Карло Мартильи

Выбор Зигмунда

Эта книга – художественный вымысел. Реальные люди и места упомянуты здесь с целью придать рассказу правдоподобие.

Книга должна быть топором для ледяного моря, которое находится внутри нас.

Франц Кафка

CARLO A. MARTIGLI

LA SCELTA Dl SIGMUND

гomanzo

This edition published in agreement with Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

First published in Italy in 2016 by Mondadori Libri

© Перевод и издание на русском языке, «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2019

Зигмунд Фрейд очень любил Рим и его историю. Летом 1903 года он во второй раз посетил этот город. Это, собственно, не были «каникулы», и у него было мало времени на развлечения. Однако эти немногие недели оставили в его судьбе глубокий след и дали способ углубить свои теории, убедили его в том, что научный метод не всегда работает в науке. А потому, когда из-за некоторых событий ему пришлось сделать трудный выбор между разумом и чувством, он послушался чувства. Но он никогда никому не говорил об этом.

Глава 1

Рим, пятница, 5 июня 1903 года

Между первым и вторым этажом девушка остановилась и на секунду прикрыла глаза. Мрамор старинных ступеней наполнял ее босые ступни приятным ощущением прохлады и чистоты. И то же ощущение исходило от льняного платья, которое сшила ей мать из старых вещей, некогда полученных ею в приданое, но ни разу не использованных. Во время короткого пути по улице Дель Фалько до Ватиканского дворца легкий западный ветерок, ослаблявший жару первых июньских дней, лукаво забирался под ее новые трусики французского фасона. Девушка увидела их в журнале, который назывался «Фру-Фру» (что означало шуршание шелка, когда он обо что-то трется), и захотела заполучить их любой ценой, хотя они стоили двенадцать лир. Но сегодня ночью она их не снимет, разве что будет особенный случай. Больше не снимет.

Она даже думала, не оставить ли на теле запах рыбы, чтобы быть неприятнее, но в конце концов искупалась в лохани, уступив просьбам матери, которая сильно терла ее мочалкой, а потом немного обрызгала лавандой. Уходя, она слышала причитания матери о том, что иметь такого могущественного покровителя – благословение неба и что, может быть, именно он однажды найдет ей подходящего мужа.

Девушка взглянула в большое окно. Рим казался безлюдным, и лишь редкие огоньки, всего несколько, позволяли понять, что город не умер. Рим невинно спал, не зная, что в самом его сердце, в центре, за святыми стенами, дьявол забавляется блудом. Она топнула ногой: мать не может или, вернее, не хочет понять, как дорого она платит за те выгоды, которыми пользуется вся их семья, начиная с доступа ко всей выловленной рыбе и кончая кредитами, которые никогда не будут возвращены.

После первых встреч, во время которых она испуганно покорялась ласкам кардинала, девушка даже забавлялась, проявляя над ним свою женскую власть; но теперь устала от этой игры. Нет, сегодня, чтобы она сняла трусики, ей будет мало того, чтобы он встал на колени и лизал ей ноги. И обещаний или угроз тоже будет недостаточно: она не так глупа, как он думал. Может быть, она это сделает, но только за драгоценное украшение, а не за колечко вроде тех, которые он уже ей подарил, за красивую вещь, где много золота и есть изумруды и рубины. Может быть, за тот крест, который он носил на шее и целовал каждый раз перед тем, как положить на подушку, лицом Христа вниз.

Девушка поправила платье на груди и поднялась по лестнице еще на один марш. Помимо всех прочих сложностей есть еще одна: на верхнем этаже спит этот симпатичный маленький человечек – папа Лев, который однажды дал ей поцеловать свою одетую в перчатку руку и даже погладил по голове. Он похож на доброго старичка-монаха из тех, которые легки как перышко, а душа у них мягкая, как только что вынутый из печи хлеб. Однако, если бы он узнал, что творят на нижнем этаже те, кого он называет своими внучатами, то не стал бы бить их по щекам, но отчитал бы как следует, и, чтобы заслужить его прощение, было бы недостаточно одних молитв.

Прижимаясь к стене и держа башмаки в руках, девушка подошла к маленькой двери и тихо постучала. Несколько секунд она ждала, потом постучала опять, уже сильнее. Ее охватила беспричинная тревога. «Дура! – выругала себя девушка. – Это самый безопасный дворец в мире». Ей достаточно громко прокричать имя своего покровителя, и сюда прибегут швейцарские гвардейцы, которые теперь знают ее и делают вид, будто дремлют, когда она проходит мимо. Она попробовала опустить ручку, и дверь открылась. Луна светила в окна и окрашивала стены комнаты в голубоватый цвет. Девушка положила башмаки на обитый красным бархатом диван и пошла к окну, которое было слева, далеко от большого письменного стола, позади которого старинная картина, похожая на те фотографии, которые она однажды видела на рынке Кампо-де-Фьори. Продавец тогда показал их ей тайком.

На картине была запечатлена голая женщина среди мужчин, которые пытались дотронуться до нее. Называлась картина «Сусанна и старцы», и однажды девушка лукаво попросила кардинала объяснить, что там нарисовано. Он рассказал ей, что это сюжет из Библии о том, как два старика шантажировали замужнюю молодую женщину. Они пригрозили ей, что если она не отдастся им обоим, то они обвинят ее в супружеской измене, и тогда ее побьют камнями. Сусанна не уступила им, поэтому была оклеветана и приговорена к смерти. Но молодой пророк Даниил сумел ее спасти: он раскрыл обман, и вместо нее были казнены эти два гнусных старика. Она всегда думала, что те двое были хитрые и неизвестно, существовал ли на самом деле Даниил. В любом случае счастливый конец бывает только в сказках.

Правда, когда-то и она знала человека, похожего на Даниила. Хотя они лишь переглядывались и обменивались несколькими словами, когда он проходил мимо нее с четвертью бычьей туши на плече. Он был ей интересен – молчаливый и лукавый. Звали его Рокко, и она знала, что, направляясь по делам, он спрашивал, есть ли у нее жених или поклонники. Три дня назад ее мать прогнала Рокко из их рыбной лавки, и он морщился, когда уходил. Но она из-за прилавка ответила на его улыбку кивком и украдкой смотрела на него. Может быть, он неподходящий жених, может быть, нужно подождать, но ей уже исполнилось шестнадцать лет, и мысль о свадьбе с молодым мужчиной, который станет забавлять ее и иметь столь же сильно, как молодой бычок, согревала ее как утреннее солнце.

Часы пробили два, и девушка вздрогнула. У нее по спине пробежал холодок, и она обхватила себя руками. В маленькой гостиной, кажется, никого не было, но девушка знала, что не ошиблась: в записке ей велели быть здесь в два часа ночи пятого июня. Если только речь шла не о вчерашней ночи: сейчас, после полуночи, уже шестое число. Спокойно! Если так, это даже лучше: он поймет, что эта история должна каким-то образом закончиться. Еще несколько минут – и она уйдет. Может быть, на обратном пути постучит в дверь мясной лавки, где (она это знает) спит ее Даниил, и, если он ее впустит, эта ночь закончится гораздо лучше. Мать знает, что она у кардинала, а от него она никогда не возвращалась раньше семи.

Девушка глубоко вздохнула и направилась к выходу. Но, проходя мимо спинки кресла, в котором, по словам кардинала, часто сидел папа, она услышала голос, который вкрадчиво спросил:

– Куда ты идешь, Роза?

Девушка замерла на месте. Кардинал никогда так с ней не шутил, и эта шутка ей совсем не понравилась.

– Монсеньор? Где вы? – спросила она. Ее голос немного дрожал, но она не хотела показать, что испугалась.

– Ты сейчас прошла мимо меня. Иди сюда, Роза, не бойся.

Кресло повернулось, и Роза увидела сидящего в нем кардинала; он слегка улыбался.

– Я ничего не боюсь! – ответила она, широкими шагами подошла к кардиналу и остановилась перед ним.

Кардинал приподнял руку и слегка шевельнул ладонью, словно подчеркивая глупость только что сказанных Розой слов. Ему нравилась такая наглость, но при условии, если она не заходила за положенные границы.

– В этот вечер я приготовил, моя девочка, сюрприз, который, мне кажется, понравится тебе, очень понравится.

Взгляд Розы остановился на роскошном золотом кресте у него на шее, и кардинал это заметил.

– Ты что подумала, маленькая нахалка? Что я подарю тебе этот святой образ? Это подарок самого папы, а ты посмела… ох, надо бы отшлепать тебя за это!

Девушка густо покраснела и опустила голову, однако продолжала смотреть на него. Может быть, кардиналы так близки к Богу, что имеют дар читать чужие мысли. Ну и пусть прочтет, что она думает: она больше не будет довольствоваться мелкими подарками ценой в несколько лир.

– Нет, – продолжал говорить кардинал, – сюрприз будет другой. Иди сюда, Густав, покажись!

Рука отодвинула занавеску; из-за нее вышел и в полумраке сделал несколько шагов вперед мужчина, голый, как Адам на множестве картин. Он прикрывал ладонями свое мужское достоинство, ссутулив плечи. Как только взгляд Густава встретился со взглядом Розы, он опустил голову и остановился. А Роза стала отступать назад и пятилась, пока не уперлась спиной в письменный стол. Ее грудь опускалась и снова поднималась при каждом вздохе (сейчас Роза хотела, чтобы эта грудь была не такой пышной). Страх, более сильный, чем изумление, вполз внутрь Розы, как змея, и кольцами обвился вокруг ее сердца. Девушка взглянула на дверь, в которую вошла, и инстинкт подсказал ей: «Беги!»

– Держи ее! – приказал кардинал.

В следующую секунду две крепких руки обхватили Розу сзади, не позволяя ей двигаться, а ладонь закрыла рот, не давая кричать. Кардинал встал с кресла, подошел к ней, сжал пальцами ее подбородок и сказал:

– Роза, маленькая Роза! Ты не должна бояться. Разве я когда-нибудь делал тебе плохо? Нет, я делал только хорошее тебе и твоей семье. Понимаешь, я сегодня вечером устал, очень устал. Я должен был принять дипломатов из двух государств, и один хотел прямо противоположное тому, что хотел другой. Ты понимаешь, какая на мне ответственность? Нет, – он улыбнулся и отошел от девушки, – ты не можешь этого понять. Ты слишком невежественна. Однако, – он поднял руки, – ты, по крайней мере, можешь сообразить, что мужчина, который занимает такое положение, имеет право позволить себе развлечения, которые поднимают его над этой юдолью слез и доставляют ему несколько минут радости. Этот юноша, который мне служит, станет развлечением для тебя и меня. А я, как бы это сказать, не в силах служить мессу и ограничусь тем, что буду вам помогать. Поэтому я решил, что вы соединитесь телесно как два любовника или как две собаки, по вашему желанию. Почувствуй, какой он сильный; я уверен, что ты уже хочешь, чтобы он вошел в тебя. Я буду смотреть на вас благосклонно, как отец на своих детей. – Кардинал перешел на шепот: – Надеюсь, ты не откажешь мне в этом маленьком удовольствии.

Девушка попыталась укусить руку, зажимавшую ей рот, но только задохнулась еще сильнее, однако почувствовала, что державший ее мужчина дрожал, как и она – может быть, даже сильнее. Поэтому она попыталась повернуть голову и взглядом попросить его о помощи, но он продолжал стоять, как раньше, – нагнув голову и опустив веки. Роза попыталась заплакать – ей нетрудно было это сделать. Кардинал подошел к ней. Роза почувствовала, как его дыхание проникает ей в ноздри, и еще сильнее стало то удушье, которое пугало ее больше, чем все остальное.

– Если ты пообещаешь мне, что не будешь кричать, я скажу ему, чтобы он дал тебе дышать.

Роза кивнула, и мужчина отнял ладонь от ее рта.

– Прошу вас, монсеньор, позвольте мне уйти, мама ждет меня.

– Я высокопреосвященство, а не монсеньор, дочь моя. Это епископы – монсеньоры. Видишь подкладку моей одежды? Она не просто красная, как у епископов. Ее цвет ярко-красный и называется пунцовый. Смешное название для цвета, верно?

– Да, ваше высокопреосвященство, но я прошу вас…

– Какая же ты невежда! Просто невероятно! Просят не кардинала, просят Бога и получают милость от него через Деву Марию. Но ты ведь уже не дева, верно? Так что берись за дело, ты начинаешь меня злить.

Кричать было бесполезно. Роза была уверена, что тогда ей заткнут рот и возьмут ее силой. Но о том, чтобы уступить, она даже не думала. Она не доставит такого удовольствия этой свинье! Роза притворилась, что согласна, но была начеку. Когда молодой швейцарский гвардеец разжал руки и стал почти бережно снимать с ее плеча платье, девушка ударила его локтем в живот и побежала прочь.

– Густав! – взревел кардинал.

Роза услышала за спиной его шаги, но уже была у двери. Но она не смогла спастись: пришлось потратить время, чтобы открыть дверь. Сила инерции вытолкнула обоих в коридор, и они упали на пол. Он мгновенно заломил ей руку за спину и снова обездвижил, вдавив Розу щекой в пол. Она увидела, как блестящие ботинки кардинала приблизились к ней и остановились в нескольких сантиметрах от ее носа. От запаха тюленьего жира ее едва не стошнило.

– Лижи! И проси прощения! – приказал кардинал.

Вместо этого Роза плюнула ему на башмак и заплакала от гнева и страха. В следующую секунду она получила удар ногой в бок. Такой боли она еще никогда в жизни не испытывала. Боль была так сильна, что сознание отказывалось бороться с ней, и Роза стала терять сознание.

– Ваше преосвященство, пожалуйста, не надо так. Вы рискуете ее убить.

– Молчать, болван, или я отправлю тебя назад доить коров!

– Ей плохо; может быть, лучше я отнесу ее в больницу?

– Ты никуда ее не понесешь. Тащи ее обратно и сделай то, что должен сделать. Я уверен, что теперь она не будет противиться.

– Но ей плохо, она может задохнуться.

– Кто может сказать, когда придет наш час! – ответил кардинал и улыбнулся. – Вспомни про Марию Горетти, которую в прошлом году убил сумасшедший, желавший ее изнасиловать. Рано или поздно мы сделаем ее святой; может быть, и Розу тоже. А теперь хватит! Подчиняйся, или я вызову охрану и скажу, что застал вас во время блуда и ты напал на меня!

Густав смотрел на кардинала. Лицо швейцарца ничего не выражало. Он понимал, что положение безвыходное. «Тупик», – подумал он. Мать говорила ему: когда медведь выбирает овцу в стаде, бесполезно сопротивляться; оставь ее и спасай остальных овец. Но когда хозяин стада приказывает своему псу кусать овец – это значит, что он сошел с ума и рано или поздно убьет даже самое верное животное. Густав взял на руки девушку, которая, казалось, уже не дышала, и зашагал к кабинету. Но, войдя, он вместо того, чтобы подчиниться, разбил окно, мысленно попросил прощения у матери и прыгнул вниз.

Вскоре кардинал, встревоженный звоном разбитого стекла, вкрадчиво подошел к окну и выглянул наружу – осторожно, лишь настолько, чтобы убедиться. Под двумя телами растекалась лужа крови. Упав с этой высоты на мостовую, они не могли выжить. А если бы выжили, он не пощадил бы их.

Глава 2

В Вене, через двадцать дней

В своем кабинете в цокольном этаже муниципального дома по адресу Берггассе, 19 Зигмунд Фрейд продолжал крутить в руках письмо, только что полученное вместе с несколькими мерзкими извещениями, напоминавшими о платежах. Увидев на конверте изображение ключей святого Петра, он улыбнулся, подумав, что это шутка его «братьев» из венского отделения «Бнай Брит». Только язвительный ум масона-еврея мог придумать такую шутку. Но все казалось правдоподобным, включая приложенный к письму чек на триста итальянских лир на расходы в пути до Рима.

Необычно было то, что пригласительное письмо было написано самим папой Львом Тринадцатым, и сам же папа его подписал. Почерк мелкий, рука немного дрожала от старости, но размер пробелов между словами указывал на твердый характер и силу воли, достойную воина. Но все-таки возможно, хотя и не вполне вероятно, что папа пишет ему. Фрейда за его идеи в одинаковой степени критиковали и хвалили, причем в большинстве случаев и критика, и похвала поступали с неожиданной стороны; его слава уже пересекла Альпы и на севере, и на юге. Фрейду захотелось позвонить в Рим и попросить подтверждение, но папа просил его, чтобы было как можно меньше огласки; поэтому он решил отправить телеграмму.

– Я выхожу из дома, Минна, – сказал он своей свояченице, которая была ему секретаршей – и не только. – Но вернусь не поздно.

Он оставил в пепельнице непотушенную сигару итальянской марки «Трабукко», чтобы, вернувшись с почты, снова почувствовать нежный кисло-сладкий запах, который она будет распространять, пока не догорит. А чтобы отпраздновать новость, он позволил себе взять дорогую сигару «Дон Педро» из кедрового увлажнителя, который занимал место между «Феноменологией Духа» Гегеля и «Критикой практического разума» Канта. Любимая вещь – между любимых книг.

Был июнь, запах лип и щебет ласточек превращали Вену в одно из самых прекрасных мест Европы, особенно для того, кто ее горячо любил. Фрейд сорвал цветок с ветки и оценил по достоинству бархатистость его лепестков, потом поднес цветок к носу, закрыл глаза и сделал несколько вдохов. Аромат, который уловил, он определил бы так: насыщенный и легкий, похож на запах кокосового масла, но с несомненной примесью запаха спермы. Воздух был им пропитан, и, возможно, поэтому мужчины и женщины выглядели более подвижными, шли скорым шагом, обменивались приветствиями и улыбками быстро, словно все бежали домой, чтобы наконец дать волю первичному, половому инстинкту.

В мире нет более глубинного импульса, чем либидо. Теперь он не только убежден в этом, но, в сущности, сделал это убеждение своей верой. Нет, мысленно поправил он себя, сделал своей философией еще до того, как сделал темой медицинского исследования. Проницательный господин Дарвин утверждал, что осязание и обоняние входят в число чувств, особенно пострадавших в ходе эволюции. Первобытному человеку они были нужней: ему они были необходимы, чтобы увеличивать его ловкость и избегать опасностей. Современная цивилизация одомашнила эти чувства. И это очень жаль, потому что ощущения, идущие от их органов, действуют в глубине и, возможно, пробуждают в человеке именно его самую животную сущность – самую скрытую и потому самую подлинную.

– Вы желаете отправить телеграмму? – спросил у него ожидавший поручения служащий, но при этом прикрыл нос платком, чтобы не чувствовать запаха сигары.

Фрейд ничего ему не ответил и продолжал поглаживать бороду: он не знал точно, каким будет текст, который он напишет.

Люди, стоявшие за ним в очереди, стали торопить его постоянным покашливанием, и он, коснувшись левой рукой своей шляпы-котелка, отправился обратно. Из почтового отделения он пошел на Дунайский канал и там, опершись на парапет, стал смотреть на баржи с товарами. По реке везли соленые анчоусы. Их резкий запах невозможно ни с чем спутать. Они очень приятны для горла; правда, не следует есть их за ужином, если не собираешься ставить на ночной столик большой стакан с водой.

Фрейд посмотрел дальше – на сады за каналом. Если действительно к нему обращается сам папа, это легко можно выяснить, предъявив чек в банке. Деньги не лгут. Если письмо подлинное, то телеграмма будет совершенно излишней и даже нарушит доверие и скрытность, о которых идет речь в письме. Раз причина письма не указана, само собой разумеется, что речь пойдет о секретном профессиональном поручении, которое он не обязан принять, не обдумав сначала свое решение.

И при любом развитии событий он проведет несколько дней в Риме. Это приводило Фрейда в восторг. Два года назад он приезжал сюда ненадолго и слишком торопился, притом время было плотно наполнено встречами, и он не смог как следует насладиться чудесами Рима.

Его сердце забилось сильнее: этот город, который на латыни называли caput mundi – «глава мира», всегда вызывал у него почти навязчивый невроз еще со времени учебы в лицее. В отличие от других учеников юный Зигмунд почти с благоговением относился к семитскому герою Ганнибалу и часто представлял себя на его месте, словно сам, с одной стороны, хотел владеть Римом и его тысячелетними тайнами, а с другой – желал, чтобы Рим был уничтожен. Возможно, то же самое он мог бы себе сказать и об этом приглашении: оно вызывает у него двойственное чувство – опасение и восторг одновременно.

Нельзя забывать и о том, что ему было бы полезно какое-то время побыть вдали от семейных проблем. Хотя ему удалось устроить себе кабинет на нижнем этаже и его жена, эта святая женщина, старалась держать под контролем их шестерых детей, да и он сам не мог не быть рядом с ними, но желание находиться по соседству часто мешало его научной работе. Вот еще два противоположно направленные побуждения. Фрейд улыбнулся: возможно, когда-нибудь он найдет кого-то, кто сможет порыться в глубине его собственной психики. Может быть, так он сумеет понять, что побудило его к любовной связи с собственной свояченицей Минной.

– Доктор Фрейд, для нас этот платеж – огромная честь, – сказал директор «Райффайзенбанка» и произнес свой приговор, подтвердив подлинность чека с маркой Святого престола. За этим последовал целый поток комплиментов, директор даже заявил, что кафедра в университете, которую доктор недавно получил, – лишь бледное начало, только символ международного признания, которого тот заслуживает.

Фрейд пробормотал несколько слов благодарности и зажег себе новую «Трабукко»: невозможно настаивать на своем с окурком «Дона Педро» во рту. Директор кашлянул, и Фрейд, дождавшись его ответа на свое прощание, сразу же поспешил уйти – и очень быстро.

Трудности, вставшие перед ним, казались преодолимыми. Лечение пациентов он на время своего отсутствия поручил своим дорогим коллегам Адлеру и Федерну, а Марте пообещал, что, как только вернется, поедет отдыхать в Бад-Райхенхалль с ней и детьми. Жребий брошен. Любопытство будет удовлетворено, и, если пожелает судьба, он сможет даже включить папу в число своих клиентов или хотя бы попросить у него аттестат о заслугах; в ультрака-толической Вене такая бумага всегда полезна еврею.

Утром двадцать седьмого Зигмунд Фрейд выключил будильник после первого звонка, чтобы не разбудить жену.

Ему не нравились слезливые прощания, хотя он чувствовал удовольствие от того, что его присутствие так приятно, а потому разлука с ним так горька. Не вставая с постели, он сразу же записал в тетрадь основные черты и особенности своего сна: это уже много лет было частью его повседневного распорядка.

Этой ночью ему снилось, что он беседует со своей дочерью Матильдой, и она жалуется ему, что безобразна и поэтому ей будет трудно выйти замуж. А на самом деле дочь во сне казалась ему гораздо красивей, чем была в действительности – может быть, из-за немного выступающей вперед нижней части лица. Он часто спрашивал себя, откуда взялась эта особенность: ни у кого из его родных и родных жены ее не было. Глядя на дочь и слушая ее жалобы, он вдруг осознал, что чувствует к ней вожделение, и проснулся от тревоги и стыда.

В поезде у него будет сколько угодно времени на анализ этого сна. Какое счастье, что он не должен ни с кем разделять ни сон, ни путешествие. Бесполезно обвинять во всем отварную говядину с редькой и прекрасный кайзер-шмаррен – сладкий омлет, посыпанный сахаром и начиненный черничным мармеладом. Марта утверждала, что это блюдо – прекрасное средство против табачного запаха изо рта, и кайзершмаррен стал традиционным десертом в их доме. Нет, этот сон имеет конкретное значение, хотя и представленное в искаженном виде. О кровосмешении он думал в последнюю очередь, но все же сон имел сексуальное происхождение и отражал (впрочем, как все сны) потребность удовлетворить вытесненное или подавленное желание. Какое желание – это он должен был выяснить.

Он поставил свой чемодан в маленькое ландо, которое ждало его на перекрестке с Порцеллангассе, и провел часть утра в кабинетах своих друзей Адлера и Федерна, другую часть – в банке и третью – в почтовом отделении, из которого отправил две телеграммы – одну в Рим, в гостиницу «Квиринале», другую в Ватикан, для его святейшества Льва Тринадцатого; во второй он лишь сообщал, что приедет завтра.

* * *

Поезд отправился точно в 14 часов с Западного вокзала, и в 17 часов 42 минуты следующего дня, на две минуты позже, чем было указано в расписании, Зигмунд Фрейд наконец шагнул на перрон Центрального вокзала Рима.

Идя по просторному, увенчанному куполом вестибюлю, он увидел изящный тонкий обелиск, на верхушке которого блестела под лучами солнца пятиконечная звезда. Самый благоприятный знак, который он мог получить при встрече – пятилучевая звезда, символ великого архитектора вселенной, Бога всех; как будто город папы стал огромной масонской ложей и широко раскрывает объятия брату масону, еврею и атеисту.

На востоке небо было усеяно облачками жемчужного цвета, следами недавнего ливня; в воздухе пахло свежестью и чистотой, и этому аромату не мог помешать запах теплого навоза, шедший со стороны многочисленных экипажей, которые ожидали приезжих. Фрейд сразу же проверил на деле свой итальянский: велел извозчику, чтобы тот отвез его в находившуюся по соседству гостиницу «Квиринале», а потом стал сыпать словами, излагая свои мнения о развалинах имперского Рима, о красоте Рима современного и о характере его жителей. В результате извозчик целых полчаса возил его от одного памятника или церкви к другому, прежде чем высадил перед гостиницей, выманив щедрые чаевые и одну из любимых сигар Фрейда.

В вестибюле к Зигмунду сразу подошел молодой румяный священник с черной шапочкой на голове (такую служители католической церкви носят вместе с рясой).

– Я полагаю, вы доктор Фрейд, – произнес он.

Ученый изумленно посмотрел на него, но поспешил снять перед ним шляпу, однако сигару продолжал держать в углу рта.

– Это я, – ответил он. – И я заказал здесь номер заранее.

– Не беспокойтесь: с дирекцией уже все улажено. Идемте, автомобиль у выхода. Его святейшество ждет вас. Вы будете жить в Ватикане; там вам, несомненно, будет удобней.

Они вместе сели на заднее сиденье автомобиля; на радиаторе, на заметном месте была указана марка машины – «Даррак». Над машиной был поднят навес из ткани, больше подходивший для лодки. Этот тент защищал их от солнца, пока шофер осторожно проезжал одну улочку за другой, сигналя на каждом углу. Они проехали мимо замка Святого Ангела. Затем последний поворот – и машина остановилась перед пропускным пунктом. Увидев флаг папы, итальянские военные тут же подняли шлагбаум.

– Мы почти на месте, – сказал священник. – С этого момента вы гость его святейшества.

Чуть позже колоннада Бернини приняла машину в свои крепкие объятия, и Фрейду показалось, что он попал в плен; это было неприятное ощущение.

Глава 3

Автомобиль резко повернул налево, въехал в одну из боковых улочек и остановился перед большими воротами, которые охраняли два швейцарских гвардейца. Когда они открывали ворота, Фрейд заметил черные повязки у них на рукавах.

– Эта дверь посвящена римским первомученикам, – сказал Фрейду его спутник. – Самым первым из них был святой Стефан, но в число главных среди них входит и епископ Бонифаций, апостол Германии.

– Я австриец, падре, – ответил Фрейд, глядя перед собой.

– Я еще не имею права называться «падре», – заметил его спутник. – Я еще только послушник, и вы можете называть меня просто Анджело. Фамилия моя Ронкалли, и мне выпало счастье пользоваться доверием святого отца. Что касается Бонифация, тут вы правы, и я прошу у вас прощения. Но иногда все, что находится вне этих стен, кажется мне таким туманным и запутанным.

Они проехали вдоль стен одной часовни, затем другой и обогнули заднюю стену огромной базилики Святого Петра. Фрейд крепко держался за подлокотники сиденья, но, когда пепел сигары упал ему на брюки, он быстро стряхнул этот пепел, хотя при этом одну секунду рисковал выпасть из машины. Шофер как будто нарочно сбивал его с толку – ехал зигзагами между кустами, деревьями, фонтанами и другими часовнями, и наконец оказался у боковой стены Ватиканского дворца, в районе Музеев, со стороны, противоположной той, откуда въехал. Они проехали в ворота, повернули влево и въехали в сад, а затем сделали последний поворот и увидели перед собой Ватиканский дворец.

– Осторожно, – сказал Анджело Ронкалли и вытянул правую руку на уровне груди Фрейда за мгновение до того, как шофер развернул машину и резко затормозил на мелком гравии. – Мы приехали. Наш верный Август покажет вам ваше помещение, которое, я надеюсь, вам понравится. А я пойду предупредить его святейшество.

Молодой послушник одернул на себе рясу и умчался прочь через тот вход, который выглядел как главный.

Август, должно быть, дал обет молчания: взяв у Фрейда чемодан, он только жестом попросил ученого войти в боковую дверь. И сам прошел в нее первым. За дверью начиналась узкая лестница. Поднявшись на два марша (чем дальше, тем полней была тишина), они вышли в коридор, в обеих стенах которого были двухстворчатые двери из темного дерева. Август открыл одну из них, шагнул внутрь, сделал Фрейду знак войти, вернулся в коридор и закрыл дверь за собой. Гость остался один.

Фрейд поднял взгляд к потолку, до которого было самое меньшее пять метров. Потолок поддерживали мощные деревянные балки, выделявшиеся на фоне белой штукатурки. Затем он огляделся. Если сравнить с одноместным номером, который он заказал в «Квиринале», здесь ему точно не будет тесно. Здесь стояли двуспальная кровать, софа, два кресла, шкаф и письменный стол с креслом в углу у окна, однако комната была так велика, что казалась пустой.

Он положил чемодан на кровать и распахнул створки окна. Комнату наполнила смесь смолистых запахов, прилетевших снизу, из садов. Чтобы их заглушить, Фрейд вынул из кармана пиджака последнюю из маленьких дорогих сигар «Лилипутано» и зажег ее. Завтра он спросит у Анджело Ронкалли, где поблизости есть табачный магазин с хорошим ассортиментом.

Он уже закрывал окно, когда над древней сосной закружилась стая скворцов: солнце опускалось к горизонту, и на ветвях собралось больше насекомых, которые привлекли птиц. Скворцы то плотно сбивались, то разлетались в стороны, и стая принимала самые разные очертания, но вела себя как одно целое. Странно, но то же самое происходило в снах: в сновидении одиночные детали, даже если они на первый взгляд далеки одна от другой, все же являются частями одной конструкции. Какая это была конструкция, иногда приходилось узнавать с нуля. Так, например, происходит с его кровосмесительным сном: даже после долгого пути в поезде он до сих пор не сумел удовлетворительно разобрать этот сон на части. Стая летала словно нарочно для того, чтобы напомнить ему об этом промахе.

Фрейд слишком устал, чтобы продолжить этот анализ, и поспешил принять горячую ванну, а перед этим высоко оценил присутствие биде в просторном туалете. Едва он успел уложить две свои сменные рубашки в ящик шкафа, как раздался стук в дверь: пришел Анджело Ронкалли. Послушник приветливо поздоровался с гостем и сказал:

– Надеюсь, что комната вам понравилась, доктор Фрейд. Его святейшество очень желает этого.

– Поблагодари его от меня. Да, это прекрасное помещение. Однако я хотел бы попросить понтифика…

– Вы сможете сделать это сами: я пришел с приятным поручением пригласить вас отужинать вместе с ним, если вы не слишком устали. Я приду за вами через полчаса.

Немного позже, идя вслед за послушником, Фрейд заметил, что тонзура у того не подходит к форме головы. Такая тонзура хорошо смотрелась бы на круглом черепе, но на квадратном выглядела как способ скрыть начинающееся облысение. Этот юноша с мясистыми губами и розовой кожей, на которой были пятна пурпурного цвета, согласно учению Чезаре Ломброзо, должен был бы обладать ярко выраженной чувственностью и иметь склонность к преступному поведению на сексуальной основе. Однако Фрейд предположил, что анализ снов Анджело укажет на простую и спокойную душу: это было видно по походке – прямой, но без высокомерия. Однако его позвали, точнее, вызвали сюда не для того, чтобы подвергнуть психоанализу Ронкалли.

Снова, и сильно, вспыхнуло любопытство: ему хотелось узнать настоящую причину вызова. Приглашение было сделано в очень общих выражениях. Вначале он думал, что ему, вероятнее всего, предлагают принять кафедру или, может быть, только читать монографический курс в Папском Григорианском университете, который папа недавно снова сделал модным. Фрейд был бы не против этого, особенно потому, что кафедра в Венском университете, полученная в прошлом году, не была оплачена. Но это предположение сталкивалось с непреодолимым препятствием: он еврей, и папа, конечно, знает об этом. Однако в Ватикане шла борьба между «немецкой» и «французской» партиями, и потому ради политического равновесия могли выбрать его, медика-австрийца, несмотря на неудобную национальность. Что ж, скоро он узнает правду.

Анджело Ронкалли поднялся по четырем большим лестничным маршам, а Фрейд шагал за ним. Послушник остановился перед большой дверью, украшенной изображениями сцен из Ветхого Завета. Затем он, сложив вместе ладони, обратился к доктору Фрейду:

– Вот мы и на месте. Извините, но у меня есть к вам просьба: поскольку его святейшество довольно слаб здоровьем, было бы неуместно курить в его присутствии.

Фрейд вздохнул и напрасно поискал взглядом пепельницу, в которой мог бы потушить сигару.

– Дайте ее мне, – предложил Ронкалли.

В первый момент Фрейд колебался, но потом бережно вложил тонкую «Трабукко» в правую руку послушника, надеясь, что она не пропадет полностью. Судя по тому, как Ронкалли посмотрел на сигару, понюхал ее и улыбнулся, надежда почти обязательно должна была сбыться.

Обе створки двери одновременно открылись, и лакей в зеленой с золотом ливрее отступил в сторону, пропуская «доктора Зигмунда Фрейда»: так доложили об ученом.

Лев Тринадцатый сидел в углу, положив тонкие руки на покрытый белой скатертью стол. Увидев входящего гостя, папа подозвал его к себе движением ладони, как ребенка. Фрейд мысленно выругал себя за то, что не подумал заранее, как гостю-еврею подобает приветствовать папу перед частной беседой. Целовать перстень не следует: это может показаться лестью, а просто пожать его святейшеству руку будет грубостью. Ученый слегка поклонился, сопроводив поклон улыбкой – не слишком открытой, выражающей почтительное уважение, и одновременно в разумной степени приветливой.

Оказавшись рядом с папой, он даже не думал о том, чтобы преклонить колени. Но если папа подставит ему для поцелуя свой перстень, уклониться будет трудно. Фрейд даже не знал, как уместнее поступить в этом случае – притвориться, что не заметил, или поднести папскую руку к губам, но на расстоянии. Однако, когда он подошел к столу, папа сам нашел выход из неудобного положения – сжал его ладонь обеими своими и встряхнул.

– Ох! Доктор Фрейд, вы не представляете, как я счастлив познакомиться с вами!

Это удивительно: такой мужественный голос у человека, которому больше девяноста лет, лицо исхудалое, и на тонких губах – легкая ироничная улыбка. Очевидно, голосовые связки еще не опозорила старость, которая высушила тело до юношеской худобы. С годами, утратив либидо, мужские и женские тела становятся похожими, даже если в прошлом их сексуальные признаки были ярко выражены.

Однако глаза двигались быстро; это признак быстроты ума и не угасшего боевого духа.

– Для меня это честь, – ответил Фрейд, а камердинер в зеленой ливрее в это время подталкивал к нему сзади стул, почти принуждая сесть.

– Я не знаю ваших вкусов и совершенно не хочу принуждать вас есть то, что положено есть мне – куриный бульон и два кусочка курятины. Что поделаешь: врачи должны притворяться, что заботятся о моем здоровье в то короткое время, которое мне осталось, – сказал папа, еле слышно засмеялся и положил свою правую ладонь на ладонь ученого. – Думаю, что полезные для здоровья итальянские макароны с помидорами всегда приятны. На второе будут поданы, в знак уважения к вашей родине, котлеты по-венски, поджаренные на масле из наших умбрийских оливок, а гарниром к ним станет салат из овощей с наших огородов. Ах да, это раньше они были нашими, а теперь они савойские. – Папа вздохнул. – Я полагаю, вы почувствуете разницу.

Обед прошел в молчании; одной из причин было то, что папа ел с удовольствием и торопливо, что заставило Фрейда поступать так же. Время от времени Лев Тринадцатый поднимал взгляд и указывал ножом на одно из блюд своего гостя, словно торопил его.

Когда папа встал из-за стола, Фрейд последовал его примеру, но тот поднял руку, опираясь другой на трость, и сказал:

– Я пойду посижу на диване в соседней комнате: нужно прочесть пару писем. А для вас это подходящее время, чтобы выкурить одну из ваших сигар. Но, – он наставительно поднял палец, – не заставляйте меня ждать слишком долго.

На этот раз Фрейд поклонился ему с искренним уважением. Папа, который понимает потребности курильщика, не только заслуживает всего уважения, которым пользуется, но и достоин быть пастырем такого огромного множества душ.

Когда белая одежда исчезла за дверью, камердинер открыл окно. Фрейд оперся о балюстраду и позволил своему взгляду блуждать по цепочке умело расставленных фонарей, которые освещали профиль замка Святого Ангела и порой отражались блестящими пятнами в спокойной воде протекавшего внизу Тибра.

Нежный запах сигары «Рейна Кубана» распространялся по его нёбу, сочетаясь с оставшимся на языке вкусом крепкого вина «Бароло Фалетти». О «Бароло» Лев Тринадцатый недавно пошутил, что это папа среди вин, то есть выше, чем даже король вин. Приятная борьба между удовольствием докурить сигару и любопытством, манившим поговорить с папой, была короткой. Гильотина для разрезания сигар сделала свое дело; Фрейд положил в кармашек едва ли не половину «Рейны», затем принюхался к своему дыханию и кивнул камердинеру, давая понять, что готов встретиться с папой.

Глава 4

Лев Тринадцатый сидел на позолоченном диване стиля рококо, имевшем удобную для ведения беседы форму фасолины. В ответ на приглашение садиться Фрейд улыбнулся и сел на предназначенное для этого место дивана. Папа молчал; а сам он не должен был начинать разговор – в этом жена Марта полностью согласилась бы с ним. Он пожалел, что должен был погасить «Рейну Кубану», запах которой теперь доносился до него из кармашка и был тяжелым испытанием для его силы воли, а еще более тяжелым – для его хорошего воспитания. Может быть, взять сигару в зубы, но не зажигать? Тогда рот будет чем-то занят.

– Понравился ли вам ужин?

Голос с едва заметными баритональными нотами по-прежнему не гармонировал с внешностью папы, но это был истинно папский голос.

– Спасибо, ваше святейшество, он был великолепным.

Прошло несколько бесконечных минут, прежде чем хозяин дома снова обратился к гостю. Фрейд к этому времени уже знал все особенности пола вокруг себя.

– Что вы скажете о римском климате?

– Очаровательный! – было первое слово, которое вырвалось у Фрейда. Возможно, его ум блуждал где-то еще. – Не жаркий и не холодный, просто идеальный, – поправил он себя.

Ему захотелось выяснить по часам, сколько еще времени пройдет до последнего бесполезного вопроса о погоде, климате или обычаях и привычках римлян.

Папа долго вздыхал, а потом произнес:

– Вы очень хорошо говорите по-итальянски, но я знаю, что вы хорошо знаете также английский и французский языки.

– Очень любезно с вашей стороны, – обращение «вы» показалось Фрейду более уместным. – Я польщен тем, что вы так хорошо осведомлены о моих скромных способностях.

Наконец-то разговор направился в сторону его способностей, правда, с очень большого расстояния.

– Однако я должен покаяться вам, – он был готов откусить себе язык за то, что произнес перед папой именно это слово; Марта обязательно упрекнула бы его за ошибку, – что недолюбливаю английский язык, который…

– Вы верите в Бога, доктор Фрейд?

Симпатия, которую Зигмунд чувствовал к этому почти древнему старцу, внезапно исчезла, раздавленная тяжестью этого вопроса. Вот он, предательский удар. Сейчас его попросят отказаться от агностицизма ради исповедания веры или, что еще хуже, обратиться в католицизм в обмен на какие-нибудь почести или вознаграждения. Об этом бы напечатали во всех газетах, и компенсация, без сомнения, могла бы его заинтересовать, но он не уступит. Это типично для века интриг и типично для пап: все они с одинаковым пренебрежением относились к достоинству своих так называемых сыновей. Теперь надежда на работу в Папском университете исчезла, а раз так, стоит еще раз подтвердить превосходство разума.

– Гепард с его острыми когтями и быстротой, кажется, создан для того, чтобы убивать газелей. – Фрейд встал, чтобы увеличить силу своих слов. – Но если взглянуть внимательнее, то и газели такие быстрые и ловкие, кажется, родились для того, чтобы гепарды умирали от голода. Поэтому я спрашиваю себя: не существуют ли два божества, враждующие одно с другим, или одно божество с наклонностями садиста, которое развлекается, играя своими созданиями? Я говорю это как нелепость, без всякого намерения богохульствовать, и отвергаю оба этих предположения. Я не уверен ни в чем, поэтому мне остается искать истину, если истина одна, в глубине моей души посредством разума.

Фрейд дал понять, что не верит в божественный план для мира, но не может высказаться яснее: это было бы невежливо. По крайней мере, он надеялся, что был понят именно так. Он снова сел на диван, но был готов встать, когда его погонят отсюда. На душе у него было тяжело от мысли, что жена всю жизнь будет попрекать его тем, что он упустил эту возможность, что он не был чуть-чуть дипломатичнее, чуть-чуть больше реалистом.

Но когда он увидел глаза папы, в них была улыбка! От изумления Фрейд качнулся назад и уперся спиной в спинку кресла. Когда потом папа быстро захлопал в ладоши как ребенок, которому показали коробку с леденцами, ученый решил, что его слова были неверно поняты. Иногда такое случалось с некоторыми его пациентами, которые хотели любой ценой слышать от других только то, что им нравится.

– Ведь именно это утверждает философ Демокрит! – воскликнул папа, и в его голосе звучало счастье. – В школе это был один из моих любимых философов, особенно потому, что он говорил: у нас нет истинного знания ни о чем, потому что истина находится в глубине. И ваш исследовательский метод, психоанализ, действует в том же направлении. Ах, дорогой доктор, вы не знаете, как вы меня осчастливили, а в это время сделать счастливым человека моего возраста непросто. Жаль, что здесь не был молодой Ронкалли. Он очень подвижный, очень верующий и, главное, честный – а этот дар встречается очень редко и в этих стенах, и не только в них. Понимаете… – Папа подошел к Зигмунду и понизил голос: – Я хочу сказать вам кое-что по секрету: Ронкалли человек, который больше беседует с Иисусом, чем с Богом. Полагаю, вы догадались, что я хочу этим сказать.

Папа поднес указательный палец к губам (тот оказался перед носом) и поднял свои худые плечи, подчеркивая секретность только что сделанного признания. Потом он продолжил:

– Для меня достаточно: я получил все подтверждения, которые хотел. И, между нами говоря, получил их не потому, что верю в непогрешимость моих решений – в отличие от моего предшественника, который даже сделал ее догматом веры. На мой взгляд, у Святого Духа есть о чем подумать и без того, чтобы наполнять собой мои бредовые мысли жалкого старика. Но перейдем к делу. Я прошу вас лишь об одном – хранить в полнейшей тайне то, что я вам скажу. К тому же этого требует и клятва Гиппократа, разве не так?

Затем папа начал рассказывать ученому о событии, которое произошло несколько недель назад в этом самом дворце. Швейцарский гвардеец убил девушку; они оба упали с третьего этажа и были найдены мертвыми. На этом месте папа замолчал, ожидая комментария от своего гостя. Но тот, несмотря на все свои усилия, не мог обнаружить в этом случае ничего общего со своей профессией.

Фрейд все же посчитал нужным изобразить на лице скорбь. Поскольку папа продолжал молчать, ученый попытался защититься: этот прием обычно заставлял собеседника высказаться яснее.

– Ваше святейшество, я хорошо понимаю, как вы смущены и расстроены; но не знаю, подхожу ли я, с моими знаниями, чтобы устранить душевную травму этого типа.

– Ох, ох! – воскликнул Лев Тринадцатый; видимо, ответ его действительно позабавил. – Не поймите меня неправильно. Я опечален тем, что случилось, но я пережил много несчастий, переживу и это. Вы нужны не мне.

– Прошу прощения, но я не понимаю, что вы имеете в виду.

– Я попробую это объяснить, а вы найдите терпение внимательно выслушать меня. Я хочу или, если вы предпочитаете, я хотел бы, чтобы вы обследовали своим аналитическим методом нескольких людей – нескольких прелатов, и это высшие прелаты. И не потому, что я считаю, будто у них психологическая травма, а потому, что хочу вытряхнуть камешек из своего башмака, то есть убедиться, что никто из них не замешан в этой истории.

Фрейд поднес к лицу обе ладони, желая почесать бороду, но внезапно убрал их: ему показалось, что он видит перед собой свою жену, которая упрекает его за этот жест, конечно, не очень уместный при римском патриархе, зато полезный, когда надо снять напряжение.

– Да, теперь я думаю, что понял, – солгал он, – но полагаю, что этим случаем должна заниматься полиция.

– Какая? – Глаза папы сузились. – Полиция Королевства Италия, которое заняло наши территории? Для них там нет ничего приятнее, чем устроить скандал, и один Бог знает, как мало он нам нужен сейчас, когда все европейские государства хватают нас за пиджак – то затем, чтобы нас поддержать, то затем, чтобы подставить нам подножку. Или наша жандармерия; она действительно находится у меня на службе, но вы же знаете, что в казарме сержанта слушаются больше, чем полковника. А я окружен офицерами и старшинами, и большинство из них думают о собственных интересах. – Лев вздохнул и, кажется, успокоился. – К тому же, если будет обнаружен человек, в какой-либо степени виновный в этом, какой смысл осуждать его? Бог сам сделает это – или простит. Изучит его душу лучше, чем может это сделать любой исповедник, и вынесет свой приговор. Нет, дорогой доктор, вы нужны мне именно как исследователь, чтобы обнаружить истину в глубине, как говорил наш древний мудрый Демокрит. Скоро будет созван новый конклав: я знаю, что вот-вот умру, хотя и чувствую себя хорошо. Не смотрите на меня так, доктор: я полностью осознаю это, и я не сошел с ума. Я уже прожил годы старости и получаю от своего тела сигналы, которых никто не знает, кроме меня. И я готов к вечному покою. Но этому покою мешало бы знание о том, что я ничего не сделал, чтобы на мое место не был избран – я не говорю «убийца», храни нас Бог от этого, но человек, который может прятать под тиарой большие рога – я понятно сказал?

Фрейд кивнул. У него пересохло в горле, и, если бы он попытался произнести хоть одно слово, оттуда вырвался бы неясный и некрасивый звук. К тому же есть время говорить и время слушать; так написано в Пятикнижии, которое в детстве он знал почти наизусть. И, в конце концов, слушать – одна из его лучших привилегий и основа его метода.

– В нашей истории было много черных душ, которые были призваны управлять Церковью и превратили ее в настоящий бордель. Это утверждал и Савонарола – святой человек, что бы о нем ни говорили. А что написал Мартин Лютер, побывав в Риме в 1510 году?

Характерная особенность стариков – задавать вопрос, чтобы самому дать ответ, даже если собеседник его знает. Фрейд знал ответ, но решил доставить удовольствие папе.

– Он написал, что, когда он здесь, в этом самом зале, заговорил о душе, люди начали смеяться! К счастью, те времена прошли, и мы не хотим, чтобы они вернулись. Разве не так, доктор?

Фрейд попытался ответить, но за время, которое прошло между мыслью и словами, папа успел вставить в беседу еще один вопрос:

– Вы замечали, что пожилые люди, как правило, часто повторяют слова «в мое время»? И указывают на то, что это время было лучше, что в нем было больше разума и честности? Так вот, – с удовольствием закончил он, – я, наоборот, считаю, что наше время – самое лучшее за двадцать веков нашей истории. И хотя я иногда по государственным причинам обязан сражаться с савойскими захватчиками, я считаю, что те, кто лишил нас светской власти, принесли только пользу нашим душам. Однако, на чем я остановился?

– Вы сказали мне, что не доверяете полиции.

– Тут дело не в доверии, а в пользе. Мне интересно не наказать предполагаемого преступника, а помешать ему взойти на престол, с которым я соединен уже целых двадцать пять лет. Это очень большой срок, и никто не стал бы держать пари на то, что он будет таким долгим. Вы знаете, что обо мне шутят: кардиналы думали, что выбрали святого отца, а выбрали Вечного?!

Лев Тринадцатый начал смеяться и кашлять одновременно; было похоже, что он не может перестать, и Фрейд даже подумал, не припадок ли это. Действительно, это было похоже на припадок: худое тело старика сотрясалось от приступов кашля, как ковер от ударов выбивалки.

Открылась дверь, и вошел Анджело Ронкалли с бокалом, наполненным водой, и бутылкой, в которой, как разглядел Фрейд, было знаменитое «Марианн» – вино с кокаином, которое он пил и сам, правда, в умеренном количестве. После первых восторгов он обратил внимание на опасность попасть в зависимость от этого напитка, который так хвалили за выдающиеся полезные свойства. Однако он был поражен тем, что на этикетке было изображено, словно обычная реклама, улыбающееся лицо самого папы.

Понтифик выпил сначала воду, потом велел наполнить бокал до половины вином, а когда это было сделано, сказал:

– Спасибо, Анджело; ты можешь уйти.

Юный Ронкалли вышел так же бесшумно и быстро, как вошел.

– Итак, – продолжил разговор Лев Тринадцатый, – вы согласны? Мне бы это доставило огромное удовольствие, и, кроме благодарности папы, вам бы выплачивали вознаграждение в размере двух тысяч лир в неделю. Жить вы стали бы здесь и имели бы экономку, которая заботилась бы обо всем, кроме, разумеется, услуг, порученных Ронкалли – единственному, кому я доверяю.

Как анализ снов иногда приводил к неожиданным открытиям, которых ни пациент, ни сам Фрейд не могли бы вообразить, так и просьба обследовать с помощью своего метода нескольких высокопоставленных прелатов разрушила все предположения Фрейда. Внезапно он представил себе, как жена Марта толкает его локтем, подсказывая: прими поручение, денег, полученных за него, семье хватит надолго. Но Фрейд, хотя предложение было лестным – и не только в смысле денег, запутался в целом клубке сомнений и недоумений. В первую очередь, он спросил себя: могут ли ассоциации идей, гипноз или анализ сновидений чем-то помочь при расследовании преступления.

Одновременно он удивлялся тому, что никогда раньше не думал о таком их применении. Ему теперь было очевидно или, по меньшей мере, ясно, что, копая в побуждениях, желаниях и ограничениях, которые человеческий ум создает в глубине своего сознания, можно выпустить наружу преступные или вредоносные склонности – или то, что противоположно им. Значит, работу психотерапевта можно считать подобной работе чиновника, который ведет расследование.

Ему случалось проверять, способен ли пациент на преступления, но не выяснять, совершил ли он уже преступление. А изучая причины более или менее патологических поступков, навязчивых идей, страхов или паранойи, расследователь, несомненно, соберет гораздо больше информации, чем при обычном допросе. Возможно, она не позволит установить чью-то невиновность или виновность, но приведет к обнаружению ряда согласованных между собой признаков, которые направят расследование в ту или иную сторону.

Правда, может пострадать его престиж профессионала, если станет известно, что уважаемый профессор Зигмунд Фрейд пренебрег пациентами и научной работой, чтобы заняться расследованием как обычный полицейский инспектор. Но от него требуют полной секретности, значит, ни одной из двух сторон не будет позволено распространять информацию о его участии.

И, вероятно, в еженедельную выплату входит и цена его молчания. Две тысячи лир – это восемь с лишним тысяч крон, его доход больше чем за три месяца; значит, будет логично послать к черту щепетильность. Однако в головоломке не хватало нескольких фрагментов, и Фрейд надеялся, что папа предоставит их ему.

– Ваше святейшество, вы позволите задать вам несколько вопросов? После этого я отброшу сомнения.

Легкий оттенок высокомерия в тоне его голоса, кажется, не заставил задуматься папу; наоборот, тот сложил ладони вместе и наклонился к нему.

– Почему именно я? – спросил Фрейд, встал и начал ходить взад-перед перед папой, словно маятник. – Вы знаете, что я еврей и что, к тому же, мои теории признаны не во всех европейских академических кругах.

– Дорогой доктор, кто вам сказал, что мнение большинства – самое разумное? Когда Иисус начал проповедовать, его осмеивали и считали сумасшедшим. Разумеется, я не сравниваю вас с Ним. – У папы вырвался смешок. – Я знаю достаточно, и знаю, что ваш метод, несмотря на свою новизну, основан на древнем опыте. Может быть, сам Бог говорит через видения и сны, которые должны быть истолкованы? Разве мы должны считать, что все святые обманывали, когда заявляли, что получали послания от Господа именно во время сна?

Папа замолчал – возможно, чтобы отдышаться; а Фрейд удержался от ответа, что, при всей искренности различных святых Екатерин, их беседы с Господом в значительной мере были вызваны приступами истерии из-за нехватки еды, сна и секса.

– А что вы еврей и к тому же агностик, – снова заговорил понтифик, – это прекрасно. Раз вы не католик, на вас не сможет повлиять симпатия или антипатия к кому-либо из трех кардиналов, которых вы будете обследовать.

– Трех… кардиналов?

– Ах да, я еще не говорил вам об этом. Они входят в число самых способных пройти в папы на ближайшем конклаве. – Лев вздохнул. – И они были во дворце, когда произошел тот случай. Первый – Мариано Рамполла дель Тиндаро, Государственный секретарь. Второй – Луиджи Орелья ди Санто-Стефано, декан коллегии кардиналов и камерлинг; фактически это он, как только я умру, станет выполнять мои обязанности, пока не появится новый папа. И, наконец, мой комнатный адъютант, молодой Хоакин де Молина-и-Ортега. Он лишь архиепископ, но я уже присвоил ему секретным решением сан кардинала. И он знает о своем новом сане: это говорю вам я. Де Молина руководит моими тайными подметалами.

Слова «подметать» и «трахать» (в сексуальном смысле) в итальянском языке так похожи, что Фрейд, услышав конец фразы, сощурил глаза и попытался подавить начинавшийся приступ кашля. Но говорить и глотать одновременно неудобно.

– Как… вы сказали, ваше святейшество? – произнес он наконец.

– Ох, Святые Небеса! Верно сказано, что лукавы глаза смотрящего и уши слушающего! Я имею в виду уборщиков, которые подметают в моих комнатах. Вы узнаете их по фиолетовым ливреям с черной каймой.

Договорив эту фразу, папа опустил взгляд, и Фрейд принялся извиняться, но увидел, как тонкие губы Льва Тринадцатого изогнулись в улыбке. «Ах, хитрый бес на папском престоле! Нарочно сказал двусмысленность, чтобы подразнить меня!» – подумал Зигмунд.

– У меня есть еще одно, последнее возражение. – Фрейд сел, и лицо папы стало серьезным. – Мой анализ предполагает сотрудничество пациента, и я задаю себе вопрос: отдадут ли их высокопреосвященства себя в мое распоряжение и предупредили их уже или нет, что это нужно? Кроме того, мне бы хотелось знать, известно ли им о подлинной причине обследования. Если они и согласны, то, вероятно, станут задавать мне много вопросов.

– Евангелист Матфей сказал: да будет слово ваше да, да; нет, нет, а что сверх этого, то от лукавого, – начал свой ответ папа. – Поэтому я отвечаю «да» на первый вопрос и «нет» на второй. Но к первому ответу хочу добавить, что, по милости Бога, повиновение еще остается добродетелью. Что касается второго, я верю, что вы сумеете убедить их, что обследование будет полезно и правильно, например, для их умственного здоровья в этот переходный период – я имею в виду свой близкий конец, а не только политическую ситуацию. Вашу способность убеждать тоже можно было бы включить в число добродетелей.

Папа и Фрейд обменялись взглядами и улыбнулись друг другу. Ученый кивнул, и решение было принято. Кроме вознаграждения, он может получить во время этого расследования опыт, который будет драгоценным, хотя и останется заперт в его сознании.

Фрейд совершенно неожиданно для себя поцеловал папский перстень, и во время поцелуя ученому казалось, что он – английский следователь, принимающий поручение архиепископа Кентерберийского. Совсем как Шерлок Холмс, чья дедуктивная логика, казалось, не имела соперников. Фрейду было бы очень приятно быть похожим на него – разумеется, не в ненависти к женщинам: она была порождена скрытым гомосексуализмом, а его следов Фрейд, к своему величайшему облегчению, пока в себе не обнаружил.

Глава 5

На следующее утро Фрейд, едва проснувшись, попытался схватить умом нити своего последнего за ночь сна, пока тот не исчез при появлении первых мыслей. Достаточно поймать одну нить: остальные потянутся за ней, они связаны между собой, и их соединяет в цепочку логика, а не память. Это было как ловить сардины руками: он словно видел, как этот косяк плавает в воде, кружится вихрем вокруг его ума; он должен быть внимательным, не напрягаться, но при этом сосредоточиться, чтобы неверная мысль не спугнула их.

Ему показалось, что он поймал одну рыбу, когда раздался стук в дверь. Как будто к косяку сардин подплыла акула и разогнала их. Фрейд открыл глаза. Белая льняная простыня образовала две покрытых снегом парных горы над большими пальцами ног, и Фрейд гневно пошевелил ступнями, чтобы вызвать лавину. Он услышал новый стук, и воспоминание о снах исчезло. Посмотрел на часы – они показывали восемь.

– Кто там?! – недовольно крикнул он.

– Я ваша горничная, доктор Фрейд; часы пробили восемь.

Он никому не приказывал себя разбудить, но если это самый худший из ватиканских обычаев, он к этому привыкнет, пусть даже с трудом.

– Входите, дверь открыта! – сказал он уже вежливее.

В полуоткрытую дверь он увидел голубой чепец, который сместился направо, потом налево и затем исчез. Через несколько мгновений в комнату вплыл поднос, который несла женщина в чепце. Фрейд мог видеть только ее одежду – платье, тоже голубое, и поверх него белый фартук. Общее впечатление было такое, словно он находился под опекой Красного Креста. Когда женщина повернулась, он, кроме пряди черных волос, выбившейся из-под чепца, заметил отсутствие эмблемы на нагруднике, который был украшен только золотым распятием.

– Добрый день, доктор Фрейд. Хорошо ли вы спали?

– Да, дорогая синьора, до тех пор, пока вы меня не разбудили.

Она поставила поднос на письменный стол, и чуть позже в его ноздри проник запах кофе – такой резкий, что желудок возмутился. Чтобы его успокоить, Фрейд взял с прикроватного столика и зажег половину «Трабукко» и внезапно сделал большую затяжку еще до того, как спичка погасла.

– Ох этот дым! – сказала женщина, по-прежнему стоявшая к нему спиной. – Если бы Бог хотел, чтобы люди курили, он бы сделал человека из огня. И я не синьора, а Мария.

– Прошу прощения, сестра Мария, – ответил Фрейд сквозь сжатые зубы, – однако курение – единственный порок, который я себе позволяю, и отказаться от него мне было бы слишком тяжело.

Женщина повернулась к нему, уперлась руками в бока и от души рассмеялась.

– Дорогой доктор, вы можете курить сколько хотите. Извините меня за мою искренность: иногда я не умею держать язык за зубами. Но вы снова ошиблись. Я не сестра, а даже мать, но в прямом смысле этого слова: я не монахиня, и у меня есть дочь. Я католичка и покинута мужем, да сохранит его Бог, где бы он ни был. И я ваша горничная до тех пор, пока имею поручение ею быть.

Легкие удары в дверь избавили Фрейда от необходимости ответить Марии, и в комнату вошел, не дожидаясь приглашения, Анджело Ронкалли. Фрейд понял, что должен будет на все время своего пребывания в Риме забыть об австрийской сдержанности. Здесь все входят и выходят свободно. Он должен больше помнить не о том, что он находится внутри стен Ватикана, а о том, что находится в Риме. Пока Анджело (который, как оказалось, был дьяконом) передавал ему пожелание доброго дня от святого отца, Фрейд краем глаза увидел, что Мария вышла, и решил, что теперь вполне может встать с постели. Уже после первых фраз, которыми обменялся с Ронкалли, он понял, что тот все знает о его задании.

– Первая встреча назначена на пятнадцать часов; это будет беседа с достопочтеннейшим архиепископом, монсеньором Хоакином де Молина-и-Ортега. У меня с собой доклад о нем, который я оставляю на письменном столе. В соседней комнате я приготовил вам кабинет, где вы примете их высокопреосвященств. Если захотите сделать какие-либо изменения, звоните в этот колокольчик, – Ронкалли указал на тяжелую бархатную тесьму, свисавшую с потолка, – он напрямую соединен с моей комнатой. Если сегодня утром вам будет угодно куда-нибудь выехать, к вашим услугам Август с автомобилем и пропуском, который, к сожалению, необходим, чтобы свободно выезжать отсюда в Королевство Италия и въезжать сюда из него. Есть ли у вас какие-нибудь просьбы? Прошу вас, выскажите их без всякого стеснения.

У Фрейда было не меньше ста просьб, но он попросил только разрешения отправить доктору Адлеру телеграмму о том, что он пробудет в Риме дольше, чем планировал. Ронкалли записал под его диктовку текст телеграммы, повернулся на каблуках и ушел. Фрейд наконец остался один. В телеграмме он попросил своего коллегу, чтобы тот срочно прислал ему его полиграф, который на этом этапе работы мог оказаться очень полезен. Это простое маленькое устройство улавливало разницу в ритме сердцебиения и могло записать удары сердца на листе бумаги. Во многих случаях оно оказывалось очень эффективным для выявления лжи и страхов.

Фрейд разработал особый подход: сначала он давал пациенту успокоиться с помощью ряда безобидных вопросов, а потом начинал спрашивать о его привычках и воспоминаниях и, наконец, бросал ему простые слова, на которые тот должен был отвечать, не думая, первое, что приходило на ум. Истина поднималась из глубин подсознания, и, если рациональное сознание пыталось подавить эту освобождающую силу, два порыва вступали в конфликт, и сердцебиение ускорялось. Это просто.

В первый раз, когда Фрейд увидел, как это устройство работает, он пожалел, что не изобрел его сам. Его единственной собственной заслугой было легкое изменение метода применения, который разработали Моссо и Ломброзо. Эти итальянцы всегда лезут ему под ноги! Но в науке они оказались гениальными предшественниками. Полиграф не стал решающим инструментом метода психоанализа, но часто поставлял для него интересные улики. А эрудит Шерлок Холмс говорил: одна улика – это улика, две улики – подозрение, три улики – доказательство.

Когда стало возможно, то есть в течение следующего часа, он позвонил своей жене Марте и сказал, что живет как в осаде и что его решение задержаться в Риме в немалой степени зависело от экономических причин. Единственным словом любви, которое он сумел передать через ватиканского почтового служащего, было общее «целую» для нее и их шести детей. Маловато: он ведь знал, как важно для них всех его присутствие рядом. По крайней мере, надеялся, что важно.

Рано или поздно он должен был столкнуться, по крайней мере в своем сознании, именно с этой своей неспособностью передать Марте любовь или нехваткой у себя воли для этого. По-своему он любил Марту, и в этом не было никакого сомнения: она была матерью его детей, и Зигмунд был уверен, что он действительно их отец – уверен не только потому, что дети внешне похожи на него. Ему еще не была ясна причина, по которой он с некоторых пор держался от нее на расстоянии. И (это он часто повторял), к сожалению, никакой доктор Фрейд не мог помочь ему избавиться от этого психологического блока. Он даже не мог использовать как примеры похожие случаи, потому что каждый человек индивидуален и нет массового психоанализа.

В тех редких случаях (их становилось все меньше), когда занимался любовью с Мартой, он после этого, уходя, чувствовал не то стыд, не то вину перед ней. Вместо того чтобы издать боевой клич мужчины, овладевшего женщиной, он убегал как самец-паук вида «черная вдова», который боится, что самка победит его и съест. Вероятнее всего, он каким-то образом до сих пор страдает от Эдипова комплекса, который на этот раз спроецирован на Марту и заставляет его идентифицировать жену с собственной матерью.

А может быть, все проще: удовлетворительные сексуальные отношения в супружеской жизни могут продолжаться лишь несколько лет, из которых надо к тому же вычесть перерывы, необходимые из-за слабого здоровья жены. В конечном счете брак, возможно, всего лишь общественный договор, назначение которого – обуздывать сексуальный инстинкт и не допускать, в отличие от животных, конфликтов между доминирующими самцами. Ему надо бы хорошо обдумать эту мысль, а потом перенести ее на свою собственную жизнь: самоанализ – одна из обязанностей психотерапевта. Он сделает это, когда вернется в строгую Вену, а теперь он в солнечном Риме.

Войдя в соседнюю комнату, он поразился тому, с какой точностью в ней было создано подобие его кабинета. На полу, по всей ее длине, лежал мягкий персидский ковер. Вплотную к одной из стен стояла прочная кушетка, на ней лежали в мнимом беспорядке несколько подушек. Кресло, предназначенное ему самому, тоже стояло вплотную к стене, чтобы тот, кто лежит на кушетке, не мог видеть его, а только слышал его голос. Все как в его процедурном кабинете. Это невероятно!

Правда, говорят, что Ватикан использует целый ряд тайных агентов, которых невозможно заподозрить, и что его полиция – лучшая в мире, эффективнее даже российской «охранки». Однако Фрейду показалось по меньшей мере странным, что эти агенты заходили именно к нему в Вене и заинтересовались как раз кабинетом настолько, что смогли воспроизвести обстановку во всех подробностях перед приходом хозяина. Но в глубине души он был этим горд.

В машине, которую вел Август, Фрейд обращался к шоферу лишь для того, чтобы дать ему указание, потому что не хотел вынуждать его нарушить предполагаемый обет молчания. Свою первую в Риме остановку Зигмунд сделал в табачной лавке рядом с изумительным фонтаном Тритона, совершенно не похожим на свою грубую копию в Нюрнберге. Он остановился на минуту и залюбовался этой красотой. До семнадцатого века вся Европа копировала Италию, а потом оружие оборвало цветение искусства.

В этом магазине, пропитанном запахами табака, он поворачивался во все стороны, как ребенок среди игрушек. В свои сорок семь лет он впервые не чувствовал себя виноватым оттого, что потратил больше восьмидесяти лир на сигары, которыми здесь запасся, и еще почти десять лир на шкатулку из ливанского кедра для их хранения. В автомобиле он подавил в себе желание зажечь ароматную сигару «Монтеррей» и положил в кармашек пиджака крепкую «Санта Клару» – сигару из листьев мексиканского табака, предназначенную для курения после еды.

День был жаркий, поэтому на улице Скрофа он велел остановить автомобиль около маленького фонтана и умылся. Фонтан своей формой напомнил Фрейду римский саркофаг; возможно, в прошлом он и был саркофагом.

Он не осмелился пригласить на обед Августа, который за все время поездки ни разу не открыл рот, а вместо этого назначил ему встречу через час. Этого времени должно было хватить на то, чтобы немного пройтись по этой старинной римской улице и остановиться под навесом траттории. Послушавшись хозяина, Фрейд заказал короткие макароны ригатони с пряностями, колбасой и овечьим сыром и еще порцию рагу из бычьего хвоста в соусе по-римски, в которое добавил хорошую дозу черного перца. Все это он запил легким прохладным вином – возможно, слишком нежным для его нёба курильщика.

В два тридцать его кабинет уже пропитался дымом нежной сигары «Фонсека»: ее запах, смутно напоминавший запах меда, Фрейд посчитал наименее агрессивным для первого собеседования.

Как только началось переваривание обеда, в уме Зигмунда возник призрак неудачи, и ученый покрылся потом, хотя не двигался с места. Он изобрел психоанализ точно не для расследования преступлений, и секретность порученной работы спасет его от критики и насмешек; но в случае неудачи пострадает его гордость и, возможно, ослабнет его уважение к себе. Ему даже было бы неприятно разочаровать этого симпатичного худенького человека – папу, который, кажется, похож на горностая. У этого зверька шерсть мягкая и меняет цвет в зависимости от времени года, взгляд подвижный и быстрый; горностай прекрасно приспосабливается к окружающему миру, но своим укусом может мгновенно убить животное, которое в три раза крупнее, чем он.

Фрейд даже был убежден, что кардиналы, хотя и обязаны подчиниться святому отцу, все же вряд ли позволят ему свободно бродить по извилинам своей психики, которая проявляется в снах. Они, по меньшей мере, будут осторожны, если не станут лгать. А поскольку они привыкли к типичной для священников лжи, полиграф, возможно, не только окажется бесполезным, но и навредит делу.

Стрелки висевших на стене часов с маятником показывали без двух минут три, и Фрейд в последний раз окинул кабинет взглядом. Его озарила внезапная догадка: пусть кардинал сначала сможет сесть, а потом, если будет нужно, ляжет. Фрейд переставил два кресла так, что они оказались перед кушеткой. Такой подход, более деликатный и дипломатичный, может дать лучшие результаты. Зигмунд не волновался так сильно с тех пор, как сдавал дипломный экзамен.

Дверь открылась без стука, и Анджело Ронкалли, склонив голову, произнес имя Хоакина де Молины-и-Ортеги с обычными титулами впереди. Фрейд уже прочитал в докладе, что тот молод, но был поражен его внешностью: де Молина выглядел почти мальчиком, если не считать начинающейся лысины. Ни одной морщины на лице, и под глазами нет тех темных кругов, которые он иногда замечал у своих студентов. Эти круги были следами ночной учебы, а не сексуальных причуд – в крайнем случае, мастурбации.

– Ваше высокопреосвященство, для меня удовольствие познакомиться с вами, – сказал он, протягивая де Молине руку.

Он тут же понял, что назвал своего посетителя титулом, на который тот не имел права. И понадеялся, что де Молина-и-Ортега не знает, что ему известно о тайном папском указе. Прелат сдвинул назад пелерину, крепко пожал Фрейду руку и задержал его ладонь в своей чуть дольше, чем следовало.

– Надеюсь, что и я смогу сказать то же самое в конце этого сеанса, – произнес де Молина, оглядываясь, – хотя это не повлияет на мое повиновение святому отцу.

– На это надеюсь и я, – ответил Фрейд.

Он приготовился предложить посетителю сесть в кресло, но увидел, что тот закрыл глаза и зашевелил губами, беззвучно произнося молитву. Фрейд дал ему закончить.

– Я всегда молюсь перед любым новым делом, – сказал де Молина-и-Ортега. – Например, перед тем, как пробую фрукт из нового урожая – первый абрикос или первую вишню; они появляются в месяце Мадонны, и я вполголоса произношу молитву в ее честь. Теперь я готов. Как для вас лучше – чтобы я сел в кресло или лег на кушетку?

«Сражения начались, – подумал Фрейд. – Мне нужно было помнить, что командую здесь я, и не допускать классической ошибки – не позволять, чтобы пациент ставил мне свои условия. Будет совсем не просто вызвать у него позитивный перенос на меня, чтобы он почувствовал полнейшее ко мне доверие. Это не обычный клиент, который пришел, чтобы я помог ему справиться с его неврозами, а только человек, который осознает, что обязан повиноваться. Кроме того, он – животное, которое находится на своей территории, а я конкурент или даже охотник, от которого надо держаться подальше».

– Располагайтесь там, где вам удобнее, – ответил он.

Де Молина-и-Ортега лег на кушетку и сложил руки на груди; было похоже, что он знал, как происходят сеансы психоанализа. Расслабленность этой позы, кажется, даже указывала на то, что он уже подвергался этой процедуре. Судя по тому, что Фрейд прочитал в досье, кардинал, несмотря на свою молодость, объехал полмира и вполне мог встретиться с каким-то его подражателем. Фрейду осталось только сесть в кресло возле стены. Отсюда он видел только лежащее тело, на котором выделялись блестящие черные ботинки с золотыми пряжками, и красные носки. Он кашлянул, прочищая горло, и положил горящую сигару в пепельницу на ножке, кем-то заботливо поставленную здесь утром.

Глава 6

– Прежде всего, благодарю вас за то, что пришли, и хочу заверить, что все сказанное и записанное во время этих сеансов, является профессиональной тайной.

Вторая фраза была частью обрядовой формулы. Помимо положенного уведомления о секретности, она успокаивала пациента и настраивала его душу на более мирный лад. Однако, закончив ее произносить, ученый сразу же понял, что не сможет сдержать обязательство: для папы тайны не будет. И, осознавая это, увидел, что грудь де Молины-и-Ортеги слегка вздрагивала, словно тот смеялся. Однако в этом ученый не мог быть уверен: со своего наблюдательного пункта он не видел лицо.

– Доктор Фрейд, – раздался спокойный голос де Молины; он звучал как «Аве Мария» Шуберта. – Я боюсь лишь Божьего суда. И думаю об этом потому, что Бог – моя совесть, место, где постоянно спорят Добро и Зло. Я не пассивно доверяю Его воле, а беседую с Ним смиренно, как ученик, который спрашивает и отвечает, когда спрашивают его. Но я полагаю, что вы хотите узнать у меня совсем другое. Вас интересуют сны, верно?

Фрейд позволил ему продолжать, не ответив на вопрос ни утвердительно, ни отрицательно. Важно было, чтобы де Молина говорил.

– Несколько недель назад, – начал де Молина, сосредоточив взгляд в одной точке на потолке, – я видел сон. Я будто бы находился в незнакомой стране, возле моря, и был мой день рождения. Мужчина и женщина, с которыми я был знаком, но не имел с ними доверительных отношений, с трудом отвели или отнесли меня на небольшое расстояние – может быть, отнесли на руках, этого я не помню – и при этом просили меня держать глаза закрытыми. Открыв глаза, я сразу же поднял взгляд к ночному небу и увидел скопления разноцветных звезд, которые кружились, словно от ветра. Я как зачарованный смотрел на это грозное, но не пугающее зрелище. И был благодарен тем, кто привел меня сюда и позволил насладиться таким зрелищем. Потом я заметил маленькую яркую звезду, которая то появлялась из красного облака, то исчезала в нем, как терпящий бедствие корабль в волнах, и мне захотелось ее защитить.

Авторучка Фрейда, начертив последнюю запятую, замерла на месте, и ученый стал ждать возможности записать конец.

– После этого я проснулся, – закончил де Молина. – Надеюсь, доктор, что я был вам полезен.

По духу сеансов Фрейда должно было произойти в точности противоположное. Это он должен помогать тем, кого выслушивает. Чтобы подавить вздох, ученый стряхнул накопившийся пепел с сигары «Трабукко», еще горевшей в пепельнице, и сделал глубокую затяжку, чтобы набраться сил. Потом подчеркнул несколько образов, в которых посчитал нужным разобраться глубже – пару, которая вела или несла де Молину, благодарность, яркую звезду и желание защитить. Практически это был весь сон.

– Монсеньор де Молина…

– Можете называть меня Хоакин. Думаю, что при наших с вами взаимоотношениях я могу облегчить наше общение.

Вот первый признак переноса – естественная предрасположенность пациента к аналитику. Но она возникла слишком быстро, за ней может скрываться более грубая наклонность, близкая к лживости. То, что де Молина начал рассказывать сон раньше, чем его об этом попросили, может указывать на captatio benevolentiae – лицемерное старание приобрести симпатию собеседника. Если только де Молина незнаком уже с его методом; в этом случае он, возможно, хотел ему помочь пройти всегда деликатный этап сближения, преодолев расстояние между ними своим великодушием, словно прыжком.

Фрейд решил не исследовать побуждения, заставившие де Молину проявить такое доверие. Но его поведение само по себе было необычным, и Фрейд отметил его в тетради значком в углу страницы. Это могло быть проявление более или менее ярко выраженного гомосексуализма, очень распространенного среди знакомых ему священников. Или это была ловушка, цель которой – изучить его собственные реакции.

– С удовольствием, Хоакин, – ответил он.

Он специально не ответил на его вежливость тем же – не предложил называть себя по имени. То ли он не хотел, чтобы в будущем их отношения стали слишком фамильярными, то ли решил, что за поступком де Молины могла скрываться снисходительность высшего по положению к низшим, хотя тот был намного моложе его. Такая снисходительность, близкая к высокомерию, естественна для людей, привыкших к власти, – например, для некоторых аристократов и промышленников. И с ней часто сочетается злоупотребление сексом, от чего страдают служанки или работницы.

– Вы не помните, Хоакин, в течение дня, который предшествовал сну, у вас не было какой-нибудь особенной встречи с кем-либо? Или не привлекло ли ваше внимание что-то необычное?

– Что вы имеете в виду под словом «особенная», доктор Фрейд?

– Ничего исключительного, – ответил ученый. – Возможно, просто что-то, выходящее за рамки повседневной рутины.

Де Молина сделал вид, что задумался. Наконец он качнул головой и ответил:

– Такого, насколько я помню, не было; но я подумаю об этом. Желаете ли вы, чтобы я рассказал вам еще один сон?

В некоторых случаях, с некоторыми своими пациентами, Фрейд был похож на Моисея, который раздвигал воды Красного моря и доставал с морского дна самые тайные и имевшие самые прочные корни побуждения сознания. Но сейчас он чувствовал, что должен вооружиться прославленным богословами терпением библейского Иова, а к Иову он не чувствовал ни уважения, ни любви. Он был похож на того крестьянина, который, пытаясь выкопать картофелину мотыгой, каждый раз видел, как его усердный батрак с удовольствием показывает ему эту самую картофелину, которую вынул из земли голыми руками. Цель Фрейда была вытащить на поверхность подсознание, как клубень, и ему было очень неприятно видеть, что другой его опередил и сделал его старания напрасными.

– Этот сон был до предыдущего или после? – спросил он.

Он задал этот вопрос, чтобы выглядеть значительнее, чем был на самом деле. Располагать сны по времени их появления – значит идти по ложному следу, потому что сны движутся не по прямой линии, а по кругу; они становятся периодическими и продолжают повторяться согласно совершенно нелогичным схемам, пока их значение не станет ясным и не будет сублимировано.

Но эти схемы только выглядят нелогичными, просто логика снов отличается от логики бодрствования – как человеческая логика отличается от собачьей. Эту разницу он напрасно пытался объяснить своей маленькой Анне. Она сначала кричала на терьера, которого они держали дома, а потом раскаивалась в этом и баловала его. А Фрейд говорил ей тысячу раз, что так несчастный зверек попадает в конфликт и никогда не поймет, правильно поступил или неправильно.

– Извините, как вы сказали? – спросил Фрейд, который слишком погрузился в поток собственных мыслей и не расслышал ответ.

– Позже, доктор. Этот сон я видел несколько дней назад, но помню лишь несколько образов. И, правду говоря, они меня сильно смущают.

– Прошу вас, продолжайте.

– Я беседовал с папой, но постоянно называл его по его фамилии «отец Пекки», а не «ваше святейшество», как положено. Мне было неловко еще и от того, что святой отец молча смотрел на меня с ласковым упреком. Это все.

«Das ist Alles? Ach, Кошт!» – как щелчок хлыста, прозвучало в уме Фрейда. На его родном немецком языке эти слова значили: «Это все? Ну же, вперед!» Как же так – это все? В новом сне было больше материала, чем в первом, который, вероятно, был порожден внешним событием.

Настало время сделать перерыв – в том числе и потому, что Фрейд хотел сразу же приступить к анализу материала. В следующий раз он собьет с доброго архиепископа Хоакина де Молины-и-Ортеги, уже кардинала по тайному указу папы, значительную часть спеси, которую тот прикрывает преувеличенной вежливостью.

Лев Тринадцатый снял с себя наушник. Этот аппарат казался ему тяжелее, чем обиды, причиненные старостью, а куча проводов вокруг подбородка похожа на еврейскую бороду. Приставив к решетке хороший акустический рожок, он точно так же услышал бы то, что говорили один другому Фрейд и де Молина. Конечно, эта современная техника все записала, но можно ли ей доверять? Этот вопрос он часто себе задавал.

Папа сморщил нос и занялся другим предметом, причиняющим сразу удовольствие и боль: стал читать свои любимые стихи. Дон Севери, каноник собора в Перудже, сочинил еще одно стихотворение, точнее, перевел с латыни те красивые двустишия, которые сочинил в честь Целестина Пятого. К сожалению, потомки прочитают этот перевод, а не оригинал. И все станут считать, что он писал на таком устаревшем, академическом и напыщенном итальянском языке. «О, какое великодушие побудило тебя к тому – заставило снять с чела тройной венец самому! Так овладело тобой желание жить лишь Богу…» Дательный падеж здесь неверен и в грамматическом смысле, и в богословском.

Переводы всегда чем проще, тем красивее, если смысл слов ясен. Достаточно было бы сказать: «Мой Пьетро, свой венец тройной так торопился ты сложить, поскольку жаждал всей душой для одного лишь Бога жить». Ямб получился бы с небольшой примесью хорея, как у греков, и даже с рифмой. Так мало было нужно, чтобы избежать издевательства над итальянским языком.

Он отложил номер «Паезе» к другим газетам и позвонил в колокольчик. Ронкалли, увлеченно читавший какие-то строки из Песни песней за дверью папского кабинета, вошел даже раньше, чем Лев успел отдышаться после звонка.

– Ты знаешь, как идут дела у австрийского доктора?

– Ваше святейшество, об этом говорить пока рано.

– Вовсе нет! – усмехнулся Лев. – Я хотел спросить, работает ли его аппаратура. Мне еще не ясно, эти современные устройства – создания дьявола или дары Господа.

Ронкалли перекрестился.

– Вероятно, они не то и не другое – или то и другое сразу, ваше святейшество, – ответил юноша и помог папе встать с кресла. – Многое зависит от того, как их применяют. В любом случае похоже, что записи получаются.

Лев склонил голову набок и посмотрел на Анджело, который хлопотал вокруг него, поправляя на нем смятый пояс и расправляя безобразную складку на короткой атласной накидке, покрывавшей плечи папы.

– Ты знаешь, Анджело, что ты совершенно прав? Я думаю, что, если бы фонограф был изобретен две тысячи лет назад, мы бы сейчас слышали голос Иисуса Христа. Это было бы так прекрасно, но нам пришлось бы быть осторожными при переводе. Если даже священники делают ошибки в переводах с латыни, кто знает, что бы сочинили кардиналы, переводя с языка Иисуса. Хорошо; а теперь мы пройдемся по саду и помолимся.

На третьем этаже скользнула в сторону занавеска; из-за нее выглянуло длинное худое лицо кардинала Орельи ди Санто-Стефано. Прелат снял с носа пенсне и стал смотреть на Льва Тринадцатого. Папа шел неуверенной походкой, опираясь на палку. Скоро закончится долгое правление этого папы, и он, камерлинг Орелья, на короткое время станет регентом. Если все пойдет правильно, регентство будет даже слишком коротким. Чтобы вернуть папскому престолу прежнее великолепие, нужна сильная рука. Народу нужен авторитетный вождь, но еще больше ему нужен вождь властный. Нужен глава, который будет руководить народом и наставлять его, глава, которому люди будут повиноваться во всех случаях частной, общественной и политической жизни. То есть он или Рамполла.

Лев не только отжил свой век, он еще и создал немало бед. Бедой было то, что он упрямо искал компромисс с Королевством Италия, и худшей бедой было это его проклятое, то есть благословенное послание к рабочим под названием «Рерум Новарум». Оно не показало путь к соглашению между рабочими и их хозяевами, зато рано или поздно приведет католиков в объятия социализма, а от этого пострадают общественный порядок и нравственность.

Все говорят о физическом угасании папы, но не беспокоятся о том, что его ум тоже ослаб от старости. Например, эта его последняя причуда: Лев захотел, чтобы он, Рамполла и даже молодой де Молина прошли проверку у врача – еврея и атеиста, который специально приехал для этого из Вены. Зачем это нужно, знает только Лев и, может быть, Бог. Говорят, что этот метод выводит на свет причины самых глубинных страстей и этим освобождает сознание. Это нелепость. Это все равно что желание освободить зверя, укоренившегося в человеке, позволить Сатане выйти из укрытия. Эта система ставит под вопрос даже само таинство исповеди, единственное средство для подлинной свободы, которое Господь дал людям, чтобы они освобождали сознание от своих демонов.

К счастью, признаки конца теперь хорошо заметны, и Лев сам не скрывает, что торопится покинуть жизнь и тройной венец. Когда папе исполнилось девяносто лет, Орелья предложил ему использовать предоставленную каноническим правом возможность отречься от престола.

И подчеркнул, что этот поступок приравняет его к блаженному Пьетро да Морроне, папе Целестину Пятому, который остался в истории только благодаря этому яркому поступку. Однако Лев со своей обычной иронией заверил его, что, находясь в одиночестве, услышал голос Начальника – тут он указал пальцем на небо, и тот сообщил ему, что скоро призовет его для другого, гораздо более легкого дела; поэтому пусть все еще немного потерпят.

Возможно, Начальник забыл о своем обещании, ведь с тех пор прошло три года. Но теперь уже осталось недолго. А потом новый сокол прогонит прочь птиц, которые пировали за его столом, и самые молодые и честолюбивые претенденты отправятся в изгнание до тех пор, пока их перья не побелеют, как у него.

Довольный сравнением людей с птицами, которое только что придумал, кардинал Орелья открыл окно и продолжал невидимо наблюдать из него за медленно шагающим папой. Тот уже устал, хотя прошел немного – всего лишь от одной клумбы до другой, и ему помогал идти его комнатный служитель, неизвестный Ронкалли, который отличился лишь тем, что был лучшим из своего курса в папской семинарии. Надо будет найти подходящий момент и поговорить с монсеньором Сполверини, заместителем ректора: самому ректору Орелья не доверял. Пусть укоротит поводья этому скачущему в гору жеребенку и даст ему почувствовать хлыст. Пусть Ронкалли вспомнит, что смирение – добродетель, а гордыня – самый тяжкий из грехов.

Раздался резкий стук в дверь. Кардинал мгновенно закрыл окно, сделал глубокий вдох и сказал, продолжая стоять к двери спиной:

– Входите, ваше высокопреосвященство.

В комнате и в ушах Орельи загремели шаги Мариано Рамполлы дель Тиндаро, который даже летом носил тяжелые кожаные ботинки, а затем в ноздри камерлинга проник тяжелый запах свежего тюленьего жира. Он взглянул на обувь Рамполлы: она была начищена так, что отражала свет, проникавший в комнату через окно.

– Что случилось нового, госсекретарь? – спросил Орелья. – Мы объявляем войну Англии или Франции или присягаем на верность его высочеству карлику, королю Италии?

– С удовольствием вижу, декан, что вы всегда готовы шутить, – ответил Рамполла; рот его при этом кривился.

Орелья дотронулся правой ладонью до лба и закрыл глаза, изображая внезапный приступ головной боли. Такие приступы действительно у него часто случались.

– Возраст и нынешнее положение дел оставляют нам очень мало удовольствий, а юмор, который вызывает улыбку, а не смех, – одно из них. Жаль, что так мало случаев, когда мы можем позволить его себе.

В ответ раздался громкий смех.

– Ты прав, «смеха много в устах дураков». Эта латинская поговорка верна, а в наше время кое-кто слишком часто смеется, показывая, что не только слишком стар, но и глуп. Но это не мой случай. Исключение подтверждает правило. Или ты так не считаешь?

– Это не юмор, а сарказм; и будь я уверен в том, на кого ты намекнул, я бы боялся за твою душу.

– Глупости! Вспомни лучше, что на греческом языке «сарказмон» означает как раз «разрывающий плоть», терзающий ее, а наши тела уже слишком долго испытывают терзания.

Рамполла не упустил случая показать, какой он эрудит. Орелья слегка похлопал ему, чтобы завершить этот разговор, а потом искоса посмотрел на него и сказал:

– Конец наступит скоро. Я это знаю, и старик тоже это чувствует.

– Да исполнится воля Бога!

Оба несколько секунд глядели друг на друга: каждый ждал, что другой заговорит о том, из-за чего у обоих было тяжело на душе. Наконец старший по возрасту отступил перед старшим по должности. Орелья посмотрел вокруг – вероятно, чтобы убедиться, что поблизости нет даже тени его секретаря, – и заговорил первым:

– Мне не нравится открывать сейф с моими мыслями перед незнакомцем, к тому же евреем и атеистом.

– Мне тоже, – ответил Рамполла, – однако тому, кто невиновен, нечего бояться.

Орелья нахмурился и возразил:

– При всем моем уважении к вам, госсекретарь, никто не может позволить себе бросить первый камень.

В руке Рамполлы появилась овальная сигарета, и вскоре изо рта государственного секретаря вылетело облачко голубоватого и сладковатого дыма.

– Эти сигареты «Фатима» действительно пахнут Египтом. И какое хорошее имя марки для популяризации порока – святое имя дочери Магомета!

Орелья резко повернулся к госсекретарю и направил на него указательный палец.

– Не унывай, Луиджи! Ты только что сказал, что любишь шутить, и я лишь последовал твоему примеру, мой знаменитый декан.

Орелья развел руки в стороны и несколько раз кивнул. Этот жест означал скорее «сдаюсь», чем «одобряю».

– Значит, вот чем ты, видимо, заслужил свою должность секретаря. – Камерлинг немного помолчал, кусая бескровные губы, а потом договорил: – И я хорошо знаю, что в будущем тебя, возможно, ждут другие, гораздо более высокие должности.

Рамполла щелкнул языком и ответил латинской поговоркой:

– Онус эст хонос – Почет – это бремя.

Его собеседник хотел откликнуться на это подходящей латинской поговоркой, но ни одна не пришла ему на ум. Поэтому он подошел к шкафчику, в котором держал легкую наливку – свой тайный порок, – и наполнил до половины две рюмки из красного богемского стекла – одного цвета с жидкостью. Хозяин и гость сели в кожаные кресла.

– А вина «Мариани» у вас нет? – спросил Рамполла, глядя на драгоценную хрустальную рюмку, украшенную черненым серебром.

– Ты и в самом деле готовишься стать папой.

– Обожаю его – я имею в виду «Мариани». Возможно, дело в чудесной добавке – перуанском кокаине, но я никогда прежде не встречал средства, которое бы так укрепляло силы души и тела. Твоя наливка тоже хороша: она мудрая и старая, как ты. Однако – или, если тебе больше нравится, «кстати» – как обстоит дело с конклавом?

– Ходит слух про Готти. Я тайно поддерживаю его кандидатуру, но не опровергаю и не подтверждаю слух. Поэтому он выиграет первое голосование, но не получит нужного числа голосов. И, – почти печально договорил он, – его шансы на избрание сгорят.

– Я готов взять на себя этот крест. – Сказав это, Рамполла одним глотком выпил содержимое рюмки. – Если, конечно, Господь не будет слишком долго ждать, прежде чем заберет к себе душу нашего господина. Кто еще выходит на арену? И что говорит Лев?

Орелья жадно влил себе в рот последнюю каплю наливки.

– Де Молина-и-Ортега набирает все больше сочувствующих. Это, конечно, безумная мысль: ему только тридцать восемь лет, он ничего не знает о жизни и о том, что происходит в этих стенах. Но его толкает вверх сам Лев – говорит, что Святой Дух не имеет возраста и что благодаря молодости де Молина может обеспечить нам долгую стабильность. А обеспечивать ее де Молина умеет: он держится в стороне, но его поддерживают испанцы, с которыми ты не слишком дружил, когда был нунцием в Мадриде. Для этих идальго ты слишком суров. Еще де Молина нравится самым старым из нас: они видят в нем своего сына.

Рамполла прикусил губу и топнул ногой так, что пол задрожал.

– Стоило бы выяснить, какие у него есть слабости, – резко заявил он. – Де Молина слишком молод, чтобы понимать, что умеренность – главное правило.

– Я сейчас как раз занимаюсь этим.

– Найди его слабое место, и мы бросим его, как мышь, стае кошек. Ты когда-нибудь видел такое? Они не гонятся за мышью, они дерутся между собой.

– Но в этом случае мышонку удается сбежать, – заметил Орелья, наклонившись к собеседнику.

– Вот именно! – улыбнулся ему Рамполла. – Мы не хотим ему смерти, помилуй Бог, мы только хотим, чтобы он ушел. Пост нунция где-нибудь в Южной Америке мог бы стать для него большим шагом вверх.

– «Промовеатур ут амовеатур», что значит «повысить, чтобы удалить». До сих пор, слава Богу, это всегда работало, – сказал Орелья.

Он был доволен: наконец-то ему удалось найти подходящую латинскую фразу. В этот момент раздался колокольный звон, призывавший к вечерне. Поэтому Рамполла из рода графов дель Тиндаро обнял и поцеловал в обе щеки Орелью из рода баронов ди Санто-Стефано и вышел, ничего больше не сказав.

Оставшись один, Орелья поправил на голове красную муаровую шапочку. Рамполла уже готов надеть белую шапочку папы. Он поддержит Рамполлу, но лишь в тот момент, когда потеряет надежду надеть ее сам.

Глава 7

На столе еще дымились яичница и две сосиски с пряностями, которые симпатичная и умелая Мария велела приготовить для него, а может быть, догадалась приготовить сама. Ожидая, пока еда немного остынет и будет теплой, Фрейд подчеркнул карандашом фразу великого Гёте в романе «Родственные натуры» – одной из книг, которые привез для себя из Вены. Было что-то совершенно необыкновенное в том, что иногда люди, которые занимаются искусством мысли, начинают с положений, далеких одно от другого как звезда от звезды, а приходят к одним и тем же заключениям.

Он читал эту книгу уже третий раз, но никогда не обращал внимания на эти строки. «Человек, хвастающийся тем, что никогда не изменяет свое мнение, – это путник, который заставляет себя всегда идти по прямой, это кретин, который верит в свою неспособность ошибаться». Это гениально. Ведь человек и сам состоит из изгибов и извилин, пятен света и пятен тени. Все меняется и движется, эмоции бурлят в душе, как лава в жерле вулкана, и человек с застывшими взглядами и идеями, если предположить, что они у него есть, – не что иное, как копченая треска.

Довольный этим удачным сравнением, которое он сразу же записал на книге, Фрейд с удовольствием затянулся сигарой «Рейна Кубана», сладковатый запах которой соответствовал этому утру – уже солнечному, но не слишком жаркому: жару смягчал легкий ветерок, который дул в его комнате по милости двух открытых окон.

В прошлом месяце, читая лекцию в университете, он упомянул о трудностях, с которыми столкнулся при разработке своей теории психоанализа, и о трудном пути среди опровержений и подтверждений, идя по которому, он всегда искал научную истину. Один студент прервал его провокационным вопросом: «Не считаете ли вы, что все ответы и решения уже есть в Библии?» Он тогда ответил, что определенность – это рай для дураков, чем развеселил всю аудиторию, а потом продолжил лекцию. И практически ту же самую идею высказал Гёте. Как жаль, что Гёте родился за сто лет до него!

На лице Фрейда появилось довольное выражение, и оно еще не исчезло, когда вошла Мария, чтобы убраться в комнате.

– У вас хорошее настроение, доктор. Когда человек встает рано, то, даже если он работает, день кажется ему праздником.

– Добрый день, Мария! Спасибо за прекрасный завтрак.

– Для меня было удовольствием готовить его, доктор. Наконец-то я могу приготовить что-то нормальное. Здесь пахнет только манной крупой. Хорошая еда делает жизнь радостнее, а людей добрее. Но я, может быть, мешаю вам своей болтовней?

Зигмунд Фрейд снял очки. Он, в сущности, не привык слышать говорящую женщину, если не считать многочисленных пациенток. Его жена Марта, к счастью, не была разговорчивой, а с сестрами он уже давно порвал все отношения. С дочерями он, возможно, когда-нибудь станет говорить, но только когда они достаточно вырастут и выучат столько всего, что смогут беседовать с ним как равные. А вот со свояченицей Минной он был не прочь поговорить, но это было до того, как он стал с ней близок. После этого любовный пыл мешал им обоим разговаривать, а удовлетворив свою страсть, они часто молчали из-за какого-то неясного смущения.

– Нет, вы меня не беспокоите, я просто задумался, – ответил он.

«Почему мне захотелось говорить со служанкой?» – удивился он. Может быть, это просто способ отвлечься от забот. А время торопило его: он еще не размышлял над снами де Молины-и-Ортеги, а днем должен будет встретиться с кардиналом Орельей ди Санто-Стефано, который может быть только святым, раз у него даже в имени есть слово «санто» – святой. Однако, судя по тому, что Фрейд прочитал в тайном обзоре, который принес ему Ронкалли от имени папы, от этого кардинала пахло больше серой, чем ладаном.

Декан носил кардинальский пурпур уже сорок лет; все боялись и уважали его за глубину знаний о жизни Ватикана. Однако в сверхсекретном обзоре он был охарактеризован как вспыльчивый и деспотичный человек, коварный с немногими друзьями и решительный с многочисленными врагами, быстро принимающий решения и твердый в своих намерениях. К тому же имеющий природную предрасположенность к грусти, словно она – неизбежная часть жизни. Эта склонность была заметна по приложенной к обзору фотографии: углы губ опущены вниз. Весьма вероятно, что он один знает больше секретов, чем вся ватиканская полиция, и это дает ему тайную власть, которой он пользуется, оставаясь в тени папы. Несколько коротких замечаний позволяли предположить, что скорее Пий Девятый, а затем Лев Тринадцатый служили Орелье, чем Орелья – им. Встреча с этим человеком – серьезный вызов, и, если удастся прорвать завесу его невозмутимости, – это будет большой победой.

Мария, улыбаясь, подошла к нему, уперлась руками в бока и стала ждать. Фрейд мог прекратить это ожидание только одним способом – рассказать ей, о чем размышлял. Заставить ее ждать дольше было бы невежливо.

– Извините меня, но это было очень приятное размышление. Писатель Гёте и я согласны в том, что определенность – рай для дураков.

– Ох, это для меня слишком трудно, но… – Она дотронулась указательным пальцем до кончика своего языка, и этот жест понравился Фрейду. – Знаете, вы вполне можете быть правы. Но теперь извините меня, если я скажу, что сомнение – ад для умных.

Она улыбнулась, но молчание, наступившее после этих слов, заставило ее смутиться. Она ошиблась. Проклятый длинный язык! Она всего лишь уборщица, горничная, а он иностранный врач и гость папы. Может быть, он даже сделает так, что ее уволят за дерзость. Она расправила на себе фартук и придала лицу соответствующее выражение, чтобы исправить ошибку.

– Прошу прощения, доктор, больше я вас не побеспокою.

Фрейд поднял руку, делая ей знак остановиться, и она замолчала.

– Нет, не извиняйтесь, – серьезно сказал он. – Я даже размышлял над вашими словами. Меня поразила ассоциация между раем и адом. Как она пришла вам на ум?

– Это просто, – с облегчением ответила Мария. – Это игра, в которую иногда играют женщины, чтобы позабавиться. Она называется «перевертыши». Женщины ставят стулья в круг, одна начинает игру короткой фразой, а ее соседка справа должна сказать ей фразу из слов, противоположных ее словам. Если соседка ошибается, то платит штраф, и мы много смеемся. Вы сказали «рай для дураков», а я наоборот – «ад для умных».

Он трудился много лет, изучая механизмы ассоциации идей, с помощью ряда ключевых слов вызывая другие слова в уме пациентов, и связи между словами помогали исследовать самые темные углы их подсознания и их неврозы. Но все было не так просто: механизмы внутренней цензуры часто вынуждали человека говорить противоположное тому, что он думал. Если вместо того, чтобы тревожить пациента просьбой принять участие в медицинском эксперименте, он будет просить их играть в перевертыши, будет достаточно перевернуть ответы – и он получит результаты, не искаженные никакими преградами. А что, если…

– Доктор, вы хорошо себя чувствуете?

Фрейд очнулся от своих размышлений и взглянул на Марию – скорее задумчиво, чем удивленно. Потом энергичным движением руки он велел ей сесть у письменного стола. Его желудок отозвался на запах яиц и колбасы, но сейчас у Фрейда было на уме другое.

– В таком случае, – сказал он Марии без всякой подготовки, – если я скажу вам «вода», что вы ответите?

– Огонь!

– Ребенок.

– Старик.

– Дом.

– Земля.

– Мясо.

– Рыба.

– Секс.

– Доктор!

– Простите меня, Мария. – Фрейд притворно кашлянул. – Я не хотел быть нескромным. Это основные слова, которые являются частью моей методики. Может быть, я объясню вам это в другой раз. Очень вас благодарю. – Он взял с тарелки сосиску. – Не хочу вас больше задерживать: я думаю, у вас много дел.

Горничная встала и слегка поклонилась, а затем начала убирать постель. Она чувствовала, что вела себя как настоящая дура, и надеялась, что доктор не заметил, как она покраснела, словно послушница, которая несколько последних лет своей жизни только и делала, что перебирала чётки.

Мария отлично знала и мир, и секс, хотя теперь не имела мужа. Она в одиночку вырастила дочь. Девочке уже начинали нравиться похвалы, которые мальчишки ей кричали.

Если бы сама она в этом возрасте посмела поднять взгляд в ответ даже на самую невинную похвалу, мать дала бы ей пощечину. Но времена изменились, и Мария, которая работала каждый божий день с утра до вечера, не знала, как уберечь от греха дочь. Работала она у своей матери в винной лавке и уборщицей в Ватикане – в двух местах, где чаще всего называют имя Бога, но с разными намерениями.

Мария надеялась лишь на то, что удовлетворят ее просьбу взять дочь к себе в помощницы. Может быть, согласятся теперь: с приездом этого доктора у нее стало больше дел. Несколько лишних чентезимо им не повредят, но Мария взяла бы ее на эту службу и бесплатно, лишь бы дочь была рядом.

Горничная подошла к окну под предлогом, что должна его вымыть, открыла его, выглянула наружу и стала медленно считать до десяти. В эту игру-гадание она играла с детства, и было огромное множество вариантов игры. Если она увидит идущего по саду священника до того, как закончит считать, ее желание сбудется. Дойдя до семи, она стала считать медленнее, и на слове «девять» увидела красную шапочку. Она увидела не просто священника, а епископа. Бог услышал ее молитву: Крочифиса будет работать вместе с ней.

Когда Мария ушла, Зигмунд Фрейд только что доел свой завтрак; яичница успела остыть. В следующий раз он позаботится о том, чтобы поесть перед тем, как заговорить, или даже пригласит ее перекусить вместе с ним. Эта женщина вовсе не глупа, даже наоборот: у нее есть тот крестьянский ум, которым обладают деревенские старушки. Ему было бы приятно продолжить начатый разговор. Но, может быть, лучше его не продолжать. В его теперешнем положении легко может развиться синдром Фауста. Ах, этот благословенный Гёте! Как он умел исследовать самые скрытые тайники человеческой души! Он врач, как Фауст, а неопытная послушная Мария была бы идеальной Маргаритой, покорной исполнительницей его желаний. Жаль, что финал у Гёте трагический: оба умирают.

А теперь – конец этим нелепым фантазиям. Будь он верующим, несомненно, приписал бы их чьему-то злому влиянию, может быть, как раз козням коварного гётевского Мефистофеля. Было совершенно необходимо взяться за работу, и Фрейд обратился к записям о снах де Молины-и-Ортеги.

Второй сон, в котором тот называл святого отца его фамилией Печчи, а тот его молча упрекал. Тут все ясно как день. Де Молина-и-Ортега чувствовал себя виноватым перед папой из-за чего-то, а точнее, из-за какого-то греха. Грех по-итальянски «пеккато», и звучащая похоже фамилия Печчи явно заменяла это слово. Значит, тут было отклонение, характерное для кошмаров, которое прикрывало сознание виновности, заключенное в самом проступке. В сущности, де Молина хотел искупить свою вину, то есть получить от нее удовлетворение, что подтверждало теорию Фрейда: сон выражает потребность удовлетворить желание. Кажется, в католическом учении согрешить можно действием или бездействием. Значит, де Молина совершил какой-то греховный поступок или, что вероятнее, нарушил какой-то моральный долг.

В первом сне нужно было подробнее изучить многие элементы. Пара, которая вела или несла де Молину, – возможно, его родители. Это предположение подтверждается тем, что он подчиняется их требованию держать глаза закрытыми, показывая свое доверие к ним. Но вот движение разноцветных звезд, в том числе маленькой яркой звездочки, которая то появлялась, то исчезала, поставило Фрейда в тупик. Или речь шла просто о непогашенной лампе, тогда это материальная, физиологическая забота, и никакого значения в этом нет. Или, что вероятнее, звезда могла означать свет надежды в хаосе ночного небосвода. Тогда этот свет – прощение папы, которое бы удовлетворило желание де Молины, или прощение Бога, но Бог во снах часто появляется в виде мощного света, а не маленького мерцающего огонька.

Фрейд закрыл тетрадь с заметками и стал думать, раз за разом втягивая в себя дым сигары «Дон Педро» со вкусом ванили. Эти движения убаюкивали его своим медленным ритмом. Другая сигара «Дон Педро», с запахом коньяка, лежала в кармашке пиджака; она достойно завершит трапезу, какой бы та ни была – обильной или скудной.

Сигара еще горела, когда Фрейд почти неохотно спустился в столовую. Гибкие завитки голубоватого дыма, поднимаясь вверх, соединялись один с другим, как объединяются танцовщицы в танго, – и пересекали полосу света и мелкой пыли, образованную солнечными лучами. Фрейд, следя за ними, все выше поднимал голову, насколько позволяли шейные позвонки. Уже пару лет он каждый раз, когда шевелил шеей, слышал зловещий скрип костей, который его тревожил. И все это из-за неестественной позы, в которой он сидит в кресле, выслушивая пациентов. Однако, когда взгляд уперся в потолок, высота этой расписанной фресками поверхности вызвала у доктора приятное сокращение половых желез.

Опуская голову, Фрейд заметил своего шофера Августа, который сидел в одном из углов. Ученый поздоровался с ним движением ладони, а шофер встал и торопливо поклонился. Разговорчивым он не был, но воспитанным был. Столовая находилась на первом этаже, и через ее большие окна можно было увидеть сад. Окна были облагорожены шторами из белого льна с вышитыми фигурами персонажей Ветхого Завета – слишком много фигур. Пепельницы на столе не было, поэтому Фрейд погасил сигару о тарелку с хлебом. Монахиня средних лет, не поздоровавшись, подала ему меню, из которого он выбрал макароны с помидорами, котлеты под соусом с картофельным пюре и кварту вина «Кастелли».

Ожидая, пока принесут заказ, он открыл «Оссерваторе Романо», который принесли ему в комнату. Когда он перевернул страницу, ему на брюки упал сложенный вдвое листок бумаги. Фрейд взял эту записку в руки – и сразу нахмурился. В ней было написано:

«Я должен увидеться с вами как можно скорее. В Сикстинской капелле, как только вы закончите».

Тот, кто это написал, явно считал, что будет узнан без подписи, раз не поставил свое имя под запиской. Фрейд был больше обеспокоен, чем озадачен, но понимал, что должен ожидать этого и других подобных случаев в месте, обитатели которого почти две тысячи лет занимались только тем, что интриговали и устраивали заговоры.

Глава 8

Добраться до Сикстинской капеллы было нелегко. Зигмунд Фрейд поднимался и спускался по лестницам и несколько раз оказывался на одном и том же месте. Он бы охотно задержался в длинной галерее с огромными географическими картами и был – правда, на слишком короткое время – очарован «Афинской школой» Рафаэля в станце делла Сеньятура (комнате Подписей). Платон там поднимает палец вверх, а Аристотель опускает руку вниз: у первого – мир идей, у второго – практика жизни. Это все равно что примирить дьявола со святой водой, однако художник, кажется, справился с задачей.

К нему подошел швейцарский гвардеец и спросил по-английски, что он ищет. Фрейд ответил ему по-немецки, и швейцарец, услышав свой родной язык с мягким австрийским акцентом, провел его к заднему входу капеллы, шагая впереди доктора с короткой алебардой в руке, словно служил ему эскортом. Они шли среди суровых фигур прежних пап, которые с картин следили взглядами за проходившим мимо них врачом – евреем, атеистом и курильщиком.

Войдя в капеллу, Фрейд сразу же оказался перед гигантской фреской – «Страшным судом» Микеланджело. Она как будто сама придвинулась к нему вплотную. Когда прошел первый момент потрясения, ученый огляделся. Капелла была полна бурлящей толпой; в основном здесь были миряне-буржуа с женами, матерями и сестрами; женщины были одеты в темные длинные платья, стянутые в поясе лентами с бантами, и закрывали лица вуалями. Окинув эти темные пятна взглядом, Фрейд решил, что они плохо сочетаются с яркими красками, сияющими на всех четырех стенах и на сводчатом потолке. Здесь гораздо больше подходит его собственный костюм в колониальном стиле, хотя, возможно, костюм слишком помят.

Фрейд почувствовал, что кто-то коснулся его руки, и отдернул ее – а потом встретился взглядом с де Молиной-и-Ортегой.

Увидев ученого, тот сразу же сказал:

– Спасибо, что пришли.

Значит, записку написал он.

– Мое почтение, ваше высокопреосвященство, – ответил Фрейд, хотя помнил, что на сеансе молодой прелат просил называть его по имени.

– Прошу вас, посмотрите на центр свода, где Адам получает от Господа жизнь. – Де Молина подал доктору большой театральный бинокль. – Что вы видите?

Фрейд несколько секунд возился с настройкой и наконец навел бинокль на центральную фреску – она находилась в двадцати метрах над их головой.

– Хорошо посмотрите на то, как ведет себя Адам, – продолжал говорить де Молина-и-Ортега. – Он начинает жить, должен бы чувствовать счастье; но его лицо выражает покорность, а может быть, даже печаль.

Фрейд готов был признать, что собеседник прав. Даже поза первого человека своей расслабленностью выражала безволие. Нечто похожее он наблюдал у самых депрессивных пациентов.

– А теперь, если вам удастся, наведите бинокль на лицо Бога. Я знаю, что это кажется невероятным, но глаза нет, и лицо ничего не выражает. Микеланджело, конечно, знал, что делал, но какой вывод сделаете вы?

Ни один наблюдатель не мог бы рассмотреть эту подробность, стоя на полу, но с помощью бинокля Фрейд смог выяснить, что Де Молина был прав и на этот раз. Это очень странно. В ту эпоху великие мастера ничего не делали случайно: они должны были внимательно исполнять желания заказчика, чтобы не рисковать своей жизнью. А Микеланджело в этом случае вообще имел дело с грозным папой Юлием Вторым – фамилия которого, кажется, была делла Ровере. И писал только святые фигуры потому, что одни лишь князья Церкви имели чем заплатить за его искусство. А светские князья следовали тому же ритуалу, чтобы не навлечь на себя гнев Бога. Но когда Микеланджело ради удовольствия изображал лица простых людей, это всегда были сцены нищеты или мести, почти никогда – спасения.

Поэтому Фрейду пришла на ум догадка: Микеланджело рассчитывал, что на такой высоте никто не заметит отсутствие Божьего глаза. А ведь оно метафорически означает, что Бог не присутствует в мире. Если бы кто-нибудь хотя бы заподозрил это, великий живописец был бы повешен, несмотря на все свое мастерство.

Возвращая прелату бинокль, Фрейд помедлил несколько секунд, прежде чем ответить: нужно было вытеснить из ума эти исторические предположения и сосредоточиться на современных догадках. Просьба де Молины-и-Ортеги явно означала или душевный дискомфорт, или желание продолжить первый сеанс. Своими вопросами де Молина, несомненно, хотел сказать ему что-то, о чем раньше молчал, и от ответа зависело, закроет прелат перед ним свой внутренний мир или откроет, а открытость была необходима для успеха следующих встреч.

Конечно, это место совсем не подходило для попытки пробить окно в душу кардинала, но упустить такую возможность Фрейд тоже не мог. При этом он должен говорить авторитетно, как положено врачу. Доктор вынул из кармана часы, посмотрел на них, вздохнул и сказал:

– Я полагаю, Микеланджело хотел показать, что человек осужден на несчастья. Но, – внезапно добавил он, увидев, как радость озарила лицо де Молины, – я не думаю, что вы позвали меня сюда для того, чтобы показать детали фрески.

Кардинал приготовился ему ответить, но внезапно выражение лица де Молины изменилось. Фрейд понял: собеседник увидел кого-то у него за спиной. Чтобы не смутить де Молину, ученый подавил инстинктивное желание повернуться. А кардинал в этот момент указал ему неясным движением руки на что-то вверху, изобразил на лице улыбку, попрощался с Фрейдом и исчез за маленькой дверью слева от «Страшного суда».

Лишь тогда Фрейд повернулся, чтобы посмотреть, не наблюдает ли кто-нибудь за ним самим, но никого не заметил: ни один взгляд не был направлен на него. Охваченный любопытством и тревогой, которая была сильнее любопытства, он вышел во двор, где ему было легче ориентироваться, и направился к входу в Ватиканский дворец, потом поднялся по лестнице и заперся в своем кабинете. В его ладони возникла маленькая сигара «Трабукко», и, только сделав несколько затяжек, Фрейд осознал, что зажег ее. Курение успокаивало его и помогало думать о встрече с де Молиной.

Прелата что-то спугнуло как раз в тот момент, когда он собирался сказать ему что-то, и это было нечто важное, раз тот не смог дождаться следующего сеанса. Реакция де Молины-и-Ортеги могла означать, что тот должен был что-то скрывать и боялся быть замеченным вместе с Фрейдом, словно кто-то ждал его у входа. А может быть, именно этот кто-то должен был что-то скрывать, и де Молина боялся его реакции.

Все слишком сложно, и вообще это не его дело. Он разработал свою науку не для того, чтобы в каком-то смысле подражать Шерлоку Холмсу, творению гениального Артура Конан Дойла; он следовал только за Гёте – изучал человеческий разум. Он врач – и этим все сказано! Хватит строить заумные догадки о том, что его не касается!

Против его желания на губах появилась легкая улыбка: за две тысячи лир в неделю, даже если недель будет всего две, он – и это правда – взялся бы расследовать даже тайну Лурда и подверг бы психоанализу труп несчастной Марии-Бернарды Субиру. К тому же за эти две тысячи от него требуют даже не результатов, а только мнений.

Но, может быть, он не прав, что плохо думает о себе. Раз верно (а в этом нет никакого сомнения), что с помощью толкования снов можно выявлять скрытые желания и попытки их удовлетворить, то его метод, несомненно, помогает обнаружить вероятные преступные наклонности.

Он дождался того момента, когда приятная щекотка на языке вот-вот должна была перейти в раздражающее пощипывание, и сделал последнюю затяжку «Трабукко». Дым, столкнувшись со стеклами окна, полетел назад и обвился вокруг доктора; Зигмунд сделал вдох носом, чтобы насладиться быстро исчезающей сладостью, характерной для итальянских сигар.

Раздался второй из трех ударов колокола, возвещавших, что наступило три часа дня, когда Фрейд услышал стук в дверь своего кабинета. Вошел молодой священник с румяными щеками и уже заметным брюшком. Он приветствовал доктора легким поклоном, а затем низко – насколько позволял живот – поклонился входящему декану коллегии кардиналов. Посетитель был назван «его высокопреосвященство кардинал Луиджи Орелья ди Санто-Стефано.

Утром Фрейд думал о Мефистофеле из «Фауста» – и вот Мефистофель появился. Молодой Густав Юнг убеждал Фрейда поверить в совпадения. Если бы Зигмунд с ним согласился, это сходство показалось бы ему многозначительным и не случайным, а порожденным таинственными силами. Рано или поздно он вытряхнет из головы молодого ученого эти нелепые теории.

Но в любом случае у Орельи нос крючком, острый подбородок и губ почти нет, отчего рот похож на капкан. Достаточно надеть на голову колпак с фазаньим пером, и этот кардинал мог бы достойно изобразить театрального Мефистофеля. Для этого персонажа подошла бы и одежда Орельи – вся черная, кроме пурпурной каймы и, разумеется, золотого воротника. Распятие казалось почти вдавленным в грудь. Она была немного впалой – может быть, это симптом начинающегося туберкулеза.

– Приятно познакомиться с вами, ваше высокопреосвященство. – Фрейд повторил то обращение, которое произнес секретарь кардинала. – Прошу вас, садитесь.

Руку посетителю ученый пожал слабо, почти по-женски: вероятно, рука кардинала больше привыкла к поцелуям. Орелья нашел взглядом кресло и сел в него, скрестив ноги. Беря в руки блокнот, Фрейд заметил, что священник, вошедший в кабинет впереди кардинала, тоже сел на один из стульев у письменного стола.

– Я думаю, нам было бы уместно остаться вдвоем, – сказал Фрейд достаточно громко, чтобы священник мог его услышать.

– Я предпочитаю иметь свидетеля, – сухо ответил Орелья. – Я нахожусь здесь по желанию его святейшества, которому должен повиноваться, но совершенно не намерен подчиняться его требованиям.

Фрейд надел колпачок на ручку, положил блокнот на колени и скрестил пальцы на подбородке.

– Вы иезуит, падре?

– Нет, – холодно ответил Орелья. – Я только священник, уже больше пятидесяти лет.

– Извините меня, но ваше решение подчиняться папе, в то же время отказываясь от этих неформальных встреч, показалось мне коварным и изворотливым, типичным для ордена иезуитов. Разумеется, я не хотел вас обидеть.

– Понимаю вас. Впрочем, вы, евреи, – мастера ловить человека на ошибке. Так поступили с Христом, сыном Божьим.

– Я бы так не поступил, – сказал Фрейд, успокаивая посетителя.

– Это сделал ваш народ, который его убил.

– Простите, но и Борджа был избран папой! – невольно вырвалось у Фрейда.

Сеанс с де Молиной-и-Ортегой закончился стычкой, и это было настоящее объявление войны. А на применение оружия отвечают или белым флагом, или более сильным залпом. Мефистофель посмотрел на него хмуро и, кажется, с некоторым уважением. Затем Орелья молча поднял руку, повернул ладонью вверх, и сопровождавший его священник выскользнул из комнаты, как черный призрак.

– Теперь вы довольны? Я сделал первый шаг. Я подставил щеку, как учит Христос, но у меня только две щеки, доктор Фрейд.

– Это значит, что вы человек, несмотря ни на что. А я со своей стороны не стану просить вас лечь на диван, как обычно делают.

– Я этим польщен.

Из загадочного кармана, который скрывался между складками рясы (Фрейд никогда бы не заподозрил его существования) Орелья вынул портсигар и зажег одну из хранившихся там сигарет, а использованную для этого спичку положил обратно в коробок. Значит, кардинал курит, подумал Фрейд. Возможно, курение станет тем троянским конем, который поможет ему приобрести доверие, необходимое, чтобы проникнуть в душу кардинала – конечно, если под этой мефистофелевской оболочкой есть душа. Ученый вынул еще одну «Трабукко».

– Я составлю вам компанию.

Пока он зажигал свою сигару, Орелья слегка улыбнулся и заговорил:

– Вас удивляет, что я курю, поэтому расскажу вам одну историю. Два молодых послушника, доминиканец и иезуит – а вы приняли меня за иезуита, – имели вредную (она действительно вредна) и порочную привычку – курение. Они решили, что каждый отдельно от другого попросит у ректора разрешения курить. Когда на следующий день они встретились, доминиканец был расстроен. Он сказал: «Ректор не дал мне разрешения». «Как же так? – спросил иезуит. – Мне он разрешил. Не понимаю, в чем дело. Что ты у него спросил?» – «Можно ли мне курить, когда я молюсь». – «Ты ошибся, друг, – сказал иезуит. – Я просто спросил его, можно ли мне молиться, когда я курю».

Фрейд поперхнулся дымом и закашлялся; пока пытался подавить кашель, начали слезиться глаза. Ученый несколько раз кивнул, потом встал, взял с письменного стола стакан с водой и медленно выпил ее, обдумывая свой ответ на анекдот кардинала. Прошло больше четверти часа с тех пор, как Орелья вошел сюда, а он еще ни на шаг не продвинулся вперед. Кардинал, несомненно, использует свой метод, чтобы отвлечь его от дела, в котором должен участвовать, повинуясь папе, – и это очень эффективный метод. В самом деле: если он окажется не в состоянии проанализировать психику кардинала, тот не будет в этом виноват. Орелья в душе настоящий иезуит, хотя и заявил, что не состоит в их ордене.

Ответить нужно в том же духе. Фрейд сел, взял блокнот и сделал вид, что делает какие-то заметки, а в действительности написал себе напоминание купить новые сигары «Боливар», которые ему посоветовал попробовать хозяин табачной лавки с улицы Систина.

– Спасибо, ваше высокопреосвященство. На сегодня мы, пожалуй, закончим, – объявил он и улыбнулся.

Орелья полузакрыл глаза за стеклами очков в металлической оправе. В первый раз с начала беседы он был в затруднении: Фрейд заметил, что руки кардинала слегка дрожали. Проиграв, притвориться, что выиграл, и этим вызвать у противника сомнения – это, кажется, лучший выход из тупика, в который его загнал кардинал. Орелья встал и с явным беспокойством пристально взглянул Фрейду в глаза, пытаясь понять, блефует ученый или нет. У Фрейда не дрогнула ни одна ресница. Он тоже встал и пожал кардиналу руку. На этот раз пожатие было сильным, но не встретило сопротивления.

– До скорой встречи, ваше высокопреосвященство. Беседа с вами была настоящим удовольствием.

Когда Орелья ушел, Фрейд открыл окно, чтобы проветрить комнату и подышать запахом глициний, которые раскинулись поверх железного навеса. Под навесом проходила дорожка, усыпанная мелким белым гравием. Доктор никого не увидел, но услышал скрип ботинок, ступавших по дорожке, и поэтому лег на диван, а перед этим снова зажег успевшую погаснуть «Трабукко». Он вытер пот со лба, и было бесполезно уверять себя, что пот возник только из-за жары. Эта напряженная встреча обессилила его, и к тому же он ничего не добился, разве что понял, какое трудное поручение ему дано.

Сегодня вечером он поговорит об этом со своей женой Мартой. Звонок по телефону лучше, чем холодная телеграмма. Похоже, он начинает скучать по Марте.

Он положил сигару в пепельницу и закрыл глаза, решив уснуть и увидеть сон, чтобы попытаться с помощью бессознательного преодолеть свою тревогу. После многих лет упражнений и попыток он теперь был уверен: чтобы вспомнить сон, нужно лишь упорно и твердо желать этого.

Его пациенты тоже успешно применяли этот метод, который зависел от волевого усилия. Но труднее оказалось заставить себя спать, когда мысли без перерыва мчатся в голове одна за другой. Однако и для этого случая он разработал систему подготовки ко сну: надо погрузиться в какую-то одну мысль, докопаться до дна всех ее углублений и обследовать все ее углы.

Сейчас он решил сосредоточиться на кровосмесительном сне, который видел в день отъезда и еще недостаточно исследовал. Ему требовалось проанализировать этот сон в одиночестве. Такой трудной задачи перед ним никогда не стояло, но это была плата за то, что он первый понял важность психоанализа. Возможно, в будущем кто-то из его последователей сможет ему помочь, но это время еще не настало.

Он снова подумал о том сне. Само собой разумеется, что речь шла об удовлетворении какого-то желания. Нужно выяснить с помощью анализа, по какой причине это стремление проявилось в виде противоестественного образа его дочери Матильды. Вдали, словно огонек в тумане, возникло решение. Фрейд ускорял его приближение, пока не сумел с трудом восстановить логику сна. Он беспокоился из-за того, что другие считали его дочь некрасивой, и, как отец, хотел ее защитить. Поэтому поставил себя на место возможного поклонника и был, как отец, счастлив в тот момент, когда тот пожелал Матильду.

Это было проще, чем он думал; то, что он не заметил сразу же эту связь, непростительно. Но часто бывает, что надо дать сну время отстояться в уме, как дают время подняться тесту для пирога. Нужно сделать так, чтобы время позволило сну разрастись и показать себя таким, каков он на самом деле. Для этого нужны время, умение и желание. Он уснул с мыслью, что эти три компонента необходимы для освещения темных сторон фактов. Нужно будет записать эту мысль, как только он проснется.

Глава 9

Эта ночь выдалась безветренной, поэтому уже с утра было душно от зноя, и мокрая от пота одежда прилипала к коже. Толпы брали приступом римские фонтанчики, но стеклянные бутылки и глиняные графины двигались не очень энергично, потому что люди обливались потом только оттого, что махали руками и кричали «поторопись». На углу улицы Панико и переулка Сан-Чельсо остановилась карета с гербом Ватикана. Из нее вылез мужчина с письмом в руке, выругал жару и решительным шагом вошел в винную лавку. Внутри было темно; помещение освещали только отблески света, проникавшего через дверь. Кто-то отодвинул зеленую занавеску, которая больше служила преградой, не выпускающей наружу дым и запахи, чем защитой от жары. Мужчина огляделся и заказал стакан «Альбаны», которую коренастая женщина налила ему из бочки, стоявшей позади прилавка. Посетитель выпил вино одним глотком, и у него по шее сразу потекла струя пота. Мужчина осушил второй стакан того же вина, потом третий – и наконец почувствовал радостное бурление своего желудка.

– Это вы Мария Монтанари? – спросил он женщину, стоявшую за прилавком. Двадцать лет назад она бы показалась ему привлекательной.

– Это моя дочь, – ответила женщина и уперлась руками в бока. – Кто ее спрашивает?

Мужчина вынул из заднего кармана брюк помятый конверт.

– У меня есть для нее письмо.

Женщина протянула руку, но посетитель отвел свою назад и добавил:

– Личное.

Женщина пожала плечами и прокричала имя своей дочери, которая в это время обслуживала клиентов у одного из столиков. Мария, услышав, что ее зовут, подошла к прилавку. Мужчина улыбнулся ей, хотя в ряду его желтоватых зубов были большие пустоты, а уцелевшие верхние зубы чудом держались в кровоточащей десне.

Да, это женщина, какой ей велел быть Бог – с широкими боками и большой грудью. Судя по размеру талии, не очень узкой, она была беременна один раз или несколько. Если бы эта Мария захотела, он бы сделал ее беременной четыре раза, а то и больше.

– Письмо пришло от самого его святейшества, нашего папы, – заносчиво сказал он. – Разве я не заслужил хотя бы поцелуй?

– Дай мне письмо, хам, – холодно ответила Мария, вырывая конверт у него из руки.

– Отстань от нее, – вмешалась мать. – И будь доволен тем, что не заплатишь за вино.

Мужчина, покачиваясь, вышел на улицу, а потом в лавке стало слышно, как он хриплым голосом кричит на лошадь и как колеса кареты подпрыгивают на булыжниках. Клиенты в лавке снова принялись за игру. Встревоженная, Мария, стоя за прилавком, распечатала письмо под взглядом смотревшей на нее с любопытством матери.

– Оно от отца эконома! – воскликнула Мария. – Мне разрешают брать с собой Крочифису, чтобы она мне помогала. Может быть, со временем она тоже сможет поступить на службу.

Мать скривила рот, нахмурилась и пристально посмотрела ей в глаза. Мир жесток, и в нем за каждую оказанную тебе услугу надо платить, если только она не оплачена заранее. Мария заметила взгляд матери и ответила на ее немой вопрос:

– Не думай всегда плохое; может быть, они решили, что мне нужна помощница из-за того, что приехал этот доктор-австриец.

– А может быть, – закончила разговор мать, ополаскивая стаканы, – это Провидение решило подумать о нас, бедных. Но будь осторожна: когда одна рука ласкает, другая может быть спрятана за спиной. А что касается этого доктора Фрейда, ты говоришь о нем слишком часто; он богатый человек, иностранец и знает о мире больше, чем ты и я.

Мария покачала головой в ответ на озабоченность матери. Кроме слов о докторе Фрейде, все остальное может быть правдой, и она будет осторожна, как обычно, потому что ее дочь – самое дорогое, что у нее есть в мире. Но, господи, где, если не в Ватикане, можно найти самое лучшее место, чтобы эта горячая головка была в безопасности? Мария ушла в комнату за лавкой и там ополоснула руки в раковине, чтобы смыть с ладоней пятна вина и его запах. Отверстие в уборной, как обычно, было грязным: ни одному клиенту не удается справить нужду в центр дыры, и Марии уже давно надоело чистить ее за каждым.

Нет, Крочифиса будет жить иначе! Может быть, она станет служить у какого-нибудь синьора и бывать в приличных домах, а не выйдет замуж по необходимости, уже беременная, за первого встречного, как вышла она. Будь проклят ее муж, и будь проклята она сама за то, что поверила его обещаниям устроить ей честную трудовую жизнь. Может быть, дочь будет служить как раз в доме этого любезного доктора. Правда, он живет в Вене. Но, насколько ей известно, австрийский император – католик и человек богобоязненный, хотя и султан у мамелюков. Жертва, которой станет разлука, будет вознаграждена: дочь будет далеко от той проклятой среды, в которой живет она сама. Сейчас это были лишь мечты, и Мария хорошо знала об этом, но без мечтаний жизнь была бы еще беднее, и они, по крайней мере, ничего не стоили.

Мария засунула письмо в корсет, поправила волосы и вышла из винной лавки под суровым взглядом своей матери. Завернула за угол и без стука вошла в свой дом. Ее дочь лежала на кровати лицом к стене и спрятав под животом ладони, которые быстро двигались. Мария отвернулась и, стараясь как можно меньше шуметь, пошла в комнату своей матери – взять две легкие шали. Кроме службы, дочери нужен еще и муж.

Крочифиса в фартуке, уже слишком коротком для нее, подпрыгивая, шла впереди Марии; дочь не вертелась из стороны в сторону, но оставалась глуха к требованиям матери вести себя сдержаннее. Проходя по мосту Элио, Мария, страдавшая от жары, рассеянно смотрела на дам, которые шли под руку со своими кавалерами и в большинстве случаев защищались от солнца белыми зонтиками. Как им удается не потеть и выглядеть изящно в эту жару? Может быть, дело в том, что у дам талия сжата, и это заставляет их держаться прямо и не дышать как кузнечные мехи. Мария попыталась подражать им: изогнула спину как гусыня и пошла медленнее, но едва не потеряла из виду Крочифису, громко позвала ее и привлекла к себе полные упрека надменные взгляды, в ответ на которые подняла подбородок.

Хорошо живется господам: они ничего не делают и предоставляют другим трудиться и уставать. Поговорку, что труд облагораживает, конечно, придумал знатный человек, чтобы заставить бедняков поверить, будто они, работая, станут такими, как он; а сам бездельничал весь день. На самом же деле чем богаче эти знатные господа, тем образованнее они становятся и тем невежественнее делаются такие люди, как она; поэтому господам легче управлять ими и заставлять их всегда говорить «слушаюсь».

Она схватила за руку Крочифису, и обе зашагали по переулкам, которые вели в Ватикан, где было немного прохлады и можно было избежать плохих встреч с господами и дамами, которые так задирают нос, словно у них воняет изо рта. Чтобы поднимать его кверху, хватает зловония от мусора на каждом углу и от кошачьей мочи.

Правда, не все господа ведут себя высокомерно. Австрийский доктор не такой, а он, должно быть, важная особа, раз сам папа пожелал видеть его у своего изголовья. Бедный папа: говорят, он вот-вот отдаст душу Богу. Нет, доктор Фрейд человек приличный: он много раз говорил с ней. И совсем не высокомерный, хотя носит очки и имеет седую бороду. Если бы она была дамой, доктор, может быть, стал бы ухаживать за ней. Мария поняла это по одному его взгляду. Такие взгляды были ей хорошо знакомы, хотя Фрейд тогда смотрел на нее с уважением.

– За чем ты должна приглядывать? – спросила она у дочери, которая смотрела на нее пристально и, по ее мнению, странно.

– Я ничего не знаю. Ты, кажется, занята только своими делами.

– Я имею на это право, разве не так?

На мгновение Мария почти испугалась, что дочь прочла ее мысли. Потом она пожала плечами и ускорила шаг. Хватит думать, что ты могла бы стать дамой, если бы была чуть меньше дурой, забудь нелепые мечты. Ты даже не знаешь, женат доктор или нет. А все же это было бы прекрасно, и случиться может, что угодно. Даже африканский лев и бенгальская тигрица родили детеныша. Правда, на фотографии, которую она видела, этот детеныш выглядел уродом, настоящим дьяволом, упаси нас от такого Бог.

Она остановилась и начала свою игру – стала считать до десяти. Если за это время она увидит зеленый зонтик, австрийский доктор станет за ней ухаживать. Она не досчитала даже до двух, когда из кареты вышла дама с зонтиком, похожим на разрезанную спаржу. Это был примерно тот цвет, который загадала Мария. Она сказала только «ухаживать», но вдруг доктор потеряет от нее голову? Тогда будет гораздо труднее, и Бог знает, что может случиться.

Перед воротами Святой Анны им загородил дорогу командир из ватиканской гвардии. Мария вынула из корсета письмо с разрешением; этот старшина гвардии внимательно прочел бумагу, посмотрел на обеих женщин, облизнул свои усы и сказал с сильным немецким акцентом:

– Дождитесь смены караула, потом можете пройти.

На его форменной куртке были пятна от пота, и, хотя на руках были белые перчатки, древко алебарды блестело там, где он его сжимал. Мария с сожалением посмотрела на него. Бледное лицо старшины от жары покрылось красными пятнами. Он имеет власть и ведет себя высокомерно, а страдает от жары больше, чем она. У каждого, не только у людей вроде нее, есть кто-то, кого надо бояться и кому нужно подчиняться. Даже папа окружен враждебной страной, которая делает все, чтобы сделать тяжелой его жизнь.

Например, ему назло кучка масонов, которые совершенно не боятся Бога, поставила на площади Цветов статую еретика Джордано Бруно, и его суровое, обвиняющее лицо повернуто в сторону собора Святого Петра. Не говоря уже о том, что Лев Тринадцатый стар и уже давно чувствует на шее дыхание Всемогущего. Да, ему приходится бояться Божьего возмездия, потому что никто, даже он, не может быть уверен, что попадет в рай. Если, конечно, это правда – святые, Мадонна и все остальное.

Иногда Марии приходило на ум, что это выдумка для того, чтобы заставить людей подчиняться. Так она делала со своей дочерью, когда та была ребенком: пообещать наказание, если она будет вести себя плохо, был единственный способ держать ее в руках. Но теперь не действует даже эта угроза. Потом Мария исповедовалась священнику в своих мыслях, что ничего не существует: ведь известно, что лучше бояться, чем получать удары.

В комнатах для прислуги, на первом этаже, Мария помогла недовольной Крочифисе надеть серый фартук ученицы. И с трудом, под насмешливыми взглядами сослуживиц из дневной смены, надела дочери на голову чепчик, который не мог удержать пышные кудрявые волосы Крочифисы. Потом, ведя за собой дочь, Мария быстро прошла по коридору, стараясь не встречаться глазами с похотливыми взглядами некоторых спесивых молодых слуг в черных ливреях, белых чулках до колен и блестящих ботинках. Поднимаясь в комнату доктора Фрейда, она надеялась, что останется недовольна тем, как убралась у него горничная, работавшая в пятницу.

Перед тем как постучать, она дала дочери последние указания. Доктор человек правильный, знатный синьор, но не заносчивый; может быть, она пригласит доктора к себе на обед в воскресенье, если, конечно, у него не будет других дел получше этого. А потому пусть дочь ведет себя воспитанно и с уважением, но не преувеличивает в этом. Крочифиса вздернула подбородок, но не потому, что у нее выступили слезы на глазах. Она только хотела дать матери понять, что та обидела ее, говоря с ней как с ребенком.

Глава 10

Ожидая третьего кардинала, последнего в очереди, но самого важного, – госсекретаря графа Мариано Рамполлу дель Тиндаро, Зигмунд Фрейд, лежа на диване, перечитывал некоторые свои заметки о применении гипноза. Неприступность Орельи – непреодолимое препятствие для этого метода, а вот на де Молину-и-Ортегу он может в какой-то мере подействовать. Де Молина, вероятно из-за своей молодости, казался ему более податливым из двух, хотя был менее понятен и увертлив как угорь. Гипноз слабо действует на того, кто не желает его воспринять, но де Молине, судя по его состоянию, было необходимо освободить свою душу от груза, который не могла с нее снять католическая исповедь. Фрейд резко захлопнул тетрадь, бросил ее на пол и начал смотреть на потолок.

Он глубоко вдохнул в себя дым одной из последних сигар «Рейна Кубана». Завтра надо будет пополнить запас, иначе он рискует остаться без табака, самого прекрасного открытия последних веков. Фрейд с ужасом осознал, что не чувствует от сигары никакого удовольствия. Если он теряет даже вкус к табаку, то лучше сдаться, и пусть эти деньги идут zum Teufel – к черту.

Он попытался выпустить дым кольцом, но, как обычно, ничего не получилось: он так и не смог научиться этому, хотя очень старался. Иногда он удерживал во рту немного дыма, чтобы тот стал гуще, иногда складывал губы кольцом, с языком в центре; во втором упражнении был легкий оттенок эротики. Когда изо рта вырвалась обычная бесформенная масса, Фрейд воткнул сигару в середину этого голубоватого облачка. Но это не подействовало, хотя иногда самообман смягчает боль поражения. В этот момент ему пришло на ум, что, когда он повторяет себе, что его профессия – медицина, а не расследование, это тоже можно истолковать как обман – желание убедить себя с помощью навязанной логики.

Фрейд щелкнул языком о нёбо и снял очки. На самом деле существует возможность, что у него как раз было подавленное первыми неудачами желание вести расследование, как его любимый Шерлок Холмс, а сейчас его рациональное сознание со своим противоположным импульсом подсовывает ему полную чушь. В первую очередь он должен проанализировать себя самого, безжалостно и хладнокровно. Иначе он будет обречен на неудачу с другими. Понять себя – необходимое условие, чтобы понять других.

Чёрт возьми! На самом деле он продолжает это нелепое расследование не ради денег – по крайней мере, не только ради них. Нет, несмотря на все меры предосторожности, связанные с расследованием, он должен признать, что в глубине души забавляется тем, что происходит. Его, еврея и атеиста, вызвал папа, глава католической церкви, и поручил ему исследовать души кардиналов, чтобы проверить какое-то неясное предположение – искать смертный грех, связь с самоубийством, или какую-то склонность, за которой может стоять, как обычно бывает, подавленная сексуальность.

Последний вариант очень вероятен для мужчины, которого вынуждают быть целомудренным. Вероятен независимо от того, сколько мужчине лет – около сорока, как де Молине-и-Ортеге, около шестидесяти, как Рамполле, или около восьмидесяти, как Орелье.

Фрейд хлопнул в ладоши, и пепел сигары упал на отвороты его пиджака. Через несколько секунд, словно вызванная хлопком, чтобы почистить пиджак, в дверь постучала горничная Мария.

Погруженный в свои мысли, Зигмунд Фрейд мгновенно вскочил на ноги. Так его научили в детстве, в колледже Шперль. Этот условный рефлекс был очень стойким и не угасал, несмотря на старания Зигмунда. От перепада давления у него слегка закружилась голова, и он с трудом смог сфокусировать взгляд на стрелках часов, когда с тревогой посмотрел на них, думая, что уже настало время встречи с Рамполлой. Прежде чем надеть очки, он успел разглядеть, что к нему вошли две женщины и ни на одной из них не было кардинальской одежды.

– Извините за беспокойство, доктор, я хотела бы представить вам свою дочь.

Услышав голос Марии, ученый глубоко вздохнул; ему даже показалось, что его грудь расправилась. Но спутница Марии со своими черными кудряшками не выглядела как ее дочь, и он подумал, что неверно понял Марию.

– Моя дочь Крочифиса, – повторила Мария, подталкивая девушку к Фрейду.

– Крочифиса? Распятая? В каком смысле? – произнес он в ответ.

Может быть, его итальянский не так идеален, как он думал, или Мария, женщина из народа, применяла слова неправильно.

– Это ее имя, – объяснила Мария. – в честь распятого Господа.

– Ach du Lieber Himmel! – воскликнул Фрейд и тут же перевел на итальянский: – Святое Небо! Как получилось, что ребенку дали такое имя?

– Так звали маму ее отца, – прошептала, словно оправдываясь, Мария.

– Глупое имя злой женщины, – заявила Крочифиса и скрестила руки на груди. – Ты видела? Это говорит и доктор, который тебе так нравится.

Мария прикусила губу, чтобы не дать дочери пощечину, и сумела овладеть собой. Но не покраснеть она не смогла, и, когда горячая кровь прилила к ее щекам, стало еще хуже: Фрейд заметил это, снял очки и, опустив голову, стал протирать их стекла.

– Извините, я не хотел обидеть ни вас, ни вашу дочь. Но я полагаю, что обычай давать внукам имена дедушек, а внучкам имена бабушек иногда разрушает будущее тех, кто так назван. Имя может вызвать желание быть противоположностью деду или бабке, а не взять их в пример.

– Моя бабушка была пьяницей, а в молодости – проституткой, – сказала Крочифиса.

– Крочифиса! Я запрещаю тебе… – прикрикнула на нее Мария.

– Ты сама прекрасно знаешь, что это так, – прервала ее дочь. – Ты сама сказала мне об этом, и ведь мой отец носил фамилию бабушки потому, что не знал своего отца.

Девушка слегка поклонилась Фрейду и стала рассматривать изображения святых на стенах, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть некоторые мрачные подробности черепов, ран и пыток. Мария, опустив глаза, терла ладони, чтобы убрать с них пот. Не так она представляла себе эту встречу. Она хотела гордо представить дочь доктору, а он все испортил своим замечанием, которое вызвало реакцию Крочифисы. Он тоже, как все другие, надменный и высокомерный, тоже готов осуждать тех, кто ниже. Слезы подступили у нее к глазам, но удовольствия увидеть их она ему не доставит – ни в коем случае! А когда Фрейд положил свою ладонь на ее прижатые к животу ладони, Мария окаменела еще сильнее. Она не должна позволить себе дотронуться до доктора!

– Я действительно должен извиниться перед вами, Мария.

До сих пор голос Фрейда казался ей приятным, но грубоватым – может быть, из-за резкого акцента. Теперь он был ниже, чем обычно. Долетев до ее ушей, этот голос скользнул внутрь ее и заставил ее задрожать.

– Ваша дочь очень красива, – продолжал Фрейд, – и это меня не удивляет, потому что она очень похожа на мать.

Девушка была изящно сложена, но в ее лице не было ничего общего с нежными чертами лица Марии. Через мгновение Фрейд убрал руку, словно обжегся, и пожалел, что произнес эти слова. Пожалел не потому, что они были неправдой, а потому, что они могли усилить смущение Марии, а этого он не хотел ни за что на свете. Он профессор, она служанка – слишком большая разница в общественном положении и роде занятий. «Кретин!» – мысленно выругал себя Фрейд. Будь Мария его пациенткой, он уж точно ни за что не допустил бы такую грубую ошибку.

Мария подняла глаза, мокрые от слез, и сама положила ладонь на ладонь Фрейда. Нет, он не такой, как другие. Он скорее похож на угрюмого ангела, который спустился с небес, чтобы принести немного справедливости и в эти стены. Фрейд благодарно улыбнулся ей вполсилы. Он не знал, куда глядеть. Если бы он был верующим, то не поколебался бы в эту минуту попросить Господа-Адоная своей еврейской юности или какого-нибудь католического святого, чтобы тот помог ему выбраться из этого неловкого положения.

Позже ему пришлось считать случайным совпадением то, что в этот момент явился освободитель. Им оказался Анджело Ронкалли. Молодой послушник постучал в дверь и со своей обычной стремительностью ворвался в комнату. Мария и Зигмунд сразу же разъединили руки.

– Доктор Фрейд, у вас все в порядке? Мария, добрый день, а кто эта симпатичная девушка?

– Моя дочь, ее зовут Крочифиса.

Говоря это, Мария взглянула на Фрейда. И ученому показалось, что он заметил в ее прищуренных глазах веселый огонек – почти улыбку сообщницы.

– Это прекрасное имя, хотя оно – тяжелый груз для той, кто его носит, – сказал Ронкалли. – На ней всегда будет лежать отпечаток Страстей Христовых. Но на третий день наступило Воскресение, и поэтому я предсказываю, что однажды ее горести закончатся, и ее жизнь станет радостной.

– Аминь! – ответила Мария. – Я надеюсь, что вы правы и что мои горести тоже скоро закончатся.

– Я уверен, что так будет, – заявил Ронкалли. – Новый век будет великим столетием, когда Христос одержит победу над Лукавым. Человек не зол по природе, а только слаб, как новорожденный детеныш животного. Чтобы он был счастлив, его надо направить и обучить.

– А вы не считаете, что ему нужна еще и ласка? – вступил в разговор Фрейд.

– Вы совершенно правы, нужна! – горячо ответил Анджело. – Именно это я всегда и говорю. Вы действительно мудры, доктор. Мне бы хотелось видеть вас в красной шапочке кардинала.

Смех, раздавшийся после этих слов, освободил Фрейда и Марию от напряжения, которое возникло между ними.

– Вы знаете, что я еврей и, простите меня, не верю в Бога.

– Я верю в то, что мне сказал наш святой отец. А он сказал, что, если бы все евреи были такими, как вы, мы могли бы по субботам отдыхать, а по воскресеньям вместе служить мессу. Для того, кто обитает там, вверху, огромные различия между нами выглядят крошечными, как блохи.

Ронкалли потер ладонь о ладонь, словно было холодно, потом ударил одной ладонью о другую и сказал:

– Я пришел сообщить вам, доктор, что наш папа еще раз зовет вас на ужин, сегодня вечером. Он просил передать, что приготовлен сюрприз, и он уверен, что сюрприз будет приятным. Теперь я покидаю вас, и пусть любовь Господа будет с вами.

– И с твоей душой, – ответила Мария.

Она уже собиралась уйти, но тут ее взгляд упал на ботинки австрийского доктора. Они были сморщены, как щеки старухи, и казалось, что им больно. Вероятно, их уже давно никто аккуратно не чистил.

– Раз вечером вы будете ужинать со святым отцом, может быть, вы позволите мне почистить их, доктор?

Фрейд на минуту напряг свое внимание, убедился, что в его носках нет дыр, и снял ботинки. А в это время Мария уже вернулась в комнату с тряпками, черной щеткой и металлической баночкой. Когда она открыла банку, комнату наполнило тошнотворное зловоние, что-то среднее между запахами гнилой рыбы и старого растительного масла.

– Запах быстро исчезнет, доктор, и вы увидите, как заблестят ваши ботинки.

До трех часов оставалось несколько минут, когда Мария и ее дочь вышли из кабинета и отправились на нижние этажи делать дневную уборку.

Фрейд решил, что сигара «Лилипутано», которая говорит о решительности и имеет слабый запах корицы, идеально создаст то равновесие между сладостью и терпкостью, между священным и мирским, которое было ему нужно, чтобы принять Государственного секретаря. Мысль об этой встрече, которая до сих пор тревожила его, теперь показалась ему если не приятной, то вполне приемлемой.

Глава 11

Когда, по мнению Фрейда, прошло достаточно времени, он вынул из кармашка часы и разочарованно отметил, что его влиятельный пациент опаздывает уже на четверть часа. Ожидание – странная вещь: первые минуты опоздания человек прощает почти добродушно, потом начинается тревога. Но через какое-то время ощущение боли и неудобства сменяется яростью. Так бывает в любви, но случается и при важных встречах. В уме начинают возникать первые сомнения, например, мысль о том, что были недостаточно ясно названы место или время. Или ожидающий представляет себе неожиданное недоразумение, которое оправдывает опоздание и о котором он поговорит с тем, кого ждет, разделит с ним огорчение и утешит его. Наконец, приходит покорность с привкусом поражения, вдвойне горького, если человек считает, что ждал напрасно, хотя не совершил никакой ошибки. Все это забывается, если гость входит в комнату, как ветер, внезапно надувающий паруса после долгого штиля, и улыбается хозяину, разводя руками в знак извинения.

Так почувствовал себя Фрейд, когда кардинал Рамполла дель Тиндаро появился на пороге его двери (которую ученый предусмотрительно оставил открытой) и направился к нему. Лицо Рамполлы выражало сразу радость и огорчение.

– Дорогой доктор, познакомиться с вами – большое удовольствие!

Фрейд, уже удивленный этим приветствием, протянул руку к руке посетителя. Тот поспешил сжать его ладонь. А потом кардинал посмотрел Фрейду в глаза и нажал средним пальцем ему на запястье. Ученый едва не задохнулся от изумления и помедлил секунду перед тем, как ответить таким же нажимом. Ошибки быть не могло: этим приветствием Рамполла объявлял, что принадлежит к масонскому братству, а Фрейд отвечал, что он тоже состоит в этом братстве. Государственный секретарь Ватикана – масон. Да, Фрейду придется еще многому научиться здесь, в Риме.

Кардинал сел в кресло, одновременно оглядевшись, открыл серебряный портсигар и вынул оттуда маленькую сигару – одну из тех, которые модны у светских дам. Фрейд, желая избежать новых признаний, позволил ему ее зажечь.

Возможно, он ошибся по наивности. Может быть, Рамполла знал про этот знак и применил его не чтобы заявить о своей принадлежности к масонам, а чтобы выяснить, масон ли перед ним. Достопочтенный глава венской ложи «Бнай Брит» несколько месяцев назад на ритуальном собрании предостерегал братьев как раз от мнимых масонов, шпионов полиции или Церкви, которые стараются выяснить, принадлежит ли какой-нибудь преподаватель или государственный чиновник к масонскому братству. В большинстве случаев это нужно, чтобы следить за масонами, но в некоторых случаях – чтобы шантажировать тех, кому по их роду занятий запрещено вступать в организации.

С другой стороны, этот знак можно истолковать в противоположном смысле. В таком случае кардинал отдает себя в его руки, рискуя, что он донесет на него папе.

– Не думайте обо мне плохо, доктор Фрейд, – сказал Рамполла, выдохнув первую затяжку своей сигары. – Как Государственный секретарь я был обязан собрать всю возможную информацию о вас, чтобы защитить доброе имя и сан нашего святого отца, и я посчитал уместным открыть вам эту маленькую тайну, которая нас объединяет; это что-то вроде предоставления равных возможностей.

Фрейд ничего не ответил, ожидая, чтобы собеседник открылся еще больше. Ему никогда бы не пришло на ум, что беседа с кардиналом начнется так.

– Я понимаю ваши недоумение, замешательство и осторожность. – продолжал говорить Рамполла. – И не только понимаю, но высоко ценю. Поэтому я добавлю к своим словам, что был посвящен пятнадцать лет назад, как раз здесь, в Риме, незадолго до того, как был назначен Государственным секретарем. Как вы можете догадаться, моим наставником был тоже кардинал, чье имя я не могу называть даже братьям. Вы лучше меня знаете правило: можно говорить о своей принадлежности к масонству, но не о принадлежности к нему другого брата.

Фрейд продолжал смотреть на него, надеясь молчанием подтолкнуть кардинала к новым откровенностям.

– Не удивляйтесь, среди нас немало членов братства. Я думаю, вы знаете, что отлучение наших братьев от Церкви за одну их принадлежность к нам все еще действует. Но ведь и тамплиеры в свое время были изгнаны из Церкви, хотя Божьей благодати на них было больше, чем на Клименте Пятом, который вместе со своим сообщником, королем Франции, сжег их на кострах. Я сам несколько лет назад помогал его святейшеству составлять послание «Хранители этой Веры», в котором подтверждено осуждение масонов. Понимаете, несмотря на соблюдение тайны, уже ходили слухи о моей принадлежности к масонству, и я, с согласия моей ложи, постарался отвести от себя эти подозрения. Разумеется, как вы можете догадаться, мое имя скрывают, но я нахожусь в прекрасной компании – с банкирами, литераторами, музыкантами, а также многими депутатами и сенаторами Королевства. Поэтому, если вам будет приятно, я мог бы организовать вам встречу с великим Магистром Великого Востока Италии Эрнесто Натаном. Не знаю, знакомы ли вы с ним. Кстати, он еврей и атеист, как вы, и, возможно, даже больше, чем вы.

Сказав это, Рамполла откинулся на спинку кресла, выдохнул дым из носа и, кажется, стал думать о чем-то другом. Оба молчали. Все время, пока Рамполла говорил, Фрейд сохранил заученное спокойствие, хотя признания кардинала застали его врасплох. Было известно, что ходят слухи о принадлежности к масонству епископов и кардиналов. Но тут сам Государственный секретарь Ватикана открыто признался ему, что является его собратом! И Фрейд растерялся.

Во всяком случае, после этих признаний отрицать свою принадлежность к братству «Бнай Брит» было бы смешно и даже нецелесообразно с точки зрения полученного им поручения. Рамполла почувствует, что его предали, и замкнется в себе, а для психоанализа необходимы доверительные отношения между врачом и пациентом. Если путь к доверию лежит через то, что они оба – члены братства вольных каменщиков, он не будет создавать на этом пути преграды. По крайней мере, последние слова Рамполлы устранили все сомнения в том, что тот действительно масон. А вот почему кардинал сказал ему об этом, нужно разобраться подробнее.

– Я потерял дар речи, а для человека, чья профессия – говорить, это редчайший и удивительный случай.

– Не поймите меня превратно. – Тут Рамполла улыбнулся. – Я не привык говорить так открыто. Большую часть своего времени я провожу, взвешивая слова, словно граммы золота, и оценивая, как могут их использовать мои собеседники. И хочу добавить, что не ради одного повиновения святому отцу я открылся перед вами как ракушка, распахнувшая створки. Понимаете, я перед этой встречей собрал необходимую информацию о вас и уверен, что благодаря вашему научному образованию и вашей высокой культуре, не считая того, что вы бесконечно далеки от политических интриг, мы можем говорить друг с другом откровенно, как равные. Хотя, разумеется, мне известны причины, по которым наш горячо любимый папа пожелал видеть вас здесь, в Риме.

Зигмунд Фрейд ненавидел карточные игры, особенно игру на деньги. Это был отвратительный и к тому же глупый способ тратить зря свои время и деньги. В молодости он прочитал «Игрока» Достоевского, и этот роман произвел на него огромное впечатление. Главные герои разрушают свое материальное благополучие, свою нравственность и свои чувства и в результате неизбежно деградируют; это несомненно доказывает, что игра опасна.

Поэтому, когда кто-либо из пациентов признавался ему, что получает удовольствие от какой-либо азартной игры, Фрейд приписывал этот порок влиянию разрушительного сексуального инстинкта, который отклоняется от своей изначальной цели и становится одним из факторов, подавляющих индивидуальность. В результате возникают страхи и навязчивые идеи, для борьбы с которыми пациент обращается к нему. Поэтому он научился в терапевтических целях распознавать среди своих подопечных тех, кто, несмотря на самые честные намерения, старается скрыть свои чувства. Эта способность среди обычных людей казалась чем-то вроде развращающего обмана, но среди игроков считалась величайшим достоинством и называлась «блеф».

Инстинктивно ему показалось, что, вероятнее всего, кардинал Рамполла знал о подлинном характере поручения и своей благосклонностью старался побудить его самого раскрыться как раковина.

И действительно, в этом закрытом пирамидальном государстве Государственный секретарь мог знать все. Фрейд решил сделать перерыв в размышлениях, для чего потушил «Лилипутано» и зажег себе благородную сигару «Монтеррей». Эта пауза вернула ему необходимую для ответа ясность ума. Первое правило: никогда не скрывать правду под маской лжи; второе: шар, который бросил Рамполла, лучше пропустить – не пытаться остановить, но и не ускорять движения. Да, это будет интересная игра!

– Несомненно, да, – ответил он. – Я думал, что святой отец сообщил вам о причинах, по которым я нахожусь здесь. Мне было бы трудно предположить иное. И я этому рад, потому что так мы играем в открытую.

Если бы ученый подумал чуть дольше, он бы не произнес этот карточный термин. Но по гримасе, появившейся на лице кардинала, Фрейд понял, что его контрблеф сработал. Значит, и говоря, и не говоря, Рамполла ничего не понял, а он ничего не раскрыл. Настало время вонзить шпоры и посмотреть, как отреагирует на укол этот благородный и заносчивый конь.

– Раз так, то, если вы желаете, мы можем начать. Не будете ли вы так добры рассказать мне свой последний по времени сон, который вы помните?

Папа Лев слушал беседу своего госсекретаря и венского врача через слуховой рожок, прижатый к вентиляционной решетке, и старался не упустить ни слова. Фонограф, к сожалению, перестал работать, и записи пропали. У современных дьявольских штучек есть этот недостаток. Они обещают облегчить дела, сделать их проще и результативнее, а в конце концов выясняется, что это обман, и ты остаешься ни с чем. Именно так прельщает людей дьявол. Еще никогда ни один механизм не заменил ухо. Если же уху не помогает даже рожок, значит, Бог решил, что тебе пора перестать слушать все, кроме Его голоса. А чтобы услышать этот голос, достаточно открытой совести, даже если она не совсем чиста.

Иногда несколько слов пропадали, в основном когда говорил врач своим мощным, но глуховатым низким голосом, а вот более звучный голос кардинала Рамполлы доносился как будто из соседней комнаты, а не с нижнего этажа. Папа много раз спрашивал Господа, Предвечного Отца, не грешно ли подслушивать их беседы, но Господь молчал. И, по словам молодого Ронкалли, грех заключается в намерении и выгоде, которую человек получает от поступка. В этом случае намерение было более чем достойным, а выгоды никакой: он лишь увеличивает славу Церкви, чтобы спасти ее от гибели.

Папа спросил себя: не достойно ли порицания то, что его позабавило, как Рамполла рассказывает, что видел бегавшую по саду курицу, которая много раз клевала ему пальцы ног, и от этого проснулся среди ночи. Или что его развеселил вопрос Фрейда кардиналу, не находил ли тот в своей постели блох. Но душа Льва дала ответ, который его успокоил. Действительно, много смеются одни дураки, но именно нищие духом – избранники Господа, а значит, простой естественный смех – Его дар.

Беседа приближалась к концу, а не раскрыла ни одной тайны. То, что Рамполла масон, папа знал уже давно, хотя и делал вид, что не знает. Принадлежность к ним даже была одной из причин, по которым он ровно шестнадцать лет назад назначил Рамполлу госсекретарем. Чем больше почетных поручений у политика, чем больше организаций, в которых он состоит, тем легче ему устанавливать те связи, которые являются основой любой дипломатии. А сейчас Церковь находится в Риме как в осаде, окруженная социалистами, савойцами, республиканцами и масонами тоже. И один Бог знает, насколько ей нужны хорошие отношения со всеми ними – с французами, которые ненавидят немцев, с турками с одной стороны и русскими с другой, со всеми, кто готов воспользоваться любой действительной или мнимой слабостью Церкви. Политика – поистине сумасшедший дом, а Рамполла показал, что умеет вести себя с сумасшедшими. Хорошо еще, что англичане протестанты и заняты своими делами, а то они бы тоже вмешались во все это.

Папа с трудом встал со стула: он устал сидеть в искривленной позе у решетки и слушать. Он с облегчением увидел на столе новую бутылку вина «Мариани»: кто бы ни поставил ее, заметив, что вино закончилось, это был заботливый сын. Вероятно, это сделал Ронкалли. Папа налил себе половину стакана. Этот тоник казался ему настоящим чудом: так хорошо «Мариани» укрепляло его здоровье. Из многих предписаний, которые дали папе врачи, только это он выполнял с удовольствием. Кокаин был для него настоящим даром Бога, и поэтому он охотно позволил рекламировать это вино с помощью своего изображения, а кроме того, наградил золотой медалью изобретателя вина, Анджело Мариани.

Меньше чем через полчаса папа даже почувствовал аппетит. Вечером за столом он не отстанет от двух своих сотрапезников. Для обоих их встреча будет сюрпризом, а он проведет еще один вечер в приятном обществе. У него осталось мало вечеров, значит, надо ими пользоваться.

Глава 12

Погасив керосиновую лампу, Фрейд положил в кармашек пиджака две «Рейны Кубаны» и одну «Санта Клару». Завтра, даже если мир провалится или сам папа умрет, он пойдет и купит себе хороший запас сигар этих двух сортов, а к ним еще решительные «Лилипутано», дорогие и деликатные «Дон Педро» и честные «Трабукко». А вот сигары «Пунш» он брать не станет. В последний раз взял их на пробу, но верхний слой показался ему недостаточно гладким и бархатистым, к тому же на языке остался легкий металлический привкус. Помимо того, он всегда не любил их отвратительное английское название: пунш – вредный напиток, который вместо того, чтобы, как обещал, улучшать пищеварение, через несколько часов вызывает рвоту.

Остаться без табака для него было немыслимо. Курение было не зависимостью, а, можно сказать, необходимым наслаждением. Запретить Фрейду курить все равно что запретить отшельнику молиться. Он покачал головой и вздрогнул. Он мог бы обойтись без курения, если бы сам свободно сделал такой выбор, но не видел в этом необходимости. Впрочем, еще хуже было бы иметь хороший запас сигар, но не иметь спичек. Вот это была бы настоящая трагедия. Он купил упаковку из десяти коробков. В конце концов, благословенны деньги, которые в этом случае позволили ему удовлетворить желание и насладиться прекрасным дымом. Что курение еще и заменитель секса, он знал уже давно. Впрочем, пока он не считает курение сексуальным наслаждением и не заменяет им секс, он может быть спокоен.

Взглянув на часы, он увидел, что у него есть еще целая четверть часа до того, как идти на ужин к папе. Он подошел к окну, открыл его и стал наслаждаться запахом сосновой смолы, которая смешивалась с карамельным запахом «Рейны Кубаны», и шумным полетом охотившихся ласточек.

Если быть честным, он должен был бы подумать о своей теории насчет ассоциации между деньгами и фекалиями, которая, возможно, возникла оттого, что тогда у него постоянно не хватало денег. Если он скажет об этом при папе, папа, несомненно, согласится с ним, хотя, кажется, это Мартин Лютер назвал деньги навозом дьявола. Фрейд скривил губы и стал смотреть на кучку пепла на подоконнике. У него была привычка поджигать пепел, чтобы сосредоточиться, но сейчас он не стал это делать. Он не ошибся: ребенок удерживает фекалии в себе потому, что боится потерять что-то свое, а повзрослев, так же относится к деньгам, и это становится причиной стяжательства и скупости.

Однако верно и другое. Он написал это сам и не мог ошибиться: запрет фекалиям двигаться внутри тела маскирует бессознательное желание отсрочить удовольствие от испражнения, похожее на короткий оргазм. Но, к сожалению, тратить деньги после того, как ты их копил, чувствуя при этом наслаждение тем, что получаешь от них наслаждение, – привилегия немногих, таких как он. Использовать деньги для удовольствия – значит верно оценивать их, а в случае с курением это одна из первоочередных потребностей. Если ракушка или любой другой вогнутый предмет означает влагалище, то сходство сигары по форме с фаллусом еще более явное, но сомнительно, что удовольствие от сосания сигары имеет какое-нибудь отношение к гомосексуальным наклонностям. Это подтверждается тем, какое сильное вожделение может пробуждать и излучать женщина с сигарой во рту.

У папы об этом будет уместно молчать.

Закрывая окно, он заметил нескольких комаров, которые казались неподвижными черными пятнами на стене. Эти крошечные убийцы, разносчики малярии, проникли сюда бесшумно, иначе он услышал бы раньше их жужжание, если только его слух не ослаб. Фрейд сейчас же зажег ароматные палочки «Рацция» и поставил две перед окном и столько же по бокам кровати, надеясь, что они сдержат обещание, которое давали за них рекламные объявления во всех газетах. В Вене эти малочисленные комары не разносили лихорадок, но в Риме, который окружен болотами и топями, возможно все. Рим, если хорошо подумать, просто город возможностей.

Здесь действительно могло случиться все, и это подтвердилось, как только Фрейд вошел в зал. Он оказался лицом к лицу с Чезаре Ломброзо, слава которого была ему известна.

– Дорогой доктор! Для меня удовольствие познакомиться с вами, – сказал итальянец.

– Я тоже очень рад знакомству, – ответил Фрейд, – и совершенно не предполагал…

На середине фразы Ломброзо внезапно продолжил свой разговор с папой, и Фрейд не стал ее договаривать. Он будет ужинать вместе с изобретателем полиграфа. Это совсем не приятный сюрприз, хотя и не выходящий за рамки приличий. И неприятен он не только из-за очков в металлической оправе и внушительной бородки-эспаньолки Ломброзо. Сам Фрейд тоже носит бороду и очки, но не с таким чванством.

Недовольство австрийского доктора не прошло и за столом, хотя Лев Тринадцатый всеми возможными способами старался заставить двух ученых беседовать или спорить между собой. Фрейду не нравилось поведение коллеги-итальянца, чьими сочинениями он восхищался. Ломброзо вел себя как единственный петух в курятнике, папа выступал в роли птицевода, а Фрейд не имел ни малейшего намерения брать на себя роль курицы.

Уже первые слова рассердили Фрейда. «Дорогой» без добавления фамилии! Это типично итальянская манера обращаться к человеку: с виду откровенная сердечность, а на самом деле утверждение своего превосходства – по уровню доходов, культуре или известности.

А вот папа, кажется, веселился почти по-детски. Он спрашивал у обоих своих сотрапезников мнение о чем-нибудь, перепрыгивая с темы на тему, и темы были совершенно разные. С нового изобразительного искусства, движущихся картин, он переключался на беспроволочный телеграф, в создание которого как раз в эти дни вносил большой вклад гениальный итальянец доктор Маркони.

– Вы не думаете, что эти новинки, плоды нового модернистского века, могут отвлечь человека от поиска истины внутри себя?

Фрейд поднял палец, готовясь возразить, но тут вмешался Ломброзо:

– Несомненно, да. В этом виноват неконтролируемый прогресс. В мое время, вернее, в наше время, ваше святейшество, – тут Ломброзо подмигнул папе, – наука подчинялась морали, а не мораль науке.

Фрейд предпочел промолчать. В конце ужина итальянский врач, возможно, под влиянием прохладного вина, которое ему постоянно наливал лакей, сказал, что Чезаре только его псевдоним, а настоящее его имя Марко Эзекиа. И добавил, что он, как его знаменитый коллега, по происхождению еврей, но, да простит его папа вдвойне, полностью атеист. А потом взглянул на Фрейда, и это был единственный момент, когда они оба почувствовали себя сообщниками. В Риме, в Ватикане, в присутствии представителя Христа на земле два еврея, к тому же атеисты, были как две громоздкие фасолины на блюде с чечевицей.

Лев Тринадцатый не смутился и, воспользовавшись наступившей тишиной, велел подать себе папку из красного сафьяна.

– Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на эти фотографии, – обратился он к Ломброзо, глядя на Фрейда. – У меня есть маленькая страсть коллекционировать изображения лиц, и я составляю из них картотеку. Мне бы очень хотелось узнать ваше мнение о чертах лица этих людей. О вас, профессор, говорят много хорошего: уверяют, что вы за одно мгновение можете распознать преступника, а мне совершенно не хочется хранить в моем маленьком собрании лицо какого-нибудь подобия демона. Могу я воспользоваться вашим великодушием и вашими познаниями?

И папа положил перед Ломброзо фотографии как раз тех трех кардиналов, проверить которых методом психоанализа был вызван венский медик! Глаза Льва превратились в щелки; губы, и так уже тонкие, еще больше втянулись внутрь рта, скрывая улыбку. Этот папа ловок как черт! Значит, ужин – только спектакль, чтобы спросить у итальянского медика его мнение о трех «подследственных», не открывая ему ничего и не вызвав у него подозрений. Действительно, ловок как черт этот папа!

«Ломброзо, помимо своих заслуг во многих областях медицины, – подумал Фрейд, – создал, как и я, новую науку – метод выявления склонности к преступлениям по чертам лица и другим особенностям внешности». Вначале австрийский ученый был почти обижен тем, что его не допускают к участию в разговоре, но теперь ликовал. В этой карточной игре троих папа возвысил его до роли соучастника, а петухом, которого ощипывают, станет другой – чем Фрейд был очень доволен.

Это, а не присутствие коллеги за столом, и был настоящий сюрприз. Теперь ему следовало вступить в игру, а если понадобится, то и вмешаться.

Ломброзо всмотрелся в каждую из фотографий внимательно, как картезианец, протер салфеткой очки, стал сравнивать снимки попарно, а затем уложил их в каком-то иерархическом порядке, смысл которого был известен лишь ему одному. Потом он вздохнул, нахмурил густые брови, словно устраняя последние сомнения, и, наконец, откинулся на спинку стула.

– У двух из трех, ваше святейшество, – заявил он, – я, несомненно, вижу признаки, из-за которых никому бы не посоветовал общаться с ними. Посмотрите на самого старшего. Лоб у него низкий, хотя кажется больше из-за лысины. Лобные пазухи хорошо заметны, лицо длинное. Этот человек, должно быть, высокого роста.

Ломброзо взглянул на понтифика поверх очков и стал ждать утвердительного ответа, но ждал напрасно. А кардинал Орелья действительно был выше его по крайней мере сантиметров на десять.

– Кроме того, – продолжал Ломброзо, – по его орлиному носу, длинным ушам и слишком большим клыкам, которые частично видны во рту, я бы осмелился утверждать, что он потенциальный убийца. Но, разумеется, я должен осмотреть его вживую. По одной фотографии я ничего не могу сказать уверенно.

– Конечно, не можете; но мне будет достаточно ваших впечатлений, – почти прервал его папа. – Прошу вас, доктор, продолжайте; мне очень интересно.

Фрейд, изображая любопытство, взял снимок в руку и внимательно вгляделся в него. На секунду у него мелькнула мысль, что три прелата прячутся за одной из желтых бархатных занавесок и, как только закончится анализ их портретов, выйдут из-за нее в своих парадных одеждах. Но Ломброзо уже занялся вторым портретом.

– Если бы я не был ученым и обращал внимание на взгляд, а не на физиогномические характеристики, я бы сказал, что этот молодой человек – фокусник или продавец эликсира. Но по объективным характеристикам я мог бы определить его как честного банковского служащего, если такие еще существуют.

И он перевернутой третьей фотографией накрыл сначала левую, затем правую половину лица де Молины-и-Ортеги.

– Смотрите: симметрия идеальная, губы правильной формы, хотя бескровные: это видно по тому, что они белые по сравнению с лицом. Расстояние между глазами большое; их углы образуют с прямым носом идеальный равносторонний треугольник. На мгновение меня ввела в заблуждение слегка выступающая нижняя часть лица. Но это второстепенная черта; она есть у многих Габсбургов, при всем моем уважении к императору Австрии и к нашему дорогому доктору Фрейду, его подданному. Этого человека мы бы спокойно могли посадить за наш стол, хотя его беседа могла бы показаться нам банальной.

Папа потер руки и движением ладони велел лакею наполнить свой бокал вином «Марианн», но не предложил это вино своим гостям.

– А что вы можете сказать мне о третьем? – Спросив это, Лев улыбнулся. – Мне очень интересно, я почти потрясен вашими догадками.

Фрейду пришло на ум, что папа, может быть, и с ним играет, как кот с мышью. Возможно, его вызов в Рим служил прикрытием для чего-то другого.

– Вы с ним знакомы? – Ломброзо поднял левую бровь и, кажется, перешел в контратаку.

– Нисколько, – солгал папа и покачал головой, рассматривая фотографию своего Государственного секретаря.

Врач-итальянец постучал пальцем по снимку.

– Хорошо посмотрите на него. Первое – нос. Мясистый, вздернутый и крючковатый одновременно, словно несколько неудачных носов сложены вместе. Губы сочные, веки пухлые, глаза скорее кабаньи, чем свиные – словно его родила свинья, прошу прощения за грубость. И эта чудовищная асимметрия лица – правая половина доброжелательная, левая злобная. Полузакрытые глаза указывают на жизнь, полную подозрений и интриг. Это был бы прекрасный пациент для вас, доктор Фрейд: вы бы обнаружили у него раздвоение личности. Виден намек на двойной подбородок, поэтому я уверен, что это человек крепкого телосложения, рискну предположить – коренастый. Это явно опасный человек, насильник с наклонностями, ведущими к убийству. Но может быть, вы, ваше святейшество, шутите со мной.

На мгновение взгляд Фрейда упал на глаза папы, которые выражали полнейшую невинность. Ломброзо мог где-нибудь видеть портрет кардинала-декана или Государственного секретаря, и все его комментарии могли быть частью игры, в которой он участвовал притворно. Лев Тринадцатый ничего не ответил. В конце концов, он не задавал вопроса медику, а лишь выразил свое сомнение. Однако молчание только увеличивало это сомнение.

О господи, сейчас бы сигару! В такие минуты Фрейд очень остро чувствовал ее отсутствие. Она была ему нужна, как потерпевшему крушение спасательный круг. Но этот одетый в белое человечек просто приблизил свое лицо, на котором отражалось глубокое изумление, к лицу Ломброзо, и тот был вынужден отодвинуть свое.

– Прошу прощения, ваше святейшество. Я хотел сказать, что не удивился бы, если бы вы пожелали испытать меня и уже знали бы о злой извращенной природе этого человека. И, возможно, этот презренный человек сейчас гниет в тайной камере замка Святого Ангела, ожидая палача.

– Нет, – ответил папа тоном невинной девочки, – здесь уже больше тридцати лет никого не казнят. Но я хотел бы задать вам последний вопрос. Как вам подсказывает ваш опыт: может ли страх перед Богом останавливать преступников?

Фрейд невольно кашлянул, и папа сурово взглянул на него.

– Если говорить вполне честно, – поморщившись, ответил Ломброзо, – большинство тех, кто виновен в преступлениях, – верующие люди; это видно даже по тому, что их лачуги наполнены образами святых, и по святым изречениям, которыми исписаны стены их камер. Однако у них сформировалась сокращенная удобная религия, в которой Бог – кто-то вроде доброго наставника, помогающего им в преступлениях. Мне не нужно напоминать вам, ваше святейшество, что даже воры имеют своего покровителя и защитника – святого Дизму.

Папа потер руки, а потом его ладони медленно завладели папкой из красного сафьяна.

– Я даже не знаю, как благодарить вас за последнее объяснение, оно будет для меня драгоценностью, – сказал Лев. – Но теперь прошу меня извинить: моя усталость пересилила удовольствие от вашего общества. Оставляю вас курить и вести беседу на ученые темы; у вас, конечно, найдется много о чем поговорить и поспорить как равный с равным.

Оба врача встали, Фрейд слегка наклонился и поцеловал папе руку. Он сделал это не из-за двух тысяч лир в неделю и не как пример для коллеги, а вместо поднятия шляпы, которой сейчас на нем не было, в знак величайшего восхищения. Это было дьявольски гениально, подумал он. И такое – в девяносто три года!

Глава 13

Купленные в Париже часы-будильник (в установленное время они звонили, в режиме часов отмечали время ударами), которые Фрейд брал с собой во все поездки, решительным звоном объявили, что сейчас семь часов тридцать минут. Мерцание их золотистого корпуса раздражало Фрейда, и он неохотно встал с постели. Всю ночь его мучила бессонница; ее причиной, вероятно, были два бокала вина «Марианн», которые он выпил вместе с Ломброзо. Каждое пробуждение сопровождала цепочка снов, а из-за попыток вспомнить их он засыпал медленнее. Сейчас он помнил только несколько отрывков последнего сна – прогулку верхом на лошади, шаги которой отдавались в его половом члене приятным ощущением; несколько незнакомцев, когда он проезжал мимо них, неприятно улыбнулись; во сне появился де Молина-и-Ортега, одетый как Август, молчаливый шофер, два раза возивший Фрейда в автомобиле.

Ученый с лихорадочной быстротой записал эти воспоминания в блокнот, оставив между ними немного свободного места для будущих впечатлений. И выпил полстакана воды, пытаясь избавиться от кисловатого вяжущего привкуса на языке. Эта оскомина возникла из-за кокаина, который был в вине, но также (Фрейду было неприятно это признать) из-за дыма сигар, которые он позволил себе непрерывно курить до самой полуночи и даже после нее.

Ломброзо стал Фрейду симпатичнее после того, как был обманут папой. Итальянский ученый в этом состязании проиграл, хотя и не осознал этого. К тому же итальянец показался ему ученым в конце карьеры, который склонен больше преувеличивать прежние заслуги, чем развивать свою теорию. Эта слабость характерна для пожилых людей, и сам Ломброзо признал ее у себя ближе к концу их разговора. Пока они беседовали, Фрейду несколько раз хотелось задать итальянскому медику несколько вопросов по поводу анализа лиц кардиналов, но он сдержался, боясь, что его любопытство каким-то образом может раскрыть хитрость папы.

Вместе с тем он не должен недооценивать при своем расследовании некоторые утверждения Ломброзо, хотя их излишний догматизм вызвал у него недоумение. Физиогномика теперь признана новой наукой, и у итальянского ученого уже есть много последователей – конечно, больше, чем у самого Фрейда, по крайней мере, сейчас.

Хватит рассуждать! – решил Зигмунд и быстро вышел на улицу, по пути размышляя о значении своего сна и образов, из которых тот состоял, в первую очередь коня. Прежде чем отправиться в центр Рима, он зашел в почтовое отделение на территории Ватикана и там услышал приятную новость: ему подтвердили, что полиграф скоро прибудет. Этот прибор ему очень пригодится, чтобы проверить уровень эмоциональности трех кардиналов, из которых, кажется, только у де Молины-и-Ортеги есть человеческая душа. И если верить словам Ломброзо, он единственный безвредный из трех. Но от него можно узнать возможные провинности, тайны, навязчивые идеи и страхи, связанные с тем преступлением – если это было преступление. В любом случае, когда наступит время, надо будет поблагодарить Адлера за то, что он позаботился прислать ему полиграф из Вены.

Выходя из ворот Святой Анны, у которых его почтительно приветствовал швейцарский гвардеец, ученый почесал свою бороду. Если бы его самого проверили на полиграфе, когда Ломброзо спросил его, по какой причине он находится в Риме, в гостях у папы, сразу стало бы видно, что он закоренелый лгун. Счастье еще, что ответ, будто он здесь, чтобы лечить гипнозом нескольких священников, удовлетворил коллегу. В конце концов, это была ложь лишь наполовину, а значит, наполовину правда.

Оставив за спиной собор Святого Петра, Зигмунд пошел быстрее, помогая себе ротанговой тросточкой: ударял ею о землю при шаге левой ногой и поднимал ее, шагая правой. И подносил набалдашник трости к полям шляпы каждый раз, когда навстречу попадалась красивая женщина. Он приветствовал не только дам, которых сопровождали служанки с сумками для покупок, но и простолюдинок в слипшейся одежде. Дамы опускали глаза, словно были в чем-то виноваты, простолюдинки в ответ на неожиданное приветствие синьора из общества снисходительно смеялись.

Усталость прошла, и, войдя в табачную лавку на виа Систина, Зигмунд позволил хозяину (который его узнал и долго расхваливал его выбор) оставить без внимания других клиентов и проводить его до двери. Впрочем, хозяина можно было понять: не каждый день он видел покупателя, который тратит двести шестьдесят лир на сигары высшего качества: «Рейна Кубана», «Дон Педро», «Санта Клара». И на знаменитые «Боливар», которые Фрейд еще никогда не курил и которые показались ему ровно настолько темными, насколько надо, и даже холодные имели решительный запах.

– С вашего позволения, – осмелился дать совет хозяин и при этом подмигнул, – вы особенно оцените их размер. Они очень компактные, потому что верхний слой сигар «Боливар» работницы накручивают на заготовку медленно и умело, катая ее по своему бедру.

Выйдя из лавки, Фрейд зажег одну. За первой струей запаха, похожего на аромат сухих фруктов, последовал вкус – почти землистый и горячий – может быть, даже слишком горячий для такого дня. Такая сигара была бы идеальна для зимы. Ее хорошо выкурить на заснеженных холмах Гринцинга после дымящейся голени с картошкой и кислой капустой и рюмки ликера «Шварцхог» для пищеварения.

Хотя ему невыносимо хотелось сейчас же укрыть сигары от жары в увлажнителе, нужно было зайти в соседнее отделение «Банко ди Рома», чтобы проверить, поступили или нет на счет первые две тысячи лир, и снять оттуда часть денег: наличные у него закончились. Когда ученый вошел в отделение, служащий вызвал администратора зала, а тот – директора. Директор наговорил множество разных любезностей и заявил, что для него честь, что такой знаменитый «джентльмен» пожелал открыть у него счет. А потом посоветовал Фрейду вложить деньги в некоторые акции, которым сам папа очень доверяет и успешно ими спекулирует. Фрейд вышел из банка изумленный, но довольный тем, что не поддался на его лесть.

Возвращаясь, он зашел в магазин «Тебро» и купил там для жены блузку из валансьенского кружева, чтобы чувствовать себя меньше виноватым в том, что много потратил на сигары. Возможно, на вкус жены блузка была немного экстравагантной, но ему она нравилась, а это что-то значило.

На улице Коронари его начала мучить жажда, и подавить ее не смогла даже легкая «Трабукко». Во время ходьбы курение доставляло ему меньше удовольствия: то одно, то другое бросалось ему в глаза и отвлекало от сигары, поэтому он не полностью ощущал ее вкус. Курить сигару все равно что быть рядом с женщиной: и для того, и для другого нужно спокойствие, если только мужчина не грубый самец, который хочет самку. Он погасил окурок о стену и при этом прочел надпись на табличке: «Улица Панико». Та самая улица, на которой, как сказала Мария, у ее матери есть винная лавка. Вот где он утолит и жажду, и любопытство, хотя Мария, должно быть, сейчас убирается в его комнате.

Вряд ли у ее матери заведение класса люкс. Значит, возможно, ему нужна та лавка, у которой на двери зеленая занавеска. Фрейд вошел туда, и у него перехватило дыхание – больше от тишины, порожденной его появлением, чем от запахов вина и горького дыма. Женщина с суровым лицом, в прошлом знавшая лучшие времена, сперва строго взглянула на него, но в следующую секунду ее лицо просияло, словно она увидела Мадонну. Хозяйка жестом попросила Фрейда подойти к прилавку и спросила:

– Вы австрийский доктор, верно?

Когда Зигмунд кивнул в ответ, женщина хлопнула в ладоши и оставила их сложенными вместе словно для молитвы.

– Ох, Святое Небо, какое удовольствие, какая честь! Вы знаете, Мария мне много говорила о вас. Прошу вас! Что я могу вам предложить? Подойдет вам прохладное вино – не то, что пьют эти мужланы, а хорошее? Оно утоляет жажду и прогоняет плохие мысли.

Не успев сказать ни слова, Фрейд уже увидел перед собой стакан белого вина, взглянул на него, вторым взглядом поблагодарил хозяйку и сделал первый глоток. Через мгновение он почувствовал себя на возвышенностях своей Вены, в Гринцинге, среди деревянных столов винной лавочки из тех, где крестьяне-виноделы торгуют вином своего изготовления, в тени виноградных лоз, на которых висели грозди кислого винограда. Марта, которая еще не была его женой, молча слушала его, а он признавался ей в любви, и у него в горле было сухо от волнения.

– Мария, беги сюда! – крикнула хозяйка.

Когда Фрейд поднял взгляд от стакана, ему показалось, что он видит перед собой улыбающееся лицо Марты; таким оно было, когда она сказала ему «да». Но перед ним была другая женщина, может быть, еще красивее. А может быть, все дело было в вине.

– Добрый день, доктор! Какая приятная неожиданность!

Губы Марии улыбались, но в глазах улыбки не было.

– Я… – Фрейд сделал усилие, чтобы овладеть собой. – Я проходил здесь, возвращался в Ватикан и…

– И что-то купили, – сказала Мария, бросила фартук на прилавок и поправила волосы. – Я полагаю, это были сигары.

Фрейд пожал плечами, и ему захотелось сейчас же выкурить еще одну из этих сигар.

– Выйдемте отсюда, здесь нельзя говорить.

А у него не было никакого намерения говорить. Будь проклято его странное желание зайти в этот кабачок! Мария взяла его под руку; такого знака доверия он не ожидал. Впрочем, это ее территория, здесь она не служанка, а хозяйка.

У доктора на теле выступил пот, и причиной этого было не только выпитое натощак вино. Они сели в тени на каменную скамью возле рассыпающего брызги маленького фонтана. Его журчание наполняло тишину этого уголка. Взгляд Марии терялся вдали, словно она смотрела на какую-то точку в дальнем конце улицы. Это встревожило Фрейда. Когда его пациенты смотрели в потолок и молчали, это значило, что приближается момент болезненного или смущающего признания.

– Увидеть вас здесь – это просто чудо. – Сказав это, Мария прикусила губы. – Я не знаю, к кому обратиться; даже мать не поняла бы меня.

В следующую секунду у нее из глаз полились слезы, и она прислонила голову к плечу Фрейда. Ученый огляделся вокруг; к счастью, прохожих было мало, и у них, кажется, нашлось о чем думать, кроме пары на скамье. Инстинкт подсказывал ему, что нужно встать и решительно прекратить эту доверительную близость, которую все – и они оба в первую очередь, – посчитали бы неуместной или даже вызывающей. Но именно по данной причине эта близость доставляла ему удовольствие, от которого он не мог избавиться. Ведь он сам утверждал, что нарушение правил освобождает от невроза, а невроз подавляет сексуальный инстинкт и, кроме того, зашифровывает свои причины, а иногда и симптомы так, что их нельзя понять с первого взгляда. Неврозы похожи на те комнаты, в которых навсегда запирали опасных сумасшедших, – звукоизоляция внутри, неприступность снаружи, войти туда может лишь тот, у кого есть ключ. Психоанализ как раз и есть такой ключ.

Однако ему было бы гораздо удобнее излагать эту теорию на авторитетном собрании медиков, чем испытывать ее на собственной шкуре, то есть коже. А кожа Марии пахла не вином и не щелоком, а сиренью, вербеной и потом; эта смесь была запахом жизни и природы. Он вынул из кармана носовой платок и вложил его ей в пальцы, строго следя за тем, чтобы держаться прямо. Мария отодвинулась первой, шмыгнула носом и сказала:

– Извините меня, доктор, я не хотела.

Ему бы следовало заговорить, сказать ей несколько утешительных слов или что-нибудь хуже, банальное. Его мозг придумывал сто подходящих слов для этой ситуации, но язык словно прилип к нёбу, и Фрейд был не в состоянии произнести ни звука.

Только когда Мария поднялась со скамьи, Фрейд смог овладеть своим дыханием. Сжав воздух в горле, он сумел привести в действие язык, который до этого был бесполезным отростком во рту.

– Говорите, я вас слушаю, – произнес он. Ему пришла на помощь фраза, которую он уже тысячи раз повторял своим пациентам.

Мария снова села, сложила руки на животе и тесно сжала ноги.

– Сегодня вечером Крочифиса не вернулась, и мне страшно, – сказала она.

Она и сама не знала, по какой причине поведала это доктору. Что он может сделать? Вероятно, он был единственным ее знакомым-мужчиной, и чисто женский инстинкт подсказывал ей довериться ему. Или все дело в том, что он пришел так неожиданно, словно ангел, явившийся в ответ на ее молитвы.

Она не спала всю ночь. Сначала сердилась на дочь за опоздание и была готова упрекать и наказывать ее. Час проходил за часом, она стала тревожиться и мучилась, представляя себе самые ужасные несчастья. Она хотела пойти к отцу эконому и спросить его, видел ли он, как Крочифиса ушла, и в котором часу. Но этим создала бы плохое впечатление о дочери, и как раз в первые дни ее работы. Довериться матери? Об этом не могло быть и речи. Мать стала бы без конца повторять ей, что она ошиблась, что место девочки не на службе у священников, а в ее лавке. И добавила бы, что мужланы из лавки, которые почти все – товарищи социалисты с красным платком в кармане, лучше этих черных сычей, которые чванятся своей властью. И если с Крочифисой случилась какая-то беда, виновата в этом только Мария, и пусть она раз и навсегда прекратит думать о другой жизни, кроме честного труда среди нормальных людей.

Фрейд положил пакеты с покупками на скамью и зажег себе еще одну из сигар «Трабукко»: они сгорали быстрее, чем остальные. Вдохнул дым и кашлянул, пытаясь наконец заговорить.

– Вы хорошо себя чувствуете, доктор?

Он кивнул и жестом предложил Марии продолжать рассказ.

– Вчера вечером, – снова заговорила она, – мы вместе протирали мебель в коридоре на третьем этаже. Крочифиса, кажется, нервничала, но я думала, что ей надоело тереть эти вещи. В ее возрасте скучать от работы – нормально, человек еще не привык трудиться. Один монсеньор хотел задать ей несколько вопросов и, может быть, исповедовать ее. Так действительно делают с новыми работницами, чтобы не впустить в свой дом какую-нибудь горячую голову – анархистку или социалистку. Но Крочифиса не то и не другое. Я сказала ей, что буду ждать ее за воротами Святой Анны, – и стояла там, пока их не закрыли. Тогда я подумала, что она могла выйти в другом месте и пришла сюда. Уже почти стемнело, но ее не было ни дома, ни в лавке.

– Хотите, я попытаюсь спросить о ней – хотя бы у этого Ронкалли? Мне кажется, он правильный юноша.

Фрейд не знал, с чего начать. Ни один его сын никогда не повел бы себя так, а уж о дочерях и говорить нечего: девочки никогда не выходят из дома без матери или камеристки. Но Рим не Вена. Судя по тому немногому, что он видел, Рим – другой мир, и люди здесь тоже другие – и в добре, и в зле. Яркие краски жизни имеют цену. Рим – беспорядочная смесь всех цветов радуги, но иногда за этот пестрый хаос приходится платить.

– Не знаю; но, если она не вернется до конца вечера, прошу вас, сделайте это.

Мария поцеловала ученому руку. Фрейд сжал пальцы в кулак и высвободил из ладони Марии – медленно, чтобы не обидеть и не смутить женщину. Но ее вызванный благодарностью жест против воли отозвался толчком у него в паху.

– Я ухожу, а вы не забудьте свои пакеты, – со слабой улыбкой сказала Мария.

– Они не большие, здесь только сигары и… блузка.

Мария прочитала на сумочке с блузкой название «Требо» – и ее лицо просияло.

– Так вы еще и поэтому зашли в лавку! – воскликнула она с детским восторгом. – Доктор, вам не надо было этого делать, разве я заслужила? Пожалуйста, покажите мне ее!

Он вынул блузку из пакета, а Мария смотрела на нее, оцепенев от восторга.

– Какая она красивая! У меня никогда не было такой красивой одежды! Я… просто не знаю, как вас благодарить!

Мария помедлила одно мгновение, потом поцеловала ученого в щеку и убежала.

Глава 14

На третьей странице газеты «Оссерваторе Романо» была напечатана статья на тему смертности от рака. В Италии таких смертей было пятьдесят две на сто тысяч человек. Самый низкий уровень в Европе. По словам безымянного составителя статьи, современная медицина считает, что количество опухолей увеличивается из-за злоупотребления жирной пищей, характерного для северных обществ. Его мнение опровергают другие выдающиеся ученые, которые обвиняют в развитии опухолей плохие гигиенические условия в больших городах. Третья группа ученых считает рак прямым последствием психических расстройств. Однако установлено, что раковые опухоли больше распространены в странах, где потребляют больше пива, и это указывает на их возможную связь с этим напитком. Правда, количество опухолей может зависеть от используемой воды или от разновидности хмеля.

Фрейд положил газету на пол. Он любил вино гораздо больше, чем пиво, которое пил лишь потому, что оно было намного дешевле. Но теперь он скажет Марте, чтобы она экономила на других сторонах повседневной жизни и больше уважала вино – может быть, белое с пузырьками.

Он взял блокнот, где еще раньше записал несколько вопросов для де Молины-и-Ортеги: молодой кардинал скоро должен был прийти. Но взгляд упал на заметки о сне, который он видел сегодня ночью. Та часть сна, где молодой кардинал был немым, должно быть, означала его собственное неутоленное желание, чтобы тот заговорил. Но связь этого образа с конем и людьми, которые приветствовали его самого, была неясна. И непонятно, почему он не может сосредоточиться: все его мысли неизбежно возвращаются к утру, проведенному с Марией. Сколь бы оправданной ни была ее материнская тревога, Крочифиса, вероятно, осталась на ночь у какой-нибудь подруги постарше; должно быть, они пили вместе и опьянели. Девочка вернется домой поджав хвост, Мария даст ей несколько громких пощечин и успокоится.

Фрейда больше беспокоил его проявившийся интерес к этой женщине. Этот интерес возник внезапно, без всяких предвестников, и стал яснее, перейдя в острое удовольствие, когда Мария завладела блузкой, предназначенной для его жены. Он никогда бы не осмелился сделать Марии такой подарок; самое большее – подарил бы платок. Но в этом случае судьба заменила собой волю, не способную выйти за границы условностей.

Все нормально, но только для того, кто верит в судьбу. Как будто случай специально задумал эту встречу и нарочно вел его к цели кривым путем: заставил сменить дорогу, под предлогом жажды привел в винную лавку. Но Фатум – всего лишь миф, слепой бог, сын Хаоса и Ночи. А вот воля бессознательного, несомненно, существует, и это она, когда ты думал, что идешь в одну сторону, направила тебя в другую, противоположную. Зигмунд почувствовал себя на месте Церлины, крестьянской девушки из моцартовского «Дон Жуана». Когда этот кавалер с сексуальной патологией начинает обольщать Церлину и девушка поет арию «Хочу и не хочу», она не может решить, отвергнуть ей или принять его ухаживания. На самом деле Церлина отлично знает, что уступит, но, чтобы не чувствовать себя слишком виноватой, хитрит с собой, вызывая бесполезные угрызения совести.

Вероятнее всего, Мария не нравится ему по-настоящему. Может быть, он лишь переносит на нее терзающее его одиночество.

– «Стучите, и вам откроют», – сказал Господь, но, очевидно, вы, доктор, мало читаете Священное Писание, – внезапно раздался в его ушах звонкий голос де Молины-и-Ортеги. Кардинал выглядел радостно и был очень далек от того тревожного состояния, в котором Фрейд видел его три дня назад в Сикстинской капелле. Прерванная, незаконченная встреча – как незаконченный половой акт. В список вопросов, которые он собирается задать де Молине, надо было бы вставить просьбу объяснить, что произошло тогда.

– Прошу извинить меня, монсеньор, я блуждал в своих мыслях.

– Блуждали… Блуждающие звезды Медведицы… – произнес в ответ де Молина. – Вы знаете нашего поэта Джакомо Леопарди?

– К сожалению, нет. Но прошу вас, садитесь.

Самый худший способ начать второй сеанс – отклониться от цели, как будто врач и пациент – два друга, которые встретились, чтобы поговорить о том о сем. Де Молина-и-Ортега лег на кушетку, и из-под черной рясы показались два огненно-красных носка.

– Хотите, чтобы я рассказал вам последний сон, который видел?

– Благодарю вас, не сегодня. Но если вы его запишете, он будет нам полезен в следующий раз. Сейчас я хотел бы, чтобы вы закрыли глаза и ответили на каждое слово, которое я произнесу, первым словом, которое придет вам на ум.

– Как желаете, – холодно ответил де Молина.

Восстанавливая необходимое расстояние между ним и собой, Фрейд вынул тетрадь, где записал в три столбца слова-ключи, одни и те же для всех трех кардиналов. Сравнение ответов могло бы дать интересные результаты, и начал:

– Иисус.

– Любовь, – без промедления ответил де Молина.

– Молитва.

– Пение.

Фрейд подчеркнул этот, на первый взгляд, несоответственный ответ.

– Еда.

– Мясо.

– Верность.

– Целомудрие.

Опять подчеркнул.

– Ложь.

– Огонь.

– Окно.

– Пустота.

– Ласка.

– Мать.

– Нога.

– Лоно.

– Игра.

– Учеба.

Де Молина приподнялся на локтях.

– Святое Небо! Доктор, мы еще долго должны это продолжать?

Контакт прервался, но полученных ответов достаточно, чтобы составить несколько указаний. Быстрота, с которой отвечал де Молина, показывая свою готовность участвовать в эксперименте, мешала ему думать, а значит, и лгать. А это его волнение удобно для Фрейда: оно могло бы помочь углубить исследование. Напряжение и беспокойство могут и означать закрытость для любого диалога, и быть преддверием освобождающего признания, если не самого освобождения.

– Нет, если хотите, мы можем на этом закончить, – сказал Фрейд и закрыл тетрадь.

На лбу де Молины-и-Ортеги блестели несколько капель пота – вероятно, из-за жары. Какое белье скрывается под черными плащами священников, было одной из тайн католической церкви.

– Я был вам чем-нибудь полезен?

Фрейд снял очки, потер глаза и ответил:

– Несомненно, да. Но были бы еще полезнее, если бы объяснили мне, по какой причине вы пригласили меня в Сикстинскую капеллу три дня назад. Конечно, не за тем, чтобы показать мне пустоту на месте Божьего глаза.

Кардинал улыбнулся, пожал плечами и скрестил руки на груди. Это была высшая степень обороны. «Хорошо, – подумал ученый. – Значит, я вбил в мрамор мокрый клин, а это всегда был единственный способ расколоть этот твердый камень». Молчание де Молины подтвердило, что Фрейд был прав.

Медику казалось, что слух его улавливает, как бурлит вулкан, и он поздравил себя: скоро склон горы расколется, и поток лавы хлынет наружу. Ему надо быть готовым к любому развитию событий, даже к порыву насилия. Два года назад одна его пациентка, задетая за живое и загнанная в угол, почувствовала такое напряжение, что даже не могла говорить. И не нашла лучше способа выплеснуть свои чувства, чем разорвать на себе блузку и оголить грудь. После этого жеста хватило всего одного сеанса, чтобы она вылечилась от истерии. Фрейд надеялся, что де Молина не станет срывать с себя рясу.

– Вы очень хитры, доктор, – сказал кардинал, глядя на него без агрессии. – Однако как одно время года сменяется другим, так меняются и обстоятельства. О чем-то в один день можно было сказать, в другой будет лучше умолчать. Это воля Бога, а не наша.

Произнеся это, де Молина-и-Ортега полностью замкнулся, как еж, свернувшийся в клубок. Он, хотя его никто об этом не просил, рассказал Фрейду свой сон, в котором мать упрекала его, что он учится без усердия, а отец наказал, отправив спать без ужина.

Возможно, это был случай, который действительно произошел с де Молиной в детстве и который тот предпочел рассказать как сон. Но, желая обмануть Фрейда, кардинал невольно открыл ему, что имеет нерешенную проблему, и возникла она в детстве, раз де Молина вспоминает себя ребенком. Однако распознать обман – значит приблизиться к истине. Так всегда говорила Фрейду его бабушка, не знавшая психоанализа.

Кардинал уже вставал, чтобы уйти. И тут Фрейд решил сделать последний выстрел. Это не был прощальный салют.

– У меня есть еще один, последний вопрос. Буду говорить без иносказаний: мне бы хотелось узнать, в каком возрасте вы начали мастурбировать и продолжаете ли это делать.

Де Молина вернулся в прежнюю позу, его глаза наполнились ненавистью. Фрейд остался невозмутим, но подумал: наконец-то человеческая реакция. А Лев Тринадцатый в комнате над ними едва не потерял сознание. Слуховой рожок выпал из руки; папа поспешил поднять его, чтобы не пропустить ответ.

– Я понимаю ваше смущение, – продолжал Фрейд, – но этот вопрос важен для составления вашего психологического портрета; кроме того, я хочу напомнить вам, что соблюдаю профессиональную тайну.

Де Молина-и-Ортега провел языком по пересохшим губам, перевел взгляд на пол и начал тереть ладонь о ладонь.

– На этот вопрос я не намерен отвечать, доктор, – сказал он наконец. – Некоторые стороны жизни относятся к физиологии человека, но для меня, для всех, кто носит эту одежду, имеют духовное содержание. О них я мог бы говорить только с моим исповедником, и ни с кем другим.

– А кто ваш духовник? – поторопил его Фрейд.

– Теперь вы действительно заходите слишком далеко. Я напоминаю вам, что есть тайна выше профессиональной – священная тайна исповеди. Однако, ради повиновения святому отцу, а не для удовлетворения вашего любопытства, сообщаю вам, что обычно исповедуюсь у кардинала-декана Луиджи Орельи. Надеюсь, вы удовлетворены. А теперь, если вы разрешаете, я прощаюсь с вами.

Фрейд закрыл тетрадь и из вежливости встал, а де Молина в это время выходил из его кабинета, опустив голову, словно при молитве. Вполне возможно, что он действительно молился. Доктор подождал, пока прелат закроет за собой дверь, а потом от радости стукнул кулаком по подлокотнику кресла.

Это все равно как если бы он один, без помощи партнеров, выиграл четыре главных козыря в вист. Отказ кардинала отвечать на вопрос о мастурбации был фактически признанием того, что де Молина этим занимается. Фрейд был в этом уверен. Было бы достаточно простого «нет» или отрицательного покачивания головой, возможно дополненного снисходительной улыбкой, чтобы у доктора остались сомнения. Но вместо этого кардинал отказался отвечать, а во всех случаях, которые он наблюдал у десятков своих пациентов, такое поведение означало скрытое признание. И в любом случае для мужчины, которому тридцать восемь лет и у которого рядом (точнее, в постели) нет женщины, самоудовлетворение вполне нормально, по меньшей мере как способ справляться со своим инстинктом.

С точки зрения расследования то, что де Молина мастурбирует, может быть во всех отношениях доводом в его пользу. Здоровая мастурбация означает отсутствие невроза, то есть уменьшает возможность того, что кардинал каким-то образом был участником или сообщником преступления, вызванного страстью, было ли это убийством или самоубийством.

Но трудности создавало само католическое понятие греха, о котором говорил де Молина. В это понятие входил запрет на упомянутое спасительное упражнение. Сопротивление соблазну вызывало отклонения и неврозы, а тот, кто уступал искушению, испытывал чувство вины. Если кто-то был замешан (кстати, никаких доказательств этого нет) в двойном самоубийстве или убийстве девушки и швейцарского гвардейца, это мог быть только извращенец, какую бы роль он ни сыграл – свидетеля или сообщника.

Что касается исповеди, Фрейд должен был признать, что тут де Молина был прав. Этот вопрос возник у него внезапно и без всякой причины. Впрочем, возможно, причиной было любопытство – его никогда не угасавший интерес к тайне прощения грехов, необъяснимой для еврея, недоступной для воображения атеиста и губительной для психоаналитика.

Зигмунд зажег себе еще одну «Трабукко». Эти итальянские сигары начинали ему нравиться больше остальных, хотя были дешевле кубинских и мексиканских. Курить было как вдыхать запах этой страны, сладкий и горький одновременно, интригующий и уютный, коварный и угнетающий.

Однако он отметил в блокноте пары слов, которые могли иметь особое значение, – в особенности сочетания «молитва – пение», «ложь – огонь» и «нога – лоно». Последняя ассоциация могла быть связана с модой показывать щиколотки из-под одежды. Это едва заметное обнажение ног – интригующий указатель, направляющий на путь к совсем другим частям тела.

Лоно может означать женскую грудь – второй по важности сексуальный образ. Де Молина не позволил своему бессознательному думать о первом важнейшем образе – влагалище и уклонился в сторону. К тому же слово «лоно» более спокойное из-за своего двойного значения – ведь в известной молитве лоном называют чрево Девы Марии, в котором воплотился Иисус. В этом случае тоже неизвестный составитель молитвы заменил один образ другим, стал сам себе цензором, и получилось так, как будто магическое зачатие предполагаемого сына Бога произошло в легких, а не в матке Богородицы.

Если недопустимо пользоваться словом «матка», пусть говорят «живот», «утроба» или «чрево», но хватит этого долбаного лицемерия.

Пение – самая благородная и самая древняя часть молитвы, обряд, объединяющий верующих в поклонении потустороннему символу. Фрейд не смог вспомнить, по какой причине он подчеркнул соединяющую их связь, и перешел к более интересной паре, в которой ложь была связана с огнем. Это было несомненное указание на подавленное чувство вины. Огонь – наказание в аду за ложь, которая пока погребена внутри «Я» де Молины.

– Добрый день, доктор. Ваш бульон остывает.

Фрейд поднял взгляд, но ему понадобилось несколько секунд, чтобы восстановить связь между зрением и сознанием; после этого он смог улыбнуться в ответ на радостную улыбку Анджело Ронкалли.

– Добрый день, Анджело. Извините меня, я задумался.

– Если бы думать было провинностью, в этих стенах не было бы ни одного невиновного человека, – сказал Анджело с притворной покорностью.

Этому юноше всегда удавалось развлечь Фрейда: Ронкалли соединял деревенское остроумие с обезоруживающей осведомленностью. Его тонкое чувство юмора казалось унаследованным напрямую от папы. Если бы понтифики были династией, Анджело был бы достойным сыном такого отца. Фрейд поднес ложку ко рту. Ронкалли действительно был прав. Нет ничего хуже, чем теплый бульон. Он должен быть или горячим, или холодным, а такой он – просто пресное пойло.

– Мне надо бы поговорить с вами.

– Хотите пообедать со мной?

– Нет, спасибо, я уже поел. Но я был бы вам благодарен, если бы, когда вы закончите, мы смогли прогуляться по саду.

Почти засохшие цветы питосфора осыпались даже при самом легком прикосновении, издавая сильный запах – последний подарок перед концом; этот аромат был менее нежным, чем весенний. Ронкалли растирал их лепестки между большим и указательным пальцами, а потом закрывал глаза и подносил пальцы к ноздрям. Фрейду же больше нравился сладковатый аромат только что зажженной сигары «Дон Педро», который смешивался с запахом сосновой смолы. Однако, видя на лице своего спутника восторг, доходящий почти до экстаза, доктор предположил, что вся природа – источник удовольствий. Жизнь создала наслаждение, чтобы сделать возможным свое продление; именно наслаждение делает возможным существование жизни и ее непрерывность.

Они вышли в сад, где сова пела свою любовную песню, и остановились под ветвями ливанского кедра.

– Вы помните Крочифису, дочь Марии Монтанари, – сказал Ронкалли.

Это было утверждение, а не вопрос.

Он был прав: об этой девочке Фрейду напоминало все, в том числе беспокойство ее матери, к которому он отнесся столь легкомысленно. Сейчас ему чудился в воздухе чей-то шепот: «Может быть, ты ошибся».

– Я недавно нашел ее недалеко отсюда, за кустом.

– Она жива? – инстинктивно спросил Фрейд.

– Слава Богу, да. – Ронкалли нахмурился. – Но пояс на ее платье был развязан, и она спала. Я старался ее разбудить, она выглядела смущенной и сбитой с толку; может быть, она была и немного пьяна: от нее пахло вином, и она не держалась на ногах.

– Scheisse… – пробормотал Фрейд, надеясь, что его собеседник не знает немецкого языка и не поймет, что это значит «дерьмо».

– Я не знал, что делать. Если бы я позвал отца эконома или, что того хуже, гвардейцев, она попала бы в беду и вместе с ней пострадала бы ее мать, хорошая женщина. И я оставался рядом с ней, пока не стемнело, а потом привел ее – почти принес – в единственное место, где, я был уверен, ее не найдут. В вашу комнату, доктор.

Фрейд опустил голову и подпер рукой лоб. В первую минуту он подумал о том, какой скандал случится, если кто-нибудь найдет девушку там. К тому же в этом случае, чтобы снять с себя вину, ему пришлось бы обвинить Ронкалли, и кто-нибудь мог бы подумать, что они сообщники – да еще и в развращении малолетки. Однако во взгляде молодого священника доктор прочитал честность и безмолвную молитву, но не увидел ни злобы, ни стыда. Это была простота человека, который знает, что поступил правильно. Простота того, кто согласен с возникшим в древности мнением евреев: нужно быть не святым, а только праведным, а таким может быть каждый; для этого достаточно творить немного добра, когда возникает подходящий случай.

Оба быстро поднялись в комнату. Крочифиса лежала на диване, накрытая простыней до подбородка. Глаза закрыты, дышит тяжело. Фрейд вынул из-под простыни ее руку и пощупал пульс. Тот был медленный и сильный, как у спортсмена.

Доктор придвинулся ближе к лицу девушки и поднял веко одного глаза. Зрачок был неподвижен, не реагировал ни на что, даже на свет. Ноздри Фрейда уловили слабый запах сена. Этот запах был хорошо знаком Фрейду: так часто пахло изо рта у тех, кто употреблял кокаин. Должно быть, Крочифиса выпила вместе со спиртным немало подмешанного к нему кокаина: ее оцепенение – напрямую вызвано приемом этого вещества. Оно наступает после эйфории, которая продолжается тоже долго – даже слишком долго.

– Она в порядке, но проспит продолжительное время: к таким последствиям приводит прием кокаина, особенно теми, кто пробует его в первый раз и слишком много.

– Бог благословил эту девочку! – воскликнул Ронкалли. – Почему она довела себя до такого состояния?

– Надо сказать «почему ее довели до такого состояния». Кто-то мог еще и воспользоваться им.

Ронкалли густо покраснел. Только сейчас к нему пришло понимание, что обстоятельства, при которых он нашел Крочифису, ее спущенные чулки и расстегнутое платье заставляют думать о сексуальном влечении, а не просто об опьянении.

– Я не в силах представить себе, кто мог бы осмелиться зайти так далеко.

– Вы хорошо сказали, – ответил Фрейд. – Это был кто-то, кто готов осмелиться или был в исступлении, или то и другое сразу. – А теперь мы должны отвезти ее к ней домой. Можно ли вызвать сюда в этот час карету так, чтобы это не слишком бросалось в глаза?

– Можно сделать лучше: я сейчас схожу за нашим шофером Августом. Я ему доверяю. Да, – и Анджело качнул головой, словно отрицая жестом то, что утверждал словами, – самое лучшее сейчас же отвезти ее домой.

Когда железные створки были открыты и «даррак» Августа остановился перед воротами Святой Анны, три гвардейца, охранявшие их, едва взглянули на сидевших в автомобиле пассажиров – солидного бородатого господина и девушку, голова которой лежала на его плече. Один из трех поднял шлагбаум, чтобы пропустить машину. Фрейд почти надеялся, что этот гвардеец попросит у него объяснение, потому что любой охранник, у которого есть хотя бы немного усердия, должен был бы задать хоть несколько вопросов, увидев такую картину. Но единственной реакцией был взгляд – как показалось доктору, взгляд понимающий, что было ему неприятно.

Автомобиль с грохотом мчался по безлюдным улочкам и через несколько минут остановился перед винной лавкой. Лавка была закрыта, но перед дверью еще стояли мужчины, куря и переговариваясь. Их сигареты пламенели в темноте как красные светлячки. Когда эта компания увидела, что из автомобиля выходит хорошо одетый господин, один из них толкнул локтем своего соседа, показывая на продолжавшую спать девушку. Фрейд, держа в руке сигару, осторожно приблизился к ним и спросил:

– Вы не знаете, где я мог бы найти Марию Монтанари?

Один из группы снял берет, но получил толчок от своего соседа. А сосед подошел к изящному господину и раздвинул полы пиджака, показывая нож за поясом.

– Она живет тут близко. Кто желает ее видеть?

– Я врач, – мягко ответил Фрейд.

Говоривший, видимо, был вожаком этой стаи бабуинов. И Фрейду совершенно не хотелось проявлять к ним враждебность на их территории.

– Я привез ей ее дочь, которую нашел в трудной ситуации. К сожалению, она еще плохо себя чувствует.

Мужчина вытянул шею, разглядел Крочифису, узнал ее, выругался вполголоса и сказал уже другим тоном:

– Сейчас я провожу вас к Марии.

«Вот какова власть медицины и среди богатых, и среди простолюдинов!» – подумал Фрейд. Человек с ножом из возможного противника стал его слугой. Современные врачи унаследовали могущество древних шаманов. В древности только шаман мог позволить себе спорить на равных с вождем племени и иногда даже побеждал его.

Достаточно было позвонить только раз: Мария сразу же выглянула из окна, она не спала и в эту ночь. Она не закричала, когда увидела Крочифису, и не произнесла ни слова, пока мужчина укладывал ее дочь на кровать. У девушки вырвался короткий стон, потом еще несколько стонов, более тихих. Как только мужчина ушел, вначале сняв перед Фрейдом шляпу, Фрейд тоже направился к выходу.

– Подождите, – попросила Мария. – Не уходите, пожалуйста.

Фрейд послушался ее: сел на соломенное сиденье стула и стал ждать, пока хозяйка дома закончит поглаживать рукой лоб своей дочери. Мария повторяла эту ласку, пока Крочифиса не перестала стонать.

Глава 15

Фрейду было горько и трудно объяснять матери, где и как была найдена ее дочь: он не смог ответить на многие из вопросов Марии, которые накануне задавал и себе. Мария постоянно переводила взгляд с дочери на него, и ее глаза спрашивали без слов «Почему?». Иногда этот взгляд даже мрачнел от подозрений: это случалось? – когда доктор рассказывал неуверенно. Только после того, как он заверил Марию, что утром Крочифиса проснется беспокойной и, может быть, подавленной, но совершенно здоровой, Мария дала волю слезам.

Фрейд не вернулся к себе: на сегодня ему было достаточно Ватикана. По его указанию безмолвный Август отвез его в скромную гостиницу, стоявшую на набережной Тибра перед замком Святого Ангела. В номере он, даже не раздевшись, свалился в постель, а утром, после беспокойной ночи, не стал записывать свои сны.

Неблагоприятные условия и заботы начинают выглядеть иначе после сна, даже короткого. Направляясь в Ватикан под крики продавцов рыбы и торговцев фруктами, толкавших свои тележки, Фрейд чувствовал себя обновленным. В пути он обдумывал близкую встречу с кардиналом Орельей. Декан – самый трудный для него и самый неприятный из трех испытуемых, возможно, потому, что самый старый. То, что с годами люди меньше поддаются искушениям и становятся мудрее, – один из лживых мифов, на которых была основана иерархия племенных обществ, но в него верят и в современном обществе. Однако на примере своих пациентов он убедился в ином: разочарования из-за того, что способность к сексу ослабла с возрастом, помогают набрать силу извращениям, и в результате возникают отклонения в поведении, например, вуайеризм (подглядывание за другими, когда они занимаются сексом), а снять это напряжение удается только с помощью мастурбации. А значит, пока первым в списке подозреваемых становится кардинал-декан.

Этот вывод удовлетворил Фрейда и убедил его, что завтра он сможет выгодно использовать этот опыт, предложив психоанализ полиции как поддержку. Когда он вернется в Вену, надо будет поговорить об этом с кем-нибудь из придворных, а может быть, с самим императором. Фрейд знал, как попасть к нему. Император (энергичный человек, хотя на открытии учебного года доктор видел его очень усталым) был не похож на себя с тех пор, как убили его дорогую жену Елизавету. Она была не только великой императрицей, но и великой женщиной, однако, несомненно, скрывала в душе глубокие раны. Фрейд охотно полечил бы ее. Она наверняка страдала истерией, причиной которой, вероятно, были психическая травма из-за жизни при дворе и смерть старшего сына Рудольфа, покончившего с собой. Явным доказательством этого была ее анорексия.

Перед воротами Святой Анны доктор слегка прикоснулся к своей шляпе, напрасно ища взглядом среди охранников лицо того, кто накануне вечером смотрел на него как сообщник. Фрейд снова почувствовал отвращение к этому взгляду и почти захотел не входить в Ватикан. На мгновение он повернулся назад, прислушался к звукам улицы, вдохнул ноздрями смесь ее острых запахов.

В первый раз, когда он приезжал в Рим как простой турист, столица Италии показалась ему матерью всех цивилизаций, мудрой матроной, которая правильно и с любовью наставляла своих детей. Теперь эта же столица казалась ему толстой проституткой с накрашенным лицом и мягким животом, внутри которого ворочались куски плохо переваренной еды и кишечные газы, готовые вырваться наружу под зловещее бульканье и урчание.

Он почувствовал тоску по Вене, по ее холодному, но чистому воздуху, по суровым, но правдивым лицам ее жителей, по правилам, которые все знают и безоговорочно соблюдают. И вместе с этой тоской пришла тоска по жене и тому покою, которым она окружила его, как стеной, и который иногда даже давил его.

У него были две возможности: сражаться с ностальгией или отступить и бежать от нее как можно быстрее. Ученый втянул носом воздух и зажег сигару, которую вытащил наугад из кармана пиджака. Это была самая дорогая – «Дон Педро». Значит, хватит грустить. Он – доктор Зигмунд Фрейд, отец психоанализа, и будет таким до конца расследования. Сегодня же он позвонит Марте, велит ей подвести к телефону детей – по одному. И купит ей новую блузку – возможно, не такую, как та, которой с его позволения завладела Мария. А еще он возьмет в библиотеке несколько книг на немецком языке. Он начал уставать от чтения «Родственных натур»: в этой книге слишком много печали, от нее ноет душа. Немецкие книги были необходимы потому, что сегодня ночью (бесполезно притворяться и гнать это воспоминание из ума) он видел сон, в котором думал на итальянском языке.

Ему показалось, что одной лиры чаевых достаточно для юноши, который внес полиграф в его кабинет. Фрейд открыл упаковку так, словно внутри лежала люстра из богемского хрусталя, вынул одну за другой все части прибора, расставил их на письменном столе и, наконец, бросил взгляд на свое оборудование. В его глазах были смятение и растерянность: ему понадобится минимум полдня, чтобы собрать аппарат, не говоря уже о том, что потом будет нужен ассистент, который должен отмечать в тетради реакции испытуемого. Кажется, все на месте – латунные подставки, на которые испытуемый должен положить ладони; валик для регистрации сердцебиения, сфигмоскоп для измерения артериального давления, таймер, чтобы определять скорость ответов, и, разумеется, источник тока, без которого все это не будет работать.

Однако случилась неприятность: ученый обнаружил, что гнезда розетки не подходят к штырям вилки. Он еще держал в руке провод, когда услышал стук в дверь. Фрейд взглянул на часы: значит, кардинал решил прийти и даже явился раньше времени. Ученый надел пиджак и пошел открывать, но увидел за дверью не кардинала, а Марию. Она мяла руками фартук и кусала губы. Он мог уделить ей десять минут, не больше, хотя желал бы дать ей гораздо больше времени.

– Извините меня за эти дни, – сказала она. – Завтра я снова начну делать у вас уборку.

Когда пациент хотел сказать ему что-то важное, то обычно начинал с чего-то другого, с пустяка. Мария наверняка пришла не для того, чтобы сообщить ему эту мелкую новость. Фрейд жестом пригласил ее войти и стал ждать: ей нужно было время.

– Крочифиса здорова, спасибо вам еще раз. – Говоря это, Мария смотрела на него снизу вверх. – Но она ведет себя странно: не хочет сказать мне, что с ней произошло, и настаивает на том, чтобы срочно вернуться на работу.

– Желание работать – хороший признак, – заметил Фрейд.

– Не для нее: она всегда была немного ленивой и нерадивой.

Фрейд, несмотря на всю свою самоуверенность, должен был признаться, что ему совершенно незнакомо слово «нерадивая», которое, должно быть, имеет отрицательный смысл, и нахмурил брови. Однако для Марии это стало сигналом, означавшим, что он разделяет ее озабоченность.

– Вы врач для умов, – заговорила она опять. – Скажите мне, пожалуйста, что это может значить?

Фрейд хотел ответить, что он не ясновидец, но это было бы грубо. В его голову постепенно вонзалась острая и жгучая, как раскаленный нож, мысль, что между Крочифисой и двумя молодыми мертвецами, упавшими из окна, есть что-то общее, и он не мог вынуть из мозга это лезвие.

– Я думаю, она еще не пришла в себя от потрясения, – ответил он, сам плохо веря своим словам. – Может быть, лучше подержать ее дома два или три дня, и пусть она спит, много спит.

Еще два удара в дверь. Фрейд решил, что это кардинал. Но в кабинет вошел Анджело Ронкалли.

– Добрый день, Анджело. – Мария сопроводила эти слова легким поклоном. – Я пришла сообщить доктору Фрейду, что завтра сама займусь его комнатой.

– Вы очень любезны.

Неловкость и смущение, возникшие в кабинете, исчезли только от звука двух резких ударов по дереву. На этот раз в дверь действительно стучал кардинал Орелья. Он в недоумении на секунду замер на пороге. Потом его глаза вдруг сузились, превратившись в узкие щели, и Фрейду почти показалось, что бескровные щеки декана побагровели.

– Я хотел извиниться перед вами, – сказал кардинал-декан, но в его голосе не было ни малейшего следа сожаления, скорее он хотел упрекнуть Фрейда, что тот вынуждает его оправдываться. – И заверить вас в том, что буду полностью сотрудничать с вами во время сегодняшнего и последующих сеансов. Но, возможно, сейчас я вам мешаю.

Фрейд онемел: если бы он должен был делать ставку, то поставил бы на то, что Орелья откажется продолжать сеансы. Мария замерла в поклоне, опустив голову, словно от внезапного паралича; Анджело прижал руку к груди и виновато сказал:

– Мы сейчас уйдем, ваше высокопреосвященство.

– Этого не нужно! – энергично ответил собравшийся с силами кардинал. – Прошу вас, поступайте так, как будто меня здесь нет.

– Я сейчас говорил Ронкалли о том, как я доволен уборкой в комнате и кабинете, – сказал Фрейд, который только что зажег сигару и благодаря этому снова смог взять ситуацию под контроль. – По-моему, его святейшество придает этому большое значение.

Два петуха встали один против другого, а два цыпленка ждали, чем кончится бой, надеясь, что кровь не прольется и что сами они выйдут из него невредимыми.

– Святой отец проявляет безупречную заботу о доме Господа и своих гостях, – ответил Орелья. – У него везде есть глаза и уши, а там, куда не дотягиваются они, он может рассчитывать на глаза и уши своих самых верных помощников.

В комнате над ними Лев Тринадцатый, прижимавший слуховой рожок к вентиляционной решетке, невольно улыбнулся, услышав эти слова.

– Можете идти и поблагодарите от моего имени папу, – сказал Фрейд послушнику и горничной, заканчивая разговор.

Мария и Анджело выскользнули за дверь, а медик и кардинал остались стоять один напротив другого. Первым отвел взгляд Фрейд.

– Скажите, ваше высокопреосвященство, как вы относитесь к дыму сигары? Возможно, он вам неприятен?

– Не больше, чем человеческие поступки, а их я привык терпеть с помощью Господа.

– Вы очень мудры.

– Мудрым бывает только старик, который не помнит того, что сделал в молодости. – Сказав это, Орелья сжал рукой лоб и поморщился, словно подавлял приступ головной боли.

– Могу ли я спросить, по какой причине вы изменили мнение, ваше высокопреосвященство? Я этому рад, но в прошлый раз мне показалось, что вы не были намерены продолжать эти беседы.

Папа отошел от стены. Выходит, декан собирался ослушаться его! А ведь раньше Орелья ему не возражал.

– Дело в вере, доктор Фрейд, только в вере. Раз вы здесь по воле папы, значит, для этого есть причина и его желание не просто каприз. Я подумал об этом в спокойствии и одиночестве и посчитал своим долгом полностью отдать себя на волю Бога.

«Не хватало только, чтобы мои указания зависели от старческих капризов!» – подумал Лев и покачал головой, но сразу снова приставил рожок к решетке.

– Я проявил высокомерие, когда захотел уклониться, – продолжал Орелья. – И вера или, точнее, уверенность в том, что намерения нашего папы, наместника Божьего, правильны и честны, хотя я их и не знаю, окончательно заставила меня передумать. В своем грехе я исповедуюсь без посторонних.

– Могу я спросить, кто ваш исповедник?

– Его святейшество, когда ему позволяют другие обязанности, а в остальных случаях Государственный секретарь, кардинал Рамполла. Звание декана не дает мне никаких привилегий. Но, боюсь, мне непонятна причина вашего вопроса.

Фрейд на самом деле не понимал, почему задал этот вопрос: это был внезапный импульс. Но у импульса должна быть причина. Доктор по собственному опыту знал, что некоторые механизмы мышления в первый момент действуют бессознательно и лишь сразу после этого становятся явными.

Этот сеанс вызвал досаду и скуку, из-за которых время до вечера тянулось дольше обычного. Ни одного интересного ответа, ни одной необычной связи между словами, ни одного неуместного слова, которое выдало бы хотя бы легкое волнение. И ни малейших следов невроза. Или Орелья великолепно контролировал себя, или был чист, как вода в горных ручьях.

Папа тоже зевнул несколько раз и подумал о близком ужине. Мысль о курином бульоне и кусочке мяса с кровью без приправ сделала для него подслушивание еще труднее. Даже вино «Марианн» не смогло избавить его от этого настроения, которое не обещало ничего хорошего.

Теперь его торопило время – вернее, нехватка времени. Насколько он смог понять, профессор Фрейд не продвинулся вперед ни на шаг – правда, у этой новой науки о сознании может быть почти такое же бесчисленное множество путей, как у Господа.

– Готовься, Печчи, – говорил ему Бог, обращаясь по фамилии, чтобы поддерживать положенное расстояние между ними. – Я слишком долго держу тебя на этой гнусной земле, и ты не должен злоупотреблять этим.

– Я это знаю, Господи, и я готов.

– Твои слова будут неправдой, Печчи, если ты бросишь это дело и просто отдашься на Мою волю.

– Но это Ты, Господи, поставил меня в такие условия; я беспокоюсь лишь о том, кто станет Твоим новым наместником. Наступили печальные и тяжелые времена, никто больше не боится Тебя: посмотри, что сделали Тебе пьемонтцы.

Папе показалось, что в его сердце раздался и долетел до ушей тихий смех. «Если это смех Бога, то, когда я встречусь с Ним, мне там будет хорошо», – подумал он. Господь – поистине необыкновенное существо. Он живет везде, но в первую очередь в сознании каждого человека – если, конечно, это утверждение не ересь.

– Ты хорошо знаешь, Печчи, что мне важен только мир между людьми, и чтобы они шли путем добра, и чтобы они любили друг друга. Все остальное – ерунда, как сказал мой сынок.

– Господи, я прошу Тебя только об одном: помоги мне сделать так, чтобы следующий папа был достоин Тебя, а после этого поступай со мной, как захочешь.

– Вот это лучше, Печчи, но пусть этот не верящий в Меня австриец немного поторопится. Осталось мало времени – и не у меня.

Глава 16

«Я уже не ребенок!» Она уже не маленькая девочка, что бы ни думала ее мать. Правда, она и не женщина – пока. Но на ее формы уже засматриваются молодые парни – и не только они. Крочифиса посмотрела на себя в зеркало и погладила бока поверх легкого платья точно так, как сделал тот священник в черном.

Когда это было? Кажется, два дня назад; но после того, как она выпила то вино, воспоминания стали смутными. Однако она прекрасно помнила этого мужчину, который говорил ей о Боге и о своем внимании к беднякам и при этом держал ее на коленях, как ласковый отец. Сначала Крочифиса ничего не поняла, и комната, куда он ее пригласил, показалась ей прихожей рая: там были конфеты, которые ей можно было есть, большие кресла и такие мягкие подушки, на каких она еще никогда не сидела.

– Потрогай их, – сказал ей священник. – Они из гусиных перьев. Современные девушки тоже немного похожи на молоденьких гусынь. Но ты, – добавил он, – кажется, не такая. Ты уже дорога Господу, на тебе есть стигматы его славы.

Крочифиса не знала трудное слово «стигматы», и, когда он объяснил, что оно означает раны на теле, которые возникают на местах ран распятого Христа, она испугалась. А потом немного смутилась и растерялась, когда он коснулся ее ступней, показывая, где были раны на Его ступнях, затем дотронулся до ладоней. После этого он показал ей, где была самая тяжелая рана, та, которая на груди, и долго, настойчиво гладил ее грудь вокруг этого места пальцем, а потом ладонью. Сначала Крочифисе было стыдно, но, когда она увидела, как дрожит его ладонь, вместо стыда у нее вдруг возникло новое, неожиданное знание. Взгляд этого мужчины, то, как он вздрагивал, его глаза, которые он не отводил от ее груди, лучше, чем тысяча объяснений сказали ей, что она имеет над ним власть, похожую на ту, которую в детстве имела над матерью. Тогда она плакала и топала ногами, изображая ярость и горе, пока не получала то, чего хотела.

Этот священник, должно быть, важная особа: комната у него была огромная, а золотой крест, висевший на его груди, был больше, чем висящий на шее у Мадонны дель Кармине, которую через несколько дней торжественно понесут от церкви Святой Агаты до церкви Сан-Кризогоно. Он говорил тихо, как исповедник; его слова Крочифиса во многих случаях не понимала, но ей казалось, будто они звучали из уст самого Иисуса. Это кончилось тем, что священник просунул руку под ее платье и стал гладить ей бедра, шепча на ухо отрывистые бессвязные слова. В этот момент она инстинктивно понимала, что могла бы сделать с ним все, что захотела. Его лицо покраснело, он тяжело дышал. Иногда он останавливался, улыбался Крочифисе, и они вместе пили это вино, от которого прибавлялись силы и телу становилось тепло. Но она, должно быть, выпила слишком много.

Крочифиса отшатнулась от него только после того, как он засунул ее руку себе под рясу: она более или менее представляла себе, что именно обнаружит там, а из разговоров с подругами постарше знала, что должна делать, но не почувствовала охоты к этому или, может быть, решила, что время еще не настало. Она уже видела, как это делают мальчики. Они проделывали это все вместе и смеялись, когда она проходила мимо; и ей тоже было забавно это наблюдать. Но однажды те же бесстыдные жесты демонстрировал старик-пьяница, стоявший у стены, и ей было противно это видеть.

От ее отказа он не пришел в ярость, как она боялась. Он даже сказал, что еще выше ценит ее невинность и что, поступая так, она обретет благодать Святого Духа и ее мать будет ею довольна. Он поможет ей, и ее бабушка станет поставлять вина из своей лавки на столы Ватикана. А потом он сказал ей, что их отношения станут совершенно особенными, их благословит Бог. Это будет близость двух избранных душ, которые станут встречаться тайно и вместе предаваться восторгу, который удается испытать только святым мужчинам и женщинам.

Так много небесных слов, даже слишком много. За ними последовал поцелуй в губы, и Крочифиса почувствовала, как его язык пытается протиснуться между ее губами. Девушка слегка оттолкнула его и, может быть, немного поиграла с ним, и точно, что она продолжала пить. Больше она ничего не помнила кроме того, что каким-то образом снова оказалась дома вместе с матерью, которая плакала в объятиях этого неприятного доктора-австрийца.

Какой подлец: воспользовался тем, что у женщины горе! Но теперь она сама придумает, как с этим быть. Если тот влиятельный священник сдержит свое слово, жизнь изменится для всей их семьи. Они станут важными синьорами, а сама она будет певицей или балериной в опере. Много знатных мужчин будут стоять в очереди, чтобы поговорить с ней или пригласить ее на ужин и подарить ей цветы, с которыми она не будет знать, что делать, и украшения, которые она будет надевать все сразу, как Мадонна.

Но сейчас ей надо быть хорошей девочкой. Ее мать, которая не поняла бы, как важна эта встреча, не должна ни о чем догадаться, иначе может приказать ей сидеть дома или хуже того – прислуживать в лавке. Завтра она вернется в Ватикан. Монсеньор засунул за вырез платья особенный пропуск, чтобы она могла входить туда и выходить обратно в любое время. Если какой-нибудь гвардеец ее остановит, ей достаточно будет сказать два слова: «приказ монсеньора», и никто не станет чинить ей препятствий. А еще он ей обещал, что, если она станет исповедоваться у него, все ее прошлые и будущие грехи будут немедленно прощены, и, когда она умрет, ей не придется провести в чистилище ни одного дня. Но она должна рассказывать ему все, все до мелочей, особенно о том, что она чувствует, когда играет сама с собой.

При этой мысли Крочифиса улыбнулась, легла на кровать, на живот, лицом к облупившейся стене, просунула правую ладонь туда, где грех так приятен, и с помощью пальцев – большого и среднего – перенеслась в лучший мир.

В эту ночь Фрейд полакомился двумя сигарами «Рейна Кубана» нового выпуска. Они оказались такими нежными, что он даже чувствовал в их дыме женственный привкус. Любая сигара уникальна, нет двух одинаковых, даже если они одной и той же марки, даже в одной и той же коробке. Каждая имеет свой неповторимый аромат. Он зависит от множества причин – от влажности воздуха в день, когда был собран табак, от того, сколько времени сушились листья, от дня, когда их свертывали, и способа, которым это сделали. Возможно, на аромат влияет даже состояние души женщины, которая свертывала сигару: радость или раздражение, усталость или волнение.

Много зависит и от климата, в котором сигара была изготовлена, и от климата, в котором ее курят, даже от того, чем она зажжена. Даже дети знают, что бензиновым пламенем нельзя зажигать сигары. И наконец, от съеденных блюд и выпитых напитков: их запахи смешиваются с запахом табака, от этого изменяется и вкус во рту, и аромат сигары. Если, конечно, курильщик не захочет выпить сельтерской воды, которая очистит рот от примесей и позволит насладиться сигарой.

Именно так Фрейд и поступал этой ночью: смешивал воду с дымом. А поскольку окно было открыто, он смог выдержать внезапно навалившуюся на город жару.

В Вене никогда не бывает такой жары, которая бы мешала сну, а летом в дома проникает запах цветущих лип, от которого приятно дышать. Самое худшее, что может случиться, – обнаружить в комнате несколько пчел, которые заблудились, опьянев от нектара липовых цветов. Ничего общего с римским запахом сосновой смолы, который привлекает комаров.

Фрейд сумел раздавить одного комара после короткой охоты, которую облегчали лунный свет и жужжание самого насекомого, и был этим очень доволен. На какой-нибудь темной поверхности или на цветных обоях оставшееся от насекомого маленькое пятнышко было бы незаметно, но на этой белой стене Зигмунд мог разглядеть его даже с противоположного конца комнаты.

Эта гадость бросалась в глаза, и это навело Фрейда на мысль, что так бывает всегда: заметность чего-то на самом деле определяется не его размером, а его соотношением с окружающей реальностью. С этой точки зрения самоубийство влюбленной пары в борделе не заслужило бы в газете и двух строк, но в Ватикане, в том самом дворце, где спят наместник Христа и несколько ближайших сотрудников этого наместника, их смерть стала событием громким, как удар барабана, и папа показал, что он не глухой.

В сущности, его вызвали сюда, чтобы выяснить, сам ли комар разбился о стену или кто-то каким-то образом толкнул к ней насекомое. Ведь в самом деле: из всех мест, которые эти двое могли выбрать, чтобы дать волю своей страсти или свести счеты с жизнью, гостиная, где днем принимают правителей и дипломатов, выглядит самым нелепым. А вот если в этом деле был каким-то образом замешан кто-то из высокопоставленных прелатов, осквернение такого важного места добавило бы второе удовольствие к наслаждению от греха.

В любом случае полиграф готов к работе: спасибо Августу, который достал переходник для вилки. Теперь надо было найти ассистента, и с этим возникла проблема. Записать ответы на вопросы нетрудно: данных будет мало. Но их высокопреосвященствам не понравится присутствие на сеансах постороннего. Разве что удастся найти человека, настолько далекого от их среды и настолько безвредного, что его присутствие их не смутит. В конце концов, когда-то знатные люди не стеснялись испражняться при своих слугах, но никогда не делали этого при равных себе.

Анджело Ронкалли (которому должны были сообщить, чем закончилась история с Крочифисой) не годится: он не нравится кардиналам и слишком близок к папе. Может быть, подойдет Август: его молчание и невозмутимость – своего рода гарантия. К своему сожалению, Фрейд не знал больше никого, к кому бы мог обратиться. Ему казалось, что есть лишь одно решение – попросить помощи непосредственно у папы.

– Добрый день, доктор, как у вас дела? – с удивлением услышал он голос Марии и еще больше удивился, когда увидел ее перед собой.

Она наверняка не могла войти без стука; значит, он или сделался слишком рассеянным, или стал хуже слышать. Фрейд посмотрел на горничную так пристально, что она опустила глаза. И решение появилось. Оно было совершенно ясным, и в первую минуту его подкрепляла мысль, которая была не очень научной. Фрейду хотелось убедить себя, что возможность проводить больше времени в обществе Марии не имеет ничего общего с этой мыслью.

– Добрый день, Мария. Вы умеете писать и читать? А считать? – почти грубо спросил он.

– Быть в услужении не значит быть невеждой, доктор.

– Совершенно верно, – согласился он и улыбнулся Марии. – Но, по правде говоря, я знаю врачей, не умеющих читать рецепты, которые они пишут. Кстати, как чувствует себя Крочифиса?

– Как обычно.

Было похоже, что Мария не желала говорить с ним о дочери, и поэтому ему стало легче задать ей второй вопрос – тот, который вертелся у него в уме. Если ждать еще, у него не хватит мужества произнести эти слова.

– Не согласитесь ли вы помогать мне во время моих экспериментов?

Мария даже не подняла взгляд.

– Что я должна делать?

Мария не колебалась ни секунды, но Фрейд всегда приходил в бешенство, когда на его вопрос отвечали другим вопросом, особенно во время работы психоаналитика. Однако в этом случае осторожность женщины была вполне обоснованной. Фрейд почувствовал, что он на верном пути: он нашел ассистента, которого искал.

Поэтому он в общих чертах объяснил Марии, как работает полиграф, и подробно рассказал о записях, которые она должна будет делать. Женщина слушала его. Если она чего-то не понимала, то просила это повторить, – и он повторял до тех пор, пока Мария не кивала: да, все понятно. Они проверили аппарат, а пациентом был сам Фрейд. Доктор был изумлен точностью, с которой Мария регистрировала изменения в давлении крови и биении сердца. Лучше эту работу не смогли бы выполнить даже его жена и доктор Адлер. Когда она заметила, что его пульс становится чаще по мере того, как продолжается эксперимент, и попросила Фрейда объяснить это, доктор посмотрел на нее недоверчиво: он не желал признавать, что его сердце билось быстрее из-за Марии.

Когда они закончили, Мария улыбнулась ему, и в этой улыбке светилось счастье. Хорошо, что в этот момент электроды были уже отключены от его груди: осциллометр отметил бы такой скачок, что значение не попало бы на валик.

– У меня к вам есть только один вопрос.

– Разумеется, я понял какой, – прервал ее доктор. – Я заплачу вам за это.

Фрейд ожидал, что этот ответ успокоит Марию, но она нахмурилась и замолчала. Он взглянул ей в глаза, прослушал в уме слова, которые только что произнес, – и назвал себя идиотом. Verdammter Mist! Это немецкое «черт побери!» поднялось из самых тайных и глубоких закоулков его внутренностей и вызвало болезненный спазм в животе. Он обидел Марию. Он ей заплатит, это ясно. Но не так следовало сказать ей это, и не об этом она собиралась его спросить. За ошибки положено платить. И он узнал по собственному опыту во время многочисленных сеансов самоанализа, что старание скрыть свои ошибки – извращение, от которого нужно избавиться.

– Я должен второй раз извиниться перед вами, Мария. Надеюсь, что третьего раза не будет. Можете вы простить меня за черствость?

Женщина несколько секунд смотрела на него, скрестив руки, а потом рассмеялась. Из всех возможных реакций эта казалась наименее уместной, но стала наилучшим освобождением для обоих. В то же время смех Марии был восстанием против авторитета Фрейда: горничная сбрасывала с себя разницу между собой, служанкой, и им, господином, которую он, дурак из дураков, взвалил на нее, как груз. Если бы у Марии была возможность учиться, эта женщина оставила бы позади многих мужчин на любом поле деятельности. Verdammter Mist! Он действительно сделал прекрасный выбор – разумеется, в том смысле, что она будет идеальной ассистенткой.

И Фрейд тоже засмеялся – и потому, что смех заразительнее, чем зевота, и над своей грубой ошибкой, и еще – от детской радости, которой он не испытывал с тех пор, как был ребенком. Он как будто нашел себе подругу по играм, но у этой подруги знаний было столько же, сколько у взрослого мужчины.

– Хорошо, задавайте же свой вопрос, – сказал он.

– Я думала вот о чем: согласятся ли эти монсеньоры с моим присутствием?

Именно их согласие – основная проблема, и Мария это поняла. Но он – доктор Фрейд. Если будет надо, он обратится к самому папе. Папа, абсолютный монарх этого маленького католического государства, хотел результатов. Поэтому все должны согласиться с методами и правилами Фрейда.

– Ваше сомнение имеет основания, – серьезно ответил он. – Но я думал, что мы не оставим им выбора: скажем, как нечто само собой разумеющееся, что для работы полиграфа нужно техническое обслуживание. Оно действительно нужно. А техник не видит, не слышит и не говорит. Он только регистрирует. Поверх своей формы вы будете надевать белый халат. Он всегда производит на людей впечатление и внушает что-то вроде почтительного страха. Примерно так же, как парик и черная мантия, в которых заседают судьи. Кажется, что белоснежная одежда передает тому, кто надевает ее на себя, божественную науку прорицателей, и после этого он произносит пророческие диагнозы и принимает неоспоримые решения, назначая терапию, то есть изливает свою оккультную мудрость на невежественное человечество. А если пациент умирает, виноват он сам. Никогда не бывает виновным тот, кто носит незапятнанную одежду.

Слушая доктора, Мария не могла определить, шутит он или нет. Увидев, что он пристально глядит на нее поверх очков, она поняла: шутит.

– Не нужно, чтобы кто-нибудь слышал, как вы говорите эти слова именно здесь. Инквизиция не исчезла. Мы в Риме, доктор. И знаете что? Вы смешной человек.

– Вот как? Вероятно, вы правы. Я теперь знаю столько того, что скрыто в человеческом уме, что у меня действительно больше причин смеяться, чем плакать. Значит, вы согласны? Клянусь, – он подмигнул Марии, – я вам хорошо заплачу.

– В таком случае я согласна.

Она протянула Фрейду руку. Ладонь была мягкой, не огрубела от ручного труда. Фрейд понял, что рискует поддаться очарованию чего-то ужасного. Ужасное не значило уродливое: Мария не была безобразной, совсем наоборот. Скорее это была потеря страха, как у человека, который наклоняется над пропастью, смотрит вниз и чувствует непреодолимое желание полететь и упасть одновременно.

По милости Бога, богов, случая или, как сказал бы молодой Юнг, последовательности значимых совпадений Мария сразу же высвободила ладонь из руки Фрейда и, отдав свой обычный поклон, стала приводить в порядок комнату. А ему, наоборот, нестерпимо захотелось свежего воздуха: температура в кабинете поднялась выше допустимого уровня и выше уровня тепла от крепкой и тонкой сигары «Лилипутано», зажженной перед самыми воротами Святой Анны.

– Добрый день, доктор. Желаю вам хорошей прогулки, – раздался чей-то голос.

Услышав его, Фрейд слегка повернулся и увидел говорившего: это был охранник-гвардеец. Ученому показалось, что лицо гвардейца ему знакомо, но он не стал задерживаться на этой мысли и лишь слегка наклонил голову в ответ. В этот момент ничто не смогло бы отвлечь его от мечты о холодном оршаде в тенистой беседке с крышей из свисающих вниз ветвей глицинии и плетеными из виноградных лоз стульями, на которых он мог отдохнуть. Доктор быстро нашел заведение, где имелось все это, занял место на стуле и стал любоваться проезжающими мимо каретами. Раскатистый, иногда прерывавшийся рокот их колес, катившихся по мостовой из порфировых блоков, помог ему отпустить на волю мысли.

В сознании ученого вспыхнула догадка. Де Молина сказал ему, что исповедуется у декана Орельи, а тот сказал, что исповедуется у госсекретаря Рамполлы. Тогда возможно, что Рамполла исповедуется как раз у де Молины. Прелаты как будто стояли в кругу, и каждый защищал спину соседа и обеспечивал ему рай. При этом любой из троих при необходимости мог обратиться к папе: они же его ближайшие сотрудники.

И если кто-то из троих, даже из четверых, узнал по этой цепочке исповедей что-то полезное, то не мог об этом сказать. Возможно, под запретом был даже туманный намек. Нужно попросить разъяснения на этот счет у папы – немедленно или хотя бы как можно скорее, в общем, при первой возможности.

И тут его ум как будто раскололся подобно скорлупе яйца, и оттуда вылупился неопровержимый вывод. «Элементарно, Ватсон!» – сказал бы Шерлок Холмс. О господи! Как же он не додумался до этого раньше? Совершенно ясно, что папе что-то известно и что папа узнал это от одного из троих во время исповеди! Он не может действовать открыто, чтобы не нарушить священную тайну. И тем более не может удалить грешника от Святого престола: это косвенным образом указало бы, что тот виновен. «Продвинуть, чтобы отодвинуть» – повысить в должности, услав подальше; этот способ во времена римских императоров часто применяли, чтобы наказать виновного, если тот был слишком неудобным для наказания или влиятельным. А все три объекта расследования находились на вершине церковной иерархии – каждый в своей области.

«Ясно как день: меня вызвали, чтобы я поднял крышку ящика Пандоры, в который папа уже заглянул», – подумал Фрейд, жуя лед, оставшийся в стакане после оршада.

По спине доктора пробежал холодок; это приятно в такой трудный момент, но ледяной оршад тут ни при чем. В первый раз, кажется, Фрейд разглядел что-то в тумане, который его окутывал: улыбку на тонких губах папы.

Фрейд – лучший из Шерлоков! Ученый рывком поднялся со стула. И положил на столик приличную сумму чаевых, чего никогда бы не сделал его скуповатый любимый сыщик. Никогда, даже в свою первую брачную ночь, он не чувствовал себя таким молодым и сильным.

Глава 17

На первой странице «Джорнале д’Италия» была напечатана заметка о том, что на будущий понедельник объявлена всеобщая забастовка. Автор с иронией писал, что хитрые рабочие устроили себе два выходных подряд и что это им удобно: можно днем погулять без дела, а вечером пройтись по кабачкам. Сразу после заметки была напечатана статья размером в шесть столбцов под заголовком «Век». Ее автор, наоборот, встал на сторону забастовщиков, однако выражал надежду, что отстаивание справедливых требований не превратится в народный бунт. А вот в «Оссерваторе Романо» забастовку посчитали пустяком, который едва достоин коротенькой заметки внизу второй страницы. А на первой была напечатана на видном месте важная новость: Государственный секретарь Рамполла дель Тиндаро передал руководство Благотворительной комиссией одному из недавно назначенных кардиналов. Фрейд готов был держать пари с самим собой, что избранником будет де Молина-и-Ортега.

Доктор внимательно присмотрелся к задачам этой комиссии. Уже много столетий через нее каким-то образом распределялись пожертвования – от земель и дворцов, которые дарил аристократ, до корзины с хлебом, которую дарил бедняк в память об умершем родственнике. Верующим объясняли, что даритель таким подношением искупает свои грехи.

Весь мир обвиняет евреев в скупости и жадности, но именно христиане придумали эту формулировку: «заплати, и тебе отпустят грех», как во времена продажи индульгенций. Обе эти подлости стоило бы изучить с точки зрения социальной психологии: результат может быть интересным. Это направление в психологии он бы с удовольствием продвинул вперед при помощи своего открытия – психоанализа. Именно открытия, а не изобретения, как иногда ему случается читать в статьях своих хулителей или у журналистов, настолько невежественных, что они не знают, в чем разница между этими словами.

Эти животные все же знают, что автомобиль можно изобрести, а саркофаг египетского фараона – нет. Психоанализ, как саркофаг, тысячи лет существует в умах людей. Значит, я открыватель, а не изобретатель. Нельзя сказать, что заслуги одного больше, чем у другого. Но, слава богу (это просто выражение), открытие и изобретение – совершенно разные вещи.

Он стал переворачивать страницу, но это было трудно сделать с толстой сигарой «Дон Педро» между пальцами. Фрейд взглянул вниз, и ему бросился в глаза заголовок, с которого начинался последний столбец главной статьи. Казалось, что эти выделенные курсивом слова лежат на остальных строках как груз и должны своим весом удерживать на месте этот набор глупостей, под которыми нет основания. «Достоинства секретаря» – так выглядел этот заголовок. Фрейд медленно сжал газету пальцами левой руки, а безымянным пальцем правой постучал, как маленьким молотком, по сигаре. Пепел упал с сигары одной компактной кучкой. Некоторые курильщики предпочитают делать это более гибким мизинцем, но безымянный сильнее, от его удара пепел ровнее отделяется от сигары, и ее горящий конец остается чище.

По словам не названного составителя статьи, его высокопреосвященство, достопочтенный Государственный секретарь Рамполла дель Тиндаро обладал всеми моральными и интеллектуальными качествами, необходимыми тому, кто возьмет на себя бремя служения в качестве преемника святого Петра – разумеется, лишь после того, как Господь призовет к себе самого доброго и авторитетного из своих наместников, чтобы дать ему заслуженный покой, к которому этот наместник сам стремился из-за превратностей в пастырских трудах и политике, которые он испытывал из-за своего почтенного возраста. Фрейд улыбнулся: это фактически была надгробная хвала папе еще при жизни – ante litteram, как говорили древние римляне. Ученый был уверен, что, если бы Лев ее прочитал, он бы сделал жест, отгоняющий беду. Ни один итальянец не обошелся бы без этого, исключений быть не могло.

Рассуждения по поводу Рамполлы могли иметь два противоположных смысла. Это простая задача на применение психологии в политике. Или кто-то желал убедить будущих участников собора, что Госсекретарь – самый лучший кандидат на престол святого Петра, или, наоборот, кто-то хотел помешать ему стать кандидатом. Но чтобы понять, какое из двух толкований верно, нужно было бы ознакомиться с тем сознанием, которое породило эти несколько строк, помещенные здесь почти как пустяк, напечатанный, чтобы заполнить место. Фрейд сложил газету и стал шарить в кармане брюк, чтобы достать часы.

Льняной костюм, который он позволил себе купить накануне в знаменитой «Альта Сартория» на улице Шипиони, у Элеутерио Тибери, кажется, уже помялся и, возможно, был чуть-чуть тесен, но Зигмунду казалось, что эта одежда заряжает его желанием двигаться. Ученый случайно обнаружил это ателье с магазином при нем возле замка Святого Ангела и, узнав от самого хозяина, что тот обслуживает многих римских аристократов, заплатил ему, не моргнув глазом, огромную цену.

Фрейд посмотрел на часы: начало третьего. Скоро он начнет штурмовать крепость Рамполлы. Присутствие рядом легкой кавалерии, то есть Марии, сделает штурм более приятным, хотя менее утомительным он не станет.

Наступил роковой час, и через несколько минут (немного опоздать – точность правителей) Рамполла вошел в кабинет. Быстро пожав Фрейду руку, он с любопытством подошел к появившемуся в комнате странному оборудованию, не поднимая взгляда на женщину, скромно сидевшую на краешке стула.

– Вы постоянно удивляете меня, доктор. Не говорите мне, что этот электрический аппарат предназначен для меня.

Фрейд кашлянул и попросил кардинала сесть в кресло, чтобы тот оказался подальше от полиграфа и Марии.

– Только с вашего согласия.

Рамполла зажег себе маленькую сигару.

– Скажу вам так: все эти современные выдумки вызывают у меня любопытство при условии, что они не пахнут серой. И я вовсе не согласен с тем, что надо поужинать с дьяволом, чтобы, узнав его хитрости, ускользнуть от него.

– Это модифицированный полиграф, – объяснил Фрейд. – Прибор, которым измеряют давление и сердцебиение.

– Для этого у нас уже есть главный врач Джузеппе Лаппони, великий человек, который поддерживает жизнь нашего понтифика.

От Фрейда не укрылась легкая ирония в тоне этих слов, хотя он посчитал, что она относится скорее к бесполезности полиграфа, чем к здоровью папы.

– Вы правы, но, объединив обычные данные, поставляемые этим устройством, и вопросы, которые я буду вам задавать, можно получить, как бы это сказать… точный портрет вашей личности.

– Точный, вы сказали? Это была бы интересная новинка, – ответил Рамполла.

Фрейд промолчал: сказать больше он не мог, а если бы сказал меньше, вызвал бы подозрения у кардинала. В Америке этот аппарат уже называют lie detector – «детектор лжи», но итальянцы заменили слово «ложь» на противоположное и выбрали название «машина правды». Они, как обычно, преувеличивают: одно дело – обнаружить ложь и совсем другое – узнать правду. Фрейд слышал, что даже несколько цирков купили этот аппарат, чтобы развлекать публику допросами добровольцев из числа зрителей. И полиграф есть у каждого университета, у которого имеются деньги на его покупку.

Рано или поздно полиция поймет огромные возможности этого прибора, особенно при расследовании преступлений, связанных с сексуальным насилием. Пару лет назад он написал в Скотленд-Ярд, что готов проверить на полиграфе тех, кого подозревают в преступлениях так называемого Джека-потрошителя. Но эти заносчивые английские мужланы не соизволили ему даже ответить.

– Вы слушаете меня, доктор? Кажется, вы о чем-то задумались. Я сейчас говорил вам, что теперь есть даже фотографический аппарат для портретов. Правда, я по-прежнему предпочитаю портреты, которые написаны маслом: они мне кажутся более правдивыми.

– Очень прошу вас извинить меня, ваше высокопреосвященство, я думал об одной вещи.

– Вы родились, чтобы вызывать у людей любопытство, – сказал Рамполла, скрестил ноги и опустил подбородок на сжатый кулак.

– И для того, чтобы устраивать сюрпризы. Не один сюрприз, а два, – заметила Мария.

– Синьора Монтанари – моя ассистентка: мне нужен человек, чтобы настраивать полиграф на рабочий режим. Но если вы не хотите пройти испытание на этом аппарате, я попрошу ее уйти. Что касается остальных испытаний – она заслуживает доверия и так же, как я, обязана хранить профессиональную тайну.

Фрейд сознательно солгал, рассчитывая на то, что кардинал не станет слишком копаться в мелочах. Судя по тому немногому, что он знал о Рамполле, тот или откажется, или согласится, не создавая ему больших проблем.

– По-моему, я уже где-то видел эту синьору, – рассеянно заметил Рамполла. – В любом случае мне нечего скрывать, разве что те немногие тайны моей совести, которые я открываю только Господу.

– А также своему духовнику. Я полагаю, что это монсеньор Хоакин де Молина-и-Ортега? – сказал Фрейд, беря в руки тетрадь для записей.

Если бы Фрейд действовал обдуманно, он бы никогда не задал Рамполле этот вопрос, способный разрушить установившиеся между ними хорошие отношения.

Когда он был ребенком, его отец часто рассказывал ему о том, что в австрийских горах живут лепреконы – маленькие лесные духи, способные становиться невидимыми, легкие как перышко. Носы у них большие и приплюснутые – возможно, потому, что их предки были евреями. Иногда эти проклятые гномы садятся человеку на плечи и коварно шепчут ему вредные подсказки: советуют задрать девушке платье, украсть фрукт с тележки, запеть песенку во время религиозной службы, дать подножку пьяному грузчику или просто сказать что-то неуместное не тому человеку в неподходящий момент.

Несколько минут назад такой лепрекон, должно быть, сел ему на плечи и подсказал задать Рамполле этот вопрос. Кардинал прищурил глаза, чтобы лучше видеть, потом поднял брови и сделал глубокий выдох, показывая безграничность своего терпения.

– Я подтверждаю, что вам нет подобных, и во имя нашего братства, – он повернулся в сторону Марии, но ее глаза по-прежнему были опущены, – подтверждаю вашу догадку, которая была лишь предположением, потому что я не могу себе представить, чтобы добрый Хоакин сказал вам об этом.

Фрейд мысленно благословил странного доброго лепрекона, без помощи которого никогда бы не осмелился задать кардиналу такой вопрос, даже не напрямую.

Итак, он получил подтверждение. Эти трое исповедуются друг перед другом: де Молина у Орельи, тот у Рамполлы, а Рамполла у де Молины. Если один из них был замешан в какой-то щекотливой истории, про это должны были бы знать минимум двое – виновный и его духовник. Если, конечно, допустить, что они верят в освобождающую силу таинства исповеди. Оно к тому же позволяет виновному повторять его грех и при этом сохранять душу чистой. Насколько Фрейд знал, с точки зрения католических богословов, достаточно раскаяться, чтобы душа осталась белой как снег. И все каются в своих грехах, чувствуют, что их проступки – действительно грехи, но получается, что снова совершить тот же грех – просто повторное падение, после которого очень просто встать на ноги, достаточно исповедаться.

Ну и религия! Если бы все люди в мире были католиками и соблюдали ее правила, его терапевтический метод был бы бесполезен. Исповедь уничтожает чувство вины, решает все проблемы. Фрейд никогда не сомневался, что в прежние века это таинство было эффективным противоядием и бальзамом против неврозов.

– Я все еще жду, чтобы вы мне сказали, о чем вы думали, доктор. Сейчас мне кажется, что вас что-то отвлекает. – Рамполла с видом сообщника приблизился к доктору и понизил голос. – Дело не в вашей красивой ассистентке? Если хотите, мы можем ее отослать.

– Нет-нет. Снова прошу у вас извинения, – ответил Фрейд и перешел к первому замечанию Рамполлы: – А то, о чем я думал недавно, касается только моей совести. Она есть и у нас, атеистов, – пошутил ученый. – Она даже единственное понятие, которое мы перенесли в свое мировоззрение из религии. Когда-нибудь я буду счастлив поговорить с вами об этом, но, пожалуйста, не сегодня.

– Со мной вы можете говорить на эту тему, когда пожелаете, но не говорите на подобные темы с нашим святошей Орельей. Он возмущен уже одним тем, что вы еврей. Он до сих пор думает, что евреи добавляют кровь детей в пасхальную мацу. Не удивляйтесь этому, доктор: возможно, я преувеличил, но не сильно.

В комнате над кабинетом папа Лев отодвинул рожок от решетки и опустился в кресло. Этот Фрейд начал вызывать у него беспокойство. И беспокоил его гораздо больше, чем Рамполла, которому, кажется, было гораздо удобнее в обществе этого врача, чем в папском совете, когда он медленно и осторожно высказывал там свои мнения. Папе неудержимо захотелось выпить еще один бокал «Мариани», он повернулся к Анджело Ронкалли и указал ему на бутылку.

– Ваше святейшество, вы уже выпили два бокала. Боюсь, как бы вино вам не навредило.

– Сын мой, что, по-твоему, может мне теперь навредить? У меня другие заботы. Я как виноградарь, который боится оставить свой виноградник в плохих руках. А теперь налей мне эту чашу: я уже выпил слишком много горьких чаш.

Лев выхватил у Анджело бокал, который юноша наполнил лишь наполовину. Взглянув на свою руку, папа заметил, что она дрожала сильнее, чем обычно, и крепко сжал «чашу». Когда он потом подносил бокал к губам, на белый плащ пролилось несколько капель.

– Кровь, – пробормотал Лев.

Анджело упал перед ним на колени.

– Прошу вас, отец мой, не говорите так. Это только пятнышки, я сейчас их сотру.

– Ах, Анджело, если бы ты был на несколько лет старше и уже стал священником! Я мог бы исповедоваться тебе. Все равно сядь и выслушай меня. Ты один знаешь причину, по которой я вызвал доктора Фрейда, поэтому сейчас я могу довериться только тебе. Он хорош и взялся за дело с большой страстью, но время торопит, а до результатов еще далеко. Может быть, я ждал от него чуда, – папа улыбнулся, – но Бог простит меня за это.

– Я слушаю вас, отец.

– Хорошо, за это я и ценю тебя так высоко. Ты усвоил правило, что Бог дал нам два уха и только один рот, а значит, нужно больше слушать, чем говорить. Кроме того, ты проявляешь уважение, но не раболепствуешь, ты не дал мне подсказку заранее. Поэтому ты не окажешься в аду, в том его круге, где терпят наказание обманщики, среди мошенников и прелюбодеев. Через много лет оттуда, где надеюсь оказаться, я употреблю все свое влияние, чтобы ты занял мое место. Ты был бы хорошим и добрым папой, Анджело.

Лицо юноши покрылось красными пятнами, он отвернулся и покачал головой. Стать папой? Сейчас он будет рад, если ему удастся окончить университет. Для этого надо получать стипендию. Без нее он не справится. А может случиться, что после смерти его покровителя Льва кто-нибудь из ненависти или зависти устроит так, что его отчислят из университета. Спокойно! Господь дает, и Господь отнимает. Бог сможет указать другие пути, на которых можно творить добро и постепенно прийти к Нему.

Лев Тринадцатый наклонился к его уху и, как на исповеди, рассказал Анджело о своих намерениях. Юноша слушал его с нарастающей тревогой. Но такова была воля папы, который уже почтил его своим доверием, и оставалось лишь надеяться, что папу вдохновил Святой Дух.

– В присутствии самого доктора Фрейда? – спросил Ронкалли, когда папа закончил излагать ему свой замысел.

– Именно так.

– Сообщив ему сначала?

– Нет, сынок. Но сколько наставлений! Ты напомнил мне мою покойную мать в тех случаях, когда она боялась, что я погублю свою душу в иезуитском колледже. Искреннее изумление доктора заставит Рамполлу, Оделью и де Молину поверить, что я на их стороне и что причина всего – осмотрительность, важнейшая добродетель, а не подозрительность, мать гнева, смертного греха. В общем, как говорится, кто хочет поймать птицу, не должен браться за дубину.

Ронкалли улыбнулся ему и сказал:

– Как раз в этих садах я имел возможность оценить мастерство, с которым вы, ваше святейшество, ловили мелких птиц сетью, чтобы потом приласкать их и отпустить.

– Да, это я действительно неплохо умею, и твое сравнение верно: я и в самом деле не ем ни птиц, ни кардиналов.

То ли дело было в вине «Мариани» и чудесной благословенной перуанской коке, которая входит в его состав, то ли в том, что Ронкалли, кажется, в конце концов одобрил блестящую идею папы. Но еще несколько минут назад папе наверняка не пришло бы на ум закончить разговор этой остротой. Послушник никак не отреагировал на нее. Может быть, подумал Лев, Ронкалли нужно только набраться ума, и когда-нибудь он действительно станет хорошим папой.

Глава 18

Закончив уборку в других комнатах, Мария быстро поднялась по служебным лестницам на третий этаж дворца, однако перед этим не забыла зайти в туалет для обслуги. Там она причесалась и надела белую форму медсестры, которую доктор Фрейд дал ей накануне перед своей встречей с Рамполлой. В этой одежде у нее был вид профессионала, и, может быть, это стало одной из причин, по которой все прошло хорошо и кардинал согласился, чтобы она оставалась в кабинете. Однако в тех немногих случаях, когда она поднимала голову, взгляд из-под густых бровей, которым он изучал Марию, пугал ее. А доктор выглядел невозмутимо спокойным, словно говорил с обычным попиком.

Доктор – великий человек. Он даже не принял от нее слов благодарности за сестринскую форму: сказал, что вся заслуга принадлежит служителю Августу по прозвищу Молчун, и, ласково улыбнувшись, добавил, что этот человек всегда исполнял его просьбы без промедления и отказов. И даже сумел ее рассмешить, когда сравнил Августа с загадочным Големом. Мария хорошо запомнила имя Голем, которое никогда не слышала раньше.

Голем, – объяснил ей доктор, – это чудовище из еврейских преданий. Голем, подчиняясь заклинанию, слушался своего хозяина-раввина, как маленькая собачка, хотя был огромным великаном. И мог слышать, но не мог говорить, в точности как Август.

Она могла бы слушать рассказ доктора много часов подряд и впитывала каждое его слово как губка, чтобы ничего не упустить из его объяснений. Но самой лучшей минутой была та, когда он вручил ей белоснежную форму, пахнувшую лавандой. Она онемела как Голем, прижала форму к себе и изо всех сил вдохнула ее запах, словно это был утраченный плащ Богородицы. Мария и спать легла бы в этой форме, если бы не боялась ее помять.

Поэтому еще на лестнице перед тем, как войти в кабинет, Мария решила, что в благодарность за этот подарок и за честь служить доктору должна по крайней мере пригласить его на ужин не в кабачок, а к себе домой. Она приготовит доктору макароны с сыром и перцем, и сделает это по-настоящему – слегка обдаст макароны кипятком, а потом обжарит в сковороде. А что будет на второе? Рагу из бычьего хвоста в соусе не подойдет: простонародное блюдо, хотя вкус прекрасный. А для баранины сейчас не сезон. Так что Мария решила подать пахату из кишок молочного поросенка, запеченную в духовке с малым количеством розмарина и двумя ломтиками сала. Сначала с кишок снимают кожу, а потом режут их на куски вроде колбасок и при этом следят, чтобы не вытекло содержимое кусочков – самая нежная часть блюда, только что переваренное молоко.

Незачем стараться выглядеть более утонченной, чем есть на самом деле. Настоящие благородные синьоры любят правду и не морщат брезгливо нос. Если ее кушанья понравятся доктору, будет хорошо, если нет – тем хуже для него. А если он не примет приглашение, пусть пеняет на себя: он не поест лакомства, которое никогда не сможет попробовать в своей Австрии, где полно коров, у которых животы большие, как итальянские глиняные кувшины для зерна. А на десерт будет торт с вишнями и мелко нарезанными лепестками роз. Ее полудурку мужу этот торт никогда не нравился: едва попробует и даже не соизволит поблагодарить. Слюна у мужа появлялась, только когда она готовила ему фасоль со свиной кожей. Потому что сам он свинья! И вообще он, когда жил с ней, был хорош только в постели, черт бы его побрал.

Кстати, по поводу того, о чем она сейчас подумала: с доктором Фрейдом все наоборот – она не может представить себе, как он занимается сексом. Может быть, дело в том, что он слишком много разговаривает с ней, а ведь известно: кто постоянно кружит около этого, знает об этом меньше, чем другие. Кто сильнее дышит, меньше тренируется, – всегда говорила ее мать. Но Мария могла представить себе, как доктор целуется, хотя бог знает, как колется его борода. Перед дверью кабинета она покачала головой: из-за учтивости доктора она вбила себе в голову слишком много ложных мыслей. Надо перестать путать вежливое поведение с интересом к ней. Лучше подумать о том, что он мог бы помочь ее дочери, которая молчит и мечтает, как послушница в затворе. Время сказок давно закончилось даже для Крочифисы, тем более для нее самой. Прекрасные принцы как святые: о них все время говорят, но никто их не видит.

Если день начинается хорошо, потом ни одно событие этого дня не кажется настоящим несчастьем: человек смотрит на случившееся благосклоннее. Поэтому доктор Фрейд, увидев Марию, которая входила к нему в кабинет и улыбалась своей самой красивой улыбкой, почувствовал, что ничто не сможет омрачить этот день. На ее лице была улыбка, знакомая ему по лицам его пациентов, – та, которая выражала вновь обретенную радость жизни и благодарность ему. Фрейду пришло на ум, что он до сих пор не позвонил жене, и доктор поклялся себе сделать это раньше, чем наступит вечер. Типичная психическая ассоциация: увидел женщину, которая тебе нравится, подумай о своей жене, стараясь уменьшить чувство вины.

Мария заметила, что он смотрит на нее странно, словно видит в первый раз.

– У вас все в порядке, доктор?

– Великолепно! – ответил он, снимая очки. – Вы очень хорошо работали вчера. Я посмотрел на то, что зарегистрировано, и эти данные подтверждают мои предположения. А теперь, если хотите, проверим записи по одной.

Тогда, за полиграфом, Мария записывала частоту пульса и артериальное давление Рамполлы синхронно с ключевыми словами, которые доктор произносил во время сеанса согласно ассоциативному методу. Различия были, но ни одно не оказалось таким большим, чтобы на него стоило обратить внимание. Фрейд бросил тетрадь с записями на кушетку.

– Он просто машина: никак не реагирует даже на самые волнующие слова.

– Позвольте мне сказать, доктор.

Фрейд посмотрел на Марию и пожал плечами. Иногда униформа странным образом влияет на поведение человека. В этот момент Мария показалась ему настоящим, профессиональным ассистентом – вероятно, потому, что чувствовала себя именно таким профессионалом.

– Моя бабушка всегда мне говорила: без слез ничего не получишь.

– Интересное утверждение, – немного резким тоном ответил Фрейд, – но я не думаю, что если бы я стал умолять кардинала Рамполлу, то получил бы ответы, более интересные с клинической точки зрения.

– Я не это имела в виду, – слабо улыбнувшись, ответила Мария. – Я только хотела сказать, что вы мне показались немного холодным, немного отстраненным, когда произносили эти слова. Может быть, если бы вы добавили в них немного чувства, кардинал бы раскрылся и дал более естественные ответы. Вот и все, простите меня за дерзость.

Чувства. Фрейд всегда старался и близко не подпускать их к своей профессиональной жизни и для этого часто в чем-то жертвовал жизнью личной. Он был сторонником системы, которую называл «философия отчужденности», – считал, что чувства вредят любой постановке диагноза и любой терапии. А теперь эта женщина предложила ему совершенно противоположное, и ее дерзость при этом была равна только ее явному невежеству. Врач не может проявлять чувства по отношению к пациенту. Это знают все, с этим связана вся философия и практика лечения больных со времен Гиппократа. А то, что Мария сказала ему, – полная нелепость.

– Дорогая, анализ основан на научных данных, а не на чувствах. Если врач будет вынимать из души свои эмоции, он навредит больному.

– Разве кардинал Рамполла болен?

– Нет, дело не в этом, – сразу же ответил Фрейд.

– Я ничего не знаю, только стараюсь делать то, что вы мне говорите, и благодарна за это; но тогда в чем же цель всего этого?

Фрейд ждал этого вопроса, но еще не приготовил ответа. Он поскреб бороду, и вспышка чувств поднялась, как язык пламени, до самой шеи. Меньше чем за секунду перед его мысленным взором пронесся целый ряд картин, таких четких, словно он переживал это на самом деле. Именно так бывает во сне: рассудок создает образы с высокой скоростью, поэтому длинные и сложные истории продолжаются всего несколько мгновений. Ученый попытался связать картины вместе, и то, что ему удалось восстановить, еще сильнее смутило его – так, что он едва не задохнулся.

В своем сне с открытыми глазами он предлагал Марии выйти с ним из кабинета и прогуляться, желая рассказать ей о сути своего расследования – как можно меньше и не вдаваясь в подробности. Потом он будто бы попросил ее снять белый халат, чтобы они не казались врачом и медсестрой, а вместо этого увидел, что Мария разделась полностью, как будто неверно поняла его просьбу, и осталась стоять перед ним обнаженная. Тогда он будто бы обнял ее, поцеловал и принялся ощупывать все ее тело, и будто бы услышал, как она стонала, когда его руки касались ее. Все это продолжалось долю секунды.

– Я не могу говорить об этом.

Его голос сначала был немного кудахчущим, хриплым и скрипучим, как у человека, который долго молчал. Фрейд сделал паузу, отдышался и снова заговорил, не глядя на свою собеседницу:

– Это тайное расследование, Мария. Дело не в недоверии, но, боюсь, вам придется довольствоваться этим.

Уже произнеся слово «расследование», Фрейд прикусил губу: желание открыть причину своего присутствия здесь одержало первую победу над сдержанностью. Но Мария то ли не поняла этого, то ли притворилась, будто не понимает, что кардиналы – не просто пациенты.

– Не говорите больше ничего. Я знаю свое место. И мне достаточно того, что я могу вам помогать. Для такой, как я, это большая честь. Но…

Фрейд насторожился: ему никогда не нравилось, если кто-то обрывал фразу на союзе и замолкал. Потому что обычно такие паузы бывали предвестниками тех возражений, которые при рождении бывают мягкими, а потом приобретают твердость камня.

– Но вы не откажетесь прийти ко мне в гости на ужин?

– На ужин? Когда?

Он мог бы ответить «с радостью». Это было бы согласием наполовину, но наречие времени «когда» подразумевало, что он согласен без всяких условий.

– Когда вы пожелаете, в один из ближайших вечеров, ко мне домой.

На этот раз отступила Мария: не предложила точную дату. Но, пригласив Фрейда к себе домой, она, наоборот, сделала шаг вперед по пути доверия. Это движение то туда, то сюда завершилось молчанием. Оно продолжалось до тех пор, пока Фрейд и Мария не посмотрели друг другу в глаза.

– Завтра у меня свободный день, поэтому будет время готовить. Девять часов вам подходит?

Девять. В это время в Вене его жена уже укладывала детей в постели и заставляла их читать молитвы, а он сам читал какую-нибудь книгу или делал свои заметки и старался, чтобы не закрывались глаза. На языке у него был привкус от сигарного дыма и от остатков ужина, который был уже давно. Но чем южнее страна, тем позже ужин: в южном климате, особенно летом, неудобно есть, если задыхаешься от жары и дышишь ртом.

– Крочифиса тоже будет на ужине, – сказала в заключение Мария, чтобы избежать недоразумений. – Слава богу, я уговорила ее остаться дома и отдохнуть.

Фрейд молча рассматривал носки своих туфель. Мария приняла его молчание за согласие, хотя ей хотелось, чтобы доктор не был таким безучастным, но пришлось довольствоваться тем, что есть. Возможно, доктор напридумывал бог знает что, а узнав, что за столом будет ее дочь, оказался разочарован. Ей нужно было бы обидеться или, может быть, чувствовать себя польщенной; а может быть, доктор принял ее приглашение только для того, чтобы доставить ей удовольствие, и считает, что ему у нее будет скучно.

– Я рад, что Крочифиса тоже там будет. Может быть, я смогу и поговорить с ней, если, конечно, она согласится.

Доктор умел лгать. Он бы хотел быть с Марией наедине, но ему показалось правильным сказать так. Вместе с тем горячее желание девочки вернуться на работу может быть вызвано какой-то тайной, которую она не желает открыть, потому что стыдится или хитрит. Возможно, доктор сумеет заставить ее сказать что-нибудь о той ночи, когда он и Анджело выручили ее. И выяснить, связан ли тот случай, напрямую или косвенно, с самоубийством двух влюбленных.

Мария не знала, куда смотреть, повернулась в сторону двери, увидела перед ней на полу белый конверт и подняла его. На обратной стороне конверта были изображены ключи святого Петра. Фрейд открыл конверт, прочитал письмо – и был озадачен. Это было официальное приглашение от папы на ужин – и как раз на следующий вечер. Желательно было прийти в темном костюме, а такого у Фрейда не было. К письму была приложена записка – он узнал почерк Анджело Ронкалли. Это встревожило доктора еще больше. В записке сообщалось, что намеченная на этот день встреча с де Молиной-и-Ортегой и следующая за ней по плану встреча с кардиналом Орельей отменяются по причине, которую он поймет во время ужина. Он сложил оба листка и опустил их в карман пиджака.

– Жаль, но завтра вечером я не смогу быть на ужине: я как раз сейчас получил приглашение от его святейшества. Но до завтрашнего вечера я свободен. Если у вас нет других планов, я мог бы зайти к вам днем. И с вашей помощью открыл бы для себя какой-нибудь уголок Рима, который мне неизвестен. Это было бы для меня счастьем и честью.

– Конечно, заходите! – горячо ответила Мария. – Я знаю Рим лучше, чем даже папа, при всем моем к нему уважении, разумеется.

Как только легкие шаги Марии затихли в коридоре, Фрейд несколько раз мысленно выругался – и все ругательства были немецкими. Слова родного языка врывались в сознание откуда-то из глубины живота с силой пушечных ядер. Он схватил первую оказавшуюся в пальцах сигару и не отсек ей головку резаком-гильотиной, а отгрыз и выплюнул на пол. Как в университетские годы в компании товарищей по порочной привычке. Правда, сейчас он не смеялся и не было игры «кто толкнет огрызок дальше». Зигмунд лег на кушетку, где чуть позже должен был бы лежать де Молина, и, выдыхая дым, попытался успокоиться и проанализировать ситуацию.

Однако сейчас в его сознании умещались только два слова: «результаты» и «увольнение». Отсутствие результатов – причина увольнения. Он ведь действительно увидел только верхушки пирамид, погребенных под тоннами песка, – двуличие де Молины, высокомерие Орельи, холодность Рамполлы. Но он точно не виноват в этом: для анализа нужно время и сотрудничество, а у него недоставало и того, и другого.

Шерлок Холмс с его дедуктивным методом тоже ничего бы тут не сделал, только курил бы трубку и играл на скрипке в комфортной обстановке. Кроме того, отношения Холмса с Ватсоном – плохо скрытое презрение сыщика к другу и желание этого друга быть рядом с ним – маскируют склонность к гомосексуальной инверзии. А то, что Холмс употребляет героин, – попытка бежать от этой навязчивой склонности, которая вредила бы его дару расследовать преступления. Когда-нибудь он напишет господину Конан Дойлу письмо с просьбой объяснить все это.

Фрейд сумел улыбнуться, несмотря на тоску, которая сдавила ему грудь и вызвала тупую боль, такую сильную, что он даже подумал об инфаркте. Ученый мысленно увидел перед собой предостерегающий палец своей жены и прогнал это видение взмахом ладони. Он здоров, это не болезнь, самое большее – легкий приступ ипохондрии.

Он рывком поднялся на ноги; несколько раз качнулся из стороны в сторону из-за перепада давления – пришлось опереться о подоконник. Сигара в руке оказалась самой дорогой – марки «Дон Педро». Увидев это, Фрейд вспомнил, что, если папа его уволит, ему потом будет трудно позволить себе эти сигары, и его сердце сжалось. Три кардинала сговорились вышвырнуть его отсюда и навязали папе свое решение. Ясно, что это возможно, даже вполне вероятно.

Однако он не понимал, как папа мог лишить его доверия, даже не предоставив возможности для последнего разговора. Видимо, дело в старости. Когда он доживет до столь преклонного возраста (если доживет), ему нужно будет следить, чтобы его решения не менялись так внезапно. В старости ему будет трудно рассуждать так же, как он делает это сейчас, а средство против старости еще не изобретено.

А если Мария была права? Туда, куда не пробилась научная холодность врача, может прорваться эмоциональность человека. Его способность сопереживать чужим чувствам может стать спичкой, которая зажжет души трех кардиналов и выявит их эмоции. Это невероятно, но возможно. Как возможна связь между самоубийством тех двоих и произошедшим с Крочифисой.

Фрейд надел на голову белую панаму и вышел из кабинета, не поздоровавшись с Августом, который сидел на скамье в прохладном коридоре, поглощенный чтением какого-то журнала. Фрейд краем глаза увидел название на обложке: «Минерва». Вот кто был бы ему нужен – богиня, которая озарила его своей мудростью. Но сейчас в его сознании, несмотря на все тревоги и назойливые мысли, был только образ Марии.

Глава 19

Крочифиса была огорчена: она много раз стучала в дверь своего покровителя, но он, столько ей обещавший, не ответил: дверь была заперта на ключ. Она осталась стоять перед этой дверью со стопкой белья в руках. Стопка была тяжелая, и теперь у Крочифисы болели руки. Ей было известно, что льняная ткань впитывает воду как губка, а эти белоснежные рубашки еще не совсем высохли. В конце концов она увидела его. Он прошел мимо вместе с другими священниками (или монсеньорами: она пока не научилась отличать одних от других). Все они окружали его, словно он князь, а они его свита. Крочифиса собиралась подойти, но он знаком велел ей исчезнуть.

Девушка сняла свой рабочий фартук, повесила в шкафчик и хмуро пошла к воротам Святой Анны. Гвардеец, которому она показала у ворот пропуск, взглянул на него и сказал:

– Ты новенькая, но я знаю тебя, Крочифиса.

– А я тебя не знаю. Что тебе от меня нужно? – резко ответила девушка.

Однако он вызвал у нее любопытство. К тому же это был мальчик в смешной полосатой форме и со шлемом в форме полумесяца на голове. В нем не было ничего порочного или злого. И раз он ее знает, она, похоже, становится важной особой.

– Я видел, как ты выезжала отсюда в машине прошлой ночью с этим доктором-австрийцем.

У Крочифисы задрожали ноги. Ей захотелось крикнуть, что это неправда, что он ошибается. Что он принял ее за другую, может быть, за мать. Девушка ничего не помнила о том дне, кроме ласковых прикосновений рук монсеньора к ее бедрам и его пальцев, которые пытались оказаться между ее ногами. Нет, еще она помнила, как сначала не хотела этого и как потом почувствовала свою силу, когда поняла: то, что она женщина, дает ей власть над таким знатным человеком. И помнила, как пила вино, такое ароматное, совсем не похожее на то, которое она тайком допивала из стаканов и бокалов, когда мыла их в кабачке при лавке.

Потом она проснулась в своей кровати под суровым и тревожным взглядом матери, не зная, как попала домой. На множество вопросов, которые задала мать, Крочифиса не ответила ничего, потому что сама толком не знала, что с ней произошло. И вполне вероятно, она уже не девственница. Ей пришло на ум, что, может быть, именно поэтому священник, подпоясанный красным поясом, сегодня не появился. Она едва не заплакала от мысли, что даром отдала свое самое дорогое сокровище.

– Что с тобой? – более мягким тоном спросил ее гвардеец.

Он видел много таких девиц, когда они проходили мимо. Но эта совсем молоденькая и, кажется, бесхитростная. Во всяком случае, явно не такая хитрая, как та, которая тогда сыграла в ящик из-за этих же дел.

– Ничего. Оставь меня в покое, я хочу уйти домой.

Гвардеец пропустил ее и потом смотрел вслед, на ее светлое, почти детское платье, такое узкое, что под ним были видны женские формы. Он надеялся, что трагическая гибель его сослуживца и одной из девушек положит конец этой ходьбе туда-сюда. Тот тип, который их обманывает (видно, крупная птица), на этот раз перешел все границы, потому что до прошлого месяца ни одна из них не умирала. И к истории с этой девчонкой приложил свою лапу тот же обманщик, ничто не могло разубедить гвардейца в этом. О том, кто это такой, ходило много разных слухов, но у гвардейца было свое мнение на этот счет. Возможно, был не один виновный, а целая компания вампиров. Или василисков – таких, как на фонтане в Базеле. Когда он был еще ребенком, один священник сказал ему, что василиск – это дьявол, который заперт в темнице, а замками служат молитвы. Он спит, но проснется, если те, кто их читает, перестанут это делать. С тех пор василиск всегда снился ему в ночных кошмарах. Но в компании должен быть главный, и гвардеец охотно отрубил бы ему голову.

В тот же день, заглянув сначала в банк и сняв со счета двести лир, Зигмунд Фрейд нашел в Борго Сант-Анджело другой магазин одежды, поскромнее, чем «Тибери». Простая вывеска «Амброзини Ромео, портной» и пара хорошо скроенных костюмов в витрине побудили доктора войти внутрь.

Когда портной спросил его, не для похорон ли нужен темный костюм из легкой шерсти, Фрейд сказал ему правду: он должен быть на ужине у папы. Портной рассмеялся и меньше чем через час вручил ему костюм – один из уже готовых, у которого он только немного удлинил брюки и сузил в талии пиджак. К нему хозяин магазина добавил серый галстук с мелким рисунком тоже в серых тонах.

– Это маленький подарок в знак уважения к вам. Теперь я считаю, что вы действительно идете на ужин к папе, – объяснил Амброзини, заворачивая галстук в папиросную бумагу.

Фрейд покачал головой, взял галстук у него из рук, посмотрел на подарок, вернул его хозяину и в ответ предложил ему сигару.

– Узор «узлы любви» почти не виден на сером фоне, – заметил он.

– Да, и жаль, что это так, но человек скрывает самое ценное, – ответил портной.

– И лишь тот, кто находится там, где светло, может оценить красоту и значение этой драгоценности, – откликнулся на его слова Фрейд. – В темноте нет разницы между куском стекла и алмазом.

Портной медленно опустил голову в знак согласия. Он взял с прилавка сигару, срезал ей головку своими ножницами и сунул в рот, а Фрейд быстро зажег ее.

– Узел завязан с восточной стороны и открыт с западной, это означает, что все люди мира должны обнять друг друга, – отметил Амброзини.

– А значит, – договорил Фрейд, – нас всех объединяет великий архитектор вселенной.

Портной поднял руку с зажженной сигарой.

– Я никогда бы не поверил, – продолжал доктор, – что, покупая костюм, найду своего брата. И такого ловкого, что он догадается подарить мне галстук с одним из наших наименее известных символов. А если бы я действительно отправился в нем на ужин к папе?

– Я подарил вам галстук именно тогда, когда понял, что вы не шутили – или, если позволите, ты не шутил. Я был бы очень доволен, если бы наш знак проник за стены Ватикана.

– Я принимаю подарок, брат Амброзини. И сегодня вечером надену его.

– Буду счастлив видеть тебя гостем на ближайшем собрании нашей ложи; ее название «Лира и меч». Собрания происходят вечером каждого вторника. Я буду тебя сопровождать и с радостью представлю нашему великому магистру и всем товарищам. Теперь не хочу тебя задерживать: ты должен подготовиться. Обнимемся три раза по-братски.

Они три раза поцеловали друг друга в щеку, и портной не отказался от еще одного объятия. Фрейд, больше изумленный, чем обрадованный, вышел из лавки и направился в Ватикан. «Если бы я мог сказать этому Амброзини, что Государственный секретарь Рамполла тоже масон, портной был бы счастлив. Как по-итальянски «ненавистник священников»? По-немецки это Pfaffenhasser. Амброзини, должно быть, их ненавидит, и доказательство этому – его намерение устроить так, чтобы я надел, даже не зная об этом, галстук с узлами любви.

В Вене никто из братьев ложи «Бнай Брит» не осмелился бы на такое, но в Риме да, и даже в присутствии самого папы, а возможно, именно из-за его присутствия. Другой мир, другая температура, другие правила участия в событиях. Там господствует ум, здесь сердце. Если бы он был итальянцем, то никогда бы не открыл психоанализ – и, возможно, был бы счастливее.

Перед тем как повернуть к воротам Святой Анны, он краем глаза на секунду зафиксировал взгляд пухлого мужчины, и тот сразу же поднял газету, загородив ею лицо. Одежда на нем была темная, а на голове черный берет. Это странно в такую жару. Фрейду даже показалось, что этот человек ему знаком, но, вероятно, это была шутка зноя, который тень переулков делал не таким давящим. Доктор приготовился завернуть за угол, но приглушенный крик заставил его обернуться. Человек в берете лежал на земле, а другой убегал прочь. И этот второй человек тоже был чем-то знаком Фрейду. Фрейду захотелось остановиться и прийти на помощь лежащему, но тот сам встал и, хромая и закрывая газетой лицо, убежал в том же направлении, что напавший на него противник. Вставший не кричал и не просил о помощи; значит, он не преследовал нападавшего и не хотел ему отомстить; похоже, он боялся, оставаясь здесь, стать жертвой нового нападения.

Разумеется, не видно было не только хотя бы одного полицейского, даже его тени. Видимо, в Риме их работа – разъезжать верхом по садам, красуясь перед гуляющими дамами. В Вене на улицах уже раздались бы резкие звуки полицейских свистков, и через несколько минут нападавший и его жертва были бы задержаны.

Фрейд вдруг остановился: он внезапно понял, где видел круглый затылок нападавшего и прядь белокурых волос, лежавшую на этом затылке. В автомобиле, вот где! Это затылок Августа! Черт бы побрал этого шофера! Надо бы сказать о нем Анджело Ронкалли: слишком много змей, пригревшихся на чьей-то груди, скопилось в этом величавом мраморном дворце, серый силуэт которого уже был виден впереди.

– Вы доктор-австриец, верно? – спросил гвардеец, уже пропустивший Фрейда через ворота.

Ученый обернулся, удивленный, что швейцарец обратился к нему. Итак, сюрпризы этого дня еще не закончились. Воспитание, полученное в детстве, заставило ученого подойти к говорившему, хотя инстинкт, наоборот, советовал отойти от него. Еще раз Супер-Я оказалось сильнее, чем Оно.

– Да, это я, – ответил он. – Я доктор Фрейд.

– Мне нужно поговорить с вами, – сказал швейцарец. Он говорил с римскими интонациями: долго прожил в Италии. – Но не здесь и не сейчас.

В таких случаях – а их было много на ужинах, приемах и даже конгрессах – Фрейд обычно доставал и протягивал собеседнику визитную карточку: тогда речь шла о потенциальных пациентах, то есть о клиентах, к тому же с большими деньгами. Когда-нибудь он попытается понять, существует ли связь между деньгами и истерией, паранойей и другими душевными болезнями. Может быть, отсутствие материальных забот увеличивает риск психических нарушений. А может быть, организмы бедняков вырабатывают антитела против таких болезней или у него слишком высокие гонорары, но среди его пациентов нет ни одного рабочего или служащего.

Фрейд взглянул молодому солдату в глаза и решил, что бесполезно давать ему листок с адресом «Вена, Берггассе, 19»: швейцарец никогда не станет его пациентом.

– Приходите ко мне в мой кабинет завтра и не позже, потому что я могу скоро уехать, – ответил ученый для видимости равнодушно, но лишь он сам знал, как жгли его душу эти слова. – Он на третьем этаже дворца.

– Я знаю, где он, доктор, но нам лучше увидеться не там. Встретимся завтра в восемнадцать часов на новом мосту Кавура. Д’аккор?

Последний вопрос: «Согласны?» – гвардеец задал по-французски. Значит, он франкоязычный швейцарец, но с римским акцентом. В первый момент это удивило Фрейда. Но, в конце концов, это странное государство потому и называется Швейцарской конфедерацией, что его население состоит из трех народностей – кроме всегда преобладавших немцев, есть итальянцы и французы. И эти три сросшиеся вместе народа никогда не ссорились ни внутри своих границ, ни за их пределами. Это предмет для психоанализа.

– Д’аккор.

Мысль ответить гвардейцу на том же языке возникла у доктора внезапно, и по-французски он говорил не так уж плохо. Вот только теперь он согласился на эту встречу. А о том, чтобы снова отложить на будущее ужин дома у Марии, не могло быть и речи: возможно, это его последний день в Италии. Домой он пришел совершенно без сил: так его утомили многочисленные случайности этого дня. Непонятный швейцарский гвардеец, Август в роли нападающего и портной-масон – в обратном порядке.

Фрейд умылся, переоделся в новый костюм, повязал тот самый галстук и зажег последнюю из сигар «Монтеррей», нежную, со сливочным вкусом и фруктовым ароматом. После второй затяжки он с удивлением почувствовал в ней легкий оттенок кофе и еще почти незаметную, ускользающую лакричную ноту. Этот сюрприз, по крайней мере, оказался приятным. И одним из последних: ему будет трудно в очередной раз полакомиться сигарой «Монтеррей» или дорогой сигарой «Дон Педро», коль скоро должен будет сказать «прощай» двум тысячам лир в неделю.

Взглянув на часы, он твердым шагом смиренно стал подниматься по лестницам в личные покои папы, дотрагиваясь до прохладного мрамора древних статуй и обращая к картинам и скульптурам внимательный взгляд и усталый вздох. Вот группа – нимфа со стыдливо прикрытыми гениталиями и рядом обнаженный юноша. Фрейд, уверенный, что его никто не видит, протянул руку к ягодицам нимфы и дотронулся до них. Группа, возможно, копия работы Бернини или даже сам оригинал. В любом случае прикосновение к ней не принесет удачи.

– К сожалению, это лишь прекрасная имитация «Амура и Психеи» Кановы. Оригинал больше ста лет назад увез Наполеон по позорному Толентинскому мирному договору. Вы ведь знаете поговорку об этом: грабят не все французы, но большая часть. А фамилия Наполеона «Буонапарте» означает «хорошая» или «большая» часть.

Это сказал Орелья. Его могучий голос ударил доктора в спину еще до того, как длинная тень кардинала дотянулась до ног ученого. Фрейд ошибся и во времени, и в имени скульптора, да еще и щупал мягкие места Психеи на глазах у Орельи.

– Позвольте сказать: я понимаю, как сильно вам хотелось дотронуться до нее рукой. Я видел, что в этом не было злого умысла. Позвольте мне тоже заглянуть в глубину души, на этот раз вашей.

В ответной улыбке Фрейда было согласие без слов и понимание сообщника.

– Как изобретатель психоанализа, вы хотели принести дань уважения самой прекрасной из богинь Олимпа, которая сделала вас знаменитым. Но при этом вспомнили, что от союза Психеи и Эроса родилась богиня сладострастия, которая олицетворяет сексуальное удовольствие. А вы, если я не ошибаюсь, именно в сексе находите причины всех человеческих неврозов.

Что значили эти слова? Кардинал поддразнивал его, выводил из неловкого положения, внушал ему сомнение в его собственном методе или посылал ему сообщение по поводу его расследования? Фрейд не успел разобраться в этом: дверь в кабинет папы открылась, лакей в ливрее зеленого и желтого цветов поклонился гостям и жестом попросил их войти.

Глава 20

Как и можно было предвидеть, папа обнял Орелью, а Фрейду протянул одетую в перчатку руку, которую доктор взял тремя пальцами и едва заметно поклонился. Не больше, но и не меньше, чем следовало в этих обстоятельствах. А вот де Молина и Рамполла встали с дивана, на котором сидели рядом, и оба приветствовали доктора крепким пожатием руки. Освобождают путь бегущему врагу, чтобы устроить там засаду.

Когда ели суп, Лев, сидевший во главе стола, вспоминал, как не был уверен, соглашаться ли ему быть папой, и говорил, что отказ от почета – ложное смирение. Свой рассказ он закончил цитатой из Послания святого Григория Великого:

– «Пусть каждый размышляет о том, как он достиг вершины, если же он сделал это законным способом, пусть изучит свое поведение».

Произнося эту фразу, он взглянул по очереди на каждого из трех кардиналов, а потом бросил быстрый взгляд на Фрейда.

Когда ели вареное мясо под зеленым соусом, Рамполла напомнил, что антиклерикалы объявили о своем желании провести в будущем месяце манифестацию в честь шестисотлетия пощечины, которую получил в Ананьи Бонифаций Восьмой. Госсекретарю сообщили, что мэр Рима, Просперо Колонна, дальний потомок бесславного Джакомо Шарры Колонны, давшего эту пощечину, не запретит эту подлую демонстрацию, хотя и называет себя хорошим католиком. Папа, казалось, был готов заплакать и едва не всхлипнул, когда Орелья положил ладонь на его руку.

– Надеюсь, Господь заберет меня отсюда до этого и избавит от такого стыда, – сказал Лев и движением руки велел замолчать сотрапезникам, которые все, кроме Фрейда, вполголоса запротестовали в ответ.

Когда подали ломти арбуза с сахаром и мятой и охлажденный можжевеловый ликер, де Молина заметил, что автомобили во время некоторых гонок достигают бешеной скорости шестьдесят миль в час и опасность таких соревнований должна заставить их организаторов быть осторожнее: смерти задавленных машинами людей уже стали повседневным явлением. Фрейд заметил, что его правая нога начала ритмично двигаться сама собой. Каждый раз, когда он восстанавливал контроль над ней, нервная дрожь начиналась снова, как только его что-нибудь отвлекало.

Обед был на исходе, разговоры – совершенно бесполезными. Фрейд чувствовал себя не рыбой, которую вытащили из воды, а, наоборот, рыбой в аквариуме, на которую смотрят глаза, увеличенные стеклом до гигантских размеров. Смотрят без внимания и почти без интереса. Голоса накладывались один на другой, а он не говорил ни слова, и в его голове начался тот утомительный звон, который он встречал у некоторых своих пациентов и диагностировал как физический симптом психического дискомфорта. В этом случае единственная терапия – разрядка в виде здорового и удовлетворяющего секса.

Поэтому, глядя на черные плащи своих сотрапезников, ученый для развлечения представил себе, что сидит за столом с тремя кокотками, одетыми в длинные вечерние платья, они разговаривают о своих женских проблемах, а за ними наблюдает одетая в белое хозяйка, довольная, что им весело. Он наслаждался ожиданием, потому что хорошо знал, что после обеда все трое, вероятно, займутся им. Рожденные фантазией образы, которые мелькали перед его мысленным взглядом, были так похожи на реальность, что улыбающееся лицо де Молины наложилось на лицо Марии. Фрейд ответил на эту улыбку, хотя совершенно не представлял себе, что сказал ему молодой кардинал. По крайней мере, правая нога перестала дрожать.

Пока три прелата, расслабившиеся благодаря можжевеловому ликеру, обменивались новостями и замечаниями по поводу нового изобретения американцев – летней печи, которая способна охлаждать комнаты в домах, где жарко, папа слегка постучал серебряной ложечкой по только что опустошенному бокалу из-под вина «Мариани» и, добившись внимания, заговорил:

– Мои дорогие, вы, несомненно, спрашиваете себя, зачем я позвал вас на этот ужин, который не имеет ничего общего с последним ужином нашего Господа.

Тишину, которая возникла после этих слов, нарушил тихий смешок Фрейда, закончившийся кашлем. Лев поблагодарил ученого кивком и пожалел, что остроты с религиозным подтекстом ценят лишь нерелигиозные люди. А папа, глядя на то, что сотворил Бог, убедился, что Господь, наоборот, обладает большим чувством юмора. И второе его убеждение – что Бог больше любит тех людей, которые любят или применяют юмор, и он скоро узнает, так ли это.

– Не имеет потому, – продолжал Лев, – что я, хотя и наместник Иисуса, не считаю себя по-настоящему достойным занимать Его место; к тому же я не верю всерьез, что среди присутствующих здесь есть Иуда Искариот.

При упоминании о предательстве Иуды словно тень легла на лица трех кардиналов, но она быстро исчезла.

– Но в первую очередь, – говорил папа ласково, но твердо, – вы спрашиваете себя, по какой причине я пожелал позвать сюда присутствующего среди нас доктора Фрейда. Скоро я скажу об этом. Пока же хочу поблагодарить вас за то, что вы с христианским смирением повиновались моей просьбе подвергнуться психоанализу, который не противоречит католическому взгляду на мир. Я верно говорю, доктор?

– Психоанализ – наука, – ответил Фрейд. – Поэтому он позволяет путем исследования установить истину, а это не может противоречить никакой религии.

– Вы слышали? Если мы верим в Господа, если доверяем Ему, ничто не может нас испугать. Спасибо, доктор; вы, как всегда, высказались очень ясно.

Если эта похвала была прелюдией к осторожному выталкиванию в окно, ни один иезуит не смог бы привести лучшие доводы. Фрейд начал расслабляться: надо участвовать в игре, делать вид, что эти словесные стычки его не касаются. Он откинулся на спинку стула, скрестил руки и стал рассматривать трех прелатов, которые уже не сводили глаз с папы: теперь они были встревожены больше, чем сам Фрейд.

Жаль, что нельзя зажечь сигару «Рейна Кубана», которая выглядывает из кармана его пиджака, словно любопытный мышонок. Хотя, может быть, для этого случая больше подошла бы «Кулебра Партагас»: она по форме похожа на трех змеек, которые сплелись вместе, как три кардинала. Фрейд никогда ее не пробовал: она вызывала у него чувство, немного похожее на то, которое будил в нем недавний, теперь исчезнувший, образ кардиналов в виде трех элегантных развращенных дам.

– А теперь я перехожу к делу, – вновь заговорил папа. – И буду стараться, чтобы меня верно поняли. Умоляю вас простить меня, если не буду понят: старикам трудно формулировать свои мысли. Недавние прискорбные события омрачили мои последние дни, и я имею в виду не то, что происходило вне этих стен, – не политические интриги и не атеизм, который шагает по миру, подталкиваемый социальными восстаниями. Мои мысли постоянно возвращаются к тем двум молодым людям, которые оборвали свои жизни внутри этого самого святого дворца, выбросившись в одно из наших окон. Мы все виновны в этом.

Папа обвел взглядом своих сотрапезников, одного за другим, и ненадолго задержал взгляд на Фрейде. Доктор нарочно затянулся дымом сигары и сильнее напряг свое внимание. В папской кастрюле что-то варилось, но это был не кусок мяса самого доктора.

– Я имею в виду: виновны в бездействии, – немного повысив голос, продолжал говорить Лев. – Мы виноваты в том, что не сумели это предотвратить. Но если мы каким-то образом… как бы это сказать… допустили эту смерть или, хуже того, стали ее причиной, наша вина была бы еще тяжелее. Сыновья мои, я не хочу уходить из этого мира, чувствуя себя виноватым.

– Ваше святейшество, – запротестовал декан. – Как вы можете быть в этом виноваты?

Лев остановил Орелью, подняв руку так быстро, что в этом жесте проявилась вся его решимость.

– Престол святого Петра сейчас не так чист, как был, когда я занял его, и я виноват в том, что не сделал все возможное, чтобы помешать его загрязнению. Тебя, Орелья, еще до моего избрания на престол считали будущим папой. Тебя, Рамполла, называют будущим папой сейчас. Наш дорогой де Молина нравится многим: он молод, силен и умен, но для участников конклава эти качества будут недостатками; однако действия Святого Духа непостижимы.

– Святой отец, – вмешался Рамполла. – Я внимательно слушаю ваши слова и, безусловно, полностью их одобряю. Однако позволю себе отметить, что присутствие здесь мирянина доктора Фрейда не вполне уместно – пусть он не сердится на меня за это замечание. Есть темы, которые…

– Именно ради этих тем я вызвал его к нам, – прервал его папа. – И по этой причине он присутствует здесь.

– Как желаете, – ответил Рамполла. – Я повинуюсь вашей воле.

Лев налил себе еще немного вина «Мариани» и выпил его одним глотком. Голос папы стал хриплым от усталости и алкоголя.

– Я попросил доктора Фрейда, а он медик, не жандарм, успокоить меня относительно вашего здоровья – убедить меня, что у вас нет тайных неврозов, что вы ничего не скрываете и не имеете (сохрани вас Бог) никакого отношения к смерти этих несчастных юноши и девушки.

Если бы Фрейд увидел, как из яйца динозавра начал вылупляться детеныш, на лице доктора не отразилось бы большее изумление. Его рот остался полуоткрытым, глаза следили поверх очков за движениями глаз папы. Лев перевел взгляд на трех кардиналов, так же поступил и Фрейд: доктор не знал, куда направлен внезапный выпад папы, но не мог не использовать этот удар и хотел сделать из него какие-нибудь выводы. Возможно, это будут предположения, полезные для его расследования, хотя и запоздалые.

Де Молина-и-Ортега переплел пальцы рук и слегка пощипывал лоб. Типичное поведение человека, который спрашивает себя «почему?». Рамполла тер один о другой большой и указательный пальцы правой руки, словно чистил ими невидимую монету. Орелья в первое мгновение был просто взволнован, потом встал, сложил руки за спиной и два раза обошел стол, затем приблизился к открытому окну и оперся ладонями о подоконник.

Фрейд представил их себе в виде трех зверей. Де Молина – серна с печальными глазами, Рамполла – осторожный кабан, Орелья – волк-вожак. Доктор часто прибегал к этому приему, чтобы лучше запоминать характеристики тех пациентов, которых вел постоянно. И оказалось, что, несмотря на внешнее сходство с гусынями, курами или цесарками, женщины своими патологиями больше напоминали лисицу, ласку, куницу или даже крысу. Фрейд решил, что он сам напоминает медведя, а папа подвижными глазами, белой одеждой и костлявой худобой похож на гадюку-альбиноса. Потом он представил себе, что впереди промчалась кобылица, похожая на Марию, и бросила на него полный боли взгляд. Эта приятная галлюцинация посетила его за мгновение до того, как волк Орелья покорно зарычал:

– При всем моем почтении к одеянию, которые вы носите, ваше святейшество, я полагаю, что ваш поступок скорее вызван капризом, чем продиктован заботой о Церкви. Разумеется, вы искренне желаете ей блага, и я понимаю ваше намерение, но мне непонятен ваш метод. И сейчас я официально прошу: предложите доктору Фрейду покинуть нас. По моему мнению, он может сейчас же отправиться обратно в Вену, где, я уверен, его ждут пациенты, которым он больше нужен, и ситуации, в которых он более необходим.

Фрейд почувствовал, что снова сжимает в зубах сигару «Рейна Кубана». Он сам не заметил, как положил ее в рот.

Хотя сигара не горела, легкий ванильный запах светлых листьев, из которых она была сделана, подал ему совет: надо ждать и не вмешиваться, говорить только, если белый змей задаст ему вопрос. А змей, как ни странно, молчал. Волк медленно сделал несколько шагов вперед, твердо решив установить свою власть над стаей.

В разговор вмешался Рамполла.

– Кардинал-декан высказал свою точку зрения слишком горячо, – заговорил он. – Но с ним трудно не согласиться. Вы добрый пастырь, а мы охраняем вашу паству, как псы сторожат стадо, и трудно понять, почему мы так унижены. Ваше святейшество, я не уверен, что вы поступили так осознанно, как следует поступать при вашем сане.

В сущности, кабан проявил заботу. Волк в это время обнял передними лапами спинку стула и замер, наклонившись вперед. Он ждал ответной реакции белого змея и был готов откусить змею голову.

– Сядь, Орелья, – произнес папа-змей. – Ты такой высокий, что и сидя кажешься стоящим.

А потом он молчал до тех пор, пока волк не смирился и не сел. Змей был прав: Орелья был действительно высокого роста, и его плечи, хотя их размер соответствовал росту кардинала, казались плечами орангутанга. Фрейд вспомнил, что в рассказе американца Эдгара Аллана По орангутанг оказывается виновен в двух убийствах. Папа несколько раз встряхнул сложенными вместе ладонями и продолжил:

– Мои бедные сыновья, вы чувствуете себя несправедливо обвиненными, но никто вас не обвиняет. Псы, охраняющие стадо, – прекрасный образ, кардинал. Однако напоминаю вашему преосвященству, что еще более изумительный страж, самый сияющий из ангелов, Люцифер, стал самым заклятым врагом Бога и человечества. Вы спросили меня, как я мог усомниться в своих кардиналах, своих самых ценных сотрудниках. Я никогда не сомневался в вас, как не сомневаюсь в невинности детей. Но эти дети, чистые души, отрывают хвосты ящерицам, поджигают спичками муравейники и стреляют из рогаток по лягушкам. Они невинны, но как они жестоки с низшими существами! Разве я не прав, доктор Фрейд?

– Совершенно правы, – сразу же ответил доктор, вынимая сигару изо рта. – Такое поведение очень распространено у детей, его отмечают в своих работах европейские и американские исследователи. Есть предположение, что его причина – чувство власти, возможно врожденное, именно над теми, кто слабее.

– Именно это я хотел сказать и без науки.

– Значит, ваше святейшество, вы хотите сказать, что мы похожи на детей? – вмешался в разговор кабан Рамполла.

– Ну да. – Змей улыбнулся и облизнул свои сухие губы. Фрейду его язык показался раздвоенным. – А я, простите меня, больше всех ребенок, потому что использовал свою власть таким образом. Однако – ох, сколько раз я уже произнес это слово! – я прошу вас всех быть свидетелями моей воли и приказываю, чтобы до избрания нового папы никто не препятствовал доктору Фрейду проводить его исследование. И предписываю вам добровольно отвечать на его вопросы и проходить обследование с помощью его аппаратов. Если вы согласны, доктор Фрейд, дадим им один день на размышление, а послезавтра вы сможете продолжить свои сеансы. Поверьте мне все, я ожидаю лишь хороших новостей.

Сигара мгновенно была обезглавлена. Фрейд жевал ее головку, пока та не превратилась в кашицу. Эту жвачку он не мог выплюнуть, потому что рядом не было плевательниц, и поэтому проглотил.

Лев хотел раскрыть свои планы при кардиналах и при нем, не предупредив его заранее. «Ах, хитрый бес на папском престоле! Мое искреннее изумление дало понять этим трем субъектам (в этот момент Фрейд не знал, как назвать их иначе), что папа не сговаривался со мной и, значит, в каком-то смысле он по-прежнему на их стороне. Однако – Фрейд тоже мысленно использовал это весьма двусмысленное наречие, которое, в сущности, означает отрицание всего, что было сказано раньше, – он снова навязал им свою волю, и не только посмертно».

«Странная организация эта Римско-католическая церковь, и в первую очередь не потому, что воля монарха действует, когда его уже нет в живых, а потому, что исполнителями завещания фактически становятся как раз те, кто от него страдает. Я на их месте никогда бы не подчинился».

Но, несмотря на эти его мысли, в любом случае он еще немного поживет здесь и продолжит получать две тысячи лир в неделю. Марта была бы довольна, хотя их разлука и становится дольше. О черт! Он уже столько дней не звонил Марте! К тому же у него будет время без спешки поужинать у Марии. Он понаблюдает за ее дочерью и, возможно, поможет ей. И бесполезно убеждать себя, что присутствие на ужине Крочифисы его не беспокоит. Если быть честным, эта девочка ему совершенно безразлична.

В это время волк Орелья посмотрел на кабана Рамполлу, тот покачал своей большой головой, а серна де Молина продолжал держаться руками за голову. Кажется, змей теперь был вполне способен присматривать за другими зверями: они опустили головы под невидимым ярмом. Но внезапно волк встряхнулся, словно почувствовал запах дикого чеснока, и поднял голову.

– Прежде всего простите меня, ваше святейшество. Но, если наш дорогой доктор Фрейд выяснит, что один из нас виновен в бездействии или небрежности, и сообщит об этом вам даже с подобающей осторожностью, как это могло бы отразиться на шансах виновного унаследовать тот престол, на котором мы хотели бы видеть вас еще сто лет?

Фрейд заметил, что декан, хотя и обращался к папе, перевел взгляд на де Молину, и тот сначала удивился, а потом опустил глаза. Несколько секунд эти двое беседовали без слов, и ни папа, ни Рамполла этого не заметили. К тому же доктору показалось, что в конце этого обмена взглядами Орелья указал ему на де Молину, словно советуя следить за ответом или выражением лица молодого кардинала.

Перед тем как ответить декану, папа несколько раз кивнул. Было похоже, что ему трудно говорить, словно он внезапно устал.

– Дорогой сын, ты и вправду хочешь мне зла, раз желаешь еще так долго пробыть в этой долине горестей; я и так прожил дольше, чем Мельхиседек.

Эта шутка была произнесена не подходящим для нее тоном – серьезно и немного печально. Фрейду он показался похожим на тон, которым начинали говорить его пациенты, когда переставали защищаться и позволяли себе перейти к признанию, болезненному и освобождающему. Но это был папа, и до этого момента белый змей мощно противостоял трем зверям. Сейчас он выглядел раненым, словно получил неожиданный удар.

– И все же ты прав, – все более устало продолжал Лев. – Знать, что дьявол существует, не значит заставить его исчезнуть или помешать ему творить злые дела.

– Кстати, о дьяволе… – прервал его Рамполла. – Я спрашиваю себя…

– Молчи, ты еще не папа! – упрекнул его Лев и едва не подскочил на месте от подавленного гнева.

Фрейд увидел, как папа сжал кулаки и побледнел. В другом случае он, как врач, вмешался бы, но в этом случае не мог – по крайней мере, сейчас. Папа посмотрел на доктора, и тому показалось, что главная причина страданий Льва – не вопрос Орельи и не вмешательство Рамполлы, а что-то, о чем он хотел бы, но сейчас не мог сказать Фрейду. Доктору показалось, что он видит на хрупкой груди белого змея тяжелый обломок скалы – Сверх-Я. У папы оно и должно быть огромным, как гора.

– Да, Орелья, так оно и есть: если бы я прожил еще сто лет, при нынешнем положении дел это бы не принесло никакой пользы. Эти стены, – Лев развел руки в стороны, – за долгие века повидали всякое. Они видели убийства, изнасилования, оргии, бесстыдную до непристойности торговлю священным и мирским. Даже я в этой самой комнате несколько лет назад совершил большой грех. Я попросил близкого ко мне человека заплатить некоему Николаю Нотовичу, чтобы тот не публиковал книгу «Неизвестная жизнь Иисуса Христа». Я пытался его развратить, правда, сделал это, чтобы спасти мир от еще большего развращения – от попытки рассказать миру, что делал Иисус с двенадцати до тридцати лет. Об этом никто ничего не знает, даже мы, или, может быть, мы не хотим знать. Если я встречусь с Сыном Божьим, а я надеюсь всем сердцем, что это случится очень скоро, то спрошу его об этом.

Де Молина открыл глаза, которые до этого момента держал полузакрытыми, словно для того, чтобы не слушать; Орелья сидел, склонив голову; Рамполла сложил руки, как для молитвы и набрал воздуха, готовясь заговорить. Но Лев оказался проворнее.

– Знать правду не обязательно означает измениться, Рамполла, иначе мы все были бы святыми, даже доктор Фрейд. А теперь, – Лев налил себе последний глоток вина «Мариани», – кто хочет, может курить даже здесь: я ухожу дать отдых своим костям. И да будет с нами Бог.

После того как папа закрыл за собой дверь, Орелья быстро ушел, ни с кем не попрощавшись; за ним последовал де Молина. Даже Рамполла не остался курить с Фрейдом. В итоге доктор остался наедине с наконец зажженной сигарой «Рейна Кубана».

Великий вожак в белом удивил всех, и в первую очередь его. Для него удивление было приятным, для остальных – наоборот. Теперь причина его присутствия здесь стала известна, и три кардинала, которые раньше пребывали в недоумении, но подчинялись воле папы, станут относиться к доктору-исследователю враждебно.

Он сделал глубокую затяжку, но дым едва не встал ему поперек горла. Аромат ванили исчез, его сменил кислый запах, почти как у сусла. Возможно, причиной была отрыжка.

Но может случиться и так, что все трое, поставленные перед фактом, станут более искренними, чтобы снять с себя все подозрения. Или они объединятся против него – например, если все трое были каким-то образом связаны с теми смертями, или просто из-за корпоративного единства. Итак, ситуация такая же запутанная, как раньше, но у него есть преимущество: он может играть открыто. Хотя он ненавидит игру, в этой партии он крупье.

Глава 21

В это утро Мария оказалась в центре необычной суеты. Люди в городской одежде и в черных рясах поднимались и спускались по лестницам, встречались друг с другом, иногда здоровались, а потом продолжали путь в противоположные стороны. В одном из коридоров второго этажа Мария прислонилась к стене, чтобы избежать толчка и чтобы стопка выстиранного и поглаженного белья не упала у нее из рук на пол. Глаза нужно было держать опущенными, поэтому она сосредоточила внимание на обуви тех, кто шел впереди. В большинстве случаев это были черные блестящие ботинки. Тревожный ритм их шагов был украшен внезапными паузами и быстрыми беседами без слов между узкими сапогами, полусапожками, церемониальными башмаками вроде тапочек и остроносыми домашними туфлями без задников, и Марии казалось, что коридор заполнили гигантские муравьи.

Еще больше их было за колонной, на которой стоял бюст римского императора, какого-то Марка Аврелия. Мария не помнила, кто он такой, но, судя по непослушным завиткам волос и бороде, он был учтивым и приятным человеком. Если хорошо присмотреться, он был похож на доктора Фрейда. Мария почувствовала себя в безопасности под его защитой. И еще почувствовала себя глупой, что с ней случалось в последнее время даже слишком часто. Лишь когда ей показалось, что полчище муравьев замедлило свой бешеный бег, она продолжила путь к гардеробу.

Крочифиса, увидев мать, вложила сигарету в руку служителю в черной куртке, с которым курила. Мария притворилась, будто не видит, что между пальцами у этого юноши две сигареты, и ждала, пока дочь подойдет к ней. Было видно, что та хочет сообщить ей какую-то тайну.

– Ты уже знаешь новость?

– У меня слишком много работы, некогда останавливаться и слушать, и тебе надо бы вести себя так же, – ответила Мария.

В этих стенах любая глупость или сплетня рождается в комнатах обслуги или проникает в них, а потом кружится как бабочка вокруг огня, пока не умирает, задушенная безразличием. Марии с трудом удавалось оставаться в стороне от сплетников, и теперь больше никто не доверял ей свои секреты: от этого не было никакого удовольствия, раз Мария никому их не пересказывала. Она хотела дать Крочифисе урок; пусть дочь сразу же узнает, что неумение молчать не приводит ни к чему хорошему: рано или поздно о тебе тоже станут злословить.

– Папа умирает, – сказала дочь и подмигнула матери.

Пальцы Марии разжались, простыни и наволочки упали на пол вместе с корзиной. Мария наклонилась и попыталась сразу же их поднять, чтобы они не помялись. От пола пахло лавандой: он был посыпан порошком из ее лепестков.

– Откуда ты это знаешь? – спросила она, подняв взгляд. – Кто тебе это сказал?

Крочифиса, довольная, что удивила мать, ответила не сразу и не помогла Марии собрать белье.

– Крочифиса! – громко прокричал женский голос.

Прежде чем повернуться к позвавшей ее монахине, девушка фыркнула и высунула язык.

– Возьми это, – сказала она матери. – Не хочу, чтобы сестра Анна их увидела: она может отнять их у меня.

Крочифиса поправила фартук и направилась к монахине – медленно и высокомерно. А у Марии в руке оказались золотые четки, бусины которых были размером с вишневую косточку. Она внимательно рассмотрела их, изумляясь и боясь, что кто-нибудь их увидит. Это действительно было золото. Через два часа, когда закончится их смена, она велит дочери объяснить, откуда взялся этот подарок, и на этот раз, как бог свят, заставит ее говорить. Доктор Фрейд ей поможет, в этом она была уверена. Если только в последний момент не произойдет что-то, из-за чего он не сможет прийти к ней на ужин. Например, не дай бог, и в самом деле умрет папа.

Крочифиса уже знала, что за ложь платят, и слушала упреки сестры Анны, смиренно опустив голову, но думала при этом, как заставить монахиню заплатить ей за них. При опущенной голове она могла делать вид, что закрыла глаза в порыве раскаяния, а на самом деле держала их открытыми и рассматривала ступни своей начальницы, которые высовывались из сандалий, больше подходящих монаху-мужчине. Девушка никогда не видела ничего уродливее, они были безобразнее, чем даже ступни ее бабушки, которые и живые казались мертвыми. На обеих кривой большой палец загибался под остальные, словно хотел спрятать под ними свое уродство; а другие пальцы были покрыты наростами, похожими на маленькие камешки пемзы. Бабушке никто никогда не целовал ступни, не сосал пальцы, а вот ей монсеньор это делал, когда ласкал. Если только за это он подарил ей золотые четки, за остальное даст гораздо больше. Конечно, лучше бы ему было двадцать лет, но добрая бабушка однажды сказала ей, что ниже пояса все мужчины одинаковы и что от них надо держаться подальше даже после свадьбы.

Как только сестра Анна закончила свое поучение, Крочифиса поклонилась ей и пошла в гладильню, откуда должна была забрать чистое белье. Взяв корзину, она стала быстро подниматься по лестнице для обслуги. По пути она выбросила содержимое корзины в угол, оставив только одну вышитую наволочку, и с этим легким грузом поднялась на третий этаж. По узкому темному коридору она подошла к служебным дверям, сосчитала их и постучала в последнюю.

– Открыто, – ответил незнакомый голос.

Комната была заставлена шкафами. Ноздри Крочифисы уловили запахи плесени и лаванды, и это отвлекло ее от легкого страха, который уже начал царапать ее кожу. Подойдя к входу в кабинет, она увидела своего покровителя. Он расположился за письменным столом и подписывал какие-то бумаги, а напротив него сидел человек в темном костюме, легком, но длинном, почти до ступней. Ей вспомнился ловец бродячих собак из ее квартала, часто заезжавший в винную лавку ее бабушки на своей телеге, движение которой можно было проследить изнутри дома по гневному лаю и жалобному визгу.

– Входи, девушка, – сказал кардинал, не поднимая взгляда от бумаг. – Садись, где хочешь.

Она села на диван с жесткой спинкой, плотно сжав колени, и стала разглядывать потолок, чтобы не встретиться взглядом с другим, с незнакомцем. Ей не нравилось, как он на нее смотрит. Было похоже, что он знал про нее и покровителя, и при этом у него на лице было то же выражение, что у мужчин из винной лавки, которые пытались дотронуться до ее зада, когда бабушка не видела. И у него темнел синяк под глазом, из-за которого незнакомец был просто страшным. Если бы Крочифиса встретила его ночью, она бы описалась от испуга. Проходя с пачкой бумаг под мышкой мимо Крочифисы, он вытянул сжатые губы в ее сторону, и это было больше похоже на гримасу, чем на поцелуй.

– Что ты мне принесла? – спросил ее кардинал, как только этот человек закрыл за собой дверь.

– Ничего, – удивленно ответила Крочифиса. – Это только наволочка, чтобы, если меня кто-то заметит, он видел, что я работаю.

Он встал со стула и показался Крочифисе еще выше ростом, чем она помнила.

– Ты очень хитрая. Может быть, я возьму тебя к себе на службу. Ты бы этого хотела? Конечно, хотела бы, – добавил он, не дожидаясь ее ответа, – потому что знаешь, что я могу быть очень щедрым.

– Ох, да!

– Но я могу быть ужасным с теми, кто обманывает мое доверие, – добавил он уже другим тоном. – Я понятно сказал?

Девушка побледнела, у нее задрожали ноги. Она подумала о своей матери и захотела, чтобы та сейчас была рядом.

– Этот австрийский доктор, этот еврей мне не нравится.

Кардинал подошел к ней и положил руку ей на колено.

– Не говори с ним, даже не смотри на него, держись от него подальше. Я твой добрый ангел, но помни, что самый прекрасный из ангелов стал Сатаной. Ты ведь не хочешь, чтобы я стал дьяволом?

И он сжал ее колено с такой силой, что ей стало больно, а потом притянул ее голову к своему животу. Крочифиса даже не пыталась сопротивляться. Он держал ее так несколько минут, и она чувствовала через ткань, что кардинал возбуждается. Так же быстро, как подошел, он отошел от нее, потом вынул из ящика письменного стола пакет и подал его Крочифисе. Под бечевку, которой был завязан пакет, была положена банкнота в десять лир.

– Ты получишь намного больше, если я буду знать, что ты хорошо себя ведешь. А теперь уходи: эти дни ужасны для Церкви и для меня. Но помни: будешь со мной, поднимешься высоко. Пойдешь против меня, всю жизнь станешь убирать навоз в хлеву.

Придя домой, Крочифиса упала на кровать и заплакала. На вопрос матери, что с ней случилось, девушка крикнула, чтобы мать оставила ее в покое.

Немного позже на четвертом этаже, в прихожей перед спальней папы, Государственный секретарь Мариано Рамполла дель Тиндаро подошел к Луиджи Орелье ди Санто-Стефано.

– Ваше высокопреосвященство, – шепнул он Орелье почти в самое ухо, прикрываясь ладонью, – я должен обращаться к вам как к декану нашей коллегии или как к кардиналу-камерлингу?

– Это зависит от того, что хочет спросить Государственный секретарь.

– Я хотел бы узнать мнение обоих по поводу ближайшего конклава.

Левая ладонь Орельи легла на лоб, словно показывая, что ответ причиняет ему физическую боль, потом опустилась на рот, словно кардинал не хотел отвечать. Наконец камерлинг вздохнул и заговорил:

– Мы все должны довериться Святому Духу, но если тебе нужно мнение того, кому теперь трудно идти в ногу с этим быстрым миром, то, я полагаю, декан советует тебе вспомнить, что папа – король, которому целуют ноги, но связывают руки. А камерлинг заявляет тебе, что сделает все, чтобы после того, как папский перстень будет снят с пальца нашего дорогого Льва, траур соблюдался с величайшей строгостью.

Рамполла помрачнел: похоже, что Орелья уже чувствует себя первым лицом, которым станет на время, пока престол будет свободен. Он вежливо взял камерлинга за плечо и вместе с ним подошел к одному из больших окон, выходивших в сады.

– Что ты имеешь в виду, Луиджи?

– Мне кажется, сейчас не время говорить на эти темы. Лев еще не умер.

– Это верно, – задумчиво ответил Рамполла, – но эта его внезапная слабость выглядит странно.

– А что сейчас имеешь в виду ты? – Орелья высвободил руку из пальцев Рамполлы, который продолжал держать его за локоть. – Почему странно?

– Потому, что она наступила в подходящий момент, словно Провидение прочитало чьи-то мысли.

– Не знаю, о чем ты говоришь, и даже не желаю этого знать. Лучше помолись, чтобы наш святой отец скоро выздоровел. И потом, я не смею думать, что кто-то… – Орелья закрыл глаза, нахмурил лоб и перекрестился.

– Я уже давно перестал думать. Я имею дело с фактами: вчера ты вцепился ему в горло.

– Прости меня, Боже, если это выглядело так. Мой грех, мой грех, мой величайший грех.

Когда Орелья крестился, на его бледном лице выступили багровые пятна. Суть этой игры слов была в том, что Рамполла спрашивал его: на чьей ты стороне и по-прежнему ли намерен поддерживать меня на конклаве, который теперь уже близок? Тон, которым Орелья говорил с папой вчера вечером, поставил камерлинга в трудное положение, и Рамполла это знал. Всего одно слово о его поведении, брошенное как добыча его врагам или сказанное при самых слабых из кардиналов – и он потеряет весь свой авторитет в коллегии. То, что он декан, станет отягчающим обстоятельством, и все его грехи всплывут, как мертвые рыбы в пруду. Защищаться будет бесполезно: де Молина может в этом случае стать свидетелем против него. Ему придется уйти в отставку за то, что он в каком-то смысле ускорил конец папы. Если они не заподозрят его в чем-то другом.

– Если ты хочешь стать папой, ты им будешь, Мариано, но помни: часто тот, кто входит в конклав папой, уходит из него кардиналом.

– Народные поговорки не подходят тебе, Луиджи. – Рамполла жестом поприветствовал Орелью. – Ты родился в знатной семье, как и я, и поэтому, когда нужно давать в чем-то отчет, зажигается искра, тлеющая у тебя в крови. Та искра, которая определяет выбор, на основании которого такие люди, как мы, всегда будут на одной стороне, а нищие духом на другой.

И Рамполла отошел от камерлинга размеренным шагом, опустив голову и загородив лицо ладонью, якобы скрывая вполне оправданные горе и раскаяние из-за болезни папы, на самом же деле, чтобы спрятать улыбку. Увидев, что собеседник уходит, Орелья вздохнул: в сущности, уважаемый госсекретарь был прав. Но о таких вещах не говорят, даже если их делают. Вот в чем истинное различие между ними, а корни этого различия – в их происхождении. Они оба знатные, но Рамполла сицилиец – властный и высокомерный сангвиник. А сам он уроженец Пьемонта – осторожный, склонный размышлять, осмотрительный. И не случайно на троне Италии сидит король из Савойского семейства, а не Бурбон.

Глава 22

Колокол церкви Святого Роха (по-итальянски Рокко) объявлял о начале вечерней службы. Зигмунд Фрейд слушал этот звон на мосту Кавур, опираясь спиной о перила. Медленные глухие удары колокола вызывали у Зигмунда мысли о католической религии. Не случайно ее символ – человек, распятый на кресте. И в помпезном фасаде этой церкви (неоклассицизм, мраморные украшения) было презрение и чувство превосходства, как у человека, который верит, что обладает истиной, а все другие не достойны быть посвященными в нее. После знакомства с папой Львом, веселым, подвижным и полным желания жить (которое до сих пор не отняла старость и погасит только смерть), эта церковь казалась Фрейду неуместной. Она была формой без содержания, богатой, но лишенной благородства.

Как назло, ветер бросил ему обратно в лицо клуб дыма, и у доктора возникло ребяческое желание посмотреть, как этот дым горит. Этому папе быть бы протестантом! Фрейд представил себе, как бы Лев руководил пением гимнов и радостных псалмов во славу Бога, который суров, но хотя бы наслаждается своей властью. Не как Его сын, который выглядит так, словно опечален своим могуществом, и которому поклоняются верующие с унылыми лицами. Если слава Бога не делает людей счастливыми, зачем она? Не зря лютеранские священники носят на груди крест, но без распятого человека на нем. Это хорошо.

Доктор уточнил время – было шесть часов две минуты. Он перевел взгляд на запад, в сторону устья, где Тибр поворачивал направо и платаны своей торжествующей зеленью загораживали вид на несколько строящихся дворцов. Природа не скрывает свою силу, в отличие от людей, которые иногда лишены силы, а иногда делают вид, что имеют ее, и этим порождают как раз те конфликты, для решения которых зовут его. Католицизм в этом отношении – замечательная религия: с одной стороны, она внушает нелепый страх перед адом, с другой – обещает спасти в обмен на повиновение. Если сравнить религию с психоанализом, это – как если бы он сам развивал у людей неврозы, а потом приходил к этим людям как целитель. Полный цикл, и при этом очень прибыльный.

Колокольный звон наконец закончился. Фрейд вынул свои часы – было шесть часов шесть минут. Гвардеец должен вот-вот прийти. А должно быть, уже пришел, чтобы соответствовать легенде о пунктуальности швейцарцев. Ученый снял с себя белую панаму и стал обмахиваться ею, как веером: без ветра воздух был влажным, и пот просачивался сквозь рубашку. Может быть, после этой встречи будет нужно вернуться домой и переодеться перед ужином у Марии. Но идти обратно пешком в такую жару? Даже от мысли об этом ему стало не по себе. Он принюхался к себе (так, чтобы прохожие этого не увидели) и с удовольствием обнаружил, что от него пахнет только сигарным дымом. Это был похожий на запах моря аромат голландской сигары «Лилипутано», которым пропитался его костюм. Прекрасные сигары, но, пожалуй, слишком маленькие: очень быстро кончаются.

В шесть одиннадцать он повернулся спиной к устью Тибра и положил локти на парапет. Услышал стук своих пальцев по перилам; эти автоматические движения означали, что он начинает нервничать. Еще через четыре минуты ему пришло на ум, что гвардеец мог и передумать. Кто-то дотронулся до его пиджака. Фрейд, улыбаясь, повернулся в эту сторону, но улыбка сразу исчезла с лица: перед ним был не гвардеец, а нищий. Доктор вынул из жилетного кармана монету, увидел, что это целых двадцать пять чентезимо, но было уже поздно. Увидев, что монета серебряная, нищий поклонился почти до земли и попытался поцеловать ему руку.

Еще через пять минут волнение Фрейда почти достигло наивысшей степени и вызывало обильный пот, выделение которого нисколько не замедляли взмахи белой панамы в руке доктора. Они давали так мало прохлады, что он больше согревался от движения руки, чем охлаждал себя движением воздуха. Поэтому Фрейд снова надел панаму на голову (вытерев перед этим пот со лба) и едва не выругался, когда капля пота упала на толстую сигару «Дон Педро», сменившую «Лилипутано».

В шесть двадцать пять он поднес часы к уху, проверяя, не остановились ли они, и решил, что гвардеец – хвастун и ненадежный человек. В этот момент перед церковью Святого Рокко остановились две тележки с мороженым, и Фрейд направился к ним, решив, что порция фруктового шербета его освежит. «Если этот неотесанный швейцарец еще не придет, когда я доем шербет, погуляю, обдумывая скорые встречи с кардиналами, пока не наступит время ужина».

Подходя к тележкам, он увидел, что два мороженщика, стоявшие каждый с одной стороны церковных ворот, переругивались между собой, и каждый понемногу пододвигал свою тележку ближе к входу. Кончилось все тем, что, когда месса закончилась, прихожане, выйдя из церкви маленькой чинной толпой, были вынуждены лавировать между двумя тележками, как лыжники в слаломе, и доктор отошел в сторону, дожидаясь, пока эта ситуация уладится. Несколько юношей в длинных штанах собрались перед торговцами, которые теперь проталкивались в центр вдвоем, сдвинув вместе свои тележки, но продолжали всячески ругать один другого, забавляя этим публику. По крайней мере, развлечение было бесплатным, а вот мороженое стоило целых пять чентезимо.

Тут за его спиной раздался голос, от которого Фрейд вздрогнул. У доктора пробежал по спине холодок. «Может быть, лучше бы это был холодок мороженого», – подумал он.

– Извините за опоздание: меня не отпускали, пока не допросили.

Фрейд узнал знакомый французский акцент.

Восемнадцать часов тридцать семь минут. В любом другом случае ученый не упустил бы возможности указать гвардейцу, что такая задержка достойна порицания. А если бы так сильно опоздал его пациент, доктор заставил бы его заплатить дополнительно за целый час.

– Войдемте туда. – Гвардеец указал на церковные двери. – Там прохладнее, и мы будем укрыты от нескромных взглядов.

В какой-то степени швейцарец был прав: между нефами – центральным и двумя боковыми – кружил, как добрый призрак, поток холодного воздуха. Может быть, это был дух самого святого Рокко? Места, куда сели доктор и швейцарец, находились под одним из изображений этого святого. Рокко одной рукой стыдливо приподнимал край своей одежды, показывая что-то вроде гнойника на бедре, а в другой держал нож, похожий на медицинский скальпель, словно готовился вскрыть им гнойник.

– Он защитник от чумы, – сказал швейцарец, показывая на фреску. – Любой, кто призовет его, вылечится от нее.

– Тогда он заслужил Нобелевскую премию, – заметил Фрейд.

– Простите, что вы сказали?

– Ничего, просто подумал вслух. Но теперь прошу вас сказать мне, по какой причине вы пожелали встретиться со мной.

– Разумеется, доктор. Сначала представлюсь вам: капрал швейцарской гвардии папы римского Пьер Жирар.

Священник, который только что вышел из исповедальни, бросил на них взгляд и перекрестился. А Фрейд в этот момент жалел, что находится в церкви: он знал, что здесь нельзя курить, хотя рядом висела только одна табличка с запретом: «Не плевать на пол».

– Мы знаем, кто вы, – продолжал говорить гвардеец. – О вашем присутствии в Ватикане ходит много слухов.

– Это интересно, – сказал Фрейд, сохраняя на лице равнодушное выражение.

– Мы истинные католики, верим в учение Церкви и поклялись защищать ее от всех врагов даже ценой своих жизней!

– Кто это «мы»?

Агрессивный тон и резкие слова швейцарца были, видимо, направлены не против самого доктора. Но Фрейд из осторожности немного отодвинулся от Жирара.

– Сначала мы думали, что вы иностранный банкир или австрийский дипломат, но потом провели расследование и узнали, с какой целью вы приехали. Мы вам очень благодарны.

Если бы Фрейд, как его собеседник, был по происхождению французом, то в ответ пожал бы плечами или выпустил струю воздуха из сжатых губ. Но он был австрийцем, врачом и евреем и потому предпочел загадочно промолчать. Этот Пьер Жирар (если предположить, что имя настоящее), в сущности, уклонился от ответа на его вопрос и потому не заслуживает удовольствия получить ответ – любой ответ. Во время анализа он узнал на собственном опыте, что лучший способ получить от пациента ответ – молчать так, чтобы вопрос словно висел в воздухе и мог исчезнуть, только если будет обсужден. Это немного похоже на вскрытие нарыва, такого, как бубон на бедре святого Рокко.

– Словом «мы», – Пьер Жирар прикусил губу, – я называю маленькую группу гвардейцев, которые верны папе и Церкви Господа, а не Ватикану. Между тем и другим есть большая разница.

Все-таки капрал ответил. Но минута за минутой проходили бесполезно, и Фрейд внутренне дрожал от волнения. Ему хотелось закурить, уйти отсюда и увидеть Марию. Он больше не мог выдерживать все эти интриги.

– Хорошо, капрал Жирар, а теперь не будете ли вы любезны объяснить мне, чем я могу вам помочь.

– Это мы хотим и можем вам помочь. – Фрейд обратил внимание, что Жирар опять сказал «мы». – Вы опрашиваете кардиналов, чтобы узнать, имеют ли они отношение к тому проклятому преступлению и к торговле девушками, разве не так? Как видите, мы знаем все.

Не хватало только, чтобы Мария сегодня вечером была дома одна и приняла его в соблазнительном неглиже.

– Дорогой Жирар, – заговорил он отеческим тоном, – вы удивляете меня. Вы считаете бесспорной истиной всего лишь ряд предположений. Если бы я даже был расположен к тому, чтобы принять ваши слова к сведению, я, как вам известно, врач, а потому обязан соблюдать профессиональную тайну, как ваши священники хранят тайну исповеди.

Фрейд не удивился бы, если бы в этот момент француз ушел, но тот явно имел прусских предков, а потому был упрям. Жирар не сдвинулся со своего места; более того, он откинулся на спинку скамьи и скрестил ноги, а это был явный признак внутреннего расслабления.

– О боже, я не прошу так много. Имейте только терпение выслушать меня. Я скажу вам то, что знаем мы, а вы потом сделаете из этого такие выводы, какие захотите. За эти годы мне слишком часто приходилось делать хорошую мину при плохой игре, но, когда я увидел вас в машине с этой девочкой, я бы с удовольствием выстрелил в вас. – Он улыбнулся. – Я подумал, что вы перешли на сторону врага. Нет, ничего не говорите: один человек все нам объяснил. К сожалению, внешние обстоятельства были против вас, а эта девочка была самая молодая из всех, которых я видел, почти ребенок, хотя, может быть, ее уже сбил с толку блеск золота.

Подумать только: тогда взгляд гвардейца показался ему похотливым взглядом сообщника! На самом деле каждый из них считал, что другой его оскорбляет. А если бы его тогда увидела Марта, она могла бы даже подать на развод. Однажды она сказала ему, что может простить ему все, даже измены (именно так, во множественном числе), но не унижения, которые он иногда упоминал, рассказывая при ней о своих пациентах. Матери, которые из ревности посвящали своих сыновей в тайны секса, боясь, что какая-нибудь женщина уведет сына; отцы, которые пользовались своей властью, чтобы подчинить дочерей своим самым непристойным желаниям. Его жена стерпела бы даже извращение, разговоры о котором слышала главным образом в литературных кружках, в собраниях которых она иногда участвовала, но не «этот срам», как она называла связи с молодыми девушками или юношами. Именно с такими, о которых Пьер Жирар долго рассказывал ему, пока священник, подойдя к ним, не стал махать на них руками, как крестьянин на своих кур, и не велел им выйти. А кроме тех, о ком говорил Жирар, были и другие.

Француз продолжал говорить и вне церкви. И его искренность обезоружила Фрейда.

– Это не все, доктор Фрейд. Если вы примете меня за фантазера, за больного человека, у которого мания всюду видеть заговоры, я не стану винить вас за это. До сих пор я говорил вам о фактах, но я бы мог их и выдумать, а у вас нет способа их проверить. Но сейчас я свяжу факты с именами, чтобы завершить картину.

Характерная для швейцарцев логика: сначала они делят между собой виноградины и грозди, потом складывают их в две кучи, бросают первую в чан и начинают выжимать из нее сок. В Италии весь виноград бросили бы туда сразу, и в конце концов получился бы тот же самый результат. А в Австрии собрали бы правительственную комиссию, чтобы принять окончательное решение о том, какой метод правильнее, если не эффективнее. И обязали бы участвовать в ее заседании всех виноделов.

– Если бы вы мне лгали, – ответил Фрейд, – ваш взгляд часто уходил бы вверх и вправо, словно для того, чтобы увидеть что-то, чего нет и о чем вы потом рассказали бы мне. Но вы смотрите вверх и влево, пытаясь мысленно увидеть подлинное воспоминание.

Ученый не был вполне уверен в правильности этого утверждения, хотя оно было основано на наблюдениях над сотнями его пациентов. Статистика теперь признана наукой, но такой, которая имеет дело с вероятностями, поэтому всегда остается место для сомнения. А ему, который оказался посреди этого хаоса информации, сомнения были нужны, как жаждущему морская вода.

– Наш главный подозреваемый – кардинал де Молина-и-Ортега, – прошептал Пьер Жирар. – У него нет официальных должностей, и поэтому он полностью свободен. Он с детства привык пользоваться властью, а вы хорошо знаете, как это опасно.

Фрейд кивнул: было доказано, что худшие извращения бесшумно укореняются в высших классах общества, представители которых готовы устроить себе разрядку, когда рядом нет посторонних.

– Говорят, – продолжал Жирар, – что у него много скелетов в шкафу и что это тайны не его, а других кардиналов, которые он готов использовать при первом удобном случае. Если он из-за своей молодости не станет папой, то, возможно, получит должность Государственного секретаря.

– Мне кажется, Рамполла крепко держит эту должность в руках, – возразил Фрейд.

– Конечно! – согласился швейцарец на французском языке. – Но между ними идет война. Если Рамполла не взойдет на престол, де Молина одним щелчком вышибет его из кресла госсекретаря. И как раз Рамполла может быть преступником – мучителем девушек и убийцей, который довел нашего товарища до самоубийства, если только не велел кому-то сильному и верному выбросить его из окна вместе с девушкой.

Левая нога Фрейда начала дрожать: двое подозреваемых из трех – кандидаты на престол святого Петра! Это уж слишком. Однако он не понимал, какой мотив мог быть у Рамполлы. Жирар, словно прочитав этот вопрос в глазах собеседника, улыбнулся и заявил:

– Рамполла масон, – тут швейцарец поморщился, – а среди обрядов этой проклятой породы есть принесение в жертву девственниц, разве вы этого не знаете? На своих собраниях масоны плюют на крест, призывают дьявола и убивают невинных, сначала надругавшись над ними.

– Вы не путаете их с евреями?

Фрейд мог бы промолчать еще и потому, что увидел, как на лице гвардейца мелькнула тень догадки. И выдерживал взгляд Жирара до тех пор, пока в глазах гвардейца не мелькнула улыбка.

– Вы еврей, доктор Фрейд! – воскликнул Жирар и хлопнул ладонью по колену. – Какой же я дурак, что не вспомнил, мне ведь сказали и об этом. Ну, про нас, швейцарцев, говорят, что мы тупоголовые, и, возможно, это правда, раз я не понял вашу шутку. Я все больше уважаю вас, доктор Фрейд.

Этот Жирар, кажется, действительно славный парень. Возможно, он был бы счастливее, если бы предпочел пасти коров, а не поступить на службу в Ватикан. Его щеки были бы румянее и не впали бы раньше времени, у него были бы два белокурых ребенка, а жена ждала бы третьего малыша, и ее соски уже набухли бы от молока.

Движением мышц лица Фрейд дал ему знак продолжать, хотя приближалось время ужина с Марией (это по поводу набухшей груди).

– Среди тех, кто был во дворце в ту проклятую ночь, – продолжал снова ставший серьезным молодой гвардеец, – мы считаем, что можем исключить из числа подозреваемых кардинала-декана Орелью ди Санто-Стефано. Он человек слишком строгих взглядов для того, чтобы иметь какое-то отношение к торговле девушками. И к тому же женщины стоят дорого, а он, кажется, скупее…

Пьер Жирар замолчал, и хотя оба знали, что следующее слово – «еврей», оба произнесли его только мысленно.

– А теперь скажите мне, доктор, к каким выводам пришли вы?

По поводу Орельи он тоже мог согласиться с Жираром. Строгость в вопросах морали часто сопровождается обсессивно-компульсивными расстройствами, и во многих таких случаях наблюдается задержка фекалий в заднем проходе. Навязчивая страсть к порядку и скупость означают потребность сдерживать себя, а она – признак сильного Сверх-Я, проявления которого доктор много раз наблюдал у этого кардинала. Значит, более вероятно, что Орелья во всем любит движение в обратную сторону и страдает запором, чем то, что он сексуальный извращенец.

– Не обижайтесь, дорогой Жирар, но профессиональная тайна вынуждает меня молчать. Однако можете быть уверены, что ваши сведения были мне очень полезны. Как только смогу, я дам вам о себе знать.

И Фрейд встал со скамьи, но его собеседник остался сидеть и выглядел скорее смирившимся, чем обиженным.

– Тогда, если можете, доверьтесь Анджело Ронкалли. Он истинный верующий, и ему многое известно, хотя он, как и вы, не может ни с кем поделиться своим знанием из-за тайны исповеди. Он уже дал обет хранить эту тайну, хотя еще не священник.

Странная эта католическая вера: она запрещает человеку что-то делать еще до того, как он получает возможность это сделать. Он пока не может исповедовать, но уже не может рассказывать о том, что было сказано ему на исповеди.

– Я это сделаю – поговорю с Ронкалли. Спасибо, Жирар.

Капли пота на лбу молодого гвардейца больше его слов убедили Фрейда в его искренности. Страсть – признак честности намерений: лгуны, наоборот, способны оставаться спокойными, когда лгут, и при этом надеются, что эта ледяная холодность помогает им казаться правдивыми.

Жирар отдал доктору честь и ушел; Фрейд ответил на его военное приветствие прикосновением руки к панаме. Потом он зажег сигару «Монтеррей», которая высовывалась из кармана его пиджака, словно требовала, чтобы он закурил ее, а не какую-нибудь другую. Он подумал о последних словах Жирара – о просьбе довериться Ронкалли. Этот совет означал, что гвардеец и послушник связаны напрямую. Сначала это открытие вызвало у Фрейда беспокойство. А если эти двое и с ними еще неизвестно сколько сообщников подняли шум, чтобы отвести подозрения от себя и заставить папу поверить, что в этом деле замешаны три кардинала? Возможно. Даже папа может оказаться переодетой женщиной, вроде папессы Иоанны, которая маскирует свой истинный пол мужским баритоном, но не может скрыть свою женскую стройность. Или он сам: возможно, Густав Юнг переписывается с ним потому, что влюблен в него, и поэтому он отказывается признавать верными сумасбродные теории Юнга.

У Фрейда вырвался легкий смешок, а поскольку доктор смеялся в одиночку, на него с упреком взглянула женщина средних лет. Она подумала, что этот человек смеется над ее шляпой, которая действительно выглядела забавно – была похожа на кота, свернувшегося клубком на голове.

Медленно шагая вдоль Тибра по набережной Марцио, Фрейд пытался сложить из частей картину нескольких предполагаемых извращений, которые гвардеец описал ему даже слишком пылко и подробно и которые, как посчитал нужным уточнить Жирар, подтверждались обнаружением женского интимного белья там, где такие предметы одежды не должны находиться.

На набережной Тор-ди-Нона ученый остановился под платаном, соединил куски признаний с преступлением, привязал их к случаю с Крочифисой и сблизил с сексуальными отклонениями, более чем очевидным доказательством которых была коллекция трусов. А потом сопоставил все это со сложившимся у него представлением о трех кардиналах. Он обследовал их способом, который уже опробовал на своих пациентах. Чтобы понять, страдают ли они неврозами и если да, то какими, он считал кардиналов совершенно нормальными и искал в их поведении подтверждение нормальности. Тот, для кого ее не удастся подтвердить, может обоснованно считаться подозреваемым.

Этот метод работал всегда. Его можно было бы применять и в полицейских расследованиях: считать, что подозреваемый невиновен, и стараться это доказать. Итак, он рассмотрел все известные ему факты относительно того, где и как происходили события, сосредоточился на кардиналах и стал представлять себе, что они не имеют никакого отношения ни к смерти двух влюбленных, ни к случаю с Крочифисой.

В итоге этих размышлений он сделал вывод, что по меньшей мере один из трех, а возможно, и не только один, имел отношение к этим событиям. И что они не могли не знать.

Повернув налево, уже на улице Маэстро, Фрейд стукнул тростью по камню. Тот ударился о стену и упал, подняв облачко пыли. Это зрелище подсказало ему, в чем настоящая суть его проблемы: количество данных, которые у него есть, возрастает. А он помнил из лекций по физике, что это означает увеличение Хаоса, который расширяется, как облако пыли, поднятое камнем. В университете употребляли слово «энтропия», которое означает рост беспорядка – примерно, как в случае, когда у человека слишком много денег и поэтому он не знает, куда их вложить. Легко бросить ложку мятного сиропа в стакан воды и выпить получившуюся смесь, но гораздо труднее начать со смеси и разделить ее компоненты.

Для разделения нужна энергия, много энергии, а множество новостей и зной так обессилили его, что он не мог продолжать свои рассуждения и найти выход из тупика. К огромному огорчению доктора, даже его аппетит стал слабеть, когда он подошел к дому Марии. Фрейд поднял взгляд к небу, и облако, красное от последних лучей уже опустившегося за горизонт солнца, показалось ему похожим на ее профиль. Он смотрел на это облако, пока оно не распалось на несколько частей и женский голос не окликнул его из окна.

Глава 23

Крочифиса недавно перестала плакать и уже несколько минут снова смотрелась в зеркало. Сначала розовый бант на поясе показался ей слишком девчоночьим и довел почти до бешенства, но, сердито сжав его руками, она заметила, что бант расширяет ее бока и увеличивает те части ее тела, которые пока совершенно не оформились. Когда ее мать выкрикнула имя доктора Фрейда, девушка в последний раз пригладила волосы и с улыбкой на лице поспешила встречать гостя. Улыбка была искусственная, но в ней имелась доля подлинного веселья: ни мать, ни доктор не могут себе представить, что под этим платьем маленькой девочки на ней надеты трусики с кружевами. Она обнаружила их в пакете, который кардинал дал ей вместе с десятью лирами. В записке, написанной печатными буквами, кардинал просил ее надеть их сразу же, чтобы он мог представить ее себе в этих трусиках.

Над плечами Зигмунда Фрейда возвышался букет белых с зеленью цветов куркумы, который он держал в руках. Доктор совершенно забыл, что неприлично приходить гостем в чужой дом, особенно в первый раз, без приятного подарка для хозяйки. Чуть раньше он совершенно случайно встретил торговца, продававшего с тележки иконы и эти цветы, и уверенно выбрал букет. Цветы куркумы слабо пахли шафраном. Мария взяла их, понюхала, сначала недоумевала, потом улыбнулась и сразу же поставила в вазу.

– Они похожи на букет новобрачной, – с улыбкой заметила она. – Возможно, это хорошая примета.

Но Мария пробормотала это так, что отбила у Фрейда желание искать ответ. Это было забавно и неловко; он чувствовал себя как человек, которого добродушно поддразнивает кто-то, кого он не боится.

Запах вкусной еды смешивался с каким-то чистым и свежим ароматом – вероятно, запахом лаванды или, скорее, лимона; трудно было определить, чего именно. Мария сразу же ушла на кухню и оставила его в обществе Крочифисы. А девушка продолжала нервно шевелить ногами и смотрела в разные стороны, но больше всего на Фрейда. Будь на месте этой девушки одна из его дочерей, доктор спросил бы ее напрямую, что она узнала сегодня, но ему казалось, что любой вопрос, заданный Крочифисе, был бы неуместным.

– Я не помешаю тебе, если закурю?

Крочифиса покачала головой, но не произнесла ни слова и уперлась взглядом в воображаемую точку на потолке. Скромность обстановки этого дома подсказала ему выбор сигары: он выбрал простую «Трабукко» и пошел к балкону, чтобы ее зажечь. Крочифиса следила за ним взглядом. Кардинал запретил ей говорить с доктором, но кардинал же не Бог, он не видит все. Искушение оказалось сильнее страха, и она заговорила.

– Вы такой образованный человек, – раздался за спиной Фрейда ее звонкий голос. – Может быть, именно поэтому вы так нравитесь маме. А вот мой отец, наоборот, был, насколько я помню, настоящим зверем.

Вот она и утолила свое желание. Крочифиса пообещала себе, что больше не скажет доктору ни слова, но через секунду скрестила пальцы, чтобы освободиться от обета.

Фрейд едва заметно поморщился в ответ на ее слова. Если отец этой девушки действительно был бездушным, как животное, дочь этим отзывом, несомненно, доказала, что унаследовала от него не только некоторое количество дерзости (что Фрейд уже заметил), но и полное отсутствие деликатности. А от Марии (доктор надеялся, что та не слышала слов дочери) Крочифиса унаследовала красоту, хотя черты лица у девушки более жесткие.

Фрейд подавил приступ кашля, чтобы не доставить удовлетворения Крочифисе. Провокация, которую сейчас устроила эта девушка, – только вершина айсберга, она лишь применила правила поведения, которым, вполне вероятно, следует в отношениях с матерью. Однако Фрейду ее выходка показалась просьбой о помощи. Он рассеянно кивнул девушке и стал наблюдать за тем, как Крочифиса наматывала пряди волос на пальцы. Этот жест – знак сексуальной доступности. Фрейд уже заметил это у некоторых своих клиенток, и зачастую сигнал был даже слишком явным. Если прибавить эту попытку обольщения к вызывающему и дерзкому поведению Крочифисы, то похоже, она находится в центре отношений преследователь – жертва и при этом играет обе роли. Это как доктор Джекил и мистер Хайд у гениального Стивенсона.

Эта ситуация трудна даже для взрослого человека, а для девочки очень опасна. Возможно также, что ее Преследователь сам жертва кого-то или чего-то, а ее поступки вызваны проблемой сексуального характера. Накануне вечером папа, выложив на стол свои карты, поступил как охотник, который выстрелил по сбившимся в кучу гусям, и теперь он, доктор Фрейд, должен сыграть роль гончего пса и поймать раненую птицу до того, как она опомнится и убежит.

– Даже запах этих макарон не может оторвать вас от ваших мыслей. Меня это почти обидело.

Фрейд посмотрел в ту сторону, откуда прозвучал этот голос, но ничего не увидел. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы глаза сфокусировались, и тогда он разглядел фигуру Марии, стоявшей перед столом с супницей в руках. Ему показалось, что он проживает хорошо знакомую сцену из другой жизни другого Зигмунда Фрейда – не сурового профессора из Вены, а мирного городского обывателя, который служит в каком-то министерстве, доволен своей маленькой жизнью и влюблен в свою жену.

Только Мария не его жена, и он в нее не влюблен – по крайней мере, не чувствует к ней той любви, которая заставляет в одинаковой степени страдать и радоваться. И все же он очарован Марией, больше он не может отрицать этого, тем более перед самим собой. И если быть вполне честным, дело не только в ее сексуальной привлекательности, которую, впрочем, тоже нельзя сбрасывать со счетов. Бесполезно скрывать, что отсутствие женщины, которая была ему нужна только как средство для снятия напряжения, начинало его раздражать, и он не имел никакого желания заменять женщину мастурбацией. Хотя он во многих статьях восхвалял этот способ разрядки как разумный и полезный для здоровья, это еще не значит, что он должен применять его сам.

– Прошу прощения, Мария. Бывает, что мысли приходят ко мне в голову без приглашения, и часто это происходит в самый неподходящий момент.

– Значит, эти мысли плохо воспитаны, – ответила она.

– Вот именно. И сейчас я вышвырну их прочь хорошими пинками под зад.

Это было легко сказать, но нелегко сделать. В том числе и потому, что Мария, поставив супницу на стол, повернулась к Фрейду спиной, и поле его зрения заполнил ее зад, который ему хотелось… уж точно не пинать ногами.

Однако его эротические мысли были порождены не только формами Марии, но и приближением еды. Как будто голод и секс неразрывно связаны между собой. Любовь и Пища! Трудно представить себе большее наслаждение.

– Пахнет привлекательно, – сказал он, указывая на супницу, но думая о другом.

Кроме мастурбации, есть и другой способ утолить это желание – пойти в какой-нибудь элегантный бордель. А их здесь полным-полно. Во время своих, хотя и малочисленных прогулок он мельком видел столько их прейскурантов на французском языке, и цены были вполне доступны ему благодаря новым доходам. А в Париже такие вывески пишут, наоборот, на итальянском или испанском. Забавно, что каждая страна указывает место для запретных удовольствий на чужом языке. Только в Лондоне все написано по-английски: англосаксы слишком горды, они гордятся качеством услуг своих проституток.

Пока Мария подавала ему макароны, Фрейд осознал, что его влечение к ней глубже, чем просто сексуальное вожделение. Что-то подобное он когда-то чувствовал к своей свояченице Минне, когда испытывал удовольствие от доверительной беседы после утоления страсти. Ни особой нежности, ни чувства обладания или защиты. Почти близость между двумя мужчинами, сказал бы он, если бы не беспокоился, что эти слова будут доказательством, что это чувство – проявление синдрома инверсии.

– Как вкусно! – воскликнул он, взяв на вилку и проглотив первую порцию.

– Это простое кушанье, – уклонилась от похвалы Мария, – домашние макароны. Вкус им придает пикантный сыр, а перец только окрашивает.

Крочифиса едва прикасалась к еде, а Мария и Зигмунд не сдерживались и позволяли себе полностью насладиться ужином. Когда первое блюдо было съедено, Фрейд снял пиджак (сначала попросив разрешения), а Мария, у которой на лбу блестели мелкие капли пота, скрепила волосы заколкой.

– А это что такое? – с любопытством спросил Фрейд, слегка коснувшись вилкой того, что было похоже на колбасу.

– Если я скажу, то боюсь, вы больше к этому не притронетесь. Это слегка ошпаренные кишки молочного поросенка. У нас это блюдо называют пахата. Обычно ее готовят из кишок ягненка, но свиная вкуснее.

Преодолев первоначальное отвращение, Фрейд положил себе две порции пахаты, и кончилось тем, что он и Мария стали молча глядеть друг на друга и улыбаться неизвестно чему. Возможно, причиной улыбок было недовольное фырканье Крочифисы. У Фрейда в голове мелькнула мысль, которую он, чтобы не отвергнуть, сразу же выразил словами.

– Ты не хочешь сыграть в игру? – предложил он девушке.

Крочифиса, внезапно втянутая в разговор, сжала кулаки, но открыла рот от удивления. Несколько секунд у нее было ошеломленное выражение лица.

– В какую игру? – спросила она.

Мария сжимала руками салфетку и смотрела то на гостя, то на дочь.

– Вы разрешаете, Мария?

Мать выразила взглядом свое согласие, и, получив его, Фрейд продолжил говорить:

– Ты когда-нибудь видела сон при открытых глазах? Это забавно, но нужно сильно расслабиться. Ты не против?

– Я не боюсь ничего! – вздернув подбородок, ответила девушка.

– Хорошо, – сказал Фрейд, принимая вызов и повышая ставку. – Тогда ляг на диван.

Мария сначала широко раскрыла глаза, но потом инстинктивно доверилась доктору. А Крочифиса в это время, не задавая никаких вопросов и не спрашивая разрешения у матери, легла на диван, на спину.

Эта девочка уже умела двигаться как женщина. Фрейд вынул из кармана часы и начал покачивать ими из стороны в сторону.

– Смотри на них не отрываясь, следи глазами за их движением.

– Если бы вы держали их крепко, следить было бы легче.

– Делай, как я тебе говорю, и получишь за это десять лир.

Сумма небольшая, но дать больше – обидишь мать, а если дать меньше – будет недовольна девочка. Всего через несколько секунд веки девушки опустились и глаза закрылись. Фрейд посмотрел на Марию и прижал указательный палец ко рту. Его предположение было верным: девочка вела себя очень дерзко, но с нетерпением ждала возможности слепо довериться кому-то, кто ей поможет. Сейчас она начинала считать, что нашла этого помощника – властного и авторитетного доктора. Возможно, он для нее – замена отцу, от отсутствия которого она, несомненно, страдает.

– Спи, Крочифиса, и думай о голубом небе над зеленым лугом. И представь себя на этом лугу. Ты видишь себя там?

– Да… – прошептала девушка.

– Он красивый, верно? Что ты чувствуешь?

– Любовь.

– Любовь; очень хорошо.

От любви к сексу путь очень короткий, намного короче, чем в обратном направлении. Может быть, под гипнозом девушка откроет свои тайны, даже самые интимные. Он лишь надеялся, что признания дочери не шокируют мать. В любом случае знать правду всегда лучше, чем отказываться от ее поиска.

– А теперь скажи мне, что ты видишь.

– Бородатого мужчину, который должен мне десять лир!

Сказав это, Крочифиса села на кушетке и начала смеяться, а Фрейд смотрел на нее больше с изумлением, чем с гневом. Мария едва не дала дочери пощечину.

– Я видела в прошлом месяце, как это делал один человек в балагане. В какой-то момент его девушка ошиблась и сказала ругательство. Все начали смеяться и ушли. Этот человек был обманщиком, хотя и гипнотизировал на самом деле.

Фрейд вынул из кошелька банкноту в десять лир и отдал ее Крочифисе. Девушка поклонилась ему и, прежде чем Мария успела ее остановить, вышла из дома.

Глава 24

Мария несколько раз начинала извиняться, а Фрейд настойчиво возражал, что виноват он, а не она, что этого и следовало ожидать. Гипноз действует, только если субъект (так говорят) открыт для него. Когда они ели вишневый торт, Фрейд расхваливал его, то есть мычал от удовольствия каждый раз, когда клал себе в рот кусок. Мария скрыла свое разочарование, когда доктор попросил у нее рецепт, и даже написала ему этот рецепт на листке бумаги, но специально не вписала туда дистиллят из розовых лепестков, который придает торту мягкость и улучшает его вкус. Ни одна женщина не должна приготовить ему этот десерт так же хорошо.

После кофе Фрейд предложил ей немного прогуляться вместе с ним. Это к тому же будет полезно для переваривания обеда. Он снова пообещал Марии, что сегодня вечером не будет возвращаться к разговору о Крочифисе. Это должен быть вечер только для них двоих. Они вышли на набережную Тибра. Фрейд купил Марии порцию граниты – густого шербета из фруктового льда с сахаром (шербет был лимонный). А сам зажег себе сигару «Дон Педро». Он уже привыкал к этому сорту: эти сигары не только давали приятный дым, густой и нежный, но и были скручены так хорошо, что их листья никогда не провисали и сигара оставалась плотной.

– Как много вы курите! – сказала ему Мария и улыбнулась. – Я помню, что в тот день, когда увидела вас в первый раз, вы еще лежали в постели, а уже держали сигару во рту.

Сердце Фрейда сразу забилось быстрее. В одной фразе Мария упомянула постель, сигару и рот – три главных символа секса. Сигара – чисто мужской символ по форме и значению. Рот – в такой же полной мере женский символ: глубокое отверстие, ключами к которому владеют губы. И, наконец, постель – классическое место встречи мужского и женского влечений, место, где соединяются сигара и рот (то есть пенис и влагалище) и обе стороны получают от этого удовлетворение.

Не всегда обе – поправил он себя; это он должен признать. И вообще хватит ему анализировать каждую фразу! Мужчина, живший внутри его, почувствовал ненависть к врачу, своей внешней оболочке. Фрейд стряхнул пепел с сигары и остановился: говорить во время ходьбы ему было так же неприятно, как курить. К тому же любая физическая деятельность мешает более приятной деятельности ума и действию дыма.

– Вы правы, Мария: я слишком много курю. Одни называют это пороком, другие удовольствием. Но я считаю, что это прежде всего утешение.

Он посмотрел на свою спутницу – Мария склонила голову набок. Фрейд прогнал от себя мысль о том, что у животных эта поза означает подставить горло, а потому является знаком полнейшего доверия.

– И вам следует знать, что Бог после того, как создал женщину, держал мужчину при себе и, жалея его, подарил ему табак.

Мария засмеялась, и этот откровенный смех вызвал у Зигмунда гордость. Дома никто не смеялся его шуткам, или, может быть, он мало шутил. Он снова подал ей руку, и они пошли дальше.

– Вы такой смешной, доктор. Я вам этого не говорила, но признаюсь, что не раз думала. Вы серьезный и строгий, но как будто прячете под вашей бородой свою настоящую душу.

Какая она, эта душа? Хотелось бы ему это знать. Это явно не душа следователя: в число необходимых для этой профессии качеств входят скрытность и сдержанность; этому учил Шерлок Холмс, хотя у него был, по крайней мере, один надежный друг – доктор Ватсон. Вначале Фрейд думал, что добрый Анджело Ронкалли может стать кем-то вроде поверенного его мыслей, но смерть папы, покровителя Анджело, все ближе, скоро Ронкалли будет оттеснен на второй план или вообще удален отсюда и уже ничем не сможет помочь ни ему, ни расследованию.

Фрейд снова остановился и почесал бороду. В неподвижном теле ум мыслит лучше, и Фрейд вдруг вспомнил, что говорил ему Пьер Жирар как раз о Ронкалли. Доктор покачал головой и улыбнулся: разумеется, это молодой священник рассказал гвардейцу о нем и о его расследовании. О черт, у всех есть кому довериться, только не у него!

– Вот видите, – прервала Мария его молчаливое размышление, – секунду назад вы были со мной, улыбались и были симпатичным, а сейчас вы снова мрачный и хмурый. Если я вам надоедаю, скажите мне об этом, доктор. Я думаю, у вас есть гораздо более важные дела, чем прогулка со мной.

– Нет! – ответил Фред. – Наоборот, мне нужна именно ты… извините, нужны вы.

В какую сложную ситуацию он попал! Это хуже, чем ночью под дождем спускаться по скользкой тропинке. Фрейд старательно избегал говорить «ты» пациентам, даже если молодость пациента или его твердое доверие доктору допускали такое обращение. А сейчас он ослабил контроль над собой, и «ты» вырвалось наружу. Быстрое возвращение к «вы» и соединенное с ним изменение не отменили бы этого.

Хорошо еще, что Мария не стала притворяться, будто не услышала этого, а снова продела свою руку в его руку, но глубже, чем раньше, так что ее голова оказалась рядом с его плечом.

Обнять его обеими руками за шею ей помешали не правила приличия и не прохожие, которых было мало, и не что-то другое, а только боязнь разрушить очарование этой минуты. Ей было достаточно этого невольного признания, а если оно получит какое-то развитие, Мария решит, что делать, смотря по обстоятельствам. Однако она не должна дать этой минуте пройти просто так. Нужно выяснить у доктора Фрейда, что значили его слова. Но делать это нужно умело, тактично и деликатно. Мария по собственному опыту знала, что мужчины – хрупкие существа. В каждом из них живет ребенок, которому нужны забота и внимание.

– Что вы хотели сказать словами, что я вам нужна? Мы снова будем проводить сеансы с кардиналами?

Зигмунд и Мария нашли свободную скамью, которая оказалась теплой: ее согрела своими телами недавно сидевшая здесь влюбленная пара. Фрейд вытянул ноги и снял шляпу. За парапетом медленно тек Тибр; доктор и Мария не могли его видеть, но слышали плеск воды, которую разрезали лодки: рыбаки ночью ловили угрей. Время от времени раздавались несколько криков, а за ними вдали звучали еще несколько, более слабых. Может быть, один рыбак смеялся над другим из-за ускользнувшего угря или звал собрата к себе, в заводь с богатым уловом.

Как река, которая много километров течет под землей по карстовым пещерам, а потом внезапно вырывается на поверхность, так на поверхность сознания Фрейда поднялась мысль, на первый взгляд не связанная ни с чем из разговора, который был перед этим, но для него ставшая логичным итогом долгого размышления.

– Я расскажу вам одну историю; может быть, так я сумею объяснить вам то, что сказал перед этим. В давние времена в Древней Персии жили три сына императора, которые были посланы в путешествие – под предлогом, что им надо повидать мир, а на деле для того, чтобы они не считали, что высокое происхождение всегда дает им преимущество. В пути им встретился погонщик, который был в отчаянии потому, что потерял своего верблюда. Принцы в шутку сказали ему, что видели верблюда, и не только это. Чтобы погонщик поверил им, они добавили, что верблюд был слепым на один глаз, не имел одного зуба и хромал, вез масло и мед, а на спине у него сидела молодая беременная женщина. Описание было правдивым и точным, поэтому погонщик поблагодарил их и пошел искать свое животное, однако не нашел следов верблюда и решил, что три брата его украли, а потом убили и верблюда, и женщину. Поэтому погонщик подал на братьев жалобу местному королю. Тот заточил их в тюрьму и приговорил к смерти, хотя три принца заявили, что невиновны и поклялись, что на самом деле никогда не видели верблюда. Но незадолго до того, как их должны были казнить, верблюд нашелся, и три брата были освобождены. Однако король захотел узнать, как они сумели так точно описать животное, которого не видели. Принцы рассказали ему, что просто догадались, как оно выглядит. Что верблюд не видит одним глазом, они поняли по тому, что он ел траву только с одной стороны дороги. Что у него нет одного зуба им подсказала трава, обгрызенная неровно. Что он хромой, стало ясно из-за того, что след одной ноги был не таким четким, как остальные. Какой груз вез верблюд, догадались по тому, что на одной стороне дороги было много пчел, которые сосут мед, а на другой много мух, которые любят все жирное. Потом один из братьев заметил пятно от мочи, а рядом следы маленьких ступней, которые его взволновали, поэтому он почувствовал запах женщины. И, наконец, на земле были следы ее ладоней, а это значило, что ей было трудно встать, то есть она была беременна.

Фрейд снова зажег свою сигару «Дон Педро», которая погасла за время рассказа. Когда почувствовал спиной взгляд Марии и краем глаза увидел, как ее грудь поднималась от взволнованных вздохов и снова опускалась, он заговорил снова.

– Принцы в этой истории были из страны Серендип. Больше ста лет назад один английский писатель придумал на ее основе слово «серендипити». Оно означает, что все может произойти случайно, но на самом деле то, что происходит с нами, обусловлено нашей способностью наблюдать за тем, что нас окружает.

– История прекрасная, она похожа на сказку, – сказала Мария, глаза которой были широко раскрыты. – Значит, то, что мы сейчас находимся здесь, не просто случайность. Вы это хотите сказать?

– Да, но… – Фрейд кашлянул, прочищая горло, – я не хотел бы, чтобы вы думали, будто я ухаживаю за вами. Я женатый человек и отец шестерых детей, а потому никогда не позволю себе обидеть вас.

«Ты уже ухаживаешь за мной, – подумала Мария. – С той минуты, когда в первый раз посмотрел на меня. Но сегодня вечером ты поступил хорошо, установив между собой и мной правильное расстояние. То, что ты женат, мне не нужно было угадывать по этому странному рассказу про «серенпити» или как там это называется. Я это знала. Я женщина и поняла это по тому, как ты ждешь, что тебя будут обслуживать, как сидишь, наблюдая за тем, что происходит внутри тебя. И у тебя шестеро детей, значит, ты не просто женат, а связан с женой навечно. Но я благодарна тебе за то, что с твоей помощью почувствовала себя важной для других, желанной, понятой. И может быть, за это я дала бы тебе все, о чем бы ты меня попросил».

Мария разгладила складки на блузке.

– Что вы, доктор! О чем вы подумали? Но я благодарю вас, действительно благодарю, за все, в том числе за честь, которую вы мне оказали, поужинав сегодня вечером в моем доме.

Фрейд опустил голову. Честность и правда – тяжелые грузы, эти добродетели обманчивы, и неправда, что они, если их применить, как два развернутых крыла, поднимают душу к высотам внутреннего покоя, словно покой – что-то божественное и находится вверху. На самом деле покой расположен внизу, в глубине внутренностей. Если даже его собственный метод, психоанализ, во многом основан на этой форме освобождения, что будет через десять или двадцать лет с тем, кто станет рыться в его собственном Я, пока не раскопает все тайны до единой. Он не чист и не верен, он много раз изменял своей жене, и даже делал это осознанно, презирая буржуазные условности с высоты своего положения врача и ученого. Как будто эти звания ставят его по ту сторону добра и зла. С Марией – нет. Он остановил себя, потому что обстоятельства не были благоприятными для того, чтобы дать волю своим страстям. Конечно, этому мешало поручение, которое он выполнял, но главной помехой был риск, которому подвергалась Крочифиса. И потом – его увлечение этой женщиной иногда было так сильно, что это его тревожило.

Размышления доктора прервал возникший перед ним человек в белой куртке и темных брюках.

– Добрый вечер, синьоры, вернее, доброй вам ночи – это будет уместнее. Уже больше двух часов ночи, и я хотел бы увидеть ваши документы.

Фрейд изогнул одну бровь и вежливо ответил на приветствие, затем вынул из кармана пиджака свой паспорт и сказал полицейскому:

– Я доктор Зигмунд Фрейд, подданный его величества императора Австрии и Венгрии Франца-Иосифа, гость его святейшества папы, живу сейчас в Ватикане. А эта синьора – моя хорошая подруга.

Полицейский отдал ему честь, однако продолжал внимательно рассматривать паспорт, листок с разрешением на въезд в Италию и приглашение с печатью и подписью Государственного секретаря Ватикана Рамполлы дель Тиндаро.

– А эта синьора, – полицейский кашлянул, – чем она занимается?

Хотя вопрос и был задан учтиво, Фрейд выхватил документы у полицейского из руки и встал со скамьи.

– Вам кажется, что она может заниматься какой-то незаконной деятельностью?

– Я лишь выполняю свою обязанность, доктор Фрёйд, – ответил полицейский, исказив фамилию врача.

– Дорогой синьор, моя фамилия произносится Фрейд. А теперь, если вы позволите, мы уйдем.

И доктор подал руку своей спутнице. Мария не знала, быть ей недовольной тем, что ее приняли за проститутку, или счастливой оттого, что доктор ее защищал.

– Доброй ночи, синьора, – ответил полицейский. – И вам доброй ночи, синьор. Но будьте осторожны: в этот час возможны плохие встречи.

Когда они отошли настолько далеко, что их нельзя было услышать, Фрейд наклонил голову к голове Марии и с улыбкой сказал:

– Мы будем осторожны.

Мария ответила ему улыбкой.

Любовники-самоубийцы; признание гвардейца; кардиналы, которые о чем-то умалчивают; странная роль Ронкалли. Ключом к тому, чтобы понять все это, могла бы стать Крочифиса. Но, возможно, даже деньги не заставят ее говорить. Она, несмотря на свой юный возраст, кажется, закрыла дверь внутрь себя прочно, как раковина смыкает свои створки; ему нужно найти подходящее лезвие, чтобы их раскрыть. Он снова вспомнил, что лезвие и створки явно символизируют пенис и влагалище, и ему была неприятна эта мысль. Любой анализ показал бы, что он желает половой близости с Крочифисой.

В новом издании «Интерпретации сновидений» ему нужно будет сделать несколько уточняющих правок там, где речь идет о сексуальных символах. Ну а если его первичный сексуальный инстинкт может, чтобы дать себе выход, воспользоваться телом этой девочки? Доктор почтительно простился с Марией, надеясь, что она не может читать чужие мысли, как делала колдунья Лорелея из сказок его детства.

Возвращаясь во дворец уже на рассвете, он постепенно убедил себя, что в его теориях нет ошибки. После нескольких недель воздержания он дошел даже до того, что думает о телесном обладании Крочифисой. Значит, вполне логично, что у того, кто много лет воздерживается от секса из чувства долга, могут развиться самые худшие извращения. Из троих дольше терпели это лишение Орелья и Рамполла, потому что они старше. Де Молина почувствует его позже. И вдруг Фрейда озарило: а если де Молина, наоборот, никогда не переставал блудить?

Глава 25

Джузеппе Лаппони, главного личного врача папы Льва Тринадцатого, больше всех мучивших его мыслей терзала одна: уже скоро надо будет бальзамировать труп папы. Эта трудная задача встанет перед Лаппони, как только камерлинг три раза ударит тело молоточком по голове, называя папу по имени, и спросит у папы, действительно ли тот умер.

Как ученый, Лаппони всегда представлял себе, что произошло бы, если бы на этот роковой вопрос папа ответил «да». На медицинском факультете он узнал совершенно иные способы констатации смерти. Но в Апостольском Дворце такой обычай, и он должен соблюдать эти правила. Но самое трудное начнется потом, когда надо будет извлечь из трупа предсердие, кишечник и все остальные внутренние органы, уложить их в освященные погребальные сосуды и мумифицировать остальной труп. Он делал это по меньшей мере сто раз, и на мышах и белках смесь из формальдегида, анилина, кремния и мышьяка работала хорошо. Но человеческое тело он никогда не бальзамировал, хотя никому не говорил об этом. И в этот первый раз в его руках окажется именно тело папы. Лаппони не мог попросить, чтобы ему дали другой труп для пробы: бальзамирование – честь, которая полагается только понтификам. А если бы он проверил состав на другом трупе тайком и это было бы обнаружено, его по меньшей мере прогнали бы из Ватикана, причем с величайшим позором.

Он вздрогнул при мысли, что для начала должен будет надрезать папе сухожилия, чтобы избежать трупного окоченения, и быстро заменить глаза шарами из стекла и воска. Они, несомненно, лучше металлических шаров, которые со временем окисляются, отчего труп начинает выглядеть чудовищно. «Впрочем, после похорон никто в течение многих веков не придет посмотреть на труп. А значит, хватит деликатничать: все умрут, я тоже умру, и о нас не будут даже помнить».

– Я с радостью сообщаю вашим высокопреосвященствам и остальным высокопоставленным особам, что его святейшество провел еще один день мирно и спокойно. Этими словами я не хочу создать обманчивые надежды: старческая легочная эпатизация прогрессирует. К тому же у него слабое здоровье, и… добрый вечер, ваши высокопреосвященства.

Джузеппе Лаппони всегда знал, как начать разговор, но, как правило, ему было трудно заканчивать разговоры. Он был из тех людей, которые вначале производят хорошее впечатление, и, если потом результаты оказывались плохими, он всегда находил способ свалить вину за это на других. Людям казалось, что изменить свое мнение о человеке неприличнее, чем отказаться судить о чем-то по фактам.

Лаппони чувствовал на себе десятки острых взглядов – испуганных, влажных, наполовину скрытых веками, печальных и недоверчивых. Это были взгляды представителей самых знатных итальянских семей и самых влиятельных прелатов Церкви. Врачу хотелось только одного: вернуться домой и съесть кусок пирога с кровяной колбасой. Его жена готовила этот пирог еще лучше, чем его мать: добавляла в сковороду со свиной кровью чуть-чуть оливкового масла, которое придавало нежность тесту с кедровыми орешками, изюмом и сахаром.

Во время разговоров, происходивших после третьего и последнего за день, вечернего отчета о здоровье папы, Лаппони пришлось приложить много усилий, лавируя между ожиданиями тех, кто желал, чтобы папа умер как можно скорее, и страхом тех, кто боялся, что папа покинет этот мир, не оставив ясного указания относительно преемника. Однако по тому, сколько павлинов в красных тюбетейках, похожих на обвисшие петушиные гребни, окружали Мариано Рамполлу дель Тиндаро, и по тому, что знаки его благоволения были самыми желанными, было ясно, что именно госсекретарь – фаворит в борьбе преемников Льва.

Вся эта дипломатия его не касалась. Ему, пожалуй, легче было объяснить, что старческая эпатизация легких означает, что у старого папы они стали твердыми как печень, чем растолковать, что это значит практически.

Он облизнул усы, велел лакею подать перчатки и трость и, взяв их, уже шел по коридору, когда увидел издали этого доктора Фрейда, который несколько последних недель бегает по закоулкам дворца как старый хорек, все время с сигарой в зубах, которая иногда даже горит. Если бы Лаппони был не таким застенчивым и если бы его жена не так страдала от того, что у них слишком скромный дом, он бы уже пригласил к себе на ужин коллегу-немца, то есть нет, австрийца. Хотя разве его дом скромный? Десять комнат, постоянная служанка, приходящая кухарка и мальчик-посыльный. А ему эта святая женщина не разрешает иметь секретаршу: говорит, что надо экономить.

Счастлив доктор Фрейд: ездит по Европе один и никому не обязан давать отчет. Он, конечно, свободен от брачных уз: это заметно по его внешнему виду – любопытство и никакой покорности. Но в Ватикане, чтобы быть главным врачом, нужно или иметь жену, или предаться извращениям. Во втором случае даже легче сделать карьеру. Как сказано в поговорке, третьего не дано. А ему нравятся женщины, поэтому он женился. То есть, сказал он себе, мне нравится моя жена, и хватит об этом! Здесь не только у стен есть уши, здесь есть и глаза, которые могут читать мысли.

А вот и он, добрый доктор, исследователь чужих умов. Следит взглядом за полетом стервятников, которые кружат над скелетом льва, но сначала хотят убедиться, что лев умер. Отличное сравнение: папа ведь носит имя Лев. Кто знает, что сказали бы ему, врачу, если бы он открыл кому-то некоторые свои подозрения по поводу внезапного ухудшения здоровья папы. Но он должен только стараться лечить понтифика, а не выяснять, отчего тот заболел.

Лаппони дал Фрейду время остановиться перед спальней папы, а потом пошел навстречу австрийскому доктору с такой улыбкой, которую многие из присутствовавших посчитали неприличной в преддверии скорбных событий. За мгновение до того, как взгляды коллег должны были встретиться, Фрейд повернул голову: кто-то громко окликнул его по имени. Лаппони издали увидел, что это сделали два самых могущественных кардинала во дворце. Эти двое стояли под прямым углом один к другому, плечом к плечу, и казались одним двухтелым человеком. Лучше повернуться на месте и сделать вид, что хотел поздороваться с кем-то другим, а не с доктором Фрейдом: выражение лиц двух кардиналов не обещало ему ничего хорошего.

– Добрый вечер, доктор Фрейд, – поздоровался Орелья, – я не ожидал, что увижу вас здесь.

– И вам добрый вечер, – ответил австрийский ученый, – я пришел узнать о здоровье папы.

– Это благородный поступок, – ответил ему Рамполла, – но сейчас мы все в руках Бога. Мы больше ничего не можем сделать. И вы тоже.

– В таких обстоятельствах, – подхватил Орелья, – я полагаю, что будет уместно отложить наши встречи.

Фрейд поднял бровь. Если бы у доктора был хлыст в руке и меньше самообладания, он не ограничился бы этим жестом.

– Я, кажется, помню, что папа дал другие распоряжения, и полагаю…

Орелья взял его под руку, отвел в один из углов прихожей, где народа было меньше; Рамполла шел сзади них. Почти так политическая полиция без шума арестовывала венских венгров, причем не за какие-то враждебные действия, а профилактически, считая, что раз они венгры, то могут стать смутьянами, опасными для империи.

– Дорогой друг, именно в этом и дело, – начал Орелья. – Когда понтифик не может исполнять свою должность, кардинал-камерлинг, в данном случае я, недостойный, берет на себя бремя принятия решений вместо него так же, как в случае, если Святой престол свободен.

– Даже если его решение противоречит воле папы? Насколько мне известно, он еще не умер.

– Но скоро умрет, – заметил Рамполла. – Однако сейчас неподходящее время для философских разговоров между джентльменами. Доктор, давайте выйдем на террасу покурить. И тебе, Луиджи, я предлагаю пойти с нами.

Они спустились на два этажа; теперь Рамполла и Фрейд шли рядом, а Орелья сзади них. Казалось, что в Апостольском дворце по какой-то причине (возможно, из-за болезни папы) введено что-то вроде комендантского часа. Широкие парадные лестницы были пусты – ни одного гвардейца или лакея, ни одной монахини, не слышны даже быстрые шаги невидимых отсюда ног. Когда кардинал-декан обогнал своих спутников и открыл застекленную дверь, игравшую роль окна, их встретили громкий звон цикад и еще горячий западный ветер, который принес слабый запах лимонов снизу, из сада. Этот же запах доктор Фрейд чувствовал накануне вечером на лице Марии.

Доктор отказался от сигареты, которую предложил ему Рамполла, зажег свою сигару «Лилипутано» – и впервые понял, что название этих голландских сигар, маленьких, но широких и крепких, образовано от слова «Лилипутая» – названия вымышленной страны, которую описал в книге этот гений Свифт. Он здесь, видимо, принадлежит к народу лилипутов, а два кардинала – великаны. Но это не окончательный приговор. Даже солнце, которое сейчас кажется непобедимым огненным шаром, через несколько минут скроется за горизонтом, бросив перед этим на землю последний зеленый луч, который удается увидеть лишь немногим счастливцам.

– Великолепное зрелище, верно? – сказал Рамполла, глядя на умирающее солнце. – Счастье мудрого человека в том, чтобы каждый день наслаждаться одними и теми же предметами, но не привыкать к ним, даже если видел их много раз подряд.

– Это как любовь Бога, – вмешался в разговор Орелья. – Мы видим ее перед собой каждый день, но не должны из-за этого считать, что она достается нам даром; мы должны ее заслуживать.

– У меня, – заговорил Фрейд, глядя на то, как дым растворяется в воздухе, – был пациент, который, чтобы разрешить свои конфликты с властным отцом, поджигал все вещи, которые ему попадались, и в восторге любовался пламенем.

– Я этого не понимаю, – ответил Орелья. – Мы всегда стараемся погасить огонь.

– А я понял, – сказал Рамполла и улыбнулся обоим. – Наш дорогой доктор хочет сказать: то, что достойно восхищения, должно быть также добрым и справедливым. Луиджи, разве дьявол тоже не удивляет нас каждый день своими проделками и чудесами? А все же мы стараемся держаться от него подальше, а не любоваться им.

Орелья, сидевший на мраморной скамье, пожал плечами. Рамполла страдает худшим из пороков – склонностью преувеличивать все, даже простейшие вещи. Они двое должны были только сообщить Фрейду, что их встречи с ним считаются отложенными, но не полностью отмененными. Незачем было примешивать к этому самого Сатану и его умение прельщать. Кардинал-декан надеялся, что его собрат закончил говорить, но увидел, что тот развел руки в стороны, словно перед ним была огромная толпа верующих. Возможно, Рамполла мысленно видел перед собой толпу, которая приветствует его как нового понтифика. Орелья сложил руки на груди, крепко сжал их и опустил голову.

– В любом случае, раз такова воля Бога, я могу лишь принять ее, – с легкой иронией ответил Фрейд.

– Спасибо, – отозвался на это Рамполла. – Вы умный человек, один из тех, кто умеет понимать значение слов, даже если ему не ясен их смысл. Понимаете, доктор, мы не только слуги Бога, мы еще и служители Церкви, а эти два долга не всегда совпадают.

Фрейд уже уходил от кардиналов, но тут Орелья встал на ноги и окликнул его.

– Quod differtur non aufertur, – сказал он на латыни, подняв указательный палец к небу. – Что отложено, не потеряно. Поэтому до скорой встречи, доктор Фрейд.

Красивый язык латынь! – подумал Фрейд. И на самом деле совсем не мертвый, раз прелаты всего мира общаются на нем между собой – разумеется, образованные прелаты. Доктору было бы приятно хорошо владеть латынью, но он знал на ней лишь несколько фраз, и все они относились к его профессии врача. Он кивком поблагодарил кардинала за перевод и ушел, поскольку настало время ужина. Он пришел повидать раненого льва, а обнаружил двух смеющихся гиен. Уж точно он не пойдет назад спрашивать об этом Орелью.

За обедом кусочек красного мяса показался ему безвкусным. Ослабление вкусовых ощущений – неудобство, с которым вынужден мириться каждый уважающий себя курильщик. Но именно оно навело Фрейда на мысль о том, что лучшее средство, чтобы преодолевать препятствия, – это легко относиться к ним.

Короткий разговор с кардиналами добавил еще один кусок к тому, что Фрейд теперь считал головоломкой. Ее решение стало для него чем-то вроде поисков сокровища, а наградой за труд была истина.

Глава 26

С полудня и до вечера шел сильный дождь – мелкий, но упорный. Он оставил после себя острый запах смолы, но не освежил воздух. В начале десятого часа Анджело Ронкалли постучал в дверь кабинета доктора Фрейда, а потом вошел, не дожидаясь разрешения. Доктор лежал на диване и перечитывал свои записи о трех кардиналах, но, увидев покрасневшее лицо послушника, положил сигару, встал и пошел ему навстречу. Анджело свернул в сторону, словно не желая столкнуться с ним, и свалился в кресло.

– Вам уже известна последняя новость, верно?

Фрейд кивнул, и Ронкалли вынул из внутреннего кармана своей рясы белый конверт с изображением золотых ключей Святого Петра.

– Боюсь, что на этот раз наш папа не выживет, – продолжал он говорить. – Я был с ним, и он только что дал мне это письмо, адресованное вам. Я видел, как он побледнел, потом его рот искривился, а глаза стали вращаться, словно ему внезапно стало больно. Я уложил его в кровать и сразу же вызвал главного врача. Вместе с ним пришли все, от декана до камерлинга, и выслали меня оттуда.

– Похоже на симптомы апоплексического удара, – сказал Фрейд. – Но это странно. Обычно человек в таком возрасте угасает медленно, как лампа, в которой кончается керосин.

Ронкалли, ничего не говоря, передал ему письмо. Перед тем как открыть конверт, Фрейд захотел узнать, известно ли Ронкалли содержание письма.

– Речь идет о вчерашнем ужине? – спросил он.

– Я этого не знаю, но мне стало известно, что вы должны будете сделать. Сначала я был в недоумении, а потом согласился. Я подумал, что это может ускорить ваше расследование, – со вздохом ответил Ронкалли.

Фрейд открыл конверт и пробежал глазами письмо. Лев просто изложил на бумаге то, что сказал при нем и трех кардиналах. Так папа добивался от доктора, чтобы тот продолжил свой анализ. И он это сделает!

– А вы? Что вы будете делать теперь? – спросил он у Ронкалли.

– Буду паковать свои вещи, – ответил тот и улыбнулся. – Я не думаю, что смогу продолжить учебу в Папской академии. Перейду в какое-нибудь другое училище, их много, и Бог мне поможет.

Доктор предпочел бы говорить с этим юношей в другое время, но, если его удалят отсюда, эта возможность может оказаться последней. И Фрейд решил сразу перейти к делу.

– Что вы могли бы сказать мне о Пьере Жираре?

Ронкалли повернул голову в сторону окна и провел ладонью по шее. Фрейд отмечал такое поведение у своих пациентов, когда они испытывали тревогу.

– Вы встречались с ним, верно?

Ответить на вопрос другим вопросом – последняя защита. Фрейд кивнул, хотя собеседник не мог этого видеть, но ничего не сказал.

– Он хороший человек, глубоко верующий.

– Немного же вы мне сказали, – поторопил его Фрейд.

– И верный, – договорил Ронкалли, не обращая внимания на этот укол. – Именно поэтому он пользуется у нас доверием. Еще вы в любом случае можете положиться на Августа, хотя и мало знакомы с ним.

Значит, молчаливый и загадочный Август тоже участвует в их делах! Фрейд почувствовал себя игрушкой в чужих руках. А это было слишком даже для такого любителя созерцания, как он. Ученый попытался успокоиться, но не смог.

– Scheisse! – выругался он по-немецки. – Извините, Ронкалли, но я устал быть в центре поля во время чего-то вроде сражения кровных врагов и уже не понимать, кто враги, а кто друзья. Вы сказали: «Наше доверие», но чье оно? Ваше и папы? Не вы ли, Ронкалли, говорили с Жираром? И для чего надо было рассказывать гвардейцу о моей задаче? Это расследование должно было проводиться тайно, а похоже, что, наоборот, всем все известно.

Анджело Ронкалли под удивленным взглядом Фрейда подошел к чугунной решетке и закрыл ее, а потом вернулся в кресло, закрыл рукой глаза и произнес:

– Наверху слышно все, что говорят здесь.

– То есть все мои беседы кто-то подслушивал? – вспылил Фрейд. – Вы это хотите сказать?

Он вдруг понял, что думает сейчас больше о своих беседах с Марией, чем о сеансах с кардиналами.

– Думаю, что да, – ответил Ронкалли. – Но слушал не я, а только папа. Поэтому я не могу точно знать, так ли это.

Фрейд улыбнулся и поднял руки к небу тем самым жестом, который в детстве часто видел в синагоге у раввина, когда после молитв корзина для милостыни оказывалась пустой.

– Дело вот в чем, – продолжал говорить Ронкалли. – Папа убежден, что один из трех кардиналов замешан в той истории. Он не говорил мне этого явно, но дал это понять.

– Вы говорите мне, что папа убежден, но не говорил вам этого явным образом, однако намекнул. Ах… Вы, католики, сложнее, чем швейцарские часы, только часы хотя бы указывают точное время. Но продолжайте, даже если мне понадобится вдохнуть хорошую порцию закиси азота.

– Порцию чего?

– Веселящего газа. От него человек теряет связь с действительностью и чувствует покой и радость.

Ронкалли прикусил губу, чтобы не засмеяться, и мысленно благословил этого человека, который был позван сюда хотя и не самим Божественным провидением, но тем, кто очень близок к Провидению.

– Я позволил себе пустить слух об этом среди верных людей, но лишь потому, что папа, в его положении, не мог этого сделать, вы понимаете? Представьте себе, что он узнал про это на исповеди. Это лишь мое предположение, но что еще он мог бы сделать в таком случае? У гвардейцев есть множество глаз и множество ушей, и я уверен, что Жирар будет вам полезен. Не покидайте нас сейчас! Вы единственный, кто может не дать Церкви Господа попасть под удар крыла Сатаны.

– Еврей-атеист спасает Церковь! – В голосе Фрейда звучала ирония. – Будь я католиком, очень обеспокоился бы такой ситуацией. Но продолжим наш разговор. Итак, судя по тому, что вы дали мне понять, вы тоже думаете, что один или несколько из троих виновны. И он же (или один из них) мог развратить Крочифису.

– Я это не думаю, а знаю, – серьезно ответил Ронкалли. – Я чувствую внутри себя знание, что это так. И мысль, что наш папа может умереть, не узнав утешительной новости, что его старания не были напрасны, вызывает у меня огромную боль. Но если вы сможете предотвратить бедствие, которого он боится, то, я уверен, это принесет большую пользу его душе.

– Его или моей? По-итальянски «он» может быть формой вежливости, как «вы».

– Не вашей, – улыбнулся Ронкалли, – именно душе папы.

– Я не уеду, хотя меня уже пытаются услать отсюда, – ответил Фрейд и стал зажигать тонкую сигару «Трабукко». Делая это, он жестом предложил другую такую же своему собеседнику, но Ронкалли вежливо отказался.

– Если вы никогда ее не выкурите, это не важно; хотя единственный грех в курении – не попробовать курить. Если мы больше никогда не встретимся, я буду помнить о вас. Знаете, Анджело, иногда я в каком-то смысле вам завидую. Из-за той удивительной веры, которая вас поддерживает и даже помогает иронизировать, когда вы должны были бы чувствовать тоску и тревогу.

– Вы были когда-нибудь влюблены, доктор Фрейд?

К этому вопросу Фрейд не был готов. Вопрос был ему неприятен, но лишь тем, что заставлял быстро вспомнить прошлое и проверить свою совесть. Да, он был влюблен – любил Марту, но лишь вначале. Он надеялся, что Марта будет его спутницей в поисках – и в философских, и в эротических. Хотел, чтобы Марта была госпожой его желаний, мечтал о вечной молодости вместе с ней. Потом стали рождаться дети, один ребенок за другим, и Марта становилась все больше матерью и все меньше женой. Когда он оказался в одной постели с ее сестрой Минной (если быть точным, это Минна прокралась в его постель), в первый момент он смутился, а потом было опьянение страстью и тем, что идеи и мысли у них одинаковые. Но это нельзя назвать словом «влюблен».

О Марии он не знал, что и думать. Может быть, его привязывало к ней всего лишь половое влечение, естественное для одинокого мужчины в чужой стране. Но что-то манило его узнать, так ли это. Он как будто обнаружил древнеегипетскую гробницу и хотел любой ценой узнать, что там внутри, – только мумифицированные трупы или драгоценности и золотые маски. Конечно, сравнение с гробницей не подходит для Марии – она полна жизни и вид у нее здоровый и цветущий. Но некоторые образы проносятся в уме словно молнии – вспыхивают и сразу исчезают, и их никаким образом невозможно контролировать.

– Извините меня за этот вопрос, – снова заговорил Ронкалли. – Я не хотел вмешиваться в ваши личные дела.

– Я думал о том, как ответить вам. Полагаю, да, я был влюблен, один раз. А теперь продолжайте говорить: мне интересна ваша точка зрения.

– Значит, вы можете меня понять, и вам незачем мне завидовать. Я с детства влюблен в Иисуса и его послание миру – вечное спасение для всех людей. Поэтому я отдал себя Церкви, и был счастлив, что могу это сделать, и нисколько не жалею об этом. Моя любовь безгранична и обновляется каждый день, даже среди таких трудностей, как те, которые мы переживаем в эти дни.

И молодой послушник обнял Фрейда. Это не удивило доктора, и он обнял Анджело в ответ, несмотря на свое отвращение к любому физическому контакту с лицами своего пола. Когда Ронкалли ушел, Фрейд постарался изгнать из своего ума образы Марты, Минны и Марии.

* * *

Он снова взял в руки тетрадь и сосредоточился на мыслях о том, как он должен изменить стратегию в результате хода, который сделал папа. Больше никаких дипломатических игр, никаких недомолвок или тактических приемов со средним сроком действия. На все это больше нет времени: Лев каждую минуту может умереть. Фрейд поклялся себе, что справится с порученным делом. И выполнит его не только ради последних двух тысяч лир. Он обязан это сделать ради хрупкого и могущественного человека, который так верил в него.

Ученому хотелось, чтобы эта мысль была у него последней перед сном, но в его сознании продолжали кружиться, как навязчивые комары, части головоломки, на которых были отпечатаны лица кардиналов, папы, Ронкалли, Марии и Крочифисы. Он встал с кровати и зажег сигару «Санта Клара», которую нашел в увлажнителе, среди «Трабукко». Он забыл об этих мексиканских сигарах так же, как о другом. Мало того что он до сих пор не позвонил Марте. В последние дни он даже с трудом вспоминал ее лицо и путал одно с другим лица своих детей. Кроме того, несколько последних ночей он видел сны, в которых говорил по-итальянски, путая кардиналов с Марией и Крочифису с Ронкалли. Приснилось даже, что Август нарушил молчание и рассказал ему о ценах в борделе для гермафродитов. Фрейд удивлялся тому, что хочет оставить без внимания скрытый смысл этих снов, которые недвусмысленно указывали на сильное смятение и растерянность.

Когда он выкурил больше половины сигары, оставшаяся часть показалась ему похожей на кусок копченого сала: такой она стала жесткой и так пропиталась дымом, теперь он привык к более приятным и маслянистым ароматам. Фрейд погасил окурок о подоконник.

Он вернулся в кровать, лег на спину, но не мог удержать веки сомкнутыми. Каждый раз, когда он закрывал глаза, они открывались снова и оставались широко раскрытыми. А мысли беспорядочно блуждали в уме, не давая ученому заснуть. Чтобы расслабиться, он попытался сосредоточиться на одной из них. Раньше этот прием много раз действовал успешно, но сейчас нисколько не помог.

Он взялся за пенис, и начались механические движения, не доставлявшие никакого удовольствия. И тут в его уме возникла мысль: по словам Ронкалли, папа убежден, что один из трех виновен в смерти двух любовников (покончили они с собой или были убиты, становилось все менее важным). Но на ужине папа утверждал противоположное. В одном из двух случаев он лгал, и нет оснований считать, что он не солгал послушнику.

Он повернул член влево и стал ритмично постукивать им по животу.

Однако «Папа убежден» значит, что папа знает, это очевидно. «Итак, папа вызвал меня в Рим не для того, чтобы я опроверг или подтвердил его предположение, как он сказал мне вначале. Он позвал меня для того, чтобы я пришел к выводу, в котором он уже был уверен. Позвал потому, что ни он, ни другие люди из Церкви по какой-то причине не могли вмешаться. Ах, папа – хитрый бес! С этой минуты задача меняется: надо не выяснить, виновен ли кто-либо, а понять, кто виновен».

Он стал наклонять пенис то вправо, то влево, как палец, который указывает то одно направление, то другое.

Вместе с тем папа не мог устроить этот ужин на пятерых лишь для того, чтобы обмануть меня. Совершенно очевидно: он это сделал, чтобы дать мне подсказки, но они не уменьшали стоявшее перед ним препятствие. Значит, препятствие было большим, иначе этот спектакль не был бы нужен.

Фрейд вспомнил по порядку все, что случилось в тот вечер. Орелья неожиданно стал сопротивляться; де Молина молчал, растерянный и охваченный смятением; Рамполла рассуждал спокойно, с долей характерной для него иронии. Прежний опыт исследователя умов подсказывал ученому, что самым подозрительным было поведение де Молины. Его же считал возможным виновником случившегося несчастья Пьер Жирар. А Ронкалли был в доверительных отношениях именно с этим гвардейцем. И, наконец, подмигивание ему Орельи вскоре после его взгляда на де Молину может быть еще одним сигналом, как если бы декан каким-то образом знал, что молодой кардинал виновен.

Фрейд сжал рукой свой пенис крепко, как сжимают нож для разрезания бумаг, хотя эта часть тела оставалась вялой и безразличной к его движениям.

Исповеди! Он встал с кровати (мужской член глупо высовывался наружу из расстегнутой ширинки пижамных штанов). Взял тетрадь с заметками. Рамполла – исповедник Орельи, Орелья – де Молины, де Молина – Рамполлы. И все трое иногда исповедовались у папы. Проклятие! Он снова повалился на кровать и взял сигару «Рейна Кубана». Первую затяжку он вдохнул, как новичок, неопытный в курении сигар; бархатистая сладковатая струя дыма открыла ему желудок и успокоила нервы. Спасибо слабому запаху ванили (а ваниль получила свое название от вагины – влагалища за форму и запах оболочки цветка).

Пенис не отреагировал на эту мысль.

Quelalah, quelalah, quelalah! Три раза проклятие! Это слово из древнего языка его отца вырвалось у него из горла как рвота. Каждый раз, когда ему казалось, что он приближается к решению, оно удалялось от него, как отступала от Тантала вода, когда он тянулся к ней ртом, чтобы утолить жажду, и поднимались ветки, когда Тантал хотел сорвать с них плоды, чтобы утолить свой вечный голод.

И потом, даже если я выясню, кто это был, что я смогу сделать? Папа без сознания, а я австриец, атеист и еврей. Лев, ты сумасшедший старик, но ты настолько хитер, что предвидел, что даже после твоей смерти я смогу что-то сделать для тебя. Может быть, лучше думать, что у папы был план, касавшийся меня. Нужно понять, что это за план.

Он засунул обратно в пижаму свой дряблый пенис, почти удивляясь тому, что тот все еще высовывался наружу, и отложил мастурбацию до более благоприятного случая.

Утомленный этой вереницей мыслей, он почувствовал, что совершенно обессилел и должен прояснить обстановку для себя самого. В результате решил пока исключить из числа возможных виновников Орелью и сосредоточиться на двух остальных. Если оба окажутся невиновны, виновным будет кардинал-декан.

Его уже окутывал сон, которому помогал ритмичный стрекот цикад. Но в последний момент перед тем, как доктор уснул, в его сознании вспыхнуло сомнение: а что, если его рассуждение в какой-то своей части неверно? Эта мысль вызвала у него ряд неприятных сновидений. Все его римские знакомые, в том числе профессор Ломброзо, указывали на него и смеялись над ним. Он не понимал, почему они смеются, пока не увидел, что причина – пенис, который высунулся из брюк.

Глава 27

Он называл это «принцип утешения», но никогда не разрабатывал это понятие теоретически. Оно располагалось где-то посередине между первичным инстинктивным удовольствием и наслаждениями реального мира, которыми взрослая жизнь заменяет это удовольствие. Смысл принципа был очень прост: чтобы приглушить сильное страдание, нужно найти легкое удовольствие.

Этим утром Фрейд решил подарить себе утешение и, обойдя несколько табачных магазинов, остановился перед коробкой сигар «Ромео и Джульетта». На ней были изображены влюбленные из Вероны во время знаменитой сцены на балконе, а с каждого бока картины – ряд золотых медалей – знаки многочисленных наград, полученных этой маркой. Фрейд, не стыдясь, спросил, сколько они стоят, хотя и помнил, что этот вопрос, как правило, задают те, кто не может позволить себе приобрести товар. И в самом деле – тридцать семь лир за одну; такая цена показалась ему сумасшедшей. Фрейд купил всего две сигары и получил от этого большое удовольствие.

Все это случилось из-за Крочифисы, которая пришла вместо своей матери убраться в его комнате. Фрейд попытался вежливо заговорить с этой девушкой, но не получил от нее ответа. Он увидел в этом только невоспитанность и уже начал сердиться, но тут девушка подняла голову и сказала ему:

– Я не разговариваю с вами потому, что вы плохой человек.

Он был изумлен и стал протестовать. Тогда девушка высказалась яснее:

– Мне это сказал один монсеньор, который не хочет, чтобы я говорила с вами. Монсеньор, который может стать папой.

Ученый попытался задобрить ее, убедить ее, что такие слова уж точно не подходят папе. Он даже попытался сделать ее свой сообщницей: открыл бумажник и на секунду показал ей банкноту в сто лир, чтобы побудить девушку сказать, кто этот монсеньор. Фрейд чувствовал, что находится всего в одном шаге от истины, и в этот момент был готов даже привязать Крочифису к стулу и бить по щекам, чтобы она назвала ему это проклятое имя. Это была хорошая мысль, которая, возможно, дала бы результат, но, к сожалению, ее нельзя было реализовать в его положении. В итоге Крочифиса ощетинилась как ёж и больше не сказала ни слова. Наконец, Фрейд попросил, чтобы она передала своему неизвестному покровителю (так ученый его почтительно назвал), что он охотно встретился бы с ним. А когда девушка уже подошла к выходу, Фрейд метнул в нее слабо прикрытую угрозу:

– Я знаю, кто он, Крочифиса, и, раз ты так себя ведешь, я пойду и скажу ему, что ты сказала мне про него.

Во взгляде, которым ответила на эти слова Крочифиса, Фрейд прочитал не страх, а негодование, подавленное, но сильное – то, которое труднее всего преодолеть. Возможно, она и поверила в угрозу, но угрожать было неверным шагом: своими словами он создал между ней и собой непреодолимую стену. Если бы он был более дипломатичным и менее рассерженным и не так сильно жаждал бы узнать правду, он, возможно, сумел бы пробить брешь в обете молчания, который дала девушка. Он почти держал в руке ключ ко всем загадкам, но ключ ускользнул от него. Гнев заставил его совершить самую глупую из глупостей – контрпродуктивную месть.

Черт бы побрал Крочифису и его самого тоже! Мир смеялся бы, если бы узнал, что глупая и испорченная девчонка оставила в дураках знаменитого профессора Фрейда.

А если хорошо подумать, он показал себя идиотом перед Марией: вероятнее всего, это мать прислала Крочифису убираться, надеясь, что он заставит дочь заговорить. Может быть, лучше было бы предупредить Марию, что ее дочь находится в большой опасности.

Фрейд сидел на скамейке (с одной стороны – медленно текущий Тибр, с другой – стены замка Святого Ангела) и с нежностью смотрел на сигару «Ромео и Джульетта», которую держал пальцами правой руки. Сигара была упругой почти как резина; такими бывают не вполне сформировавшиеся девичьи груди. Он восхищался золотисто-коричневыми листьями, из которых сигара была свернута. Они были маленькие и такие плотные, что казались мягкими кусочками кожи. Фрейд поднес сигару ко рту и вдохнул ее аромат, в котором была легкая медовая нота. Примерно через десять минут он неохотно встал и направился в сторону Ватикана.

Ливанский кедр в восточном дворе дворца – прикрытие для служебной двери, через которую доктор решил войти – почти не загораживал ее. Под этим деревом Фрейд услышал твердые и быстрые шаги де Молины-и-Ортеги, который шел навстречу.

– Доктор Фрейд! – окликнул доктора молодой прелат. – Я все утро вас ищу. Мне необходимо поговорить с вами, это важно.

Взгляд кардинала описал круг, словно отыскивая безопасное место. Хотя, кажется, не могло быть места лучше, чем то, где они находились, – за стенами Ватиканского дворца, в почти безлюдном саду. Де Молина взял доктора за руку. Это был доверительный жест, и Фрейд посчитал его совершенно неуместным. Кардинал подвел его к скамье, стоявшей на видном месте, но в стороне от других, и сел на нее. Его глаза смотрели вдаль, в сторону стены, которая защищала сад от остального мира – а может быть, мешала убежать тем, кто жил по эту ее сторону. Цикады стрекотали без остановки, и одна из них села на тыльную сторону левой ладони Фрейда. Из-за окраски (черное туловище и красноватые крылья) она казалась маленьким демоном, который прилетел, чтобы выслушать их разговор и пересказать его своему господину.

– Я слушаю вас, – сказал Фрейд, вздохнул и добавил: – Это моя профессия.

Де Молина продолжал смотреть перед собой, потом опустил голову, улыбнулся, тряхнул головой и спросил:

– Вы помните, как я пригласил вас в Сикстинскую капеллу?

– Как я мог бы это забыть? – Фрейд насторожился. – Вы с помощью бинокля показали мне, что у изображения Бога, творящего мир, нет глаза. Но я уверен, что вы позвали меня не для этого.

– Действительно, не для этого. И через несколько дней вы попросили меня объяснить, для чего.

– Я помню и это, и помню ваш отказ.

– Скажите мне, доктор Фрейд, вам по-прежнему интересно выяснить, замешан ли кто-нибудь из нас в том деле, о котором теперь знаем мы все?

– Если вы имеете в виду убийство или самоубийство тех юноши и девушки, – Фрейд подчеркнул голосом эти слова: ему не нравилась слащавая манера собеседника кружить в разговоре около главной темы, – то я отвечу «да». И одна из причин этого ответа такова: я полагаю, что этот случай не был единственным.

Фрейд внимательно изучал взглядом лицо де Молины-и-Ортеги. Брови кардинала поднялись, на лбу появились длинные морщины, глаза широко открылись. Вся эта мимика и в первую очередь движения глаз вызвала у Фрейда впечатление, что намек на другой достойный порицания случай был совершенно не понят де Молиной. Если бы тот был таинственным монсеньором Крочифисы, его лицо не приняло бы такое выражение. Разве что кардинал – великолепный актер, который мог бы стать премьером в «Комеди Франсез». За этими стенами все возможно.

– О чем вы говорите? Что имеете в виду? – неуверенно спросил в ответ де Молина.

– Мне жаль, но я не могу ничего ответить в силу обещания хранить тайну, которое я дал папе.

Де Молина взялся руками за щеки и стал поглаживать пальцами воображаемую бороду. После слов Фрейда лицо кардинала слегка покраснело, отчего стало выглядеть еще более женственным. «Это второстепенные характеристики, которые ничем не помогают моему расследованию», – решил Фрейд.

– Пусть будет так, – согласился де Молина. – Я не знаю, о чем вы говорите, и не знаю, намеренно ли вы так поступаете, но это не меняет того, что я хотел вам сказать.

– Я снова слушаю вас.

Они посмотрели друг другу в глаза, и Фрейд заметил во взгляде де Молины решимость, которой никогда раньше не видел.

– Я невиновен, – произнес де Молина, четко выговаривая каждый слог. – Я не знаю, захотите ли вы поверить мне, но не могу сказать вам ничего, кроме этих слов. И это больше, чем я сказал бы вам в тот день.

Сигара «Ромео и Джульетта» погасла, и Фрейд снова зажег ее. Эта хорошо выученная процедура была медленной: он дал спичке догореть до середины, держа ее на уровне рта де Молины, а погасил спичку, дунув на нее поверх дыма, за мгновение до того, как она должна была обжечь ему пальцы.

– Я благодарю вас, де Молина, но, простите, не вижу, какую ценность может иметь ваше заявление о невиновности. Если только вы не хотите дать мне понять, что вам известно о виновности другого, о котором вы не можете или не хотите говорить со мной.

Де Молина молчал. Тогда Фрейд попытался вонзить глубже лезвие, которым уколол собеседника, надеясь, что сможет проделать щель в стене молчания, которую сейчас лишь слегка оцарапал.

– Если бы это было так, – заговорил он снова, – далеко я был бы от истины, предположив, что виновный – именно тот, кто испугал вас в Сикстинской капелле и вынудил в спешке попрощаться со мной, когда вы собирались сообщить мне что-то?

Веки де Молины стали вздрагивать быстрее, чем раньше. Будь у Фрейда при себе полиграф, доктор увидел бы, что пульс собеседника стал в два раза чаще. Это было заметно и по каплям пота, которые появились у кардинала на висках. Фрейд мог бы поклясться, что дело тут не в жаре. Ответа не было.

– Если вам больше нечего мне сказать, – закончил Фрейд полностью официальным тоном, граничившим с иронией, – то мне остается лишь поблагодарить вас и завершить эту приятную беседу.

Де Молина в ответ лишь слегка кивнул, и Фрейд понял, что не добыл бы у него больше никакой информации. Он пошел с последней карты: возвратился на несколько шагов, повернулся грудью к кардиналу и солгал:

– Я видел, кто побеспокоил вас, ваше высокопреосвященство, то есть, благодаря вам, я знаю разгадку.

Кардинал посмотрел на него сверху вниз, снисходительно улыбаясь. Эта улыбка напомнила Фрейду ухмылку, которая появилась на губах няни, служившей в его родительском доме, когда та обнаружила, что он играет в доктора со своими маленькими сестрами. Только няня тогда потрепала его по волосам, а де Молина указал на него пальцем и ответил:

– Так могло быть! Если это действительно так, то, с помощью Божественного провидения, все будет решено.

И кардинал пожал ему руку крепче, чем обычно, словно хотел заключить с ним договор.

Придя в свой кабинет, Фрейд велел принести себе порцию холодного куриного бульона и кусок пирога с черникой, которые напомнили ему Вену и его детей. Следующим образом, мелькнувшим в его голове, оказался пирог с лепестками роз, который он ел у Марии. Фрейд прогнал от себя желание быть рядом с этой женщиной, говорить с ней и – невероятно для него! – слушать ее. Он взял в руки свои записки и лег в постель. После долгих раздумий он вычеркнул из списка (но только карандашом) имя де Молины и с некоторым разочарованием снова вписал туда имя Орельи.

Немного позже на верхнем этаже именно кардинал-камерлинг Луиджи Орелья ди Санто-Стефано, в сопровождении врачей папского двора, Государственного секретаря Мариано Рамполлы дель Тиндаро и толпой папских приближенных в красном и служителей в черном, подошел к кровати, на которой неподвижно лежал Лев Тринадцатый. Подняв ткань, которой было накрыто лицо папы, камерлинг вскинул серебряный молоточек, который держал в правой руке, ударил им папу по лбу и окликнул его именем, данным при крещении:

– Джоакино!

Потом еще два раза повторил этот древний обряд и произнес свой приговор:

– Vere papa mortuus est! (Папа действительно умер!)

В четыре часа пополудни двадцатого июля колокола собора Святого Петра, а за ними вскоре и все остальные колокола Рима, зазвонили за упокой по Винченцо Джоакино Печчи, двести пятьдесят шестому папе католической церкви.

Глава 28

Кардинал Орелья снял с правой руки папы кольцо с изображением рыбака и положил эту регалию в чехол. Тем же молотком, которым ударял папу по лбу, он уничтожил этот последний символ папской власти. Лишь после третьего удара раздался треск золота, и с этой секунды Орелья, в качестве камерлинга, стал верховным правителем Церкви.

– Пусть войдут исповедники с особыми правами! – велел он.

В дверь спальни, по одному, как во время процессии, вошли каноники, которым было поручено омыть труп. Резким движением ладони Орелья выслал из комнаты всех, в том числе Государственного секретаря. Рамполле этот приказ не понравился, но он был вынужден подчиниться.

– Омойте и умастите его, – отдал Орелья новое указание.

Старшина особых исповедников открыл рот для вдоха, собираясь что-то сказать, но Орелья взглядом велел ему молчать. В полной тишине труп был раздет донага и омыт водой, полученной после перегонки цветов апельсина. Их аромат смешался с запахом горящего ладана. Орелья заткнул себе нос платком. Он ненавидел этот запах еще с тех времен, когда был послушником, но редко мог позволить себе показать это. Тех, кто омывал папу, можно было не брать в расчет: это были всего лишь слуги. Орелья позволил им натереть мертвое тело мазью на основе кардамона: этот бальзам должен был противодействовать трупному окоченению и укреплять ткани тела, которые жара этих дней скоро повредила бы.

Раздался стук в дверь. Услышав его, Орелья рассердился: никто не мог позволить себе войти в погребальную комнату, пока папа не будет снова полностью одет в парадные одежды, включая головной убор и накидку на плечах (то и другое обшито по краю горностаевым мехом). Камерлинг сам подошел к двери и приоткрыл ее. Он увидел перед собой главного врача Лаппони и еще двух врачей, Моццони и Россони, с носилками. Стыд словно обжег ему мочки ушей: он так торопился похоронить Льва, что проявил непростительную забывчивость.

– Ваше высокопреосвященство, мы здесь для печального и почетного дела, – произнес Лаппони ритуальную фразу.

– Разумеется, я вас ждал, – ответил Орелья. – А где вы собираетесь работать?

– В амбулатории. Мы уже принесли туда стол и выбрали сосуды для погребения внутренностей.

Врачи почувствовали подозрительный аромат, и доктор Моццони толкнул локтем доктора Россони. Они без слов согласились друг с другом, что этот запах должен ощущаться после, а не до бальзамирования трупа.

– Жара могла раньше времени разрушить тело, – сказал Орелья таким тоном, словно собирался пересказать им все Откровение ангела. – Поэтому я приказал омыть его и натереть бальзамом.

– Разумеется, вы поступили прекрасно, – поспешил сказать Лаппони, который уже увидел краем глаза, что старший камердинер покачал головой и потом обхватил ее руками. – Спасибо, ваше достопочтеннейшее высокопреосвященство, но теперь доверьте его нам.

В тишине амбулатории, где резко пахло дезинфицирующими препаратами, Лаппони, стоя перед голым телом папы, подал скальпель сначала Моццони, потом Россони – в алфавитном порядке. После их отказа (которого он, впрочем, ожидал) главный врач вздохнул и отдал себя в руки Бога, раз именно наместник Бога находится в его собственных руках. Худоба Льва облегчила Лаппони работу. Главный врач вынул внутренние органы, надрезал сухожилия и впрыснул в кровеносную систему смесь воды и формальдегида. Большим металлическим шприцем Лаппони извлек из ног, рук и позвоночника сколько мог костного мозга и заменил его концентрированным раствором формалина.

Теперь Лаппони, без пиджака и весь мокрый от пота, рядом с двумя собратьями, которые играли лишь роль вешалок, ощутил внутри себя незнакомую силу. В эти минуты, те самые, которых так боялся, он впервые испытал приятное сексуальное желание. Оно было сильнее желания, которое возбудила в нем официантка из театра «Салон Маргарита», севшая к нему на колени примерно два года назад, а он помнил о ней до сих пор. К концу процедуры бальзамирования, надувшись от удовлетворения, положил по тампону, натертому ароматной миррой, в горло, рот, ноздри, уши и даже в задний проход папы. Коллеги смотрели на то, что он делал, онемев от изумления.

– Это древняя процедура, – с удовольствием объяснил им главный врач. – Через сто лет мумия будет еще цела и сохранит приятный запах. Коллеги, не хотите ли иметь честь завершить работу – зашить ему веки?

Коллеги промолчали, и Лаппони сделал это сам так же изящно и умело, как его жена вышивала льняные вещи: беда, если швы будут заметны.

На тело снова была надета белая рубаха, поверх нее заблестело красное облачение-казула, украшенное драгоценным золотым шитьем, двойная накидка-моццетта из белой шерстяной ткани, вышитой черными крестами, а на голову была надета очень высокая белоснежная митра. Затем труп Льва Тринадцатого был уложен на черный катафалк и выставлен в капелле Святых Таинств. В течение девяти следующих дней останки папы будут доступны для публики, и по традиции те, кто придет прощаться, будут целовать ему ноги. Но в первый день эта честь будет предоставлена лишь тем, кто живет или работает в Ватикане. Они – и кардиналы, и слуги – простятся с ним раньше, чем даже правители всей Европы.

Зигмунд Фрейд был в числе этих привилегированных. Посещение останков Льва не доставило ученому удовольствия. Одно дело – идея смерти, которую он часто изучал и над которой часто размышлял, и другое дело – оказаться перед трупом. Когда-нибудь нужно будет подумать о том, имеет ли это отвращение какую-то невротическую причину. В конце концов, если подумать, куриное бедро или свиная отбивная вызывают у него не отвращение, а совсем иные чувства, хотя они тоже куски мертвых существ. Значит, у него тоже есть нелепая мысль, что смерть заразна и от нее надо держаться подальше.

Он сел на скамью, принял строгую позу и стал ждать, пока пройдет столько минут, сколько полагается для должного почтения. Уже вставая, ученый заметил, как сбоку от него опустился на колени кто-то в темной рясе. Фрейд узнал плоский затылок Анджело Ронкалли и не ушел, а стал ждать, пока тот закончит молиться.

– Добрый день, доктор, – шепнул ему Ронкалли.

Хотя лицо у послушника было свежее, было видно, что он провел ночь без сна.

– И вам добрый день, Анджело, – ответил Фрейд и кашлянул, прочищая горло: обстоятельства обязывали его говорить вполголоса, а он к этому не привык. – Счастлив видеть вас: я боялся, что у меня больше не будет такой возможности.

Ронкалли вынул из внутреннего кармана рясы белый сверток и тихо сказал:

– Это вам от папы.

Фрейд инстинктивно взглянул на катафалк и представил себе, что папа поднял ладонь, приветствуя его. Через секунду доктор сжимал в руке маленький сверточек, внутри которого пальцы чувствовали знакомую форму.

– Там ключ? – удивленно спросил он. – Что это? Подарок?

– Возможно, да; в определенном смысле. Слушайте меня внимательно, доктор, потому что, боюсь, это последний раз, когда мы видимся. Через несколько дней в Сикстинской капелле соберется конклав, чтобы выбрать нового папу. Этот ключ – единственный, который открывает крошечную комнату наверху; я вам скажу, как туда пройти. В ней есть закрытое решеткой окошко, которое выходит прямо в капеллу. Оттуда вы сможете видеть и слышать все, что будет происходить во время конклава.

То малое количество воздуха, которое еще было в легких Фрейда, со свистом вырвалось наружу из его рта. Из хаоса его мыслей выделилась одна, но прежде, чем ученый смог додумать ее до конца, снова зазвучал голос Ронкалли. И этот тихий голос показался Фрейду громом старинной пушки.

– Наша вера так велика, что даже две тысячи лет интриг не могут ее повредить. Весь этот дворец, капеллы, коридоры и комнаты созданы так, чтобы тайны не оставались тайнами, в том числе те из них, которые даже сам Бог отказывается выслушивать на исповеди. Именно поэтому в молитве «Отче наш» сказано: «прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим». Давая вам этот ключ, папа хотел уплатить вам свой долг за то, что подслушивал вас. Это больше не расследование, доктор Фрейд; это поручение, которое он доверил вам. В этом тайном закутке вы будете видеть и слышать, а сами будете не видны и не слышны, и узнаете, будут ли те три кардинала набирать больше всего голосов.

– Даже и не думайте об этом, Анджело, – прошептал Фрейд, оглядываясь. – Вы действительно думаете, что я смогу прятаться в комнате и подслушивать во время самой секретной церемонии в мире?

– Я полагаю, что вы будете в хорошем обществе.

– Что вы имеете в виду? – спросил Фрейд, встревожившись еще больше.

Анджело Ронкалли в ответ только улыбнулся. Эта обезоруживающая улыбка напомнила Фрейду одну патологию, которую он наблюдал у некоторых своих пациентов, в основном у мужчин. Она напоминала доктору веселую паранойю. Эти пациенты часто не могли понять, по какой причине родные заставляют их терпеть его посещения, однако без труда соглашались обследоваться по его методике. И даже проходили обследование с тем веселым и полным удивления интересом, с которым они проводили свою повседневную жизнь в мире, состоящем из красоты, цветов, доброты и щедрости.

Фрейд много раз задавал себе вопрос: справедливо ли, чтобы самонаблюдение по методу психоанализа лишало этих людей иллюзии, что они живут в идеальном мире, и заставляло не только видеть неидеальную и часто жестокую действительность, но еще и принимать ее?

– Я хотел сказать, что в этой комнате бывали папы и кардиналы, святые и государи. Среди них были те, кто слушал и смотрел ради своей личной выгоды, но были и те, кто помогал Святому Духу сойти на души участников конклава: помоги небу, чтобы потом небо помогло тебе.

Да, Анджело сумасшедший, как те его радостные пациенты, и он тоже будет сумасшедшим, если примет это предложение. Но, хотя Фрейд не был ни святым, ни искателем выгоды, мысль исследовать таким образом конклав – коллективную совесть мира манила его, несмотря на все логические рассуждения.

– Я все понимаю, – Фрейд снял очки и протер их носовым платком, – и польщен тем, что услышал. Но какой во всем этом смысл? Если один из этих троих будет избран папой, что я смогу сделать? Кричать через решетку, как будто мой голос – голос Бога?

Анджело Ронкалли вздохнул: настало время открыть последнюю тайну, ту, которую не было бы нужно сообщать доктору, если бы Лев был жив. Тайну, которая не понравится доктору Фрейду. Возможно, из-за нее он ответит отказом.

– Папа выбрал вас не только из-за ваших несомненных дарований, но и еще по одной причине – из-за вашей национальности и ваших связей при австрийском дворе.

Фрейд посмотрел на послушника изумленно и растерянно; на лбу доктора появились глубокие складки, затем он снова надел очки, сложил руки на груди и опустил голову, словно желая положить ее на воображаемую плаху. А Ронкалли продолжал говорить:

– Уже много столетий действует постановление, согласно которому императоры-католики Священной Римской империи могут запретить избрание папы. Это называется ius exclusivae – «исключительное право». Последним императором, который применил свое право вето был дядя вашего Франца-Иосифа, австрийский император Фердинанд, который использовал его против кардинала-итальянца в 1846 году. Среди нынешних правителей только император Франц-Иосиф имеет такую привилегию. Папа в обмен на какие-то уступки – какие именно, я не знаю, получил от императора обещание применить это древнее право.

Ронкалли помолчал, давая Фрейду усвоить то, что было сказано: на лице доктора, пока тот слушал, отражалось что-то среднее между недоверием и досадой.

– Я надеюсь, доктор, что вы поняли меня и не истолковали мои слова в дурную сторону. Выбирая вас, папа Лев предвидел все. Через вас он доверил Богу свою последнюю надежду не допустить, чтобы первым папой двадцатого века стал недостойный и опасный человек.

От этих слов Ронкалли ученый почувствовал себя мифологическим героем, которого боги приговорили к вечному наказанию. Героем из-за поручения, которое на него возложили, но в цепях, как Прометей. Скованным Церковью, которая все больше похожа на Олимп, где сражения между богами всегда кончаются бедствиями для людей.

– Значит, – заговорил Фрейд, четко произнося каждое слово, – если я замечу, что один из трех кардиналов близок к тому, чтобы получить нужное количество голосов для того, чтобы стать папой…

– Вы были бы должны обратиться к австрийскому послу в Риме; он уже предупрежден.

Фрейд покачал головой, давая Ронкалли понять, как нелепо его требование. Но послушник опять улыбнулся и спокойно добавил:

– Поверьте мне, это намного проще, чем вы думаете. Посол, граф Сечен, уже имеет письмо с печатью его императорского величества. Не хватает только имени кардинала, к которому будет применено право вето, и назвать это имя в случае необходимости – ваша задача, доктор Фрейд!

– Я все еще не понимаю. Разве не проще было бы доверить это дело участнику конклава, который пользовался доверием папы?

– Теоретически вы правы, – серьезно ответил Ронкалли, – но, если один из кардиналов или какой-нибудь другой священник раскроет хотя бы малейшую подробность происходящего на конклаве, он автоматически будет отлучен от Церкви. А папа никогда бы не допустил этого. Вы еврей и атеист, доктор, поэтому вас это не касается, но для нас это имеет первостепенное значение.

Доктор Фрейд принял позу, по которой посторонний наблюдатель принял бы его за искренне набожного католика, который скорбит о смерти папы: пальцы сложены для молитвы, лоб упирается в них, плечи слегка вздрагивают – очевидно, от рыданий. На самом же деле Фрейд смеялся. Этот смех был совершенно неуместным, и потому его невозможно было остановить.

Несомненно, смех был нервный, и вызвала его цепочка мыслей, толчком к которым послужили слова Ронкалли. Недавно Фрейду в руки попала книга итальянского исследователя Беккари, который писал о своей ужасной жизни на Борнео среди охотников за головами, орангутангов-убийц и гигантских хищных цветов. Этот человек мог бы поклясться, что объехал все самые опасные места мира, но он не бывал в Ватикане.

– Как вам это показалось, доктор? – окликнул его Анджело Ронкалли. – Папа Лев подумал обо всем, вам так не кажется? Он был мирным человеком, но имел острый ум и чистое как у ангела сердце.

– Люцифер тоже был ангелом, – ответил Фрейд, который сумел овладеть собой и сидел как вначале, опираясь спиной о спинку скамьи.

– Люцифер означает Носитель Света, – сказал Ронкалли и кивнул в знак согласия. – Такого, как свет вашего масонства. Он был не злым, только немного высокомерным, и ошибся – восстал против самого Него. – Тут Анджело поднял указательный палец вверх.

– Это угроза?

– Нет, – серьезно ответил Анджело, – ни в коем случае. Это не про нас. Восстать был его свободный выбор. Но теперь свой выбор должны сделать вы. Если вы согласитесь, на что я надеюсь, я скажу вам, как пройти в ту комнату. И поверьте мне, увидеть вас будет невозможно: решетка так скрыта во фреске, что совершенно не заметна. Эта уловка – работа Микеланджело, заказанная папой Климентом. Этот папа не зря был из рода Медичи.

Вот как получилось, что 31 июля в тот момент, когда опечатывали дверь Сикстинской капеллы, запирая внутри шестьдесят четырех кардиналов, вызванных избирать нового понтифика, Зигмунд Фрейд, сделавший свой выбор, запер на ключ дверь своей комнаты и взял за руку горничную Марию.

Глава 29

Когда Фрейд сел вместе с ней на диван, не выпуская ее ладонь из своей, первая мысль Марии была о белье под одеждой. Ей сразу же стало стыдно этого, но мысли – как комары. После того как комар тебя укусил, ты можешь его прогнать, но вред уже причинен. Доктор сидел неподвижно и молчал; его глаза смотрели куда угодно, только не на нее. Иногда, и даже часто, мужчины от страха не знают, что делать: они боятся и быть отвергнутыми, и показаться наглыми. В таких случаях женщина сама должна сделать первый шаг. И Мария его сделала: сняла с головы чепчик и положила свободную ладонь на ладонь доктора, лежавшую на ее другой ладони. Фрейд опустил голову, и Мария стала ждать, чтобы эта голова поднялась. Она не знала, какие обычаи у синьоров, но ее муж в этот момент уже просунул бы свои ладони ей между бедер. Нет, от доктора она ждала чего-то большего и лучшего.

За окном начинал подниматься туман, и Мария подумала о развешанной одежде. Летние грозы всегда такие – появляются, когда меньше всего их ждешь, рывком выплескивают на землю дождь, который удерживали в себе и который часто бывает желанным, а потом уходят столь же быстро, как пришли. Иногда мужчины ведут себя так же. Часы пробили десять раз, и на последнем ударе Фрейд глубоко вздохнул.

– Мария… – произнес он.

– Да, доктор.

– Мария…

– Я здесь.

– В этом-то все и дело.

Фрейд встал, вынул из кармана пиджака сигару «Трабукко», но не зажег, а положил на стол, стоявший рядом с диваном. Потом он скрестил руки на груди и посмотрел собеседнице в глаза.

– Мария…

– Говорите со мной, доктор, но больше не зовите меня по имени, а то кажется, что вы призываете Мадонну.

Этими словами ей удалось вызвать улыбку на серьезном лице Фрейда, и Мария успокоилась: во всяком случае, он не сообщит ей плохую новость. Доктор снова сел рядом с ней и опять взял ее за руку.

– Думаю, что, как только выберут нового папу, я вернусь в Вену.

Мария уже знала об этом, но ей стало чуть-чуть горько услышать это от самого доктора.

– Я хотел сказать, что мне неприятно, то есть… я бы хотел лучше узнать вас. Больше узнать о вас, о вашей жизни – в общем о том, что вы делаете.

– Я служанка и ничего больше, доктор Фрейд.

– Это неправда, – возразил он. – У вас есть странная мудрость, вы делаете простыми самые сложные вещи, вы даже заставили меня задуматься над некоторыми из моих теорий. Словно я пытался прийти к выводу обходными сложными путями, а вы проводили прямую линию и попадали в нужную точку.

– Может быть, это потому, что я женщина и не умею говорить как вы, не знаю трудных слов. У меня была только одна учительница – жизнь.

– Это так, но женщины, с которыми я знаком, кроме моих пациенток, всегда только слушали меня. А вы отвечали, несколько раз даже осмелились возразить, и предлагали.

– Наверное, у меня лицо быстро двигается, – пошутила Мария и засмеялась, потом снова стала серьезной и спросила: – Вы это мне хотели сказать? Для этого закрыли дверь на ключ?

Фрейд убрал с ее ладони руку, снял очки, протер их носовым платком. Мария приготовилась встать.

– Нет, подождите, – сказал он ей. – Дело в другом. Я боюсь, что Крочифиса может оказаться в опасности. Если тот, кто добивался ее, станет папой, уже одно ее присутствие здесь станет для него помехой, хотя бы из-за страха, что она будет его шантажировать.

– Я это знаю, – ответила Мария. – Я не дура и уже подумала об этом. Я сказала начальнице, что моя дочь больше не придет сюда работать. Рассказала, будто дочь просватана и жениху не нравится, что она работает. Теперь если тот, кто добивался ее, услышит, что она ушла отсюда, он поймет, что девушка выбрала другой путь. Крочифиса взбесилась, когда я сказала ей об этом, и это еще больше убедило меня, что я поступила хорошо.

– Да, – Фрейд прикусил губу, – я согласился бы, что это наилучшее решение. Но деньги облегчали вам жизнь. Если вы разрешите, я хотел бы внести свой вклад…

Мария сложила руки на животе и встала с дивана – резким и уверенным движением. Ей хотелось плакать, но она загнала слезы в горло и мысленно назвала себя дурой.

– Вы обижаете меня сейчас и раньше тоже обидели. Пожалуйста, не делайте такое лицо: ваши слова – позор для вашего ума и, как я думаю, для вашей деликатности. Я по-прежнему считаю вас деликатным человеком, доктор, и думаю, что под оболочкой суровости у вас есть душа, даже если вы не верите в ее существование. Возвращайтесь в Вену, доктор, как только появится возможность. Я надеюсь, вы поняли, что произошло внутри этих старых грязных стен, и не сомневаюсь, что найдете решение. Я говорю не только об истории со смертью этих двух молодых людей.

Она в последний раз взглянула на доктора и направилась к двери.

– Мария…

Она остановилась в нескольких шагах от двери.

– Вы опять?

– Прошу вас, вернитесь сюда.

Это было сказано голосом больше подходящим сыну, чем великому врачу, человеку, который может разговаривать с кардиналами и папами, должен бы знать этот мир и пробудил у Марии нелепую надежду, возможно не желая этого по-настоящему. Материнский инстинкт, который столько раз обманывал Марию, заставил ее снова подойти к доктору.

– Я глупый человек, – сказал Фрейд, опустив голову, – потому что, зная все, что, как я считаю, мне известно о человеческой душе – я имею в виду, о психике, я зациклился на моих ошибках и продолжаю их совершать. Мне был бы очень нужен другой доктор Фрейд, к которому я мог бы пойти. Это правда, я не шучу. Происходит именно то, о чем я сказал вам недавно: я брожу вокруг цели, а вы идете к ней прямо. Все же я рад, что вызвал у вас улыбку, как до этого вы вызывали ее у меня.

Вспыхнул холодный свет молнии, раздался удар грома, и порыв ветра с треском распахнул створки окна, разбив стекла. В следующую секунду небо раскрыло свои шлюзы, и в комнату стали падать крупные капли дождя. С письменного стола улетели несколько листков, закачалась люстра. Мария подбежала к окну, чтобы закрыть ставни. Осколки стекла хрустели под ее башмаками.

– Подождите, я вам помогу. Осторожней! Не порежьте руки! – крикнул Фрейд.

Они снова оказались рядом и стали подбирать осколки с пола, а за окном гроза давала волю своему короткому гневу. Нагнувшись до пола, они приближались друг к другу, пока не коснулись плечами. Ни он, ни она ничего не сделали, чтобы отодвинуться от соседа, но и теснее прижиматься тоже не стали. Когда Мария повернула свое лицо к Фрейду, он тоже взглянул на нее. Оба, стоя на корточках, улыбнулись друг другу, и сладкая сила, которая рождается от страсти, заставила их лица сблизиться. Оба закрыли глаза, и их губы слегка соприкоснулись. Но тут приступ кашля заставил Фрейда отодвинуться, и Мария, упираясь руками в пол, встала, сжимая в ладони несколько кусков стекла. Фрейд сел на пол, оперся плечами о стену, поднес ко рту сигару «Трабукко» и, зажигая ее, заметил, что его рука дрожит. Он посмотрел на Марию, которая заканчивала подбирать осколки и собиралась положить их в корзину для бумаг.

– Я выброшу их позже, – еле слышно сказала она, не глядя на Фрейда.

– Мария…

Она не знала, что еще он хочет сказать, но это было не важно. Мария подошла к нему, присела рядом и позволила доктору обнять ее. Сигара покатилась по полу, Фрейд отбросил волосы Марии со лба, а потом были поцелуи, которые сопровождались улыбками и взглядами и постепенно становились все крепче. Она стала нежно вздыхать, его дыхание становилось все чаще.

Ни он, ни она не решались ни говорить, ни тем более сменить позу. Чары были такими хрупкими, что даже единственное слово могло их разрушить. Потом Мария свернулась калачиком, как девочка, а он начал гладить ее по волосам. Его мысли текли свободно и были такими легкими, что он сам удивлялся этому. Как будто в объятии, соединявшем его и Марию, было столько сердечности, что оно освобождало сознание (он едва не подумал «душу») от всякой тяжести, от всего рассудочного, от всех надстроек.

Это была не логическая работа мысли, а что-то вроде озарения – понимание, что природа проста, голос самой тайной части сознания, которую он называл «Оно». Все действительно рождается из сексуальных импульсов, из инстинкта размножения и творчества (они – одно и то же), но в психике есть еще что-то более глубинное, и он даже доказывал это. Может быть, ему надо будет пересмотреть все, что он писал о тесной связи между Эросом и Танатосом. Любовь – не подруга Смерти! Сейчас спутником его любовного влечения был покой – незнакомая ему нежнейшая энергия умиротворения.

– Я полностью ошибся, – сказал он.

Мария нахмурилась и попыталась от него отодвинуться. На этот раз Фрейд мгновенно понял ее реакцию. Удивительно, как спокойствие усиливает способность к восприятию.

– Не в тебе, – объяснил он, впервые осознанно сказав Марии «ты». – А в некоторых вещах, которые написал, применив все мое знание и всю мою рациональность. Они оказались двумя обманщиками.

После этих слов Мария снова расслабилась, и Фрейд опять заговорил:

– Я также ошибся, когда осуждал своего отца. Однажды он рассказал мне, что, когда был подростком, читал Талмуд. И один язычник – я хотел сказать, христианин, – увидев его с этой книгой, снял с него шляпу и бросил ее на землю, в грязь. Я в ужасе спросил отца, что он сделал в ответ, а он сказал, что нагнулся и поднял шляпу, промолчав. Я возненавидел его за эту безответность, считал ее непростительной слабостью и не понимал, для чего он рассказал мне о своей трусости. Всю жизнь я продолжал думать, что он повел себя как трус, но теперь я его понял. У его обидчика в теле была ярость, а в нем был покой, значит, слабым был тот человек, а сильным – отец. Поведение моего отца не было ни слабостью, ни высокомерием. Он лишь знал, что, делая свое дело, то есть читая Талмуд, поступает правильно, был этим счастлив, и ничто не могло отвлечь его от этого счастья. Это примерно то же, что делать правильное дело в правильное время. Поступать так – глубинный смысл жизни для нас, евреев, и сейчас я поступаю так.

– Со мной?

– Да, и не только с тобой. Теперь я знаю, что делаю здесь. И мне было бы приятно, чтобы ты помогала мне. Это секретное дело, – он улыбнулся, – но я хотел бы, чтобы оно было нашим общим.

– Что ты хочешь сделать?

И так же просто, как ребенок говорит о замках, рыцарях и драконах, Фрейд рассказал ей обо всем, что ожидало его в ближайшие часы, а возможно, и в ближайшие дни. Сказал о комнате, спрятанной за центральной стеной Сикстинской капеллы, о черной решетке, которую скрывает единственное черное пятно фрески – одежда молящегося мужчины (а волосы у него такие, каких не бывает, – голубые как небо). Шутка, скрывающая тайну. О возможности слышать тайны конклава и наблюдать игру во власть, которую уже много столетий ведут между собой сильные мира сего.

Сначала Мария закрывала ладонями уши и улыбалась удивленно и глупо, как маленькая девочка. Но когда Фрейд сказал ей о возможности вторгнуться, чтобы помешать избранию папы, Мария решительно покачала головой.

– Ты сумасшедший… нет, может быть, ты – нет, но те, кто все это устроил, точно сошли с ума… Боже мой, у меня голова закружилась. Прошу, делай это без меня, я не могу. При одной мысли у меня ноги подкашиваются от страха… Подумай, что будет, если нас обнаружат.

– Никто не может нас обнаружить: для этого нужно было бы иметь право войти в ту комнату. Тот, кто мог бы, должен был бы знать о ее существовании и сам был бы заперт в конклаве. А что касается гвардейцев из охраны, у нас, кажется, есть надежные друзья среди них.

– Но почему ты хочешь, чтобы я была с тобой?

– Хороший вопрос, – сказал Фрейд, и в его глазах загорелся свет, которого Мария никогда не видела в них раньше. – Но у меня нет на него ответа. Может быть, только ради удовольствия иметь тебя рядом; это само по себе уже было бы достаточной причиной. А может быть, еще и ради удовольствия думать, что когда-нибудь мы улыбнемся, вспомнив обо всем этом огромном… обмане.

В улыбке, которой ответила ему Мария, не было ни капли веселья. Воодушевление Фрейда казалось ей похожим на порыв маленького мальчика, который просит разрешения сесть на одну из цирковых лошадей, надеется, что сможет на нее влезть, и, возможно, даже будет капризничать, если просьбу не исполнят.

– Когда-нибудь… – тихо повторила она. – Я не верю, что такой день когда-нибудь наступит. Вся эта затея – безумие, доктор Фрейд. Если что-то пойдет не так, ты всегда сможешь выкрутиться: ты профессор и австрийский гражданин. А я только женщина из Рима, служанка, у которой есть мать и дочь и нет мужчины.

Каждый раз, когда казалось, что Мария приближается к нему, она потом отдалялась. Проклятый и обычный синдром Тантала. Чем сильнее тебе что-то нужно, тем дальше оно отодвигается от тебя. И нет смысла обвинять в этом древних богов Олимпа: сегодняшние «божества» живут в сознании людей.

Что говорил ему Ронкалли? Настало время выбирать. Правда, Фрейд не ожидал, что придется делать все выборы сразу. Но жизнь требует именно этого – выбирать, иначе свободная воля человека была бы просто игрой клоуна. Он приготовился сказать то, о чем уже думал раньше, но от чего потом отказался. То, что отверг из-за страха, из-за недостатка мужества для того, чтобы взглянуть правде в лицо. «Когда я сказал ей, что уезжаю в Вену, а у нее было такое лицо… И все остальное… Будь мужчиной, а не профессором, Зигмунд!»

– Я хотел бы, чтобы, когда все закончится, ты поехала в Вену со мной.

Ну вот! Он сказал это, со всеми вытекающими из слов последствиями. Фрейд посмотрел на Марию, заранее представляя себе ее сияющее лицо. Он не понял, в чем дело, когда увидел, что Мария прижимает ладонь ко рту. Не понял и тогда, когда она вонзила в него свой взгляд.

– В Вену с тобой, – почти злобно повторила она. – А кем? Горничной? Любовницей? Секретаршей на все руки? А Крочифиса пойдет служить к какому-нибудь твоему коллеге? Или ты отправишь ее учиться? Она даже итальянский язык плохо знает. А в Австрии… – Мария подняла взгляд к небу, – я не знаю, что с ней будет.

Увидев полуоткрытый рот и морщины на лбу Фрейда, Мария вздохнула. На лице доктора отражалось не то изумление, не то боль. В комнату ворвалась струя прохладного воздуха – признак того, что ветер прогнал грозу. Этот воздух принес с собой резкий запах смолы.

– Я подумаю об этом, – снова заговорила Мария. – А теперь, похоже, ты должен готовиться. В ту комнату ты пойдешь один: в этом случае ты меня не убедил. А я пойду к Крочифисе, посмотрю, как идут дела у этой горячей головки и не нужна ли я ей. Она для меня важнее всех.

Когда Мария открыла засов и ушла, Фрейд взял и зажег сигару «Рейна Кубана». Его ноздри вдыхали сладкий ванильный запах, но на вкус сигара казалась ему горькой.

Глава 30

Граф Николаус Сечен фон Темерин, посол Австро-Венгрии при Святом престоле, был разбужен своим ординарцем во время дневного сна. Шел последний день июля, и голоса цикад, непрерывно стрекотавших то на высоких, то на низких нотах, уже много раз нарушали покой графа.

– Ваше превосходительство! Дверь Сикстинской капеллы только что закрыли. Начался конклав, где будут выбирать нового папу. Завтра утром пройдет первое голосование.

Граф сразу же ощупал свою грудь и успокоился: телеграмма на месте. Внутри пиджака он хранил шифрованную телеграмму императора, которую теперь помнил наизусть, потому что прочитал не меньше десяти раз. «Совершенно секретно. Просьба расшифровать лично». Если он получит от видного ученого профессора Фрейда сообщение, что один из троих, чьи имена указаны в ней, может быть избран, он должен вписать имя этого кандидата в письмо и немедленно передать это письмо кардиналу Пузыне.

Нет ничего проще: охрана конклава похожа на забор с такими дырами, в которые въедет даже гусар на коне. И все же, если настанет такая минута, он помолится Богородице Одигитрии из Мариапоча (городок Мариапоч в Венгрии – знаменитое место паломничества, прославился в первую очередь чудотворной иконой Богоматери, которая находится в местной православной церкви. – Примеч. пер.), чтобы она осветила кардиналу путь. Граф не доверял этому малодушному человеку, а если тот не выполнит свой долг, виновато будет посольство, то есть он сам. Франц-Иосиф не прощал ошибок никому.

А в это время в соборе Святого Петра только что закончилась «Месса об избрании Римского понтифика». Кардиналы-избиратели в одеяниях для хора (фиолетовые накидки и алые шапочки) медленно шли в процессии и пели Veni Creator Spiritus. Этим древним литургическим гимном они призывали Святого Духа сойти на них, но делали это тактично, без лишнего шума. Здесь и так было достаточно суматохи – взгляды, разговоры, соглашения после несогласия и взаимные благословения, движения рук при которых больше напоминали предупреждение или угрозу.

Благородные прелаты прошли в капеллу Паолину. Там многие из них подняли взгляд на величественное огромное «Распятие апостола Петра», которое написал Микеланджело. Это было почти предупреждение, напоминание каждому из них, что нового папу может ждать судьба первого из пап, хотя и не в такой кровавой форме. Однако, думали они, сейчас почти все хотят распять нового понтифика – от короля Италии до социалистов, от австрийцев до французов, не говоря уже о масонах. Многие из них предпочли бы сидеть у себя в епархии и потихоньку пить наливку в уюте и покое, а не думать, кого посадить на престол этого несчастного мученика Петра.

Оставив позади фреску капеллы Паолины, длинная пурпурная вереница, отклоняясь то влево, то вправо, как тростинка под ветром, вошла в Сикстинскую капеллу. Там было жарко, как в печи. Казалось, что дорога в рай начинается из ада.

Зигмунд Фрейд тоже как будто поднимался на Голгофу. Он взбирался по узкой лестнице из неотделанных камней между двумя толстыми каменными стенами с облупившейся штукатуркой. Когда он поднял взгляд, перспектива в первый момент обманула его: доктору показалось, что наверху лестницы стоит, широко расставив в угрожающей позе свои большие ноги, разноцветный великан. «Голем», – сказал бы Фрейд, если бы находился в Праге. Ученый пошел медленнее, и по улыбке, которой встретил его этот титан, узнал румяное лицо гвардейца Пьера Жирара, франко-швейцарца.

– Бонжур, доктор Фрейд, добро пожаловать на вершину мира.

– Добрый день, Пьер, – ответил ученый, чувствуя легкую одышку. Он отвык подниматься по такому количеству ступеней, но дышал тяжело в первую очередь от тревоги, а не из-за курения или возраста.

– Ключ у вас, доктор?

Фрейд вынул ключ из кармашка жилета. От взгляда гвардейца не ускользнули пятна пота на жилете.

– Я позволю себе дать вам совет: работайте в рубашке, – сказал Жирар. – Вы можете потерять сознание от жары: я не думаю, что эта дыра хорошо проветривается.

Только духоты и не хватало вдобавок к легкой клаустрофобии, с которой доктору уже трудно было справляться, и к римской жаре! Не говоря уже о щекотке в животе, как будто стая бабочек собралась там в свой сезон любви. А если ему захочется в туалет?

– Спасибо, Пьер! Вы всегда улучшаете мое душевное состояние.

Гвардеец отступил в сторону. Фрейд не стал смотреть ему в лицо, чтобы понять, уловил ли Жирар легкую иронию в его словах, а повернул ключ в замочной скважине. Запах затхлости и краски словно ударил его в желудок, глазам было трудно привыкнуть к полумраку. Тут еще не хватало света: об этом он до сих пор не думал.

– Я буду охранять снаружи, – сказал Пьер Жирар, заглянул внутрь комнатки и сразу же добавил: – Если вам что-то понадобится, рассчитывайте на меня.

Когда за гвардейцем закрылась дверь, Фрейд разглядел единственное удобство, которое могла предложить ему эта дыра, как ее справедливо назвал Пьер Жирар, – деревянную скамейку, прикрепленную к стене напротив решетки.

Доктор зажег спичку, чтобы осмотреться, увидел маленький рычаг и сразу погасил ее. Ему уже было душно, и спичка не только издавала запах серы, вызывавший в его уме образы ада, но и сожгла бы то малое количество воздуха, которым он мог дышать. Фрейд потянул рычаг к себе; решетка открылась, в комнатку влился поток света и ворвался ветер. «По крайней мере, я не умру от удушья», – подумал ученый.

В этот момент до него долетел приглушенный гул, словно из улья, откуда готов вылететь отряд пчел-разведчиц, чтобы сосать нектар из цветов. Участники конклава действительно были похожи на пчелиный рой – суперорганизм, состоящий из особей, которые не могут выжить в одиночку, но все вместе образуют мощный организм. Как только камерлинг закрыл за собой двери капеллы, гул затих, словно невидимая матка приказала пчелам молчать. Фрейд снял очки и теперь видел только красные пятна, но по торжественному тону сразу узнал голос Луиджи Орельи ди Санто-Стефано.

– Дорогие братья! Тяжелая задача, которая ожидает нас здесь, уступает по значимости только Страстям нашего Господа. Я знаю, что каждый из вас даст руке Бога вести себя, но знаю также, что демон иногда принимает самые странные облики.

Последняя фраза камерлинга была встречена недовольным бормотанием в разных концах капеллы: многие кардиналы отрицательно высказались о ней своим соседям. Орелья почти признался, что смеет путать голос Бога с голосом Его противника, или, что еще хуже, считает, будто кто-то здесь такой идиот, что может принять второй из них за первый.

– Я понимаю ваше недоумение, – снова заговорил Орелья, – но этими словами я хотел напомнить вам, братья, что в эти опасные времена нам нужен папа-политик. А политика – от демона, и значит, она средство, а не цель. Поэтому помолимся и призовем Духа Святого.

Когда хор кардиналов стал петь третью строфу молитвы, где сказано, что палец Бога излучает семь даров (которые соответствуют семи ответвлениям еврейского молитвенного светильника), Фрейд вдруг почувствовал сильнейшее желание закурить. Евреи и христиане, кажется, такие заклятые враги, а на самом деле у них одни и те же символы, и можно предположить, что и Бог у них один и тот же. Были пропеты еще две строфы, и прозвучала просьба, чтобы невидимый вожатый охранял их от Лукавого.

Если тот негодяй, который стал причиной смерти двух молодых людей, действительно верит в Бога, под каким из красных одеяний он скрывается сейчас? – спросил себя Фрейд. Один из тех, кто сейчас воодушевленно поют Veni Creator, соблазнял Крочифису. Если бы всемогущий Бог действительно существовал, то, конечно, испепелил бы соблазнителя молнией, возможно замаскировав ее под апоплексический удар. Фрейд пожелал, чтобы не случилось ничего, похожего на гром и молнию, хотя бы для того, чтобы остались целы чудеса Сикстинской капеллы и он сам, узник этой неудобной щели.

Когда пение закончилось, до ушей Фрейда долетел другой шум – смесь шуршания тканей, звука быстрых шагов и приглушенных голосов. Доктор приблизился к решетке и увидел, что рой кардиналов спешил прочь. Значит, сегодня днем голосования не будет.

– На сегодня ничего, Пьер, – сказал он.

– До завтрашнего утра, доктор Фрейд, – с улыбкой ответил гвардеец.

Ученый быстро прошел мимо него, уже сжимая пальцами левой руки (указательным и средним) темную сигару «Боливар». Исходивший от нее запах сухих фруктов мучил его весь этот самый долгий час его жизни, в этой дыре, где он слушал, но не мог вмешаться в разговор.

Пока он спускался по лестнице, ему не терпелось как можно скорее принять ванну. Он так вспотел, необходимо искупаться перед тем, как встретиться с Марией. Доктор еще не знал, что скажет ей, но чувствовал, что обязательно должен что-то сделать, чтобы избавиться от угрызений совести. Сначала он испытывал какое-то неясное чувство вины перед женой, потом перед Минной. То, что он изменял Марте с ее сестрой, тревожило его, но только из-за скандала, который мог случиться, если бы эта связь стала известна. Тут основой была радость, но эта радость требовала тайны, потому что зло от ее публичности было бы больше, чем удовольствие от нее самой. С другой стороны, его коллеги-хирурги считали для себя почти обязательным блудить с медсестрой, которая помогала хирургу во время операций. Этот любовный грех снимал напряжение, но ни в коем случае не мог навредить брачной жизни врача.

Но сейчас было по-другому. То, что он чувствовал к Марии, было другим. Настолько иным, что он даже готов был поверить в возможность начать новую жизнь с этой итальянкой. Но права была все же она: он никогда не смог бы привести ее в свой дом как служанку. И тем более не смог бы как помощницу: это место было занято Минной. Может быть, привел бы второй женой, подумал он и улыбнулся. Католичнейший Франц-Иосиф никогда бы не позволил ввести в своем королевстве этот чудесный мусульманский обычай.

Решение было принято. Никаких угрызений совести из-за того, что он собирается сделать, и, главное, никакого раскаяния в том, что он не попытался это сделать. Ученый стукнул тростью по кубу из черного порфира, с которым едва не столкнулся. Уже одно то, что он придет в винную лавку, не договорившись о встрече, даст ему преимущество внезапности. Он предложит Марии поехать вместе на юг, может быть, в Помпеи. Там он мог бы показать древние развалины этого мертвого города, рассказать о них и таким образом победить остатки ее сопротивления. В таком почти предсвадебном путешествии он понял бы, как они могли бы устроить свою совместную жизнь. И секс (который, он не сомневался, оказался бы более чем удовлетворительным) скрепил бы, как печать, все их рассуждения. Если бы потом что-то пошло не так, поездка все же стала бы для обоих прекрасными каникулами. Он желал только быть по-настоящему искренним перед самим собой.

Глава 31

Рим, 1 августа 1903 года

Кардинал шел медленно и скромно, шаг за шагом, согнутой спиной вдоль внешнего края каймы из кафельных плиток. И было важно не наступить на места, где плитки смыкались, образуя крест. Его спина, за которой он держал сложенными руки, была согнута, и казалось, что на него давит груз переживаний. Те, вместе с кем он шел в Сикстинскую капеллу, считали это тревогой человека, призванного к святому делу, которое ему кажется непосильным для него. Некоторые из спутников клали ему руку на плечо, другие касались его локтя. Лишь один окликнул кардинала по имени, но тот даже не повернулся. Его ум сосредоточенно обдумывал ходы той шахматной партии, которую он видел перед собой на воображаемой доске. Каждый ход мог стать решающим и привести его к власти. А вместе с властью он получит свободу. Свободу от подозрений в той прискорбной истории, из-за которой этот сумасшедший Лев послал за доктором Зигмундом Фрейдом. И еще – свободу осуществлять, хотя и с крайней осторожностью, свои желания – свои навязчивые идеи, как их назвал бы этот венский врач.

Он ошибся, когда доверился тем двум молодым идиотам, особенно парню, который не сумел исполнить соглашение и предпочел насладиться смертью, а не девушкой. И недооценил влияние доктора на мать другой девушки.

Эта женщина ловит каждое слово Фрейда. А доктор тоже хорош: уж не потому ли он видится с матерью, что использует ее как предлог и пытается поиграть в какую-то игру с дочкой?

А Зигмунд Фрейд всю ночь жевал табак, потому что даже дым ему надоел. Ему не удавалось понять, по какой причине винная лавка была заперта и почему никто не ответил на его звонки в колокольчик у дверей дома. Он звонил так, что это граничило с невоспитанностью. И даже перешел границу хорошего воспитания: кричал имя Марии, стоя посреди улицы, как какой-нибудь пьяница. После этого он побывал в казино «Мадам Маргарита» и остался разочарован. В этом случае он действительно чувствовал угрызения совести из-за пяти лир, выброшенных на ветер ради утешения, которого не получил.

Он уснул, когда уже рассветало, а проснувшись, купил в ватиканской аптеке хорошо разрекламированные таблетки «Пинк», чтобы ослабить головную боль, напавшую на него, как только он открыл глаза. Потом, беспокоясь за Марию и желая знать, что с ней, но почти равнодушный к ожидавшему его заданию, он поднялся по узкой лестнице в каморку наверху. Там он снял галстук, разломил сигару «Рейна Кубана» и продолжил жевать табак, пока не почувствовал приступ тошноты.

– Рамполла! – донеслось до Фрейда.

Ученый вздрогнул, услышав это имя, и узнал высокий голос кардинала Орельи. Камерлинг начал подсчет голосов. Фрейд, постепенно становясь все более внимательным, стал отмечать голоса, сердясь, что их объявляют так медленно. В конце процедуры, пока из трубы сикстинской Капеллы поднимался черный дым, Фрейд сосчитал голоса. Ни один из кандидатов в папы не набрал сорок два голоса, необходимые для избрания, но имя Рамполлы повторялось целых двадцать четыре раза, а у второго по результатам кардинала Готти было в два раза меньше голосов.

На коже Фрейда выступил холодный пот: происходило то, чего он боялся. Но, как говорил Ронкалли, первое голосование могло быть тактической уловкой, чтобы потом предпочесть другого кандидата. Выпив в почти безлюдной столовой порцию крепкого бульона-консоме, доктор вернулся в свое укрытие за картиной Микеланджело.

Второе, дневное голосование показалось Фрейду более быстрым, чем первое. Имена следовали одно за другим так быстро, что он с трудом успевал ставить напротив них крестики. Готти получил еще четыре голоса, в итоге набрав шестнадцать. Но за Рамполлу было подано еще пять. С таким результатом и своей властью Государственного секретаря он без труда мог стать папой.

Из троих он был лишь одним: Орелья получил несколько голосов, а де Молина-и-Ортега ни одного. Один из трех. Один из них виновен, и возможно, это именно Рамполла – самый светский, самый могущественный, больше других знающий мир. Фрейду надо было его остановить.

Увидев, что ученый выходит из укрытия с искаженным лицом, Пьер Жирар впился в него взглядом. Фрейд вытер стекла очков краем носового платка и сказал гвардейцу:

– Дело сделано. Завтра будет избран Рамполла.

– Идите, доктор. Теперь ваша очередь действовать. Август ждет вас на выходе из ворот Святой Анны.

Фрейду показалось, что гвардеец сошел с иллюстрации к одному из тех романов-приложений, в которых пересказан цикл легенд о нибелунгах, ставший знаменитым благодаря гениальному Вагнеру. Жирар похож на Вотана, отца богов, живущих в Валгалле, а он сам – герой поневоле, как Зигфрид.

Когда он спустился на маленькую площадь за садами, мотор «даррака» уже работал. Август включил передачу, и колеса покатились по мелкому гравию. Засов ворот Святой Анны поднялся в ответ на яростный рев четырехцилиндрового двигателя еще до того, как машину стало видно оттуда. Фрейд, смотревший вниз, на листок, где он записал результаты голосований, лишь через десять минут сообразил, что не сказал Августу, куда надо ехать. Но было похоже, что молчаливый шофер и без его слов знает дорогу и также знает, что должен торопиться. Внезапно поворачивая руль, он объезжал велосипеды и кареты. Автомобиль при этом поднимал облака пыли, заставляя ругаться кучеров и джентльменов.

Меньше чем через час ординарец графа Николауса Сечена фон Темерина, посла Австро-Венгрии, надел очки и кожаный шлем для езды на мотоцикле и сел в седло мощной «Славин», которой только он умел управлять. В своей военной куртке он вез письмо, скрепленное печатью самого императора Франца-Иосифа. Дипломатический пропуск позволил мощному мотоциклу с двухцилиндровым двигателем без проблем проехать через таможню королевства, и машина, гремя, вкатилась в сады Ватикана. Услышав пароль, гонец вручил запечатанное письмо камердинеру его высокопреосвященства кардинала Яна Пузыны, епископа Краковского. Через несколько минут оно оказалось в дрожащих руках епископа, и этот высокопоставленный прелат сразу же заперся в своей келье. Прочитав письмо, он громко воскликнул:

– Святой Казимир, заступник благословенный! Теперь мы в большой беде.

Епископ уже догадывался о содержании этого письма, но лишь теперь, увидев эти слова, написанными черным по белому и скрепленными императорской печатью, он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Пузына опустился на скамейку для коленопреклонений и тихо сказал, обращаясь к находившемуся перед ним распятию:

– Господи, я не отлучен: я ничего не сказал. Я только подчиняюсь тому, кто выше меня. Но Ты выше всех, поэтому скажи мне, что я должен сделать.

Знаков свыше не было, и Пузына решил, что должен действовать согласно знакам, полученным от того, кто был вторым после Бога, – от императора Австрии. Почему император выбрал именно его, было тайной, но учение Церкви полно тайн, оно даже основано на том, что Бог – Тайна для всех своих творений, но не для себя самого. Однако сейчас было явно не время для размышлений на философские или богословские темы: он должен нести этот крест. Его императорское величество император Священной Римской империи наложил вето на кандидатуру высокопреосвященнейшего Государственного секретаря Мариано Рамполлы, который близок к избранию на папский престол, он всего лишь посланец. Причина запрета была тайной в полном смысле этого слова: Пузына ее не знал.

Сидя в комнате, которой недолго оставалось быть его кабинетом, Зигмунд Фрейд чувствовал себя опустошенным, без единой капли энергии. Он знал этот синдром – послеродовую депрессию, типичную для только что родивших матерей: все закончилось, и, возможно, женщина спасла ребенка, но не спасла себя. Стрекотали цикады, белый гибискус под окнами был весь в цвету, ящерица на подоконнике наслаждалась последними лучами еще жаркого солнца. Он чувствовал укусы голода, но при этом совершенно не хотел есть, словно должен был наказать себя.

О Марии у него не было новостей уже почти два дня. Вероятно, он больше никогда не увидит Ронкалли, и со дня на день к нему придет какой-нибудь чиновник, который вежливо попросит его уехать. Он попробовал подвести итог шести недель, прожитых в Риме, но сразу же прогнал эту мысль из головы. Его единственный положительный результат – которым, разумеется, нельзя пренебрегать – пополнение своих финансов. А исследования даже отброшены на несколько шагов назад из-за безрезультатности встреч с тремя кардиналами, и несколько раз были поставлены под вопрос простыми замечаниями женщины – в конце концов, всего лишь служанки.

Фрейд пошарил пальцами в увлажнителе, ища среди сигар ту, которая могла бы лучше других облегчить его грусть, и выбрал «Монтеррей». Закурив, он почти жевал ее дым, и сочетание в этом вкусе сладости с легким сливочным оттенком и благородной силы почти довело его до слез. Фрейд мог бы даже уехать обратно раньше срока. В сущности, ему не так уж интересно, будет Рамполла избран или нет. Один папа стоит другого, и Фрейд даже не католик. Будь он хотя бы верующим, мог бы помолиться, но кому и какими словами, он не знал бы.

– Адонай, Адонай, – не слишком убежденно произнес он.

И все же ему пришла на память одна из молитв, которые он выучил в детстве. Она называлась «Амида» и подходила для всех случаев. Но ее надо было читать стоя и повернувшись лицом в сторону Иерусалима, а он сидел в кресле и совершенно не представлял себе, к какой стороне света оно повернуто, и к тому же помнил из «Амиды» лишь несколько слов. О «Мицве» он знал только, что в нее входят шестьсот тринадцать предписаний и это число – сумма количества дней в году и количества частей человеческого тела. Совершенно нелепый вымысел, который опровергла анатомия, но это никому не важно.

Секс тоже показался ему бесполезным, кроме жалкого опыта в итальянском казино. Не хотелось и мастурбировать, хотя этот способ утешения много раз помогал ему справляться с печальными минутами.

Раз даже самый сильный из человеческих порывов был не в состоянии пробиться в его душу, это могло означать одно из двух: или он очень близок к патологической депрессии, или его теория неверна. Поэтому он спустился в фармакотеку и купил бутылку вина «Марианн» с перуанской кокой и улыбающимся лицом Льва Тринадцатого на этикетке. Потом переоделся в ночную сорочку и за два часа выпил эту бутылку, добавив к ней две сигары – холодную «Боливар» и пахнущую морской водой «Лилипутано». Сначала он чувствовал возбуждение, прилив физических сил, повысилась острота ума, рассуждения стали быстрее. Но еще до того, как зазвонил колокол, призывая на вечернюю молитву, они сменились состоянием, которое Фрейд назвал бы кататонией, если бы не был без сознания.

Глава 32

Рим, 2 августа 1903 года

Князь Ян Мавриций Павел Пузына-Козельский выбрал церковную карьеру именно для того, чтобы его не заставили бороться за честь его древней семьи, за родную Польшу и так далее. Он неуверенно покачивал листок в руке, словно письмо жгло ему ладонь. Ему легче было бы отказаться от своих земель, чем объявить об этом послании. И тут он увидел, что в Сикстинскую капеллу вошел молодой де Молина-и-Ортега. Пузына, улыбаясь, подошел к нему. Де Молина кивнул ему в ответ: здесь чья-то дружеская улыбка означала, что он попросит тебя о чем-то, а не предложит что-то тебе.

– Дорогой брат, не могу ли я попросить вас об одной любезности? – произнес Пузына.

И де Молина-и-Ортега почувствовал, как епископ взял его за плечо. Это не понравилось молодому прелату потому, что он терпеть не мог прикосновения себе подобных к своему телу, и потому, что эта ласка была лицемерной: в ней была если не корысть, то лесть и подхалимство. Оба вместе ушли к задним скамьям, как можно дальше от пальца Бога, который дарил Адаму жизнь, но требовал отчета за нее.

– Ваше преосвященство может говорить: здесь нас никто не услышит, – сказал де Молина, сложив руки на груди. Он обратился к собеседнику в третьем лице, которое как форма вежливости употреблялось реже, чем «вы».

Пузына прикусил губу и достал запрещающее письмо, но не развернул сложенный вчетверо листок.

– Видите ли, дорогой брат. – Пузына продолжал обращаться к собеседнику на «вы». – Я оказался смиренным и ни в чем не виноватым носителем послания, которое нужно передать участникам конклава без промедления, то есть до ближайшего голосования.

Глаза де Молины сузились, превратившись в две щели, и его взгляд вонзился в глаза собрата, скрестившись с их тревожным бегающим взглядом.

– Пусть ваше преосвященство объяснит подробнее, в чем дело, я не понимаю, к чему клонится этот разговор.

– Прошу вас, прочитайте это, – сказал Пузына и подал ему листок. – Я буду вам благодарен, если вы, с вашим авторитетом и силой молодости, сообщите содержание письма всем кардиналам.

Прочитав письмо, де Молина почувствовал холодок в спине; это было почти приятно, потому что жара в Капелле становилась удушливой. Держа письмо двумя пальцами, молодой прелат попытался возвратить его Пузыне, но тот спрятал руки за спину. Де Молина не сдался: он разжал пальцы, письмо несколько секунд летело по воздуху, а потом упало на пол. Наклоняясь, чтобы его поднять, епископ Краковский услышал слова испанца, и они прозвучали для Пузыны как похоронный звон:

– Я должен указать вашему преосвященству, что эта уловка нарушает права Церкви. Самое меньшее, что можно предвидеть, – что она вызовет негодование у кардиналов.

Летавшее в воздухе письмо уже привлекло внимание нескольких участников конклава, но громкий голос напрягавшего горло де Молины еще яснее дал собравшимся понять, что случилось нечто серьезное. Пока Пузына отступал назад с опущенной головой, де Молина смотрел на него, упершись руками в бока. Это высокомерие было совершенно неуместно в такое время, когда даже позы должны быть скромными и смиренными, и вызвало у присутствующих много самых разнообразных предположений. Количество предположений стало огромным, когда Пузына подошел к Рамполле.

– Ваше дражайшее высокопреосвященство, я предпочитаю сам сообщить вам эту печальную новость до того, как она будет объявлена всем.

Затем епископ подошел к Рамполле и пересказал ему содержание письма. Рамполла взглянул на Пузыну с бешеным гневом и решительным движением руки отослал епископа прочь, потом взял лист бумаги и начал писать несколько строк протеста. Он уже представлял себе то, что будет, и одновременно этого боялся: когда кардинал Пузына прочитает письмо императора, кардиналы выразят солидарность с ним, Рамполлой, но не оставят вето без внимания. Вот подлинный дух конклава, и только этот, а не Святой Дух, который был бы должен просветить его участников. Камерлинг приготовился объявить о начале голосования, но Пузына нашел в себе мужество действовать и встал с кресла, держа письмо в руках. И обратился к Орелье:

– Поскольку я призван для исполнения этой высочайшей обязанности, я имею честь смиреннейше просить ваше преосвященство, как декана Священной Коллегии высокопреосвященных кардиналов и камерлинга Святой Римской церкви, лично убедиться, а затем уведомить кардиналов и официально объявить им, – он кашлянул, прочищая горло, – именем и властью его апостолического величества Франца-Иосифа, императора Австрии и короля Венгрии, что его величество, используя свое древнее право и привилегию, – он сделал паузу, чтобы отдышаться, – налагает исключительное вето на избрание высокопреосвященного господина кардинала Мариано Рамполлы дель Тиндаро. Дано в Риме, 2 августа 1903 года.

Стены Сикстинской капеллы задрожали от гула голосов, которые сначала были приглушенными, но потом, став громче, слились в протестующий хор. Это было что-то среднее между изумлением и гневом. Лицо Рамполлы покраснело; он встал со своего кресла и пошел к двери. Вслед за ним двинулась большая группа кардиналов: они подсказывали остальным, как надо прерывать голосование. Но громче всех голосов прозвучал голос Орельи:

– Остановитесь, Государственный секретарь! Я приказываю вам не выходить!

Рамполла пошел медленнее и этим вынудил остановиться всех других беглецов. Самые задние из них должны были упереться ладонями в плечи шедших впереди, чтобы не упасть. Встав перед дверью, слева от большой фрески, госсекретарь повернулся к Орелье и не опустил глаза перед его гневным взглядом – правда, стоя вдали. Камерлинг указал на него пальцем. Рамполла, окруженный своими верными сторонниками, в том числе кардиналами-французами, пытался понять поведение Орельи. Приказ не уходить, усиленный движением руки, которая по-прежнему была направлена на него, мог иметь два смысла. Возможно, это подтверждение их союза – ловкий шаг, который на волне негодования принесет Рамполле множество голосов. Но не допускающий возражений тон мог означать, что Орелья сменил его на кого-то другого. Он повел себя так, словно не ожидал ничего иного или даже уже знал про исключительное право императора.

Рамполла, взбешенный этим сомнением, решил вернуться и сесть на место: неподчинение было нецелесообразным.

Орелья, добившись тишины, взял слово:

– Перед тем как приступить к голосованию, нужно как можно добросовестнее оценить, позволяют ли слова кардинала Пузыны сделать вывод, что слова его католического величества – истинное вето или они – просто его голосование, которым он выражает свое личное предпочтение.

Рамполла улыбнулся: он понял эту увертку. Он недооценил Орелью и напрасно сомневался в нем: камерлинг своим уточнением заставил участников конклава усомниться в силе «исключительного права» – дал понять, что само это право может быть просто желанием императора, а не полноценным запретом, хотя второе было совершенно очевидно.

Во время голосования, при котором у Рамполлы, как в двух предыдущих случаях, был лучший результат, госсекретарь пытался понять причины запрета. Его отношения с австрийским императором никогда не были дружескими и стали очень плохими, когда Рамполла не позволил императору похоронить в освященной земле его сына Рудольфа, покончившего жизнь самоубийством. Значит, вето – месть, выгодная очень многим и вполне обоснованная.

Получилось не так, как Рамполла предполагал: он не приобрел больше ни одного голоса. И его не утешило, что его главный противник, генуэзский кардинал Готти, опустился с шестнадцати голосов до всего девяти, потому что патриарх Венеции, Джузеппе Сарто, получил двадцать один голос – всего на восемь меньше, чем он сам. Все-таки Сарто только прикидывается простаком, а на деле – себе на уме, это ясно.

– Я, когда уезжал сюда, взял билет в два конца, – во всеуслышание говорил венецианец всем участникам конклава. – И я уверен, что никогда не соглашусь стать папой: чувствую себя недостойным этого. Прошу вас, преосвященнейшие, забыть мое имя.

Было очевидно, что ложная скромность принесла ему не один голос. Хитрый скромностью добивается гораздо большего, чем скромный хитростью. Нужно обязательно поговорить об этом с де Молиной, который, кажется, держится в стороне от всех шаек. Возможно, он так себя ведет потому, что ни один из главных кардиналов-избирателей не считает его всерьез кандидатом на престол: он слишком молод и слишком честолюбив. Но если на следующем голосовании де Молина подскажет своим сторонникам, которых немало, чтобы они голосовали за Рамполлу, уже никто не сможет преградить Рамполле путь. Даже Господь Бог, не в обиду Ему будь сказано.

Когда стемнело и разговоры затихли, госсекретарь подошел к комнате де Молины на цыпочках, почти как на тайное любовное свидание. И нетрудно было представить себе, что среди этих стен даже в таком случае, как нынешний, двусмысленные дружеские отношения развились в сторону недозволенных ласк. Вместе с тем де Молина был его исповедником, и потому визит мог выглядеть вполне законным. Дверь не была заперта на ключ, и Рамполла вошел.

– Да будет с тобой Бог, Хоакин! Я могу с тобой поговорить?

– И с твоим духом, секретарь. Тебе нужно исповедаться?

Такой прямой вопрос, заданный отстраненно и холодно, без дружеского уважения, с которым де Молина всегда обращался к Рамполле, оказался для госсекретаря неожиданностью. Рамполла все же попытался улыбнуться. Может быть, у де Молины духовный кризис.

– Нет, спасибо. Я хотел обсудить с тобой исход этих голосований. Если говорить откровенно, ты контролируешь минимум десять голосов среди французов, двух набожных испанцев и нескольких свободомыслящих. Я высоко ценю то, что ты до сих пор держался в стороне от всех группировок, но настало время сделать выбор.

Рамполла хотел зажечь сигарету, но де Молина поднял ладонь и слегка качнул головой. Этот второй отрицательный сигнал понравился Рамполле еще меньше первого.

– Ты получишь мой голос. Голоса остальных я не могу гарантировать, – сухо и спокойно ответил де Молина.

– Понятно, – ответил Рамполла и поморщился.

Когда госсекретарь выходил из этой комнаты, ему казалось, что черные, как обсидиан, глаза де Молины направлены ему в спину, как два кинжала, и вонзают ему свой взгляд между лопаток, как два лезвия. Что значит этот поворот кругом – психологический кризис, смену идентичности? Если бы этот доктор Фрейд еще был рядом, Рамполла попросил бы объяснения у него. В сущности, он никогда не чувствовал неприязни к Фрейду. К тому же доктор масон, а от масона можно ожидать открытого отказа или попытки отбить твой удар, но не удара в спину в самый важный момент. Еще немного, еще одно маленькое усилие, и он сможет справиться с этим. Сейчас больше, чем когда-либо, ему нужен Орелья.

Глава 33

Надежда Мариано Рамполлы дель Тиндаро ослабла, когда за него подали всего на один голос больше; может быть, это как раз был голос де Молины. У Готти результат упал до трех голосов, а результат Сарто, этого сына огородника и портнихи, взлетел вверх: он получил двадцать четыре. Казалось, что теперь игра окончена, но тут взял слово кардинал Звампа, который торжественно прочитал телеграмму из Москвы, подписанную самим президентом Славянского общества, Артуром Чреп-Спиридовичем. Для большинства присутствующих этот президент был знаменитым незнакомцем.

– Имея верных агентов во всех славянских городах, – громогласно читал Звампа, – я имею честь сообщить, как ревностный католик, что избрание святым понтификом одного из кардиналов-протекторов Германии приведет к восстанию тридцати миллионов католиков-славян. Так велик их гнев против немцев, смертельных врагов славянских народов.

Закончив чтение, кардинал Звампа, у которого едва не выступили слезы на глазах, перевел взгляд на Рамполлу, а тот поблагодарил его кивком. Но на других участников конклава, уже оскорбленных тем, что император Франц-Иосиф применил свое исключительное право, телеграмма подействовала совсем по-другому. Большинство из них она лишь развеселила, и результат получился противоположный намеченному.

На следующий день разочарованный Рамполла понял, что окончательно потерял надежду на избрание – если, конечно, Святой Дух не совершит чуда. И решил пойти последней картой – попытаться пробудить в кардиналах гордость.

– Нам следует утверждать и защищать независимость Священной Коллегии и свободу выбора папы, – сказав это, он остановился и повернул голову направо, потом налево. – Поэтому я считаю своим долгом не прекращать борьбу. – И добавил предписанные правилами слова: – Таково мнение моего исповедника.

Многие знали, что Государственный секретарь исповедовался у папы и у де Молины-и-Ортеги; им было ясно, что эти слова – способ заставить молодого и могущественного прелата-испанца выйти из тени. Но тот не двинулся с места и продолжал смотреть на невидимую точку перед собой. В итоге Рамполла потерял еще шесть голосов, а Сарто получил три и одним кошачьим прыжком обогнал его. Ни чуда, ни поддержки де Молины. И дьявол сильнее высунул свой хвост: на следующем голосовании результат у Сарто поднялся до тридцати пяти голосов, а у Рамполлы упал до шестнадцати. Это был огромный позор, и такой же огромной была ярость Рамполлы оттого, что его загнали в угол, не оставляя пути для почетного отступления. И так поступили именно с ним, кардиналом-секретарем! Эти псы уже готовы вцепиться зубами в раненого вожака, но они плохо знают Мариано Рамполлу из рода графов Тиндаро, у которых на гербе девять шаров и два льва, стоящие на задних лапах один напротив другого. На львах даже есть золотые короны!

В эти минуты у Зигмунда Фрейда тоже было тяжело на душе: он готовился к отъезду, составляя, но лишь мысленно, список того, что нужно сделать. Пойти в банк: пусть там оформят чек, который он предъявит в венское отделение «Райффайзенбанка»; сумма получится весьма приличная. Купить подарки Марте и Минне, возможно, одинаковые, чтобы не оказывать предпочтения ни жене, ни любовнице. Упаковать полиграф, который больше помог ему добиться доверия Марии, чем глубже проникнуть в тайники сознания трех кардиналов. И в обоих случаях он потерпел полное поражение.

За последние двадцать четыре часа он два раза запрещал себе удовлетворить сохранившийся у него остаток любопытства. Он мог бы подняться в ту каморку за фреской Микеланджело и послушать новые голосования, но посчитал это бесполезным; бесполезной ему казалась сейчас и вся поездка в Рим, кроме денег, которые он заработал как профессионал очень легко, а в личном плане – ценой сильного утомления и большого напряжения. Только звон колокола Сикстинской капеллы два раза (днем второго августа и утром третьего) заставил Фрейда спуститься в ватиканские сады, чтобы посмотреть, какого цвета дым – черный или белый.

Услышав стук в дверь, он вздрогнул так, словно палач со своими подручными явился звать его на последнюю прогулку. Нет головы – нет и боли. Потом он представил себе, как окажется лицом к лицу с Марией, обнимет ее и услышит ее голос, который среди плача произносит «да». Но, открыв дверь, обнаружил, что оба ожидания были ошибками: перед ним стоял почти собрат – несомненно, врач, даже с кожаным чемоданчиком, говорившим о его профессии яснее, чем визитная карточка.

– Простите меня за вторжение, доктор Фрейд, – заговорил этот человек в очках и шляпе, носивший бородку. – Я бы позволил себе даже назвать вас «дорогой коллега». Я доктор Лаппони, и для меня величайшая честь познакомиться с вами.

«Так и есть, – подумал Фрейд. – Я не ошибся. Он действительно врач, и страдает тем ожирением от жизни в достатке, которого сам я всегда боялся». Ученый изобразил на лице подходящую случаю улыбку – одну из тех, которые глушат в зародыше любую просьбу. Достаточно улыбнуться одним ртом, без участия глаз, и собеседник поймет, что не должен приставать к тебе.

– Случилось ужасное несчастье, – продолжал говорить маленький медик (Лаппони был ниже Фрейда на целую ладонь). – Кардиналы были отравлены. И я как главный придворный врач пришел просить вас о помощи.

Фрейд замер на месте, сигара осталась висеть в углу рта. Через его ум проносились одно за другим предположения, в том числе мысль, что перед ним сумасшедший, страдающий манией лгать.

– Дорогой Каппони…

– Лаппони, – сразу же поправил его главный врач.

– Простите меня. Но я не врач, то есть я медик, но не в том смысле, что…

– Не беспокойтесь, доктор Фрейд, я знаю, какая у вас специальность. Я это знаю благодаря вашей славе, я также видел, как вы беспокоились о здоровье нашего несчастного папы Льва в самые последние дни его жизни. И раз он так верил в вас, я не вижу, почему бы и я не мог довериться вам. Кроме того, признаюсь вам, в разгар работы конклава чем меньше людей со стороны будет знать тайны Сикстинской капеллы, тем лучше.

Эти фразы Лаппони произнес тоном сообщника и в конце их прищурил один глаз. Фрейду показалось, что главный врач знает о тайной комнатке за фреской Микеланджело. Как бы то ни было, Фрейд, выполняя клятву Гиппократа, поневоле пошел с Лаппони. Пока они шагали по длинному коридору, который вел к кельям кардиналов, расположенным сбоку от Сикстинской капеллы, Лаппони объяснял Фрейду, что случилось, а тот слушал его с недоумением, которое становилось все сильнее.

Целых пятьдесят человек из шестидесяти двух участников конклава почувствовали себя плохо, и это была серьезная болезнь: по первым симптомам, которые главный врач заметил у некоторых из них, было более чем очевидно, что речь идет о тяжелом отравлении. Это трагическое событие было вдвойне, даже втройне тяжелым (слово «втройне» Фрейд заставил повторить несколько раз, потому что не понимал его значения). Во-первых, оно тяжело само по себе, во-вторых, из-за скандала, который может вызвать, в-третьих, из-за возможности, что конклав будет приостановлен. У Фрейда возникла догадка:

– Это не могла быть коллективная истерия, возможно вызванная напряжением?

– Когда рвота и диарея текут рекой, это не истерия, – ответил Лаппони, довольный тем, что может опровергнуть поспешно выдвинутую гипотезу столь знаменитого коллеги. – Однако эта реакция означает, что яд не полностью проник в кровеносную систему и внутренние органы борются, чтобы изгнать агрессора.

– А кто отравил кардиналов?

Лаппони остановился и загадочно улыбнулся Фрейду. Потом взял его за руку, и они вместе отошли к стене коридора. Главный врач, которому этого показалось мало, огляделся, сощурил глаза и, лишь окончательно убедившись, что их никто не подслушивает, обратился к своему более знаменитому коллеге:

– Похоже, что в этом замешаны… масоны, – последнее слово он прошипел, – римские или пьемонтские. Это был бы меткий удар – устранить кардиналов. В такой момент они могли бы обезглавить Церковь, а возможно, и Ватикан.

Фрейд, задетый за живое, начал возражать. Это только пропаганда, которую католики ведут против масонов, приравненных ими к анархистам и бомбистам. Возможно, когда-то, во время революционных событий в Европе, некоторые братья масоны могли замышлять такие покушения на коронованных особ, духовных или светских. Но сейчас, на заре нового века, это было бы просто смешно.

– Но я так не считаю, – продолжал говорить Лаппони, подмигивая Фрейду, словно прочитал его мысль. – Я думаю, это сделал кто-то из кардиналов. Отчаянный поступок, возможно, чтобы помешать неприятному для него исходу выборов. Я хорошо знаю тайны и заговоры, которые свили себе гнездо среди этих стен. Разумеется, я ничего вам не говорил, дорогой коллега.

Хотя Фрейд никогда не был силен в математике, он быстро сложил известные ему сведения с фактами и предположениями, которые только что узнал от Лаппони. И сделал вывод: что-то пошло не так, причем не в одном деле, а в нескольких. И что сам он во всей этой истории сыграл роль спички, которая зажгла пожар, сама того не желая.

– Мне жаль, коллега, – сказал он, – но я психоаналитик. Я исследую ум, а не внутренности, к которым чувствую глубокое отвращение. Прошу вас извинить меня. До свидания.

В тот короткий промежуток времени, за который изумление итальянского врача сменилось разочарованием, Фрейд уже ушел от него, думая лишь об одном: как найти единственного человека, которому он мог доверить эту новость.

Выйдя через вторые ворота – те, через которые он вошел в первый раз, Фрейд увидел Августа; тот сидел в автомобиле и держал во рту сигару с туго скрученным концом; ее запах отравлял воздух, но при этом наполнял его калейдоскопом цветочных ароматов, в которых было что-то человечное. Сигара, несомненно, была одного из коротких тосканских сортов. Этот их тип не нравился Фрейду, но ученый признавал, что у таких сигар есть индивидуальность и чувство собственного достоинства. Он уже собрался продолжить путь и приготовился ускорить шаг, но тут его обдала струя горячего воздуха и пыли. Фрейд повернул назад. Август уже крутил ручку, чтобы завести мотор. Фрейд сел рядом с ним на соседнее сиденье, показывая этим, что торопится.

– В Главную семинарию, папскую, пожалуйста. И как можно скорее!

Как только они, выехав из ворот Святой Анны, свернули за угол, Август уменьшил скорость и потянул ручной тормоз. А потом сказал густым басом:

– Если вы ищете Анджело Ронкалли, то его там больше нет. Он в монастыре возле Понте-Ротто. Туда ехать отсюда двадцать минут, может быть, и меньше.

Фрейд встряхнул головой, потом кивнул и ответил:

– Да. Спасибо, едем в этот монастырь.

По набережной Тибра «даррак» мчался на максимальной скорости, поднимая облака пыли. Фрейд вцепился в подлокотник так крепко, словно хотел его оторвать. Поворачивая влево и оставляя сзади силуэт острова Тиберины, автомобиль был вынужден замедлить ход.

– Я думал, что вы немой, – сказал Фрейд и бросил искоса взгляд на шофера, сосредоточенно смотревшего на дорогу.

– Лучше, чтобы так считали, – ответил Август, быстрым движением губ сдвинув вбок свою тосканскую сигару. – Так больше слышишь. Вот мы и на месте.

Автомобиль выехал на поросший зеленью пустырь, выходивший к Тибру, и остановился перед чем-то, больше похожим на крепость, чем на монастырь.

– Монастырь не здесь, а рядом, но лучше, чтобы вас не видели в этих местах. Слишком много шпионов. Я пойду проверю, нет ли слежки, – сказал Август, которому уже понравилось разговаривать. – А вы пока полюбуйтесь видом.

Ветер заставил сигару «Рейна Кубана» догореть раньше времени и к тому же придал табаку неприятный вкус пыли. То ли от этого, то ли от волнения Фрейду казалось, что у него грязь во рту. Ученый перегнулся через перила моста Палатино и выбросил окурок в воду. Его взгляд упал на развалины старинного моста Понте-Ротто. Фрейд вспомнил, что этот мост самый старый в Риме. Может быть, самым старым был мост Сульпичо, но от него, кажется, уже не осталось никаких следов. Вот что такое Рим – разрушение и исчезновение. Примерно то же происходило сейчас в его душе – и не только в ней. Все выглядит бесполезным. Видно, всему суждено перемешиваться одно с другим и полностью растворяться, словно ничего не было. Тогда зачем напрягать свои силы, как он это делал? Что заставило его сначала сообщить имя Рамполлы, а теперь искать Ронкалли, чтобы рассказать ему узнанное от Лаппони? И что сможет сделать этот молодой пансионер, раз его уже выгнали из семинарии и его больше не защищает папа?

– Подайте, синьор! Будьте милосердны!

– Извините?

К нему подошел нищий – умолял о помощи всем своим видом, в руке держал берет, в берете немного мелочи.

– Вот именно, милосерден. Милосердие – это любовь к другим, – продолжил Фрейд.

– Как вы сказали, синьор?

– Да, милосердие может быть любовью, но к кому или чему? К справедливости? Не верьте в нее: она не существует. Скорее любовью к женщине.

Нижняя губа нищего отвисла: он приоткрыл рот от изумления.

– Знаете, почему на самом деле я здесь? – Фрейд покачал головой. – Я приехал сюда ради денег, а теперь не хочу уезжать, потому что хотел бы поверить в любовь. Я бы хотел, чтобы Мария гордилась мной и тем, что я делаю, и пользовалась почетом, который я сейчас не могу ей обеспечить. Вы меня понимаете?

– Нет, синьор.

– Извините меня, вы правы. Иногда я сам не только не понимаю себя, но и бываю не согласен с тем, что думаю.

Он достал из кармана своего жилета несколько мелких монет, потом положил их обратно (взгляд нищего стал печальным), вынул из бумажника купюру в пять лир… Но тут Фрейд краем глаза увидел подбегавшего к нему Августа, а нищий мгновенно скрылся.

– Они уехали, все, именно сегодня утром, – сказал он ученому. Шофер держал руки сложенными на животе, чтобы отдышаться.

– Кто все?

– Анджело Ронкалли, а с ним и Мария, и ее дочь. Этого я не понимаю. Едемте, я вас отвезу.

Автомобиль медленно двигался между платанами. Уже много листьев на них слегка пожелтели и висели на белых ветвях, как усталые ладони. Они были готовы упасть при первом порыве ветра.

– Могу я задать вам вопрос, Август? Раз мы теперь доверяем друг другу?

Шофер кивнул в знак согласия, и Фрейд заговорил снова:

– Кто вы на самом деле? Вы появляетесь и исчезаете в самые непредсказуемые моменты. Например, в прошлом месяце я выходил из магазина одежды и увидел, как вы избивали какого-то мужчину. Я лишь потом понял, что это были вы, но не забыл про тот случай.

– А я надеялся, что вы меня не заметили. Тот человек был шпионом, – ответил Август. – Он шел следом за вами – следил, а может быть, имел намерения и хуже. Этого я не знаю, потому что мне не удалось его схватить.

– Понятно. Я благодарю вас за это, но вы не ответили на мой вопрос. Кто вы?

Машина замедлила ход и почти остановилась. Август положил обе руки на руль и смотрел перед собой, но не в какую-то определенную точку. Фрейд видел его лицо в профиль. Внимательный взгляд подметил бы, что у шофера нос скорее крючковатый, чем орлиный, явно семитский, возможно, даже еврейский. Сын Давида на службе у католической церкви? Фрейду это не показалось нелепостью, ведь ее основатель тоже был сыном Давида.

– Я могу сказать вам, что вхожу в союз, который мы с типичными для Церкви благоразумием и фантазией назвали Sodalitium, то есть «общество» на латыни. Нас немного, но все мы имеем обязанности, которые позволяют нам быть в курсе того, что происходит внутри нашей многострадальной Церкви. Мы противостоим тем, кто хочет использовать ее для своих мирских целей. Мы состоим, то есть состояли на службе у папы Льва, но теперь я не знаю, что с нами будет. Возможно, нас отлучат от церкви, а может быть, мы постараемся подчинить себя политическим целям или же продолжим выполнять свою работу, а Евангелие будет нашим оружием. Все будет зависеть от нового папы.

– Если он даст вам свое благословение…

– Или если мы дадим свое благословение ему. – Август подмигнул Фрейду. – Доверие бывает только взаимным, иначе это рабство, а не доверие. А теперь не могли бы вы сказать мне, чего вы хотели от Ронкалли?

Более чем изумленный этим вопросом, усталый и убежденный в том, что Август знает намного больше, чем хотел показать, Фрейд вдруг обнаружил, что рассказывает ему всю историю с самого начала и во всех подробностях. Иначе было бы невозможно оценить составлявшие ее взаимосвязи и выборы пути. Свой рассказ он закончил драматической новостью об отравлении участников конклава, которую сообщил ему главный врач.

Август кивал, несколько раз щелкнул языком, но до самого конца с его губ не слетело ни одного слова. Могло показаться, что он снова стал прежним безмолвным шофером, если бы не легкая улыбка, которая иногда невольно появлялась на его губах. В тишине, в час, когда красные облачка уже объявляли о закате, собеседники смотрели друг на друга и синхронно выпускали изо рта облачка сигарного дыма. У Августа сигара была темной и зловонной, у Фрейда беловатой и ароматной.

– Вы недавно подали милостыню тому нищему, но он грабитель. Кажется, я его знаю: он из тех, кто прячет под шляпой пистолет. Но и он знает меня, поэтому сбежал.

– Не важно, достоин ли милостыни тот, кто ее получает, – прервал его Фрейд. – Важно только поступать праведно. По крайней мере, – ученый пожал плечами, – так сказано в Талмуде.

– Это верно, доктор, – ответил Август и вышел из автомобиля, чтобы завести машину. – Но я знаю только добродетели из учения богословов. Кроме милосердия, вам были бы нужны еще вера и надежда. О первой из них я ничего не буду говорить, но не теряйте вторую. В том числе надежду снова увидеть Марию.

Глава 34

Рим, 4 августа 1903 года

В пять часов утра доктор Лаппони, главный врач Ватикана и бывший личный врач его святейшества Льва Тринадцатого сидел на скамейке, отдыхая после изнурительной работы. Прохладный воздух, освещенный первыми лучами рассвета, пощипывал кожу, а мраморная скамья была холодной, поэтому врачу было не слишком уютно. Он понюхал рукава своего льняного костюма – они пахли зловонными жидкими испражнениями их высокопреосвященств.

Он хотел бы скрыть это даже от себя самого, но эта болезнь была действительно массовым отравлением и притом вовсе не случайным. Поскольку действие токсичного вещества вызывало тревогу, но не смерть, было похоже, что его применили не с целью убить, а с целью испугать и предупредить. И это сделал кто-то, кто знал свое дело. Возможно, ядом был мышьяк в малых дозах или экстракт кортинального гриба.

Всю ночь Лаппони напрягал силы, чтобы избежать худшего, и израсходовал почти все возможные средства против ядов, которые были в фармакотеке. После этого он заставил своих пациентов, которые молились, приглушенно стонали или кричали от боли, принять старое, но всегда эффективное средство – териак. Мясо гадюки для него Лаппони не нашел, но настойка из остальных ингредиентов – опия, одуванчика, фенхеля, валерьяны и кардамона, кажется, избавила пациентов от страданий. А в остальном помогли вяжущие средства – лапчатка и аристолохия, которые он добавил в лекарство. Правда, аристолохия пахнет гнилым мясом, и этот запах заставил сморщиться много благородных носов.

Самым терпеливым был Государственный секретарь Мариано Рамполла, он же с большей готовностью, чем остальные, пил эту смесь. Несомненно, он подавал пример другим, но доктору Лаппони показалось странным, что Рамполла, в отличие от других, не задавал ему вопросов, в том числе не спрашивал о причине болезни, словно уже знал эту причину. Тайны Церкви! Но в любом случае главная часть работы была сделана, и Лаппони, уходя отдыхать в кабинет на первом этаже, вспомнил одно из наставлений величайшего поэта Данте именно о тайнах Церкви: «Довольствуйтесь этим, люди, потому что, если бы можно было видеть все, Мария не родила бы таинственно». А кто знал, тот молчал.

И вот кардинал-камерлинг Луиджи Орелья ди Санто-Стефано, еще более худой, чем обычно, утром четвертого августа, шатаясь на ослабших ногах, несколько раз опускаясь на колени, один раз сбегав в туалет и тихо охая, смог объявить о начале голосования.

Когда пробил полдень, из трубы Сикстинской капеллы поднялся плотный клуб беловатого дыма: пятьюдесятью голосами был только что избран Джузеппе Сарто. Он уже успел заявить, что теперь чувствует себя пастором, которого ждали и желали, вселенским епископом, а не королем Рима. «Лживый иуда и лицемер!» – подумали о нем те десять настойчивых участников голосования, которые все же подали голоса за Рамполлу.

Зигмунд Фрейд услышал колокольный звон, когда читал «Родственные натуры» Гёте и особенно долго задержался на фразе: «К счастью, человеческому существу удается воспринять только определенную степень несчастья: более сильное горе уничтожает человека или оставляет его равнодушным. Существуют ситуации, в которых страх и надежда сливаются вместе, гасят друг друга и растворяются в тупом бесчувствии». «Если бы я был таким чувствительным, как этот немецкий писатель, моя теория человеческой психики уже давно пересекла бы океан», – подумал он. Он представил себе, что перед ним Мария и что он может говорить с ней как мужчина с мужчиной, то есть как человек с человеком.

«Я беспокоюсь за тебя. Нет, это не совсем верно: я больше тревожусь за себя самого, потому что знаю: мне не удалось полюбить тебя. И это мучит меня, потому что больше нет времени, чтобы вернуться назад».

«Если бы ты имел мужество пойти до конца и читать в своей душе так же, как читаешь в душах своих пациентов, мы бы сейчас ехали в Неаполь, ты и я, вдвоем, не зная, что принесет нам будущее, но надеясь, что будем жить».

Нет. Мария никогда бы так не сказала. Она бы выразилась проще и прямее. Может быть, так:

«Твое эго безгранично, доктор Фрейд. Достаточно было бы, чтобы ты согласился уйти, и все было бы решено – одним способом или другим».

Опять не то. Мария не сказала бы ни «эго», ни «безгранично». Из-за всех мер предосторожности, которые он приказывал себе соблюдать в своей работе, чтобы не возник проклятый «перенос» – взаимное влечение между аналитиком и пациентом, он теперь был не в состоянии войти в свои чувства и в чувства Марии.

– Ты упустил свой случай доктор, и самое печальное то, что ты и меня заставил его упустить.

Вот это верно. Возможно, этот ответ был бы самым логичным и самым вероятным: он прямой, простой и без недостатков, почти как она.

А в это время звон колоколов быстро разносился по Риму. Сначала он мешал Фрейду: ученый больше не мог сосредоточиться ни на чтении, ни на образе Марии. Но через минуту Фрейд понял, что могло произойти, услышал голоса вдали и осознал, что это не шум уличной драки, а крики радости. Значит, папа избран.

Сначала ему стало любопытно, но печальное равнодушие тут же погасило этот интерес. Ему было даже не важно, сделали папой Рамполлу или нет. Рамполла на папском престоле был бы ему неприятен только из-за того, что это беспокоило бы душу Льва, хотя Фрейд не верил в существование душ. Было бы прекрасно, если бы души существовали: это придало бы больше значения отношениям между смертью и жизнью. Но, как сказано в старой еврейской поговорке, Бог этого просто не захотел.

Фрейд закрыл окно, чтобы не слышать праздничных криков, и снова погрузился в книгу Гёте. И потерял счет времени: чем приятнее занятие, тем быстрее проходит время. Поэтому слишком быстрым оказалось возвращение доктора в реальный мир, когда раздался настойчивый стук в дверь. Когда перед его глазами возникло лицо де Молины-и-Ортеги, это было для ученого как удар по щеке. На этом лице была улыбка – нет, даже больше: оно сияло.

– Добрый день, доктор Фрейд. Для меня огромное удовольствие снова увидеть вас.

Резкий спад давления при быстром вставании с кресла заставил ученого покачнуться.

– Вы хорошо чувствуете себя? – спросил кардинал, идя ему навстречу.

– Конечно, да; извините меня, ваше высокопреосвященство, я задумался.

– Раз так, хорошо; вы сейчас видите меня здесь потому, что я принес вам великолепную новость. – Молодой прелат раскинул руки, словно желая обнять Фрейда. – У нас есть папа!

Любопытство снова всплыло на поверхность сознания и стало настойчивым. Фрейд молча ожидал, что де Молина скажет дальше; так молчал когда-то Аарон, увидев своего брата Моисея, который спускался с горы, неся скрижали Завета. Слова, которых ждал ученый, не были словами Бога, но все же были важнейшей новостью, касавшейся последователей Господа.

– Он еще не успел показаться народу на балконе, – продолжал говорить де Молина, – но толпа уже собирается. Я пришел сообщить вам об этом заранее. И мне было приятно встретиться с вами, поэтому я позволил себе обойтись без посредников и посланцев.

– Я… я… буду счастлив встретиться с ним. И… кто же избранник?

– Какой же я дурак! – Де Молина ударил себя ладонью по лбу. – Как вы могли это знать? Избран его высокопреосвященство, достопочтеннейший патриарх Венеции Джузеппе Сарто; он взял себе имя Пий Десятый в честь своего великого предшественника Пия Девятого, нашего последнего короля. Прошу вас, идемте со мной, доктор: новый папа ждет вас, и, не знаю, по какой тайной причине, он уже проявил ко мне особое благоволение. Я вижу, что вы озадачены, доктор. Возможно, вы не ожидали его избрания? Не говорите мне, – де Молина подмигнул, – что у вас был свой кандидат.

Вместе с де Молиной, державшим его под правую руку, Фрейд прошел по длинному коридору до главной лестницы. В одной из выходивших на нее комнат – в маленькой гостиной, куда имели доступ только высокопоставленные сановники папского двора – шел пролог пьесы, которую можно было назвать трагедией или комедией жизни. Той пьесы, которая привела его в Рим. Ему почти казалось, что он слышит крики первой жертвы и ее убийцы; он старался услышать главное – голос того, кто послал убийцу, чтобы попробовать его узнать.

Каким бы ни был этот голос – низким или высоким, басом или тенором, он проник и в уши несчастной Крочифисы и убедил ее отдать его обладателю частицу ее юности (какую частицу, Фрейд не знал). О ее невинности Фрейд не стал бы держать пари. Чей это был голос? Рамполлы, которому он помешал стать папой? А может быть, Орельи, хмурого и холодного как лед камерлинга, который однажды уже был кандидатом на престол? Или самого неспокойного де Молины, который был чересчур вежлив, когда говорил ему о чудесном будущем пути Пия Десятого. А возможно, ни одного из трех, если странный ум Льва был полон не Святым Духом, а в первую очередь духом вина «Мариани» с перуанской кокой. Эту гипотезу не стал бы недооценивать Шерлок Холмс.

– Ах, доктор, если бы я только мог говорить с вами, я бы вам рассказал, что произошло. Но вы знаете: я не могу, это был бы ужасный грех. Я не мог бы сделать этого даже, если бы лежал на той вашей кушетке, несмотря на врачебную тайну, которая гарантирует ваше молчание; не мог бы, даже если бы загипнотизировали меня. А может быть, смог бы? Что вы об этом думаете?

– Если существует способ сказать мне что-либо, чтобы открыть мне эти тайны и не понести наказание от Бога, я бы охотно применил этот метод, и я к вашим услугам.

Де Молина высвободил свою ладонь из-под руки ученого, потом остановился, поглядел на него, качая головой, и звонко рассмеялся.

– Если бы вы были католиком и вас просвещала благодать, я бы посоветовал вам поступить в Общество Иисуса. Только истинный иезуит мог бы сравниться с вами в остроумии. Но мы уже пришли, а потому продолжим наш разговор позже. Мне любопытно и забавно общаться с вами, доктор.

Зигмунд Фрейд не успел ответить на эти слова: дверь открылась, и он увидел большую комнату, где слуги в ливреях и благородные особы в пурпуре суетились вокруг человека, уже одетого в белое. Насколько предыдущий папа был худым и маленьким, настолько же новый оказался румяным и дородным.

Фрейду он не понравился с первого взгляда, и ученый решил, что причина в ощущении, будто Пий незаконно занял чужое место, будто этот папа ненастоящий. В семье тот, кто чувствует себя жертвой остальных, иногда может дать себе волю в истерии, но он, доктор Фрейд, не станет ее жертвой. В конце концов, не его дело, кто занял место Льва. Среди множества людей, которые кудахтали вокруг нового понтифика, один молчал и поправлял на плечах нового папы церемониальный плащ-плувиал, белый и длинный.

– Это Аннибале Гамарелли, – шепнул ученому на ухо де Молина. – Уже больше ста лет его ателье одевает пап.

– Как же он узнал размеры одежды, если папа только что избран? – спросил в ответ Фрейд.

– Вы слишком недоверчивы, доктор, – сказал де Молина и погрозил ему пальцем. – Портной подготавливает три одежды разного размера и приносит их все. Поэтому достаточно небольшой подгонки, и дело сделано. Но идемте: Гамарелли как будто нет здесь. Он истинно верующий человек и не выдаст ничего, о чем надо молчать.

Де Молина опустился на колени перед папой, понтифик положил ладонь на его шапочку, молодой прелат поцеловал папе руку и встал, указывая на Зигмунда Фрейда, прямого как статуя и неподвижного, если не считать нервного вздрагивания губ, искавших призрак сигары. Движением ладони папа велел ему подойти ближе, и статуе пришлось сойти с пьедестала.

– Подходите, сын мой, не бойтесь, – произнес голос человека в белом. – Его высокопреосвященство уже отозвался мне о вас очень хвалебно.

Зигмунд Фрейд не пошел дальше почтительного поклона, в том числе и оттого, что совет папы не бояться подойти к нему не понравился ученому. Чего он может испугаться? Того, что его обратят в католическую веру? А папа тем временем уже повернулся к портному и сказал тому, что пояс немного давит ему талию. Фрейд начал отступать назад по диагонали, как шахматный конь, но тут понтифик повернул к нему голову, любезно улыбнулся и спросил:

– А что вы делаете здесь, в Риме? Вы, конечно, приехали не для того, чтобы утешить нас, несчастных, которым пришлось взять на себя такой тяжелый груз.

– Я турист, ваше святейшество, приехал как турист, – ответил Фрейд, немного помедлив от неуверенности и изобразив на лице что-то, что ему хотелось выдать за удовлетворение.

Снова поклон – и он смог отступить назад и затеряться среди красных и черных ряс. Однако у двери его остановил де Молина-и-Ортега, сбросивший маску вежливости.

– Я приду повидать вас завтра, доктор Фрейд. А пока советую вам собирать вещи, разумеется, без спешки. Мне позволено выплатить вам дополнительное вознаграждение за ваши услуги. Надеюсь, это вас не обидит.

Итак, еще двадцать четыре часа, самое большее тридцать шесть часов, и прощай, Рим. Все случилось так, как он предвидел, никаких сюрпризов, но Фрейд был обижен тем, как де Молина сообщил ему об этом.

Такая же реакция была у одной его пациентки, жены известного венского адвоката, которую он лечил в прошлом году. Случай был самый обыкновенный – обманутые надежды в области секса, которые, по ее словам, привели к тому, что она часто занималась мастурбацией. По ее же словам, он делала это слишком часто и боялась, что с ней случится припадок, который доведет ее до сумасшествия. Он почти сразу понял, что все это – длинный ряд лживых выдумок, и сказал ей это. Женщина обиделась, выписала ему чек на сумму вдвое больше, чем положенный гонорар, швырнула чек на стол, ушла из кабинета и больше не появлялась. Но о де Молине и двух остальных он ничего не выяснил. Или, может быть, выяснил?

Глава 35

В трагедиях Шекспира немного позже середины третьего акта начинается расплата. Это апофеоз выяснения отношений, открытия тайн и разъяснений, которые предшествуют финалу. Зигмунду Фрейду казалось, что он, не перескакивая через эпизоды, оказался в эпилоге, но на поставленные вопросы нет никакого ответа. Жизнь отличается от трагедий, хотя трагедии – часть жизни. Похоже, все закончилось как в той необычной симфонии Гайдна, в которой музыканты один за другим перестают играть, уходят со сцены, и наступает тишина.

Фрейд провел вечер в кафе Греко, где позволил себе выпить две рюмки абсента, и пошел спать, с горечью осознавая, что был орудием в невидимой, вернее, менявшей свой облик руке, которая им управляла. В руке другого, гигантского доктора Фрейда, который путем обманов и трюков заставлял его говорить и действовать, манипулировал им и, возможно, даже воздействовал на него, чтобы достичь своих целей. Этот загадочный и непонятный психоаналитик-кукловод принимал в его уме облик то Льва Тринадцатого, то Орельи, то де Молины, а иногда даже обличье Августа, молчаливого шофера, который под конец оказался кем-то вроде тайного агента. Но чей Август агент, неизвестно. Возможно – загадочной организации Sodalitium, о которой говорил. Если, конечно, она действительно существует. В общем, кому Фрейд на самом деле служил в эти недели и каким был результат его присутствия здесь – видимо, тайна, достойная тех, которые лежат в основе католического вероучения.

С уверенностью он мог сказать лишь одно: благодаря ему, но под влиянием верности молодого Ронкалли Льву Тринадцатому Рамполла не был избран папой. Если бы только Фрейд верил в существование призраков! Тогда он хотя бы имел надежду вызвать дух Льва и спросить у него, чем в конце концов стало поражение Рамполлы на выборах – добром или злом. Он выпустил изо рта облачко дыма (от сигары «Рейна Кубана», последней перед тем, как задремать), и ему показалось, что оно стало похоже на профиль покойного Льва в белой одежде, круглой папской шапочке и одной длинной худой рукой, которая была протянута к окну. Как будто умерший хотел напомнить ему, что похожее окно на верхнем этаже стало местом гибели двух молодых людей, которых вытолкнул из него или подтолкнул к прыжку человек с черной душой. Теперь этот человек в любом случае не стал папой.

Зигмунду иногда даже во сне не удавалось перестать быть доктором Фрейдом. Поэтому, почувствовав на своих губах тепло губ Марии, он, продолжая спать, подумал, что это обычный сон об осуществлении неудовлетворенного желания. Это было приятно, пока ее рот не стал прижиматься к его рту так крепко, что он стал задыхаться. Несмотря на свои попытки, он не мог даже соединить свой язык с языком женщины. Потом он услышал, как чей-то голос, низкий и совершенно не женский, шепчет его имя, и проснулся.

Перед ним стоял Пьер Жирар, который липкой от пота ладонью закрывал ему рот, а другой делал знак молчать.

– Извините, доктор, я должен с вами поговорить.

Фрейд гневно, хотя и с некоторым облегчением, сбросил с лица руку Жирара.

– Вы с ума сошли! Уходите, пока я не позвал на помощь!

– Приношу вам глубочайшее извинение. Вы правы, но, пожалуйста, сначала выслушайте меня. Потом я уйду.

Гвардеец отступил на шаг, а Фрейд в это время пытался успокоиться – откинулся спиной на подушку, взял с тумбочки и зажег остаток «Рейны Кубаны».

– Я знаю, что вы завтра уезжаете.

– Я не думаю, что это будет именно завтра, но очевидно, что я должен уехать как можно скорее; и у меня огромное желание это сделать. Но это мое дело, Жирар; хотя бы это касается только меня. То, о чем меня просили вы, папа, Ронкалли и еще кто-то – не знаю, рогатый или распятый, – я сделал.

– Я это знаю и как раз поэтому здесь, – сказал гвардеец, кусая губы. – Я пришел в знак благодарности. Произошла случайность, но этого пожелал Бог: одна женщина пришла ко мне и спрашивала о вас.

Фрейд не знал в Риме ни одной женщины, кроме той из казино «Маргарита», которая подарила ему, вернее, продала ему за его деньги, несколько минут сладострастия, – и, конечно, Марии. Чертов Юнг! Если у Жирара была она, возможно, придется признать, что он прав насчет предупреждающих снов. Он посмотрел на часы – уже прошло два часа. Это не могла быть она.

– Я оставляю вас вдвоем, – сказал в заключение Жирар, – а сам буду сторожить в коридоре, чтобы никто вам не помешал. Синьора испугана и к тому же боится, что ее узнают.

И прежде чем Фрейд успел произнести имя, Мария вышла из темного угла комнаты. Сердце ученого подпрыгнуло в груди, словно он увидел призрак. Поверх простой и легкой одежды, которая позволяла лишь угадать ее пышные формы, она надела белую накидку, закрывавшую волосы и часть лица. Дверь затворилась, и она открыла лицо.

– Мария! – Фрейд положил сигару в пепельницу и потушил, не переставая смотреть на женщину. – Что ты делаешь здесь в такое время?

Ему показалось, что она нахмурила лоб, и он обозвал себя дураком. Женщина, которая пришла к мужчине среди ночи, уж точно ждала от него не этих слов.

– Я хочу сказать, что это прекраснейший сюрприз. Я ходил в монастырь возле Понте-Ротто, искал там тебя, но мне сказали, что ты уехала вместе с Ронкалли и твоей дочерью.

Я боялся, что больше не увижу тебя и что с вами что-то случилось.

Мария подошла к нему и прижала палец к его губам.

– С нами все в порядке, – сказала она. – Но я хотела увидеться с тобой в последний раз перед твоим отъездом.

Вот он, ее голос, который всегда его ласкал, мягкий, но решительный, как она сама. Может быть, сегодня вечером, в момент прощания, в этом голосе появилась нота грусти. Мария подошла к нему и села на кровать, качая головой. А потом положила ему голову на грудь резким движением, словно упала. Он обнял Марию и на мгновение закрыл глаза, наслаждаясь запахом вербены, который шел от ее кожи.

– Мария… я…

– Нет, не говори сейчас, не говори мне ничего. Дай мне мечтать.

Молча, в полумраке, едва освещенном слабыми лучами света, проникавшего через закрытые ставни, он увидел, как она сняла накидку и ботинки. Потом она повернулась, приглашая его расстегнуть ей пуговицы на блузке. Блузку он узнал: это была та самая, которую Мария считала подарком себе от него, но которая на самом деле предназначалась жене.

Это было целую вечность назад, когда Мария почти не смотрела на него; а сейчас она отдается ему. Юбку она сняла сама, и Фрейд увидел ее в чулках и лифе. Мария, с узкой талией, показалась ему ониксовой вазой, над краем которой поднимается букет лилий. Этот образ словно кричал о желании. Губы раскрылись, и начались поцелуи. Они сразу же стали яростными, ладони начали искать тело. Фрейд сбросил с себя пижаму, почти боясь, что это движение прервет порыв страсти, и лег на женщину голый, а она обхватила его ногами. Его пронзило желание обладать ею. Оно было так сильно, что могло окончиться неудачей, и женщина рукой помогла ему войти в нее. Это легкое решительное прикосновение и жар, начавшийся потом, не давали ему ни о чем думать до тех пор, пока он не взорвался внутри ее, издавая стон за стоном.

Чуть позже он начал вставать. Он обычно делал так после занятий любовью с Минной, которая плохо терпела тяжесть его тела; к тому же он собирался зажечь себе сигару. Но Мария обняла его и почти заставила лежать в прежней позе, а потом стала поглаживать по спине. Эти ласки и чувство такого покоя, какого не мог ему дать и самый нежный табак, убаюкивали его, и ни одна мысль им не мешала. Фрейд погрузился в этот покой и уснул.

Пробуждение от сна было настолько же резким и быстрым, насколько приятным и томным было засыпание. Ладонь Марии, которая взяла его за плечо, не имела ничего общего с той нежной ладонью, которая ласкала его несколько часов назад. А в стороне от них чья-то чужая рука открыла ставни и позволила свету ворваться в комнату. Она принадлежала темной фигуре, которая после этого приблизилась к кровати.

– Доктор Фрейд, я удивляюсь вам!

Ученый сначала узнал этот голос и лишь в следующий момент рассмотрел его обладателя.

– Согласно Григорианскому уложению о наказаниях, – произнес нараспев Хоакин де Молина-и-Ортега, словно читая молитву во славу Бога или кого-то из святых, – блуд в святом месте является тягчайшим преступлением, а Ватикан, несомненно, место святое.

Он сел на стул, который сам же поставил рядом с постелью.

– Возможно, вы этого не знали, но вам должно быть известно правило «незнание закона не освобождает от ответственности». Как ученый, вы тем более должны знать его.

Фрейд бросил взгляд на Марию. Та смотрела в одну точку, куда-то далеко, и ее лицо ничего не выражало.

– Разумеется, знаю, – ответил он, – и беру всю ответственность за случившееся на себя. Синьора, которая находится со мной, полностью невиновна.

– Ох, – у де Молины вырвался легкий смешок, – не верьте в это, доктор, не верьте. Безгрешна только Мария, то есть Дева Мария, а не наша служанка, присутствующая здесь. Я, наоборот, считаю, что этой женщине есть в чем исповедаться.

Мария, прикрывая тело руками, встала с кровати, собрала свои одежду и ботинки и отошла в сторону от мужчин.

– Вы видите ее, доктор? Я недостаточно знаю женщин, но, несмотря на всю вашу ученость, я, возможно, лучше вас понимаю движения, которые происходят в женском сознании, женские расчеты и прежде всего… инстинкт, – добавил он, словно вдохновленный мистической силой.

Фрейд в недоумении слушал его и одновременно краем глаза старался разглядеть движения Марии. А кардинал продолжал говорить:

– Я имею в виду тот материнский инстинкт, который иногда заставляет женщин совершать самые постыдные дела, чтобы защитить своих детенышей. – Он повернул голову к Марии и спросил: – Разве я не прав?

– Я вас не понимаю, – вмешался Фрейд. – Повторяю вам: виноват только я.

– Конечно, не понимаете, доктор. Вы как тот философ, который смотрел на звезды и поэтому постоянно спотыкался о камни. Вы ничего не поняли и продолжаете ничего не понимать.

– Раз так, я буду рад послушать вас. А если вы позволите одеться, мне будет удобнее слушать.

– Нет, я вам этого не разрешаю, – сухо ответил де Молина. – Вы не можете ничего позволить себе, по крайней мере до тех пор, пока я вам не скажу. Когда-то за ваше преступление суд римского правительства мог даже приговорить виновного к отсечению головы.

Фрейду невыносимо захотелось курить. Он стал быстро шарить пальцами в шкатулке и нащупал какую-то сигару. По тому, что она была тоньше остальных, он узнал одну из своих «Лилипутано». Паузу, необходимую, чтобы ее зажечь, и временное молчание де Молины он использовал, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию, которая принимала опасный для него оборот. И опасного в ней было даже больше, чем неприятного и непонятного.

В одном он должен был отдать справедливость де Молине: все случившееся было таким нелепым, что казалось сном. Столь же нелепо было и то, что Мария молча оделась, словно происходящее ее не касалось. Потом одна из его мыслей, которая вначале была незначительной и неясной, стала прокладывать себе путь и беспрепятственно кататься внутри мозга. С каждым мгновением она становилась все больше и громче и наконец стала оглушительно грохотать в его уме, как лавина в горах. Потом этот грохот сменился треском, лавина разлетелась на осколки, они помчались дальше с безумной скоростью, сложились в новые холмы, и стало видно то, что до сих пор было неизвестно. Это узнавание, конечно, отразилось на лице Фрейда, потому что де Молина понимающе улыбнулся ему.

– Вот теперь до вас все дошло, доктор. Изложите мне ваши гипотезы.

– Мария… была в сговоре с вами. И Жирар, который был должен сторожить снаружи, тоже в этом сговоре. Значит, вы знали и…

– И про ваше тайное укрытие за фреской Микеланджело? Разумеется, знал. Как вы думаете, разве можно стать главой дипломатии самого древнего и самого сложного по устройству государства в мире, если не имеешь глаза и уши повсюду? Перед вами новый Государственный секретарь! Его святейшество только что назначил меня на эту должность. Рамполла замечтался: хотел стать папой, а теперь потеряет даже свое место. Я, де Молина-и-Ортега, победил! Я слишком молод, чтобы стать папой, но возраст не помешает мне стать могущественнее, чем тот мелкий буржуа, который занял место Льва. Вы не знаете, что Рамполла, договорившись с Орельей, хотел услать меня за море, чтобы убрать с дороги. Ему лишь было неприятно мое присутствие здесь: он считал, что я слишком честолюбив. А Орелья знал, и знал все, но не мог заговорить.

У Фрейда изо рта вышел дым, как из испарителя.

– Орелья был моим исповедником, – пояснил де Молина и подмигнул ученому. – Вы помните, что спрашивали меня об этом во время одной из наших приятных встреч?

Фрейд смотрел на Марию. Она стояла в стороне и была, как никогда, далека от него. Потом он перевел взгляд на де Молину, увидел его довольное лицо, опустил глаза и вздохнул.

– Значит, это были вы. Папа был прав.

– Папы ошибаются, как все люди. Ватиканский собор постановил, что папа не ошибается лишь в вопросах религии и морали. А этот случай, если вы позволите мне применить испанское выражение, ni lo uno ni lo otro – ни то ни другое.

– Вы убили ту молодую пару, и вы же развратили Крочифису.

– Нет, их я не убивал. Они выбросились из окна, это совсем другое дело. А Крочифиса – восхитительная девочка, которая пробьет себе дорогу в жизни. Ее мать это поняла, и также осознала, что без моей защиты потеряет все – работу, честь, винную лавку, а тогда им обеим, чтобы выжить, придется продавать свое тело за несколько монет. Я ведь сказал вам: мать знает, как защитить своих детей, и знает, что иногда благо бывает скрыто в самом неожиданном месте. Да не смотрите же на меня так, доктор Фрейд! Моя рука – рука не дьявола, а человека, у которого есть свои пороки и страсти, достоинства и недостатки, как у всех. Я никогда не хотел носить рясу, но, когда меня к этому принудили, я хорошо подумал над тем, как ее выгодно использовать.

– И Ронкалли… все в этом замешаны… – пробормотал Фрейд.

– Нет, тут я должен вас опровергнуть. Этот несчастный мальчик, действительно преданный одряхлевшему Льву, пытался, если так можно сказать, избавить моих подопечных девушек от всех опасностей. Он осмелился мне возражать и даже заставил меня поклясться, что я позабочусь о них после того, как их разоблачу. Как видите, я выполнил свое обещание. Ронкалли, как велит ему долг семинариста, подчинился и вернулся в училище Святого Аполлинария заканчивать учебу. Его способности так же велики, как его вера, и когда-нибудь, – де Молина улыбнулся, – он сможет стать святым, если не наделает глупостей.

Фрейд, не обращая внимания на недавний запрет, встал с кровати и оделся в то же, что было на нем накануне вечером. Умыться и стереть тот слой грязи, который он ощущал на спине, можно будет позже. Ему было плохо от аромата вербены, которым еще пахло его тело – от запаха тела Марии. Де Молина тоже встал со стула, и теперь они стояли один напротив другого.

– Зачем? – спросил Фрейд. – Зачем вам все это? Вы могли дать мне уехать, ничего не сказав и не принуждая Марию делать… то, что она сделала.

Кардинал подошел к окну и посмотрел на сосны, которые словно защищали своей тенью лежавшие под ними ватиканские сады, и на далекие крыши Рима. А потом он произнес:

– Могущество нуждается в том, чтобы его проявляли. Иначе пропадает удовольствие от обладания им. И в то же время, чем больше оно известно, тем больше оно питается страхом или лестью, которые порождает. Это необычный замкнутый круг.

– А если я вас разоблачу?

– Я признаю, что вы знаменитый человек, но вы не значительный человек, – невозмутимо ответил де Молина. – Все знают историю Гаэтано Бреши, который два года назад убил короля Умберто, но никто никогда не считал Бреши значительным человеком. И потом, представьте себе, какой это будет скандал. Врач из Вены разоблачает Государственного секретаря Ватикана; и этот медик вместе с императором Австрии помешал избранию папы. А предыдущий папа поручил ему провести расследование по поводу несчастных кардиналов, словно они психически ненормальные или преступники. Безумие, полнейшее безумие! Вас в самом легком для вас случае посчитают сумасшедшим, а если нет, вы будете отбывать в тюрьме наказание за клевету – здесь или в Вене. Ваш поезд отходит в восемнадцать часов, доктор, и вас отвезет к нему наш искусный возница Август, который своим вошедшим в поговорку молчанием напоминает одну из трех обезьянок. Вы, как масон, хорошо знаете про них. Их имена Мидзару, Кикадзару и Ивадзару, и они не видят зла, не слышат зла, не говорят о зле. Кстати, вы знаете, что Рамполла тоже масон? Если бы не вмешались вы с исключительным правом, подумайте, какой был бы скандал, когда это стало бы известно! А это стало бы известно – вы меня понимаете. Ему пришлось бы отречься, и он ни в коем случае не умер бы папой.

– Вы ошибаетесь, де Молина. Для нас три обезьянки, наоборот, означают хорошо слышать голос Свободы, хорошо видеть истинное Равенство и хорошо говорить перед другими, это символ Братства. Поверьте мне, вы никогда не были бы приняты в масоны.

Де Молина пожал плечами и направился к двери. По пути он слегка поклонился Марии, приглашая ее идти впереди него. За секунду перед тем, как она вышла, ее взгляд встретился с глазами Зигмунда Фрейда. Они казались твердыми как лед. И ему в глубине души было неприятно думать, что блеск, который он увидел в ее глазах, был отражением света в слезах.

Глава 36

Автомобиль «даррак», нагруженный багажом, двигался медленно. В эти послеполуденные часы движение на улицах было оживленным, к тому же его замедляли открытые кареты внушительных размеров, в которых семьи в полном составе наслаждались первой прохладой. Август сосредоточил внимание главным образом на тех каретах, у которых почти незаметный маленький корпус подвешен между гигантскими колесами и выглядит среди их спиц в точности как паук на паутине. Не зря такая карета по-английски называется «паук».

Машину трясло, но Зигмунд Фрейд, приспосабливаясь к ее толчкам, вынул из бумажника денежный перевод и снова прочитал цифру. Шестьдесят восемь тысяч девятьсот шестьдесят четыре кроны! Больше, чем его нынешний доход за год работы по профессии! Его вознаградили щедро – может быть, чтобы сильнее оскорбить. Но pecunia non olet – деньги не пахнут, как сказал император Веспасиан своему сыну Титу, упрекнувшему его за то, что он ввел налог на пользование общественными уборными.

«Если это цена моего поражения, мне есть чем утешить себя». Правда, эти деньги достались ему дорогой ценой: вначале он чувствовал себя подражателем Шерлока Холмса, но результаты оказались не достойны даже доктора Ватсона. В сущности, на Ватсона он и похож: они оба врачи, оба обладают научной проницательностью и оба оказываются слабее других, более хитрых или более умных. А еще (и это не самое слабое сходство): обоих привлекают, и в немалой степени, женские прелести.

– Август, вы думаете, что я идиот? – вдруг спросил он.

Шофер немного уменьшил скорость машины, резко повернул руль, чтобы не задеть двух карабинеров, которые выехали на конях из боковой улочки, и поднял правую руку.

– Я никогда так не думал, – ответил он. – Я считаю только, что вы немного наивны. Возможно, вы думали, что можете применить в Риме к нам, итальянцам, те же методы, которые используете для своих пациентов-немцев…

– Австрийцев.

– Это одна и та же раса. Мы – смесь народов, а здесь, в Риме, мы к тому же и больше двух тысяч лет упражняемся в искусстве власти. Дети еще в пеленках впитывают это искусство, а потом растут в его тени как жертвы или палачи. И учатся жить или умирать, что примерно одно и то же. Вы хотели сказать мне еще что-нибудь, доктор? Может быть, вы нашли Ронкалли, Марию и ее дочь?

– Нет, никого из троих, – лаконично ответил Фрейд. – И в любом случае это уже не важно.

Это была правда, и в отношении Марии тоже. Сегодня ночью к нему приходила не она, а женщина, каких много, со своими слабостями, многими пороками и немногими достоинствами. Та, кого он знал, была другой. И ту он любил всего одно мгновение, но мог бы без конца воскрешать это мгновение в своей памяти.

Яркий луч света ударил ему в глаза. Этот луч шел от золотого креста с пятилучевой звездой, который торжественно возвышался над обелиском перед Центральным вокзалом. Автомобиль медленно подъехал к перрону – к тому месту, где носильщики в широких белых рубахах ждали хорошо одетых пассажиров. Остановив машину, Август повернулся к своему пассажиру, который, казалось, совершенно не был намерен выходить.

– Вам бы лучше выйти доктор. Если вы опоздаете на поезд, можете застрять в Риме еще на день.

Фрейд посмотрел по сторонам и кивнул. Может быть, он как раз и хотел задержаться в Риме.

– Вы католик, Август?

– Слава богу, я атеист, – ответил шофер и улыбнулся. – Но на людях я исповедую веру.

– Это двойное предательство, – заметил Фрейд. – Кажется, этот вид спорта очень широко распространен в Риме.

– Вы не угостите меня сигарой?

Фрейд кончиками пальцев достал темную сигару «Боливар», потом передумал и заменил ее на золотистую сигару «Дон Педро», которая была ароматнее и стоила намного дороже. Увидев, как Август всасывает в себя ее дым, ученый сморщил нос: дым должен ласкать нёбо, но его не глотают.

– Хорошая сигара, вкус у нее как у женщины: сначала сладкий, а в горле становится терпким.

Сказав это, Август помолчал, словно взвешивая свои слова, а потом продолжил:

– Видите ли, доктор, я не такой образованный человек, как вы, но я учился латыни у иезуитов и узнал от них, что в этом языке «предать» – всего лишь одно из значений слова «передать». И только. Получается, что каждый раз, когда человек дает кому-то что-то, он совершает «предательство». Слово «предательство» могло бы означать «передача» или даже «дар» и иметь хороший смысл. Но у нас действует правило держать все свои чувства и мысли внутри себя, поэтому слово «предать» приобрело отрицательное значение.

– Если так, то я, давая вам сигару, как бы предал себя. Больше я этого никогда не сделаю.

Август улыбнулся и помог одному из носильщиков переложить багаж ученого на тележку. При себе Зигмунд Фрейд оставил только увлажнитель для сигар, от которого при этой жаре пахло кедром.

– Что же вы будете делать теперь?

– Сейчас вернусь в Ватикан, а что потом… кто это знает? – Август от души рассмеялся. – Никто не знает будущего, особенно в Риме. Я не монах и потому свободен служить тому, кого посчитаю самым достойным. Лев был таким, и он хорошо сделал, когда выбрал вас.

– А я сделал неверный выбор.

– Нет, вы поступили правильно в правильный момент, как умеет делать каждый хороший еврей. Это потом наверху поменяли правила игры.

– Прощайте и спасибо, Август – шофер, тайный агент и даже философ, – сказал Фрейд и протянул ему руку.

– Я предпочитаю «до свидания». «Прощай» говорят врагам и женщинам, которых любил.

На этот раз Зигмунд Фрейд не пожалел денег и заплатил за целое купе, в котором разместил весь свой багаж. Только полиграф ехал отдельно. Если аппарат не потеряется, Фрейд встретится с ним в Вене.

В восемнадцать часов две минуты поезд отправился в путь. В блаженном одиночестве Фрейд любовался в окошко покрытыми пышной растительностью и согретыми солнцем сельскими окрестностями Рима и думал о том, что в Вене уже почти наступила осень.

Он представил себе праздник, который устроит в честь его возвращения терпеливая Марта, особенно когда увидит чек на крупную сумму, но надеялся, что радость и восторг все же не дойдут у нее до желания половой близости с мужем. Теперь ему показалось бы, что он занимается любовью с сестрой. А кровосмешение не входило в число его навязчивых идей, Фрейд лечил его как суррогат, как отклонение от действительно желанного объекта, которым могли быть отец или мать.

Свояченица Минна будет незаметно бросать на него вопросительные взгляды, пытаясь узнать, был ли он так целомудрен в Риме, как утверждает. Правда причинила бы ей боль, но они поклялись друг другу в честности и верности, хотя для женщины верность скорее этическое обязательство, чем моральное. И к тому же, если Август прав, Фрейд ее не предал даже с неизвестной синьориной из казино.

Мысль о женщинах неизбежно привела его к Марии, хотя его решимость стереть ее из своего сознания была тверда как железо. Но как он ни старался думать о Марии плохо, ему не удавалось ни обвинить ее, ни простить. Он был бы должен понять то выражение легкой грусти на ее лице, которое заметил, когда они еще занимались любовью. Принять огорчение от того, что Мария его обманывала, за грусть о прошлом, которую она станет чувствовать позже, после их прощания, было грубой ошибкой. Будь он более чутким и внимательным, они оба, может быть, не дали бы торжествовать этому змею де Молине.

Он закурил нежную сигару «Фонсека» – решил попробовать марку, которой пренебрегал ради других, более терпких или более дорогих. Потом развернул «Оссерваторе Романо». На второй странице была фотография двух американских боксеров, один был чернокожим. Автор статьи писал о них, что такой спорт оскорбляет Бога, и даже с горечью утверждал, что бой был договорной и проигравший спортсмен, который, однако, считался фаворитом, получил за поражение больше, чем заработал за всю свою карьеру. «Почти как я», – подумал Фрейд.

Тихий стук в дверь прервал чтение. Фрейд вынул билет и громко сказал:

– Войдите.

Если этот улыбающийся деловитый человек служил контролером на итальянских железных дорогах, то, несомненно, имел награду за отличную службу. Ученый еще сильнее поверил в это, когда вошедший заговорил на его родном языке. Контролер даже владеет иностранными языками! Он лишь тогда стал догадываться, что ошибся, когда образованный незнакомец произнес его фамилию:

– Вы, как я полагаю, доктор Фрейд.

Изысканные манеры, умиротворяющий тембр голоса и элегантная одежда. «Этот человек может оказаться джентльменом-грабителем и после первых принятых в обществе фраз очень вежливо приставить мне пистолет к горлу». Фрейд похолодел при мысли, что может лишиться чека, и слабо улыбнулся, не подтверждая, но и не отрицая, что он – это он.

– Разрешите мне представиться. – Незнакомец щелкнул каблуками и назвал свое имя: – Граф Николаус Сечен фон Темерин, в прошлом посол его императорского величества Франца-Иосифа, императора Австрии и короля Венгрии. А с завтрашнего дня я атташе Генерального штаба нашего монарха. Могу ли я сесть?

Фрейд начал вставать, но граф сел, не дожидаясь его разрешения. Поэтому ученый посчитал, что не обязан продолжать выполнение церемонии, которую к тому же не знал.

– Мы с вами никогда не встречались лично, – продолжал граф, – но можем сказать, что сотрудничали. Разве не так?

Граф кашлянул несколько раз, потом встал, и Фрейд был готов последовать его примеру. Но граф, убедившись, что дверь купе плотно закрыта, сел на край дивана. Его лицо оказалось очень близко к лицу Фрейда – слишком близко, как посчитал доктор. Кроме того, это мешало Фрейду при курении шевелить руками как положено: он рисковал воткнуть соседу в глаз горящий конец сигары.

– Я восхищаюсь вашим молчанием, доктор Фрейд, и я не единственный, кто высоко ценит ваши способности. Однако я имею честь сообщить вам, что наш премьер-министр, Эрнест фон Кёрбер, с удовольствием встретился бы с вами, чтобы передать вам похвалу его императорского величества за то, что вы точно и скрытно исполнили тяжелое и трудное поручение. Эти два качества – точность и скрытность – были бы весьма рады использовать наши секретные службы, разумеется соблюдая должную скромность в отношении вашей профессиональной деятельности. – Граф Сечен отдышался, потом осторожно огляделся и, понизив голос, сказал: – Видите ли, при дворе ходят слухи, что принцесса София, жена эрцгерцога Фердинанда, наследника престола, страдает истерией, причем, если мне позволено это сказать, на сексуальной почве. Двое детей за два года брака – это, кажется, слишком. Император боится, что такая наклонность может каким-то образом навредить уму ее супруга. Поэтому вам бы следовало выяснить, действительно это естественное предрасположение или она притворяется, интригуя ради какой-то непонятной цели. Мы можем рассчитывать, что вы проведете это расследование во имя родины?

Фрейд дал графу Сечену слово провести это расследование, но с условием, которое прошептал ему на ухо: чтобы, если Хоакин де Молина-и-Ортега когда-нибудь будет близок к избранию папой, император наложил свое вето на его кандидатуру. Граф улыбнулся, и Фрейд улыбнулся тоже: в сущности, шутя можно сказать все, даже правду.

Оставшись один, Зигмунд Фрейд вынул из сумки черную записную книжку. Толчки поезда мешали ему писать плавно, но он должен был зафиксировать эти мысли на бумаге. Может быть, однажды, когда мир совсем сойдет с ума и жажда власти приведет к войне гигантского размера, они окажутся пророческими. Он всегда считал, что эротический импульс – основа сознания и поведения людей, но, возможно, существует еще более сильный импульс – инстинкт самоуничтожения. Фрейд закончил эту фразу вопросительным знаком, потом добавил к этому знаку другой, перевернутый, чтобы составить из них сердце. Значит, смерть и любовь, Эрос и Танатос всегда вместе. Когда-нибудь он напишет об этом книгу.

Действующие лица

(в порядке их появления)

Зигмунд Фрейд (1856–1939)

Еврей, атеист, масон и отец психоанализа. Он считал секс движущей силой мира и был одержим сигарами, но все же боялся их фаллической формы. Всю жизнь он выкуривал больше двадцати сигар в день, даже после того, как из-за них у него возникла опухоль во рту. Он любил Италию и древний Рим. В 1938 году Фрейд сумел уехать в Лондон и спастись от репрессий против евреев (вероятно, Муссолини заступился за него перед Гитлером). Когда болезнь, пожиравшая его в течение шестнадцати лет, перешла в последнюю стадию, он попросил не лечить его больше и получил на это разрешение. Он не единственный в своей семье исследовал тайники человеческой психики: племянник Фрейда Эдвард Бернейс фактически был основателем современного маркетинга, поскольку изобрел многие маркетинговые приемы, влияющие на подсознание, а также придумал термин «инжиниринг согласия».

Джузеппе Анджело Ронкалли (1881–1963)

Известен всем как «добрый папа» Иоанн Двадцать Третий, правивший католической церковью с 1958 по 1963 год. В очень раннем возрасте поступил в Григорианский университет, где оставался благодаря стипендии, поскольку был образцовым студентом. Позже, во время Первой мировой войны, служил в армии санитаром. Его избрание на папский престол в 1958 году было омрачено загадочным случаем. Весь мир увидел по телевидению белый дым и поверил, что папа избран, но чуть позже появился другой дым, черный. Ходили слухи, что вначале был выбран Сири, самый враждебный коммунизму из возможных кандидатов, но Никита Хрущев, незадолго до этого избранный Председателем Совета Министров Советского Союза, пригрозил серьезными ответными мерами для находившихся в России католических священников, если избрание Сири будет утверждено. Возможно, именно по этой причине Иоанн Двадцать Третий вскоре после своего избрания сказал Сири, что по-настоящему именно тот должен быть папой. Несмотря на их расхождения во взглядах не только на религию, но также на общество и политику, он оставил Сири при себе в качестве президента престижной Конференции итальянских епископов (CEI) – постоянного собрания итальянских епископов, которое, помимо прочего, курирует взаимоотношения Церкви и государства и определяет ориентацию учения и пастырской деятельности самой Церкви.

Эрнесто Натан (1845–1921)

Необычный человек – еврей англо-итальянского происхождения, сторонник учения Мадзини (Джузеппе Мадзини – живший в 19 веке идеолог объединения Италии, революционер, радикальный демократ. – Примеч. пер.), атеист и антиклерикал, основатель Общества Данте Алигьери. Э. Натан был первым мэром Рима (в 1907–1913 годах) и в этой должности выдвинул на голосование план градостроительства, который должен был препятствовать спекуляциям при постройке жилья. Это он дал распоряжение установить статую Джордано Бруно, повернутую лицом к Ватикану, на площади Кампо-де-Фьори – на той самой площади, где Бруно был сожжен на костре по приговору инквизиции. Это Натан впервые произнес ставшие пословицей слова «для кошек больше нет требухи».

И действительно, как только его ввели в должность мэра, он исключил из бюджета Рима расходы на потроха, которыми кормили живущих в Колизее кошек, и заявил, что отныне кошки будут есть крыс. Так решалась проблема размножения грызунов, и при этом были сэкономлены деньги.

Лев Тринадцатый (1810–1903)

Мирское имя Винченцо Джоакино Рафаэле Луиджи Печчи. Он родился в старинной и знатной семье из Сиены. Прожил 93 года, из которых пробыл на папском престоле больше двадцати пяти лет. Он был самым долговечным папой в истории. Некоторые кардиналы даже пустили по этому поводу шутку: «Мы думали, что избрали святого отца, а выбрали вечного». Его послания обновили Церковь: в энциклике Aeterni Patris («Вечного Отца». – Примеч. пер.) он заявил, что между наукой и верой нет конфликта, а в энциклике Rerum Novarum («Новые веяния». – Примеч. пер.) предложил третий, средний путь между коммунизмом и капитализмом. Горячо увлекался всем, что имело отношение к новым тогда технологиям, но также сильно увлекался игрой на бирже и потерял огромные денежные суммы в биржевых операциях, которые вел как от своего имени, так и при посредстве Церкви. В старости его единственным пороком было пристрастие к вину «Марианн», в состав которого входил кокаин. Папа Лев даже позволил рекламировать эту марку с помощью изображения его лица.

Мария Монтанари

Она была уборщицей в Ватиканском дворце. В эти годы там трудилось больше двухсот женщин, которые убирались в комнатах, работали в прачечной, на кухне, в садах и выполняли все обязанности, необходимые для функционирования дворца. Среди них было больше мирянок, чем монахинь. Мария, когда ее мать умерла, продала винную лавку. Больше Мария не выходила замуж, однако имела несколько нерегулярных любовных связей.

Хоакин де Молина-и-Ортега (1865–1929)

Испанский аристократ, был самым молодым Государственным секретарем в истории католической церкви. На эту должность он был назначен в 1903 году, в возрасте неполных тридцати восьми лет. Он отличался большим умом и неистовым честолюбием, был членом многих рыцарских орденов, даже таких, которые по своим правилам противоречили один другому. Был похоронен в так называемом Ватиканском гроте, среди королей и понтификов. Уже не один десяток лет его поклонники стараются затеять процесс его причисления к лику блаженных.

Луиджи Орелья ди Санто-Стефано (1828–1913)

Из семьи пьемонтских баронов; был иногда противником, а иногда союзником Рамполлы дель Тиндаро. С 1885 по 1913 год был кардиналом-камерлингом (тем, который исполняет обязанности папы, когда престол не занят). В то время было популярно мнение, что он считал евреев виновными в ритуальных убийствах и убийстве Бога, а потому проклятыми Богом. Высокомерный и холодный по натуре, выше среднего роста, он внушал страх и повиновение. В 1903 году он не участвовал в борьбе за папский престол лишь потому, что знал, что не имеет никаких шансов быть избранным. Благодаря этому он сумел сохранить престижную должность камерлинга до самой смерти.

Мариано Рамполла дель Тиндаро (1843–1913)

В дни конклава 1903 года он был Государственным секретарем Ватикана, то есть вторым человеком после папы. Был родом из сицилийской семьи, имевшей графский и баронский титулы. Был могущественным и властным, состоял в масонах. Его почти избрали папой, но император Священной Римской империи Франц-Иосиф последний раз в истории применил свое право вето – Ius Veti, которое позволяло ему запретить избрание неугодного ему папы. Возможно, причиной было то, что Рамполла, несмотря на давление со стороны императора, не позволил похоронить по христианскому обряду его сына Рудольфа, наследника престола, поскольку официально было признано, что принц покончил жизнь самоубийством в замке Майерлинг вместе со своей любовницей, Марией Вечера. Самоубийц действительно было запрещено хоронить по-христиански. Новый папа, Пий Десятый, положил конец могуществу Рамполлы и снял его со всех престижных должностей.

Крочифиса

В 1908 году она забеременела и вышла замуж. Через год ее муж был убит в драке. Римский дворянин, намного старше ее, спас Крочифису от уличной жизни и женился на ней; у них было еще два общих ребенка. Она говорила, что ее муж из-за своей бороды был сильно похож на иностранного врача с проницательным взглядом, перед которым она всегда робела. Этого врача она знала за много лет до замужества и помнила, что он очень нравился ее матери, но мать каждый раз, когда они говорили о нем, вздыхала, а иногда начинала плакать.

Марко Эзекиа (называемый Чезаре) Ломброзо

Итальянский ученый, который считается основателем криминальной антропологии. Он считал, что потенциального преступника можно определить по некоторым анатомическим особенностям, в первую очередь по форме черепа, так как деформация его костей повреждает мозжечок. В общем, он считал, что преступниками рождаются, а не становятся. Суть его точки зрения можно выразить фразой, которую он часто повторял: «Преступник – атавистическое существо, в котором воспроизводятся свирепые инстинкты первобытного человечества и низших животных». Некоторые из его теорий недавно были оценены по-новому.

Пьер Жирар

В тридцать лет он уже был капралом ватиканской гвардии и оказался замешан в неясном случае с сексуальной подоплекой. Короткий судебный процесс не доказал его вину, однако Государственный секретарь де Молина-и-Ортега настоял на увольнении Жирара. Вернувшись в Швейцарию, Жирар написал воспоминания о действительно имевших место, но скрытых больших скандалах в Ватикане. До сих пор огласку получили лишь отрывки, посвященные нескольким из этих случаев. Книга Жирара не издана и сейчас.

Джузеппе Лаппони (1851–1906)

Был личным врачом Льва Тринадцатого. Хотя Лаппони проводил эксперименты по бальзамированию трупов только на животных, по традиции именно ему пришлось бальзамировать тело этого папы в 1903 году.

Ян Пузына (1842–1911)

Мирское имя Ян Мавриций Павел Пузына-Козельский; был епископом Краковским. Он остался бы ничем не отмечен в истории, если бы он, польский князь, не получил каким-то загадочным путем от посла Австро-Венгрии Николауса Сечена фон Темерина письмо императора Франца-Иосифа. С большим страхом и повиновением Пузына пронес это письмо на тайное заседание конклава и прочел всем собравшимся там кардиналам, хорошо зная содержание письма: запрет на избрание папой Мариано Рамполлы дель Тиндаро. Пузына против своей воли стал вооруженной рукой императора.

Фирма «Аннибале Гамарелли» (1798—)

Это самое старое ателье в Риме; оно уже больше двухсот лет одевает пап и кардиналов. Облачение для нового папы должно быть готово сразу после появления белого дыма. Поэтому заранее подготавливают несколько одежд разных размеров и затем подгоняют их по фигуре в нужный момент.

Марша (1861–1951) и Минна (1865–1941) Бернейс

Первая из этих двух сестер была женой, а вторая любовницей Зигмунда Фрейда. Трудно представить себе, чтобы первая, которая родила мужу шестерых детей, не знала о его связи со второй. Эта любовь втроем, кажется, удовлетворяла потребности их всех.

«Выбор Зигмунда» – художественное сочинение. Некоторые персонажи этого романа действительно жили, и некоторые его события, например, неприятность, случившаяся с кардиналами во время конклава 1903 года, вето, изменившее историю Церкви, и другое вето действительно произошли. Остальное – чистый вымысел автора. Может быть.

Благодарности

Этот роман никогда не появился бы на свет, если бы не было электронных книг: благодаря их существованию я смог скачать и просмотреть целое море сочинений, написанных Фрейдом и о Фрейде, и не нарушил равновесия здания, на которое давит своей тяжестью моя библиотека; если бы у меня не было агента и друга Пьерджорджо Николаццини, который был моим погонщиком, советчиком и критиком; если бы меня не принял с энтузиазмом Карло Карабба, редакционный менеджер по итальянской беллетристике в издательстве «Мондадори». Его я благодарю также за то, что он доверил меня редактору Марилене Росси, которая проявила большой профессионализм и симпатию. Вся эта последовательность обстоятельств создала «Выбор Зигмунда», в который я также внес свой скромный вклад как рассказчик. И спасибо всем моим читателям, давним и новым, которым я посвящаю эту книгу.

Content

Карло Мартильи
Выбор Зигмунда

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Действующие лица (в порядке их появления)

Благодарности