, чтобы не чувствовать себя одинокой.

Я не была против случайного секса. Просто он не был мне нужен. Бен составлял мне компанию ночью, а в последнее время Нэш… развлекал меня днем.

Не сексуально.

Но ментально.

Эмоционально.

Он каждый день готовил мне обед и оставлял записки, как когда-то. Иногда я съедала обеды в его офисе. Он наблюдал, как я читаю записки. Я притворялась, будто кидаю их в пакет, но на самом деле я клала их в карман, когда он не видел, и складывала в свою коробку в гардеробной.

Я повторяла себе, что именно из-за ланчей я пришла в эту галерею, чтобы провести Нэша к Торжествующему, а не Поверженному Сизифу.

Я возвращала долг.

И это все.

– Ты уверена? Могу устроить тебе свидание с парой своих друзей, – предложила Ида Мари.

Тень нависла над нами.

Я сосредоточилась на члене в форме набедренной повязки.

– Мы тут чтобы работать, а не общаться, а его член похож на ухо Роско.

Голос Нэша раздался в воздухе, и я почувствовала, что плыву и тону одновременно. Гравитации, как оказалось, не существовало. Только не когда Нэш бродил по этой земле.

– Эм. – Ида Мари обвела взглядом комнату, пытаясь обмануть двух лжецов. – Шантилья зовет меня. Мне пора.

Я повернулась спиной к картине, которая действительно напоминала ухо Роско.

– Тебя не беспокоит то, что все считают, будто мы спим?

– Нет.

Он не казался удивленным. Я ждала, что он продолжит. Он вскинул бровь.

– Что?

– Ничего. Забудь. Ты невозможен. – Я застегнула худи, пока не скрыла свою «ваби-саби» футболку. – Давай покончим с этим. Скульптура находится в частной галерее.

Куратор открыла для нас отдельный смотровой зал, предложив шампанское и эксклюзивную экскурсию. Нэш отказался вежливым:

– Не нужна нам экскурсия, твою мать.

Ее голова откинулась назад, челюсть отвисла.

– Если подумать, недавно она называла тебя «святым покровителем Северной Каролины», – сказала я, как только она оставила нас вдвоем.

Я бы посочувствовала ей, но:

А. Она смотрела так, будто Нэш был банковским чеком.

Б. Когда она получит огромный чек от этой продажи, я уверена, свои раны она будет зализывать во время пляжного отдыха на Гавайях.

– Я, черт возьми, ненавижу это прозвище.

Но он не отрицал того, что прозвище обоснованно. Это шло загадке Нэша Прескотта, равно как и его татуировке «искупление». Мне все еще недоставало самого большого элемента пазла. Это было все равно что заполнять совершенно пустую сетку судоку.

Любопытство взяло верх.

– Почему Сизиф?

– Потому что это правда.

– Я не понимаю.

– Ты знаешь, что такое «сизифов труд»? – Он не ждал, пока я отвечу. – Это труд, который не может быть завершен.

Я продолжала смотреть вперед, заходя за угол вместе с ним. Мы проходили мимо экстравагантных картин, статуй и скульптур. Ни одна из них не трогала меня так, как трогал Торжествующий Сизиф.

Нэш остановил меня, положив руку на бедро. Он продолжил:

– Жизнь – это сизифов труд. Ты тушишь один пожар, и начинается другой. Легче смириться с тем, что все сгорит.

Я не могла думать, когда он касался меня, но я попыталась.

– А когда не останется места, не тронутого огнем?

– Будешь жить в мире, охваченном огнем, но по крайней мере это – правда. Ты не убаюкиваешь себя под ложным покровом безопасности, повторяя себе, что ты находишься там, где огня нет.

– Ужасная жизнь.

– Срочно в номер, Тигренок, такова жизнь. В ней есть смерть и предательство, и месть, и чувство вины, куда ни глянь. Лучше жить этим, дышать этим и участвовать в этом, чем притворяться, будто этого не существует.

– А когда ты сожжен весь?

– Не поддавайся огню. Стань еще большим пламенем. – Его пальцы проникли под мою футболку, скользя по чувствительной коже.

Ты – самое большое пламя, какое я когда-либо видела, Нэш Прескотт. Ты лишаешь меня кислорода.

Мы продолжили путь по галерее. Я рассматривала его убежденность, раздумывая, не побороться ли с ней, и решила не делать этого. Это кредо подходило Нэшу, человеку с татуировкой «искупление» и невероятной склонностью к благотворительности. Ничто в нем не имело смысла, и именно поэтому это имело смысл.

Я любила странности.

Расцветала среди них.

Я принимала Нэша таким, каков он есть.

Молча, потому что стоило мне сказать, каким я его вижу, он бы трансформировался в нечто иное, и мне пришлось бы собирать головоломку из других пазлов.

Мой, очень личный, сизифов труд.

Дорожка вела к скульптуре в центре. Мое сердце затрепетало в своей клетке, когда мы прошли последний поворот. Стало любопытно, верно ли я помнила скульптуру. Но как только мой взгляд вновь упал на нее, я поняла, что сделала правильный выбор.

– Не то, – сказал Нэш через пять минут после того, как увидел ее.

Первые пять минут он молчал. Просто смотрел на скульптуру. Без единого слова.

Я провела эти пять минут, глядя на него, только чтобы понять в этот момент, что я не могу читать Нэша.

– Она идеальна, – возразила я.

– Это не то, чего я хотел.

– Это то, что тебе нужно.

Он провел пальцами по волосам. Трижды.

– Она не точна.

– Да? – Я погладила основание горы. С тем же почтением, с каким прикасаются к святыням. – Тогда кем же должен быть Сизиф?

– Сизиф – коварное море. То, которое утопит тебя.

Ответ вертелся на кончике языка, но все, на что я была способна, – это молчание. Бен называл Сизифа коварным морем. Бен из «Истриджа».

Ужас охватил меня в ту секунду, когда Нэш повернулся ко мне и сказал:

– Мы его не берем. Это не то. Найди другого.

«Мы» и так ничего не берем. Это ты его не берешь.

Я прерывисто выдохнула, заставляя себя оставаться спокойной. Я не получила одобрения. Психовать было бессмысленно.

– Это та самая скульптура. Другой нет.

– Эмери.

– Нэш.

– Этого не будет.

Пальцы опущенных рук дрожали. Я сунула их в карманы джинсов и уставилась на Торжествующего Сизифа. Страдание, которого требовал Нэш, было высечено на его лице, но художник пронизал его сильными скрытыми потоками триумфа.

Когда я смотрела на скульптуру, я видела победу Сизифа.

Он поднимал камень над своей головой, словно трофей, а не как наказание.

Он напоминал мне, что жизнь – это вопрос перспективы. Можно видеть свои неудачи как ошибки или как уроки. Выбор за тобой.

Мой взгляд скользнул к Нэшу.

Бен.

Кем бы он ни был, он не сводил взгляда со скульптуры с того момента, как мы вошли.

Если бы я не была ослеплена своим представлением о Нэше, я могла бы принять его за Бена раньше. Я отступила, позволяя ему изучить скульптуру. Телефон в моей ладони казался тяжелым. Я жевала губу, раздумывая, что написать Бену.

Дурга: Что на тебе?

Мне не нужен был ответ. Отметка «прочитано» станет нужным подтверждением. Больше десяти минут прошло, пока Нэшу не позвонила Делайла. Он отбил звонок, сжал телефон, потом вытянул его перед собой.

Мой взгляд метался между Нэшем и приложением «Объединенный Истридж».

На сообщении стояла отметка «прочитано».

Через пару секунд пришло новое сообщение.

Когда Нэш опустил телефон обратно в карман, зеленая точка рядом с его именем стала красной.

Я не потрудилась взглянуть на ответ.

Это был словно конец футбольного матча.

Три секунды до конца игры.

Один ярд до зачетной зоны.

Не осталось тайм-аутов, и звук свистка.

Судья бросил перчатку.

Конец.

Игра окончена.

Финальный счет.

Нэш был Беном.

Бен был Нэшем.

А я проиграла.

Потому что Бен, наконец, обрел лицо.

Тело.

Существование.

Он не был фантазией.

Он был человеком.

Настоящим.

Моим.

Потому что хотела я Нэша, а любила – Бена.

Глава 41

Нэш

Я перечитывал переписку с Дургой, состоявшуюся два дня назад, чувствуя себя виноватым. А я никогда не чувствовал вины по отношению к Дурге.

Бенкинерсофобия: Что на тебе?

Я написал ей это потому, что она спросила об этом раньше. А потом мысли о ней преследовали меня.

Дурга: Футболка. Свободная и длинная, до бедер. Под ней ничего нет, и если хочешь, я сниму ее.

Бенкинерсофобия: Не надо.

Бенкинерсофобия: Ты на спине?

Дурга: Да.

Бенкинерсофобия: Перевернись.

Бенкинерсофобия: Скажи, когда сделаешь.

Дурга: Я на четвереньках.

Бенкинерсофобия: Потянись и проведи большим пальцем по клитору. Простони мое имя.

Дурга: Я не знаю твоего имени.

Бенкинерсофобия: Правила.

Она не ответила.

Бенкинерсофобия: Просто зови меня Бен.

Все так же нет ответа.

Бенкинерсофобия: Просто зови меня Бен.

Все еще нет ответа.

Бенкинерсофобия: Чувствуешь холод, задевающий твою киску?

Дурга: Да.

Бенкинерсофобия: Мне нравится мысль о твоей оттопыренной заднице, когда ты кончишь, как она ждет, когда я войду в тебя, зная, что этого никогда будет.

Дурга: Никогда не говори никогда.

Я прекратил читать, переоделся в футболку и спортивные штаны и пошел бродить по отелю, пораженный тем, каким чертовски пустым он был. Рид проведет эти выходные с Бэзил и мамой, Делайла с мужем несколько минут назад улетели в Нью-Йорк, и мои планы на выходные включали в себя Дургу, которая вела себя странно, и мой кулак, потому что поиск бессмысленного траха никак бы мне не помог.

Вероятно, это была поднявшая голову карма, и она была уродливее, чем Роско.

Я посмотрел запись игры «Хорнетс» против «Лейкерс» вместе с ночным охранником, выпил с ним пару бутылок пива, выругался, как полагается, когда «Хорнетс» проиграли, хотя мне было все равно, и пошел бродить по этажам.

Когда я поднялся на пятый этаж и услышал смех, я пересчитал пиво, которое выпил с охранником.

Даже близко недостаточно для галлюцинаций.

Особенно учитывая тот факт, что я узнал смех.

Я должен был развернуться и оставить ее одну, но я оправдал свое вторжение тем, что она пробралась в мой душ и в мою душу.

На Эмери была футболка с надписью «липофрения» и наушники. Она лежала на диване, завернувшись в самое потрепанное одеяло, которое я когда-либо видел. Испещренное дырами и выцветшее до такой степени, что я не мог сказать, были ли повсюду рассыпанные рисунки точек или пятна.

Ее глаза оставались закрытыми, когда она разразилась беззаботным смехом. Они открылись и мгновенно, с безошибочной точностью, нашли мой взгляд. Я ожидал удивления на ее лице, но увидел лишь приподнятое плечо и ленивую улыбку.

Улыбку.

Она странно вела себя с тех пор, как я сдался и купил ту статую Сизифа. Обычно, когда она думала, что я не обращаю внимания, она выглядела чистой, невинной и прекрасной, словно опавший кленовый лист, прежде чем кто-нибудь наступит на него. Я удивился, как не замечал этого раньше. Может быть, Фика был прав. Может быть, в ночь котильона я неправильно истолковал услышанное. В конце концов, я ошибался насчет того, кому принадлежал гроссбух.

Эмери потянулась. Ее печальное подобие одеяла упало на пол. Это движение приподняло низ ее футболки, озарив меня белизной кожи.

– Мне кажется, голос Себастиана Йорка – это что-то вне времени. Немое кино, узкие джинсы и Себастиан Йорк – то, что никогда не устареет.

Меня охватило внезапное желание вырвать голосовые связки этого мудака. Она никогда не разговаривала ни с кем, кроме Рида, и я предполагал, что у нее никого больше не было.

Черт, нет, ты не мог сказать только что «никого больше».

Я обогнул диван.

Она заметила мой взгляд и снова рассмеялась.

– Можно подумать, я сказала тебе, что принесла вчера в жертву младенца. В чем дело? – Он села и, склонив голову, внимательно посмотрела на меня. – Он чтец. Я позаимствовала аудиокнигу из библиотеки. «Искушая» Авы Харрисон. – Носком своего конверса она задела мои «Брионис». – Это роман о разнице в возрасте.

– Ты одолжила книгу. В библиотеке, – повторил я, полностью осознавая, что ее конверсы снова коснулись моих ботинок, не случайно на этот раз.

– Боже, Нэш, ты что, неграмотный? Ты знаешь, что такое книга? Это такая штука, полная слов, и когда ты ее читаешь, ты живешь другой жизнью. Тебе стоит как-нибудь попробовать. Это помогло бы справиться с капризами.

Насмешка не задела меня.

– К черту Себастиана Йорка. Прозрачно, как целлофановая обертка.

– Реально? А ты вроде говоришь совсем как он.

– И как он говорит?

– Как ты. Я буквально только что это сказала.

– Осторожнее. – Я сел рядом с ней на диван, заняв большую часть места. – Рабочее время кончилось. Я могу вызвать охрану.

– А я создам петицию. Твоя оплата интернам унизительна, а мне выплачивать студенческий кредит через два дня. – Она опустила телефон и кивнула на телевизор. – Я пользуюсь аккаунтом компании на «Нетфликсе», развлекаюсь и по-прежнему могу платить счета за коммуналку. Перед этим я смотрела «Сумерки».

Я чуял, что она несет чушь, но не стал говорить ей об этом. В основном потому, что для этого требовалось признать, что я изучал ее историю и знал о ситуации с Деми.

– А до этого… Она оборвала меня.

– Как ты думаешь, что случится, если Эдвард Каллен встретится с другим телепатом? Кто будет читать чьи мысли?

Я позволил ей эти неубедительные попытки отвлечь меня.

– Никто, потому что чтения мыслей не существует.

– Не помню, чтобы ты был таким нудным.

Не обращая внимание на пустое оскорбление, я осмотрелся. Телефон, зарядка, одеяло и наушники.

– Ты каждую ночь приходишь сюда смотреть «Нетфликс»?

Она играла с подолом своей футболки, дразня меня и даже не осознавая этого.

– Недавно начала.

– А раньше чем пользовалась?

– Аккаунтом моего бывшего с первого курса. Я встречалась с ним около двух дней. Он изменил, но я получила четыре года «Нетфликса» бесплатно. Думаю, из этих отношений я вышла победителем. – Она прислонилась к спинке дивана. – Он сменил пароль несколько дней назад.

– Он не знал, что ты пользуешься его аккаунтом? – Что-то тут не сходилось. – Разве в нем нет истории просмотра?

– Фокус в том, чтобы создавать нового пользователя каждый раз, когда смотришь, и удалять его после. Молчаливая месть – лучшая месть.

Ее слова подстегнули мой порыв.

Я хотел прижаться губами к ее губам для второго поцелуя, но закинул ноги на столик и глубже погрузился в диван.

– Ты напоминаешь мне Делайлу.

– Комплимент. Она умнее и красивее тебя. – Она подняла свое одеяло. – Она должна управлять компанией.

– Звучит так, будто ты просишь, чтобы тебя выперли. – Я мог выгнать ее, но не стал.

У Рида были планы сделать предложение, или что он там собирался сделать, а у меня… была компания, на которую мне было плевать, подруга, которую я не мог заставить себя назвать лучшей подругой, Дурга, которая вела себя странно, и… Эмери.

– Ты не можешь меня выпереть. – Ее легкомысленный тон предполагал, что она знала, что я этого не сделаю. – На следующей неделе мой день рождения.

– Если вспомнить твои слова, этот день не делает никого особенным.

– Почему ты тот, кто меня понимает? В какой момент, черт возьми, это произошло?

Еще более насущный вопрос: с каких это пор она так откровенно рассуждает о нас?

Вместо того чтобы ответить, я заказал доставку из всех еще открытых ресторанов, потому что выглядела она так, будто ей нужно было десять чизбургеров, и я не дал бы ей предлога не съесть хоть один.

– Можем посмотреть фильм, пока ждем, – предложила она. – Предупреждаю – я придирчива, учитывая обстоятельства, у меня нет подборки на «Нетфликсе», и я могу выбирать вечно.

Она взяла пульт и пролистала варианты.

– Я прочту список рекомендаций, но с этого аккаунта смотрят в основном Шантилья и Ида Мари. «Красавица и чудовище»?

– Если у тебя стокгольмский синдром. «Спящая красавица»?

Я представил себе ад, состоящий из подборки фильмов Шантильи на повторе.

– Потому что поцелуи решают все? – Ее губы приоткрылись, когда я взглянул на них. – Не говоря уже о двойных проникновениях. «Аладдин»?

– Три, пока что-нибудь не получится. Отличный урок детям.

– Зато реалистично. Ложь и воровство обеспечат тебе девушку…

Один из ночных охранников прервал нас, внеся пакеты с доставкой. Перуанская. Тунисская. Американская. Ублюдочная американо-итальянская еда.

Эмери сразу схватила пакет с тунисской, порылась в нем и откусила по кусочку от всего, прежде чем остановиться на шакшуке.

Мы попробовали четыре разных кухни, прокручивая подборку Шантильи на «Нетфликсе» и высмеивая все фильмы, пока не нашли тот, на который оба согласились. «Джон Уик», потому что, вопреки убеждению Делайлы, я не ненавидел собак. Только тех, что напоминали крыс.

Я засунул объедки в холодильник и снова сел. Она поглядывала на меня каждую минуту, сосредоточившись на моих губах, как будто хотела поцеловать меня. К этому моменту никто из нас не притворялся, будто смотрит фильм.

Я открыл «Кэнди Краш», потому что мне нужно было чем-то занять руки, иначе я накрыл бы ее тело своим и целовал бы до тех пор, пока ее губы не покроются синяками. Она вытащила свой блокнот для рисования и принялась штриховать.

Все так и продолжалось. Я прошел десять уровней. Она смотрела «Джона Уика», рисуя в своем блокноте модные платья. На самом деле у меня не было причин быть тут, кроме той, что мой пентхаус был пуст, а компания Эмери мне нравилась.

Вот.

Я сказал это.

И что теперь, мать вашу?

Когда фильм закончился, она отложила свои рисунки, подтянула колени к груди и спросила:

– Что у тебя с «Кэнди Краш»?

Я провел пальцем, стирая уровень. Она ждала моего ответа, сжигая своим вниманием половину моего лица.

Я подумал над своим ответом, но папа считал ее членом семьи, а это значило – о на заслуживала правду.

– Папа часто играл в нее во время своих процедур. Мы сидели бок о бок, соревнуясь, кто быстрее наберет уровни. Это отвлекало его от игл, закачивающих дерьмо в его руки.

– Химия?

– Нет, – я положил телефон и внимательно посмотрел на нее, довольный тем, что она наблюдает за мной, – оно не сжирает твое здоровье, как химия. По факту, от этого ему становилось лучше. Он выздоравливал. Стал сильнее. Эта штука помогала его сердцу работать. Но лекарства вводились внутривенно и, судя по тому, что я слышал в клинике, болезненно.

Она закусила губу. Слезы наполнили ее глаза до краев. Такая яростная и такая нежная. Типичная Эмери, длиннющие когти и добрейшее сердце.

– Хотела бы я, чтобы Хэнк рассказал мне и Риду.

– Чтобы вы двое тоже страдали? Никогда. – Я покачал головой, вспоминая, как нам с мамой и папой порой едва удавалось сохранить эту тайну. – Ма с трудом удавалось сдерживаться. Она не хотела, чтобы Рид страдал от этого, а папа не хотел, чтобы ты считала его слабым.

– Я люблю Хэнка и Бетти, но это было так эгоистично. Мы заслуживали знать, что каждый момент с ним мог стать последним. Я могла относиться к нему лучше.

– Ты относилась к нему наилучшим образом, Тигренок. Он это знал.

Я сглотнул мысль о том, что в этом она приняла сторону Рида, о ее возможной причастности к хищениям, хотя теперь у меня были сомнения. Она была предана Гидеону, но она также была предана нам.

– Слушай, – добавил я, глядя в ее наполненные слезами голубой и серый глаза, – его болезнь не была заразной, но она передалась от него маме и мне. Его сердцебиение. Я чувствовал, как чаще бьется мое сердце, всякий раз, как принимал удар ради него. Мама чувствовала это всякий раз, когда работала в двой ную смену. Всю мою жизнь я, мать его, чувствовал это. Мы не дали заразиться тебе и Риду. Ты считаешь, что я не имел права принимать такое решение, и ты права. Это было решение папы, потому что, если бы его не убило его сердце, он бы умер от душераздирающего зрелища, как два его любимых человека страдают из-за него.

В этом вся суть болезни. Ты не страдаешь один. Ты страдаешь вместе с людьми, которых любишь, и тогда страдания становится непомерно много.

Эмери приняла мой ответ. Молчание не беспокоило меня, в основном потому, что я знал – оно ей нравится.

Всегда нравилось.

– А что насчет благотворительности? – спросила она через десять минут после начала второй части «Джона Уика». – Почему ты волонтеришь в столовых?

Я делаю это, чтобы заглушить чувство вины. Я сжег гребаный гроссбух, когда думал, что смогу использовать эту информацию, чтобы создать свою компанию и спасти отца, но оказалось слишком поздно. Жизнь и сожаление – вот мое наказание. Отдавать всего себя – вот мое искупление.

– Искупление, – сказал я, не вдаваясь в подробности.

Ее взгляд метнулся к моей татуировке, не скрытой футболкой. Кончик языка мазнул по губам и исчез.

– Какие грехи ты искупаешь, Нэш?

– Не лезь не в свое дело, Тигр.

– Давай сыграем в игру. – Она подобрала ноги под себя, склонившись ближе ко мне.

– Давай не будем.

– Правда или действие?

Я бросил на нее взгляд, зная, чего она от меня хочет, и выбрав противоположное.

– Действие.

– Выбирай правду.

– Боже, ты когда-нибудь следуешь правилам?

– Тут нет правил. Это игра в «Правду или действие». А теперь говори «правда».

– Правда, – сказал я для того, чтобы заткнуть ей рот, а не потому, что на щеке у нее все еще была видна дорожка от слез.

– Как ты на самом деле относишься к своему отцу? – В ответ на мое молчание она добавила: – Можешь не отвечать, если не хочешь.

Я поразмыслил над ответом.

– Не думаю, что для этого есть слово.

– Испытай меня.

– Я не могу, – выдавил я, – если таких слов нет.

– Хочешь знать, почему мне нравятся слова? – Я не хотел, но не стал говорить ей об этом.

Она все равно продолжила:

– Я люблю слова, потому что они мои. Полностью, абсолютно мои. Я могу делиться ими с другими. Я могу сохранить их себе. Я могу использовать их снова и снова. Вне зависимости от того, что я делаю, они всегда мои. Никто не может отнять их у меня. Знаешь, что в этом самое лучшее?

– Уверен, ты мне расскажешь.

– Существование слова доказывает, что кто-то в истории человечества чувствовал то же, что и я, и дал этому имя. Это значит, что мы не одиноки. Если есть слово для того, что мы чувствуем, мы никогда не одиноки.

– Скажи, что ты чувствуешь по отношению к моему папе.

– Лакуна, – она схватила мою руку и сжала, – пустое место. Отсутствующая часть.

Прямо в точку.

Я посмотрел на экран, где Киану Ривз, истекая кровью, бежал по Нью-Йорку.

Когда я не ответил, она спросила:

– Правда или действие?

– Ничего из этого. Ты использовала свою очередь.

– Ты не ответил на вопрос. – Она придвинулась ближе, желая знать обо мне столько, сколько не желал знать никто до этого. – Правда или действие?

– Просто, мать твою, задай вопрос. – Я провел пальцами по волосам. – Я знаю, ты хочешь.

– Почему ты не целуешься?

У всех есть частичка меня. Это то, что я не должен отдавать.

Я чувствовал вкус ее дыхания. Я отвернулся не потому, что не хотел, чтобы меня поцеловали, а потому, что хотел. Это уже само по себе было незнакомым ощущением. Большинство не могли сказать ничего, что мне бы понравилось, и то, что срывалось с их губ, разочаровывало меня сильнее всего.

Я испытывал отвращение к поцелуям.

Но к поцелуям с Эмери?

Нет.

Дерьмо собачье, учитывая, что я давно не целовался. Когда я начал участвовать в подпольных боях, я возвращался домой с порезами и синяками, которые пытался скрыть под одеждой, позволяя всем считать, что это последствия тренировок и столкновений на футбольном поле.

Проблемы с поцелуями начались потому, что прикосновения были слишком болезненны для моего избитого тела. Это позже трансформировалось во всеобщее презрение к людям, прикасающимся ко мне. Какого хрена мне позволять кому-то, кого я терпеть не мог, прикасаться ко мне?

– Я целовал тебя, разве нет? – выпалил я в ответ беспечным тоном.

– Да, целовал. – Ее тяжелый взгляд опустился к моим губам и задержался на них. Она вдруг улыбнулась и потянулась, вставая. – Мне пора. Автобус скоро уходит.

– И снова то же самое. Уже поздно и темно. Я довезу тебя до дома.

– Я еду в Истридж. – Она вскинула бровь. – Довезешь меня до Истриджа?

Дерьмо, я обещал маме, что буду держаться подальше, пока Рид там. Но в этом случае мама сделала бы исключение. Автобус до Истриджа шел долго, а по пути было слишком много темных остановок.

Я цапнул визитку со стола Эмери, наблюдая, как она собирает вещи.

– Да, но мне нужно от тебя кое-что. Адрес твоего отца, пожалуйста. Она помолчала и склонила голову.

– Это незаконно?

– Нет.

– Сексуально?

Черт, она выглядела очень увлеченной этой мыслью.

– Нет.

– Если ты пойдешь со мной на поздний завтрак с моей мамой, – сказала она, решив поторговаться, – Эйбл будет там, а поскольку Рид проводит выходные с Бэзил…

Пойти. И вышвырнуть придурка.

Я бы сказал нет из-за моего обещания маме держаться подальше от Истриджа, но Эйбл «Маленький Член» Карт райт был из тех богатых придурков, которые думали, что им сойдет с рук все, вплоть до убийства.

– По рукам.

– По рукам, – согласилась она, предавая отца с улыбкой на губах.

Она еще не знала об этом.

Глава 42

Эмери

Любовь существует, и она более жестока, чем вожделение.

Я знала, что если люблю кого-то, то не стану врать ему. Я знала также, что идея рассказать Нэшу о том, что я – Дурга, привлекала меня так же, как мысль прикоснуться к жалу медузы.

– Что случилось с твоей старой «Хондой»? – спросила я, садясь в гладкий черный кабриолет Нэша. К его запаху тут примешивался запах новой машины. Я сунула сумку под ноги и стала ждать ответа.

– На пенсии.

Он не стал углубляться в подробности.

Я вцепилась в сиденье, когда он ускорился, благодаря бога за то, что он закрыл жесткий верх.

Нэш Прескотт казался худшим кошмаром любой матери – и моим по целому ряду причин – в своих черных джинсах и оливковом «Хенли» с рукавами, закатанными до середины предплечий. Мои пальцы чесались провести по буквам его татуировки.

Я впилась пальцами в кожу.

– Мне нужно сделать две остановки, прежде чем поедем в загородный клуб.

– Это не экскурсия, Тигр.

Он постучал пальцами по рулевому колесу, ведя машину одной рукой, а другую положив на мой подголовник. Я не могла примириться с тем, что он – мой Бен, но иногда замечала проблески Бена в нем, хотя определенно не сегодня.

Решимость проявлялась в его теле напряженными мышцами и сжатыми челюстями.

– Хочешь остановиться – выдай мне еще две «правды».

– Хорошо, – выдавила я, зная, что пожалею об этом, но также я знала, что не смогу приехать в Истридж и не повидать Бетти.

Мне также нужно было сменить футболку «Сондер» на платье, которое Вирджиния ненавидела, в том маловероятном случае, если новый владелец поместья Уинтроп не выбросил мои вещи. Мысль о том, что я сижу в машине с Беном, заставляла мои губы размыкаться в желании сознаться.

Я занялась изучением его машины, проводя пальцами по коже, вдыхая ее запах. Поиграла с защелкой бардачка.

– Не трогай.

Слишком поздно.

Он открылся.

Крышка ударила меня по коленям. Туда же упал пакет. Я чуть не уронила его, но поймала в последний момент. Внутри был телефон, который я разбила. Трещина через весь экран. Крошечные осколки усеивали внутреннюю часть пакета.

Шутка вертелась у меня на кончике языка, но посмотрев на него, я сглотнула ее. На его лице отразилось искреннее беспокойство. Я осторожно убрала пакет обратно в бардачок и закрыла его с тихим щелчком.

Молчание растянулось на следующие десять миль.

Это время я провела, гадая, что его так взволновало. Подобную энергию он излучал, когда часто дрался.

Облегчение нахлынуло, когда я услышала голос Нэша.

– На этом телефоне последние фото отца.

И я его разбила.

Чувство вины ударило в живот, который уже не казался пустым, что только усилило вину.

– Прости, – слова казались неподходящими. Я хотела сказать больше, что-то получше. Мой словарный запас ускользал от меня. Как песок сквозь пальцы.

– Я купил новый экран и пришел в ремонтную мастерскую, но работник выглядел таким же некомпетентным, как гребаная Шантилья.

Я провела кончиком пальца по кожаному сиденью.

– Что за претензии у тебя к Шантилье?

– Корпоративный маскарад в прошлом году…

– Ида Мари рассказывала мне об этом.

Он бросил на меня взгляд.

– А она рассказывала, что Шантилья хватала мой член сквозь брюки, притворяясь пьяной?

– Почему она все еще работает на тебя?

– Ее дядя – в совете директоров, и, в отличие от своей племянницы, он компетентен и искренне добр. – Как и весь совет. «Прескотт отель» не стал бы вторым «Уинтроп Текстиль». – Я не стал рассказывать о поведении Шантильи. Если он узнает, то, вероятно, оскорбится и подаст в отставку, а мы вот-вот завершим сделку в Сингапуре. Поиск хорошей замены займет слишком много времени.

Шантилья толкнула мне целую речь о непотизме, тогда как сама была родственницей члена совета директоров.

– Я знала, что с ее зарплаты нельзя купить «Биркин».

– У нее богатая семья, но из тех, кто пробивается в жизни упорным трудом, – не включая поворотника, он съехал на левую полосу, а затем на обочину, чтобы объехать проезжающий мимо грузовик, – скорее всего, это был рождественский подарок.

На такой скорости ветер покачивал машину. Я откинулась на сиденье, тряска машины превратила меня в вибратор. Мимо очередного города мы пронеслись в тишине на головокружительной скорости, из-за которой нас должны были остановить.

– Я могу его починить, – тихо предложила я. – Я как-то разбила экран, и у меня не было денег на новый, так что я научилась. Даже заработала несколько баксов, ремонтируя телефоны студентов. Я могу починить. Ты мне доверяешь?

Он ничего не ответил. Мы продолжили ехать, пока машин на дороге не стало меньше. С каждой милей моя надежда таяла.

– Можешь его починить, – наконец сказал он.

– Окей.

Указательным пальцем я написала на бедре «мераки», радуясь тому, что я с ним. Пять миль Нэш проехал в молчании. Мы выехали на длинный участок шоссе, пустой из-за праздника. Еще через пять миль он съехал на обочину.

Я уставилась на уровень бензина, невольно задаваясь вопросом, станет ли то, что я застряла на дороге, уважительной причиной пропустить поздний завтрак Вирджинии и игру в гольф.

– У нас кончился бензин?

– Нет.

Он вынул ключи из замка зажигания и внимательно посмотрел на меня.

– Я задаю свои три вопроса в безлюдном месте, чтобы ты не могла от них отвертеться. Если ты хочешь попасть в Истридж, ты ответишь на них. Если нет, мы тут же повернем обратно.

– Но…

– Вопрос номер один: откуда ты знаешь Брендона Ву?

Что. За. Черт?

– А откуда ты знаешь Брендона Ву? – ответила я вопросом на вопрос, совершенно ошеломленная.

Брендон и Нэш знали друг друга? Неужели Комиссия хотела достать моего отца через Нэша? Преданность бурлила во мне, сжигая вены. Мерцали неконтролируемые угольки.

Ты должна ненавидеть своего отца, Эм.

– Ответь на вопрос, – пальцы Нэша крепче впились в руль, – такова сделка.

– Он появился на маскараде. Я понятия не имела, кто он. Затем он показался в палаточном городке и дал мне свою визитку. – Я помедлила, моля о том, чтобы Нэш не сделал неправильных выводов. – Я вспомнила, что видела его в тот день, когда в мой дом пришли ФБР и Комиссия. Мы стояли перед коттеджем. Он спросил, кто там живет, и заставил меня назвать ваши имена.

– И?

Я откинула волосы с лица, чтобы занять чем-то руки.

– Я назвала, но также сказала, что вы не имеете отношения к делам моего отца. Теперь он продолжает появляться… Я думаю, он хочет использовать меня, чтобы добраться до папы. Я не уверена.

– Так он преследует тебя?

– Преследует? – Я чуть пожала плечом. – Он агент. Можно ли считать это преследованием, если он делает это на законных основаниях?

– Это, мать его, преследование. – Мышцы его шеи напряглись, он поджал губы, но продолжил: – Вопрос номер два: ты знала о растратах?

Моя голова дернулась, как от удара хлыстом.

– Нет. Абсолютно нет. – Моя рука взлетела к груди, пальцы впились в футболку. – Не знаю, пошла бы я к влас тям, если бы знала, но я сказала бы Бетти и Хэнку. Они все вложили в компанию. Я не знала. – Я рискнула взглянуть на него, пытаясь понять выражение его лица. О, Нэш. – Так вот почему ты был зол все это время? Ты думал, что я предала твою семью?

Значит, он считал, что я несла ответственность за смерть Хэнка.

Поток жалости захлестнул меня. Я тут же подавила ее, зная, что Нэш возненавидит меня, если узнает.

– Я задаю вопросы. Такова сделка. – Машину заполнило беспокойное постукивание его пальцев. – Вопрос номер три: где Гидеон Уинтроп?

Я ущипнула себя за бедро, надеясь проснуться от этого кошмара. Каждый вопрос был хуже предыдущего и уж точно не стоил поездки в Истридж и свидания с Вирджинией. Что бы там ни было с доступом к трастовому фонду.

– Нэш…

– Это просто вопрос, Эмери.

– Не для меня.

Я ненавидела своего отца, но я также любила его. Это была яростная любовь. Безусловная. Чистая. Чудесная. Постоянная. Я была зла на него, так чертовски зла, но он все же оставался моим папой, вне зависимости от того, разговаривала ли я с ним.

– Успокойся. Я его не трону.

Мои глаза распахнулись.

– Я даже не говорила ничего такого. Ты что, планировал причинить ему вред?

Я вспомнила сбитые костяшки, с которыми он возвращался домой. Папе было далеко за сорок. Против Нэша у него не было никаких шансов.

– Ты мне веришь?

– Честно? Я не верю, что ты не станешь трогать папу, но во всем остальном? Да.

Он пробормотал ругательство и потер лицо ладонью.

– Сделка…

– Я знаю, в чем состоит сделка. – Мне нужно было выиграть время. – Дай мне один день.

– Для чего?

– Я скажу тебе. Обещаю. Просто дай мне время.

Может быть, я могла предупредить папу, для чего нужно было поговорить с ним. Я осознала, как сильно забилось мое сердце при этой мысли, как сильно я соскучилась по своему отцу.

Я съехала вниз по сиденью, обрадовавшись тому, что Нэш выехал на дорогу.

– Почему ты не приехала на похороны папы?

– Это один из твоих вопросов?

– Считай это бонусом за то, что я вожусь с тобой. Я должна была столько, особенно учитывая, что я не была уверена в том, что выдам ему адрес папы.

– Рид попросил меня не приходить.

Нэш пронзил меня взглядом, на этот раз затормозив посреди дороги.

– Он сказал тебе не приходить?

– И да, и нет. Я знаю, что вы похоронили Хэнка в его родном городе, но Рид вырос в Истридже. Он хотел, чтобы и там было что-то. Мы, очевидно, не могли разделить гроб, но он попросил меня похоронить урну с любимыми вещами Хэнка в середине лабиринта. Пока вы хоронили Хэнка, я закопала урну. Прямо перед статуей Геры.

– Что ты закопала?

– Его джерси с «Пантерами». Блок стикеров, которые он везде развешивал, – улыбка тронула мои губы, – его любимые солнцезащитные очки, те, которые он постоянно терял, когда носил. Книга, которую он читал нам с Ридом, когда мы были маленькие. Корону короля выпускного, которая тебе не нравилась, но твой папа считал ее забавной и повесил на стену.

– Так вот куда она делась.

– Ты не злишься, что я ее взяла?

Он заставил меня ждать несколько минут, прежде чем ответил:

– Нет.

Новый дом Бетти стоял на границе районов: среднего класса и неприлично богатым районом Истриджа. Я предположила, что дом купил Нэш, и это ее устраивало. Настолько, что всякий раз, как я разглядывала его на фото, которые присылал Рид, мое сердце разбивалось при мысли о том, как счастливы они были бы там с Хэнком.

Мы подъехали где-то к восьми утра, что для Бетти Прескотт было почти полуднем. На подъездной дорожке витал запах завтрака. Нэш заглушил мотор, распахнул дверь и принюхался.

Я открыла дверь раньше, чем он успел сделать это, потому что, каким бы засранцем он ни был, его мать-южанка приучила его открывать двери перед женщиной.

– Как ты думаешь, сильно разозлится Вирджиния, если я останусь у Бетти, вместо того чтобы идти на ее клубный завтрак?

– Как медведица, у которой украли детеныша, – одна бесконечная ярость и никаких материнских инстинктов.

Я улыбнулась.

– Стоит сделать это.

Нэш открыл дверь своим ключом, в дверном проеме я коснулась плечом его руки. Улыбка на моем лице погасла при виде Бэзил и Рида, сидящих на кухне Бетти. Казалось, они не рады видеть нас. Даже Бетти не выглядела обрадованной.

– Твою мать, – пробормотал Нэш.

Я быстро оправилась, прыгнув к Риду в объятия.

– Рид! – Он неловко похлопал меня по спине одной рукой.

– Почему ты с Нэшем?

– Мне нужно было, чтобы кто-нибудь подвез меня в Истридж.

– Кажется, не просто «подвез», Эм.

– Прошу прощения?

– Скажи, что не собираешься сделать какую-нибудь глупость.

Я отстранилась от него, переключив внимание на широко распахнувшую глаза Бетти.

– Понятия не имею, о чем ты.

Ситуация накалилась так быстро, что я поняла: Рид уже был на взводе. Я как можно быстрее оценила ситуацию. Бэзил выглядела похожей на себя, но вела себя необычно. Не хмурилась. Не метала взглядом молнии. Это сбивало с толку.

Бетти сжимала свой тонкий серебряный браслет – подарок Хэнка на годовщину свадьбы. А также намек на то, что они обсуждали нечто, что, должно быть, разбило ей сердце. В последний раз Рид выглядел так, когда сидел в наручниках в нашей гостиной.

Он придвинулся ближе ко мне, что заставило Нэша позади тоже шевельнуться. Я вытянула руку, останавливая обоих.

– Скажите мне, что происходит, – требовательно спросила я, – прежде чем предъявлять мне обвинения, которых уже не взять назад.

Если такова была его реакция на меня с Нэшем, как бы он отреагировал, узнав, что у нас был секс? В. Его. Постели.

– Спроси себя, – начал Рид, игнорируя меня, – хочешь ли ты быть с кем-то, кто хочет позволить своему брату сесть в тюрьму. – Он ткнул пальцем в Нэша. – Еще лучше, спроси его, как он получил свои миллионы, или миллиарды, или сколько, мать его, там.

– Рид… – Я не знала, что ответить на это, знала только, что ответ будет ужасен.

Нэш встал рядом со мной. Рид прищурился на нас. Мы выглядели, как союзники.

– Ты сказал Эмери, чтобы она не приезжала на похороны папы? – Нэш говорил очень тихо.

Бетти ахнула и вцепилась в тряпку на кухонном столе.

– Рид!

– Ты заставил ее остаться в Истридже и похоронить урну самостоятельно? – Нэш стоял лицом к лицу с Ридом. – А когда мама спросила, где Эмери, ты не сказал ей правду? И ты злишься за ложь на нас?

Я ожидала возражений. Я ожидала криков. Я ожидала, что Бетти заплачет. Я не ожидала, что Рид врежет Нэшу. Костяшки пальцев Рида врезались Нэшу в лицо. Он едва шелохнулся.

– Сожми кулак, если действительно хочешь ударить, младший братец. – Нэш второй раз встретил кулак Рида, предоставив свое лицо в полное его распоряжение.

Удар. Апперкот. Еще удар.

– Прекратите! – крикнула Бетти.

Бэзил склонила голову и наблюдала за всем, опустив локоть на стол.

Тем временем я скользнула между ними, зная, что это плохая идея, но все равно сделав это. Взгляд Нэша встретился с моим, в тот же момент тело Рида упало вперед, толкнув меня на деревянный пол.

Нэш переключился на меня, задержав взгляд на моем запястье, которое я зажала ладонью. Он бросился в бой, тут же скрутив Рида в замок. Ударил младшего брата под колено, заставив упасть.

– Не сопротивляйся. – Он говорил тихо, крепко обхватив Рида за шею. – Прекрати, и я отпущу тебя. Не заставляй маму смотреть на это.

– Эмери! – Бетти бросилась ко мне, руки летали по моему лицу, но я не могла отвести взгляда от Рида и Нэша.

Мне подумалось, что так бы выглядело столкновение астероида с Землей. Завораживающе, разрушительно и страшно красиво.

Теперь было понятно, как Нэш выиграл столько боев. Залы заседаний и офисы – все это было детской игрой. Вот это – было его стихией.

Он не был жестоким принцем. Он также не был извращенным воином. Он был и тем и другим, и это превратило его в человека, который скорее сломается, чем согнется.

– Ты в порядке? – Бетти откинула волосы с моих глаз.

– Я в порядке. – Я вскочила с пола, зачарованная загадкой Нэша Прескотта.

– Достаточно! – Бетти схватила ярко-розовую мухобойку и взмахнула тонким пластиком перед своими сыновьями, как будто орудовала ножом. – Прекратите! Я не позволю вам испортить мои полы своим потом и кровью. Я не позволю вам испортить мне праздник. И я не допущу, чтобы мои сыновья дрались на моей кухне, как дурно воспитанные собаки, дерущиеся за объедки.

Нэш отпустил закашлявшегося Рида. Тот колотил себя в грудь, не в силах отдышаться.

– Это моя вина, Рид. – Бетти оставила мухобойку и помогла Риду подняться. – Ладно? Это я хотела, чтобы ты ничего не знал о болезни отца. Я велела Нэшу взять вину на себя. Это была я. Злись на меня.

– Мам…

– Дай мне закончить. Это было эгоистично. – Она обхватила ладонью щеку Рида. – Нэш не должен был этого делать с мальчиком Картрайтов, но, когда он попытался сказать копам, что это был он, я умоляла его не делать этого. Он нужен был нам.

– Вам нужны были пятьсот баксов, которые он высылал вам с папой каждый месяц, – выпалил Рид. – Я едва не попал в тюрьму из-за пятисот баксов.

– Нет, детка, мне нужна была вся моя семья. – Бетти схватила его за ворот. – Ты был несовершеннолетний. Он – взрослый. Я думала, они ни за что не арестуют тебя, и я сделала выбор. Неправильный, как я теперь понимаю…

Рот у меня открылся. Стена приняла мой вес. Прислонившись к ней, я перевела взгляд на Нэша.

Я помнила ту ночь.

Сломанный нос, ребро и нога.

Трещина в ключице.

Вывих плеча.

Шрам на лбу Эйбла, над которым мне нравилось ухмыляться.

Нэш пытался сказать копам, что это был он, но я всегда думала, что он прикрывал брата.

– Это был ты? – прошептала я ему.

Нэш кивнул. Один раз.

Напряжение в мышцах шеи. Готовность к драке не исчезла. Руки были сжаты в кулаки. Кровь стекала по его виску. Над глазом виднелась рана, которая, как я поняла, к завтрашнему дню почернеет и станет фингалом.

Этот воин с порезами, синяками и шрамами на груди сражался за меня.

– Почему? – Бетти и Рид не заметили моего бормотания.

Нэш, тем не менее, не сводил с меня взгляда.

– Он обидел тебя.

«Это не зашло далеко», – хотела возразить я, но знала, что для Нэша не было никакой разницы.

– Почему ты дал Риду ударить себя?

– Ему это было нужно.

Можно ли быть еще более самоотверженным?

Возможно, в такой позиции был изъян.

У Нэша был острый язык, отсутствие фильтров и сверхъестественная способность определять, что нужно сказать, чтобы вывести кого-то из себя. Он отталкивал людей, не позволял приближаться к себе и не испытывал страданий по поводу своего вечного отшельничества.

Одновременно с этим он отдавал так много себя и единственное, что хранил, – поцелуй, но и тот я забрала у него. Его прошлое было полно самопожертвования, и, вероятно, таково было и его будущее. И это было очень похоже на Нэша: причинить кому-то боль, чтобы исцелить его.

Люди измеряют любовь тем, сколько получает тот, кого любят, но я измеряю ее тем, сколько отдает любящий. Никто в истории вселенной никогда не любил и не будет любить сильнее Нэша Прескотта.

Моего злодея.

Моего рыцаря.

Моего принца.

Моего Бена.

Я должна была сказать ему.

– Я в порядке, ма. Не беспокойся об этом. – Нэш бросил окровавленную тряпку в мусорное ведро, поцеловал Бетти в лоб и притянул ее к себе, чтобы обнять.

– Ты уверен, детка?

– Правильно, – Рид прижался к Бэзил, которая сунула руку в его задний карман, – побалуй его еще немного, ма. Молодец.

Они проигнорировали его.

Рид выругался, схватил свой телефон и ключи и обнял Бэзил рукой за плечи.

– Извини, что испортил тебе завтрак, ма. Мы с Бэзил должны идти. Вернемся позже, но я не думаю, что мы успеем на проповедь пастора Кена.

Бетти повернулась к нему.

– Все в порядке, детка. Стены больницы слышали больше искренних молитв, чем церковь Истриджа. Мы можем позже заглянуть в детское отделение и оставить там несколько плюшевых мишек.

– Звучит неплохо, ма.

Рид взглянул в глаза Нэшу, прежде чем поцеловать Бетти в щеку. Я проводила его до двери, удивленная тем, что Бэзил вскинула плечо в мою сторону, как будто говоря: «Мальчики, ну что тут можно сделать?»

Я сунула руки в карманы после того, как Бэзил отошла в уборную.

– Ты злишься на меня?

На секунду лицо Рида исказила ярость. Потом он вздохнул и заключил меня в объятия.

– Нет, но я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Нет.

– Понятия не имею, о чем ты. – Я лениво улыбнулась ему и опустила лоб на его плечо.

У меня не было возможности оплакать мечту обо мне и Риде, вырыть могилу и написать над ней «дружба». На самом деле я должна была сделать это много лет назад, когда переспала с Нэшем. Но, стоя в объятиях Рида, я поняла, почему мне так и не пришлось сделать это.

Мое сердце не трепетало в своей клетке.

Мое тело не содрогалось дрожью.

Я хотела понять его, но не стремилась к этому.

Я чувствовала себя любимой, но не влюбленной.

Он просто… Рид Прескотт.

Мой лучший друг.

Ничего больше.

Единственный мой лучший друг.

Глава 43

Нэш

Я сжимал в кулаке кучу косяков.

Я выудил их из сумки Рида перед тем, как он ушел, просто чтобы расплатиться с ним за удар. Прислонившись к капоту своей машины, я наблюдал, как Эмери провела пальцами по массивным двойным воротам поместья Уинтропов.

Она склонила голову, изучая их высоту.

– Какова вероятность того, что нас арестуют за нарушение границ собственности?

Запах травки щекотал ноздри. Я вытащил косяк из сумки, а все остальное забросил в открытое окно машины.

– Учитывая, что сегодня – Четвертое июля, а Истридж так же коррумпирован, как выборы в Северной Корее, абсолютно никакой.

Я забыл упомянуть, что был владельцем участка площадью шестьдесят один акр. Плата за содержание и уборку помещений автоматически списывалась с одного из моих персональных аккаунтов.

Больше я никаких усилий по поддержанию поместья в порядке не прилагал.

Эмери указала подбородком на косяк, зажатый между большим и указательным пальцем.

– Ты закуришь его?

Половина моего чертова лица пульсировала, но я игнорировал это.

– Нет.

– Почему нет?

– Мне казалось, развращать тебя будет веселее, мисс Уинтроп, – солгал я. Потому что это было действительно весело, а она любила авантюры и борьбу ради чего-то больше, чем просто борьбу ради борьбы.

Ее глаза, голубой и серый, блестели вызовом. Два пальца провели по футболке до края джинсов и скользнули внутрь.

– Тебе это нравится?

Я сглотнул, отследив путь ее пальцев.

– Да.

Она оттянула край, показав мне фрагмент гладкой кожи.

– Сколько нужно сил, чтобы не соблазниться этим?

– Мать твою, все.

Бросив незажженный косяк, я растоптал его каблуком.

– Мы вламываемся или нет? Я начинаю думать, что ты слишком ванильная для криминального образа жизни, малолетка.

Эмери одарила меня своим смехом, таким, мать его, чистым, что он проник мне прямо ниже пояса. Она пожевала нижнюю губу и, бросив на меня последний взгляд, полезла на забор.

Если бы я прижал ее к воротам и жестко трахнул, она, вероятно, молила бы, чтобы я трахал ее жестче. Она смотрела на меня такими глазами с тех пор, как я позволил Риду сорвать злость на своем лице. Голубым – потемневшим. Серым – разгоревшимся.

Они говорили все, что она никогда не скажет.

«Ты нужен мне внутри, – бросали они вызов, – дай мне все, что у тебя есть».

Мне понадобился весь самоконтроль, чтобы не стянуть ее джинсы и не погрузиться в нее.

Она все еще была ходячей, разговаривающей, дышащей пропастью между мной и моим братом, и мне нужен был адрес Гидеона Уинтропа.

Разговор давно назрел.

Не говоря уже о том, что дома мама оттащила меня в сторону и сказала, что Брендон несколько раз заезжал, чтобы поговорить с ней. Я понял, что так был поглощен историей Эмери, что не удосужился спросить придурка Дика, частного детектива, – кто стал вторым выгодополучателем в «Уинтропском скандале».

Теперь Брендон, как прыщ на заднице, преследовал маму и Эмери. Я бы сжег себя вместе с ним, просто чтобы увидеть, как он превратится в пепел.

Эмери крикнула с вершины ворот, оседлав их. Я придвинулся ближе на тот случай, если она упадет.

– Насколько это ванильно?

Я запрокинул голову.

– Солнце светит прямо тебе на сиськи. У тебя что, сердечки на бюстгальтере?

– На мне нет бюстгальтера.

Твою мать.

Она натянула на ладони рукава толстовки, соскользнула по одному из железных столбов и приземлилась на корточки в стиле Женщины-кошки. Вскинула бровь, как бы говоря: «Попробуй, повтори».

Я скользнул на свое водительское сиденье, подъехал чуть ближе к домофону, набрал код и остановился рядом с Эмери.

Она распахнула дверь пассажирского сиденья.

– Что за черт? Ты знаешь код?

– Такой же, как был.

– И ты не сказал мне?

– Получилось отлично, – я припарковался перед двойными дверями особняка, – я в компании криминального авторитета.

– Думаешь, там есть кто-нибудь?

– Нет, но на всякий случай мы постучим.

Эмери проследовала за мной по ступеням. Она постучала, пока я доставал из-под камня запасные ключи.

– Тебе не волнует, что мы вламываемся в чужой дом?

– В городе говорят, тут никто не живет. – Я распахнул дверь настежь.

При виде фойе ее губы приоткрылись. Нелепая статуя Диониса приветствовала нас, нетронутая, если не считать оплачиваемую мной еженедельную уборку.

Кончики пальцев Эмери провели по перилам и остались чистыми.

– Тебе это не странно?

– Что?

– Кто-то купил этот дом и, похоже, ничего тут не тронул. – Мы прошли несколько комнат и вышли на кухню. – Даже сервиз «Сваровски» Вирджинии стоит нетронутым. Он даже не покрылся пылью.

– Что мне кажется странным, так это то, что ты называешь мать Вирджинией.

На самом деле еще более странным мне казалось то, что она не называла ее так всегда. Женщину, рядом с которой мачеха из «Гензель и Гретель» казалась душкой.

– Что странно, так это то, что я двадцать два года называла ее мамой, и понадобилось ее письмо, чтобы я прекратила. – Она распахнула холодильник, который обслуга держала полным для себя, и вытащила пачку замороженной фасоли. – Тут даже срок годности еще не истек.

Я ничего не ответил, глядя, как она подходит ко мне. Она прижала пакет к моему глазу. Сначала нежно, а когда я не дернулся – плотнее.

– Это все ты, да? – спросила она.

Я понятия не имел, о чем она. Она прерывисто вздохнула.

– Эйбл был придурком, и я думала о мести. Если бы ты не сделал это, то сделала бы я. Спасибо тебе.

Она пристально смотрела на меня, словно у меня могло быть сердце. Я потянул себя за воротник, только сейчас вспомнив, что надел «Хенли», а не рубашку. Ее дыхание касалось моего лица, пробегало по шее. Мята и клубника, которую она ела у мамы.

Если она не шелохнется, я поцелую ее.

К черту Рида.

К черту Гидеона.

К черту Вирджинию.

Забавно, что я никогда не хотел поцеловать никого раньше, а теперь я мог думать лишь о том, как овладеть губами Эмери.

– Держи лед. – Она положила мою руку на мороженую фасоль, задержавшись взглядом на моих губах. – Интересно, в моей комнате все так же?

Все было так же.

Я не сказал ей этого.

Ее взгляд вновь упал на мои губы. Резкий выдох подтвердил, что она тоже хотела, чтобы я ее поцеловал. Еще три секунды, и я ей уступлю.

Две.

О…

Она отступила и пошла в свою спальню. Мы прошли библиотеку, музыкальную комнату, комнату ее родителей и игровую, не заглянув ни в одну из них. Если бы я не знал, я бы решил, что она выросла не тут. Что эти стены, эта крыша, этот гребаный паркет под нашими ногами ничего не значили для нее.

На самом деле она вела себя так, будто не претендовала на это место. Это беспокоило меня. Не в романтическом смысле «мыс-Эмери-познакомились-тут», а в том смысле, который относился не столько к нам, сколько к тому факту, что она считала, будто должна отбрасывать прошлое, чтобы оставаться сильной.

Она не должна была делать это.

Я через это уже проходил, влезал в эту шкуру. Она была на три размера меньше, и всякий раз, когда я надевал ее, душила меня едва не до смерти.

Возможно, поэтому я выпалил:

– Я купил его.

Она прищурилась на меня и пошла дальше.

– Купил что?

– Поместье Уинтропов.

Она замерла, но не обернулась.

– Почему?

– Я не знаю, – ложь, как всегда.

Потому что считал, что здесь я найду разгадку к тому, как уничтожить твою семью. Оказывается, я был не прав. Ты, наверное, невиновна. Твой отец, наверное, невиновен. Еще две жертвы этого хаоса. Столько всего происходит вокруг.

Вместо этого я предложил:

– Можешь забрать его.

Она наконец повернулась ко мне, смятение было написано на ее лице, словно оно было вывеской всех ее мыслей.

– Оно мне не нужно, и я не хочу твоей благотворительности.

– По крайней мере, вещи в этой комнате – твои. Ты можешь забрать их или оставить, чтобы забрать, когда захочешь.

Пачка фасоли висела в моей руке, задевая бедро. Она пристально посмотрела на мой глаз, выдохнула и кивнула.

В своей комнате она подошла прямо к прикроватному столику и вынула музыкальную шкатулку. Когда она встряхнула ее, содержимое зашуршало. Ее вздох облегчения пробудил мое любопытство. Поставив шкатулку на стол, она исчезла в гардеробной.

Я пристально рассматривал коробку, пробегая взглядом по туго свернутым бумажкам. Самая дальняя казалась свернутой неплотно. Схватив ее, я развернул полоску, будто это было предсказание из печенья.

«Ты когда-нибудь смотрела на звезды, задаваясь вопросом, есть ли там жизнь? Если есть, то инопланетяне, вероятно, злятся, что мы все еще коронуем человечество как «мисс Вселенную».

Ручаюсь, они парят в космосе со своими превосходными технологиями, думая: мы можем помочь людям излечить рак, если только они перестанут считать себя центром вселенной.

Думаешь, поэтому мы никогда не встречали Чужих?

Эй, верховный лидер пришельцев, если ты шпионишь за мной или Эмери и читаешь мою записку, забери нас с собой. Это место пахнет нечистотами, и я застукал Вирджинию, заставлявшую Эм есть чайной ложечкой, чтобы куски были поменьше. Кстати, я упаковал тебе лишний брауни, Тигр. Надеюсь, ты съешь его в присутствии Вирджинии и скажешь ей, что в нем полно травки.

Нэш».

Я написал эту записку после дерьмовой лекции по астрологии, которую читал адъюнкт философии, нуждавшийся в лишних деньгах.

Я развернул другую.

«Рид сказал, что ты помешана на звездах. Я сказал ему, что если ты одержима звездами, то ты была бы одержима днем, учитывая, что солнце – звезда, а ночью мы не видим его света.

Он ответил, что я ошибаюсь. Ты смотришь лишь на ночное небо, ведь оно доказывает, что свет выглядывает из тьмы.

Что за поэтическая чушь, правда?

Хочешь знать, что я думаю?

Ты охотишься за тьмой, Тигренок.

Не так ли?

Нэш».

И еще:

«Однажды ты прочитаешь это, словно подглядывая за собственной памятью. Надеюсь, это счастливое воспоминание.

Кроме того, Вирджиния ворвалась в коттедж в поисках травки. Она думает, я торгую ею. Я так понимаю – ты съела брауни. Оно того стоило.

Нэш».

Раздались шаги Эмери. Я свернул записки, положив их обратно в жестяную коробку, и прислонился к тумбочке.

Я неожиданно понял, что у нас общие воспоминания.

– Почти готова. – Она вышла из гардеробной в таком коротком темном платье, что это выглядело бы непристойно, если бы она не выглядела в нем такой невинной. – Я выросла на несколько дюймов с тех пор, как надевала его в последний раз, но Вирджиния ненавидит это платье, так что пойду в нем. Тебе не кажется, что оно слишком короткое?

Нет.

Да.

Я не ответил, наблюдая, как она склонила голову набок и осмотрела себя в зеркале. Удовлетворение отразилось на ее лице при виде увядающих роз, украшающих платье. Она потянулась через меня к тумбочке и схватила тюбик туши по крайней мере четырехлетней давности.

Я выхватил тушь.

– Тебе она не нужна, или мне придется объяснять прессе, почему у моей спутницы Четвертого июля были покрасневшие глаза.

Она тихонько хмыкнула.

– Там еще должен быть гольф. Но у нас обоих неподходящие наряды, что, вероятно, будет единственным забавным моментом во всем этом.

Ее рука нашла древний тюбик гигиенической помады и провела ею по губам, вероятно, нанеся на них какую-нибудь заразу, но я бы все равно поцеловал ее.

Она пнула четыре гигантские коробки у туалетного столика, платье на бедре задралось.

– Думаешь, я смогу запихнуть это в гардеробную?

– Гардеробную?

Ее рука метнулась к губам.

– Дерьмо.

– Гардеробную? – повторил я, пытаясь понять, почему ее вдруг охватила паника. – Выкладывай.

– Нэш…

– Я посмотрю. – Я открыл одну из коробок. Груды футболок «Уинтроп Текстиль». Я не знал, что думать об этом, кроме того, что я нуждался в ее футболках, но мне ненавистно было то, откуда они взялись. – Ты знаешь, я последователен. Нам обоим будет проще, если ты скажешь мне.

– Это не так уж важно.

– Скажи мне, – настаивал я, – не лги.

Она сдалась при слове «ложь», на секунду у нее проскользнуло виноватое выражение.

– Я жила в отеле, в гардеробной.

Я взорвался.

Мать его. Взорвался.

Она вывела меня из себя.

Могла ли она быть еще более самоотверженной, выбешивающей, противоречивой, сбивающей с толку, великодушной, ненормальной, замечательной или, мать ее, поглощающей?

Мое тело трясло с силой буровой установки. Мне нужно было пробежать марафон, переплыть Тихий океан или сплавиться по Амазонке. Буквально все что угодно, лишь бы потратить эту энергию, потому что в основном я бесился из-за того, что не замечал этого раньше.

Я начал эту гонку мести с благородными намерениями, но я выбрал последнего человека, которого стоило мучить.

– Я перееду, – у Эмери хватило порядочности выглядеть виноватой, что само по себе было неправильно, – клянусь, просто дай мне время найти место.

– Ты думаешь, я поэтому взбешен?!

Я покачал головой, потом покачал снова, задаваясь вопросом, избавит ли это меня от творящегося кошмара.

Нет. Все та же гребаная реальность.

Кусок дерьма, познакомься со своим близнецом. Мной.

Отступив от туалетного столика, я шагнул, и каждый шаг гремел, как выстрел из пушки.

– Ты серьезно? – Я не ждал ответа. – Ты голодаешь, у тебя нет дома, но ты отдаешь какой-то девице, которую даже не знаешь, больше двух тысяч долларов в месяц на учебу? Что за хрень, Эмери?

– Ты знаешь о Деми? – Она встряхнула головой, будто силясь стряхнуть шок.

Нет, дорогая. Я пробовал. Не работает, и вот я тут, чувствую себя величайшим придурком в истории Земли. Наполеон Бонапарт, Христофор Колумб и, мать его, Нэш Прескотт.

– Что насчет тебя? – Я потер лицо. – Когда ты начнешь заботиться о себе?

– Когда не буду чувствовать себя виноватой!

– Какая вина?! В чем ты виновата?! – Проклятие, вот оно.

Момент, когда она призналась в том, что была замешана в хищении.

Момент, когда я узнал, что она была виновна, и, хуже того, все равно хотел ее.

Она взглянула на часы из орехового дерева на прикроватной тумбе.

– Мы опоздаем.

– Мне плевать.

– Я должна прийти вовремя.

– Плевать.

– Вирджиния шантажирует меня трастовым фондом. Дерьмо. Отсосок. Придурок.

Я скрестил руки на груди.

– Мы поговорим об этом позже.

– Конечно, – сказала она, но я не поверил ей. Она никак не прокомментировала мороженую фасоль, которую я оставил на тумбе, бросив мне пакет.

– Я велела тебе приложить это. Синяк уже набухает и темнеет.

– Я переживу фингал, Тигр. У меня много их было.

– Как хочешь.

Она пожала плечом, снова взглянула в зеркало в полный рост и потрогала засохший цветок на платье. Словно не в силах сдержаться, покружилась. Платье двигалось вместе с ней, поникшие лепестки внезапно ожили.

Это было, мать ее, настолько в стиле Эмери Уинтроп, что я впился ногтями в пакет, чтобы мои руки не прижали ее к зеркалу и не начали срывать платье.

– Мне нравится, что ты наблюдаешь за мной. В основном потому, что я знаю – ты это ненавидишь, – крикнула она через плечо.

Прижимая к глазу мороженую фасоль и глядя, как она кружит в украшенном мертвыми розами платье, я сдался перед фактом, что хочу Эмери Уинтроп.

Это случилось.

Я катился в ад.

Глава 44

Нэш

Сплетни следовали за нами – мной, – пока наш кедди вез нашу группу к очередной лунке. Мой глаз потемнел и распух до такой степени, что я слышал перешептывания. По большей части жители Истриджа заискивали передо мной так, как обычно не заискивали перед новоявленными богачами.

Пресса рисовала меня святым, и для жителей Истриджа хороший пиар был желанным подарком на эксклюзивном мероприятии. Они шумели вокруг, тыкались льстиво и клянчили объедки.

Вирджиния висела на руке Бальтазара, словно вешалка на крючке. Проволочная, из химчистки, которая никому не нужна. Эйбл «Маленький Член» Картрайт осторожно сместился к самому краю тележки, его не по размеру маленькие шорты для гольфа плотно прижимались к борту.

– Конечно, – продолжил он, каждые несколько секунд бросая на меня взгляд широко распахнутых глаз, как будто боясь, что я оставлю ему второй шрам на лбу, – я сказал ему, что все на мази.

– Этим ты и занимаешься на работе? – Эмери одарила Эйбла «Маленького Члена» Картрайта безмятежной улыбкой. – Приглашаешь людей в свой офис и «все на мази»?

– Да, – его восторженный кивок так и подмывал ударить его снова, как боксерскую грушу, – я очень хорош в своей работе.

– Впечатляет. Я слышал, рынок проституции в наши дни очень суров.

– Я не имел в виду… Я не… – Он обернулся к Вирджинии за помощью, но она была занята, настаивая, чтобы кедди продезинфицировал ее клюшку для гольфа. – Я юрист.

Взгляд Эмери говорил: «Ну да, конечно». Она спрыгнула с тележки, вытащила свою клюшку и отправилась к первому мячу.

Я обхватил рукой шею Эйбла «Маленького Члена» Карт райта, замаскировав движение похлопыванием по спине.

– Мне интересно слушать твой тонкий голосок, так же как круглые сутки смотреть фильмы про пиратов по кабельному, Маленький Член. Тащи свою слюнявую зад ницу, одетую в розовое поло «Брукс Бразерс», на грабли для искусственного газона и, будь добр, почеши ими свое лицо. Держи свои глаза и руки при себе сегодня, и доживешь до встречи со следующим клиентом завтра.

Шагая широко, я обогнал кедди на пути к мячу. Эмери отставила задницу, надлежащим образом держа обеими руками клюшку. Крошечное платье обнажило ее длинные ноги. У Вирджинии на лбу едва не лопалась вена, когда Эмери склонялась над чем-то.

Маленький Член остался в тележке.

Хорошо.

Я стоял между Эмери и Бальтазаром. Я встал так, чтобы перекрыть ему обзор. Чувак был чертовски жутким. Он пялился на Эмери каждые пять секунд, как будто не трахал ее мать.

Я не знал, специально ли Эмери замахивалась так широко, или она просто не умела играть в гольф, но последние восемь лунок она прошла, делая крутые замахи. Она была в идеальной форме, но везде промахивалась и явно наслаждалась, когда изо всех сил кричала «вперед».

Она поворачивалась к кедди, настаивая на том, что найдет мяч сама, и заставляла нас ждать на солнце, пока она не торопясь ходила за ним. Затем все повторялось.

Замах.

Промах.

Замах.

Мячик приземлился в густой полосе деревьев на периметре поля.

Щеки Эмери пылали от солнца. Наши взгляды встретились и задержались, в ее глазах читался вызов. Я не знал, то ли ее возбуждает протест против Вирджинии, то ли пристальный взгляд на меня, но. Меня. Это. Так. Возбуждало.

– Мне не нужен новый мяч. Я достану этот, – сказала она кедди. – Мне нужна тренировка. Верно, Вирджиния?

Я выбрал самую тонкую клюшку из своего нового набора и последовал за Эмери к череде деревьев. Она наклонилась, опустив руки в поисках мяча.

– Я сказала, я… О. – Она выпрямилась, сжимая в пальцах крохотный белый мячик. – Они послали тебя за мной?

Я провел клюшкой по внутренней стороне ее икр, скользнув выше колена и между бедер.

– Давай сыграем в игру.

– Мы уже играем. – Ее ресницы затрепетали, глаза закрылись. – В гольф.

Я проигнорировал ее.

– Сними свои трусики, отдай их мне и зажми клюшку между губами своей киски.

– Зачем мне это делать?

– Потому что ты моя, Тигр, – объявил я, впитывая ее тяжелый от желания взгляд. – Твои губы – мои. Твоя грудь – моя. Твоя задница – моя. Твоя текущая киска – моя.

– Да ты бредишь.

– Неужели? – Я отвел от нее клюшку для гольфа, поднес ее к губам и пробежал языком по узкому металлическому краю. На вкус как амброзия, сладкая и свежая. – На вкус ты течешь, Тигр, а я знаю, что ты не течешь без причины.

– Если я послушаюсь тебя, ты должен заставить меня кончить.

– Договорились, – сказал я во второй раз за второй день. Эта девушка вечно торгуется.

Эмери повернулась и спустила трусики вниз по бедрам, чуть склонившись, когда виляла задницей, чтобы стряхнуть их. Я мельком увидел ее обнаженные половые губы, и мне захотелось пробежаться языком от одной дырочки до другой.

Она повернулась и бросила мне свои трусики. Я поймал их и сунул в карман. Ее пальцы вцепились в тонкий L-образный изгиб клюшки. Она вложила его себе между ног. Я просунул часть наконечника внутрь.

Ее щеки покраснели от возбуждения. Она приподняла платье, демонстрируя мне, как ее половые губы обхватывают клюшку.

Такая скверная.

Такая милая.

Такая моя.

– Встань на колени и возьми у меня в рот.

Она никогда не могла отказаться от вызова. Как бы слабо ни тлели угольки, вызов их разжигал.

– Любой может зайти за деревья и увидеть нас.

– Поцелуй кончик, – торговался я, а я, черт возьми, никогда не торговался, – с языком.

Она хотела. Ее язычок метнулся между пухлых губ, моля о том, чтобы облизать мой член. Я провел рукой по ее волосам и схватил их у затылка. Вместо того чтобы опустить ее голову к своему члену, я запрокинул ее лицо и впился губами в ее губы.

Дерьмо.

Твою мать.

Иисус, Мария и Иосиф.

Что, черт подери, я делал?

Кедди вдалеке выкрикивал наши имена. Мы разорвали поцелуй. Я глотал каждый выдох Эмери.

Ее распахнутый взгляд встретился с моим.

– Ты обещал, что я кончу.

Не говоря ни слова, я опустился на колени, прекрасно осознавая, что это она должна была встать на колени и взять у меня в рот. Я поднял ее платье, развел ее губы и лизнул всю щель. Она вскрикнула, вцепившись мне в волосы.

Я скользнул языком внутрь, наслаждаясь ее вкусом. Когда шаги кедди зазвучали ближе, я вставил в нее два пальца и пососал ее клитор. Она кончила, едва не выдрав мне волосы пальцами.

Когда кедди снова выкрикнул имя Эмери, я крикнул:

– Она идет!

Ее тело сотрясалось после оргазма. Она вцепилась мне в плечи, успокаивая дыхание.

– Мои трусики…

– Мои, – оборвал я ее.

Она сощурилась, но не стала спорить. На самом деле в глазах ее появился блеск, который подсказал мне, что ей это нравилось.

Я пошел назад с трусиками Эмери в кармане, с пятнами от травы на коленях, с ее вкусом на моих губах и с эрекцией размером с небоскреб.

Это было дерьмо, которое закручивалось по спирали, и я знал, что буду во всех таблоидах как тот, кто трахнул двадцатидвухлетнюю дочь виновника хищений.

Это определенно было нехорошо.

Но это было чертовски приятно.

Общий коэффициент интеллекта богатых людей Истриджа, штат Северная Каролина, находился где-то между американцами, которые не могут найти Америку на карте, и теми, кто считает, что Земля – плоская. По крайней мере, мне так показалось, когда я подслушал четыре разных разговора о необходимости муслиновых мочалок.

В промежутках между бытовой болтовней обо мне ходили безудержные сплетни, время от времени задевая наливающийся синяк под глазом, которым я щеголял.

– Он такой испорченный. И он всегда выглядит таким измученным. Почему от этого он кажется лишь сексуальнее?

Я не знаю, степфордская жена номер один. Может, стоит показаться с этим мозгоправу (для справки: меня действительно мучает этот поздний завтрак, который даже не соответствует своему названию).

– Моя соседка сказала мне, что у нее был с ним лучший секс в ее жизни на прошлой неделе на вечеринке по поводу новорожденного.

Мои голубые шары могли засвидетельствовать, что я не трахал твою соседку, и я скорее появлюсь на свингер-встрече в доме престарелых, чем на, мать его, вечеринке в честь новорожденного.

– Я сказал своей жене, что он отморозок. Посмотрите на его глаз. Нищий подросток навсегда останется нищим подростком.

Классная история, братан. Она звучала бы внушительнее, если бы ты не вручил мне свою визитную карточку при входе в ресторан.

Наша группа заняла стол в центре, который, как сообщила Вирджиния, был лучшим местом в заведении.

– Я подумываю купить титул, – Бальтазар вскинул подбородок так, будто ожидал, что сказанное впечатлит нас, – когда это случится, вы все должны будете называть меня «лорд».

Это могло бы быть шуткой, но он, кажется, принадлежал к тому типу людей, которые всерьез ждали чего-то подобного.

– Лорд, – повторила Эмери, растягивая слово так, словно она не могла осмыслить его. Она сидела рядом со мной, так близко, что наши тела плотно соприкасались.

– Разве это не замечательно? – Вирджиния стиснула руку лорда Балти. Я готов был поклясться, что, если он еще раз взглянет на Эмери, я разрушу его жизнь, а потом, просто для развлечения, проведу реновацию его лица. Придурок собирался стать ее отчимом, но смотрел на нее так, словно она была куском мяса, в который он хочет впиться.

– Мои поздравления, лорд Бальтазар, – сказал Маленький Член, хватая меню. Выглядел он так, будто каждый диснеевский злодей превратился в одного засранца голубых кровей.

Я не трогал меню, пока все остальные просматривали варианты. Вирджиния быстро отвела от меня взгляд. Она провела утро в метаниях между усмешкой, которой она обычно одаривала меня, и льстивыми разговорами, потому что я внезапно стал самым могущественным человеком из всех присутствующих.

К нам подошел один из облаченных в белый костюм официантов.

– Заказывайте все что угодно, Нэш, – Вирджиния взглянула на него, прежде чем сказать: – за счет загородного клуба.

– Идеально, – в стряла Эмери, открыла меню, а потом заказала по две порции всего, что дорого стоило.

– По две порции всего? – Официант поджал губы. Бедолага хотел убежать.

– Всего, – она вручила ему закрытое меню, – и возьмите себе чаевые в двести процентов.

Пальцы Вирджинии побелели на ножке бокала с шампанским. Она поджимала губы, пока официант не ушел.

– Вспышка гнева – это не мило.

– Вероятно, нет. – Лукавая улыбка осветила лицо Эмери. – Знаешь, что мило? Жирный животик, поэтому жду не дождусь, когда смогу зарыться в еду.

– Именно поэтому я не сделаю тебя свидетельницей на свадьбе.

– Ты выходишь замуж? – Эмери допила свой второй коктейль за день.

– Да. Скоро. Я пригласила вас сюда сегодня, чтобы объявить об этом.

– Ты не приглашала меня, Вирджиния. Ты потребовала моего присутствия в момент, когда твоя дочь не в силах выносить твой вид.

Вирджиния проигнорировала ее.

– Мы достаточно долго откладывали это, ожидая, когда ты одумаешься и вернешься в Истридж. Теперь уже нет смысла ждать. Скоро я стану Ван Дорен, а Корделия станет свидетельницей. Ты ведь помнишь Корделию, верно? Сестра Эйбла. Милая девушка. – Она смотрела на Маленького Члена так, будто он был ее радостью и гордостью. – Бальтазар согласился, чтобы Эйбл стал его шафером. Ты станешь моей подружкой невесты и будешь сопровождать Эйбла.

– Черта с два, – процедил я сквозь зубы. – Тебя в детстве не роняли?

– Прошу прощения?

– Это объяснило бы деформированную голову, одержимость вкалыванием химии в лицо и общее ненормальное поведение.

(Для протокола: у меня не было предубеждений против пластической хирургии. С другой стороны, Вирджиния, ценившая пластику сильнее, чем Эмери, ставила меня в тупик.)

– Вы ведете себя так, будто моя дочь ненавидит меня, мистер Прескотт.

Эмери впилась ногтями мне в бедро, ясно давая понять – ей не нужно, чтобы я сражался в ее битвах. Она поблагодарила официанта за то, что он долил ей напиток, и сделала глоток.

– Я не ненавижу тебя, Вирджиния. Ты придала мне форму, так что ненавидеть тебя – все равно что ненавидеть себя… что, если подумать об этом, может быть, и было всегда твоей целью. Я более молодая, более яркая версия тебя, и это всегда тебя беспокоило. Не так ли?

– Именно поэтому я выбрала Корделию. Я бы сделала тебя свидетельницей, Эмери, но ты слишком ненадежна для такого подарка.

Еще один глоток напитка.

– Спасибо, что пощадила меня, Вирджиния.

– Я жду тебя на репетиции, или можешь попрощаться со своим трастовым фондом.

– Звучит забавно, – о на отодвинула стул и встала, – мы с Нэшем с радостью придем. – Помахала рукой своему будущему отчиму и Эйблу. – Увидимся там, лорд Балти и Маленький Член.

Глава 45

Нэш

Мы провели остаток вечера в баре. Эмери пила амаретто, пока я не попросил официанта заменить его на воду.

Как только мы сели в машину, Эмери влезла в свои огромные спортивные штаны, приказав мне отвернуться. Она стянула платье через голову, заменив его белой футболкой с надписью «Тише, Тигр».

Устроившись на сиденье, она погладила обивку.

– Что это за машина?

Я подрулил на заправку и протянул служащему свою карту, велев наполнить бак.

– «Ламборгини Авентадор Эс Родстер».

– Хм… не похоже на то, что ты стал бы водить.

– Это потому, что после того, как моя «Хонда» сломалась, я поехал на такси в ближайший автосалон. Это оказался «элитный автосалон. Истридж, Северная Каролина, все для вас».

– Знаешь, что я заметила в Вирджинии? – спросила она после часа поездки. Теперь мы были на дороге одни.

– Что?

– Она никогда не выглядит счастливой. Я хочу быть счастливой, когда стану старше.

– А сейчас ты не счастлива?

– Хм… Думаю, да. Может быть, не тем счастьем. Я хочу быть отжигающе счастливой. – Еще одно придуманное слово, без сомнения. Она не дала мне возможности спросить, что это значит. – Тебя когда-нибудь тошнило от лжи?

– Чьей лжи?

– Лжи вообще. – Она потерла виски, вероятно, чтобы избавиться от последствий всех выпитых коктейлей. – Люди сдерживаются, говорят не то, что думают, и прячут все внутри.

Я не ответил ей, просто наклонил голову и позволил ей продолжать. Моя машина катилась по дороге. Первая капля дождя ударила в лобовое стекло со стороны Эмери. Она протянула руку и погладила стекло, движение было благоговейным.

Когда она убрала пальцы, на стекле остались следы.

– Я ненавижу ложь. Знаешь, что я поняла, Нэш?

– Просвети меня. Я в нетерпении.

– Ты меня не ненавидишь. – Она широко распахнула руки, как будто только что сделала самое глубокомысленное заявление в мире. – Ты прячешься за грубостью, потому что я нашла путь к твоей душе, и это пугает тебя. Тебе не нравится то, что я заставляю тебя чувствовать, потому что я действительно заставляю тебя чувствовать.

Я сглотнул, обдумывая ответ на это, чем бы, мать его, оно ни было.

– Ты пьяна.

– Не сильно.

Лукавая улыбка заставила мои пальцы крепче сжать руль. Она вынула телефон, отвернулась и начала что-то набирать.

Я быстро взглянул на нее.

– Что ты делаешь?

Она сунула телефон обратно в карман и поерзала. Ее нога задела коробку с моими записками, которую она забрала из поместья Уинтропов.

– Просто кое-что погуглила.

Вытянув руки над головой, она опустила ладони на шею. Мы проехали еще несколько миль, прежде чем ее рука скользнула за мой подголовник.

– Что ты делаешь? – повторил я. Второй раз за десять минут. Я уже был как попугай.

Дождь сильнее захлестал по ветровому стеклу. Я включил дворники, выставив их на максимальную скорость.

Она убрала руку, как только сказала:

– Притормози.

Она в мгновение ока склонилась надо мной, двигаясь так быстро, что сразу стало понятно, сколько она выпила. Секундой позже крыша кабриолета откинулась, сдвинувшись назад с той же скоростью, с какой мы ехали. Я опустил взгляд на свои колени. Ее рука все еще сжимала рычаг управления крышей.

Эмери, казалось, вот-вот рассмеется.

Ликование окрасило ее щеки, пока я вспоминал произошедшее в прошедший час.

Она спросила, что это за машина, нагуглила что-то, закинула руки за каждый подголовник, где находились рычаги управления крышей, и склонилась над моими коленями, чтобы дернуть последний.

Твою мать.

Вода брызнула нам на щеки. Дождь пошел сильнее, как будто понял, что она сделала, и хотел подразнить меня.

– Боже, Эмери. Тебе нужно одеяло, психологическая экспертиза и вытрезвитель. Статистика.

– Я не пьяна, – настаивала она. Она вскочила на сиденье, раскинула руки, как в «Титанике», и закричала пустой дороге: – Я хочу жечь!

Я попытался вспомнить, сколько коктейлей она выпила.

По меньшей мере шесть.

Может быть, больше.

Я замедлил скорость. Эта девица была не в своем уме и напрашивалась на то, чтобы выпасть из движущегося автомобиля.

Она покосилась на меня, ее тело раскачивалось без музыки.

– Это сильный дождь? Ты бы стал жечь в снегопад?

– «Жечь» – это даже не слово. – Я прижался к обочине, вспомнив, что именно это она написала на своем фото ночного неба. – И «снегопад», скорее всего, тоже.

– Нет, это сложное слово. Когда снег падает, головоломка – голова ломается, а мотель – это мотор и отель. – Она изогнула бровь, как будто это я тут был ненормальным. – Ты уверен, что мы закончили одну и ту же школу? Вроде бы у Истриджской средней были более высокие стандарты.

Я проигнорировал ее слова, наблюдая, как она машет руками в ритме одноногого кенгуру. – Какого черта ты делаешь?

– Я жгу. У меня нет отца, который любит меня. У меня есть мать из высшего общества, которая при каждом удобном случае шантажирует меня моим будущим. У меня есть злой босс, который смотрит на меня так, будто хочет меня трахнуть. – Она чуть не вывалилась с пассажирского сиденья. – Я бы предпочла сейчас не иметь дела ни с кем из них, и поэтому я жгу.

– Что это за хрень, «жечь»?

Ее белая футболка прилипла к коже. Два соска смотрели вперед. Надпись «Тише, Тигр» дразнила меня. Мои собственные слова, использованные против меня. Ее бедра двигались, провоцируя меня на то, что я отказывался делать, когда она была так пьяна.

– Танцевать. – Она уставилась в небо. – Безыскусно, без изящества, без мастерства, но всегда с удовольствием. Папа когда-то говорил, нужно лишь только попросить, и я всегда буду рядом, чтобы отжечь с тобой. Какая ложь. Неужели все, кого я знаю, лжецы?

– Ты буквально только что солгала мне, когда сказала, что не пьяна, – подчеркнул я, в основном потому, что и сам мог похвастаться длинным списком из лжи.

– Прекрати утверждать, что я пьяна. Интеграл от единицы, деленной на Х, равен натуральному логарифму от Х плюс постоянная C. Двадцать четвертый президент США. А та вечеринка в «Зоне пятьдесят один» – самое тупое, что я только слышала. – Она села, наконец-то, и склонилась ближе ко мне. – Я говорю тебе, Нэш. Я не пьяна. Я бегу за счастьем. Я хочу жечь.

– Идет дождь.

На самом деле вода пропитала всю мою гребаную машину, и даже если мы доедем, едва ли я найду крышу в рабочем состоянии.

– Вау, ты сможешь стать ведущим прогноза погоды, если вся эта затея с отелями не выгорит. Что вполне может случиться, – поддразнила она, – учитывая тот факт, что мы проектируем вестибюль вокруг скульптуры, которую не видели… – Кончики ее пальцев касались моей щеки, пока она прыгала с темы на тему, словно играла в чехарду, и это явно не было поведением трезвого человека. – Хотела бы я, чтобы ты был счастлив, Нэш Прескотт.

Челюсть у меня дернулась, зубы заскрежетали.

– С чего ты взяла, что я несчастлив?

– У тебя тут слишком много всего, – она постучала по виску, – чтобы расслабиться и быть счастливым. – Ее вздох свидетельствовал о том, что ей было меня жалко. – Я кое-что делаю. Не смотри. – Она дала мне примерно полсекунды на то, чтобы отвернуться, прежде чем стянула мешковатые треники и сказала: – Не могу танцевать в этом.

– Твою мать, – пробормотал я.

Папа обычно кричал: «Святая Бетси!» – когда что-то казалось ему безумным. Эта ситуация была безумна, как никакая другая.

Эмери вытащила свои трусики у меня из кармана, натянула их прежде, чем я сообразил, во что я ввязываюсь, и выскочила из машины. Кружась, она, несмотря на свой рост, умудрялась выглядеть миниатюрной.

Маленькой и свирепой, и, если верить ей, собирательницей слез, пота и крови. Ее конверсы, единственная пара, которую я когда-либо видел на ней, топтали грязь. Так вот как выглядят психические срывы?

Потому что это не было нормальным поведением.

Это не было даже поведением пьяной девицы.

Но это выглядело немного жалко и гораздо более мило, чем мне хотелось признать, – почти достаточно, чтобы заставить меня оторвать свою задницу от сиденья и «зажечь» с ней.

Я не стал этого делать.

Я смотрел, ожидая, когда она протрезвеет.

Она кружилась по кругу. Вода стекала по ее белой футболке. Без бюстгальтера я видел твердые соски. Я мог бы засосать один из этих сосков, прямо над буквой «Г» в слове «тигр». Но она была пьяна, а я был из тех придурков, которые скорее разорвут тебя в клочья, чем воспользуются подобным в своих интересах.

Она смеялась, единственный источник тепла в этом проклятом дожде. Даже в беззвездную ночь она напоминала мне солнце. Такая, мать ее, теплая внутри и снаружи. И я действительно понятия не имел, откуда взялась эта девушка.

Как она умудрялась снова и снова прокладывать путь в мою жизнь. Какой смысл был ей появляться повсюду? Заполнять каждую трещинку во вселенной?

– Смотри! – Она вскинула руки над головой. – Красивая ночь. Без звезд. Ты хотя бы посмотришь?

– Нет.

Вместо этого я смотрел на нее, наблюдая, как она запрокидывает руки, крутясь. Потянувшись в центр консоли, я сунул в уголок рта конфискованный косячок, жалея, что не могу его прикурить и заменить одну аддиктивную привязанность другой.

К черту этот дождь.

Мой взгляд упал на ее соски.

С другой стороны, я не ненавидел дождь.

Я поигрывал с косяком и смотрел на Эмери. По сравнению с другими психическими расстройствами это выглядело мило. Она постоянно улыбалась, что было чудом, учитывая то, что, когда дело касалось танцев, у нее совершенно отсутствовала грация.

Ее конечности были слишком длинными для этого. Они мешали ей, когда она кружилась и качалась, из-под футболки выглядывали двухмильные ноги. Какой бы чертовски совершенной она ни была, она не казалась фантазией, поскольку ни один разум на этой земле не мог вообразить подобного.

Эмери поймала мой взгляд.

– Думаешь обо мне?

– Если ты еще не поняла, я всегда думаю о тебе, и мне это нравится так же, как просыпаться по утрам от того, что Роско лижет мое лицо, но это так.

– Думаешь, это похоть? – Проницательный взгляд изучал меня в ожидании ответа на вопрос, который мы всегда обходили стороной.

– Знаешь, что я скажу… Задай это вопрос, когда протрезвеешь, и я отвечу.

Нулевой шанс, что она вспомнит хоть что-то из этого завтра. Эмери не ответила. Она продолжила танцевать, Она продолжила танцевать, одаривая меня улыбкой, которая наводила на мысль, что она знает что-то, чего не знаю я. Дерзкой, но одновременно какой-то милой. Наркотик, вызывающий слишком сильную зависимость, чтобы торговать им.

Я сидел в своей промокшей машине за шестьсот сорок восемь тысяч долларов и жевал размокший косяк. Ее губы бормотали столько слов, что я не мог за ними угнаться, а даже если бы и смог, был уверен, что большинства из них не существовало ни в одном нормальном словаре, кроме ходячего словаря, кружащегося под проливным дождем.

– Твою мать! – Эмери нырнула внезапно на пассажирское сиденье, перевалившись через дверь, пока ее ноги не поднялись в воздух, а голова не опустилась куда-то на уровень пола.

Я отложил косяк.

– Если это – жечь, я в этом не участвую.

– Заткнись. Я спасаю его.

– Спасаешь что?

– Открой багажник и помоги мне подняться.

– Скажи, что ты спасаешь.

– Прошу, Нэш… Просто сделай это.

– Дерьмовое шоу, – пробормотал я, но открыл багажник, открыл дверь, прошел по грязи, обнял ее за талию и прижал к себе, пока нас не разделила только насквозь промокшая одежда.

На груди она баюкала коробку, которую забрала из своей комнаты. Это была жестяная коробка, водонепроницаемая по своей природе, что она и так поняла бы, если бы не чокнулась.

Любопытство терзало меня. Так и подмывало спросить, почему она хранила записки, но я отнес ее к багажнику и поставил там.

Я хотел раскрыть ее разум, как книгу, и читать его, но черт меня подери, если это станет любимым моим чтением.

Я одержим.

Когда мне нравилась книга, я перечитывал ее. Читал снова и снова, пока страницы не начинали выпадать, пока я не начинал предугадывать слова до того, как прочту их, пока они не погружались в меня, вплавляясь в кости так, как никогда не могли книги, которые я читал только раз.

Я не мог погрузиться в ее разум.

От него разило моим падением.

Эмери использовала одну из моих спортивных футболок, чтобы стереть воду с крышки, прежде чем сунуть коробку в угол вместе с грудой моих футболок, прикрыв ее для надежности. Закрыв багажник, она уселась на него.

– Что у тебя за барьер? – Она смахнула мокрые волосы, налипшие на щеки. – Что не дает тебе сдаться? Я не говорю просто о сексе. Я знаю, если я скажу, что думаю о тебе внутри меня и без презика, – твою мать, – ты мне это дашь. Но что, если мне нравится, кто ты есть, и я хочу большего?

– Ты не знаешь, кто я есть.

– Я знаю, – возразила она. – Больше, чем тебе кажется, и это сводит меня с ума. – Ее лодыжка зацепила мою ногу. – Это разница в возрасте? Рид? Тот факт, что я – Уинтроп? Потому что я считаю, это глупо, когда двое нравятся друг другу, но они не вместе.

Я подхватил ее за икру и шагнул ближе. Она обхватила меня обеими ногами.

– А что, если ты мне не нравишься?

– Я скажу, что ты лжец. Это тату останавливает тебя? Что, если я скажу, что до тех пор, пока я не прикасаюсь к тебе, в этом нет ничего неправильного? – прошептала она, придвигаясь ближе. – Ты не старше меня на десять лет. – Ложь. – Ты не брат моего лучшего друга. – Ложь. – Ты меня не ненавидишь. – Наконец-таки правда. – Ты это хочешь услышать?

На самом деле я хотел услышать подтверждение тому, что она не имела отношения к смерти моего отца.

Единственное, чего я хотел.

К черту месть.

К черту моего брата.

К черту компанию.

К черту гребаную разницу в возрасте.

Я просто должен был знать с абсолютной уверенностью, что она не имела отношения к тому, что мои родители потеряли свои сбережения, что папа потерял свое место в медицинском эксперименте, к тому, что Хэнк Прескотт умер.

Чтобы это случилось, я должен был получить адрес Гидеона.

Я обхватил ее щеки, склонившись, чтобы вдохнуть аромат ее кожи.

– Скажи мне, где живет твой отец, Тигренок, и я дам тебе все, что ты хочешь, и даже больше.

– Хватит менять тему. – Один из самых умных людей, которых я знал, и все же она не понимала. Она прижалась к моей ладони и закрыла глаза. – Ради бога, Нэш, перешагни это. Ты всегда будешь старше меня. Я всегда буду моложе. Может быть даже, мы всегда будем «ненавидеть» друг друга. Но всегда ли все будет так?

– Как?

– Как будто с кончиков наших пальцев могут срываться молнии, но только когда мы рядом друг с другом.

– Поговорим, когда ты протрезвеешь.

– Я не пьяна. Я счастлива. И я наконец поняла, что две души не находят друг друга случайно. – Она склонилась вперед и закусила мою губу сильнее, чем это сделала бы женщина в здравом уме. – У тебя вкус греха, Нэш. Такой изысканный. Такой неправильный. Такой верный.

Это не был поцелуй, но мог бы быть им. Если бы я сдался, я бы схватил ее за шею, прижал к себе, и это стало бы поцелуем. Было ли это случайностью, или в последний раз, когда я целовал ее, она действительно была на вкус так же изумительна, как выглядела и вела себя?

Я отступил от нее.

– Протрезвей, Тигр. Тут, черт подери, почти минусовая температура, и мы заболеем, если останемся. У тебя двадцать минут, прежде чем я отвезу тебя в ближайший отель.

Она не сдвинулась с места.

– Это из-за Хэнка? – Наконец до нее дошло, и я тут же захотел, чтобы она снова считала, что все дело в разнице в возрасте. – Ты ведь знаешь, что он хотел, чтобы ты был счастлив? Жизнь – дрянная штука. Это поездка на американских горках без выхода, и ты втиснут в одну крошечную тележку с восемью миллиардами людей. Ты можешь или начать всех выталкивать и блевать, пока не станешь жалок, или наслаждаться поездкой. Давай просто наслаждаться этой гребаной поездкой, Нэш.

Я сглотнул, обошел машину и сел на водительское сиденье.

– Восемнадцать минут. Может быть, тебе стоит начать жечь.

Ее разочарование наполнило пространство между нами.

Она выдохнула. Долго и протяжно, что заставило меня почувствовать уже некоторое время дремавший дискомфорт. Когда я подумал, что она вернется в машину, она скользнула по грязи и закружилась так, как умела только она.

– Тридцать секунд, – крикнул я, когда прошло двадцать и еще десять минут.

Она неторопливо подошла и оперлась локтями о дверь.

– Спасибо, что позволил мне отжечь.

Я кивнул, отжал ее мокрые штаны и протянул ей.

– Ты заболеешь.

Они издавали хлюпающие звуки, когда она влезала в них.

– Вот почему ты мне нравишься.

– Почему? – подыграл я ей.

– Мне не нужен кто-то, кто во время дождя держит зонт над моей головой. Мне нужен кто-то, у кого даже нет зонта. Кто-то, кто смотрит, как я жгу, даже не зная, что значит это слово. Кто-то, кто смотрит на меня, а не на звезды в небе.

– Звучит как фантазия.

Твою мать, мне нужен адрес Гидеона, особенно если она продолжит говорить так, будто мы уже вместе.

– Думай что хочешь.

После того как она закрыла дверь, я врубил обогреватель. Рванул по дороге, надеясь, что вскоре мы найдем место, где можно остановиться.

Обогреватель приносил нам несколько секунд облегчения, прежде чем горячий воздух улетучивался. Я отключил его, чтобы сэкономить бензин, и вместо этого снял свою водолазку.

– Надень это.

Ее голодные глаза пожирали мои шрамы. Она протянула палец и провела по одному.

– Сегодня ты мне нравишься. – Она натянула «Хенли» через голову и опустила нос, чтобы вдохнуть его запах. – Ты фосфен, Нэш. Звезды и цвета, которые я вижу, когда тру глаза. В этот момент чувствуешь себя настоящим, но ты исчезаешь. Не исчезай на этот раз. О чем это вообще?

– А ты говоришь так, как будто ты ходячий говорящий словарь, работающий двадцать четыре на семь, особенно когда ты пьяна.

– Я не пьяна.

Я закатил глаза и прижался к обочине, когда понял, что пропустил съезд к мотелю. Эмери расстегнула ремень безопасности.

– Застегни ремень. Мы не останавливаемся. Я хочу убедиться, что тут нет машин, прежде чем отправиться в противоположном направлении по дороге с односторонним движением.

Она проигнорировала меня с довольной улыбкой на лице. Я подумал, что, возможно, этим вечером наблюдал не ее слом, а ее исцеление.

– Я знаю твою тайну, – прошептала она, забираясь мне на колени, – ты мой Бен.

А потом она поцеловала меня. Крепко. В губы. И я понял, что хочу все ее поцелуи. Но она была пьяна, а у меня кружилась голова. Закручивалась спиралью от неверия в происходящее.

Бен.

То есть Бенкинерсофобия.

То есть Эмери Уинтроп была моей Дургой.

Каковы были шансы подобного?

Вот и говорите после этого, что Судьбы не существует.

Глава 46

Эмери

Таран бил меня в голову.

Либо у меня было жесточайшее похмелье, либо я заболела. Было похоже на то и другое одновременно.

Я проследила, как Шантилья выгребла весь йогурт из холодильника. Ханна предпочла газировку. Кайден проглотил мясное ассорти. Ида Мари поедала сыр, не очищая его, как ненормальная.

Я переросла отказ от еды Нэша, но часть меня задавалась вопросом, прекратит ли он готовить мне обеды, если я уступлю и съем еду при свидетелях.

Я высморкалась в салфетку, испытывая искушение свернуться калачиком на постели в свободной комнате пентхауса. Настоящий матрас и шелковые простыни, в которых нитей было больше, чем денег на моем банковском счете.

Этим утром я вошла в свою гардеробную и нашла ее пустой. Сначала накатила паника. Затем пришла ярость. И только потом ко мне вернулось зрение.

В записке на полу значилось:

«Я бы дал тебе ключ, но мы оба знаем, что он у тебя уже есть.

Нэш».

Написано не почерком Нэша, что имело смысл, поскольку все это время он был со мной. Скорее, это было написано рукой Делайлы.

Я все еще пялилась на холодильник, когда вошел Нэш.

– Я думал, это осталось позади. Бери, что хочешь. – Он подошел к холодильнику, каким-то образом выбрал именно то, что выбрала бы я, и бросил все на пустую диванную подушку. – Я по-прежнему буду готовить тебе чертовы ланчи, Тигр. Ешь. Что. Хочешь. Твою мать.

Я потянулась за пакетом сока и снеками со вкусом пиццы с пепперони. Бедром я задела «Джана Спорт». Куча салфеток посыпалась на пол.

Нэш заметил их, учитывая, что их было очень много.

– Ты больна? – Он изверг целую литанию проклятий. – Я же говорил тебе, ты заболеешь под этим дождем.

– Разве я сказала, что больна? – Я открыла снеки и съела их, улыбаясь ему, несмотря на то что рот и нос у меня был забиты. – Нам что, пять лет? Не будь таким.

Нэш собрал мой рюкзак.

– Идем.

Я впилась в новый кусок пепперони.

– Я уже открыла это. – Упаковка дрожала в моих замерзших пальцах. – Не могу бросать недоеденное.

Он вынул пакет у меня из рук и швырнул его на стол рядом с йогуртом Шантильи.

– Доешьте.

Она вскочила из-за стола.

– Но…

– Доешьте. – Он повернулся спиной, оборвав ее ответ. Густая бровь изогнулась в мою сторону. – Проблема решена. Мы уходим.

– Я голодная, – запротестовала я, но прошла за ним до лифта.

Он нажал кнопку гаража.

– Возьмем заказ в «Макдоналдсе» по дороге. Я вышла из лифта первой.

– Ненавижу «Макдоналдс».

– Вирджиния ненавидит «Макдоналдс». Ты обожаешь. – Нэш открыл свою машину, распахнул дверь для меня и дождался, пока я устроюсь на сиденье. – Ты одержима тем, чтобы счищать панировку с их макнаггетсов и совать их в макдабл с картошкой, что, кстати, чертовски отвратительно.

– Мой макшедевр. Ням. – Чих заглушил мой стон. В ладонь ткнулась салфетка. Болеть отвратительно. – Не суди, пока не попробуешь.

Я съела свой макшедевр по пути в кабинет врача. Последний кусочек отдавал сожалением. Меня едва не стошнило, но в машине Нэша все еще пахло петрикором и грязью. Плюс у нее больше не было крыши. Может быть, я причинила этой машине достаточно повреждений.

– Это бессмысленно. Это просто простуда. Пройдет само. Одна неделя максимум, может, меньше. – Без обогревателя в своей студии в Алабаме я часто простужалась, я в этом профи.

– Мы все равно едем в больницу.

– Это нелепо.

Я скрыла улыбку, потому что читала черты его лица. Он беспокоился. Это было мило. Даже согревающе. Все равно что наблюдать, как Бен и Нэш сливаются в одно существо. Привязанность Бена и дерзость Нэша.

– Можешь доесть? – Я протянула маленькую картонную коробку. Она была полна очищенных макнаггетсов, белых без панировки.

Он нахмурился, но съел их все, поскольку никто из нас не хотел выбрасывать еду. Вопрос вертелся на языке всю поездку.

Думаешь, это похоть?

Он велел спросить об этом, когда протрезвею, но всякий раз, как вопрос был готов сорваться с кончика языка, я зарывалась ногтями в кожу.

Бедная машина. Я так ее третировала.

В больнице Нэш припарковался на месте для сотрудников и провел меня через частный вход. Мы пробирались по пустым коридорам, пропитанным затхлым запахом химикатов и смерти.

Приемная гудела. Двое подростков баюкали обожженные во время салютов Четвертого июля руки. Пожилая женщина раскачивалась в кресле, потирая ладони. Пациенты заполняли все кресла в приемной, и еще больше стояло в стороне в различной степени потрепанности и изломанности.

– Мы проведем тут весь день, – застонала я и нахмурилась, когда увидела, как Нэш идет к двери.

Он выгнул бровь, будто спрашивая: «Ну? Ты идешь или как?»

К нему подошла медсестра.

– Сэр, вы не можете войти сюда.

– На этом здании – моя фамилия. – Он одарил ее волчьим оскалом. – Я пойду, куда захочу.

– О, мистер Прескотт. – Пятки ее мягких туфель скрипнули, когда она отступила. – Извините. Не узнала вас. Я вызову терапевта. – О на убежала, не оглянувшись.

Я застонала и пошла за Нэшем по коридору, который ему, очевидно, был хорошо знаком.

– Не говори, что ты превратился в одного из этих придурков.

– Каких придурков?

– Тех, что суют свои банковские карты при каждом удобном случае.

– Обычно нет.

Я споткнулась, чихнув, и позволила Нэшу поддержать меня.

– Ты пожертвовал на постройку и назвал ее в свою честь?

– В честь папы. – Он открыл для меня дверь. – Это медицинский центр имени Хэнка Прескотта.

– О. – Я ломала голову в поисках вежливого способа сказать «ужасная идея», но родила лишь короткое: – Ему бы это понравилось.

Нэш фыркнул.

– Нет, не понравилось бы.

– Да, он был бы в ужасе. – Я запрыгнула на смотровой стол. – Он бы назвал это показухой. Зачем ты это сделал?

– Для начала, я хотел, чтобы его помнил кто-то кроме тебя, меня, мамы и Рида.

– Если его помнит кто-то еще, это делает его существование реальным.

– Да.

Неудивительно, что грудь у Нэша была такая широкая. Там помещалось большое сердце.

Я хотела еще раз извиниться перед ним за его потерю, но это казалось неуместным. Я хотела спросить, в порядке ли он, но это тоже казалось неуместным. Кончилось тем, что я просто принялась внимательно разглядывать его.

Нэш перебирал насадки отоскопа. Три упали на пол. Он отпихнул их к двери.

– Врач, который вышвырнул отца из эксперимента, в совете директоров этой больницы. Вот почему я решил переименовать ее. Хочу, чтобы этот ублюдок видел его имя всякий раз, когда приходит на собрание.

Какие-то слова крутились у него на языке. Оставались невысказанными. Я могла бы надавить, но в кабинет вошел пожилой врач.

– Нэш.

– Дакс.

Дакс поправил стетоскоп на шее.

– Слышал, ты устроил там сцену.

Он наступил на насадки отоскопа и выругался. На губах Нэша появилась легкая улыбка.

– Если бы я проехал на своей машине через все здание вплоть до этого кабинета, это была бы сцена. Но да, цивилизованного разговора не получилось.

– А ты когда-нибудь был цивилизованным?

Дакс отбросил пластиковые обломки и сменил свои резиновые перчатки на синие латексные.

– Кто это?

Я помахала рукой.

– Эмери, и, учитывая, что я тоже в комнате, вы сможете спросить все прямо у меня.

– Верно. Прошу прощения. – Он хлопнул в ладоши и подошел ко мне. – Я педиатр. Привык расспрашивать родителей, но сегодня очень много пациентов.

Отсутствие планшета нервировало меня. Разве все профессионалы не ходят с планшетом?

Нэш теребил брошюры с рекламой спиралей, выбрав одну из тех, что мне как-то вручили в медицинском центре кампуса.

Дакс проследил мой взгляд на Нэша.

– Вы бы хотели, чтобы мистер Прескотт ушел? Вы имеете право на конфиденциальность.

– Я в порядке. Давайте уже покончим с этим.

Врачи пугали меня, в основном потому, что Вирджиния третировала меня частными врачами и медицинским обслуживанием на дому.

– Не любите докторов?

– Прошу прощения, я сбавлю обороты.

Нэш поджал губы, как будто не верил мне и находил это забавным.

Дакс вынул термометр.

– Полагаю, вы заболели? Какие симптомы?

– Это всего лишь простуда.

Поскольку я не стала вдаваться в подробности, Нэш взялся за дело, перечислив насморк, кашель, чихание и миллиард других симптомов, которые он заметил всего за одну поездку на машине. Отоскоп просветил мои уши и нос. Термометр измерил температуру. Металл стетоскопа обдал холодом спину.

В конце концов Дакс сказал мне то, что я и так знала:

– Простуда пройдет через три, максимум десять дней без каких бы то ни было лекарств.

– И это все? – Нэш прислонился к стене, лицо у него было, как у озабоченного тренера. – Никаких таблеток? Помните, я за вами приду, если с ней что-то случится.

– Это простуда, Нэш. Она пройдет сама. – Дакс вручил мне леденец на палочке из своего забавного набора педиатра. За что получил мою улыбку. – Если болит голова, примите безрецептурные обезболивающие, вроде адвила или тайленола.

Я развернула леденец.

– Понятно, док. Спасибо.

Дакс оставил нас наедине с Нэшем. Его сшитый на заказ костюм плохо сочетался с моими узкими джинсами и футболкой, но мне нравилась эта динамика. Это были мы.

Я сосала конфету, ожидая, когда он заговорит.

Он потрогал ложку для языка в банке.

– Ты чего улыбаешься?

– Я люблю Бена. Ты – Бен. Ложка замерла в его пальцах.

– Ты помнишь вчерашнюю ночь?

– Всю… – Я поерзала. Бумага под моими бедрами смялась. – Может, я и была пьяна, но все помню.

Задай вопрос, Эм.

Нэш разломил ложку пополам и провел пальцем по слому, вероятно, собирая обломки.

– Почему Дурга?

– Ее священное животное – тигр. Она известна как «Недоступная».

– Статус твоей «Инсты».

Широкая улыбка наверняка выглядела глупо и неприятно, но я не хотела прятать ее.

– Ты следил за мной в «Инсте»?

– Конечно нет.

Уголки моих губ оставались приподняты. Я спустила эту ложь на тормозах.

– Прошлой ночью я задала тебе вопрос. Ты велел задать его снова, когда протрезвею. – Свободной рукой я теребила обходной лист на столе. – Ты думаешь, это только похоть?

– Спроси меня еще раз потом.

– Но…

– Если я скажу да, ты будешь чувствовать себя дерьмово вдобавок к тому, что тебе уже плохо. Если я скажу нет, ты захочешь меня на себе, рядом с собой, в себе. Ты уверена, что хочешь быть больной, когда это случится?

«Когда». Не «если».

– Я спец по исцелению, – предупредила я его, испортив все чихом.

Если бы у него была привычка закатывать глаза, он бы это сделал. Думаю, я лишь раз видела, как он делал это за все свои пятнадцать – почти шестнадцать – лет знакомства с ним.

– Не сомневаюсь.

Я обдумала свои следующие слова. Бен был одержим искуплением. Как и Нэш… и он хотел адрес моего отца.

– Что ты сделаешь с моим папой?

Вопрос высосал из комнаты энергию, заменив ее неопределенностью. Я знала, что Нэшу нужно завершить свою месть, но было больно осознавать, что месть может быть направлена на моего папу.

Нэш бросил обломки ложки в мусорную корзину и приподнял мой подбородок кончиком пальца.

– Мне просто нужно поговорить с ним.

– Обещаешь?

– Да.

Я закрыла глаза, прижалась лбом к груди Нэша и прошептала:

– Он в Блайт-Бич.

Оказалось, предательство – это не так больно, когда делаешь это для того, кого любишь.

Глава 47

Нэш

Я надкусил бутерброд с индейкой и рутой и бросил кусок хлеба на папину могилу Какая-то птица, переваливаясь с ноги на ногу подошла и клюнула его.

Наконец-то жизнь в этом жалком месте.

Блайт-Бич, Северная Каролина.

Маленький городок скромных, работящих людей. Город, в котором я рос до того, как мы переехали в Истридж. Дерьмовые домишки. Дерьмовый пляж, больше похожий на свалку.

Но люди там были хорошие.

Они усердно трудились, создавали хорошие семьи и по-доброму относились друг к другу. Гидеон мог выбрать местечко и похуже.

Сзади послышались шаги. Тень нависла надо мной, но я смотрел на надгробие. Он сел рядом и прислонился к надгробной плите какого-то незнакомца. Поймав мой пристальный взгляд, пожал плечами.

– Думаешь, мертвым есть дело до того, чем с ними делятся? Если им что и нужно, так это компания. – Он пригладил волосы рукой. – Я так понимаю, Эмери не посылала мне то письмо, где просила встретиться с ней тут?

Не-а. Это все я.

– Гидеон.

– Привет, парень.

Парень. Интересно, называл бы ты меня так, если бы знал, что я сделал с твоей дочерью.

Он пялился на свои тимберленды – с овсем не похоже на миллиардера, который не выходил из дома в чем-то, что стоило бы меньше ипотеки.

– Полагаю, ты общаешься с Эмери, раз она дала тебе доступ к своей почте?

– Я более чем общаюсь с Эмери.

Моей Дургой.

Я никогда особо не раздумывал о Судьбе, но всякий раз, размышляя, как же надо было постараться, чтобы наши пути так хитро переплелись, я начинал верить в нее.

Вой на бушевала во взгляде Гидеона, как будто он хотел ударить меня, но другое желание победило. Он скучал по своей дочери. Оконное стекло не могло быть настолько прозрачным, как его чувства.

– Как она?

Я опустил руку на согнутое колено.

– Ходячая беда.

– Всегда была такой. Когда ей было восемь… а ты был взрослым, – вставил он, – я считал, что она в состоянии спалить мир дотла своей улыбкой и благими намерениями.

– Все еще может.

Я бросил бутерброд вороне.

Приземлилась еще одна.

Подслушиваешь, папа?

Я вытер ладони о спортивные штаны. Папа бы всыпал мне, если бы поймал тут в каком-нибудь из дорогих костюмов, которыми был забит мой шкаф, так что я заехал в «Найк» за парой спортивных штанов. Он бы убил меня и за них. Они стоили больше, чем он зарабатывал за день.

Гидеон играл с пивной банкой, которую я поставил перед папиным надгробием.

– Она виделась с Вирджинией?

– Я здесь не для пустой болтовни. – Я вынул «Будвайзер» из его ладони и выпил его залпом.

Он выдернул еще одну банку из упаковки в шесть ячеек и открыл ее.

– Расскажи мне о моей дочери, и я поговорю с тобой.

– Поговори со мной, или я расскажу всему миру, где ты.

– Ты изменился.

– Ты изменил меня.

– Я ничего не сделал, и я подозреваю, ты это знаешь, а иначе я бы сейчас сидел с фингалом.

Верно. Чертовски верно. Последние четыре года я провел в поисках Гидеона, а теперь, когда я нашел его, обхожу стороной проклятые вопросы.

Может быть, я не хотел знать ответы, потому что все тут было настолько в стиле Блайт-Бич? Население этого городка не могло заполнить даже стадиона Истриджской школы. На большинстве карт это место отсутствовало, и, несмотря на пляж, его с трудом можно было назвать пляжным городом.

Туристы не приезжают в такие места.

Миллиардеры не прячутся в таких местах.

Они улетают в страны без экстрадиции и проживают остаток жизни в роскоши. По крайней мере, куда угодно, только не в Блайт, мать его, Бич.

Я опустошил банку и смял ее.

– Почему Блайт-Бич?

– Хэнк несколько раз упоминал Блайт. – Гидеон пил свое пиво маленькими глотками. – Он посоветовал мне скрыться тут, когда компания рухнула. Я подумал, это будет хорошее место, чтобы осесть.

– Папа сказал тебе ехать сюда? – Я нахмурился, глядя на надпись «любящий друг», выгравированную в мраморе.

Всегда считал тебя мягкосердечным, пап.

– Да.

– Ты говорил с ним?

– Да.

– В твоем словаре есть слова помимо «да», или местные сточные воды спровоцировали развивающееся слабоумие?

– Твою мать, парень. – Гидеон покачал головой. – Ты слишком молод, чтобы быть таким измученным.

– Я был менее измучен, пока у меня был отец.

Он проигнорировал мой выпад.

– Я слышал, что руководители эксперимента вышвырнули Хэнка. Я поговорил кое с кем из исследовательской группы и узнал почему.

– Потому что Доктор Придурок потерял вложенные деньги в «Уинтроп Текстиль» и выместил зло на папе, – закончил я за него.

– Нет. – Гидеон вздохнул. – Я тоже так думал, но нет.

Я мог ударить его. Переписывать историю, чтобы почувствовать себя лучше, – особый круга ада.

– Хватит этого дерьма. – Я хотел уйти, но он остановил меня.

– Хэнк лгал.

– Следи за своим языком. – Я сосредоточился на ограде могилы, надеясь, что призраки существуют и папа будет преследовать Гидеона до смерти.

– Он лгал вам с Бетти, потому что ложь была лучше правды.

– И в чем он лгал?

– Он мог умереть в любую минуту. Экспериментальное лечение не помогло. – Гидеон выпил свою банку пива и взял другую. – Это был лишь эффект плацебо.

– Он принимал лекарства. – Я выдернул у него банку. – Я видел его. Я сам возил его туда и ждал в клинике.

– Да, и выглядело так, как будто лекарство помогало, потому что он думал, что оно помогало. Но лекарство не работало. Они убрали его из эксперимента после того, как поняли, что результата нет. Это не имело ничего общего с деньгами. Я предложил заплатить за новое лечение в другом месте. Хэнк сказал, что это не поможет, но он действительно попросил об услуге.

Я отказывался принимать это.

Если смерть отца не была связана с деньгами, я был невиновен. Я не играл роль в его смерти. Это значило, что вся зацикленность последние четыре года на мести вылилась в… ничто.

Я выпил его пиво.

– Чего он хотел от тебя?

– Он попросил меня позаботиться о его семье, но я знал, что ты мне не позволишь.

– Еще бы. – Я смял банку и добавил ее в стопку. Выглядело лучше, чем мертвые цветы, замусорившие другие могилы.

– Я был твоим стартовым инвестором.

Моя рука зависла над новой банкой.

– Моим стартовым инвестором был саудовский нефтяной…

– Принц по имени Зейн Аль-Азнам. – Его хитрая ухмылка просила кулака. – Это персонаж из «Тысячи и одной ночи». У меня была придумана легенда, основана подставная компания, все сработало.

Неожиданная прибыль от инсайдерской торговли «Уин троп Текстиль» положила начало «Прескотт отелю», но инвестиции Аль-Азнама, Гидеона, превратили в империю.

Дерьмо.

Ни одна часть моей жизни не прошла так, чтобы не касаться грязных денег и коварной лжи.

Я стряхнул пушинку со своих спортивных штанов.

– Значит, ты знал, что я вложил и собственные деньги.

– Я также знаю, откуда они взялись.

– Почему ты ничего не сказал? – Или не сдал меня властям.

– Я восхищался Хэнком Прескоттом. Наслаждался его компанией, дружбой и, иногда, советами. – Гидеон наклонился вперед и вытер пятно с надгробия.

Я заметил, что оно было в гораздо лучшем состоянии, чем остальные на кладбище. Как часто он приходил сюда?

Гидеон продолжил:

– Я сожалел о том, как Вирджиния обращалась с вашей семьей, но ей нужно было контролировать дом. Это отвлекало ее от преследования Эмери и интриг. Я также знаю, что ты украл гроссбух в ночь котильона.

– Почему ты ничего не сказал?

– Я видел, как ты его сжег. Если бы не твой отец, я бы все равно не выдал тебя из-за того, что ты сделал для моей дочери. Мы все знали, это ты отправил Эйбла в больницу. Он указал на Рида лишь потому, что знал – ничто не ранит тебя сильнее, чем вред, причиненный твоему брату.

По сей день мои отношения с Ридом так и не восстановились. Маленький Член был умнее, чем мне казалось.

– Как ты узнал, что я сжег гроссбух? – Я подумал об обугленных остатках, которые запер в своем сейфе, прежде чем ехать сюда. Все еще жизнеспособные доказательства. Против вора. Против меня. – Ты сидел в кабинете с Эриком Картрайтом и Вирджинией. Ты не мог этого видеть.

– Я видел запись. У меня были установлены скрытые камеры в поместье после того, как я начал подозревать Вирджинию.

Второй выгодополучатель, о котором говорил Брендон Ву.

– Она была растратчицей, – сказал я, утверждая. Не спрашивая.

Я сложил все вместе в основном потому, что знал: папа никогда бы не сохранил дружбу с тем, кто навредил стольким людям.

– Я понял это слишком поздно. – Жалоба Гидеона казалась искренней. – Я украл у нее гроссбух и собирался передать его Комиссии, но ты забрал его после того, как я удостоверился в причастности Бальтазара и Картрайта. Почему ты сжег его?

– Эмери. Она заступилась за Рида и заставила тебя торговаться за его освобождение. – Я покачал головой и провел рукой по волосам. Сожаление ударило, как пуля в голову. Все это можно было предотвратить, если бы я оставил гроссбух там, где нашел его. – Она чертовски преданна.

Гидеон согласно хмыкнул.

– Почему ты вынул гроссбух из огня?

– Я подслушал, как вы спорили в кабинете.

Если Эмери узнает, я разведусь с тобой, Вирджиния, и отсужу у тебя все, чем ты владеешь, Картрайт», – предупредил Гидеон голосом ровным и по-настоящему угрожающим.

«Я тебя умоляю, – усмехнулась Вирджиния, – она уже знает. Почему, ты думаешь, я послала ее к этому психологу?»

– Я думал, Эмери знала о растратах и скрыла это от моей семьи, – продолжил я, – несмотря на то, что знала, мы вложили все в твою компанию.

– Это было не то, что имела в виду Вирджиния, когда сказала, что Эмери уже знает.

– Что она имела в виду?

– Вирджинии нужны были деньги, чтобы уйти от меня. Я бы дал ей разрешение на развод, чтобы она не лезла в нашу жизнь, но она подписала брачный контракт. Это заставляло ее нервничать. Так она присвоила деньги компании. Сначала немного, но ее аппетиты быстро выросли.

Он играл словами, выбирая их, словно домашних зверушек. Тщательно обдумывая.

– У меня были планы выдать ее, но у нее было нечто, чтобы меня шантажировать. Если бы я держал язык за зубами о ее причастности к скандалу, ничего не сказал об Эрике и Бальтазаре и уехал из Истриджа, она бы держала рот на замке.

– Они должны заплатить.

– Я не могу добраться до них. Так, чтобы Эмери не пострадала.

А затем он объяснил мне разговор, который я подслушал в кабинете. Он раскрыл мне свой секрет, сказав мне то единственное, что могло убедить меня скрыть это от Эмери.

Я не согласился с тем, чтобы лгать ей, но согласился с тем, что узнать об этом она должна от него.

Она была поворотным пунктом сюжета. Сюрпризом. Крученый мяч, брошенный в меня в конце книги. Если я хотел счастливого финала, мне нужно было поймать его и пробиться к финишу.

Я не мог хранить от нее секреты.

Если не скажу ей – потеряю ее.

Но если скажу – причиню ей боль.

Поэтому, когда человек, которому я четыре года хотел отомстить, попросил меня сохранить тайну – я согласился.

Даже если это значило потерять Эмери.

Глава 48

Эмери

– Что, если бы люди знали только одно слово: «спасибо тебе»? – спросила я, лежа на полу в пентхаусе Нэша.

Я лежала на полу в гостиной, завернувшись в четыре огромных одеяла. Чрезмерно, да, но так шикарно. Я представила, как еду на единороге сквозь волну радуг и облаков из сахарной ваты.

Болеть замечательно.

Мое оправдание тому, что последние четыре дня я пропускала работу, но я убедила своего крутого босса, чтобы он сказал, что я больна (Нэша, не Шантилью).

Футболка «филофобия» задралась на животе. Я не стала одергивать ее. Нэш сидел на диване в одних спортивных штанах «Найк», шрамы были выставлены напоказ, чтобы я могла наслаждаться ими.

Приподняв подбородок в сторону еще одного одеяла, я призвала его взглядом. На самом деле Нэш набросил его на меня, добавив еще блаженства.

Он смотрел на то, как я превращаюсь в буррито, губы, мать его, наконец улыбнулись впервые с момента его поездки к папе.

– Это два слова.

– Рассмеши меня.

– Это слово станет бессмысленным.

– Или все станет лучше. Подумай об этом так: что бы ты сказал, «извините за опоздание» или «спасибо, что подождали меня»? Я бы скорее хотела быть благодарной, чем извиняющейся. – Я изобразила губами взрыв. – Бум! Все меняется. Перспектива изменилась.

Он пробормотал что-то про себя и посмотрел на меня прищурившись. Косяк, зажатый меж двух пальцев, был взят из тайника Рида. Он никогда не курил его, но я часто ловила его за игрой с ним.

– Что за трава, Сет Роген?

Он выбросил его в пластиковый пакет и укрыл меня еще одним одеялом.

– Твою мать, опять «вопрос-ответ»? Я опустила подбородок на кулак.

– Ты считаешь себя сентиментальным, Нэш?

– А что?

Я тихо гудела грудным звуком.

– Ты ходишь с травкой с той ночи, когда я жгла для тебя, а еще отправил мою футболку «Тише, Тигр» в химчистку вместо того, чтобы пожертвовать ее, как я просила.

Даже несмотря на то, что я хотела сохранить эту футболку, я всегда раздавала их. Мне нужна была вся хорошая карма, которую я могла получить. Это включало в себя распространение магических слов и помощь людям, которые в этом нуждаются. Если бы я сдалась и оставила себе эту футболку, я бы стала оставлять и остальные.

Нэш сделал выбор за меня.

– Эмери? – Он провел рукой по волосам. Один раз, что, как я заметила, он делал только для меня.

– Да?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– Ладно. – Я опустила голову в облако одеял. – Еще одеяло, мой слуга.

Его нарочито безразличное лицо заставило меня улыбнуться. Он уронил на меня еще одно одеяло. Я застонала от запаха чистого белья.

– Напомни мне больше никогда не отказываться от потрясающих одеял, – пока-пока, дерьмовое одеяло, твои бессонные ночи и бесконечные дыры, – где ты их взял?

– Делайла получила их от нашего поставщика.

– Напомни мне поцеловать ее.

Он лег на пол рядом со мной.

– Или можешь выяснить, как, мать его, работает капитализм, и вознаградить того, кто заплатил за них.

Я перекатилась на него. Кончики наших носов соприкоснулись.

Прижавшись к нему, я прошептала ему в губы:

– Ненавижу капитализм. Люди эксплуатируют людей и получают за это награду.

– Неужели? – Ладони нырнули под мою футболку и обхватили меня за талию. – А кажется, что ты хороша в этом. – Пальцы коснулись под грудью. – Кажется, тебе чертовски нравится это.

– И почему все свое студенчество я избегала соседей по комнате? – Я провела пальцами по своему любимому шраму, любуясь бороздками. – Это потрясающе.

– Соседи по комнате? – Подушечкой пальца он обвел сосок. – Ты, мать твою, не мой гребаный сосед по комнате, Тигр.

– Да? А кто тогда я? Погоди. – Я впилась в него ногтями, как будто это могло заставить его ответить на вопрос. – Еще лучше: ты думаешь, это всего лишь похоть?

Его челюсти сжались, и я поняла, что для него разговор окончен. Окончены мы.

– Чтобы задать этот вопрос, ты должна ждать выздоровления.

– Мы целовались вчера, и позавчера, и позапозавчера.

– И это, вероятно, означает, что я болен, и теперь мы должны ждать, пока я выздоровлю.

Я застонала и перевернулась на спину.

– Что было с моим папой? – Мой взгляд молил об еще одной улыбке или, по крайней мере, крупице того, что случилось в Блайт-Бич.

Он избежал ответа – профи в этой области.

– Сегодня наполняют бассейн.

Я смирилась с переменой темы с неохотой изголодавшегося малыша, которого кормят тем, что он ненавидит.

– Нет, спасибо.

– Ты что-то имеешь против бассейнов?

– Я бы открывала его во время дождя.

– Не сомневаюсь.

Я подперла голову кулаком.

– Скоро конец сезона дождей.

– Заканчиваем интимную беседу гребаным обсуждением погоды.

– Мы не спали, – я протянула это слово, давая ему понять, что думаю о нашем воздержании, – так что технически это не интимная беседа.

Он переключил температуру разговора с обжигающе горячей на теплую. Для меня это не имело смысла, и, учитывая момент, интуиция подсказывала, что между папой и Нэшем что-то произошло. Что бы это ни было, я должна была верить, что Нэш не станет скрывать от меня что-то важное.

Мы были выше этого.

– Давай поплаваем, когда будет дождь, – предложила я. – Хочу быть первой в бассейне.

Надеюсь, это случится через два дня, на мой день рождения.

Нэш кивнул, соглашаясь, и встал. Он подошел к своему письменному столу, вынул коробку из ящика и отдал ее мне.

– Это все, что нужно для экрана.

– О.

Я развернула сверток, изо всех сил стараясь не дрожать под его пристальным взглядом. Такое давление. Нужные действия вспомнились сразу. Я открутила винты отверткой «Пенталоб», закрепила экран и использовала присоску, чтобы снять стекло.

Нэш не сводил с меня глаз, пока я делала это. Когда я закончила, я вручила ему телефон, бормоча магические слова на удачу. Он подключил его к блоку питания. Это заняло несколько минут, но, слава беззвездному небу, он включился.

Его пальцы нажали на несколько клавиш. Прежде всего он открыл галерею. Перешел в семейный альбом, его палец прокрутил экран вниз, пока не добрался до пикника. Он передал телефон мне.

Я просмотрела фото. Горло сжималось с каждым новым.

– Рид рассказывал мне о пикнике. Еда, упакованная твоей мамой, испортилась за время жаркой поездки.

– Закончилось тем, что мы разорились на фастфуд, который был нам не по карману. – Нэш откинулся на одеяло и наблюдал, как я впитываю его воспоминания. – Мы с Ридом согласились притворяться, что все в порядке. Мама с папой поступили так же. Было чертовски много притворства.

– Не похоже. Все выглядят счастливыми.

– Мы и были счастливы. В конце концов. Я чертовски рад, что этот день был, – сказал Нэш, и в глазах его отражались призраки. Те, которые казались достаточно реальными, чтобы к ним прикоснуться. Те, которых нельзя заставить умолкнуть.

Я вернула ему телефон и рассказала, как однажды Хэнк поймал меня за разговором с одной из соседских коров. Меня поразило, что это, вероятно, единственный раз, когда он по-настоящему заговорил о своем отце после его смерти.

Мы не спали всю ночь, перебирая свои лучшие воспоминания о Хэнке.

К тому времени, как мы уснули, я посадила цветы на кладбище навязчивых воспоминаний Нэша.

Увядшие, как и я.

И он полил их дождем, потому что таков был он.

Нэш

– Сегодня мой день рождения. Спроси, чего я хочу. – Эмери крутила задницей, застегивая джинсы.

Не спрашивай меня снова, что сказал Гидеон.

Каждый раз, как я уклонялся от темы или пожимал плечами, я чувствовал себя засранцем… или лжецом, какими были ее родители.

Я выпил половину своего «Гатораде» и вернул бутылку в холодильник.

– Ты хочешь, чтобы я спросил тебя, что ты хочешь в день, который считаешь бессмысленным?

– Я говорила, что дни рождения – ложь, говорила, что люди – не особенные, и говорила, что дни рождения не стоит праздновать, но я никогда не говорила, что они бессмысленны.

Она бросила упаковку от бутерброда в мусорную корзину и спрятала написанную мною записку в свой рюкзак, когда сочла, что я не смотрю.

Я всегда смотрю, Тигр.

– Семантика.

Она приподняла плечо и посмотрела на меня так, как смотрят на двоечника, когда он сообщает, что получил пятерку. «Ну конечно, малыш Тимоти. Я тебе верю».

– Может, в следующую быструю доставку нужно добавить витаминов B_12. Твоим мозгам нужна помощь.

– Выборочная память, учитывая то, что ты смотришь на меня так, будто чего-то хочешь.

– Я часто смотрю на тебя так, будто чего-то хочу. – Она вскинула бровь, ясно давая понять, о чем речь.

Как будто мне нравятся эти гребаные синие шары.

Я хотел ее, жаждал каждый проклятый дюйм ее тела. Но секс с Эмери лишь сделает все хуже, когда – не если, но, мать его, когда – она узнает правду, которую я скрывал от нее. Хуже, если я, зная о ее уязвимости, все равно займусь с ней сексом, я буду ничем не лучше ее дерьмовых родителей.

Так что я пресекал ее поползновения.

Каждый. Чертов. Раз.

Она ждала моего ответа. Когда он не последовал, она забрала из шкафа полотенца, сложила их в свой рюкзак и ушла.

Последовав за ней, я дошел до лифта и вошел в него вместе с ней.

Мы оба молчали.

На мне был костюм, который я надел специально для телеконференции с землевладельцами в Сингапуре. Тогда как Эмери надела узкие джинсы и футболку «алекситимия», которую я нагуглил, как только увидел.

Существительное.

Невозможность определить или выразить свои чувства.

Громче всего она говорила, когда молчала.

Эмери нажала кнопку вестибюля.

– Ты не скучаешь по папе в дни рождения?

Я читал между строк, включая и опущенный взгляд. Меж бровями залегла мучительная складка. Я мог бы солгать и облегчить ее боль, но я не стал этого делать.

Она была стеклом, вдребезги разбитым, а я разбрасывал осколки, вместо того чтобы склеивать их.

– Тебе тяжело в дни рождения, когда твоего отца нет с тобой? – давила она.

Я должен был бы ответить ей, но не стал. Конечно, я хотел, чтобы папа был со мной в дни рождения. Я хотел, чтобы он был со мной каждый чертов день. Пусть даже он кричал бы на меня за неразумные решения или за то, что я превратился в одного из тех корпоративных придурков, над которыми мы когда-то издевались.

Мой ответ не имел значения. Конечно, она хотела знать, но что она на самом деле спрашивала – нормально ли то, что сегодня она скучает по своему отцу?

– Ты можешь повидаться с Гидеоном. – Я заблокировал двери, когда они открылись. – Ты знаешь, где он.

Гидеон обманывал себя, поверив, что она сдастся и навестит его.

Она не стала бы делать это.

Требуется сила, чтобы хотеть чего-то и отказывать себе в этом. А Эмери Уинтроп обладала такой силой, что могла сломать себя и вновь собрать воедино. Снова и снова. Алмаз, закаленный под давлением.

Должно было случиться что-то чрезвычайное, чтобы привести ее к его порогу. Я обладал этой силой – этой ложью.

Сизиф, напомнил я себе.

Лжец и обманщик.

Я сделал полный чертов круг, и мне уже хотелось сойти с этой гребаной карусели. От нее несло яростью и дурными решениями.

– Я не могу. – Ее ладони опустились мне на грудь и толкнули.

Я не сопротивлялся, слушая эхо ее шагов.

Отель напоминал сцену из «Ходячих мертвецов». За несколько мгновений до нашествия зомби, когда везде еще пусто. Редкость, учитывая бешеные темпы строительства.

Группа дизайнеров ушла на выходные. Дождь лил потоком, так что не осталось никого из строительной бригады.

И конечно же, мать его, конечно же Эмери распахнула дверь к пляжу, не обращая внимания на бурю, и вышла прямо в шторм. Ветер развевал ее волосы. Ее футболка мгновенно промокла насквозь.

Она посмотрела на небо, не обращая внимания на воду, бьющую мне в лицо. В этот момент я не видел ни малейшей разницы между ней и бурей.

Я пытался и не мог прочитать, о чем она думала. Она пробормотала несколько слов – моя личная сирена. Где-то минуту спустя два облака разделились, открыв беззвездное небо. Почти достаточно, чтобы заставить меня поверить в ее магию. Не в ее магические слова, но ее магию.

– Я знала, ты явишься в мой день рождения, – прошептала она, разговаривая с небом так, как будто оно было ее старинным другом. – Неплохая гроза, но могла быть лучше.

Как характеризовало меня то, что, наблюдая за ее беседой с небом, я чувствовал, как встает мой член?

Как характеризовало меня то, что, несмотря на мороз, он оставался таким же твердым, как предсказанный по прогнозу град?

Эмери стянула джинсы и нырнула в бассейн. Когда вынырнула, она поплыла к краю. Два твердых соска приветствовали меня из-под футболки. Моя челюсть дернулась.

О, границы. О, границы. О, гребаные границы.

Если она ожидала, что я сдамся, – она ошибалась. Но я мог представить себе это, и я это делал. В постели, в душе, в кабинете. Гребаный тинейджер, передергивающий от невозможности переспать с девушкой. Вот только она была рядом, достаточно близко, чтобы прикоснуться к ней, но я предпочел ей ложь. Ради нее.

Твою мать, Гидеон. Поставить меня в такое положение – это месть первой степени. Теперь я знаю, откуда у твоей дочери зацикленность на безмолвной мести.

Эмери выгнула бровь.

– Ты присоединишься или как?

Ослабив галстук, я бросил его вместе с пиджаком на пол. Снял рубашку, расстегнув каждую пуговицу. Ее губы приоткрылись при виде моих шрамов. Мне пришло в голову, что она не видела меня полностью обнаженным почти пять лет, поэтому я снял и боксеры.

Сцепил зубы, адамово яблоко дергалось вместе с движением. Она не торопясь оглядывала всю мою длину. Мой член салютовал ей каждую секунду.

Дождь застилал взгляд. Я нырнул в подогретую воду и появился перед Эмери. Ее лодыжка поднялась по моей ноге. Прочертив что-то неразборчивое, она остановилась на моем прессе. Она оттолкнулась от него, чтобы опрокинуться на спину и поплыть.

Бассейн простирался в океан, край не был заметен. Если бы я всмотрелся достаточно пристально, я бы заметил, где кончается бассейн и начинается бесконечная водная гладь. Во время дождя я видел лишь Эмери, раскинувшую руки, описывающую ленивые круги на фоне грохочущих океанских волн.

Так, мать его, дико, что я понять не мог, как Вирджинии пришла в голову мысль приручить ее.

Она вздрогнула, когда я поплыл рядом. Кончики моих пальцев задевали край ее футболки. Ее рука обвилась вокруг моей шеи, она прильнула ко мне.

– Тигр?

– Да?

– Чего ты хочешь на свой день рождения?

– Тебя.

Без промедления.

Только чистое желание.

Я определенно катился в ад, потому что, глядя на нее под дождем, с решимостью на ее лице, я не мог сказать нет.

Она скользнула губами по моей шее, не целуя меня. Пробуя. Вдыхая. Поглощая. Я задрал ее футболку, припав к соскам.

Мои пальцы захватили ее волосы.

Я поднялся губами к изгибу ее уха и лизнул кожу.

– О чем ты просишь меня?

Что пожирает тебя, Эмери Уинтроп?

– Сломай меня. – Она смотрела на меня так, будто была не вполне цела и ей было все равно. – А потом собери снова, неправильную, надтреснутую, хаотичную, как эта гроза.

Мой рот впечатался в мягкие губы, мое тело прижало ее к краю бассейна. Волны позади нее заглушали ее стоны. Я сорвал с нее трусики. Они упали на фарфоровую плитку.

Ее обнаженное тело задрожало и прижалось ко мне.

– Прекрасно, – сказал я, зная, что она не поймет комплимент.

– Я знаю. – Она запрокинула голову и уставилась на луну. – Люблю беззвездное небо.

– Я не говорю о гребаном небе. Я говорю о тебе.

Если она и услышала меня, она не показала этого. Просто подставила мне свою шею, сосредоточившись на небе. Мои зубы задели ее кожу, язык прошелся по мурашкам.

– Скажи мне что-нибудь, Эмери.

– Редаманс.

– Что это значит?

– Любить взаимно. Любовь, возвращенная в полном объеме. – Она закусила нижнюю губу и отвернулась.

Я знаю, что ты такое, и это не гроза и не облака. Я поднял ее, закинул ее ноги себе на талию и разместил свой член у входа.

– Я выкину последнего засранца из твоей жизни. И я уничтожу всех остальных засранцев для тебя. Потому что с этим ничто не сравнится.

Ее ногти впились мне в плечи, она рассмеялась. Черт подери, рассмеялась.

– Ты. Ты последний засранец внутри меня. Твою мать.

– Хорошо.

Я погрузился в нее, ошеломленный тем, как по-другому она ощущается.

Ее киска обнимала мой член, сжимаясь вокруг меня с каждым толчком.

Я трахал ее как в последний раз в своей жизни.

И, вероятно, так и было.

Как только она узнает правду, она уже никогда не простит меня. Это был последний раз, и я хотел сделать так, чтобы он длился вечность. Я не хотел ни до, ни даже после. Я хотел сейчас, часть нас, которую я преследовал каждую секунду.

Я толкнулся снова, быстрее на этот раз.

Она умоляла о большем, ее пальцы оставляли следы на моей коже. Жар бассейна согревал нас, но гроза над головой обрушивала безжалостные потоки. Это было грязно, и дико, и слишком, мать его, хорошо.

Толчок.

– Нэш, – дождь поглощал ее крики, но я слышал, как сильно ей нужен, чувствовал это, когда она сотрясалась вокруг меня, – о боже, о боже, о боже.

Что-то перехватило горло, когда она лизнула мой шрам и пробежала кончиками пальцев по остальным.

Я толкнулся сильнее, создавая наши собственные волны, противостоявшие волнам океана.

Она застонала мне в ухо, но гроза над нами и между нами поглотила симфонию. Стоило бы замедлиться, наслаждаться этим, создать память об этом, но мое тело думало иначе. Я преследовал неуловимое чувство, которому не мог дать названия.

Толчок.

Я едва расслышал ее слова.

– Я так же идеальна по ощущениям, как ты?

Я понял, насколько сильно это было сказано для девушки, которая никогда не использовала слово «идеальный», чтобы описать меня им.

– Лучше. – Толчок. – Лагом. – Внутри нее все сжалось при звуках этого слова. Проклятия слетели с моих губ. Я прислонился к ее щеке. – Просто, мать его, идеально.

Мои пальцы впились в ее задницу. Я потянулся между нами и потер ее клитор, наслаждаясь тем, как ее крики заглушают грозу. Мои руки обхватили ее талию, я насадил ее на себя.

Снова.

И снова.

И снова.

И, мать его, снова.

Я был готов взорваться внутри нее, но я шептал слова ей в висок, сомневаясь, что она услышит их сквозь шторм и экстаз.

– Мойра.

Толчок.

Она так сильно царапнула мои руки, что пошла кровь.

– Еще.

– Непенф.

Я погружал свой член внутрь нее беспорядочными толчками, которые должны были быть слишком сильными, но она, мать ее, умоляла меня о большем.

– Еще.

Мои руки горели от ее отметин, но все же это было прекрасно. Красные полосы, мешавшиеся с дождем, нечто, что выглядело ужасно, но заставляло меня чувствовать себя гребаным королем. Я хотел, чтобы она соскребла мои шрамы и заменила их этим, что бы это ни было.

Вместо этого я прохрипел:

– Дуэнде. Толчок.

– Еще.

– Лакуна.

Эмери содрогалась вокруг меня, не в силах поддерживать свое тело прямо. Я врезался в нее, создавая в бассейне цунами. Волны плескались мне в спину и боролись с моей хваткой. Ее вздох настолько не соответствовал ситуации, что это было почти комично.

Ее безмятежное лицо заслуживало милосердия, но я не проявил его. Я потянулся между нами и ущипнул ее за клитор, вызвав еще один оргазм, просто чтобы почувствовать, как крепко она сжимается вокруг меня. Просто чтобы продлить это.

Она верила в слова, и магию, и грозы. В сопротивление, в жестокую борьбу, в то, что нельзя никогда сдаваться. В слепую преданность, в то, что нужно сначала прыгать, а с последствиями разбираться потом. Она была ужасна. Она приводила меня в бешенство. Она, мать ее, сводила меня с ума.

И, понял я, – я любил ее.

– Спроси меня, Тигр.

Ее глаза затрепетали, открывшись, она смотрела не на меня, но прямо в меня.

– Это просто похоть?

– Это все.

Глава 49

Эмери

Вспышка!

Я сморгнула, чтобы укрыться от жгучего света. Каждый раз, делая снимок, фотограф садистски ухмылялся. «Маленький Член» Картрайт обнял меня одной рукой. Корделия примостилась у моего бедра в кресле, похожем на трон. Нас окружали две подружки невесты и три шафера.

Рекламное фото для фильма ужасов.

Постер, глядя на который делаешь ставки, кто умрет первым.

Вероятно, я, и по своей собственной воле. Еще секунда, и я сорвусь.

– Еще одно фото, и все! – в десятый раз пообещал фотограф и сделал еще пять снимков. – Эмери, да? Улыбайся! Это вечеринка по поводу помолвки! Любовь в воздухе. Будь счастлива!

Заколоть тебя шпилькой моих обязательных лабутенов – вот что сделало бы меня счастливой.

Моя фальшивая улыбка могла соревноваться с улыбкой Джокера, но мне было трудно прилагать усилия. Каждый раз, когда я пыталась, на меня потоком накатывала прошлая ночь.

«– Скажи мне что-нибудь, Эмери.

– Редаманс».

Я хотела взбунтоваться, потому что выглядело все так, будто он хотел выбросить меня из своей жизни, вместо того чтобы включить в нее. Я концентрировалась на этом воспоминании все утро, и нет, я не буду, мать его, улыбаться, если только не вопьюсь зубами в каждого засранца тут и не высосу всю кровь.

– Ну же, Эмери! – Щелк. Щелк. – Улыбнись своей прекрасной улыбкой.

– Нет.

Корделия повернулась ко мне, практически копия Маленького Члена, от этого тоже хотелось блевать. Она приложила ладонь к ключице.

– Прошу прощения?

Ее щеки были такого же цвета, как мои розы. Единственный признак ее раздражения. Серьезно. Она даже не нахмурилась, ни капельки.

Я сунула букет ей в грудь.

– Вот. Того же оттенка, что твое лицо. Не благодари.

Подобрав лавандовый ужас, в который Вирджиния втиснула своих подружек невесты, я покинула альков загородного клуба Истриджа и вошла в бальный зал. Мои глаза искали и не могли найти Нэша.

Вирджиния провела всю церемонию открытия, пытаясь найти способ разлучить нас, в том числе – отправив меня на съемки, где я сидела нахмурившись. Тем временем лорд Балти пугал меня своими глазами-бусинами и своей зацикленностью на мне. Сначала гольф, потом поздний завтрак, теперь ужин по случаю помолвки.

Достаточно.

Вытащив свой телефон, я позвонила Нэшу и вспомнила, что его телефон сел. Я написала ему через приложение «Объединенный Истридж», зная, что он не увидит сообщение, пока не найдет время зарядить телефон.

Дурга: Скажи, какая у тебя самая любимая вещь в мире.

Мне придется найти его старомодным способом: по сплетням светских львиц.

Спрятав телефон в карман, я вцепилась в руку случайной худенькой брюнетки.

– Вы не видели Нэша Прескотта?

Она стряхнула мою руку и отхлебнула «Космо» – версия меня, которую предпочла бы моя мать.

– Минуту назад он вышел в тот коридор вместе с Вирджинией.

– Спасибо, – я фальшиво ей улыбнулась и сделала комплимент ее платью, поскольку знала – она ожидала этого, и мне аукнулось бы, если бы я этого не сделала.

Пристрелите меня. Ненавижу все это.

Бальтазар подозвал к себе официанта. Я воспользовалась этим, как отвлекающим маневром, и проскользнула мимо. Дежавю поразило меня, как только я вышла в коридор, ведущий в кабинет. В мой последний раз здесь я налетела на Нэша точно там, где он стоял сейчас.

Он бросил взгляд на часы, поднес к губам бокал с виски и вошел в кабинет Вирджинии, не закрыв за собой дверь. Мои каблуки застучали по полу. Я сняла туфли и прокралась по коридору. Я не хотела драматизировать, но чувствовала, что почуяла что-то впервые за всю ночь.

Нэш, казалось, был раздражен Истриджем сверх обычного. Молчаливая поездка на машине свела на нет нашу фазу медового месяца. Это выводило меня из себя, побуждая шпионить, пусть даже я знала, что не должна была делать этого.

Прижавшись спиной к стене, я подкралась как можно ближе к двери, оставшись незамеченной. Вирджиния пробормотала что-то неразборчивое, заманивая меня в опасную близость открытого дверного проема. Я сосредоточилась на том немногом, что могла расслышать.

– Что бы у вас ни было с моей дочерью, я хочу, чтобы вы ушли.

Если она ждала, что он испугается, как бесхребетные жители Истриджа, к которым она привыкла, то он сильно ее разочарует. Нэш сражался. Инстинктивно. Ради спорта. Ради выживания. Все остальное приравнивалось к поражению.

С улыбкой на лице я предвкушала дерзкий ответ Нэша. Даже не видя Вирджинии, я знала, что нетерпение подогревает ее ярость. Она была словно печь, на которую плеснули бутан.

Зазвенел лед.

Он не спеша пил.

– Осторожнее с угрозами, Вирджиния. Может, ты и хороша в белом, но ручаюсь, тебе не пойдет оранжевый.

Она втянула воздух, шпильки проскребли по полу.

– Ты знаешь… Знаешь что? Как…

Этот тон. Я узнала его. Он предварял истерику.

Честные выборы председателя «Общества молодежи»? Туфли «Джимми Чу», брошенные в хрустальные люстры.

Два с половиной фунта, набранные во время нашего отдыха в Италии? Та, которая упрекает своих дебютанток лишним весом.

Курьер принял ее за мою бабушку? Она швырнула кочергу в стену.

Я слегка наклонилась вперед. Просто посмотреть.

Никто из них не заметил меня.

Нэш сидел за столом, откинувшись в кожаном кресле председателя и положив ноги на стол красного дерева.

– Не имеет значения. Важно лишь то, что я знаю все.

Вирджиния побледнела, ее тело задрожало, несмотря на тепло. Она вцепилась в свой жемчуг, едва не уронив бокал в другой руке.

– Ты не скажешь ни слова. Я вижу, как ты смотришь на Эмери.

– Не твое дело, как я смотрю на Эмери, учитывая, что, если ты продолжишь испытывать мое терпение, единственное, на что ты сможешь смотреть, это прутья тюремной решетки. – Он соединил кончики пальцев, сложив руки домиком, – Чтобы сэкономить время, давай перейдем к делу. Ты покинешь Истридж. Никто тебя больше не увидит.

Почему? С чего бы ей делать это? Что у него есть против нее? И самый большой вопрос: почему он ничего мне не сказал?

Сокрытие правды все еще считалось ложью.

Предательство полоснуло по горлу с изяществом мачете, прорубающегося сквозь джунгли. Все это не имело никакого смысла. Я хотела прервать разговор вопросами, но боялась, что ничто не будет столь откровенным, как этот момент.

Без меня.

Нэш

Ложь.

Четыре буквы, причинявшие столько вреда. Вирджиния стиснула бокал с шампанским так, что побелели костяшки пальцев.

– У тебя нет ничего, кроме диких обвинений. Зачем мне тебя вообще слушать?

Ах.

Карта бандита. Моя любимая. В основном потому, что я с первого же дня считал Вирджинию лицемеркой. Я просто никогда не осознавал, насколько прав в своей оценке.

– Потому что ты напугана. – Мой взгляд скользнул вниз по ее телу. Я усмехнулся, глядя на ее сжатый кулак. Расстроена сыном прислуги. Я, черт возьми, наслаждался кармической справедливостью. – Посмотри на себя. Тебя трясет при одной мысли о том, что ты станешь чьей-то тюремной сучкой.

– Никто тебе не поверит. – Она покачала головой, но тряслось все ее тело. – Ты всего лишь сын моей бесполе…

– Кому поверят люди? – Я обвел ее широким жестом. – Вышедшая в тираж бывшая величина, которая никогда никому в истории Истриджа не нравилась, или я, – указал на себя, одарив ее чертовски очаровательной улыбкой, которая могла покорить любую женщину, – сделавший себя сам миллиардер, часто жертвующий общине и называемый святым покровителем Истриджа?

Я почти хотел, чтобы Эмери могла видеть падение своей матери. Это не было моей целью сегодня. Гидеон хотел, чтобы я молчал. Чтобы не огорчать ее. Игра в ожидание, которую он вел четыре года, страдая без своей дочери.

Это не твоя тайна, Нэш.

Верно.

Это не означало, что я должен поддерживать дружеские отношения с Вирджинией. Это никому не пошло бы на пользу, и ей нужно было уйти из жизни Эмери, как мне – заключить сделку в Сингапуре, бросить эту изматывающую работу и рассказать обо всем Эмери.

По крайней мере, это то, что я повторял себе, чтобы оправдать нарушение границ обещания, которое я дал Гидеону.

Вирджиния напоминала ребенка после истерики в тот момент, когда он понял, что не добьется своего.

Я вытащил из кармана платок, протер им нос своего ботинка и бросил его ей в лицо.

– Ты в порядке, Вирджиния? Выглядишь так, будто только что узнала, что тебя обрюхатил школьный учитель. Звучит как сюжет для третьесортного фильма. Спойлер: облажались оба, и учитель, и ученица.

Вирджиния вцепилась в тряпку.

– Я… ты… – Она бросила платок на пол и наступила на него с такой яростной решимостью, что я даже оценил то, как это напоминает Эмери.

– Ты не можешь этого сделать. Просто не можешь. Гидеон не смог, и ты не сможешь.

– Вот что будет. – Я откинулся на спинку стула, зная, что выгляжу страшнее любого хищника животного мира. – Ты уберешь от Эмери свою безвкусную задницу, уберешься с поста учредителя ее трастового фонда, соберешь свой клоунский фургон коррумпированных друзей и уедешь из этого города.

– Я не сделаю ничего подобного! – Она стукнула ногой по деревянному полу. – Ты не можешь разговаривать со мной так!

– Я могу разговаривать с тобой, как мне заблагорассудится. Если ты не сделаешь так, как я сказал, то испытаешь нечто гораздо худшее в тюрьме. – На самом деле я с нетерпением ждал этого. Я поигрывал ручкой, равнодушный к собственной безжалостности. – Помаши на прощание своим охлажденным супам из укропа со вкусом подмышек, своим дерьмовым оранжевым спреям для загара и своим асимметричным стрижкам. Твоя жизнь в Истридже закончена. Твоя жизнь, какой ты ее знаешь, закончена.

– Я расскажу Эмери.

Это заставило меня задуматься. Единственное, что она могла сказать, чтобы заставить меня колебаться.

– Ты этого не сделаешь. – Я подумал о гроссбухе, я был вполне готов сдать его – и себя, – если дойдет до этого. – У меня есть кое-что, чего нет у нашего друга Гидеона. Доказательства.

Улыбка изогнула губы Вирджинии. Она могла считаться хорошенькой. Даже красивой. Жаль, что она придерживалась моральных принципов злой мачехи из сказок братьев Гримм. – Ты блефуешь, иначе не потребовалось бы четыре года, чтобы состоялся этот разговор.

Щелкнул переключатель. Ее плечи расправились. Так глупо было думать, что я в итоге смягчусь. Если она думала, что все кончено, то просто никогда не встречалась с людьми настолько же настойчивыми, как я. Особенно когда дело касалось защиты тех, кто мне небезразличен.

Вирджиния обернулась. Я бы предъявил последнюю угрозу, но когда мы оба обратили внимание на дверной проем, то столкнулись с серо-голубой бурей.

Эмери.

Эмери

Вирджиния держалась с представительностью, на которую не имела права. Я бы восхитилась этим, если бы она не воспитала меня такой же беспощадной, как и она сама. Кроме того, я была ошеломлена откровениями, которые изо всех сил пыталась осмыслить.

Мне нужен был тот момент, в который все сложится. Его не случилось, попытка разобраться в их споре напоминала попытки поймать дождь кончиками пальцев. Бессмысленно.

Вывод: мне солгали.

Ложь вонзилась в рану, которая, как я считала, уже покрылась струпьями. Последняя большая ложь в моей жизни вышла из-под контроля. Я едва оправилась от «Уинтропского скандала». Сколько еще лжи мне придется вынести?

– О, Эмери, милая. – Эта улыбка на лице Вирджинии выглядела безумной. – Давайте уже начнем ужин. Почему бы тебе не пойти и не обнять своего отца?

Глаза горели от усилий, которые требовались, чтобы не смотреть на Нэша. Я сморщила нос.

– Боже, Вирджиния, не называй его так.

– Почему нет? – Ее самодовольное лицо напомнило мне лицо Бэзил после того, как она списывала на экзамене по испанскому.

– Вирджиния, – предупредил Нэш.

От его тона по телу пробежал озноб, весь этот яд мог бы убить ее на месте. Я уставилась на него, скосив взгляд, пытаясь во всем разобраться.

И в чем же была суть всего этого. Мне нравилось слушать, как Нэш борется за меня, но я была способна постоять за себя сама. Особенно когда он хранил тайны, которые, казалось, знали все, кроме меня. Кто лжет тому, о ком заботится? Если он мог так легко лгать мне, то что еще он скрывал?

– Почему бы тебе не называть его папой? – О на допила свое шампанское, оставив кровавое пятно помады на краю. – Он, в конце концов, твой биологический отец.

Она огорошила меня, лишив дара речи, но не ее слова и не то, как холодно это было сказано, причинили мне боль. Это было отсутствие удивления во взгляде Нэша.

Он знал и скрывал это от меня.

Довольная усмешка, которой Вирджиния одарила меня перед уходом, грозила преследовать меня до конца вечера.

С другой стороны, меня искалечила ложь Нэша.

Это будет преследовать меня. Вечно.

– Объяснись, – потребовала я, едва сумев произнести слово сквозь боль и ярость.

– Бальтазар Ван Дорен – твой отец.

Я отступила, когда он приблизился.

– Да, я поняла. – Проведя носком по воображаемой линии, я сказала: – Это моя половина комнаты. А это твоя. Не пересекай черту, и я не врежу тебе коленом по яйцам. Теперь продолжай. Правду, пожалуйста.

Его челюсть дернулась. На самом деле у него дергалось все.

– Лорд Балти был тайным школьным возлюбленным твоей матери. Ее учитель. Она забеременела и испугалась, потому что их связь началась еще до того, как ей исполнилось шестнадцать – возраст согласия в Северной Каролине. Твой отец приехал в ее город на отдых, и она нацелилась на него из-за его денег. Они переспали, она сказала ему, что беременна, и у них случилась свадьба по залету. – Слова срывались сами собой, будто он боялся, что я уйду в любую минуту.

Если я и выглядела готовой сбежать, то потому, что так оно и было.

– Как ты узнал?

– Гидеон рассказал мне.

Мимо по коридору, спотыкаясь на каблуках и хихикая, прошли две пьяные светские львицы. Мир как будто кренился. Я никогда еще так остро не осознавала свою незначительность.

Жизнь идет своим чередом, Эмери, и ты пройдешь через это.

Я встряхнула головой, не в силах соединить все частицы головоломки, пусть даже он скармливал мне их с ложечки.

– Зачем па… Гидеону впускать Бальтазара в нашу жизнь?

Так много вопросов, но я слишком сильно дрожала, чтобы задать их все. Мне нужно было отступить, перенести этот разговор на завтра, когда алкоголь и адреналин выветрятся, но я боялась, что он будет менее откровенен.

Нет, это должно было случиться сейчас.

– Он не знал, пока тебе не исполнилось шесть. Балти явился в поисках денег. Он угрожал заявить на тебя свои родительские права. Гидеон заключил сделку, позволив ему стать партнером «Уинтроп Текстиль» в обмен на его молчание.

– С чего бы папа… – Я сглотнула, впиваясь ногтями в ладони. Сердце комом стало в горле, колотясь неровно и неумолимо. – Почему Гидеон рассказал тебе это?

– Потому что он невиновен.

Еще одна ложь, вероятно?

Я потянула корсет этого нелепого платья, пытаясь отдышаться.

– Но ФБР и Комиссия открыли расследование против него. Весь город называет его мошенником.

– Я… – Он выругался и с силой оттянул ворот, оторвав пуговицу. Ни один из нас не был создан для подобной одежды, хотя он свою носил легче, чем я свою. – Все это не мои тайны, чтобы рассказывать о них. По крайней мере, не раньше, чем ты поговоришь со своим отцом.

Моя нижняя губа задрожала.

– Вот только он не мой отец.

Я хотела кричать, вопить, царапать Нэша ногтями. Я хотела от него того же. Неконтролируемой реакции.

Это было не похоже на нас. Цивилизованный спор, никакой магии в воздухе, никакого пламени, которое мы могли бы потушить, никакой, мать его, драки.

Наша разница в возрасте никогда не казалась такой заметной, как сейчас.

Двадцать три и без отца.

Тридцать два и без отца.

Мы настолько по-разному справлялись с этим. Он – с барьерами, воздвигнутыми выше небоскреба. Я – с крошечными шипами, которые кололи, но не могли пустить кровь. Нерушимый камень против разбитого сердца. Я знала, кто победит, и это было не сердце.

– Он твой отец, – настаивал Нэш, – во всех отношениях, которые имеют значение. Гидеон Уинтроп – твой отец. Даже после того, как ты не отвечала на его открытки и проигнорировала его после того, как он попытался навестить тебя, он не терял надежды, что ты вернешься к нему.

Я вспомнила его визит. Три года назад я заметила, что он ждет меня возле закусочной, где я работала. Я позвонила в полицию и сказала им, что меня преследует какой-то подонок. Неверие вцепилось в меня, оно практически душило меня.

– Я сказала тебе вчера, что скучаю по отцу.

– Я знаю, и я…

– Ты видел меня на грани слез, и вместо того, чтобы все мне рассказать, ты меня трахнул.

– Это не потому…

– Мне все равно, почему ты меня обманул, Нэш. Мне не все равно, что ты сделал, зная, что я чувствовала по отношению к отцу в тот момент.

– Дерьмо, – он закрыл лицо ладонью, – это был не просто секс. Не говори только, что ничего не чувствовала прошлой ночью. Что случилось с редмансом?

Я действительно чувствовала это, но не ответила. Может быть, завтра, но не сегодня. Было так больно. Раны были так свежи. Потому что после «Уинтропского скандала» я обещала себе, что не допущу больше лжецов в свою жизнь.

Неважно, насколько он хорош на вкус. Неважно, насколько хорош был секс с ним. Неважно, насколько мне хорошо было с ним. Я тут же ступила за порог.

– Эмери.

Он шел в ногу со мной.

– Я думала, что после скандала выстроила стены. Я думала, что ничто подобное больше не повторится. Я чувствую себя такой глупой из-за того, что не вижу разницы между правдой и ложью.

– Не вини себя.

– Я не виню. Не вполне. Мое сердце изголодалось, и ты накормил его ложью. Все в мире врут, и я должна была понять это.

– Может, все врут, ладно? Ты это хочешь услышать?

– Если это правда, то да. И ты знаешь, что происходит после первой лжи? Любая истина становится сомнительной. Как я могу верить всему, что ты сейчас говоришь?

Он не ответил. Я ответила за него.

– Один лжец однажды сказал мне, что жизнь – это сизифов труд. Тушишь один пожар, начинается другой. Легче позволить ему гореть. Мы живем в мире, охваченном огнем, но, по крайней мере, такова правда. Тебя не убаюкивают под ложным одеялом безопасности, убеждая, что ты живешь там, где нет пламени. Везде, куда ни глянь, смерть, предательство, месть, чувство вины. Лучше жить с этим знанием, чем дышать этим, участвовать в этом и притворяться, будто ничего не происходит.

Я придвинулась ближе к нему, обхватив ладонями его лицо и ненавидя себя за это.

– Помнишь, что ты сказал, когда я спросила, что делать, когда все горит?

Он опустил взгляд, и это было так похоже на Нэша, что поразило меня на миг.

Даже язык твоего тела – ложь.

– Не поддавайся огню, стань еще большим пламенем.

ЧАСТЬ 4

Финифугал

Прилагательное, ненависть к финалам. Тот, кто пыта ется избежать финальные моменты истории, отношений или продлить их.

Финифугал происходит от латинского слова fuga, обозначающего полет. Это символизирует мимолетность финалов. Мы можем ненавидеть их. Можем бояться. Можем избегать. Но нам это не нужно.

Как закаты, финалы могут быть красивыми. На следующее утро солнце вновь воссияет, потому что конца нет – есть только новое начало.

Эмери

– Почему двое не понимают, как сильно любят друг друга, пока один из них не уходит?

Молчание.

Никто не ответил мне. Даже сверчки. Логично, учитывая, что я лежала на своем дерьмовом одеяле в незнакомом чулане на двадцать четвертом этаже, представляя себе, будто потолок – это беззвездная ночь. Снаружи сияло так много звезд, что было тошно.

– У меня был кошмар прошлой ночью. В нем я никогда не встречалась с Нэшем. Я погибла в результате несчастного случая во время парасейлинга, и голубой человек в розовом костюме отвел меня в белую комнату и показал Нэша Прескотта: защищающего меня от Эйбла, кормящего меня всю мою жизнь, посылающего мне записки, ставшего Беном для моей Дурги, подарившего мне свой новый первый поцелуй и все эти развратные вещи, соседствующие с чистотой, болтовней поздними ночами в качестве «соседей по комнате», любовью под дождем, тем, как он любит тех же, кого люблю я, и понимает меня лучше, чем кто бы то ни было.

Потолок: Прекрати разговаривать со мной, женщина.

– Я наблюдала за всем этим, думая, что это – самая эпическая история любви, какую я видела. Затем синий человек выключил экран, и я едва не убила его за это. Он дал мне два варианта жизни после смерти. Дверь номер один не даст моему сердцу разбиться, но я проживу жизнь, так и не встретив Нэша. Дверь номер два перенесет меня в тот день, когда я познакомилась с Нэшем Прескоттом, в конце концов влюбилась в него и испытала боль, которой не знала до этого. Хочешь знать, что я выбрала?

Потолок: Я в совершенстве владею молчанием. Прошу, выучи этот язык.

– Я выбрала дверь номер два. Голубой человек похлопал меня по плечу и сказал, что это правильный выбор. Очевидно, дверь номер один – плохое место, а дверь номер два – хорошее. Я нелепа, потолок?

Потолок: Учитывая то, что ты разговариваешь с неодушевленным предметом и представляешь себе его ответы, это более чем нелепо, мы входим на этап принудительного заключения в психушке.

– Просто… все в моей жизни лгали мне, и я обещала себе, что никогда больше этого не допущу. Если только смогу. Папа, то есть Гидеон, лгал мне большую часть моей жизни.

Потолок: То есть человек, который воспитал тебя как собственного ребенка?

Я проигнорировала жужжание над собой.

– Вирджиния лгала мне всю мою жизнь. И Бальтазар, но кому до него какое дело?

Потолок: Вау. Мать, которую ты ненавидишь, и чувак, которого до прошлой ночи ты считала не более чем жутким придурком, лгали тебе. Кажется, ты сильно переживаешь по этому поводу. Возьми платочек.

– Да пошел ты, потолок. Какое противное жужжание. – Я изобразила на одеяле снежного ангела, воображая себе, что это одеяло из пентхауса Нэша. Одеяло порвалось, когда мои пальцы попали в дыру. – Хэнк лгал мне о своей болезни. Так же как Бетти и Нэш.

Потолок: Похоже, они достаточно заботились о тебе, чтобы избавить тебя от боли и не дать тебе наблюдать за тем, как он умирает.

– Это было бы болезненно, но гораздо хуже не иметь возможности любить его так, будто каждый момент мог стать последним. Я бы столько всего сделала иначе.

Потолок: Если бы эта минута была последней для Нэша или тебя, ты бы осталась тут, раздражая меня до невозможности?

– Ты что-то сказал? Я тебя не расслышала. Ватные палочки кончились этим утром. – Я прижала дыру в одеяле, как будто могла затянуть ее прикосновением. – Знаешь, что такое «хирайф»?

Потолок: Нет, но я уверен, ты мне скажешь. Я бы предпочел, чтобы ты этого не делала.

– Это тоска по дому, в который ты не можешь вернуться, по дому, которого, может быть, никогда не было. Это ностальгия, тоска, скорбь по потерянным местам прошлого. Мне всегда казалось, что это самое печальное слово в словаре.

Потолок: Этот разговор заслуживает названия. Тогда он станет самым печальным словом в словаре.

– И в длинном списке лжи, которую я даже не могу осмыслить, все завязано на «Уинтропском скандале». Если подумать об этом, единственный, кто не лгал мне в лицо, это Рид.

Потолок: Парень, про которого ты когда-то думала, что влюблена в него? Лицемерно, поскольку ты так и не призналась ему в этом… и Нэш никогда ничего тебе не говорил. Я чувствую закономерность. Почему люди оставляют желать лучшего?

Я проигнорировала последнюю половину оскорблений.

– Глупо, что я когда-то считала Рида объектом своей любви. Он не идет ни в какое сравнение с Нэшем. С Нэшем… Это порочная любовь, та, которая сбивает меня с ног и отнимает все, что у меня есть, пока я не почувствую себя обескровленной, измученной, в синяках, лишенной всего, что делает меня… «мной».

Потолок: Здоровый подход. Кому нужна морковь, когда есть Нэш Прескотт?

– Интересно, так ли себя чувствовала какая-нибудь из жертв моего отца? Вот только… Если верить Нэшу, они не жертвы моего отца.

Потолок: Тебе, вероятно, нужно поговорить с Гидеоном… не со мной.

– Ты прав. Завтра. – Я завернулась в одеяло, как в буррито. Один из тех унылых, тощих буррито из «Чипотле», которые подают, когда покупатель не знает, что заказать. – Эй, потолок? Избегать Нэша не клево.

Потолок: Оу-у-у-у, этот скверный мальчик разбил тебе сердце?

– Не будь глупым. Он не разбивал мне сердце. Он его расколол.

Тук! Тук!

Я распахнула дверь чулана – мое изголовье в течение многих дней. Сердце сбилось с ритма, застучав быстрее при виде Нэша. На нем был темно-синий костюм-тройка, сшитый так, чтобы облегать каждый дюйм его восхитительного тела.

Мои волосы торчали во все стороны. Футболка «клиномания» могла похвастать пятнами слюны на плече. Я не спала всю ночь, разговаривая с потолком, и ночь перед этим – ночь ужина в честь помолвки Вирджинии – я не спала вообще.

Бред начался часов двенадцать назад.

Я не знала, как вести себя с Нэшем, так что решила притвориться, будто его ложь не задела меня.

– Как ты узнал, что я тут?

После того, как мы вернулись с ужина, я упросила Делайлу отдать мне мои коробки и с высоко поднятой головой отправилась на случайный этаж.

Он согласился с моей уловкой.

– Сказать правду? Нет, солги мне еще раз.

– Очевидно.

Нэш осмотрел мою футболку, волосы, одеяло подо мной, все.

– Я проверил все комнаты, начиная с первого этажа. Тебе обязательно было выбирать двадцать четвертый?

– Если бы знала, выбрала бы пятьдесят третий.

Я осмотрела его с головы до ног, повторяя себе, что делаю это для того, чтобы убедиться в истине, а не потому, что соскучилась по нему менее чем через сорок часов после нашей ссоры. Его грудь под костюмом «Китон» теперь поднималась и опускалась намного быстрее. Тонкая струйка пота стекала по его лбу. Его щеки от напряжения вспыхнули нежнейшим оттенком розового.

Боже.

Он действительно осмотрел каждый этаж. Он и сам выглядел так, будто не мог в это поверить. Нахмуренные брови и слегка отвисшая челюсть. Он провел пальцами по волосам. Один раз.

Я вцепилась в дверной косяк, безуспешно пытаясь выкинуть этот вопрос из головы.

– Зачем ты это делаешь?

– Что?

– Проводишь рукой по волосам. Трижды, когда ты ненавидишь место, в котором оказался. Дважды, когда считаешь кого-то идиотом. Один раз, если… – я приподняла плечо, делая вид, что это ничего не значит, – ты рядом со мной.

В подобных противостояниях я отстой.

Потолок: Возможно, тебе не стоит этого делать. Это, черт возьми, точно не облегчит мне жизнь.

Я: Для справки: я не сумасшедшая. Пока мы говорим, он буквально скрывает от меня тайну. Ложь умолчанием все же ложь! Почему никто этого не понимает?

– Сказать правду? – спросил Нэш.

– Да, – я хотела рассмеяться, потому что каждый раз он спрашивал совершенно серьезно, – черт подери.

– Я не знаю. – Он сводил меня с ума.

– И это все?

– Я никогда не осознавал, что делаю это.

– А если подумать?

Он изучил ладони с обеих сторон, будто заметил их впервые.

– Если подумать, это потому, что мне нужно чем-то занять свои руки. Всякий раз, когда ты рядом, они хотят прикоснуться к тебе.

Я: Это мило. Мне ведь все еще можно слушать его и подпадать под его очарование, а?

Потолок: Скоро вернусь. Гуглю «как спрятать тело». Я поиграла с ниткой на джинсах.

– Я еще не готова к этому разговору. – Пока. – Столько вопросов без ответов… и я не повидалась со своим папой.

Вчера я опоздала на автобус к папе, и «Привет, пап, я узнала, что я не продукт твоей спермы» – не казалось подходящим электронным письмом. Особенно когда мне приходилось обращать это в шутку, просто чтобы задуматься над этим.

– Я знаю.

Я нахмурилась.

– Откуда?

– Сказать правду? – И снова он смотрел так серьезно, как будто хотел убедиться, что я понимаю, он совершенно серьезно.

– О, боже мой, – я закатила глаза, – да.

– У тебя нет машины, а я заплатил одному парню тысячу баксов, чтобы он приглядывал за ближайшей автобусной остановкой.

Потолок: Я передумал. Вы, психи, созданы друг для друга.

Моя челюсть слегка отвисла, прежде чем я пришла в себя.

– Ты же понимаешь, что это граничит с психозом, да?

Его шея напряглась, мышцы выступили так, что выглядели неестественно.

– Ты понимаешь, что Биллингс и Диккенс – остановки на пути в Блайт-Бич. Столица убийств в Северной Каролине, ни о чем не говорит?

– Я могу позаботиться о себе.

Медленное покачивание его головы озаботило меня.

– Я пришел сюда не для того, чтобы драться с тобой. Я знаю, ты злишься на меня. Я не прошу прощения, но ты спишь в чулане, тогда как можешь спать на кровати. Я могу вышвырнуть Делайлу из президентского номера.

Я сморгнула несколько раз, удивляясь, верно ли я расслышала.

– Ты не выгонишь Делайлу на улицу.

– Она с мужем стоят больше, чем ВВП некоторых индустриальных стран. Едва ли она останется на улице.

– Нэш, нет.

– Моя комната.

Мои руки безвольно повисли.

– Я не буду делить пентхаус с тобой.

– Останься в гостевой комнате, – он поправил манжеты, – я кладу на стол козырную карту. Это мой отель.

Я не могу допустить, чтобы кто-то спал на полу в чулане без ванной, кровати и проточной воды.

– У тебя есть совесть? – Я сдержала улыбку, пропустив шутку, от которой расцвела.

«Он солгал тебе, – напомнила я себе, – все лгут тебе. Даже сейчас, умалчивая, он лжет тебе».

– Ты – заноза в заднице, – он позволил себе улыбнуться, и мне пришлось напомнить себе дышать.

Я закашлялась. Когда успокоилась, смягчилась. Немного.

– Я остановлюсь в готовом номере отеля, не примыкающем к твоему. Для ясности, это потому, что мне бы хотелось этого. Потому что я никогда не ставила себя во главу угла, а теперь это изменилось.

Нэш следовал за автобусом до Блайт-Бич.

Это должно было разозлить меня, но когда я вышла из автобуса к фонтанчику в Диккенсе и возвратилась на пустую парковку, то испытала чувство благодарности. Даже днем я запаниковала.

Столица убийств.

– Мне просто нужно в Блайт, – с казала я ему, бросив свой рюкзак под сиденье, – я вернусь автобусом. Тебе не нужно оставаться.

– Хорошо. Не буду.

Я смотрела вперед, не обращая внимания на то, что мои волосы развевает ветер. Боль составляла мне компанию, не самый желанный спутник. Мне не понравилось, как легко он ответил, но в том, что я хотела, чтобы он ушел, когда нуждалась в его заботе, я тоже видела лицемерие.

– Дерьмо, – он стиснул руль и повернулся ко мне. – Ложь умолчанием. Рид вместе с Бэзил неподалеку от Блайта. В Синд-Бич. Я планировал поехать туда, потом завернуть обратно в Блайт, чтобы подобрать тебя.

– Можешь прекратить это, просто рассказав мне все.

– Это не моя тайна, я вообще не должен был ничего рассказывать. И Вирджиния уж точно не должна была ничего говорить. – О н провел рукой по волосам. Трижды. – Я обещал Гидеону молчать.

– Как насчет меня? Это эгоистично, задаваться вопросом, где тут я? Почему все… кроме меня, имеют право голоса в том, когда я узнаю вещи, относящиеся ко мне? – Когда я посмотрела на него и увидела ответ, который мне не понравился, я добавила: – Не отвечай. Скажи мне вот что. Ты о чем-нибудь жалеешь? Не о твоем папе и всем, что с ним связано, а о чем-нибудь между нами?

– Я не сожалею ни об одной секунде, потому что они привели меня к тебе.

– Когда ты солгал мне, Нэщ, ты стал как все остальные в моей жизни. Вирджиния, Бальтазар и Гидеон, который, как оказалось, даже не отец мне. Надеюсь, я разберусь во всем. Надеюсь, это неудачный момент…

– Момент? Нет такой штуки, как время. Время – это нечто, что люди изобрели, чтобы ценить каждый вздох, чтобы напоминать себе о том, как они ограничены, что мы должны жить и никогда не задавать вопросов.

Как ты можешь верить в это, когда ты потерял своего отца? Все, чего хочет Бетти, – это больше времени с Хэнком.

Когда он говорил такие вещи, которые заставляли меня смотреть в небо и раздумывать о своем месте во вселенной, хотелось сократить дистанцию и напомнить себе, что это все было с ним.

Он припарковался у крохотного коттеджа Гидеона, не сильно отличавшегося от коттеджа Прескоттов, повернулся ко мне.

– Ты прекратишь сопротивляться этому? Нам. Вернешься ко мне?

– Нет, – я достала свой рюкзак и прижала его к груди, – я здесь потому, что ты знаешь обо мне какую-то важную тайну и отказываешься делиться ею.

– Могу я задать этот же вопрос завтра? – Нэш Прескотт… подпольный боец в созвездии шрамов, владелец отельного бизнеса стоимостью в миллиард долларов, в этот момент он выглядел, как чертов щенок. И он просил разрешения, вместо того чтобы приказывать мне.

Я сдалась.

– Да.

Я облажалась.

Глава 51

Нэш

До Синд-Бич можно было добраться только на лодке, что делало его идеальным местом для темных делишек. Маленький остров. Коррумпированная полиция. Самые высокие цены на недвижимость в штате.

Богатенькие студенты проводили там свои летние каникулы, устраивая вечеринки, торгуя наркотиками и занимаясь хрен знает чем. То, что Рид отвисал там, нервировало меня. Ма взбесится, как только узнает. Если узнает.

Я сказал себе, что должен быть там, ждать гребаную лодку в Синд, а не оставаться в Блайт-Бич с Эмери. Рид избегал этого разговора со дня смерти папы, и у меня он никогда не был в первых строчках списка дел.

Теперь, когда от Гидеона я узнал папину часть истории, у меня, по крайней мере, была правда, которую я мог ему рассказать. Правда. Ха. Мне можно было доверять, как Ричарду Никсону, – то есть никак. Я подвел своих родителей. Я подвел своего брата. И я буквально трахнул Эмери.

Смотритель парковки дал мне талон. Я сунул его в карман и пошел вниз по причалу. Свой пиджак и жилет я бросил в машине, оставшись в рубашке и брюках.

Это выглядело крайне нелепо, но я оставил бейсболку. Мне не нужно было, чтобы в прессу попали фото того, как я отправляюсь на остров, который называли «Криминальный город». Во время прогулки на лодке вода забрызгала всю кабину, испортив мои «Гианнис» и намочив носки.

Всю поездку я провел, пялясь на сообщение, которое прислала мне Эмери перед тем, как все рухнуло в пропасть.

Дурга: Скажи, какая у тебя самая любимая вещь в мире.

Мои пальцы зависли над клавиатурой. Я набрал свой ответ и удалил его. Я не мог отправить его, пока Гидеон не признается и не объяснит все. Если бы я думал, что будет лучше, чтобы она услышала это от меня, я бы сделал это в тот самый момент, как узнал, что лорд Балти был донором спермы для ее матери.

А пока я был рядом с ней.

Я нашел Рида курящим косяк на пляже. Своего брата – отличника со стипендией, обеспеченной ему игрой в университетской команде. Я сел рядом, вынул косяк у него из пальцев, поднес к губам и затянулся.

– Хорошая шапка, – поприветствовал он меня, ероша свои волосы.

Над козырьком бейсболки была изображена серая белка с выпученными глазами, символ штата Северная Каролина. Я купил ее в туристическом киоске.

Я поднял косяк.

– Какого хрена ты куришь это, парень?

– Он же не пропитан ЛСД, папочка. – Он помедлил, зарываясь пятками в песок. – С другой стороны, заначка, которую ты у меня украл…

Я заметил, что это дерьмо пахнет странно.

– Тусуешься теперь с ними? – Я махнул рукой в сторону группки привилегированных позеров, играющих на гитаре рядом с десятифутовым костром посреди, мать его, дня.

– Ты сказал, что хочешь встретиться. – Он раскинул руки, не собирающийся оправдываться и под кайфом. – Я тут отвисаю.

– Эмери знает?

– Знает что?

Я кивнул на него.

– Что ты превратился в это.

Твою мать, не так я представлял этот разговор.

– Эмери никого не осуждает. – Он пробормотал ругательство, выхватил у меня косяк и затянулся. – Нэш, она не знает.

– Что с тобой происходит?

– Не беспокойся, я знаю, что делаю.

Совершенно неубедительно, поскольку звучало это так, будто он делает или уже сделал нечто сомнительное. Я проследил за взглядом Рида, направленным прямо на Бэзил. Боже.

– Серьезно? Все это ради Бэзил Беркшир? Почему?

– Если я скажу тебе, ты не поверишь.

– Удиви меня.

Я откинулся назад, слушая его откровения. К концу истории я ни на грош не поверил ему. Рассказ Катрины Беркшир о том, как она летом провела два месяца в туре с группой музыкантов, а вернулась с новым носом и четвертым размером, звучал более правдоподобно.

Рид рассмеялся, погрузив кончик косяка в песок.

– Ты мне не веришь.

– Верю, но я не верю в ситуацию. – Выругавшись, я взял бутылку воды из ярко-голубого кулера, стоящего рядом с ним.

– Это водка.

– Твою мать, Рид. Кем ты стал?

– Кем-то. – Он пожал плечами. – Все считали меня золотым мальчиком, и мне это нравилось. Было проще пробираться туда, куда заблагорассудится.

Я кивнул на Бэзил.

– Ради нее.

– Да. – Улыбка смягчила его лицо и напомнила мне о нас до того, как Истридж вонзил когти в мою семью. – Ты тут, чтобы наконец сказать мне правду?

Это противоречило всем моим инстинктам, но я это сделал.

Мы поговорили о диагнозе папы, о боях, в которых я участвовал, чтобы собрать деньги, об избиении Маленького Члена, гроссбухе и о том, как я, сам не зная того, построил свою империю на деньгах Гидеона.

К тому времени как солнце село, а его придурковатые дружки ушли, чтобы переключиться с травы на более тяжелые наркотики, Рид сказал мне, что он не согласен с тем, что произошло в ночь котильона, но прощает меня.

Рид сменил содовую на водку, доливая кока-колу, чтобы разбавить ее.

– Я знал, что вы с Эмери занимались сексом в моей постели.

Что за черт?

Бутылка с водой замерла у моих губ.

– Почему ты ничего не сказал?

– Решил, что секс с тобой достаточно унизил ее, – он стащил мою бейсболку, чтобы использовать ее как мусорное ведро для снеков, которые ел, – я видел, как она бежала из коттеджа полуголая. А однажды ночью она простонала твое имя. Простонала. Я вырубился у нее на полу после того, как пришел от Беркширов. Не хотел, чтобы меня нашла мама.

– Спасибо, что подыграл, Джерри Спрингер. – Я сделал вид, что проверяю время на часах, чувствуя себя странно. Как будто кто-то настроил мою жизнь против меня, но у меня каким-то образом все еще был шанс победить.

Рид бросил бейсболку, обертки и все остальное в костер, словно летающую тарелку. Он плеснул туда же водку, заставив пламя подняться выше. Бросив бутылку к моим ногам, он навис надо мной.

– Считай это предупреждением. Брат ты мне или нет, но я с радостью подпалю тебе задницу, если обидишь моего лучшего друга.

Слишком, мать его, поздно.

Эмери

Мои ладони вспотели.

Я сидела на ступенях его нового дома, решая, стоит ли вой ти. Я видела дом в приложениях к электронным письмам, и все же он меня удивил. Меньше, чем коттедж Прескоттов, – он противоречил всем моим представлениям об отце.

О Гидеоне.

Что еще изменилось?

Я сомневалась, что он все еще носит костюмы. Недорогая «Тойота» стояла припаркованная на подъездной дорожке. Сад казался ухоженным, но не безукоризненным. Это не место для костюма-тройки, сшитого на заказ.

Честно говоря, я боялась посмотреть на своего отца и увидеть незнакомца.

Потому что, если нас не связывала кровь, то что связывало?

– Ты вой дешь или как, дорогая?

Кверенсия.

Слова поразили меня с силой боевого клича. Ошеломляюще и свирепо. Голосовые связки сжало желание закричать, но я страдала в молчании. Я произнесла магическое слово одними губами, разглядывая Гидеона, который стоял возле угла дома.

На нем была простая белая футболка, линялые голубые джинсы, бейсболка «Хорнетс» и пара тимберлендов. Моя «кверенсия» переоделась обычным парнем. Он сорвал свои садовые перчатки и бросил их в ближайший топиарий.

В уголках его глаз пряталась улыбка.

– Какое магическое слово на этот раз?

Он по-прежнему понимал меня.

Я хотела упасть в его объятия и наконец, наконец-то, пролить слезы, которые я сдерживала четыре года. Облегчение качнуло мои ноги вперед, словно шаткое кресло-качалку. Папа поймал меня прежде, чем я упала со ступенек.

Я вцепилась в его руки, вдыхая его запах, и отпустила, выдохнув:

– Кверенсия.

– Тебе придется объяснить старику, что это значит, – он постучал пальцем по виску, – мозги уже не те, что раньше.

Быть рядом с ним казалось сюрреалистичным, словно вернуться домой после долгого отпуска и увидеть, что вся мебель исчезла. Я по-прежнему узнавала его, но воспоминания возвращались ко мне медленно, я медленно собирала воедино то, что куда-то вдруг подевалось.

– В корриде это та часть арены, где бык чувствует свою силу и безопасность. Место, которое его привлекает и которое он считает своей территорией. Это место определяется по мере развития боя и становится тем местом, где он наиболее опасен, где его невозможно убить.

Он одарил меня ослепительной улыбкой, которая всегда убеждала меня в том, как он гордился мной.

– Я скучал по тебе, Эм.

– Ты счастлив, – ответила я ни утверждением, ни вопросом. Скорее обвинением или требованием, вот только я не понимала, чего требовала.

Я видела, что он счастлив, в глубине прорезавшихся морщин у глаз. В беззаботном поведении. В том, что у него не прибавилось седых волос. Если пребывание в Истридже высосало из него всю жизнь, то жизнь в Блайт-Бич – подарила ее.

Это было бессердечно, но я не хотела никаких фанфар. Я хотела перейти сразу к проблеме и разрешить ее.

– Вирджиния сказала мне, что Бальтазар Ван Дорен – мой отец.

– Он не твой отец. – Гидеон сжал челюсти. Он отступил на шаг. – В лучшем случае он – донор спермы.

– Почему ты скрывал это от меня?

– Я планировал рассказать, когда тебе исполнится восемнадцать, но разразился скандал.

– Нэш сказал мне, что Бальтазар вынудил тебя дать ему долю в компании.

– Они с Вирджинией растратили деньги. Ей нужна была подушка на случай, если я разведусь с ней. Я узнал, что они и Эрика Картрайта втянули в свою аферу. – Он дернул подбородком, уставившись вдаль. – О ни заставили его оформить документы о родительских правах и пригрозили мне ими. Ты была несовершеннолетней. Если бы я кому-нибудь рассказал о растрате, я потерял бы тебя.

– А теперь? Мне двадцать три.

– Я писал тебе каждую неделю, пытаясь поговорить с тобой, ожидая, когда ты приедешь повидаться, чтобы мы могли сделать это лицом к лицу. – Он схватил меня за руки, притягивая ближе. – Я не виню тебя. Это не твоя вина. Но мне нужно, чтобы ты поняла – я пытался. Даже тогда, когда ты увидела меня у закусочной и вызвала полицию, я продолжал поддерживать связь. Я люблю тебя. Что касается меня, то ты – моя дочь.

Я сглотнула, щурясь вдаль, чтобы не смотреть на него. Делало ли это меня архитектором моих страданий? Я не чувствовала себя девушкой, которая гонялась за грозами. Я чувствовала себя девушкой, которая убегала от них.

– Ты расскажешь мне остальное? Я хочу знать, что было с тобой после скандала. Я хочу знать, почему Вирджиния не в тюрьме. Не было доказательств? Это было твое слово против ее? Я хочу знать, как в этом замешан Нэш. Я хочу знать, как я замешана в этом.

– Я расскажу. – Он снял бейсболку и бросил ее на ступеньку крыльца. – Каждую субботу мы можем встречаться, и я объясню шаг за шагом, обещаю.

Я села рядом с ним.

– Ты не можешь объяснить сейчас?

– Я мог бы, но как еще мне заставить тебя встречаться со мной? – Он толкнул меня плечом в плечо.

Сдерживая улыбку, я подумала о том, как его встретят в других местах.

– Я буду приезжать сюда.

– Уверена? Я могу приезжать в бухту Хейлинг.

– Да, уверена. Мы можем в следующий раз встретиться у могилы Хэнка?

– Конечно. – Он оценивающе оглядел меня, рассмат ривая мои черные волосы и футболку. – Я хочу знать о тебе все.

Я пожала плечами и постучала ногой по ступеньке.

– Не так много рассказывать. Я могу записать все на листе бумаги, и еще останется куча места.

Кроме Деми.

Мое искупление.

Почему это вдруг показалось мне не столь значительным? Почему все казалось другим?

Мои глаза распахнулись. Я опустила голову, обдумывая услышанное. Возможно, я не пыталась облегчить свою вину. Я пыталась искупить вину отца. Если бы он мог все исправить, может быть, я смогла бы видеться с ним снова. Может быть, у меня мог бы быть отец.

– Что тебя гложет? – Папа похлопал меня по плечу. – Есть что-то еще.

– Столько всего надо принять. – Я подумала о том, чтобы солгать, но остановилась на уродливой, болезненной правде. – В основном… Я знаю, мы не разговаривали в последние четыре года, но я никогда не чувствовала, что мне тут не место. А теперь… я не уверена.

Он заключил меня в медвежьи объятия, как делал в детстве. Даже когда знал, что я не его дочь.

– Ты думаешь, я кому угодно стал бы рассылать еженедельно открытки, которые так и остаются без ответа? Ты моя дочь, Эмери Уинтроп. Всегда была. Всегда будешь. Нам не нужна кровь, чтобы связывать нас, когда у нас есть любовь.

Глава 52

Нэш

Я нашел Эмери на пляже.

Там, где вода грязнее, чем в Стиксе, и, возможно, каждую секунду она превращала ее в одну из Людей Икс.

Она стояла в океане, полностью одетая, глядя в темное небо. Волны разбивались о ее спину, но она оставалась непоколебима. Я никогда не видел ничего более свирепого. Она напоминала мне картину Шармейн Оливии, выставленную в парижском отеле «Прескотт». Море хаоса и красок поглотило холст, но я видел лишь фигуру.

Может, я тебе и не нужен, но, черт возьми, ты нужна мне.

Я был мудаком с этическим кодексом, который иногда опускался так низко, как у диктатора, совершившего геноцид. Кто-то должен был меня сдерживать.

Прошел целый день. Достаточно, чтобы Гидеон объяснил все мучительные подробности. Теперь я верну свою девочку. Вот так просто.

Вынув телефон, я написал ответ Эмери.

Дурга: Скажи, какая у тебя самая любимая вещь в мире.

Нэш: Ты и все, что привело меня к тебе.

Она вынула телефон из кармана. Она зажала язык между зубами, пальцы летали над клавиатурой.

Эмери: Это две вещи. Ты никогда не следуешь правилам.

– К черту правила.

Она взглянула на меня и пошла к берегу, голодные глаза пожирали мое тело с головы до ног. Волны своим течением толкали ее вперед-назад. Каждый ее шаг казался борьбой с гравитацией.

Мы встретились где-то посередине, где волны били ее по коленям, но не могли причинить вреда.

– Какие нити связывают нас вместе? – Никакого «привет». Сразу к философским размышлениям. Так, черт возьми, похоже на нее, что мой член встал. Она плеснула воду ногой. – Разве не безумно то, как мы занимаемся своими делами, не зная, что следующий наш шаг может определить все наше будущее?

Я придвинулся ближе, устраиваясь на знакомой территории, узнавая ее такой. Она всегда искала смысл, объяснение, что-то, что ответило бы ей почему, хотя ответ, скорее всего, никак бы не повлиял на нее.

Но я дал ей лучший ответ, какой мог, и надеялся, что она вернется ко мне.

– Знаешь, кто такая Мойра?

– Мойра? – Она склонила голову. Она бросила на меня взгляд, по которому можно было догадаться: ей ненавистен тот факт, что я знаю слово, которого она не знает. Если бы она могла, она бы, вероятно, протянула руку, чтобы украсть его так же, как она украла часть меня.

– Мойра – это судьба. Те нити, которые нас связывают.

– Тебя, меня, Гидеона, Вирджинию, Хэнка, Бальтазара. Мы все связаны. – Ее руки сжали футболку, скомкав ее впереди. – Я знаю это, но папа не все объяснил мне. И ты не станешь. И я стою тут, зная, что все эти нити существуют, и не зная, как они выглядят. Помоги мне, Нэш. Папа придерживает информацию, чтобы я возвращалась за ней каждый раз. Я его не виню. Я бросила его на четыре года.

Да пошел ты, Гидеон Уинтроп. К черту позицию, в которую ты поставил меня.

У меня не было ответа для нее, кроме того, что я хотел ее.

– Вернешься ко мне?

– Никогда. – Ее губы изогнулись, лунный свет коварно плясал в ее глазах. Она пнула воду и проследила, как волны плескаются о мои брюки. – Нет, пока ты мне не расскажешь.

Я не расскажу. Она знала это.

Всякий раз, когда она говорила о своем отце, она морщилась. Смущенно. Потерянно. Было видно, она решает, простить ли его. Ей нужно было услышать это от Гидеона, иначе они никогда не восстановят отношения, которые у них были.

Я перебирал слова, задаваясь вопросом, как сказать ей об этом, чтобы не выглядеть взбешенным, а затем понял, что мне плевать.

– Ты воюешь сама с собой, а я никогда не хотел так сильно влезть в доспех и сражаться за кого-то, как сейчас, но я знаю, что не могу. Это твоя вой на. Ты вернешься ко мне, Эмери, иначе таких слов, как «судьба» и «предназначение», не существует.

– «Судьба»? «Предназначение»? – Она покачала головой. – Ты разбрасываешься весьма серьезными словами.

Я шагнул ближе, толкнув в ее сторону небольшую волну.

– Каковы были шансы на то, что той ночью в постели Рида, куда ты пробралась, буду я? Что ты – Дурга? Что я – Бен? Что мы окажемся вдвоем в лифте? Что он застрянет? Что ты будешь работать на меня? Что я столкнусь с тобой в столовой? Я могу продолжать, но каковы шансы?

– Высокие! – Она вскинула руки и начала загибать пальцы. – Ты брат Рида, и Бетти забрала твою комнату. Конечно же ты спал там. В Истридже не так уж много людей, и еще меньше зарегистрировано в приложении «Объединенный Истридж». Логично, что ты – Бен.

Она проигнорировала мой «да-ты-шутишь» взгляд и продолжила:

– Я устроилась на работу через Рида, а он твой брат. Было уже поздно, несколько человек пытались сесть в тот лифт. Во время штормов постоянно происходит отключение электричества. И это единственная столовая на многие мили. Может быть, судьба существует. Может быть, ее нет, но ты всерьез используешь это как доказательство ее существования?

– Ты, девушка, которая верит в магические слова и беззвездное небо, не веришь в судьбу?

Она пожала плечом.

– Я не знаю, во что я верю, но это все может быть совпадением. Не судьбой.

– Она существует. – Я сократил дистанцию и обхватил ладонью ее затылок. – Судьба – это ураган. Ты думаешь, что знаешь, к чему все приведет. Ты думаешь, что ты в безопасности. И как раз в тот момент, когда ты думаешь, что пережил шторм, он встает прямо у тебя на пути. Эмери Уинтроп. Мой ураган. Моя судьба. Моя Дурга. Мой Тигр.

Я поцеловал ее, запустив пальцы в ее волосы и наклонив ее голову. Ее кулаки сжались на моей рубашке. Пуговица отлетела, но, черт возьми, мне было все равно.

Она обхватила меня ногами за талию. Я положил ладони на ее задницу и прижал к себе. Волны подталкивали нас глубже в океан. Мой член хотел выскочить из штанов, твердый, как никогда.

Эмери отстранилась и прислонилась лбом к моему лбу. Она тяжело дышала и все еще терлась об меня. Черт.

– Мы не должны были этого делать.

Я знал, что она не сделает этого, не узнав всю историю, но я все равно спросил:

– Вернешься ко мне?

– Пока нет. Пока.

Это я, черт возьми, приму.

Эмери

Тук! Тук!

– Иду! – пробормотала я. – Прошу, скажи мне, что ты не приобрел привычку будить меня так рано каждое утро.

Я босиком прошла к двери, миновав по пути свободную комнату, гостиную, кухню. Эти апартаменты на верхнем уровне были стоящей сделкой. Ида Мари как-то упомянула, что они стоят пятизначную сумму за ночь.

Когда все будет закончено, пентхаус Нэша будет занимать два этажа: первый – на одном уровне с двумя президентскими люксами, Делайлы и, теперь, моим. Я распахнула дверь, ожидая увидеть Нэша. Меня приветствовало херувимское личико. Я узнала его по встрече с коллегами. Он был из тех, кто пришел на прошлой неделе, чтобы ознакомиться с отелем перед тем, как начнется обучение сотрудников.

– Привет, – я придержала дверь ладонью, – чем могу помочь?

Он переступал с ноги на ногу.

– Мистер Прескотт велел мне сидеть тут и ждать, пока вы проснетесь.

– Прошу прощения, – сморгнула я, оглядывая его униформу. – Что? Он хочет, чтобы за мной присматривали?

– Нет. Упс. – Херувимчик наклонился и поднял с пола гигантский синий холодильник. Такой, который используют в больницах для транспортировки органов. Он вручил его мне. – Вот. Я должен был передать вам это, когда вы проснетесь, но мне срочно надо в туалет.

– Спасибо, я полагаю? – С замирающим сердцем я открыла гребаный холодильник и задохнулась, увидев там мой упакованный ланч. Пальцы пробежались по губам, вспоминая поцелуй Нэша две ночи назад.

Херувим притопывал ногой в коридоре.

– Могу я воспользоваться вашей уборной?

Уф… Сложный вопрос. Обычно приглашением незнакомца начинался фильм ужасов.

Потолок: Странно разумно с твоей стороны. Пять баллов.

– Нет. – Я вынула пакет с ланчем и поставила холодильник на тумбочку у входа. – Но можете воспользоваться уборной мистера Прескотта.

– Вы уверены?

Не выпуская пакета с ланчем, другой рукой я вынула из заднего кармана ключ-карту и провела парня дальше по коридору, впустив его внутрь.

– Гостевая ванная там.

Как только он ушел, я открыла пакет. Сверху лежала записка.

«Привет.

Я не приветствую тебя, Эмери. Как ты могла бы подумать. Контролируй свое эго, Тигр. Я говорю «привет» голосу в твоей голове. Тому, которым ты читаешь это.

Как жизнь, дорогой?

Скажи Эмери, что ее задница в этих джинсах выглядела чертовски сексуально, ее идея с чередованием цветов в занавесках достойна гения Эйнштейна, и меня чертовски заводит всякий раз, когда она шепчет магические слова.

На самом деле я думаю, это ты шепчешь их, не так ли, Внутренний Голос Эмери?

Если ты скажешь Эмери вернуться ко мне, это будет круто.

Нэш».

Я подавила улыбку и порылась в кухонном столе в поисках одного из блокнотов с логотипом отеля.

«Этого не будет.

Эмери.

P. S. Тебе нужно всего лишь рассказать мне».

Так началась история с холодильниками.

Я вставала в час ночи и оставляла его перед его дверью со своим ответом. По субботам Нэш возил меня на встречу с папой, чье представление о том, чтобы рассказать мне все, состояло в том, чтобы буквально рассказывать мне каждую деталь так медленно, как только было можно.

Я хотела, чтобы он перешел к самым пикантным деталям, сгладил все отвратительные подробности моего зачатия и перешел к той части, где Нэш каким-то образом узнал все раньше меня. Одновременно я знала, что папа дорожит моими визитами, так что позволяла ему продвигаться в своем темпе.

Пусть даже терпение никогда не было сильной моей стороной.

И каждое утро, когда я вставала и находила записку в холодильнике, я улыбалась.

«Судьба – это вселенная, надирающая задницу Совпадению. Мы – пример Судьбы, доказывающий миру, что она существует. Вернешься ко мне?

Нэш».

Я поигрывала запиской, зная, что Нэш будет задавать этот вопрос каждый день, пока я не скажу «да», зная, что буду наслаждаться каждым разом. Папа или Нэш могли прекратить мои страдания, но никто из них не делал этого, так что я написала в ответ:

«Никогда.

Эмери.

P. S. Только если ты мне не расскажешь. В этом случае мне любопытно, если Судьба и Предназначение начнут вой ну, кто, думаешь, победит?»

Мы работали вместе каждый день, за исключением нескольких поездок, которые он предпринял с Делайлой. Он улетал с вертолетной площадки на крыше, но всегда оставлял мне ланч и записку. На следующее утро он ответил:

«Что бы ни привело тебя ко мне.

Достаточно слащаво? Скрываю свои основания, раз глубокие и философские не работают. Я могу также употребить фразу «Вселенная хочет, чтобы мы были вместе. Кто мы такие, чтобы противостоять Вселенной?». Отличная фраза. Можешь распечатать это на футболке.

Вернешься ко мне?

Нэш».

Я побежала в свою комнату и распечатала футболку.

«Кто мы такие, чтобы противостоять Вселенной?»

Казалось, что я надела на себя Нэша.

Шантилья ушла с Кайденом, Ида Мари и Ханна давали интервью архитектурному журналу о предстоящем открытии отеля с ограниченным кругом лиц. Нэш провел утро с Делайлой, болтая с местным политиком об играх высшей лиги.

Он вошел в офис около полудня, щеголяя темными джинсами, белым «Хенли» и бейсболкой. Когда он застукал меня за поеданием сэндвича, который он сделал, в футболке, которую он придумал, он прислонился к дверному проему, скрестил руки на груди и принялся наблюдать.

Самодовольный и чертовски самоуверенный.

Я отправила последний кусочек в рот, перекусив руту.

– Ты расскажешь?

– Ты поверишь, что у меня есть причины не рассказывать?

– Да, ты хочешь, чтобы это рассказал мне Гидеон.

– То, что ты зовешь его Гидеон, а не «папа», и есть причина.

На самом деле я всегда называла его «папа» в лицо и почти всегда называла его «папой» в уме. На самом деле я обращалась к нему «Гидеон» только с Нэшем, потому что боялась неизвестности. До сих пор я понимала мотивы всего, о чем рассказывал папа.

Он состоял в формальном браке с Вирджинией, чтобы сохранить меня.

Он сделал Бальтазара партнером, чтобы сохранить меня.

Он не сдал их властям, чтобы сохранить меня.

Это понятно.

Но что, если придет день, когда он признается в том, что он или Нэш сделали нечто столь ужасное, что я никогда не смогу простить их? Или хуже… я прощу их, потому что очень хочу, чтобы они были в моей жизни.

Я написала свою записку прямо у него на глазах и впечатала ее ему в грудь.

«Нет.

Эмери.

P. S. Единственные сыры, которые мне нравятся, – белый чеддер и нитяной сыр, но только правильный, полосками».

Несколько дней спустя Нэш прибыл слишком поздно, чтобы везти меня к папе, а это значило, что я дошла до остановки, села в автобус и смотрела, как он едет следом до следующей автобусной остановки. Я спрыгнула и неторопливо направилась к нему.

– Я задержался у механика. – Нэш провел рукой по волосам. Один раз. – Ты могла бы подождать, сомневаюсь, что Гидеон расстроится, если ты придешь позже.

Он опирался на машину, скрестив руки. Он заменил крышу. Через окно я заметила новую обивку на креслах. Все свидетельства нашего ночного отжига… испарились.

Боль пронзила изнутри. Нелепо, но также свидетельство того, что мне было не все равно.

– На самом деле я ждала и написала тебе. – Я открыла свой «Джана Спорт». – Когда я не получила ответа, я ушла. Не могла рисковать поездкой. – Я вынула свой скетчбук, едва взглянув на «Вернешься ко мне?» в его утренней записке. Моя ручка быстро двигалась по бумаге. Я вырвала записку, смяла ее в шар и отдала ему.

«Нет.

Эмери.

P. S. Моя любимая ложь – это “ты и я”».

Он развернул ее и прочел, вскинув бровь. Это было забавно, но никак не уменьшило мою раздражительность.

– Я только сейчас кое-что понял.

Я вздохнула, сунула альбом в рюкзак и бросила его в машину.

– Что?

Нэш закрыл за мной дверь и прошел к своему месту.

– Вспышки гнева могут быть милыми.

Нэш Прескотт – мастер двусмысленных комплиментов.

– Для справки, – продолжил он, – мой телефон сел. Механик забыл вернуть зарядку в машину после того, как завершил перетяжку.

На следующее утро в моей записке от Нэша значилось:

«Вчера ты не сводила с меня взгляда. Я знаю, мы ждем Гидеона, и ты боишься того, что можешь узнать. Обещаю, бояться нечего.

Спроси себя: что ты теряешь, когда боишься? Что теряешь, когда не боишься?

Вернешься ко мне?

Нэш.

P. S. Скажи Гидеону, чтобы, мать его, поторопился. Я нетерпелив по натуре и склонен добиваться своего. За это время можно было прослушать сотню аудиокниг Авы Харрисона».

На самом деле я сказала об этом папе уже на второй неделе, а он лишь рассмеялся и сказал мне, что Нэш может подождать. Ответ разозлил бы меня, но он сказал это с такой легкостью и комфортом, что я почувствовала небывалую уверенность в том, что у нас все будет хорошо.

Тот день мы провели, обсуждая события, которые привели Вирджинию к нему.

– Все происходит не без причины, Эмери. – Папа поцеловал меня в лоб. – Ты должна верить в это.

Той ночью я впервые задумалась над ответом.

«Нет.

Эмери.

P. S. Что, если судьба привела меня к тебе? Когда я задаю себе такие вопросы, мне кажется, что путь, которым мы идем, нам неведом».

К этому моменту мы с папой вошли в колею. Мы боролись со своей неуверенностью и нашли отношения, напоминавшие те, которые когда-то были между нами. Этот шантаж в стиле «Тысячи и одной ночи» мог закончиться так, что ни один из нас не заметит, что у нас больше нет причин встречаться.

Я могла бы велеть папе дать мне краткое изложение, так, чтобы мы с Нэшем могли снова быть вместе. Я не стала делать этого.

Как ни странно, я сделала это для Нэша.

У него был отстраненный взгляд всякий раз, когда он высаживал меня, и я знала, что он уехал на кладбище, чтобы, пока ждет, навестить своего отца. Я также знала, что он так сильно хотел сохранить мои отношения с папой, потому что у него больше не было Хэнка.

Итак, я продлевала встречи, даже при том, что они выводили меня из себя, и иногда я замечала, как Нэш смотрит на меня, будто пытаясь понять, чувствую ли я то же самое.

Больше чем через месяц настал момент, которого я так боялась.

Разговор о Нэше.

Я хотела услышать это от Нэша. Как он нашел гроссбух и сжег его ради меня. Компания, которую он построил, опиралась на «Уинтропский скандал» и тайные инвестиции моего отца. О том, как он ошибочно винил себя в смерти Хэнка. Как он помог стольким людям ради искупления.

Я уже подозревала большую часть этого, так что это не стало сюрпризом. Но в конце концов я поняла кое-что.

Я видела его у него на столе. Сгоревшая обложка, страницы, сохранившиеся внутри.

Гроссбух был все еще у Нэша.

Единственное, что могло доказать непричастность моего отца.

Нэш сохранил его себе.

Глава 53

Нэш

– Гребаные придурки. Да пошли они. Пошли они все. К черту весь гребаный мир. – Делайла прошмыгнула мимо меня, ее лицо было искажено яростью. – Мы должны идти.

Мы покинули вестибюль небоскреба округа Колумбия и быстрым шагом направились к арендованной машине. Этим утром, оставив Эмери в Блат, я договорился с Гидеоном, что он отвезет ее обратно в отель.

И все-таки у нас с Эмери еще были планы на вечер. Я бы вернулся вертолетом в Северную Каролину как раз вовремя, чтобы взять еду навынос и поиздеваться над всеми фильмами в избранном «Нетфликс» Шантильи.

– Не хочешь объяснить, что происходит, или у тебя очередная вспышка гнева? – Я скользнул на водительское сидениье. – Твои, в отличие от Эмери, не милые.

– Забавляешься. Хорошо. Запомни это ощущение, потому что через секунду будет не смешно. Мы направляемся в аэропорт. – Она вынула свой телефон, набрала номер и пальцем велела мне молчать. Средним пальцем. Очаровательно. – Да. Вы прочитали мое сообщение? Мне нужен ближайший рейс. Коммерческий или частный, главное – ближайший.

Я вез ее в аэропорт, чувствуя, что она спешит. Мне нужно было зарядное устройство, чтобы написать Эмери и дать ей знать, что я выехал.

– Говори, – с казал я, как только Делайла закончила звонок. – Кстати, у тебя есть номер Эмери? Или Рида?

– Нет, у меня нет номера твоей подружки. И нет, у меня нет номера брата-подростка моего босса. – Она сунула телефон в свою сумку «Биркин». – Это должно быть наименьшей из твоих забот. Они перенесли встречу из здания, в котором мы только что были.

Я въехал на территорию аэропорта.

– Не страшно. Какой терминал?

– Международный. Сингапур.

– Первое, мы летим коммерческим рейсом? – Я бросил арендованную машину на обочине, не беспокоясь о ней. Сингапур был слишком важен.

Всегда подготовленная, Делайла швырнула наши паспорта на стойку VIP-кассы.

– Почему это важно – летим ли мы коммерческим рейсом? Никогда не считала тебе дивой, но теперь многое становится понятно.

Я проигнорировал ее выпад и забрал наши билеты у изможденной кассирши.

– Мне нужно зарядить свой телефон или купить зарядку.

Мы бросились к линии предварительной проверки «Транспортной безопасности», протискиваясь мимо людей, не решаясь расталкивать их. Половину дороги туда я думал, что Делайла хочет Сингапур так же сильно, как я. Либо ради меня, либо потому, что работала с этим контрактом слишком долго, чтобы потерять его сейчас.

– Черт, и мне тоже нужно. – О на прошла через металлоискатель. – Но у нас нет времени. Нам буквально нужно бежать, чтобы успеть на этот рейс.

Я положил свой телефон в корзину на конвейере.

– Во-вторых, как, черт подери, мы ошиблись с местом?

Агент «Транспортной безопасности» нахмурилась, услышав мое ругательство. Я проигнорировал ее и повел Делайлу к терминалу.

Она сунула наши паспорта в сумку и протянула билеты стюардессе.

– Мы успеем, если приземлимся вовремя, а потом отправимся на вертолете прямо на крышу смежного здания. Я согласовала все с их службой безопасности. – Ее каблуки застучали по посадочному рукаву. – Землевладелец изменил место и время аукциона, а сбой каким-то образом стер наши адреса из их рассылки.

– Сбой, – невозмутимо повторил я.

Она ничего не ответила, но мы оба знали репутацию Ашера Блэка. Связи с мафией и его криминальная история.

Она вздернула плечи, когда мы заняли места через ряд друг от друга в гребаном экономклассе.

– «Блэк Энтерпрайз» хочет эту собственность.

Мои колени уперлись в сиденье впереди меня. Твою мать. Коммерческие рейсы не предназначались для кого-либо выше трехлетки и шире жевательной резинки. Должно быть, ЦРУ изобрело это дерьмо как экспериментальную пытку. Втисните двести человек в кусок металла весом в сорок пять тонн, заставьте их заплатить за это и посмотрите, кто расколется первым.

– В Сингапуре не осталось такой собственности, как эта. Единственная в своем гребаном роде. – Я проигнорировал испуганное лицо матери рядом со мной. Она закрыла уши своего сына и медленно отодвинулась от меня… хотя ее взгляд скользил вверх-вниз по моему телу, оценивая меня. – Оно зонировано для высотных зданий.

Именно поэтому оно, мать его, было мне нужно.

Я откинул сиденье как можно сильнее, сделав вид, будто не услышал, как оно ударилось о колени человека позади. Я полечу в Сингапур, выиграю аукцион и найду зарядник на обратном пути в аэропорт.

Эмери поймет.

Она знала, что значит для меня Сингапур.

Ашер Блэк выглядел дерзким ублюдком, каковым и являлся. Самодовольный сукин сын едва не вытатуировал это у себя на лбу. Он привел на переговоры свою жену Люси, показав себя полным ублюдком, и меня подмывало именно так к нему и обратиться.

– Нэш Прескотт во плоти. – Он откинулся в кресле и потянулся, тон его был небрежным. – В жизни ты выглядишь меньше.

Люси ткнула его локтем в ребра.

– Ашер, прекрати. – Она улыбнулась мне, настолько непохожая на своего мужа, что я удивился, как она выбрала такого придурка. – Вы выглядите совершенно пропорционально.

Твою мать, она смотрела так, будто действительно считала это комплиментом.

– Мистер Прескотт, миссис Лоуэлл. – Элиот, аукционист на сегодня, переводил взгляд с одного на другого. Казалось, рядом с Ашером он чувствует себя неуютно, и я его не винил. – Ченг объяснил мне неувязку. Пожалуйста, позвольте мне принести извинения от своего имени и от имени моих коллег.

– Не беспокойся об этом, Элиот. – Делайла примостилась на краешке сиденья, которое я для нее выдвинул. – Это не так уж важно. Правда.

Мы впятером выглядели нелепо в конференц-зале, рассчитанном на тридцать человек. Двадцать пять пустых стульев тянулись по всей длине комнаты.

Элиот сидел во главе стола, за стеклом позади него был виден Сингапур.

– Я сразу перейду к делу, мистер Блэк. У нашего совета есть оговорки по поводу вашей… репутации. Вам придется сделать значительно большую ставку, чем мистер Прескотт, чтобы они одобрили продажу.

Делайла вынула блок стикеров, нацарапала чертов словарь и подтолкнула его ко мне.

«Хорошие новости. Я ожидала этого. Держу пари, Ашер тоже, именно поэтому они взломали нашу почту. Если сделаешь ставку в верхний порог своего бюджета, мы сможем дать понять, что ему придется заплатить значительно больше рыночной стоимости, чтобы выиграть».

Ну, мать твою, спасибо.

Хоть что-то сегодня пошло как надо.

Я нацарапал в ответ.

«Хорошо».

Ашер наклонился вперед в своем кресле.

– Если вы намеревались привести меня сюда, чтобы надуть, вы могли бы избавить меня и мою жену от поездки и сделать это по телефону.

Элиот поправил воротник, словно предпочел бы прыг нуть в бассейн с акулами, чем находиться в одной комнате с Ашером.

– Мне очень жаль, сэр. Наша политика заключается в том, чтобы не раскрывать детали до начала аукциона. Ваш запрос…

– Мне плевать, что я там запрашивал. Элементарная вежливость…

Я перестал слушать и прочитал записку, которую передала Делайла.

«Идеальные новости. Бухта Хейлинг почти закончена. С неофициальным открытием на следующей неделе ты можешь быть уверен, что все идет в нужном направлении к торжественному открытию, и это даст возможность выехать в Сингапур на следующий же день. Ты будешь нужен им тут, чтобы:

1) пройтись по твоему запросу на зонирование,

2) завершить сделку».

Что за черт? Она никогда не упоминала два месяца в Сингапуре. Моя ручка оставляла гребаные царапины на бумаге и, возможно, на столе.

«Два месяца? Это нельзя сделать удаленно?»

Если бы я знал, то не стал бы утруждать себя полетом сюда. Я полагал, что к торжественному открытию отеля Гидеон соберется с мыслями и выложит все Эмери. Может быть, я мог бы прилететь обратно и сам объяснить ей свое участие во всем этом.

Даже думая об этом, я знал, что не поступил бы так. Учитывая ситуацию с лордом Балти, ей нужно было укрепить свои отношения с отцом. Если бы у меня была возможность поговорить с отцом, я бы делал это. Каждый гребаный день, а не только раз в неделю.

Ашер продолжал уничтожать Элиота, но мне было плевать. Я выхватил у Делайлы стикеры, не утруждая себя тонкостями.

«1. Ходить голым в собственном доме.

2. Жевать жвачку.

3. Курить.

4. Шуметь после десяти вечера.

5. Оставлять туалет не вымытым.

6. Пользоваться чужим вай-фаем.

7. Отвисать с человеком своего пола.

8. Петь на публике.

9. Кормить голубей.

10. Алкоголь и вечеринки между половиной одиннадцатого вечера и семью утра».

Люси на другой стороне стола склонила голову, изучая меня, я наклонил ручку, чтобы скрыть блокнот от ее взгляда.

«Ты под кайфом или это твой жалкий список дел?»

Гроссбух лежал в моем сейфе. Делайла знала о его существовании, но не о его содержимом. На самом деле я уже должен был во всем сознаться Эмери. Там было достаточно доказательств, чтобы снять с Гидеона все обвинения.

Ему больше не нужно будет прятаться в Блайте. Он сможет навещать свою дочь, не опасаясь толпы. Она сможет отказаться от фамилии Родес и снова стать Уинтроп.

Но, гребаное но, это означало вероятный тюремный срок для меня. Я хотел провести один чертов месяц с Эмери на каком-нибудь безлюдном острове – разговоры, смех, секс на каждом дюйме пляжа, прежде чем я проведу двадцать лет в тюрьме.

Я нагуглил. Это был максимальный срок для инсайдерской торговли, не говоря уже о попытке сжечь улики.

Делайла толкнула блокнот ко мне.

«Нет, просто список незаконных занятий в Сингапуре. Теперь представь себе строгость законов о собственности. Но продолжай. Попробуй закрыть сделку, над которой мы работали годами, удаленно и провали ее. Под «мы» я подразумеваю себя, поскольку ты был одержим этим безучастно».

Это звучало резонно.

Я был одержим этим проектом.

Сидя на крыше соседнего здания, я чувствовал себя как никогда близко к папе. Небоскреб мог похвастать почти восемьюдесятью этажами. За последние несколько лет я подкупил кучу политиков, чтобы перезонировать место на сто тридцать этажей.

Выше, чем гребаные «Эмпайр-стейт», «Шанхайская башня» и «Абрадж аль-Бейт».

Папа.

Эмери.

Необходимость делать этот выбор могла сравниться разве что с необходимостью добровольно подставить шею под трактор. Но мне не пришлось.

Последствия были болезненны, но я с легкостью выбрал Эмери.

– Съешь сникерс, Ашер. Ты – такой ты, когда голоден. – Я бросил блок Делайлы в корзину и встал. – «Прескотт отель» официально выходит из этого аукциона.

Все в комнате – кроме Люси, и, серьезно, какого хрена – обменялись ошарашенными взглядами. Делайла оправилась первой.

– Прошу прощения, я посовещаюсь со своим клиентом. – В коридоре она сделала два шага и развернулась ко мне. – Что за черт, Нэш?!

– Осторожнее, Ди. – Я устроил представление, разглядывая ее лоб. – Появляются морщинки. Вижу одну, две…

– Это не смешно. – «Делайла-младшая» – эта венка на ее виске, которая, казалось, разорвется через десять секунд. – Ты хоть представляешь, как долго я работала, чтобы это случилось?

– Я компенсирую потраченное время. – Я сглотнул и отвернулся.

Даже несмотря на ее жгучее разочарование, решение далось мне легко. Я выбрал Эмери. Вот так просто.

– Это не время и не деньги. Это тот факт, что я надрывала задницу, зная, что значит для тебя этот проект… И теперь ты отступаешь? Почему?

Я не ответил.

Ее голова откинулась назад. Она покачнулась на каблуках и одарила меня ухмылкой.

– Из-за Эмери, не так ли?

Я ничего не сказал, ожидая продолжения.

Она продолжила, все еще с этой гребаной улыбкой.

– Я всегда знала, что ты можешь влюбиться. – С этими словами она развернулась и вышла из комнаты.

– Делайла?

Она помедлила, задержав пальцы на дверной ручке.

– Да?

– Спасибо.

Она вскинула брови, будто не могла поверить в то, что я это сказал. Можно подумать, я какой-то гребаный монстр.

– Давай вернем тебе твою девушку.

Я провел полет обратно в США, сожалея о том, что мне пришлось выбирать между новым зарядником и тем, чтобы успеть на первый рейс обратно.

Поскольку было лишь одно свободное место, Делайла осталась. Я пытался испытывать угрызения совести по этому поводу, но:

А. Я хотел вернуться домой к Эмери.

Б. Делайла, кажется, хотела посетить сингапурские уличные кафе. Так что на самом деле ей стоило поблагодарить меня.

Бесплатная поездка в Сингапур за счет компании.

К тому времени, как я приземлился, у меня не осталось терпения для таможни. Я пробивался сквозь толпу, пока на меня не перестали обращать внимания… и сделал это снова, когда внимание обратили.

У стойки я вручил таможеннику свой паспорт, игнорируя раздраженные шепотки тех, кого я обошел.

Офицер просканировал паспорт и склонил голову к экрану. Просканировал его снова.

– Есть проблемы? – Я бросил взгляд на часы.

Понадобилось девятнадцать часов, чтобы долететь из Колумбии в Сингапур, а затем двадцать пять часов, чтобы вернуться из Сингапура в Северную Каролину с пересадкой, где требовалось бежать из одного конца аэропорта в другой, словно я – гребаный Эрик Лидделл.

Из-за этой встречи Эмери не получала от меня вестей более двух дней.

Я сморгнул, чтобы избавиться от джет-лага, как раз вовремя, чтобы заметить, как офицер махнул коллеге.

– Если это по поводу того, что я прошел вне очереди, то нельзя ли отложить это до завтра? Черт.

– Сэр, пройдемте со мной. – Офицер номер два выхватил мой паспорт у офицера номер один и повел меня в заднюю комнату, пока я задавался вопросом, что за чертовщина творится.

Металлическая скамейка была придвинута к стене в углу. Прямоугольный стол занимал все пространство, два стула с каждой стороны. Это выглядело как полицейская версия комнаты для допросов в торговом центре. Я вскинул бровь и обернулся к офицеру.

– Мне нужно позвонить своему адвокату?

Проклятье, Делайла.

Прямо сейчас она, должно быть, ела «бах-кут-те» на запруженной улице Сингапура. Кроме того, даже если у меня было право на звонок, мой телефон сел, а я не помнил ни одного номера.

– Сэр, понизьте тон и успокойтесь.

– Я, мать вашу, спокоен.

– Ваш паспорт был отмечен правоохранительными органами. – Офицер жестом указал на стул. – Прошу, подождите здесь, пока мы не предупредим соответствующие власти.

Соответствующие власти.

– Чертовы копы на побегушках. – Я устроил шоу, зевнув и улегшись на стол вместо того, чтобы сесть на стул.

Первый час взбесил меня.

Второй свел меня с ума.

На третий час все части головоломки встали на место. Дверь распахнулась настежь, и вошли «соответствующие власти».

Брендон Ву.

Глава 54

Эмери

«Поскольку я не получила записки этим утром, и вчера, и позавчера, и позапозавчера… я решила проявить инициативу и оставить записку тебе.

Прежде чем ты спросишь, нет, я не вернусь к тебе.

Эмери.

P. S. Ты скверный стежок, который я не могу переделать. Как я ни пытаюсь распутать нас, все становится еще запутаннее, чем в начале».

Желчь подкатила к горлу.

Я выпила полбутылки воды, надеясь, что это уменьшит тошноту.

Нет.

Еще четверть часа, и я выверну свой пустой желудок на пол.

Я чувствовала себя так с того момента, как поняла, что Нэш восемь лет хранил гроссбух, который мог спасти моего отца. Я перебрала все сценарии, пытаясь оправдать это, но Потолок всегда докапывался до сути.

Я попробовала еще раз.

– Может, он считал, что папа участвовал в скандале?

Потолок: Ты хуже заезженной пластинки. Ее, по крайней мере, можно отключить. Позволь мне на этот раз сказать помедленнее: он привел тебя к твоему отцу. Зачем ему делать это, если он считал твоего отца виновным?

– Может быть, он потерял гроссбух перед этим?

Потолок: Серьезно? Опять? Ха, люди теряют девственность или ключи от машин. Нельзя потерять доказательства громкого мошенничества, только если не сделать это специально. Поскольку ты крайне тупа, разреши разъяснить тебе это: я говорю об уничтожении доказательств.

– Может, он хранит его, чтобы спросить меня, что с ним делать?

Потолок: И за почти восемь лет, что он у него был, он ни разу не спросил у тебя, что ты хочешь делать с ним? Хотя не отвечай. Ты разговариваешь с неодушевленными предметами. Не исключено, что у тебя были галлюцинации о разговорах с Нэшем.

– Если он невиновен, я не должна была оставлять то письмо у его двери. Он не появился на нашем свидании, так что я даже не могла расспросить его о гроссбухе, как планировала. Потом, когда я звонила ему тысячу миллионов раз, он перенаправлял меня на голосовую почту. И он уже несколько дней не приносил мне ланч и записки.

Мои эмоции не вмещались в одно слово, и я не распечатывала новые футболки с тех пор, как он исчез. Я носила простую белую футболку, чувствуя себя настолько не в своей тарелке, что это казалось почти унизительным.

Если верить офисным сплетням, Нэш с Делайлой были в Сингапуре на деловой встрече.

Я верила в это… пока не заметила Делайлу вчера идущей по коридору с чашкой кофе в руке. Когда я спросила ее о Нэше, она выглядела удивленной тем, что я не видела его, упомянув, что он вылетел раньше нее, и она его с тех пор тоже не видела.

Я проверила рейсы всех местных аэропортов, потом – аэропортов штата. Каждый прямой рейс и все рейсы с пересадками из Сингапура за последние пять дней.

Потолок: Очевидно, он тебя избегает. Он заслужил ту записку.

Я едва волочила ноги по ковру. Еще немного, и протру о него подошвы. И все же, когда в дверь постучали, я ринулась к ней и распахнула ее настежь.

Нэш.

Облегчение окатило меня потоком. Безжалостное, врезавшееся в тело, затащившее на глубину и поволокшее туда, куда мне не хотелось.

Он помахал листом бумаги, выглядя более измученным, чем обычно. И, откровенно говоря, слегка несвежим. Его взгляд упал на мою футболку, ничего не нашел там и вернулся к моему лицу.

Нахмурившись, он поджал губы.

– Прежде чем ты заговоришь, я написал тебе письмо. Кстати, это было до того, как я получил твое, но я по-прежнему готов подписаться под каждым словом. Я хочу видеть твое лицо, когда ты прочитаешь его.

Я окинула его взглядом, подмечая мятую рубашку, отсутствующий пиджак и брюки без стрелок.

Я закусила нижнюю губу. Я хотела его даже в таком виде.

Вздохнув, я выдернула письмо из его пальцев и просмотрела первую строчку.

«Ты испорчена».

Письмо ненависти?

Я вздернула подбородок.

– Ты серьезно?

– Хочешь, чтобы сначала я показал его редактору? – Кажется, он был слегка расстроен, глаза покраснели от недосыпа. – Давай же, просто прочти. – Он провел рукой по волосам. Один раз. – Прошу.

Именно его рука в волосах заставила меня уступить, но «прошу» – укрепило в решении. Я вновь опустил взгляд и прочла:

«Ты испорчена.

Ты разговариваешь сама с собой.

Ты разговариваешь с небом.

Ты знаешь слова, которые для большинства ничего не значат.

Тебя не волнуют слова, которые имеют значение для всех остальных.

Ты более сурова к себе, чем к другим.

Ты любишь тьму больше, чем свет.

У тебя слишком большое сердце, и ты делаешь глупости, давая еду и кров незнакомке, чтобы она могла окончить университет.

Ты больше любишь мелочи.

Ты веришь в магические слова, но все же не веришь в судьбу.

Ты так зациклена на звездах – есть они на небе или нет, – но, черт возьми, если откровенно, небо может быть полно ими или оставаться совершенно пустым, я все равно буду смотреть на тебя.

Ты испорчена, но ты идеальна. Конечно же, в слово «идеальна» ты тоже не веришь.

И если я могу сделать для тебя что-то, так это не спасать тебя – от себя или от меня.

Ты более чем в состоянии сделать это сама.

Я бы дал тебе возможность смотреть на тебя моими глазами. Ты бы увидела, что ты не гроза. Ты – молния в грозу. То, что пробивается сквозь облака и сияет ярче всего.

Тогда ты бы поняла, за что я тебя люблю».

– Нэш, – начала я, не уверенная, что сказать. Я изо всех сил пыталась найти слова, сглатывая душившие меня эмоции. Его пальцы потянулись к письму, когда все, что я хотела, это схватить его, вставить в рамку и сделать этот лист своим.

Я отпустила его потому, что оно рвалось в моих руках, опустошало меня.

Мой взгляд отказывался отпускать его. Оно казалось лучшим воспоминанием, тем, которое прокручиваешь постоянно, пока все не начинает напоминать о нем, становясь дежавю.

Нэш нарушил тишину с раздражающей самодовольной улыбкой.

– Ага.

– Прошу прощения?

– Просто хотел видеть твое лицо, когда ты прочтешь это. Ты все еще любишь меня.

– Все еще? – Я покачала головой. – Я никогда не говорила, что люблю тебя.

– Говорила. Не словами, но поступками. Ты столько значений придаешь словам, но иногда то, что ты делаешь, говорит больше, чем то, что ты говоришь. Увидимся завтра, Тигренок. Это дерьмо скоро закончится.

Потолок: Видишь? Я говорил тебе, что он тебя не избегает. Ты не должна была писать ему ту записку. Иногда ты можешь быть такой засранкой.

Нэш

Делайла вошла в пентхаус на середине моего разговора с Шантильей. Я бросил на нее взгляд и вернулся к истеричке напротив.

Она заправила красную прядь за ухо.

– Мы так тесно работали последние две недели.

– Да, – протянул я. – Ты, я и еще четверо.

Она развела ноги в приглашении. Она действительно думает, что я не помню, как она пыталась приставать ко мне?

Ее пальцы провели по ключице и коснулись ожерелья на шее.

– Я видела, как вы смотрели на меня.

– Только когда прихожу в ужас при виде того, как быстро вы тратите миллионы долларов бюджетных денег. – Я откинулся в кресле и вынул несколько документов, чертовски измученный этим днем. – Кроме того, я не стану снова просить тебя свести ноги. Мне сидеть в этом кабинете еще три часа, а твоя киска смердит, как рыбная лавка.

Чего она не понимала, так это что мне не нужен был тот, кто кивает каждый раз после того, как киваю я. У меня для этого была тень, и она уж точно нравилась мне больше, чем Шантилья.

Делайла откашлялась и опустила Роско. Он кинулся к своей кровати с балдахином.

Шантилья вскинула подбородок, щеки вспыхнули, как будто она только сейчас заметила, что мы не одни.

– Я должна проверить кое-что… на другом этаже.

– Да уж проверь. – Я жестом велел ей уйти.

Она метнулась в обход Делайлы и захлопнула за собой дверь. Роско вскочил, взвизгнул и припал к ногам Делайлы, просясь на руки.

Нагнувшись, она подобрала его.

– Выглядишь, как дерьмо.

Да, и ты знаешь почему, засранка.

Я рассказал ей обо всем письмом прошлой ночью, избавив ее от всех компрометирующих подробностей, но достаточно, чтобы она поняла суть.

– Заткнись. – Я лгал. – Меня тошнит от твоего хладнокровного монстра. Шантилья зажала меня в угол этим утром, чтобы поговорить о бюджете. Она простудилась, Делайла. Оно кашляла мне в лицо, Делайла. Я впитывал ее простуду. Знаешь, на что это похоже? Могу продемонстрировать.

– Мне кажется, ты слишком часто повторяешь мое имя.

– Мне кажется, ты не чувствуешь.

Мы игнорировали тему, поскольку сорок восемь часов, предусмотренные штатом Северная Каролина, я провел в федеральной тюрьме. Если бы у меня был рабочий телефон, я бы позвонил Делайле, чтобы она вытащила меня оттуда.

Но у меня его не было.

И я выслушивал непрекращающиеся вопросы Брендона, не произнося ни слова.

«Вы знали об «Уинтропском скандале» до того, как ФБР и Комиссия начали официальное расследование?

Как вы связаны с Вирджинией Уинтроп, Бальтазаром Ван Дореном и Эриком Картрайтом?

Мы заметили вас на ужине в честь помолвки Бальтазара и Вирджинии. С вами была ее дочь. Сказали бы вы, что вы близки с ней? Знала ли она о «Уинтропском скандале» до его начала?

Мы можем не преследовать вас, Нэш. Заключите с нами сделку. Что скажете?»

Если бы дело касалось только меня, я мог бы справиться с давлением Комиссии. Фика проделал хорошую работу, скрывая мои следы, а дела об инсайдерской торговле трудно доказуемы. Но засранец преследовал маму и Эмери.

Инстинкт подталкивал пустить в ход кулаки, но в прош лом это всегда кончалось плохо. Хорошо, что у меня было нечто получше кулаков. Гарвардский юрист на ставке.

Я выпалил:

– Делайла, мне нужна услуга.

– Насколько отчаянно ты нуждаешься в ней? Вздохнув, я закрыл ноут и сложил руки домиком.

– Чего ты хочешь?

– Хм… – Она постучала по губе кончиком пальца. – Сначала скажи, насколько ты отчаялся.

Я пялился на нее, пока она не заерзала под моим взглядом. Но даже тогда она не смягчилась.

– Отчаянно, – прошипел я, зная, что она будет играть со мной в отместку.

Я заслужил это, заставив ее проделать всю работу по Сингапуру впустую. Но это мне все равно не нравилось.

Улыбка расплылась по ее лицу. Она выглядела, как менее зеленый отпрыск Гринча.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал Роско в губы и сказал ему, что вел себя, как несносная задница. – Она протянула его мне. – Скажи ему также, что считаешь его милым.

Я не шелохнулся.

– Я этого не сделаю.

– Можешь сделать себе одолжение сам. – Она демонстративно пожала плечами и взглянула на меня с сочувствующей гримасой. – Я слыхала, самообслуживание нынче в моде.

– Ты задница, и вовсе не милая. – Я схватил Роско, поднес крысу к лицу, посмотрел в его гребаные глаза-бусины и сказал:

– Ты выглядишь так, словно кто-то побрил телепузика и приклеил ему на макушку поношенный парик, – Делайла закашлялась, – и, полагаю, ты милый. Прости, чувак.

Я склонился вперед, задавшись вопросом, не попал ли я в другое измерение, замаскированное под ад. Чего я только не делал ради Эмери Уинтроп. Проклятие. Как будто обладая шестым чувством, Роско тоже потянулся вперед.

А потом он. Укусил. Меня.

За нос.

Для столь крошечного существа у него были острые как бритва зубы. Кровь потекла по моим ноздрям. Я отпустил крысу, позволив ей упасть мне на колени и спрыг нуть. Он подошел к своей постели, обошел собачье одеяло и свернулся калачиком.

Когда я уставился на него, он гавкнул. Дважды.

Я показал ему средний палец и сосредоточился на Делайле.

– Теперь, когда установлено, что мы с твоей бешеной собакой не любим друг друга, мы можем, мать его, продолжать?

Она выдернула из стола несколько бумажных платочков и бросила их мне, ничуть не скрывая веселья.

– Я знаю, что сейчас должна выглядеть серьезно, но я совсем не обеспокоена. Откровенно говоря, хуже всего то, что ты все эти годы скрывал от меня. Я могла бы помочь тебе раньше.

Я читал между строк и увидел ее вопрос, но проигнорировал его. Вместо этого я выложил ей все, начиная с кражи гроссбуха, включая попытку сжечь его и заканчивая созданием этой компании на деньги, полученные в результате инсайдерской торговли.

Делайла вздохнула, села за стол и запустила ноутбук.

– У меня есть хорошие новости и плохие. С какой начать?

– С плохих.

– Конечно же, – пробормотала она, несколько раз щелкнув мышкой. – Максимальный срок за инсайдерскую торговлю – двадцать лет.

– Я знаю. У меня есть «Гугл».

Она проигнорировала меня.

– Хорошая новость – на самом деле средний срок составляет чуть больше года, обычно – в уютном загородном клубе, если вы достаточно богаты. При хорошем поведении обычно отбывают половину срока. То есть нам придется иметь дело с шестью месяцами.

– Это мне по плечу.

– Вероятно, тебе не придется. – О на закрыла ноут и пристально посмотрела на меня. – Я думаю, ты избежишь этих шести месяцев, если согласишься дать показания и заплатишь максимальный штраф, который составляет пять миллионов долларов.

Это стоит каждого цента, если заставит Брендона прекратить преследовать маму и Эмери.

– Считай, сделано.

Она вынула телефон и принялась набирать сообщение, продолжив:

– У меня есть друг, который специализируется на мошенничествах. Она может ходить с тобой на встречи как твой адвокат. Если хочешь, я буду там.

– Хочу, – оборвал ее я.

От ее мягкой улыбки я закатил глаза.

– Для моральной поддержки?

– Чтобы носить еду. Люди менее склонны набрасываться на других, когда сыты.

– Конечно, – протянула она. Улыбка не сходила с ее лица. – Давай оставим эти оправдания. Мы можем изложить условия соглашения до встречи, включая конфиденциальность, чтобы все это не стало известно желтой прессе.

– Почему ты так уверена, что меня не посадят?

– Ты действительно тянешь максимум на шесть месяцев. Это твоя позиция на переговорах, так что Комиссия мало что может потерять, но много выиграть. Не говоря уже о перспективах. Брендон целеустремлен и амбициозен. Он хочет пробиться повыше, чем работа в Комиссии. Ему это не удастся, если он арестует Золотого мальчика Северной Каролины, но он сделает это с помощью показаний анонимного осведомителя.

– Я сделаю карьеру этому ублюдку, – пробормотал я.

Я заплачу штраф в пять миллионов долларов.

Брендон Ву получит карьерный взлет всей своей жизни.

Мне следовало бы быть более обеспокоенным, но этого не было.

Это был всего лишь еще один шаг к тому, чтобы вернуть Эмери.

Глава 55

Эмери

Я спрятала свои конверсы под платьем, чувствуя себя настоящей Золушкой. То же платье в пол, в котором я была на маскараде, потому что я не хотела шить другое для неофициального открытия, которое было просто предлогом, чтобы устроить вечеринку.

Ида Мари просунула голову в дверь офиса.

– Внизу не помешают лишние руки. Мистер Прескотт никогда не посещает неофициальные открытия, и никто не может найти Делайлу, так что нужен кто-то, кто поговорил бы с прессой.

Общаться с прессой мне хотелось так же сильно, как съесть банан, украденный со съемочной площадки порнофильма. Я подумывала о том, чтобы полностью проигнорировать это мероприятие. Нэшу будет все равно.

Нэш.

Каждый раз, когда я старалась избавиться от мыслей о нем, он возникал снова. Если я была грозой, то он – градом, и он падал сильнее, быстрее и причинял больше ущерба.

Потолок: Забавно. Именно так я о тебе и думаю.

– Буду там через секунду, – пообещала я, поправляя разрез платья.

Она порылась в ящике Кайдена и протянула мне английскую булавку.

– Ханна выпила два коктейля. Она навеселе и становится развязной. Можешь встать перед центральным элементом? Ты, кстати, его уже видела?

– Нет. – Я скрепила разорванный шов булавкой, спрятав ее под тканью. – Почему Ханна злится?

– Ты не слышала? Шантилья разглагольствовала все утро. «Прескотт отель» вышел из сингапурской сделки.

– Что?! – Я слишком сильно сжала булавку. Она уколола мой большой палец и выпустила каплю крови, но я едва заметила это.

– Делайла отправила Шантилье записку о том, что Нэш уедет в Сингапур на два месяца. Затем совершенно неожиданно они оба вернулись из Сингапура, и Делайла сказала Шантилье, что отель там построен не будет.

Я сглотнула, читая между строк. Два месяца отсутствия? Нэш оставил Сингапур ради меня? Временная шкала имела смысл, если исключить тот факт, что с Делайлой я встретилась за день того, как увидела Нэша. Он пришел с письмом, оставил меня в замешательстве и заверил, что «дерьмо скоро закончится».

Выпрямившись, я направилась к лифту, надеясь застать Нэша в вестибюле. Я проверила пентхаус перед этим, но Нэша там уже не было. Я не хотела вести этот разговор по телефону.

Ида Мари последовала за мной.

– Ты должна увидеть центральный элемент. Даже не его. Ты должна прочитать табличку. Это безумие. Пресса облепила ее всю. Технически нам, вероятно, не нужно с ними разговаривать. Они жаждут больше узнать о центральном элементе, о котором никто из нас ничего не знает.

Я перестала слушать ее, как только мои ноги коснулись вестибюля, резко остановившись. Шок прошел от пальцев ног до макушки.

Центральный элемент.

Водопад поднимался на высоту семи этажей. С потолка сыпались осколки металла. Когда я присмотрелась, то увидела, что сварены они из автомобильных деталей, включая его старую «Хонду» и подержанную развалюху, ради которой я продала «Биркин» от Вирджинии. Она велела Хэнку отвезти ее на свалку. Нэш, должно быть, сохранил ее.

Угадывалась поднимающаяся из воды фигура тигра. Почти как птица с развернутыми крыльями, выкрашенными в цвет беззвездного неба. Он стоял на ложе из кристаллов жеоды. Каменные раковины были расколоты. Тысячи кристаллов рассыпались голубыми и серыми волнами всех размеров.

Это зрелище потрясло меня.

– Прошу прощения, мэм. – Репортер протолкалась ко мне, рассматривая мой бейдж. – Вы работаете здесь? Знаете ли вы, кто такая Тигренок? Кто она для мистера Прескотта?

Я пыталась отвести взгляд от статуи.

– Прошу прощения?

– С таблички.

Это привлекло мое внимание. Табличка стояла у основания центральной части, прикрепленная к полу. Словно отдельный памятник. Я едва могла разглядеть табличку сквозь толпу.

Развернувшись к репортеру спиной, я спросила Иду Мари:

– Когда установили табличку?

– Эм… – Она склонила голову и потеребила губу. – В тот день, когда мы поехали выбирать диваны для вестибюля.

До нашей стычки. До помолвки Вирджинии. До той ночи в бассейне. До всего.

Я не вполне понимала, почему это имеет значение, но это имело значение. Может быть, потому, что я знала, это не извинения. Что бы он ни выгравировал на табличке, это было написано до того, как понадобились извинения.

Протиснувшись сквозь толпу, я встала перед табличкой, слова которой были выгравированы в камне.

«Мойра»

Скульптор Андерс Бентли

Дорогой Тигренок,

Ты носишь белое с черным, но ты радуга.

Это первое, что я заметил в тебе после того, как по-настоящему увидел тебя. С этого момента открытия пошли одно за другим гребаным вальсом – держу пари, ты потечешь от этого слова, даже не осознавая этого.

Твоя чертова гордость калечит тебя, но также доказывает, что ты самый решительный человек, которого я когда-либо встречал. Ты умудряешься быть и огнем, и водой, ты гасишь сама себя. Ты зациклена на словах, но меня выводят из себя твои поступки.

Я хочу испытать с тобой все, чего я никогда не испытывал… и повторить все, что уже испытал, потому что, черт подери, я знаю, что с тобой все будет лучше.

Когда все во мне видели злого ребенка с кровоточащей губой и разбитыми костяшками пальцев, ты просто наблюдала за мной. Когда мои ровесники видели грубость, ты видела мой юмор и возвращала его мне. Когда я не видел себя, ты все равно меня замечала.

Я надеюсь, ты смотришь на статую. Надеюсь, ты смотришь на жеоды, каскадный водопад и тигра. Надеюсь, ты потрясена. Надеюсь, это, черт подери, трогает тебя. Я не надеюсь, что она тебя чертовски возбуждает, но, чтобы сохранить аналогию, скажем, что меня – возбуждает.

Потому что именно это я вижу, когда смотрю на тебя.

Если вдруг это еще не очевидно, я, мать твою, люблю тебя.

Нэш / Бен / Твой».

Любовная записка по версии Нэша.

Переполненная ругательствами, но все же очаровательная.

И выставленная на всеобщее обозрение для фотографов, прессы и гостей, собравшихся заискивать перед ним.

Вся Северная Каролина, поклонявшаяся ему, увидит это.

Потолок: Он не разбил твое сердце. Он его расколол. Помнишь?

– Словно жеод, – прошептала я, потрясенная осознанием. – Жеод нужно расколоть, чтобы увидеть его красоту.

Все вокруг взволнованно шептались. Нэш появился в алькове у лифтов, сопровождаемый Брендоном Ву, Делайлой и еще несколькими людьми. Шок захлестнул меня до потери пульса, прежде чем паника взяла верх и заставила сердце колотиться в ритме поп.

Кровь покрывала кулак Нэша и была размазана под носом Брендона. Они подрались, и теперь его выводили из здания в сопровождении его адвоката и, вероятно, других агентов.

О, Нэш.

Что ты наделал?

Нэш

Я был стукачом.

Крысой.

Официально – ничуть не лучше Роско.

Но возможность отправить Вирджинию, Эрика Картрайта и лорда Балти в тюрьму – это, мать его, придавало сил. Сдержав самодовольную улыбку, поставил подпись в соглашении там, где Франсин, подруга-адвокат Делайлы, мне велела. Никакого тюремного заключения. И даже никакого пятимиллионного штрафа.

Откровенно говоря, я бы предпочел остаться здесь, заключая сделку с Комиссией, чем внизу.

Неофициальные открытия.

Я ненавидел их. Последние четыре года я избегал их. Они наполняли меня воспоминаниями, которые мне не нравились. Каждый следующий раз – сильнее, чем в предыдущий.

«Нэш? У вашего отца случился сердечный приступ. Он упал со здания на стройплощадке. Они вызвали скорую. Вы не очень хорошо выглядите. Я могу отвезти вас туда».

«Вы член семьи? Мистер Прескотт умер по пути в больницу. Сожалею о вашей потере. Комната скорби налево, часовня – дальше по коридору. Прошу, не стесняйтесь. Если кто-то из вас может опознать тело…»

«Я подниму простынь, это будет шокирующее зрелище. Вы должны всего лишь сказать да или нет. Это Хэнк Прескотт?»

В день, когда папа умер, я должен был быть на неофициальном открытии отеля «Фелтон» неподалеку от Истриджа. Я следил за их генеральным директором, зная, что скоро куплю здание и в конце концов волью его в империю «Прескотт отель».

День начался с выпивки и празднования, а кончился тем, что я смотрел на мертвое тело отца, потому что я ни за что не позволил бы Риду или маме проходить через это.

С тех пор я не посещал неофициальные открытия.

– Мы должны проехать с вами в офис, чтобы подписать показания и задать некоторые вопросы. – Брендон отодвинул свое кресло и кивнул паре своих сотрудников. – Это, вероятно, займет остаток дня. Я знаю, у вас здесь мероприятие. У вас есть черный ход?

– Он пока недоступен. Это не важно. – Я кивнул на двух других агентов. – Скажи Первому и Второму, чтобы сняли куртки. – Я встал вслед за Брендоном, воплощение безмятежности. – Эй, Брендон?

Он повернулся ко мне.

Я ударил. Раз. Но этого было достаточно. Кровь хлынула у него из носа, капнула на белую пуговицу и брызнула на новый ковер. Делайла никак не отреагировала. К ее чести, Франсин тоже никак не отреагировала. Один агент двинулся ко мне, но Брендон поднял руку.

– Все в порядке, – выдавил он и схватился за хрящ.

Чертовски верно.

Одно дело – беспокоить меня. Другое – преследовать Эмери.

Я понял также, что он сказал лишь потому, что обвинение в нападении пошатнуло бы мою позицию ключевого свидетеля и тем самым разрушило бы дело, от которого зависел его карьерный рост.

Брендон утер кровь рукой, размазав ее. Я не предложил ему воспользоваться уборной и не потрудился извиниться. Честно говоря, я бы сделал это снова, но тюремное заключение меня не прельщало. Кроме того, я должен был увидеть свою девушку.

Я вручил документы Брендону, который бросил на меня свирепый взгляд, прежде чем сунуть их в дипломат. Мы вышли к лифтам вместе. Он провел меня через вестибюль с кровью на лице. Для постороннего наша группа выглядела очень странно.

Это даже не походило на арест.

На мне не было наручников. На них не было ничего, что могло бы выдать в них агентов. Оговорка о конфиденциальности, которую внесла Франсин, вступила в силу, как только я подписал документ. Делайла и Франсин шли рядом со мной. Брендон и его веселая банда агентов – впереди и позади.

Колоссальный центральный элемент привлекал толпу. В центре толпы я заметил Эмери. Она уставилась на меня испуганными глазами. Застывшая. Мои кулаки сжимались и разжимались. Их сплошь покрывала высохшая кровь.

Я пробежался пальцами по волосам. Один раз.

Мы не сводили взглядов друг с друга, пока Брендон не распахнул дверь настежь. Перед отелем стоял ряд черных внедорожников. Мы направились к тому, что стоял посередине. Он схватился за ручку в тот самый момент, когда Эмери выбежала наружу.

– Стойте!

Паника отражалась на ее лице. Она погналась за нами, не дав мне и секунды, чтобы отреагировать, преж де чем прыгнула на меня и крепко поцеловала. Разрез на ее платье разошелся. Я прикрыл его ладонью, стараясь не рассмеяться над тем, насколько это все было в характере Эмери.

Конечно же, она была и глаголом, и прилагательным, и существительным.

Все еще прижимаясь ко мне, Эмери развернулась к Брендону.

– Прошу, дайте нам всего пять минут.

Какого черта она просила его?

Он пожал плечами и отошел в сторону вместе со своими агентами, Делайлой и Франсин. Я игнорировал толпу, сосредоточившись на Эмери. Она так любила слова, но, похоже, для меня их у нее не было.

– Я прочитала табличку, – наконец прошептала она, сплетая пальцы у меня на шее. – Ты сказал, я зациклена на словах, и ты прав. И все же я здесь, не зная, почему не могу облечь свои чувства в слова, думая, что любовь – слишком неточное описание, и понимая, что это не имеет значения. Это не имеет значения, потому что я не одна. Мне не нужны слова, чтобы мне не было одиноко. Влюбиться в тебя – все равно что слепо погрузиться в книгу, не зная, что ей суждено стать любимой. С тобой я чувствую то, что больше любви. Я буду любить всегда только тебя.

Я вскинул бровь, крепче обхватывая ее.

– Ты более чем любишь меня.

– Да. Мне все равно, что у тебя есть, – она бросила взгляд на Брендона и заговорила тише, – ты-знаешь-что, способное оправдать папу, пусть даже ты этого мне не сказал. Может быть, это ужасно неправильно, но меня не волнует ничего, кроме нас. Мне жаль, что я не сказала этого раньше. Я люблю тебя. Я буду ждать тебя. Сколько потребуется.

– Сколько потребуется? – Части головоломки соединились. Я опустил ее на землю, чтобы не уронить ее от смеха. Только она могла заставить меня расколоться в тот же день, как я подписал сделку с признанием. – Я не собираюсь в тюрьму, Тигренок. Я свидетель. Я заключил сделку.

– Конфиденциальную, – вклинился Брендон.

– Брендон, сделай уже что-нибудь со своей одержимостью собственным голосом. – Я сдвинулся, прикрывая ее собой. – Я заключил сделку с Комиссией. Я буду выступать свидетелем против Бальтазара, Эрика и Вирджинии. Твой отец получит отпущение грехов. Я не сяду в тюрьму. Обещаю.

Девушка, знающая все слова мира, снова потеряла дар речи. Это начинало мне нравиться.

Я потянул ее за платье, чтобы притянуть ее к себе.

– Вернешься ко мне?

– Всегда.

Эпилог

Два года спустя

Нэш

Я не верю ей, когда она говорит, что может быть счастлива.

Моя коварная лгунья.

Ее черные волосы развеваются, напоминая гриву дикой лошади. Снаружи все покрыто снегом, толстыми, слежавшимися слоями, превратившимися в кристаллический цемент.

Огонь спасает нас от мороза. Пламя мерцает, тени танцуют на шерстяных стенах. Моя тигрица выглядит по-королевски, ее волосы светятся всякий раз, как поднимается пламя.

Красные губы искушают меня. Ее серый глаз – цвета лунного камня – сияет так ярко, что стал почти бесцветным. Другой, морозный, как Байкал, бездонный источник мудрости, белые блики в нем сражаются с голубым.

Никто не победит.

Никто никогда не побеждает, когда дело касается Эмери.

Только битва.

Постоянная.

Страстная.

Красивая.

Любовь, стоящая погони, которая подпитывает ее.

– Нет никакого «может быть», – говорю я. – Ты рада меня видеть.

Я пытаюсь пригладить несколько прядей ее волос, но это бесполезно, приручить Эмери – все равно что приручить тигра. Если попытаюсь, изменю все в ней, что делает ее ею.

А я люблю ее, какая она есть.

Я люблю ее дикой, и безрассудной, и яростной.

Я люблю ее моей.

– Мне казалось, ты прекратил помыкать мною. – Она поворачивается ко мне, покусывая мою шею.

– Вне спальни, – поправляю я.

– Вне спальни, – соглашается она, размыкая губы, два разноцветных глаза смотрят на вход, чтобы убедиться, что мы одни.

Я не должен быть тут, стоять перед своей невестой, высмеивая ее раскрасневшуюся кожу и оргазм, который я ей только что подарил. Гидеон убьет меня. Может попытаться, и если только Делайла не доберется до меня первой, может даже преуспеть.

– Я не помыкаю тобой, детка. Я констатирую факт. Ты чертовски рада видеть меня. – Лизнув один из ее сосков сквозь платье, я ухмыляюсь. – Признай это, Тигренок.

Она качает головой, и я принимаю вызов.

Я беру ее за подбородок. Твердо. Именно так, как нравится моей невесте. Она смотрит мне в глаза с таким вызовом, что мне хочется снова развернуть и погрузиться в нее. Мои губы опускаются, чтобы запечатлеть поцелуи на ее ключицах.

Сколько бы я ни целовал ее, не заявлял на нее свои права, не отмечал ее как свою, мне никогда не будет достаточно. Моя жажда ненасытна. Это – доказательство бессмертия.

Я завожу руку ей за спину и расстегиваю молнию на ее платье, прежде чем подобраться сзади и провести языком по ее позвоночнику.

Она разворачивается и бьет меня по лицу. Ее пальцы царапают мои глаза, заставляя меня выругаться.

– Я только что его застегнула.

– А мне нужна твоя киска, чтобы согреть мой член. – Я беру ее пальцы и прижимаю их к своей эрекции под костюмными брюками. – Так холодно, аж съеживаются яйца.

– Они не съеживаются. – Она сжимает пальцы, будто не в силах удержаться, потом кивает в центр юрты – гребаной юрты, вот как она вьет из меня веревки. – Обогреватель включен, Нэш.

– Два полена и пачку спичек «Прескотт отель» не считает обогревателем.

Она готова спорить. Всегда готова. Я облизываю губы в предвкушении, наслаждаясь этой прелюдией, которую мы разделяли. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение: закуска, предваряющая минуту, когда я окажусь внутри нее.

Рид прерывает нас, входя в юрту без стука.

– Я бы постучал, но тут нет двери.

Эмери визжит при виде моего брата, вцепляется в его плечи.

– Ваша мама тут? Я так рада, что вы не потерялись.

Она в коротком платье, ужасная идея для бракосочетания в Норвегии в середине сентября. Я сказал ей это, но что я понимаю? Снаружи четыре с чем-то там градуса, начало зимнего периода. Холодно, но терпимо, особенно в свете того, что с тех пор, как мы приехали в Норвегию, соски у нее постоянно твердые.

– Да. – протягивает Рид, кивая мне. – Все ждут, когда вы уже выйдете.

Рид тут в качестве подружки невесты Эмери. Он все еще не слишком меня любит, но я уже не заклятый враг. Мы приближаемся к тому моменту, когда нам будет хорошо вдвоем. Ма говорит, что мы в одном шаге от того, чтобы снова стать братьями. Эмери ведет себя так, будто это уже случилось, и, возможно, так оно и есть. В конце концов, я начал понимать, что многое неизбежно. Эмери сжимает руку Рида.

– Дай нам пять минут.

Когда он уходит, она возвращается ко мне и стирает пятно помады, которое оставила на моем костюме. Папином костюме. Эмери подшила его для меня. Я почти жалею, что не снял его, прежде чем вой ти в нее, но к черту. Папа хотел бы, чтобы я был счастлив, и я счастлив.

Бальтазар в тюрьме. Не в каком-нибудь убежище миллиардера с охраной для вида. В настоящей тюрьме с тюремными сучками, дворовыми драками раз в неделю и потрепанными жизнью людьми, которые ненавидят придурков вроде лорда Балти.

Картрайт заперт в том же заведении, его активы заморожены, а сын так разорен, что у него нет денег, которые он мог бы отсылать отцу в его тюремный диспансер. Чувак не может позволить себе даже упаковку лапши быстрого приготовления. Он оказывает услуги за еду.

Когда активы Бальтазара заморозили, Вирджиния переселилась в трейлер в маленьком городке в центре Северной Каролины. Она все еще живет там, продавая вещи из своей прошлой жизни в качестве Уинтроп. Их не так уж много, поскольку я выкупил поместье Уинтропов и передал его Гидеону.

– Мы женимся, – шепчу я, переполняясь гордостью при виде того, как Эмери не может сдержать улыбку всякий раз, как я говорю это.

– Слава богу. – Она сжимает мои плечи и закусывает мою нижнюю губу. – Меня уже тошнило от того, как ты вставлял «моя невеста» в каждое предложение.

– Вовсе нет, и ты заплатишь за ложь. – Я шлепнул ее по заднице, прежде чем выйти, обернувшись как раз вовремя, чтобы увидеть, как она подмигнула мне.

– Меньшего я и не ожидаю.

Рид и Гидеон стоят у входа в юрту и ждут Эмери. Я киваю им обоим и оглядываю все.

Тромсё, Норвегия, – место, попав в которое вы уже не захотите уезжать. Эмери влюбилась в него, когда в прошлом году мы прилетели сюда жечь под звездами и северным сиянием, так что я разродился вопросом с кольцом, которое хранил в кармане.

Надо мной изумрудные, голубые, желтые и розовые полосы борются за господство в небе. Каждый раз это один и тот же брачный танец.

В первую свою поездку в Тромсё мы смотрели на звезды каждую ночь. Я смотрел на Эмери. Она смотрела на звезды. Она всегда болела за сиреневый, но изумруд всякий раз побеждал.

Я спросил ее, почему это важно.

Она сжала мою ладонь и ответила:

– Сиреневый напоминает мне о твоем папе. Когда я покрасила почтовый ящик коттеджа в черный, Вирджиния накричала на меня за то, что я вела себя не как леди. Твой папа погладил меня по голове и сказал: «Все в порядке. Я буду любить розовый вместо тебя». – Она уставилась в небо, ее внимание могло разжечь в сиреневом больше жизни. – Думаю, я хочу, чтобы на этот раз победил аутсайдер.

Похоже, сегодня вечером все иначе, изумруд трепещет, убирая все другие цвета со своего пути. Передо мной море плавающих свечей, что ведет к нашему импровизированному алтарю из алых лепестков роз, разбросанных по снегу.

Я жду ее среди роз. Это занимает больше времени, чем я ожидал, или, может, мне просто не терпится уже, черт подери, жениться на ней.

Делайла стоит рядом со мной, смеясь над моей мамой, которая уже плачет.

Рид первый выходит из юрты. Делайла проглатывает фырканье. Он идет по проходу с черным букетом роз, зажатым меж ладонями, пока не оказывается напротив нее.

– Дерьмо, а тут холодно. Кто-нибудь еще чувствует, как сжимаются яйца? – бормочет Рид, хотя – кроме меня – единственный мужчина в зоне слышимости – это Братан Тигр, или Брадаски. Он вегетарианец, одетый в рубашку с галстуком духовный наставник Эмери, который должен обвенчать нас.

Мы игнорируем Рида.

Из белых динамиков, скрытых в снегу, звучал Lover Дермота Кеннеди. Ветер взметнул в воздух тысячи лепестков роз. Они закружились вокруг Эмери, когда она шла мимо рядов парящих свечей, вцепившись в руку Гидеона.

Северное сияние окрашивало ее кожу в разные цвета, освещая ее кружевное платье, такое же черное, как беззвездная ночь. Корона из черных кристаллов, серых лунных камней и темно-серых бриллиантов сидела на ее непокорных волосах. На лицо опущена густая черная вуаль.

Она выглядела, как ожившая богиня.

Дурга, идущая по земле.

Тигрица, обходящая свою территорию.

Когда Гидеон вкладывает ее руку в мою, я прижимаюсь поцелуем к костяшкам ее пальцев и откидываю вуаль, оглядывая ее лицо.

– Ты переоделась, – обвиняю ее я.

– Я знала, что ты прокрадешься и увидишь мое платье. – Она вскидывает бровь, бросая мне вызов.

Я не могу спорить. Она права. Я продержался час, прежде чем нырнул в юрту, чтобы… погрузить свой член в нее.

Братан Тигр начинает церемонию.

Я произношу свои обеты, пока в небе редкое золото догоняет изумруд. Когда приходит ее очередь произносить клятвы, она встает на цыпочки и шепчет мне на ухо.

Одно слово.

Наш секрет.

Яабурней.

Я не имею ни малейшего понятия, что это за чертовщина.

Она не объясняет, просто улыбается загадочной улыбкой, за которую я люблю ее только сильней. Через секунду она врезается в меня, толкая меня в Братана Тигра, когда прижимается своими губами к моим. Я протягиваю руку, слепо отталкивая Братана Тигра. Обхватив руками ее талию, и проникаю языком меж ее губами.

Эмери проводит зубами по моей нижней губе. Я хочу уложить ее на этот снег, раздеть догола и пройтись языком от кончиков пальцев до ее губ.

Она отстраняется прежде, чем мы успеваем растерзать друг друга на глазах у всех. Наши губы прижимаются друг к другу.

– Чем хотите заняться, миссис Прескотт? – спрашиваю я.

Тихо, чтобы услышала только она.

– Жечь, – шепчет она в мои губы и вновь целует.

Она танцует под звездами с нашей семьей, запрокидывает голову, в движениях ее тела нет никакого ритма. Когда она умоляет меня присоединиться к ней и обещает, что это будет стоить того, я танцую.

С ней в моих руках и нашей семьей вокруг, я кое-что заметил.

В небе надо мной разливался сиреневый.

Розовые и фиолетовые полосы поглотили другие огни.

Проигравший выиграл.

Девять лет спустя

Эмери

– Мать твою, клянусь, я не в силах выносить эту хрень. – Нэш трет лицо ладонью. Откидывает голову на подушку, пялясь на наш потолок так, будто существование телевизора оскорбляет его.

Мой взгляд мечется между двойняшками, восьмилетними демонами, зажатыми между нами.

– Следи за языком! – Я хмурюсь почти искренно.

– Мы слышим «хрень» постоянно, мам. – Холли смотрит на меня широко раскрытыми глазами того же цвета, что и у Нэша.

– На прошлой неделе миссис Кимберли рассказывала нам про Дельфийского оракула. Как он сказал Апполону, что хрень на вес золота.

– Она сказала «хрен». – Лоусон щиплет Холли за руки. У него мои глаза. Один голубой. Один серый. – Из-за своих брекетов миссис Кимберли только и может, что говорить хрень.

Поверить не могу, что Лоусон и Холли делили мою утробу, не убив друг друга. Единственное их сходство лишь в смоляных волосах. Даже пол разный. Лоусон бледен и безжалостен, тогда как Холли – смуглая и милая.

Пальцы Нэша подвигаются к пульту.

Я погружаю руку в белый попкорн с чеддером и бросаю пригоршню ему в лицо.

– Не смей этого делать.

Дети между нами визжат, когда попкорн падает на них. Я толкаю бедром Лоусона и спрашиваю:

– Что думаешь о фильме?

Сын бросает взгляд на экран и пожимает плечами.

– Золушка красотка.

– Лоусон, она на одиннадцать лет старше тебя.

– И? Папа на десять лет старше тебя.

Я затыкаюсь, потому что в этом есть резон.

– Холли?

Она поджимает губы и щурится, глядя на экран, как будто это поможет ей составить мнение.

– Она очень неуклюжая, но я бы хотела быть на ее месте. Мне нравятся ее платье и туфли.

– Невероятно, – бормочет Нэш, но дети слышат его. Они кидают в него попкорн.

Входная дверь распахивается и закрывается со стуком.

Дети вскакивают на диване и кричат.

– Дядя Рид!

– Где ваши дети? – с прашивает Нэш, когда он входит в гостиную со своей женой.

Все еще странно видеть лицо Бэзил без постоянной хмурой гримасы, но вот она здесь. В довершение Бэзил помогает мне управлять моей компанией, некоммерческой линией одежды, которая использует переработанные материалы и превращает их в уникальные изделия. Вырученные средства идут на благотворительные столовые по всей Северной Каролине. Нэш говорит, что у меня слишком большое сердце, но я знаю, что ему это нравится.

Рид целует меня в висок.

– Ма украла их на пару часов.

Секунду спустя дети уводят Рида и его жену прочь. Нэш при первой же возможности выключает телевизор. Его пальцы поднимаются к виску и потирают его. Я закатываю глаза от его драматизма и хлопаю его по руке.

Он хватает меня за руку и притягивает к себе.

– Яабурней.

Это слово касается моего виска. Я повторяю его одними губами, улыбка приподнимает их уголки, это секретный обет, который мы разделяем.

Яабурней по-арабски значит «похорони меня».

Это надежда на то, что ты умрешь до того, как умрет твоя истинная любовь, потому что не представляешь жизни без нее.

Когда мы говорим, в этом есть магия, но исходит она не от слов.

Она исходит от нас.

Конец

Благодарности

Хлоя, я постоянно возвращаюсь к этим маленьким моментам, удивляясь, почему именно их я помню лучше всего. Я скучаю по этим мелочам, по каждой маленькой причуде, которая делала тебя тобой. Эта книга – для тебя, как и каждая следующая.

Роза и Бауэр, мои абсолютные навязчивые идеи. Спасибо вам за то, что сделали мою жизнь лучше. Я больше улыбаюсь, больше смеюсь и больше живу благодаря вам двоим.

Л., спасибо тебе за то, что больше любишь меня делами, а не словами, потому что мы оба знаем, что я люблю придурков. Лол.

Хизер, спасибо тебе за то, что терпишь мое сумасшествие! Ты всегда готова помочь. Я ценю каждый разговор, телефонный звонок и сообщение. Ты так заинтересована в моей карьере. Я понятия не имею, что я сделала, чтобы заслужить тебя, но я повторила бы это тысячу раз снова. Я так счастлива, что ты есть в моей жизни.

Ава, ты чокнутая. Я почти уверена, что сто пятнадцать из ста шестнадцати часов, которые я проговорила по телефону в октябре, когда должна была писать книгу, я говорила с тобой. Я не знаю, благодарить или проклинать тебя за эти часы. Мы были продуктивны, ведь так? Очевидно, я люблю тебя. Я бы любила тебя больше, если бы ты обновила свой вай-фай, но я не думаю, что мир способен справиться с такой любовью.

Хейди, мне нравится, как ты делаешь уродливые вещи красивыми, помогаешь гусеницам превращаться в бабочек, а моим первым черновикам – в настоящие книги. Мне нравится красота, которую ты видишь в неожиданных местах: твои фотографии, то, как ты относишься ко мне, и наша дружба. Мне нравится, что ты не церемонишься со мной, а обращаешься так, будто я сделана из прочного материала, и я понимаю, что так оно и есть. Мне нравится, как ты вошла в мою жизнь, такая добрая и скромная, милая читательница, чьи слова, которых я не знала, оставили такие глубокие следы. Мне нравится, как ты меня понимаешь, как ты любишь собак, когда ты понимаешь мои слова, а когда ты их не понимаешь, ты делаешь все, чтобы понять их и меня. Я люблю твою самоотверженность и время, которое ты отдаешь, как будто это – самый редкий, самый драгоценный подарок, который ты могла бы мне сделать (помимо твоей дружбы). И главное, я просто люблю тебя. Спасибо.

Профессор Харлоу, спасибо вам за то, что были моим болельщиком и всегда оказывали помощь. Вы всегда без жалоб поддерживали и направляли меня со всем моим сумасшествием, даже когда я драматизировала сверх меры, порождая безумные теории заговора.

Ли, спасибо тебе за всю материнскую заботу, за то, что заставляла меня поднимать свою задницу, и за то, что любила бета-ридинг этой книги, даже когда я была расстроена тем, что мне пришлось переписать первую треть. Я не могла бы сделать это без тебя!

Хосе, у меня нет слов. Я изо всех сил пыталась найти обложку для Нэша, и ты прислал мне ее, как будто знал, что она нужна мне. Серьезно, я даже не сказала тебе, что ищу обложку, вот почему я на сто процентов уверена, что это судьба.

Райан, спасибо тебе за то, что ты – Нэш! Обожаю эту обложку.

Дезире и Себастьян, спасибо вам за то, что оживили Эмери и Нэша!

Дез, ты миришься с моим сумасшествием и делаешь все возможное. Я так благодарна, что ты есть в моей жизни.

Джули, ты всегда поддерживаешь меня! Когда мне нужно взбодриться, я просто захожу на страницу «Инсты» Romano, которую ты ведешь, и прихожу в восторг от того, что есть кто-то столь милый и талантливый, чтобы делать это все для меня.

Британи, спасибо тебе за бета-версию этой книги и за любовь Нэша ко мне. Я не могу описать, как я ценю нашу дружбу и тебя.

Элан, ты ужасно играешь в морской бой. Наслаждайся моим мастерством. И спасибо за то, что ты мой друг.

Джем и Дженнис, спасибо вам за вашу усердную работу над моими рукописями. Без вас обоих они были бы в полном беспорядке.

Эшли, у тебя такой талант!

Спасибо моим замечательным администраторам: Джемме, Аве, Кристе, Хизер, Аманде, Бриттани и Ли.

Спасибо моим замечательным друзьям-авторам: Джане Дарлинг, Лайле Джеймс, СМ Сото, Хизер Орегерон, Клаудии Бургоа, Николь Френч, Логану Шансу и Амаре Кент.

Спасибо удивительной группе людей, которые помогли передать эту книгу как можно большему числу людей:

– Дженн Уотсон, за то, что справилась с моим сумасшествием, особенно с моими бессвязными телефонными звонками;

– Саре Фергюсон, Шан Браун и всем в Social Butterfy PR. Абсолютные рок-звезды;

– Сесилии Мекка и Бриджит Дюплантис, двум жемчужинам;

– Харрисон, вы, вероятно, понимаете, что дать такому невротику свой номер было большой ошибкой.

СПАСИБО!

– Дэниел, Даниэла и Луис, я ценю все, что вы делаете для меня!

Блогеры! Я в полном восторге от всей той любви, которую получила эта книга. Вы, ребята, помогаете рассказывать о ней, и я не могу быть более благодарна!

Наконец, мои читатели! Добро пожаловать, новые! Мне не терпится продолжить это путешествие с вами. Тем, кто со мной давно, спасибо за вашу постоянную поддержку и терпение. Я знаю, что вы все ждали книгу о мафии, но вы, ребята, встретили книгу о Нэше с распростертыми объятиями, поддерживая меня сильнее, чем я могу себе представить. Мне так повезло, и я счастлива, что у меня есть вы все.

С огромной любовью, Паркер

Об авторе

Паркер С. Хантингтон родом из округа Ориндж, Калифорния, США. Получила степень бакалавра искусств в области творческого письма в Калифорнийском университете в Риверсайде и степень магистра гуманитарных наук в области творческого письма и литературы в Гарварде.

Семь лет живет со своим бойфрендом.

Гордая мама Хлои и двух щенков – Бауэр и Розы.

Content

Паркер С. Хантингтон
Коварная ложь

Плейлист

Авторская заметка

Предисловие

ЧАСТЬ 1 Таченда

Глава 1 Нэш

Глава 2 Эмери

Глава 3 Эмери

Глава 4 Эмери

ЧАСТЬ 2 Преданный

Глава 5 Эмери, 18; Нэш, 28

Глава 6 Эмери

Глава 7 Эмери, 20; Нэш, 30

ЧАСТЬ 3 Мойра

Глава 8 Эмери, 22; Нэш, 32

Глава 9 Нэш

Глава 10 Эмери

Глава 11 Эмери

Глава 12 Эмери

Глава 13 Нэш

Глава 14 Нэш

Глава 15 Нэш

Глава 16 Нэш

Глава 17 Эмери

Глава 18 Нэш

Глава 19 Нэш

Глава 20 Эмери

Глава 21 Нэш

Глава 22 Эмери

Глава 23 Нэш

Глава 24 Нэш

Глава 25 Эмери

Глава 26 Эмери

Глава 27 Эмери

Глава 28 Эмери

Глава 29 Нэш

Глава 30 Эмерли

Глава 31 Эмери

Глава 32 Эмери

Глава 33 Нэш

Глава 34 Эмери

Глава 35 Эмери, 18; Нэш, 28

Глава 36 Настоящее

Глава 37 Эмери

Глава 38 Нэш

Глава 39 Нэш

Глава 40 Эмери

Глава 41 Нэш

Глава 42 Эмери

Глава 43 Нэш

Глава 44 Нэш

Глава 45 Нэш

Глава 46 Эмери

Глава 47 Нэш

Глава 48 Эмери

Глава 49 Эмери

ЧАСТЬ 4 Финифугал

Глава 51 Нэш

Глава 52 Нэш

Глава 53 Нэш

Глава 54 Эмери

Глава 55 Эмери

Эпилог Два года спустя

Девять лет спустя

Благодарности

Об авторе