Ольга Медведкова

Три персонажа в поисках любви и бессмертия Роман

ИВОННА

1

Постучали и вошли, как всегда, не дожидаясь ответа. Она не знала, так никогда и не узнала, должна ли была отвечать. Никто ей этого не объяснил. Но поскольку входили всегда, не дожидаясь ответа, то она решила, что отвечать не обязательно, а может быть даже и не разрешается. Вошли втроем, но говорил только Главный. Двое других стояли за его спиной несколько поодаль. Так что она видела только половину головы и туловища левого и правую ногу и куаф правого. Нога была в красном, а куаф зеленым. Нога и куаф принадлежали шуту. Подумала: как у Чибиса. У нее в клетке на окне жил попугай Чибис. Точнее Чибис Второй. Красная нога переминалась с пятки на носок, и круглая пряжка с бубенчиком на высокой шутовской туфле поблескивала то так, то эдак. Солнечный зайчик егозил по стене то взад, то вперед. Заметила, но головы не повернула. Этого не разрешалось, это она знала. Это было то, что она знала наверное. Слов Главного сначала слушать не стала, а только с середины, а там уже пошло перечисление вещей, которые она могла взять с собой. О попугае не было ни слова. Значит, его брать с собой не разрешалось. Только пять парадных туалетов, из которых все пять черных. И Главный тоже был в черном. Только шут был в своем шутовском: красном и зеленом, попугайном.

Поняла, что уезжает. Отсылают. Няня рядом задышала. Ей тоже захотелось задышать, но она знала, что нельзя. Главный замолчал и поправил ленту, накрест перечеркивавшую его квадратную грудь. Она вспомнила, что он точно так же поправил ленту, когда объявил ей о ее совершеннолетии. Тогда это было после прихода врача, когда ее осматривали. Главный кашлянул. Трое повернулись на месте и вышли. Няня снова задышала, уже вслух и, подскочив к ней сбоку, стала ворошить руками юбку. Няня была толстая, короткорукая, зачем она так ворошила? Лицо у нее было мокрое, некрасивое. Няню в числе того, что можно было взять с собой, не назвали. Она значит оставалась с Чибисом. Это она догадалась.

– Ты его, главное, не забывай поить.

– Ох, голубушка моя, Ивонна.

Няня снова пристроилась сбоку ворошить руками юбку. Потом обе руки себе закинула на грудь и стала кашлять.

– Не кашляй, няня.

Ей тоже хотелось кашлять, но было нельзя.

Только няня говорила ей Ивонна. Она не знала, было ли то именем или прозвищем, данным ей няней. Никто другой так ее не звал. И вообще никак никто не звал. Ее никогда никуда не звали, а только говорили: Ваше Достоинство или Ваше Девичество. Она понимала, что это о ней, про нее, но никогда не отвечала – я. А только говорила – она. Она услышала. Она поняла. Она будет.

В некоторые дни, когда ее наряжали по полному параду, когда замок открывали и впускали других, не тех, к кому она привыкла, и кто жил с ней внутри, или когда ее выносили на помосте из собора, сидящей в кресле и привязанной к нему, и показывали крестьянам и горожанам, тогда ее называли целым длинным списком, который она никогда не дослушивала до конца. Да и начало тоже слушала едва.

– Ивонна, голубка.

В этот день ее больше не беспокоили.

На другой день с утра пришли три ее арапки. Стали раздевать. Раздевали долго, потому что утром няня одела по полному. Ей, видно, не сказали. Или сказали, но не то. Снимали медленно. Никто не спешил. Одну за другой все три прозрачных верхних накидки, воротник, доходивший до подбородка, расшнуровали корсаж, рубашку через голову. Рукава отдельно. Юбку, которую сверху. Потом снизу другую, короткую. Туфли. Чулки. Она стояла теперь без всего. Босыми ступнями на шершавых керамических плитках. Будут мыть. Но в туалетную не повели. И журчанья оттуда не слышалось. Ничто не плескалось. Не наполнялось, не брызгалось и не пахло серым мылом, сваренным из пепла, которое хотелось полизать, но не разрешалось, и которое шершаво скребло до красноты. Нет, мыть не будут. Зачем же тогда сняли кольца с пальцев? Серьга справа не поддавалась. Воздух трогал кожу. Она заметила сверху свои розовые сосцы и под ними прямо вниз – длинные белые ноги. Но смотреть туда не разрешалось. Она стала смотреть вперед. Перетаптывалась, переминалась едва заметно. Это она умела, потому что часто приходилось подолгу стоять и ждать, одетой или раздетой. Это было то, что она делала, умела делать : стоять и ждать или сидеть и ждать. И даже не ждать, а все же стоять. Или сидеть. И вот так смотреть вперед. Смотреть именно перед собой, по оси и по прямому горизонту. Или делать вид. Главное, чтобы между глазами и спиной был прямой угол. Так ее научили. И не хмурить брови, не собирать лицо вокруг губ, но и не растягивать. Не шевелить лицом совершенно. Это она умела. Еще она умела так быстро изнутри провести языком по зубам, чтобы никто не заметил. А может они замечали. Но ничего не говорили.

Одна из трех арапок подставила ей сзади спину, и она на нее оперлась. Никто не знал, можно ли это, но они иногда так делали, когда ждали, и когда никто не видел. А другая арапка стала ей закреплять волосы к затылку, чтоб не ерзали по спине. Волосы были длинные, щекотные. Что с ней сегодня будут делать? Арапки разговаривали на своем языке. Она ничего не понимала. Они смеялись между собой. Им было можно. Всем было можно дергать щеками и пыхтеть, и часто дышать, а ей нельзя. Она была другой расы, другой крови. Одна из трех вдруг к ней наклонилась и взяла в свой большой рот ее розовый сосок. Она испугалась, что сейчас откусит. Но та сверкнула черным глазом и выплюнула.

Ногам стало холодно.

Постучали, вошли. Это был доктор. Она его знала. Он был старый и толстый, как няня. Он осматривал ее тогда, когда у нее в первый раз заболел низ, и потекла кровь между ногами. Он ее тогда посадил, открыл ноги и все там трогал и смотрел. Ей было больно от его толстых пальцев. Вскоре после этого пришел Главный и объявил ей, что она взрослая. А няня сказала: Ивонна, голубка, теперь тебя в любой миг ушлют отсюда в замуж. Наверное, в туда ее теперь и отсылали.

За доктором вошли еще другие. Но те остались стоять у дверей, а только доктор и еще один приблизились. Второй держал в руках планшет и сразу в него уткнулся, и локоть его стал скакать и ерзать вверх– вниз. А руки видно не было. Доктор стал вокруг нее перемещаться по круговой. Осматривал и надиктовывал тому, кто скакал локтем за планшетом. Доктор поднимал ей руку, потом другую. Наблюдал везде и тому с локтем произносил, где у нее какие отличительные признаки и родинки. Она не двигалась. Было нельзя. Смотрела прямо перед собой, туда, где ничего и никого не было. Даже когда ее купали, нельзя было смотреть в воду на отражение. Запрещалось. Она, конечно, могла бы быстро, незаметно взглянуть, но было незачем. Водить тайно языком по зубам нравилось больше. Было еще несколько штук, которые она научилась проделывать втайне.

Доктор продиктовал, что под левой мышкой было пятно величиной с просяное, цвета корицы. И на левой же лопатке покрупнее и темное. И на щеке, на правой. Еще что-то продиктовал про капиллус венерис.

Потом они ушли. Пришла няня. Опять ее одела, охая и чмокая толстыми губами, брызжа на нее слюной и лупясь красными глазами. Потом стала себе глаза эти тереть.

– Ну на кого я похожа, старая дура.

Вот вопрос. На кого няня похожа. Лицом, конечно, на перезрелое яблоко, забытое на ветке. А походкой на ворону за окном. А она сама на кого похожа? Кроме няни и арапок, других женщин в замке не было. По крайней мере, она никогда их не видела. Она чуть было не спросила у няни, правда ли, что ее отправляют в замуж, но спохватилась. Это запрещалось. Да и к чему? Разве знать что-то заранее было зачем-нибудь нужно. Разве это что-то могло изменить.

Постучали и вошли.

Это был шут и другие, оставшиеся стоять у двери. Няня ушла. Когда приходил шут, та всегда уходила. Шут приходил каждый день, или почти. Он строил морды и гримасы почище, чем няня, звенел бубенцом и кувыркался. Она сидела в кресле с прямой спиной и смотрела, но не на него, а немного повыше. Главное было – пока он так представлялся, глядя на него – не растягивать лица и не гримасничать вслед за ним. Это было непросто. Облокачиваться также не разрешалось. Он что-то говорил, но она не слушала. Это она тоже умела: слушать и не слышать. Не то, что смотреть. Куда она смотрит, было заметно. Но она умела смотреть и не видеть. Потом все ушли. Осталась одна арапка лежать на полу у двери.

Она подошла к клетке Чибиса Второго. Чибис Первый исчез прошлым летом. Было жарко. Она тогда вошла в комнату и сразу заметила, что клетка пуста. Ей ничего не сказали. А на другой день в клетке появился Чибис Второй. Она догадалась, что это был новый, другой Чибис. Но остальные, даже няня, которой все разрешалось, сделали вид, что это был тот же Чибис, что и прежний. Хотя очевидность подмены бросалась в глаза. У нового были зеленые лапы, голова гораздо больше, и глаз смотрел не так, как у прежнего. Так что только она называла его про себя Чибисом Вторым, а все остальные вообще никак не называли. Что про все это знала и думала няня? Она ли сама подменила или кто другой? Чибис Второй посмотрел на нее своим ягодным ядовитым глазом, поднял ту лапу, что была поближе, потряс ею и стал чесаться, точно так же, как и прежний.

Что сделалось с Чибисом Первым? Куда он только подевался. Как незаметно подменил его Чибис Второй. И можно ли было так же подменять людей, одного на другого, даже не предупреждая заранее. Вот ведь когда прежний шут пропал из замка, испарился со своим куафом и чулком, его заменили на такого же, с чулком и куафом. А что если вдруг сам Главный пропадет. А вдруг его тоже подменят? И будут так же при его появлении на людях произносить весь список его названий, начинающийся с Главного, а дальше она не слушала. Подмену одного шута на другого, такого же на похожего, все же сразу стало видно. Хоть бы по разнице носов. Хотя посмотрела она быстро. Когда он при ней шутил, она на него не смотрела, смеяться же не разрешалось. А няню если вдруг подменят? А если и ее саму подменят? Нет, вот это как раз было невозможно. Она ведь была такая одна. Не такая – такая, как няня или попугай, или как шут с чулком. Не такая отдельно. А такая в целом, вообще, по рангу – такой расы. Такой крови. К ней одной обращались на Ваше и Ее, ее одну показывали, одевали и раздевали при всех, раздвигали ноги и трогали, потому что среди тех, кто ее окружал, никого не было такого, чтобы был такой, как она. Кто находился бы на такой же высоте. Вне досягаемости. Равных ей не было. Все остальные были ниже. Никого не было, кому столько же всего было бы нельзя. Чей бы любой жест и движение, даже губ и бровей, столько бы всего означали.

Существовал ли где-нибудь, далеко, еще кто-то, кто был такой же крови? Такой же как она не-такой. Существовал, дело понятное. Ведь предполагалось же выдать ее в замуж. Для того ее и отправляли теперь куда-то. Она пока никуда еще не уезжала дальше чем до города, стены и башни которого виднелись из ее окна. Да еще до деревень в округе. Далеко ли ее теперь вышлют. А куда. Будет ли там замок, поле и лес вдалеке. Такой же город с собором на площади и с колокольней.

Стены города в окне были почти столь же серыми и высокими, сколь замок, в котором она родилась и выросла. Но из окна город был не больше ее мизинца и казался голубым. Когда ее возили туда на праздники, показывать на площади или на хорах собора, карроцца бывала закрыта, и окно в ней занавешено, так что она, пока ехала, могла посмотреть только в щель. Сейчас был конец лета. Поля были скошены. Трава в щель была пыльная, вялая. Если так же повезут туда, в далеко, в занавешенной карроцце, ничего она, кроме тусклой травы, не увидит.

Арапка захрапела, потянулась во сне во всю свою черную длину.

2

На следующий день в капелле замка служили мессу. Она сидела на хорах и смотрела сверху на капеллана в фиолетовой шазюбле с белыми черепами, свечами и капельными слезами. Кто-то явно умер, но кто – ей не сказали. А Чибис-то Первый, наверное, в окно тогда улетел, если клетку забыли закрыть. А может и он тоже умер. Она однажды видела, как умерла лошадь. Она стояла привязанной к дереву, внизу, во дворе замка. Подошел человек и стал ей трогать шею. Она сразу подумала, что что-то случится. Лошадь упала на колени, и она поняла, что лошади больно, как когда она сама однажды так же упала на колени, зацепилась за юбку и упала. И когда смотрели, раздвигали, трогали. Когда кровь текла между ногами. А за ночь все высыхало и больше не болело. А лошадь, упав раз, уже больше не встала, не двигалась, лежала, и потом ее утащили. По земле прочертился след от ее тела. След потом еще несколько дней длился.

Когда месса закончилась, Главный говорил с капелланом. Она ждала на хорах, когда придут забирать. Люди снизу смотрели на Ее Достоинство и на Ее Девство. Разглядывали. Надо было сидеть неподвижно. Хотя сильно зачесались пальцы ног, зудели просто в тесных чулках и туфлях. Как будто туда к ней в чулки муха какая залетела. Она вообразила себе муху. Захотелось посопеть. Хотелось встать и постучать ногами по фигурным плиткам пола, белым, красным и черным, складывавшимся вместе в фигуры. Но смотреть в пол было нельзя. Потому что тогда опускались веки, а ей веки опускать было запрещено, потому что те снизу могли подумать, что она спит. Или даже что она умерла. Она могла смутить этим тех, кто смотрел на нее снизу. Она незаметно, под двойной плотной юбкой, почесала одну ногу о другую. Было приятно. Но недостаточно. Еще почесала, потом еще, чуть-чуть, так, чтобы верх не двигался совсем. Получилось. Была у нее такая сноровка.

Смотрела при этом как полагалось, по горизонту. Глазами и носом вперед, туда, где в отдалении, в витраже алтаря виднелся Распятый. Над ним – Сам Белобородый в синем панцире. Между ними – птица голубь, тоже белая. Внизу – там, где крест вырастал из горки с черепом, как на шазюбле, стояли на коленях люди, построившие этот замок и эту капеллу, в красных, синих и зеленых плащах и чулках, в черных и белых платьях, а за их спинами стояли их святые ангелы с разноцветными, как у Чибиса, крыльями. И святой Рох стоял там со своей собакой и голыми коленями, он мог лечить любые болезни, если его об этом просили. Так ей няня объяснила. Рядом стояла святая Кекилия со своей музыкальной арфой. Но святой Ивонны не было. Да и была ли вообще такая. И было ли это ее имя, или няня просто так придумала ее называть, чтоб покороче было, чем по списку. И чтоб говорить ей ты, а не она, как все другие. Ведь придумала же она называть попугая Чибисом.

– Няня, почему ты назвала попугая Чибисом?

Они шли по проходу, соединявшему капеллу с башней, в которой она жила.

– А это, детка, по сходству. Как его принесли, так ни дать ни взять был чибис.

– Ну в чем? Где было сходство?

– Так в хохолке ж, Ивонна.

Няня задышала, захохотала. У нее самой защипало в носу. Вот бы и ей так же. Слово хохолок было щекотное. Но было нельзя. Не поворачиваясь, она косо взглянула на ухающую няню. Было тут что-то неясное, что связывало нянин смех и чибисово имя. Что-то одновременное и смежное, что позволяло няне так смеяться и называть вещи и людей всякими разными именами. А ей запрещало.

– Хо-хо-хо, – пыхтела няня. – Хохолок, да еще эта сизоватость с отливом по шее. Покажу тебе. Вот увижу в окно и покажу. Хотя чибиса не так легко застать врасплох. Он враз-плох, а враз и хорош.

Опять задышала:

– Хо-хо-хо.

– Няня, а почему ты меня Ивонной зовешь? – решилась она вдруг, поднимаясь уже по лестнице.

Было трудно переступать с одной высокой, выщербленной ступени на другую, не цепляясь при этом за подол длинной узкой юбки. Надо было, чтобы не упасть, смотреть себе под ноги. Значит веки опускать. Так ведь нельзя. Но тут никто не видел. А няня сзади подталкивала в спину. Поддерживала за накидку. Сама-то поди юбку задрала чуть не до ушей.

– Тоже по сходству?

– А как же иначе, по нему, по-задушевному.

– А с чем же по сходству, няня?

Чуть не упала, едва удержалась. А та заквакала сзади, затарахтела, перестала толкать в спину. Опять, видно, смеялась. Они вошли к себе, и, обернувшись, она увидела, что няня не смеялась, а плакала. Все ее яблочное лицо было собрано в мокрые красные морщины.

– Ты что, няня, разве можно так. Что ж ты плачешь?

– А то плачу, что по сходству, то-то и есть.

Между именем и плачем, как между именем и смехом, тоже, значит, была тайная связь – сходство, длинное, как проход между капеллой и башней.

– Никто тебе никогда не объяснил? Как же так? Как же так?

Няня стала мелко приседать на месте.

– По сходству с папенькой твоим, вот с кем. А того-то звали Иво. По его святому Иво, стало быть, вот так-то. Был такой Иво, ох уж и защитник. Святой, то есть. Вдов и сирот всех спомогал под чистую. А еще и по дереву. Но это уж, голубка, между нами. Ты меня не выдавай. Так мне сказывали. По сходству с деревом, но не прямо, а в дальней надежде. А дерево это прозывается ив, а по-другому, по-нашему, тис – оно же есть как елочка, да только иголки короткие и мяконькие, а ягодки красные, как вот у твоего Чибиса глаза. А их есть нельзя, отрава. Само ж дерево растет себе и растет тысячу лет и все не умирает, а живет дольше всех иных деревьев на свете. Внутренность его тем временем постепенно истлевает, и никто уже сказать не может, сколько тому дереву лет. А только страсть как много. Так оно, дерево-то, изнутри себя бессмертное, ибо пустое. Растет вокруг пустоты. Из его коры делается лекарство такое, чтоб долго жить. А то и всегда. Такое вот дерево одновременное – ягодками убивает, а корой воскрешает. И вот, стало быть, назвали папеньку Иво по сходству впрок с этим долголетием.

Тут она опять принялась рыдать.

– По дереву. А меня, что же, тоже по дереву?

– Ну да, и тебя. А еще чтоб народ мог кричать, как тебя завидит: И-вон-она! Вон-она!

И няня стала смеяться. Между ее плачем и смехом уже ничего разобрать не было возможности. А народ разве и-вон-она кричал? Она не слышала. Не слушала. Тут няня опять принялась капать из глаз на пол. Она хотела еще у нее другое кое-что разузнать, но не стала. Уж слишком много было от няниных объяснений охов, и шума, и мокроты. И вообще-то расспрашивать не дозволялось. Не было такого, что другие б знали, а она нет. Она особенно и не спрашивала, знала, что знала. То, что ей другие говорили, или о чем она догадывалась, наблюдая. Хотя и наблюдать особенно не доводилось. Потому что в ее присутствии мало что происходило. Так было положено. Один из ее титулов был Непреложная. Что это означало, она точно не знала. Но что-то важное. Неложное. Правдивое, справедливое. Праведное. Неотложное, то есть срочное. Или же бессрочное. Так было у них заведено. Все это знали. Так было правильно. Так было лучше от веку. Так было лучше всегда. Всегда. Это всегда было главное. Внутри него можно было поменять одного чибиса на другого. Но основное вовеки, всегда, ад этернам, должно было быть постоянно одним и тем же, находиться в одном и том же месте, на одном и том же ложе – непреложно. Так был устроен мир.

Как у колокольни был шпиль, а у шпиля золотая верхушка, а на верхушке вертушка в виде флажка, так у их княжества, у их города и окрестных деревень была она – Непреложная.

3

Опять пришли. Арапка принесла то платье, черное, что было сказано брать в дорогу. Но не надевать сразу, а сказано, чтоб брать с собой. А надевать в дорогу другое. А теперь велели вдруг, ни с того ни с сего, это черное зачем-то надевать. Значит не сразу еще уезжать, не сиюминутно. В дорогу, сказали, завтра. А теперь повезут народу показывать, в город. Долго мыли. Вытирали. Усадили. Стали, как всегда, красить лицо. Намазали толстым слоем белила. Так что всю кожу до волос стянуло. Стало чесаться, но чесать совсем было нельзя. Поверх покрывали румянами. Стали водить углем вокруг глаз. Потом рисовали по губам. Зачесывали и маслили волосы. Масло и краски на лице застывали как маска. Она там под ними и спряталась – невидимкой. Могла теперь сколько захочется вволю водить языком по зубам. Отчего бы даже не осмелиться, и с наружной стороны не поводить. На что она была при этом похожа, было непонятно. Но ведь красили не для нее, а для них. Для тех, кто внизу. Потом трясли в карроцце. Смотрела в щелку на пыльную, вялую, серую траву.

Показывали в соборе.

Народ кричал что-то, плакал и смеялся. Все было в народе, как у няни, перемешано. Потом вынесли наружу и на площади перед собором поставили вместе с креслом на постамент. Прямо перед фасадом, лицом к дверям посадили. Она застыла под прямым углом. Смотрела на фасад собора, благо глаза ей не так сильно в этот раз покрасили. А то иногда так малевали, что и век не поднять. Но и опускать их тоже ведь не разрешалось.

А народ все ходил внизу и ходил. Народ останавливался перед помостом, склонялся перед ней и тянулся к ее туфле. Некоторые только трогали пальцами, но другие, почти все, целовали. Туфля была шитая жемчугом, с круглой пряжкой. От слюней целовавших она вся промокла. Такая туфля была одна. Специальная – для целования. Их таких у нее было несколько, такого цвета, какого требовалось по празднику. Но они были все правые. На левой ноге, спрятанной под юбкой, туфля была обычная, черная, парная; ее правая сестра осталась в замке. Чаще всего трогали и целовали медную пряжку. От поцелуев пряжка блестела как золотая. Ей захотелось поменять ногу. Эту убрать под юбку, а спрятанную там, черную, вдруг выставить наружу. Но это было запрещено напрочь.

На народ внизу смотреть тоже было нельзя. То есть можно было сверху посмотреть на всех сразу, вместе, но ни на кого в отдельности глаз опускать было не положено. Она и не опускала. Смотрела из-под балдахина на фасад, весь в фигурах. Там совершался Страшный суд. С одной стороны сидели в раю святые. Они помещались на коленях у отца их Авраама и изображались как запеленутые младенцы. Другие святые стояли, расчесанные и бородатые. Тут же была и сама их Матер мизерикордия. В центре сидел в огромном медальоне ее Сын. А с другой от него стороны, об левую руку, бушевали демоны и грешники. Пока народ внизу целовал ей туфлю и пряжку, она смотрела на этих, на фасаде, разделенных пополам по вертикали на благих и грешных. Внизу никто разделен не был. Все было внизу перемешано. И раздел тут проходил наоборот, по горизонту – между ней одной и ими всеми прочими. Об этом – то есть о смысле раздела – она бы у капеллана, может, все же и спросила, но он бы ей не ответил все равно. Она и берегла вопросы для более важных оказий.

Смотреть на Страшный суд она любила, хотя все наизусть уже знала, поди не глупая. Вот над Сыном в вышине открывалось окошко, из него торчала рука. Рука ему двумя своими пальцами до головы дотрагивалась. Тут же была голубка, между рукой и головой. Хохолка у голубки не было, потому как был это спиритус санктус, из руки в голову перетекавший. А из головы тот спиритус во все уже тело сыновнее, до самых его ног струился. А из правой ноги, которой касался святой архангел, спиритус переходил напрямую в тех, кто помещался в раю. Левой же ноги Сына никто не касался, и потому тут слева творилось безобразие. Если думать, как няня, по сходству, то можно было понять и разобраться, почему она давала целовать народу правую, бархатную, а не левую, черную, ногу. Это чтобы весь народ ее был чистый и благий. Чтоб не было среди него разбойников. Только было непонятно, можно ли было так по-няниному думать.

И еще был такой вопрос – откуда тогда втекал спиритус санктус в нее. Это было непонятно. Если смотреть, как няня, по подобию и сходству, то он должен был проистекать от руки сверху, то есть от Патера. Но что няня могла понимать в таких вещах. В таких сложных устройствах и разделах между верхом и низом. Вот Сын на фасаде: одна рука трогала его сверху, а другая одновременно снизу. Он был схвачен меж двух рук. А ее саму, когда народ трогал снизу, то сверху – никто. Там сверху был только балдахин. А над балдахином пустота. А еще если думать по-няниному, по подобию, то тогда ведь и Сын на Мать не походил вовсе. Особенно в размерах. Сын был огромный, а Мать его крохотная, как и прочие святые. Он был гигант, один такой на всем свете. Даже верхняя рука отца казалась рядом с ним совсем маленькой.

Лицо под белилами мокло и чесалось. Водить языком по зубам изнутри надоело и не помогало вовсе. Можно было попробовать снаружи, но это было все-таки опасно. Лицо могло сморщиться, а белила даже и потрескаться. Что бы тогда случилось, там внизу. Что-то ужасное. Если бы она потрескалась и неподвижности своей изменила?

А сама-то она была кто такая? И была ли она такой, как никто другой, ни на кого не похожей, раз и навсегда? Вот попугай был как чибис. Через это – как – были они связаны. Как – было что-то важное. Важно было быть – как. Напротив как, стояло никак. Пустота. Никак было страшное. Попугай был как чибис, но никак не как голубка. А может у нее над головой с масляными волосами, поверх балдахина, была не голубка, а красно-зеленый шутовской попугай. Может в нее спиритус из него втекал. Может существовал такой спиритус, не голубиный, а попугайный. А что? Ведь умел же чибис сальву-реджину наизусть клювом выцокивать.

Как долго еще так сидеть?

Ее сняли наконец с помоста вместе с креслом и понесли на плечах. Ногу с пряжкой можно было задвинуть, но ничто в ней уже не двигалось. Нога не слушалась. Так она ее и оставила, где та была. Качало сильно из стороны в сторону, как всегда в таких случаях. Кричали виват и еще что-то. Может быть, кричали и-и-вон-ону, да она не слушала. Белила клеились по шее. Ее тошнило. Ее чуть не уронили на повороте. Пронесли через площадь, по главной улице, до госпиталя, показали смотревшим в окна больным. Потом до самых городских ворот, за которыми начиналось кладбище. На воротах изображались разные фигуры. Она вскользь посмотрела, не останавливались. Были там звериные морды. Но уже поворачивали. Обратно уже несли.

Потом в замке, у себя в комнате, она долго ждала, чтоб пришли раздевать. Но про нее, видно, забыли. Сидела в кресле у окна, смотрела, скоро ли листья начнут желтеть и падать. Скоро ли все высохнет, завянет, потом почернеет и застынет на зиму. Зимой ее на площадь не носили, не показывали. Только в соборе, но и там было холодно. Няня куда-то подевалась. Все куда-то пропали. Хотелось что-то съесть и попить. Пить особенно хотелось. Внутри живота было пусто и больно. Наступала ночь. Город зажигал огни, а у нее не зажигали. Попугай в клетке твердил – вита дульчедо эт спес ностра сальве. Потом стал чесать себе голову, как собака.

4

Палатку взгромоздили на повозку. Она была из досок и ковров. Внутри на два железных крюка подвесили постель. Ее туда уложили. Впереди Главный на лошади, с доктором, с капелланом и с другими, а всего их шестеро с охраной. Шута не взяли. Другие шестеро сзади, тоже верхом. А посередине – палатка на повозке. Внутри она покачивается, и с ней вместе три ее арапки. Эти спали на полу, на досках. Няню не взяли, а попугая Чибиса зачем-то в последний момент прихватили. Хотя его, как и няни, в списке не было. Он раскачивался в своей клетке, твердил – а те кламамус а те супирамус. То-то и оно. И собак взяли двух гончих, чтобы спали с арапками на полу. Няня, наверное, там в замке плакала, что ее забыли. А может и смеялась. Как бы она тут в палатке поместилась, толстая такая? Как бы раскачивалась.

Тут в палатке окон не было, но между двумя коврами впереди был зазор. Побольше, чем щель в карроцце. Туда лежа можно было подглядывать и там, в промежуток, видеть крупы двух к ней ближних лошадей. Крупы были серые и круглые, один на другой загнутые и с хвостом, и шевелились. Иногда один из двух хвостов задирался, и из образовавшейся дырки падала черная лепешка. Она обдавала запахом. Запах ей нравился. Хотелось лепешку потрогать. В том, во что ее одели, было тесно и жарко. Не так неудобно, как обычно, но все же очень затянуто, и чесалось. Вот бы раздели. Хотелось есть и попить. Хотелось, чтобы наконец остановились.

Наконец остановились. Ее сняли. Три арапки, две собаки и она сама вышли наружу. Только попугай внутри остался. Она едва не зажмурилась, так тут было ярко. Солнце прямо над головой. Небо не голубое, а синее. Площадь заросла травой. Тихо тут было; никого тут не было. За площадью – дом большой. Все туда направились. Не доходя до дома, арапки установили стул с дыркой и горшком под ним, усадили ее и оставили, но ей совсем не хотелось. Зато смотреть можно было повсюду. Она повертела головой. Было приятно. Вспомнила лепешки лошадей, и как им тоже было верно приятно, когда они так падали, и вдруг сделала. Ее вытирали и мыли. Горшок понесли доктору показывать.

Пошли в дом. Там стол был накрыт, видно их ждали. Ее усадили отдельно спиной, а всех остальных вместе, лицом. С ней рядом доктора. Он стал все отбирать, отрезать и пробовать. Потом пришла одна арапка, стала жевать и пожеванное класть ей в рот. Она глотала. Так пять или шесть раз. Было невкусно. Но внутри наполнялось. Потом дали пить вина, смешанного с водой. Живот потеплел и успокоился. Вот он, спиритус санктус. Потом ее опять сажали, вытирали, мыли. Потом чем-то мазали, но чем непонятно. Погрузили заново в палатку. Снова закачалось, затряслось, захрустело, задергало, запахло теплым крупом. Она заснула. Ей приснилось, что она внутри полого дерева без сердцевины, и что слышен стук топоров. Она подумала во сне, что то ли ее высвободят, то ли этими топорами зарубят. Но страшно не было.

Так они ехали и тряслись. Смотреть было не на что, только на крупы. Она то засыпала, то просыпалась. Потом все изменилось: стали ползти вверх. Одна арапка легла ей в ноги, чтобы она вниз не съехала. Подставила ей под ступни свою круглую спину. Собаки урчали во сне и дергали лапами. Она опять заснула.

Вдруг остановились, разбудили, что такое. Собаки разлаялись, вроде няни, завиляли серыми, гнутыми хвостами. Ее вынули и положили наоборот, и другую арапку опять в ноги. Понятно стало, что теперь они спускались. Не глупая ведь. И так стали ехать то все вверх, а то вдруг вниз. Потому ее и перекладывали. Потом почему-то перекладывать перестали, только две арапки улеглись, одна в ноги, другая в голову. А третья с собаками на полу. Когда голова ее была внизу, в зазор между ковров было видно, как на лошадях трусили Главный, и доктор, и капеллан, и охрана с алебардами. А когда вверху, то видно было небо, такое синее, как у них оно бывало только в соборе, на витражах. А настоящее небо у них дома было серое или на худой конец зеленое. А таким синим не бывало никогда. В небе тут были птицы. Одни летали прямо, другие зигзагами. Зигзагами летали ласточки, она их узнала, няня еще так руками разводила, когда ей показывала. Дорога и пыль от копыт и колес из серой стала розовой. Деревья тоже тут были другие, высокие и черные, как пальцы, тычущие в небо. Раньше она таких не видала.

Опять останавливались, но только чтобы спать. Спать в большой кровати в доме было приятно. У нее болели колени и в спине.

Когда только еще высаживались, их вышли толпой встречать. Но не народ. Она догадалась, что это был здешний Главный или даже Непреложный их, ей не сказали, а сказали только – Принчипе, и по кругу от него был его придворный люд. Ее же взяли под руки и подвели к нему навстречу под легким балдахином. Солнце пекло, и свет был опять очень яркий в глаза. Сильней, чем было нужно, чтобы видеть и не щуриться. Это было новостью, надо было приспособиться – чтоб на яркость отвечать неподвижностью. Принчипе их был старый, с белыми волосами, но стройный, как ее арапки, и одет в короткое – так что круп его был виден, как у лошадей. Камзол был такой развышитый, богатый. Руки в кольцах и перстнях, как у нее.

Ее повели отдельно. Раздели. Мыли. Было приятно. Она уже лежала в постели, вытянув ноги, почесываясь, как вдруг в комнату вошел зверь, остановился напротив и стал смотреть на нее своим волосатым, как будто человеческим, даже детским лицом. Она закричала, арапки проснулись. Поймали зверя. Стали смеяться. Пришел доктор, сказал, что кошка, что это она в сумерках. А она испугалась, приняла за дьявола. Очень болели ноги. Арапки ей их мяли, и потом ей хорошо спалось.

Утром одели, объяснили, что поведут к Принчипе. Было странно, что заранее сказали. Неужто за него в замуж? Он опять был в коротком: вышитом, но в другом. По камзолу его шли такие серебром цветы. Он ходил вокруг нее, разглядывал, как будто доктор. Потом отошел на расстояние, взглянул еще раз и, обратившись к Главному, произнес негромко – ита эст.

– Она? – переспросил Главный.

– Она, – повторил Принчипе.

А кто она, что она, никто объяснять ей не стал. Однако видно было, что между собой они друг друга понимают. Но она, это дело другое. Другое, что было заметно, что Главному то, что она – она, понравилось не на шутку. Хотя и глазом не повел, а видно было, что крайне доволен. Тут этот Принчипе встал на одно свое старое стройное колено и ей край рукава поцеловал. Потом с колена выпрямился, подошел к окну церемонно, махнул рукой, и народ на улице стал кричать виват. А зачем кричали, она не знала. Если б няня с ней поехала, то она бы, может, кое-что разузнала, разнюхала и ей подсказала, но няни не было. Наверное, затем и не пустили, чтоб она тряслась одна в темноте, с арапками да с собаками.

Ей захотелось присесть. Что дальше будет? Тут в замуж оставят что ли, потому что она – она. Или, что ли, – по тому же поводу – назад в палатку поведут, уложат и опять вверх-вниз потащат? И сколько еще так ехать, неизвестно. И куда. Никуда пока не повели. А Принчипе ее проводил в другую залу, такой она никогда раньше не видала. Кругом по стенам были не ковры, как у них дома, а прямо на известке нарисовано. И не то чтоб Страшный суд, или какие святые, или из древности, а люди как сейчас. Не народ, конечно, а люди. Один из нарисованных был похож на самого живого Принчипе: в коротком, расшитом, с округлыми заметными ягодицами и в белых кудрях по плечам. Но такого быть не могло. Или могло? Она раз-раз глазом быстро на него, потом, раз, на стену. И обратно. А ведь было нельзя. Она сразу поняла, что Принчипе заметил. Он так тихонько, тайно ей кивнул. Такое с ней случалось впервые. Но и обстоятельства были другие, может быть в дороге больше разрешалось.

И верно – дальше больше. Он провел ее в другую смежную длинную комнату, похожую на ту галерею, что у нее в замке осталась. Но их галерея была закрытая, темная, а тут с одной стороны были полукруглые проемы, и в них было видно все вокруг, это самое их синее небо, она уже к нему начала привыкать, в нем черные пальцы деревьев и не слишком высокие, треугольные красные горы. От всего этого, непонятно почему, у нее внутри было как от вина с водой, тепло и сладко – спиритус прямо до самых ступней. И пахло чем-то как будто съедобным.

А с другой стороны галереи, на стене, на отдельных как бы досках стояли или сидели разные люди, как мужчины, так и женщины, и опять видно было с первого взгляда, что отнюдь не святые. Что-то в них было прямо, как сказала бы няня, сходственное. Хотя может вовсе и не грешники. Поди знай, где им место – справа или слева.

Тут Главный с капелланом и с остальными подошли. Она уже и думать про них забыла. Рядом с этим старым шустрым Принчипе с обтянутым крупом те, свои, казались черными, неповоротливыми. Не приблизились, а остались стоять поодаль. Она опять, раз, глаз скосила – вдруг Принчипе поймет. А он возьми и понял. Нагнулся к ней и прошептал: имаджинибус. Она и сама видела, не глупая. Догадалась уже. А вот кого имаджинибус-то. Не святых же, не героев древних. В одеждах богатых и с перстнями на пальцах. В прическах. И главное, глазами смотрят прямо в лицо. Так смотрят, как смотреть не разрешается. Как тот зверь мохнатый кошка, что вчера к ней в комнату забрался. И что они так смотрят-то?

Ей опять стало страшно. А Принчипов левый глаз, тот, что к ней ближний, так, раз, и ей улыбнулся. А она ему так, раз, в ответ бровью повела, объясни, мол. Он – да, мол, бровью. Подвел ее к одной большой доске и остановился. В этот момент уже Главный к ним приближался. Она в единый миг все глаза и губы по местам расставила. Застыла.

Принчипе указал на большую доску в рост и сказал так громко, чтобы Главный слышал : эюс патер. И повторил уже с поднятым пальцем – патер. Она не пошевелилась. Ей хотелось задышать, но она удержалась. Значит, права была няня, был у нее и впрямь отец. Так едва заметно развернулась, чтобы глаза поместить напротив отцова имаджинибуса, а спиной к Главному, и стала быстро смотреть. Патер висел высоко. Так чтоб его хорошо разглядеть, надо было голову задрать на неразрешительную высоту. Она голову держала прямо, только глаза вверх закатила так, что даже больно стало. И стала изо всех сил наблюдать и всматриваться, чтоб авось запомнить. Ведь сейчас уведут.

Уже и уводили. Что увидела, то увидела. Что запомнила, то не забудет. Лицо длинное, белое, волосы черные, сверху шапка-берет какой-то, снизу по груди шел мех, цепи золотые. Руки тоже белые, с пальцами. Держали рукоять. Глаза смотрели прямо, как у них дома не разрешалось. Будто сейчас рот откроет и заговорит. А кто патер? Что патер? Имени не сказали. А только эюс. И все. Понимай как хочешь. И увели быстро. Даже с Принчипом не попрощалась.

Уже в повозке лежа стала себе трогать лицо. Тоже вроде длинноватое. И на руки смотреть: ведь точь-в-точь белые. И цепи на нее по праздникам надевали такие же. Патер, сказали. А что ж теперь, что ей с этим делать. Она вспомнила собор, фасад, руку в вышине. Спиритус, от патера проистекавший. А ее патерова белая рука сжимала рукоять, и ничего из нее явственно не текло. Никакого понимания. А матер где ж? Никогда она матери своей не видела. Да и была ли таковая? Няня однажды сказала ей в сердцах, когда она еще маленькой была, – вот ведь дурочка какая, вроде матери твоей. А будешь такой дурочкой, запрут и тебя, как мать твою заперли.

Вспомнила и снова забыла.

5

Сколько дней и ночей они так ехали, она считать перестала. А немало. Однажды посреди пути встали. Она спала. Проснулась. Никого. Ни арапок в ногах, ни собак. Одна она. Повозка стоит. Тишина. В щель посмотрела – день яркий в глаза рябит разноцветно. Чибис Второй знай себе твердит: эйя эрго адвоката ностра.

– Замолчи, Чибис, отдохни.

Она на него тряпку набросила. Из своей постели сама как смогла выкарабкалась. Вылезла наружу. Жарко. Над головой, как зеленые звезды, сосны, не как дома, а ярче. Сделала несколько шагов по каменьям. Лошади тут стояли, а людей никого не было. Тогда, раз никто не видел, задрала голову к соснам и чуть не упала. Справа от нее огромная гора упиралась прямо в небо своим треугольником, с одной стороны выпуклым, а с другой вогнутым. Поначалу вся зеленая, а туда выше и выше, все темнее и землистее. И на самом верху уже розовая. Влево посмотрела – там все вниз устремлялось. Под ногой захрустело. Туфля вниз поехала. Она отскочила и прижалась к горе, что вверх вздымалась, с другой стороны. По лошадиным крупам впереди прошла дрожь волной. Она опять посмотрела в ту сторону, где все опрометью неслось вниз. Там, на самом дне, все было другое, седое с серебром и как гребенкой расчесанное на ровные пряди. И из самого низу оттуда опять те черные пальцы до неба тянулись.

Она пошла вперед между боком горы и лошадьми. Впереди, увидела, стоят вместе с Главным другие, между собой разговаривают. Перед ними, подальше, лежат на земле валуны, перекрыли дорогу так, что ни проехать, ни пройти нельзя. Пахло сильно и странно. Как когда у нее болело внизу, и кровь текла между ногами. Главный поднимал и опускал руки, вертел головой во все стороны. Таким она никогда его раньше не видела. Арапки тут же рядом на земле сидели. У всех лица были чужие. Про нее, видно, совсем забыли. А вот как упадет она вниз, что тогда. Кого они будут народу-то на праздники показывать. Она посмотрела в пропасть, и все в ней перевернулось навыворот: живот стал в горле. Она вскрикнула. К ней обернулись. Вдруг о ней вспомнили. Расступились. Тут она увидела, что между валунами там кто-то лежал. Не целиком, а по частям. Неясно было, что это. Но сразу понятно, что из-за того, что частями, все вокруг и стали сами не свои. Она все туда смотрела. Поняла, что оттуда и пахло. Вдруг увидела руки. Торчали между камнями. И голова на сторону, вся красным избрызгана. Тут к ней прыгнули, схватили, потащили обратно в повозку и вместе в арапками туда запихнули кое-как. Задернули плотно ковер. Слышны были окрики, шаги, храп лошадей.

Наконец повозка потащилась, не вверх, а вниз. Собак больше не было, куда подевались? Может, в пропасть попадали? Голова ее была теперь внизу, а ноги наверху. Живот так и стоял стоймя в горле. Но теперь ей было все равно. Она думала про руки между камнями, смотрела на свои, сравнивала, шевелила пальцами. Из глаз ее текли слезы. Она их трогала. Лизнула. Соленые. А потом она смеялась, пока никто не видел.

6

Подъехали. Встали. Было жарко. Деревья шевелили мохнатыми ветками, как будто что-то важное. Ее сняли. Поставили. Окружили плотным кольцом. Главный, доктор, капеллан, остальные. Повели по дорожкам. Горячий ветер по щеке, как будто кто-то дышал в лицо. Под тонкой подошвой туфель мелко поскребывало. Это было приятно. Слышно было, как лилась где-то струей вода, как когда ее мыли, и пахло пеплом и опилками. Но снаружи не остались. И никто их здесь не встретил. Сами вошли внутрь и пошли по галерее. Галерея была сходная, как у того Принчипе, у которого они не остались; там было, видно, не в замуж предназначено. А здесь, может, будет да. Галерея здесь была, как и там, открытая насквозь. Вдалеке, взглянула, и впрямь вода струилась. Однако не вниз текла, а била вверх столбом и потом уже обратно каплями на землю. Вокруг цветы розовые, и дальше деревья, но не как в лесу, а все разных форм, какие круглые, другие пирамидой.

Свернули.

Тут была дверь. Ввели и оставили ее с арапками. Потом пришли остальные и Чибиса Второго принесли. Было просторно. Шире, чем дома, и вверх больше места повсюду. Те ушли, осталась с одной арапкой. Стала прохаживаться взад и вперед. Было несколько соединенных вместе комнат. В средней стояла кровать под красным балдахином. В задней были окна, а в простенках между ними изображения, но не типа имаджинибус, а натуральные, без людей. Как будто сад, как тот, что она снаружи заметила. В центре его на стене вода столбом в небо бросалась и каплями в бассейн падала. Розы росли как настоящие, круглые и красные, как яблоки. Она приблизилась, хотела было понюхать и про себя, как няня, задышала от смеха. Ну не глупая ли! Стала дальше смотреть. Птицы там сидели молча на деревьях. У одной на голове был хохолок. Чибис, стало быть, если по подобию. Затем, видно, и нарисован был как настоящий. Только деревья ветками не шевелили, воздух своими листьями не гладили. А были деревья, как елочки, с мягкими колючками, как те, что она видела в дороге. Как это теперь уже давно было. Как давно она из дома уехала и когда теперь туда вернется, неизвестно.

Она все же потрогала стену там, где была нарисована вода, но было не мокро. Только штукатурка под пальцами засопела, и сразу в горле запершило. И зачем было на стенах все такое рисовать? Не героев, не святых, даже не людей, а вообще никого. Тот же по стенам сад, что из окон виден, только без запаха и ветра. Может, на зиму, впрок рисовали, когда ни роз, ни листьев не будет. Может и так. А все же неясно. И сколько времени они тут пробудут – тоже.

Ей захотелось домой. Захотелось потереть глаза и повсхлипывать, как няня. Больше всего захотелось няню толстую и красную. Сколько еще ей тут ждать, и чего, и кого? А потом ведь еще и обратно. Через те же длинные дни и ночи. Головой то вверх, то вниз. А то, может, здесь ее оставят. Навсегда. А няня там дома насовсем останется. А зачем все это, и не скажут никогда. Может, в замуж. А может и нет. Может, будут здесь, как дома, опять мыть, одевать, показывать правой ступней вперед, левой назад под юбкой. Здесь, а не там. Но точно так же. Или не так же. Кем она тут будет? Ведь, может, и не скажут. А там вместо нее кого будут показывать?

Она вдруг представила себе, что там дома, с няней, но без Чибиса Второго, осталась другая она, Непреложная, а эту, во всем с той сходную, сюда вместе с Чибисом неизвестно зачем привезли. И что одна из двух настоящая, а другая нет. А может и другая настоящая – обе может они настоящие, но по-разному. Как Чибис Первый и Чибис Второй. Как эта вода и ветки, и розы на стене, и они же в саду: там настоящие, а тут тоже, только не пахнут, не журчат. А так сохраннее, на зиму. А может, одна ненастоящая, а как тот портрет у Принчипе, а настоящую сюда. А может, настоящей и не существует вовсе. А может, где-то она есть, далеко, куда ей и не добраться, на высокой горе – вот где она настоящая. А тут обе они, и та она, что дома, и эта, что здесь, обе ненастоящие? А вдруг однажды они обе две между собой встретятся?

У нее голова закружилась, как когда она в детстве бегала вокруг няни. Вот дурная какая, кричала няня. Тогда еще бегать было можно. А так думать нельзя было и тогда. Думать не разрешалось. Думать можно было только втайне, как водить языком по зубам – изнутри. А все остальное нельзя. Все совсем уже стало нельзя, когда у нее кровь стала течь между ногами и так сильно пахнуть, как там на перевале. Тут все закончилось, и стало, как будто она не настоящая, а как кукла какая-то. А лучше бы ей и быть куклой. Удобнее было бы сидеть, когда показывают. И ноги бы не отнимались, и не чесалось бы так сильно под белилами.

Тут вошли. Главный, доктор, арапки. Доктор быстро осмотрел, но только снаружи: лицо, уши, ноздри, глаза, рот, зубы, руки, ногти. Велели одеваться и ушли. Арапки одели ее во все черное, по полной, с цепями и лентами, и со всеми украшениями, которые кололись и тянули вниз своей тяжестью. Потом вся уже вот так одетая, она долго ждала. Из-за цепей и лент, и спереди и сзади, не то, что сесть, а и прислониться не могла. Арапка, та, что была ростом пониже, так сбоку пристроилась, что она на нее чуть облокотилась. Тут с Чибиса Второго покрывало на пол съехало, и он затарахтел на радостях – о клеменс о пия о дульчис. Только и знал он что матермизерикордию молоть.

Она ждала лицом к окну и саду. Там росли в небо такие же черные пальцы, как она уже видела в пути. В глубине виднелись горы, сначала зеленые, округлые, покрытые кудрявой щеткой, на вид жесткой, как если по ним рукой провести, такой щеткой ее терли, чтобы была белая. А дальше горы были голубые и совсем небесные, растворялись в облаках, но вместе с тем были они и острые, небо шпилями кололи. В открытое окно сильно пахло, как никогда не пахло дома, чем-то теплым и клейким, медовым, смолистым. Чибис Второй почесался и мигнул ей своим злым правым глазом. Отчеканил – суспирамус. Почему его разрешили с собой взять, а не няню? Она бы сейчас наговорила ей всяких нелепостей, по сходству и подобию. А чего и с чем сходству? Кого и с кем подобию? Непонятно и, наверное, глупо. А без нее скучно.

– Как же, да ведь с папенькой подобие-то. А того звали Иво. А ив – дерево такое, тис, а как бы кипарис, а тут таких не растет. А только там.

А вот она и там, где тисы с кипарисами: Ивонна. Так ли впрямь звать ее? Как узнать? Ивонна деревянная. Древесная и-вон-н-она.

Вошли. Главный с капелланом. Без доктора. Пригласили жестом за собой следовать. Пошли по галерее: по одну сторону в сад открыта. Да она уже знала, не глупая. Далее по лестнице вверх. Узко, вдвоем не пройти. Юбку себе сама едва заметно держала. Ох, не упасть бы, только бы не на колени. Потом опять широко и светло стало. Шли довольно долго, через большие богатые комнаты. Потом одна поменьше комната, а за ней капелла. Она не сразу поняла, было темно. Свечи горели. В глубине алтарь, лампа, крест.

Ее подвели. Поставили. Сами рядом встали с двух сторон. Капеллан вынул из-под сутаны свой миссель, сверкнул золотым корешком, открыл книгу и рот одновременно и стал молитвы читать: про нобис, и так далее. Она встала по стойке, глаза в горизонт, все как полагается. Потом, когда глаза к полутьме привыкли, она увидела то самое и чуть не вскрикнула. Но сразу опять: смирно. Так быстро выпрямилась и замерла, что чуть на это не упала, на которое там перед ней, перед алтарем лежало. Оно, тело, мужское то есть. Он лежал. На помосте наклонном. К ней вниз ногами в туфлях с пряжками. А от нее вверх лицом белым, как слепленным. Лежит, не шевелится. Глаза закрыты. Весь одет по полному параду. Она догадалась, что мертвый. Свечи вокруг потрескивают. Свет от них волнообразно колеблется. Волосы кудрявые убраны в прическу. Лицо такое особенное, в морщинах, но не слишком. Нос длинный. Брови вразлет черные. За ним стоят щиты и висит разное оружие, мечи и латы военные. На щитах что-то написано, не разобрать. И изображение на щитах, как в саду, таких же деревьев, как которые черными пальцами в небо. Тут она что-то такое подумала, но не до конца. Быстро пронеслось, не удержалось. Она запомнила, что о чем-то подумала важном, но о чем, потом уже не помнила.

Капеллан приблизился, взял под руку и подтолкнул ее так, чтоб она к лицу лежащего приблизилась. Она и сделала несколько шагов. Капеллан взял ее за руку и перекрестил, потом руку к губам приложил и ко лбу лица пальцами коснулся. Потом ее рукой до того лица лежащего дотронулся. Лоб был твердый и холодный. Тут капеллан и Главный взяли ее под руки с двух сторон и стали толкать. Она увидела, что рядом с телом был возведен другой помост, короткий, обращенный к лежащему лицом. Ее туда направили и кое-как взвели. С юбкой было немало возни. Поставили, наконец, на подушку коленями. Лицом к мертвому. Пахло воском. Капеллан сложил ей руки как при молитве. Оба они с Главным встали от нее с двух сторон, и тогда распахнулась дверь. Она только успела подумать, сколько ей так стоять.

В капеллу стали входить люди. Не народ. Они останавливались перед ней и перед мертвым и то на него смотрели, то на нее, то опять на него. И опять по новой, и так каждый, по нескольку раз. Подумала и поняла почти сразу: сравнивают. Как она тогда, в пути, руки сравнивала, мертвые с живыми. Знают ли они, что она-то живая? Ей захотелось пошевелить чем-нибудь, чтоб знали, что живая, но это не разрешалось, нельзя было двигаться, когда показывали. Входили в капеллу не только мужчины, но и женщины, попеременно. Одеты были не как дома, хотя и по полному параду. Платья уж такие богатые, из тканей брокардов шитых немысленно, по-иному, не как у них. Там, где зажимает, тут выше располагалось, потом шло пышно, свободно, в рукавах прорезы, а вокруг шеи все голо или покрыто как бы сеткой золотой, и нитка жемчужная непременная по горлу, и уж других всяких украшений, серег, колец немерено.

Одна такая стояла дольше других. Все стояла и стояла. Нестарая вовсе, как девушка. Ей-то что, не на коленях. Все постоят, глаза туда-сюда попереводят и назад, а кроме глаз, что егозят, в остальном стоят смирно, недвижно. А эта – иначе. Хоть и в струнку, ни лицом, ни телом не ведет, а все же чуть-чуть, как пламенем свечки подмигивает: плечи чуть вправо, носки туфель едва влево. И лицом как будто так же, мерцает. И не двинется, а видно, что живая. Вроде и как все, а иначе. Будто хочет поиграть.

Она взяла и вдруг в глаза ей посмотрела. Не напрямую, конечно, а так чтобы незаметно. А та тут же заметила и, раз, бровью. И голову скособочила, как Чибис. Опять же не совсем, а едва заметно. Однако все же явственно. Похоже как тот Принчипе старый делал. Мол, знаю, что нельзя, а такой тебе знак подаю. Тем самым тебе свидетельствую, что замечаю, что ты тут стоишь, хоть и застыла по стойке, но не мертвая, а вовсе даже и живая. А что неподвижная, так это, мол, потому, что так полагается. И опять: раз, чуть в бок, раз, в другой. Но респектно. Показывает, что дышит, и что знает, что та, напротив, дышит тоже. А сильно-то дышать ей нельзя.

Тогда она в благодарность за то, что та знает, что живая, взяла и разом подбородок вверх и сразу назад вниз. Незаметно. И мизинцем то же самое проделала. А та, поди ж ты, заметила. И тоже, раз, подбородок, два, мизинец. И тут у них как будто разговор пошел. Но и прекратился немедленно: ту потеснили. Черед ее прошел смотреть. Она повернулась на каблуках и ушла. Другая на ее место заступила. Потом другой. Но они только глазами крутили туда-сюда, с мертвого на нее и обратно, как будто и она тоже мертвая тут стоит, воском пахнет и в морщинах. А может, так оно и было. Может и была она вся в морщинах. Может, и была она мертвая. А та, живая, дома осталась. А эту мертвую сюда доставили для обозрения и сравнения.

– Патер, – вдруг она услышала.

Кто-то это слово так негромко произнес. Она его мысленно про себя повторила. Патер! Скосила глаза на лежащего. И впрямь похож на тот Принчипов имаджинибус. Как все это вдруг сюда сошлось: и няня, и горы, и деревья с их черными пальцами, и она для сравнения, и Принчипе старый, и толстый капеллан. Патер ее, стало быть, Иво, вот он. Дочь его Ивонна, вот она. Дочь его, названная так по подобию с отцом.

Она стала теперь иначе смотреть ему в лицо. Посвободнее. Ее ведь патер-то. В отцу лицо, в белые его морщины и в черные его кудри. Чтобы понять. Вот все оно откуда. Вот все оно зачем взялось и сошлось. Вот откуда сама она. И рука, и Сын с фасада их собора, и бархатная туфля для целования – все это отсюда же происходило. Вся она отсюда произвелась, Ее Непреложность, из этой причины проистекла и ее форму приняла. А теперь причина эта тут мертвая лежала. А что с ней теперь станется? По сходству с чем и с кем будет она теперь тем, чем была прежде, там, дома? Где теперь будет ее дом? Где будет она жить. И что здесь про нее затеяли. Зачем с отцом сравнивают. Чего от нее здесь будут требовать. Где и кем она теперь будет.

Она уже совсем не могла держаться на коленях, с этими пудовыми руками, сложенными перед грудью. Скосила глаз и поняла, что больше никто в дверь не входил. Только свечи лизали воздух своими языками, и что-то скверное жужжало над ухом и норовило влететь в глаз или в ноздрю. Конец вроде был смотринам. Капеллан к ней подошел, запахло им неприятно; за ним доктор и Главный. Сняли с помоста, под руки снимали. Она выпрямиться не смогла. Скрещенных пальцев разогнуть не сумела. Одеревенели. Так все десять вместе и оставили. Больно было везде кроме ног, которых она не чувствовала. Подбородок же, напротив, дрожал, и зубы мелко клацали. Доктор стал растирать ноги, колени. Наконец и тут стало больно. Постепенно разогнули, но не до конца. Тогда ее прислонили, оставили, куда-то ушли, вернулись с чем-то, это был ковер, расстелили, положили ее сверху, понесли так в согнутом виде и вчетвером. Донесли до постели и туда повалили. Доктор арапкам велел раздеть и дальше тереть. Дал ей выпить капель каких-то. От них она заснула, а арапки все терли и терли.

7

Вошли наутро. Встали напротив. Одних она знала, тех, что с ней приехали. Другие новые. Все ей в лицо напрямую смотрят. Не церемониально, а с откровенным любопытством. Те, которых не знала, по сравнению с теми, кого знала, одеты иначе. Еще вчера заметила. Хотя тоже в черном, но неодинаково. При утреннем свете было заметнее. У мужчин верхнее короче и ноги сильно видны. И ягодицы, как у лошадей. Женщин не было, вчера же были, и той, что смотрела дольше других и так поводила бровью туда-сюда, также среди них не было.

Стояли молча и смотрели на нее. Она же сидела на постели в рубашке, непричесанная, но прямо, неподвижно. Смирно. Ноги, как смогла, пирамидой под рубашкой пристроила, чтобы не падать. Глаза сделала мутные, стеклянные, как всегда, когда показывали. Но раньше, дома, никогда в постели не смотрели. Подумала, вдруг и ноги будут раздвигать, как доктор. Но близко к ней не подходили. Ни доктор, ни другой кто. Потом, как-то разом от нее отвлеклись и стали между собой разговаривать. Как будто ее здесь вовсе и не было. Те, другие, незнакомые начали; свои при ней не говорили. Она прислушалась – латынь. А она-то ни бельмеса. Только и знает что молитвы да мессу-бельмессу, и ту понаслышке. Улавливала лишь отдельные слова. Выхватила патера, это понятно было. Уже привыкла. Филью тоже поняла. Альтера – да еще кое-что по мелочи. Симилитудине. Это слово ей больше других понравилось. Длинное, скользкое, как змея в раю, на изображениях, но и вместе с тем торжественное, как когда колокола дома на праздник звонили.

Так они между собой побеседовали, потом один из тех, чужих, здешних, ее Главному что-то стал внушать. Главный же ему не отвечал. Молчал как неживой. Что означало по опыту, что ему что-то не нравилось. А тот, что не свой, видно, был их здешний Главный. Матовый такой, темноволосый. Он все твердил: джардино, лашаре, старе ринкьюза. Но это уж была не латынь, а на другом каком-то языке, вроде как на здешнем. Похоже на их домашний, но не то же самое.

А свой-то Главный понимал ли? Под конец только в сторону так головой склонился и вроде заскучал. С чем-то видно этаким фасоном согласился, но не потеряв при этом своего главенства и достоинства.

Потом все ушли. Но те, что не свои, прежде, чем уйти, каждый головой ей поклонился. Как бы отчасти, как когда ее показывали, а отчасти и как няня, с выражением. Она не знала, как ей на это отвечать, никто ей не объяснил, но на всякий случай бровью не вела. Неизвестно, может это испытание. Может быть, ее на неподвижность проверяли. Как когда шута ей противопоставляли.

Когда все ушли, ей принесли другие туфли надевать, как те, которые она в дороге носила. Поудобнее. В них можно было не только сидеть, но и ходить. Принесли же не ее арапки, а две простые девушки, народные – плечи круглые, шеи голые, хотя у них здесь они и у дам голые были. Но щеки розовые, не как у дам, а платья под грудью подпоясанные. Говорят как те, что не свои, на том же на здешнем наречии. С выражением:

– Сьямо ле суе серве.

Серве, это она поняла под конец. Значит будут теперь ей служанками. Ей возьми это да и понравься. А что? И не страшно вовсе. Арапок-то ее куда дели? А и неважно. Обратно, наверное, в замок сослали. Да и ладно. Как-нибудь и без них проживет, особенно без той, что с глазом. Ей-то кроме няни, остальные все, как Чибис, переменны, одинаковы. Что Первый, что Второй: все равно. А эти-то новые девушки болтают как птицы, смеются, им все можно.

Ей стало приятно. Пусть бы эти две с ней остались, и вместе с тем няню чтоб сюда выписали. Они бы втроем счирикались. И с Чибисом в придачу, вчетвером. Няня бы, верно, сразу их разговору выучилась, стала бы с ними вести препирательства, так ли, эдак ли, глазами, руками, подбородками, бровями, клокотом и топотом. А эти с лентами под грудью времени не теряли: хоть и стрекочут, а уже одели ее как в дорогу, только с меньшими юбками, и, взяв под руки, повели.

Они шли опять туда вниз, галереей, широкой белой лестницей, аркадой, а у самого спуска, что это, что это? Заохать нельзя. Остановиться нельзя. Спросить нельзя. Но и не заметить невозможно. Стоят в рост два белых голых, то есть без всего, раздетые. А может, еще не одетые. С двух сторон стоят, как истуканы. А вчера она их не приметила. Прошли мимо. Не обернуться уже. За спиной они остались. В одной руке только арфу музыкальную запомнила, как у святой Кекилии. И на голове кудри, как у старого Принчипе. Понимай как знаешь. Поминай как звали. А как их звать-то? Кто они такие и зачем.

Вышли в сад. Девушки ей на своем птичьем наречии опять проворковали: джардино, мол, беллиссимо. Да она и сама видит, что не тот же это сад, который при въезде или из ее окна наблюдался, а другой совсем, с другой стороны, еще краше. Тут уже не фонтан, а целая гора была: вода по ней вниз струилась. Все как бы вместе и нарочно и нет вырисовывалось. И природно, и искусственно. Как те белые тела, что позади остались. Увидит ли она их снова? Ох, ох, так бы и засопела как няня, да нельзя. А может, перед девушками можно? У кого спросить? Но бровью не повела.

Стали прохаживаться. В кадках деревья. Листья темноватые, тяжелые, как воском смазанные. Золотые яблоки на ветках висят, тоже как игрушечные. Пахнет сильно, замечательно, с острецой, так что даже в горле запершило. Чуть не кашлянула, но сдержала. Хоть и утро, а солнце дневное. Весь воздух им прогрет насквозь. Этот воздух такой теплый, прямо как вода. Ветки в нем шевелятся, как будто мокрые полощутся. Их движения медленные, плавные, округловатые. Вода на горке блестит серебром. Вдали те же горы, что она уже видела: внизу зеленые, кверху голубые. А между джардиной и горами – те опять деревья черные в небо свои пальцы устремляют, на что-то указуют, кому-то угрожают. У нее в носу от всего этого необъятия защипало. И в груди как-то замирать стало, между горлом и животом. Видно от того, как эти виды зрения с теплым воздухом душистым перехлещиваются. Девушки на своем попугайном щебечут: джельсомино, джельсомино. И руками в небо машут. А ей-то голову задирать нельзя. А вдруг в джардине можно? Никто ж не увидит. А что если девушки донесут. Главному расскажут. И даже если не донесут, решат, что она как все, и тогда ей прислуживать не станут. А она ж сама ничего делать не умеет. Или станут над ней потешаться. Нет уж, лучше как всегда, как положено. Неизвестно ведь вовсе – вот изменишь что-нибудь совсем ничтожное, а что это за собой потянет. Может все враз обрушиться и придавить ее, как та гора на перевале.

А та из девушек что порыжеватей вдруг как подмигнет ей, да как подпрыгнет и хвать что-то там в небе и обратно. И то, что схватила, ей под нос подсовывает. Такого с ней еще не бывало. Остановилась от удивления. Смотрит: ветка, на ней белые цветки в пять лепестков каждый. Как маленькая белая перчатка с пятью пальцами врастопырку. Рыжеватая ей цветок опять под нос сует. Что делать? Нюхнула вглубь. Нюхать-то не запрещалось. Ах так вот ведь что пахло. Девушка опять прочирикала ей: джельсомино. Так, выходило, цветок прозывался. Она вдруг, раз, и взяла ветку в руку и стала уже сама его к носу прикладывать. Такого события с ней еще не случалось. Девушки стали смеяться. Донесут, как есть донесут. А вдруг и не донесут. А вдруг теперь тут все будет как-то иначе. Может, не совсем иначе, а капельку. Ведь все тут было иначе, и солнце, и воздух, и запахи. И вода текла по-ихнему, и сверху вниз, и снизу вверх. И ветки не так же склонялись, а помахивали. Все здесь от тепла как будто поживей дрожало. Ветки как руки. А руки как вода.

И зачем ее только сюда привезли. И патер там мертвый зачем в капелле лежит. И ее с ним зачем живую с мертвым сравнивают.

Под туфлями камушки крик-крак, крук-крик, теплые, наверное, если б под босой ногой. Но может и острые, а вдруг теплые да гладкие. Вот бы, вот бы. А те черные пальцы древесные вдали вон как верхушками важничают. Плавно, да медленно, как бы великаны с шапками. Такие корявые да медлительные. А эти что поближе восковыми листьями своими вертят. Фью-фьють. И все в своей прогретости блестит и движется.

Ей вдруг сильно захотелось снять туфли, даже эти полу-удобные, почувствовать ногами то же прикасание тепла, которое уже у нее чувствовали лоб и щеки, и руки с тыльной стороны, как их складывать полагалось. Перед глазами трепетало множество крыльев, то повыше, то пониже: то белых, то синих, то прозрачных совершенно и лишь тонко обрамленных серебром.

Они обогнули водяную горку. Тут пологий склон катился книзу, поросший совсем иными деревьями. Такого дерева, нет, не видала она никогда.

– Оливо, оливо, – запели девушки.

Видно заметили, куда она смотрела. Этого не полагалось, потому что это было, как если бы они между собой разговаривали, почти как на равных. Но смотреть в одну точку прогуливаясь ей решительно не удавалось. Джаржино сам все время менялся и ее к тому же приглашал. Все хотелось ей разглядывать. У деревьев этих, оливовых, стволы были словно каменные, а в камнях этих серых как бы морщины прочерчены крученые, верченые. Так что одновременно они и как морщинистые валуны, и как веревки сермяжные выглядели. И отовсюду словно бы торчали то лица с носами, то глаза, то руки, то коленки и локти. Из этих локтей и коленок росли кверху тонкие прутья. А на прутьях мелкие листочки колебались, туда-сюда, сверкали, как дьяманты. И все это шумело вокруг, как народ на площади, но только соразмернее. И оживляло собой небо. А оно, небо, кверху побелее было, а книзу такое синючее.

А девушки опять смеются, дергают ее за рукава и трещат: маре, маре. И туда вперед всем телом всплескивают. Она подумала: стелла марис. А в ветках такой стрекот, как будто мелкими пилками пилят. И от этого приятно. Только жарко уж очень стало. Вот бы раздели. Не как тех, конечно, белых, у лестницы. А вот к примеру была бы она, как эти девушки, в легком, завязанном крестом под грудью. А груди у них на воле, круглые как яблоки. Дышат себе на воздухе, до сосцов все видно. Теплые, наверное. А ее затянуты, не подышать. Няня всегда в тайне послабляла. А арапки тянули со всех рук. Где теперь ее арапки, неизвестно. Как эти девушки будут вместо них справляться и что с ней будут делать? Оставят тут, отправят ли обратно?

Она повернулась и увидела Главного. Он шел быстро. Схватил из ее рук ветку джельсомино и сломал. Выбросил. Девушкам, не поворачиваясь, ледяным голосом полоснул: вьетато. А ей гаркнул: запрещается. И глазом правым указал, чтоб за ним следовать. Она и сама знала, что опять запрут.

8

Но не заперли. И даже напротив, на другой день опять в сад отпустили. А сами все куда-то пошли. Свой Главный и их Главный. Она его теперь узнавала, и он ей при встрече подавал тайный знак головой, что и он мол ее узнавал. Так у них тут, видно, заведено было. Так тот старый Принчипе, еще в дороге, с ней знаками обменивался, а совсем не как у них дома, не как свой Главный, который ей отдельно никогда знаков не подавал, а всегда так к ней обращался, даже когда никого рядом не было, будто кругом был народ. В сад она опять пошла с девушками, с теми же; они к ней теперь явно были приставлены. Хотя идти ей в этот раз было не так легко, как в прошлый, от сильной боли в животе, случившейся от новой пищи, которую ей тут есть дали. У этой пищи был другой вкус во рту и другая тяжесть потом в животе, в котором все начинало бурлить и урчать и полыхать огнем, и девушки ее ночью многократно сажали и мыли, и опять сажали и снова мыли. Но доктору не сказали, и она виду не подала, а только не стала пока больше есть ничего. А не сказала с намерением: затем, чтоб он не стал ее опять смотреть и мять и раздвигать повсюду больно. Но главное, чтобы пустили снова в сад. И пустили. Видно было, что заняты другим, и что им не до нее. А ей же было главное – в сад. Очень ей там гулять понравилось. Опять прошли мимо раздетых, и как она ни готовилась, снова момент прозевала и ничего толком, кроме их белизны, не увидела. В этот раз девушки по собственному почину взяли с собой в сад клетку с Чибисом Вторым. Там его на ветку повесили. Но он так разорался сальве реджиной, что они от смеха клетку тряпкой занавесили. Зря он хохолок свой растопыривал. Им только еще смешнее делалось. Она чуть сама не заохала. Едва-едва сдержалась.

После этого все было как намедни. Опять стали туда-сюда прохаживаться. Только теперь она много уже чего знала и понимала. И откуда брался джельсоминовый запах. И что дерево с каменными морщинами прозывается оливо. И что внизу склона расстилается море. Подумала: так бы бесконечно и ходила тут на солнышке. А там как же, дома? А и дома ли там было. А няня как же. Вот бы няню сюда.

Та девушка, что порыжеватее, вдруг запела. И другая стала ей подпевать и даже притацовывать. На своем, конечно, языке. Тут уж она ничего не понимала. Она встала там у балюстрады, неподалеку от водяной горки. Так пристроилась, чтоб ее незаметно обрызгивало. И стала думать, вот бы никто за ней не пришел, вот бы ее с девушками позабыли. Она стала бы жить в этом саду. Превратились бы ее белые руки в такие же смугловатые, как у девушек. И сама бы она до такого легкого состояния стала раздетой.

Тут ее кто-то за рукав тронул. Она обернулась. Смотрит, рядом стоит дама молодая, она сразу узнала. Это была та, что на нее смотрела специально, когда в капелле для сравнения показывали. Дама была именно что молодая, почти как девушки. Лицо и вся фигура были у нее подвижнее, чем дамам положено, даже она как-то покачивалась и двигала плечами, и почти что улыбалась, а уж это было совершенно невозможно. И смотрела как-то весело. Но при этом было ясно, что была она дамой.

Вдруг она еще ближе шагнула и заговорила. Странно было, потому что все, что она говорила, было сразу же понятно, без усилия и промежутка времени. Она говорила как дома. Не как капеллан. Но и не на нянином. То есть почти как на нянином, но повозвышенней. Как бы посредине. Сказала сперва наперво, что зовут Изабеллой.

– Изабелла приветствует Ивонну.

Так сказала и поинтересовалась, как та себя чувствует. Знала, значит, что ее Ивонной зовут. Она никогда так раньше ни с кем не стояла и не слушала, и не слышала, чтоб ее имя произносили, как будто его так же легко сказать и так же легко услыхать, как любое другое слово. Она и стояла, и слушала. А та продолжала. Говорила она внятно, красиво. Так длинно фразу заводила, издалека, с акцентом, с выражением. И подбородком, и рукой себе немного помогала. А как же она-то с ней будет разговаривать, как ей будет отвечать?

Сказала, как смогла, что чувствует себя удовлетворительно, но споткнулась посредине этого длинного слова. Хотелось как-то получше выговорить, как-то с вывертом. Но как – не знала. А та, как будто только тем и занималась с утра до вечера, что беседы вела.

– Давайте, Ивонна, пройдемтесь вон до той скамьи, что впереди аллеи виднеется, и на нее отдохнуть приопустимся, а там и побеседуем.

Так и сказала – побеседуем, то есть двусторонне. Девушки разом отступили в тень, и их одних оставили. Они до скамьи прошлись и на нее присели. Она вообразила себе Главного. Вот он сейчас как из-под земли возникнет. Вырастет как черная гора, и их беседе конец. Но он не возник и не вырос.

– Как вам, Ивонна, наш сад показался, все эти растения, фонтаны и статуи?

А она опять односложно. Мол да, красота, беллиссимо, и точка. А потом вдруг в растерянности услышала свой голос, спрашивавший, как, мол, вам известно, что меня Ивонной зовут. А та:

– Что такого, право, удивительного вы в этом находите? Все это знают. Да и как же возможно не знать.

Они ее, Ивонну, дожидались, не кого иного. Она подумала: вот они знали, а она сама – не так чтоб наверное. Только няня и знала, но скорее догадывалась. И опять голос ее сам собой вывел, от остальной нее отдельно:

– А как так случилось, что вы прекрасно говорите на нашем тамошнем, домашнем наречии?

А та враз:

– Так ведь это мой папенька так всегда со мной изъяснялся. А мой папенька, он же и ваш также – Иво, блаженной памяти Великолепный. А мы с вами, прекрасная и пресветлая Ивонна, ангел лучезарный, являемся сводными сестрами. По папеньке. Что ж вам этого никто не рассказал?

Но она отвечать не стала. Только отвернулась и принялась, как учили, смотреть в горизонт и тайно языком водить по зубам изнутри. И повторять про себя: сестрами сводными, по папеньке, не сказали.

– Ивонна, Ивонна, что задумалась? – та спросила и взяла ее вдруг крепко за руку.

А это уже совсем было невиданно. Что она. Кто она. Сестра эта. Что хватает ее за руку? Как можно? Разве это разрешается, так запросто говорить, трогать, смотреть в глаза и называть по имени. По секретному, по няниному, по внутреннему ее имени. И как можно так двигать лицом и вертеть головой в разные стороны. Так можно только девушкам, народу, живущему ниже, у подножия замка, в городе и в деревнях. А тем, кто наверху, кто в замке, так запрещено. А кто не просто внутри замка, а еще и на самом его верху, в его башне – тем и вовсе подавно нельзя. Потому что они – отдельно. А иначе как? Иначе нет разницы. Иначе как знать, кто где. Как разделять на верх и низ, как разграничить на здесь и там, как не спутать нас с ними. А нас-то, нас всех-то раз-два и обчелся, одна она поди, Ивонна-то, и есть. Такая же единственная как самая верхняя верхушка соборного шпиля. А такой единственной разве имя бренное, преходящее, всеобщее носить пристало?

А эта – вот тебе и на. Ни сном, ни духом. Она глаз скосила и увидела, что та улыбается. Вот и подтверждение выходило, что не знает она, что дозволено, а что нет. Она, стало быть, необученная. Невоспитанная. Вот ведь улыбается. А нельзя. А раз ее не научили, значит она ниже. А значит не сестра. А из этого проистекает, что и не дочь. Но при этом говорит-то как красиво. Что все это? Как понимать? Изабелла – что за имя собственно такое. По какому такому подобию? И что теперь им обеим предстоит, одной и другой, этой и той?

– Изабелла, – она вдруг сказала. – Кто тут есть кто? И зачем это затеяно?

А та на нее посмотрела, напрямую, и опять по руке погладила. И сказала:

– Все скоро само для вас прояснится, сестра дорогая. Вы не мучайте себя сомнениями. Скоро станет все для вас понятным.

Тут вдали дорожки показался из-за водяной горы Главный. Она встала и пошла ему навстречу, не оглядываясь, и только за спиной услышала тихое эхо, как будто сам воздух вздохнул:

– Ивонна, Ивонна, сестра моя, верь мне, верь сердцу своему.

Не обернулась. Главный все видел, и улыбку, и взгляд, и руку. Увел в комнаты. Приказал раздеть. Доктора. В постель среди бела дня. Девушки донесли. Потом сажали, мыли, терли. Оставили одну, она спала долго, весь день, весь вечер, всю ночь. Иногда только ее будили и давали ей пить горько-кислое. Она пила и опять засыпала, без снов, как в подземелье.

9

Сколько дней она так проболела, неизвестно. Однажды проснулась – пить не принесли, а стали одевать. Когда одели, девушки ушли, оставив ее в одиночестве. Что делать, прошлась по комнате на неустойчивых еще ногах, видно долго пролежала. Встала у окна. Там клетка Чибиса Второго. Дай-ка посмотреть. Сняла тряпку, а там его попугайное тело лежит, крылья разноцветные крестом, клюв открыт, глаз белый, чашка для воды сухая, и корма нет. Забыли про него, пока она спала. Арапок-то услали, а девушки не привыкли и забыли. Вошли они и, как увидели, куда она смотрела, тело с крыльями приметили, заголосили: морто папагалло, морто папагалло. А вторая из них, не та, что рыжеватее, а другая, стала хлюпать из носа, точь-в-точь няня, а что хлюпать-то – поздно. Видно, что дура. Народ так горюет, из носа у него противно капает.

Вот отец ее умер, а кто он был – она не знает. Только и знает, что Принчипе. А тот человек, в горах, под скалой, тоже умер. А умер без имени. Как бы его и не было вовсе. Чибис вот умер, так хоть имя от него осталось. Через имя он будет повторен, и так будет всегда. А самый попугай вот этот, тело это птичье единственное, что перед ней лежит в виде мусора, умерло и нет его больше, как его ни называй, хоть бы и папагалло, по подобию иль нет. И она, что ли, умрет. И ее грязной тряпкой забудут, не напоят, не покормят. Она умрет своим телом, в клетке, руки крестом. Будут потом мертвую показывать. А кого рядом-то посадят сравнивать – это неизвестно. Может, сестру Изабеллу.

Тут постучали и вошли. Это были оба Главных, свой и другой. Свой, как всегда, был как кукла черная, застылая, а тот – поживее. Встали перед ней фронтом, она в ответ окаменела по достоинству. Заговорил свой Главный. Медленно, с остановками. Никогда он ей так, прямо в лицо, не говорил. А тут стал.

– Ваша Непреложность, – сказал, – прибыла сюда в качестве прямой наследницы Принчипе Иво Первого. Ваше право на это прямонаследство подвергается однако здесь временному усомнению, которое вскоре разрешится, и вы станете здесь править, как ранее это делали у себя дома, на родине. И доведете вы здешнее княжество до такого же блестящего и цветущего состояния, как то, в котором ныне находится ваше княжество предыдущее. И народ здешний так же вас тут станет обожать. Вы тут и останетесь, а я вернусь обратно и буду, от вашего нетленного имени, управлять там наилучше приставшим мне способом. Ибо являюсь двоюродным братом князю Иво Первому, покойному, а вашей Непреложности двоюродным прихожусь дядей.

Он замолчал, и было видно, что он отнюдь не надеялся, что она что-то понимает, а просто говорил потому, что зачем-то так было прилично. Что требовалось ей все это высказать, перед тем, другим. Она и впрямь мало что усвоила, потому, что там много всего сразу было. Но одно, главное, услышала отчетливо – что ее здесь оставляют. Она снова, как тогда в саду, услышала как ее голос сказал:

– Можно ли мне сюда няню?

Другой Главный улыбнулся ей в ответ одним глазом. И сказал:

– Ваш батюшка умер чрезвычайно, на охоте. Упал с лошади. Он не оставил ни завещания, ни наследников по мужской линии.

Этот тоже, как Изабелла, говорил на ее идиоме, и так же витиевато. Но иным манером, на другую музыку, как бы распевая, и промеж понятных, некоторые слова свои ставил, здешние, непонятные.

– Вы, Ваша Непреложность, – продолжал, – дочерью приходитесь Иво, урожденной от той неразумной Принчипессы, которая явно и тайно недоброе против супруга своего замысливала, и по той причине была им самим от себя отослана, с расторжением брака, самим Папой апробированным, и помещена в монастырь, подальше и от двора, и от Вас, дочери ее. А Вы, Пресветлая, посажены были отцом вашим во главе его тамошнего княжества, почти что, можно сказать, с вашего рождения. А Иво Первый потом сразу вернулся в это свое любимое княжество и здесь поженился на иной Принчипессе. Она же была вдовицей, и у нее имелась от первого ложа дочь малолетняя Изабелла. Иво и удочерил Изабеллу эту целиком и полностью. И за то удочерение свидетельствует у нас сакро-святая бумага от имени и за подписью выше процитированного Папы Римского составленная. Так что это Иво Великолепным, покойным, Изабеллы нашей удочерение никакому разумному сомнению подвергаться не может, а должно только прямо собой означать его, Ивово, намерение передать Изабелле бразды правления здешним княжеством. Тем более, что Принчипесса Изабелла была падром своим напрямую воспитана через посредство его придворных леттерати и через мое собственное, если угодно, посредство, обучена и научена, и истончена многими науками и языками, без которых нет возможности править этим блестящим княжеством, с его знаменитым двором и академией, да с библиотекой, славной во всем белом свете.

И все это Главный трещал, понятно, не ей, а другому Главному, хоть и повернут был к ней, и смотрел на нее, а к тому только щекой стоял и ухом наклонялся. Так они через нее – к ним ан фас сидящую – меж собой сообщались. Первый был якобы за нее и ее защищал, а выглядел недобро, как гора нависал, и было под ним скользко. А второй словно был против, гнал ее восвояси, а напевным своим разговором и глаз улыбкой был ближе к няне. Но тут уловка и заключалась, тут скандал и был. Это у них тут, видно, такой срамной тон был заведен, как почти народный, чтоб ласкать то рукой, то глазами. А потому, что рангом они были ее ниже. Потому ее Главный сюда и привез, и захотел оставить, а сам в их старый замок вернуться, в серую пыль под колесами, и чтоб его самого там на площади перед собором народу показывали. И чтоб ногу выставлять, и чтоб народ у него пряжку целовал. У него-то получится. Он и смотрит как каменный. И стоит не шелохнется.

А она что ж, ниже ль, выше ль их по профилю да по происхождению, а в этом здешнем месте и осталась бы с великим удовольствием. Даже не знала, показывают ли тут Принчипов народу. Только все одно. Зато и сад-джардино, и дерево оливо, и джельсоминовые ветки в небе можно рвать и нюхать, когда никто не видит. И все на теплом ветерке дрыгается, и жужжит, и моргает. А если не показывают, и совсем хорошо. Очень ведь долго сидеть приходится, не двигаясь. Потом ни ног, ни рук не чувствуется, трут их трут, не разотрут, а больно. Спину тоже, и затылок. Хотя там няня, конечно, ей в бок похохатывала.

Свой Главный снова заговорил. Ей бы присесть. Но видно было, что эти два, профиль в профиль, не все еще между собой выяснили. Он-де – сказал и своей чернотой другого словно придавил – очень сильно удивляется, как такое только можно себе вообразить, чтобы против единокровной наследницы самозвано выставляли в оппозицию фигуру удочеренную и тем самым импостированную. И что если самый единокровный принцип наследования будет теперь подвергаться сомнению, от отца к сыну или за неимением оного к дочери, то в таком случае придется им всем принять во внимание и его собственное присутствие в качестве мужского ближайшего родственника. Сказал, рот захлопнул, как дверь, и опять окаменел.

В ответ ему другой Главный издалека начал, как бы даже с удовольствием. Будто он заранее настроился на длительное препирательство и теперь тому радовался, что все по его прогнозу шло.

– Древние римляне были в области права нашими предшественниками и являют собой главную нашу модель. В этом, извините, сомневаться не приходится. Так? А раз так, известно нам из древней римской истории и из римского права о наследовании, из этого славного примера и источника, что наследовать должен не абы кто, а достойнейший. А кто нам в рождении дан – сын ли, дочь – это и есть абы кто. И недаром принято было у них адоптьо. Это с тем заведено было, чтобы патер фамильяс мог себе не случайного, а истинного преемника назначать – не по животному сходству, а по духовному, не с лицом по сходству, а по добродетелям. Как нам это показует история Августа, Цезарем усыновленного.

Свой Главный, все так же в профиль стоя и на того не глядя, рот свой распахнул, как окно в темную ночь:

– Древние римляне, – сказал, – это уже теперь давно было. И недаром ваш Рим пал, и варвары его растоптали и на части разодрали за его грехи. И как только может христианский двор на Рим этот поганый как на пример свой оглядываться.

На этом запнулся. Другой же не стал ждать, что тот воспрянет, а снова завелся, и как будто бы к ней обращаясь, стал пространно цитировать про суи юрис. Она не слушала, а только думала, как бы присесть. Еще думала, глядя на этих двух высоких и важных как вороны, одного каменного, а другого помягче, одного родственника ей, как выходило, но страшного, а другого чужого совсем и опасного, что ни тот ни другой ее знать не знают, желать не желают, жалеть не жалеют. Что одному она мешает там, а другому тут. И что, Рим не Рим, а лучше б ей пропасть, умереть, улечься там в капелле рядом с мертвым Ивом, мертвой с ним по подобию, и сразу настанет мир и покой.

И в тот самый момент, как она это подумала и себе представила, умирать ей расхотелось. Хоть бы потом, попозже, если надо, тогда ладно, но только не прямо сейчас, не сразу. А пока тут еще побыть. Подышать немного. В саду джардинном нагуляться, джельсоминов понюхать, с Изабеллой лучше познакомиться. Отца-то она не знала. Да и матери не знала, а только няню, да арапок, да черные тени, да доктора, чтоб мучить, да шута – усыплять гримасами и выкрутасами. А эта отца ее знала. С ним, как с ней давеча, по джардине прогуливалась. На скамейке с ним сидела. А то поди и к морю они вместе за компанию спускались. Он к ней учителя приставил, воспитывать. Часть себя в нее вложил. Вот бы с ней еще повстречаться, послушать, что она расскажет. Тоже что-то ей в ответ сказать неожиданно.

Ей захотелось вновь на отца посмотреть. Вдруг что увидит такое, чего прежде не заметила.

– А, – сказал ее голос, и опять она ему удивилась, – можно ли пойти опять в капеллу, на папеньку посмотреть, или его нет уже там? Похоронили, может быть? Уже в склеп под плиту положили?

Главный сразу же окаменел, хоть его самого хорони немедленно. А другой Главный, коварный, но нежный, глазом ей, как Чибис, моргнул, как будто ему то, что она произнесла, понравилось. Говорит:

– Сударыня Светлейшая, то, что вы другого дня, по приезде вашем сюда, в капелле созерцать изволили, не есть тело человеческое, ниже отеческое, которое имеет быть давно захоронено, а есть его имаго, в точности исполненное нашим здешним знатным художником. То есть симулякрум, выставленный ради похоронной помпы.

Она удивилась, даже присесть расхотелось. Глазами просит, чтобы продолжал. А тот вдруг такое учудил, несусветное. К ней подошел, тронул за плечо легонько и, поклонившись таким сладким образом, жестом пригласил с ним вместе проследовать. Мол, пойдемте, принцесса, в капеллу. И только, раз, мельком, по другому Главному глазом прошелся. И она тоже, раз, уже мимо идучи. А что она на его лице увидела, было как дьявол с соборного тимпана. Тогда поняла, что ей несдобровать. Но уже делать было нечего. Словно она своим вопросом колесо какое повернула, и оно покатилось в ту сторону, и уже не остановить его, катится, приминая под собой траву и пыль. А она только на это колесо смотрит и думает, как же все так случилось.

Последовала за тем Главным тихо, на мысочках, стараясь каблуками за плиты не цеплять. Идут по галерее, а он ей быстро шепчет:

– Папенька ваш был великий человек, как герой из древности или как император римский плутарховый.

Она, шепотом:

– Что такое, разве плут был папенька аховый?

А тот улыбнулся елейно, как бы полюбилось ему это. Говорит:

– Принчипесса, дело не в подробностях, не плут был папенька ваш, а как есть уомо иллюстрато. А проиллюстрировал себя не как некоторые тираны или победами в войнах, а своей любовью к миру, к наукам и искусствам. Библиотеку собрал небывалую, ученых, живописцев, скульпторов при себе держал, кормил их и поил. Книги давал переводить с одного языка на другой. Сам на многих языках изъяснялся.

Вошли в капеллу. Тот сам стал зажигать большие желтые свечи. Озарилось. Задрожало. А он продолжал:

– Вот один-то из этих художников его имаго и сделал, и в костюм его подлинный одел. А лицо сделал по маске, из воску пчелиного. А маску сделал из гипсу. А снял маску напрямую с мертвого лица, на него материал наложив. И тело остальное взято по пропорции, в точности.

Она вновь увидела большой, застеленный чем-то темным помост, на нем лежащую фигуру, длинные тонкие ноги, туфли с пряжками почти как у нее. Чулки. Камзол короткий, лента, ордена. Потом желтые руки с пальцами в перстнях. И руки, и руки из воску? По модели или как? Вскарабкалась глазами до лица. Опять отметила глубокие морщины, нос и тонкие губы. Брови холмистые. А только как все это понимать. Как, к примеру, смотрели глаза. Как рот открывался и как закрывался. Какой звук был у голоса. Как он выражался, как свой или как здешние, с припевом или с акцентом. Подошла к лицу поближе, снова стала вглядываться. Что-то надо ей тут было. Что-то в этом лице заключалось. Какой-то тут знак находился. Смотрела, смотрела. Стала тихо про себя повторять: патер, мой патер, обрати на меня свое внимание, не останься ко мне равнодушен, защити, не выдай, не дай смертью погибнуть дочери твоей, дай сначала ей в джардине вволю нагуляться.

Подняла глаза. А тот Главный вдруг как на нее взглянет, да как ахнет, да возопит от неожиданности.

– Вы, – говорит, – Синьора, представляете собой чистое сходство и подобие. Вы и есть имаго папеньки вашего. Хотите узнать его выражение привычное, так ваше с точностью, в настоящий, подлинный момент, с ним и совпадает.

А как это понимать, она не знала, никогда себя не видела. Ей это странно даже показалось, чтоб падре, здесь лежащего, через самою себя живым представлять. А тот опять к ней приблизился, поклонился и из капеллы неспешно, но твердою поступью вывел.

Пошли в соседние апартаменты. Он достал с полки большой круглый диск полированный. Говорит:

– Вот, спекулум.

И держит перед ней двумя руками, видно, что тяжелый.

– Вы в него посмотрите и увидите вашего патера живым.

Она посмотрела. Застучало у нее в животе, как колокол на соборной башне. Кто это? Что? И как же теперь. Лицо длинное, бледное. Нос такой. Губы тоже. Брови холмисты. Глаза крупные, с разрезом к вискам. И такие светло прозрачные, как виноградины на солнце. Тот опять за свое:

– Вы, Сударыня, точный есть его симулякрум. А еще, знайте, что вы небесной красоты красавица. Понимаете ль, что это означает? А особенно редко, чтоб волосы черные, а глаза, как у белокурых, зеленые. Это данная вам свыше аномалия. Папенька ваш был такой же красоты. Поэты его на разных языках описывали. И в его виноградных глазах и иссиних волосах миравилью прозревали, знак отдельности и прямо уникальности.

Она все в спекулум смотрела. А тот как завелся:

– Зачем только ваш доктор родинки ваши срисовывал. Как вас ввели, так сразу ясно стало, что квалис патер, талис филья. Как вас вместе рядом поставили, так словно матери и не бывало никакой. Один патер и участвовал в зачатии. Так несмешанно вышло имаго, как бы только Приничипе наш Иво сам Единый на матрице отпечатался. Без Другого, и даже без Промежуточного.

Он так все говорил и говорил, про такие вещи. Ей казалось, что он словно бы пьянел от своих же слов. Вместе она их не понимала, а только по отдельности; поняла, что она – как есть она, та же, что и вчерашняя, – а вдруг что-то означает, что лицо ее, что волосы ее, что глаза ее открытые, вместо тех закрытых, кому-то интересны, даже нравятся. Ей вдруг сильно захотелось что-то сказать или сделать. Сильно, громко, ярко, звучно. Ох. Ох. Заквохтать как няня, закружиться. И даже еще пуще. Закричать. Она положила спекулум, посмотрела вокруг себя и медленно, тихо, но отчетливо рассмеялась.

За ней пришли и увели ее. Были девушки и доктор. Сажали, мыли, смотрели. Доктор трогал. Ушли. Она присела у окна. Стала представлять себе, как пойдет однажды в сад, не в этот, видный из окна, а в тот, с другой стороны, с видом вдаль; как станет прогуливаться там по дорожкам, как обойдет водяную горку и дойдет до той скамьи. Сама присядет, одна. Та, другая, потом подойдет. Сядет рядом. Они станут вместе смотреть на катящийся к морю склон, на оливковую рощу, на серые стволы и зеленые ветки с серебряной припорошью. На синюю гибкую спину лагуны. Так будут сидеть беззвучно, не глядя друг на друга, только внутри, про себя зная и помня, что другая рядом. Ухо к уху. Щека к щеке. Одна и другая. Ивонна и Изабелла. Дочь и дочь. Сестра и сестра. Одна – по крови, отпечаток, имаго. А та – по выбору, по адоптьо. Которая из двух настоящая. Которая ложная. Как узнать? Да и можно ли. И надо ли.

Стала мечтать, как потом они две станут беседовать. На этом, на ее языке. Не на нянином, а на хоть и понятном, а таком длинносложном, напевном, со столькими многими в нем словами, что все, что ни пожелаешь, можно на нем выразить.

А только пустят ли снова в сад, неизвестно. Небо из синего стало зеленым, потом серым. Деревья заметались ветками, будто всполошились. Упали первые крупные капли. Вот и дождь, это было как дома.

10

Весь день до вечера ветер урчал и рычал, рыгал и ругал, гнул, мчал, мочалил, мочил. Бился в стекла. Было темно, сыро и страшно. Только вьюн, выросший без спроса на оконном переплете, выпустил свои трубки, голубые, как небо до дождя. Сколько их, этих трубок? Раз, два, три, много, дальше она не умела. Про нее опять забыли. Где-то там живут отдельно. Ходят, между собой разговаривают, сравнивают, спорят. Решают, что с ней делать. А она тут сидит, как в темнице. Одна – забытая, как раньше. Даже света не зажгут. Только в камине дрова трещат. Она встала, сама пошла к камину, нашла, где лучины были уложены, выбрала подлиннее. Подожгла и враз засветила толстую желтую свечу в канделябре, который тут же рядом помещался. Посмотрела на еще не потушенную лучину. Вот бы сейчас поджечь этот дом. Пусть вспыхнет, и пусть они в нем сгорят. Дотла, все. И оба Главных, и доктор, и капеллан, и Изабелла, и желтый патер на помосте. Пришла тут очередь подумать: и Ивонна. И опять ей стало странно. Бросила лучину в камин. Жалко стало так скоро с Ивонной расстаться. Она ведь с ней только познакомилась.

Взяла канделябр с зажженной свечой, тяжелый оказался. Едва подняла. Поставила перед окном. Рядом кресло подвинула. Вдруг кто оттуда, из внешнего мира, из сада, издалека увидит, удивится, догадается о ней. Села против черного окна, против канделябра и свечи. Устроилась и подняла глаза. И вдруг увидела в окне лицо. Она его не сразу узнала, а только потом. И как же было не узнать. Лицо-то ведь ее, собственное, Ивоннино. Видела уже, длинноватое. В окно бледности было не видно, но она помнила. Нос – так, рот – так, глаза – так. Повернулась головой вбок и в другой, повертела еще. Вот она, выходит, какова. Вот что другие видят, когда смотрят. А она прежде и не догадывалась. И не то чтоб та, в окне, ей нравилась, а приятно было, что существует. Что здесь она, в комнате, и что там она, в окне, с другой стороны. И что эти две как-то связаны, и что есть у них теперь и имя, и лицо. А через лицо можно проверить, удостовериться. Посмотреть и – что ж, верь не верь, а вот она. Вот оно – доказательство. А сложишь лицо с именем, и пуще получалось: вон она – Ивонна.

Вдруг все внутри у нее успокоилось. Пусть будет, как будет. Неважно, а важно, что есть у нее это имя и это лицо. Сейчас, тут, в эту минуту. Что она в наличии имеется, Ивонна – с этой формою своего образа. А раз она сейчас есть, значит была. Вот отца нет, и не будет больше, а раз есть лицо и имя, ну и руки тоже, значит был он. И это уже не забудется. Через имаго в капелле, через ее, Ивоннино лицо, другое его имаго, которое вон там сейчас, в окне. Что есть – то было, а что было – то навек останется. А значит и будет. В этом – будет – было просторно, там было место для нее.

Вошли оба Главных. С ними доктор, капеллан, как мухи слетелись. Здешний Главный первым обратился. Она обрадовалась его голосу.

– Светлая Госпожа и Принцесса, и такое и прочее, вышло наше общее решение, что будет здешний художник самый лучший писать с вас портрет. Это мы постановили, ибо изображение ваше нужно нам для помещения в галерею здешнего блестящего двора. Так у нас заведено и полагается. А заведено было папенькой вашим Пресветлым.

Тут свой Главный ответил, что без мнения доктора такого казуса случиться не может, а что доктору долго потребуется изучать ее состояние, как курпуляцию, так и разных спиритов и темпераментов вдоль по телу перемещение. Потому что вовсе никогда не известно заранее, какие при снятии портрета от тела эйдолы будут отслаиваться и как это на ее хрупкое здоровье повлияет.

А их Главный сказал на это прямо и строго, что при их дворе гостил, и не раз, сам Папа Римский, и что его безо всякого обследования их живописец писал, и ничего от Папы не отслоилось, или немного совсем, а портрет этот так Папе понравился, что он заказал с него копию составить, и теперь один такой портрет имеется здесь в галерее, а другой, подобный, у Папы в Ватикане, в его внутренних покоях. Так что если этот Главный, будучи у них гостем, пока суть да дело не решилось, не желает их порядков признавать и их заведений уважать, и следовать их привычкам и узусам, а стращает их вместо этого казусами, то будут они писать письмо самому Папе Римскому.

Главный свой стал тут просто зеленым, но каменной бровью не повел, а только рот распахнул и каркнул, что ладно, мол, если так, пусть доктор наскоро осмотрит на предмет эйдол. А капеллан пусть тогда постоянно при этих сеансах присутствует. А другой ему в ответ, что, мол, капеллану там делать нечего. А на предмет приличия, будет там бессменно находиться музыкант их придворный. Тот на музыканта уж не стал отвечать.

Так насилу они согласились. И было видно, что между Главными война началась не на шутку. Доктор быстро ее посмотрел, а здешний Главный, отвернувшись, на него тем временем покрикивал, чтобы тот мол поторапливался.

На другое утро за ней пришли.

– Извольте, – говорят, – за нами теперь же и следовать.

Пошли галереей на другую половину. Тут была зала с большими окнами. Все окна вообще тут были гораздо большими, чем у них дома, а в этой зале и того еще раскрытее. Светло. Увидела, что в центре залы стояло как бы на пьедестале кресло с высокой спинкой. Ее усадили. Это ей было знакомо. Это она понимала. Тут вошел один, устроился перед ней на низкой табуретке. Вошел другой, нестарый, встал от нее сбоку, так что она к нему была щекой и ухом. Глаз скосила, видит – он спрятался за доской и давай на ней что-то быстро вычерчивать, то по прямой, то кругами. А время от времени из-за доски выскакивал и в нее так пристально, стремительно вглядывался, что она поначалу пугалась, что и впрямь лицо с нее сорвет, и будет она снова безликая, как раньше. Но не срывал, а дальше продолжал. Она побоялась, да и перестала. А тот, что на табуретке, музыкантом объявился, стал на виоле тренькать. Она сидела как статуя, как свой симулякрум собственный. Это уж ей объяснять не надо было – знала, как сидеть. А сколько так сидеть, не сказали.

Тут за спиной ее случилось движение. Шум шагов послышался и говоренье. Но на здешнем, так что она не понимала. Только отдельные слова. Слышала, как женский голос, низкий и приятный, произнес:

– Бенедетто, вай а рипозаре.

Мужской голос что-то быстро на то женскому ответил. Она узнала акцент здешнего Главного. Бенедетто, стало быть, он звался. А как своего Главного звали, она и не знала. Вот няни нет, чтоб спросить. Тут Бенедетто похоже было, что вышел, а в поле ее ограниченного неподвижностью зрения возникла Изабелла, глазами ей улыбнулась, поклонилась и присела рядом с музыкантом на такой же низкий, рядом стоявший стул. В руках у нее, как и у него, была виола. Только его покрупнее между колен на пол опиралась, а свою Изабелла в руках держала и стала в такт музыканту наигрывать. Потом погромче и ускорила, так что непонятно уже было, кто из них играет, а кто подыгрывает. Бойко и ловко у них между собой пошло. То один вперед вырвется, другой за ним, то другой повернет и по кругу, а отставший в центре на одном месте, как волчок крутится.

Поиграли так несколько времени, было заметно, что обоим это в удовольствие. Закончили. Музыкант низко поклонился, что-то тихо сказал. Изабелла его легонько по плечу похлопала и отпустила:

– Адессо ваттене.

Тут и художник жестом показал, что на сегодня сделал достаточно. Изабелла за ним для нее перевела, что он в восхищении от того, как она сидела, не пошевельнувшись ни разу. Потом объявил, что завтра в это же время они опять здесь встретятся и что так будут встречаться ежедневно столько раз, сколько сеансов ему потребуется, чтобы портрет Ее Светлости исполнить ему удалось. Она удивилась, что говорил он голосом таким авторитетным, как у нее дома только доктор или капеллан разговаривали, а потом уже сразу Главный. А тут художник. А видно было, что его слушались, что как он назначал про дни сеансов, так и делали. А может и про прочее. Может в ремесле его был какой секрет. Может что-то от него важное зависело.

Поклонился художник, ушел. Изабелла и Ивонна наедине остались. В третий раз они так между собой виделись с тех пор, как Ивонна сюда приехала, и каждый раз это было по-новому. В этот раз она и сама была как новая: уже много чего знала про разные обстоятельства, и про саму себя, и про Изабеллу. И Изабелла показалась ей новой. Еще сидя перед художником, хоть и не спуская глаз с линии горизонта, проходившей по карнизу большого камина, а как смогла, за Изабеллой вниз понаблюдала. Сравнивала то, что о ней заметила, с тем, что знала теперь о себе: с тем, что увидела сначала в спекулуме, а потом в окне. Все здесь и там было словно противопоставлено. Ивонна так: лицо длинноватое, нос также, брови черные, холмистые, лоб высокий, глаза прохладные, как небо перед грозой, волосы зачесаны назад, наверх и надо лбом башней устроены. Изабелла: лицо кругловатое, розовое, черты слабо прорисованы, нос такой, что сперва и не заметишь, бровей тоже почти не видно. Все вместе спелое, абрикосовое. Кажется, и запах фруктовый сей же час услышишь. Волосы рыжеватые, длинные, вьются по спине барашками, как иногда бывают облака.

Заметила, что, когда на нее стоя смотрела, это сверху приходилось. Сама-то видно повыше была. А та небольшая и в плечах округловатая. И в груди тоже что-то медовое. Изабелла ее в ответ рассматривала. Но прямее, открытее, глаз в глаз, насмешливее. Тоже, поди, сравнивала. Уж она-то, здесь живя и Бенедетто постоянно под рукой имея, себя превосходно представляла. Свои черты не один, не два раза, а многочисленно, подолгу наблюдала. Она удивилась тому, как в голове своей замысловато подумала, какая длинная, загибистая мысль пришла ей на ум.

Изабелла к ней навстречу шагнула, легко, как луч света, руку ей тронула. Глазами погладила и улыбнулась. Пригласила ее вежливым жестом пройти с ней в соседнюю комнату. Стала вдруг говорить нараспев и обильно, а не церемонно, и как-то иначе, чем прежде, будто они давно знакомы и всегда так разговаривали. Стала объяснять Ивонне, что эти комнаты были отцом любимые, что здесь он обыкновенно время проводил при жизни своей.

– Я его часто здесь заставала, и мы с ним беседовали.

Она подумала, что вот сейчас придет Главный и уведет ее. Разлучит их. Но не приходил, а Изабелла продолжала.

– Та комната для снятия портретов, а эта – студиоло. Здесь, как можно видеть, в шкафах, по стенам стоящих, размещаются сокровища, но не драгоценные, как при некоторых дворах, при которых науки не процветают еще пока, а удивительные мирабилии, созданные либо же самой нашей матерью натурой, либо же рукой человеческой, которая по принципу имитатио копирует не столько даже природные явления, сколько самый принцип того, как натура натуранс работает, оформляя слепую и грубую материю.

Изабелла тут остановилась и так на нее посмотрела, будто проверяла, слушает ли та ее. А она слушала. Как же не слушать. Никогда еще никто с ней так не разговаривал. А ей это ох как нравилось. Неизвестно зачем, почему, а только нравилось и все тут. И не то чтобы она все это понимала, а нравился ей звук самых слов, и как их Изабелла между собой сопрягала, и как они стекали, как с водяной горки, и потом в единый ручей соединялись и неслись, перекатываясь на разноцветных камешках, на твердых «р», не таких как у них дома, и на звонко цокающих «ц», тоже особенных. И как звуки, стекались вместе и значения слов. Она их едва лишь улавливала, но понимала, что текли они в одном направлении, то есть в ее, в ивоннином. Что все эти звуки и мысли, игравшие как брызги на солнце, были для нее произносимы, к ней нацелены. И опять, как тогда, когда в темном стекле возникло перед ней лицо, и она узнала в нем свое, ей стало спокойно, и она твердо внутри себя подумала, что раз Изабелла так с ней разговаривает, то она получается какая-то совсем особенная. Не как раньше, по расе, а по-новому – по адоптьо.

Изабелла помолчала, словно давала словам, рожденным ее голосом и дыханием, как листьям, сорванным ветром, покружиться еще в воздухе и улечься. Потом, когда все они улеглись, встала и пошла аккуратно к шкафам и стала их за дверцы открывать. Стала доставать оттуда и Ивонне показывать разные морские раковины завинченные и закрученные. Стала потихоньку опять говорить:

– Вот раковины эти все Творцом видимой природы в одну сторону повернуты.

Сама погладила и ей дала потрогать их голые блестящие бока, их колючие щипцы и винтовые закруты и выверты.

– Видите ли Вы, Ивонна дорогая, так тут все интересно устроено, что можно в этих раковинах видеть и бесконечное разнообразие, и один единый замысел. И как вам это только понравится.

А ей так уж это нравилось. Особенно ж ей нравилось, что та ее когда Ивонной называла, то так выговаривала, словно пофыркивала и чуть что ладонью едва заметно в такт словам помахивала, как если бы она вовсе не Принчипессой была, а просто девушкой, но только ученой уж больно. И очень также ей нравилось, что имя ее Ивоннино шло в предложении рядом с разными такими величавыми словами, как замысел, единство и разнообразие. И таким образом получалось, что Ивонна, вместе с другими словами, вздохами и смыслами, скользила по водяной горке и плюх-плюх, весело брызгаясь, падала в мраморный бассейн и так же оттуда струилась по склону и к морю. А это ей особенно нравилось.

– И так, – продолжала Изабелла, – можно, как по лестнице, то снизу наверх, от разного к единому, а то и сверху вниз, от единого к разному прогуливаться. А лестница эта волшебная. И не так же ли, – добавила, – и люди с их разнообразными лицами, все вместе есть только мелкие вариации, а в целом есть воспоминание об одной единственной модели. Чем же именно мы интересны, каждый в отдельности, то ли сходством с Единым, а то ли с Ним разницей, а то ли еще быть может сразу и тем и другим.

Эти дверки прикрыла, помолчала выразительно. Ивонна опешила, смутилась, так она на нее как бы вглубь посмотрела, не как доктор, но почти. Потом Изабелла пошла к новому шкафу и стала ей показывать разноцветные камни. А если присмотреться попристальнее, то можно в них было узреть всевозможные изображения.

– Вот в этом камне, к примеру, если Вы, Ивонна, соизволите к нему присмотреться, то сможете узреть горно-холмистый пейзаж. Вот в этом другом наблюдается высокое дерево. Вот ствол, а вот и ветки. Видите?

Она видела, видела!

– Как дерево лаурус. А оно есть самое священное с древнейших времен. Из него наши предки плели такие куроны и надевали их на головы победителей как в делах воинских, так и в спортивных, а потом, по этому экзамплуму, стали такие же надевать и на головы поэтов, тех, которые побеждали в специальных состязаниях поэтических. Ибо поэты – такие же герои, как и воины, и атлеты. Ведь поэзия есть своего рода сражение с косностью мира сего и его преображение. Покровитель поэтов – бог Аполло. Так что лаурус, в свою очередь, есть его дерево священное. Вот так все и сходится, из разного в единое. И между всем, что только ни есть на свете, заметьте, Ивонна, связь имеется глубокая, подводная.

Опять помолчала: слушает ли, интересно? Не устала ли? Да, устала, а слушает. Говори, говори еще, Изабелла, и даже про непонятное, все равно приятно.

– Так вот еще про Аполло. Полюбил этот бог страстно девушку по имени Дафна и захотел ее любовью насытиться. А она от него бегом стала спасаться и молиться патеру своему речному богу Пену. Патер ее услыхал и превратил ее в дерево лаурус. Когда бог Аполло ее неизбежно настиг – бог ведь он, как не настигнуть, так только руки себе исколол об ее твердую кору и чуть глаза себе не поранил об ветки. А в святилищах, в его честь устроенных, любил потом этот бог, чтоб ему сажали лаурус в память о древесной девушке. И жрицы его жевали эти листья, прежде чем указать людям их судьбу. А потом самый наш великий поэт вспомнил об этих сказках и назвал свою возлюбленную Лаурой, в память о том, что земная любовь сатисфакции не приносит, а только грусть и разочарование. Но тому, кто смог любовь земную отринуть, Аполло дает дар пророческий, и начинает тот судьбу предсказывать. Либо дает он тому дар поэтический, который с пророческим соседствует. Настоящую же радость приносит одна только любовь к знаниям, к наукам и искусствам. Так именно наш с Вами папенька размышлял.

Изабелла опять замолчала. А пусть хоть бы еще говорила. Немного она это как няня, когда та про колдунов и разбойников рассказывала, про принцесс и про драконов. А немного как капеллан, про молитвы и про богов, или про судьбу. А только капеллан всегда с сильным, тяжелым выражением говорил, так что слушать его не хотелось. Как будто камнем, лицом и голосом придавливал. Так дышать трудно становилось. Выходило, что все должно быть так да так, только так, а никак уж не эдак. Только все всегда в едином, в капеллановом направлении должно было вертеться. А Изабелла так легонько слова запускала, как пузырики воздушные. Вздохнет и скажет. Вздохнет и скажет. И получалось, что про одно и то же, и так можно и эдак рассудить. Что вроде на одно и то же по-разному можно посмотреть. А от этого опять такое чувство возникало, что места вокруг много, и можно по этому месту погулять, прямо как по саду. Даже не только прогуливаться, а и попрыгать, и побегать, и с пятки на носок, и прямо, и наискосок, и по окружности, как в детстве.

А только вот как же с Аполло быть. Есть Патер, есть Матермизерикордия и есть Сын, а никаких таких Аполло не бывало в помине. А может, здесь Аполлом Патера называли, а может, Сына, а может, это и не страшно, может, у них разные имена имеются, на то ж они и боги. Впрочем, что она-то понимать и судить могла. Читать ведь даже толком не умела. Еле-еле буквы сочленяла, по складам. А вот бы оставили тут жить, при Изабелле, и им бы вместе так ежедневно дискурировать позволили. Ей бы всему такому, всей этой душевной и умственной пространности и подвижности страстно бы выучиться понравилось. А эта-то, бойкая какая. Вся лучится аж своей рыжеватостью. И так мелко вся вибрирует, несимметрично. Улыбается, как девушка народная. Давай, продолжай, Изабелла. Еще говори своим яблочным говором. А та возьми и снова:

– Вот и папенька мой, ваш то есть, а вернее наш с Вами, был ведь поэтом. Многие произведения по себе оставил, и латинские, и на вульгате. Здесь же хранятся, в студиоле. Если Вы, Ивонна, пожелаете, так сможем мы их почитать. Он ведь устраивал такие при дворе здешнем состязания поэтов, многодневно длились. И венки лауровые плелись победителям. И на главного победителя накуронивались против той статуи Аполло, что в галерее, по пути в сад, вы ж видали несомненно.

11

Так и завелось и повелось, и стало с тех пор продолжаться. Ежедневно утром она просыпалась и после всех обычных долгих неприятностей, доктора, капеллана и прочего, ей приносили, не как дома, винного кислого супа с плавающим в нем, размокшим ломтем хлеба, а давали теперь на завтрак козьего молока с медом и виноградной патоки с орехами. Было вкусно. Потом надевали на нее девушки одинаковое платье, и она ждала, чтобы за ней пришли. Приходили и вели ее по другую сторону от лестницы, в залу для художеств. Усаживали там на постамент. Она являла живописцу свое крайне-правое обличье. А перед фасом своим имела музыканта с виолой дагамбой меж ног, к которому то ли с начала, то ли с середины, а то ли к самому уже концу присоединялась Изабелла со своей другой виолой, дабрачьей, наручной, более подходящей к ее женскому полу.

Она же, как проснется, уже только этой встречи и ждала. А потом на постаменте каждое мгновенье только и замирала, и надеялась, что вот взойдет, вот сейчас. И сердце у нее при этом сильно билось в горле, и она боялась, что как оно внутри так сильно бьется, то это у нее и на наружности заметно станет. Изабелла входила, и тут сердце ее воздушный прыжок вверх-вниз несколько раз совершало, поворачивалось вокруг себя, как сальтамбанк на ярмарке, и отбивало: тут она, тут она, тут она. Значит будет впереди музыка на две виолы. Значит будут эти две виолы, дагамбная и дабрачичья, вести между собой затейливо коммуникацию, как бы соревнуясь, но и поминутно уступая друг другу милосердно первенство. Как бы стараясь одна другую опередить, но радуясь и своему отставанию и первенству другой. А иной раз хороводом вдруг по кругу заведут. А иной – такой лихой контраданс затеют. А иной, в дикой скачке своей, как Аполло и Дафна, желанье любви на молитву избавления вдруг сменят. А потом придет конец сеансу. Художник сложит кисти, занавесит доску с портретом: пока смотреть запрещается. Откланяется и уйдет. А они с Изабеллой вдвоем пойдут в студиолу. Там вдвоем вместе усядутся, не щека к щеке повернуты, а полным лицом к открытому прямо лицу. Глаза в глаза. Дыханье в дыханье. Возьмутся даже порой и за руки. Легонько так совсем, ненастойчиво. Изабелла будет с ней разговаривать, а она будет слушать и порой кивать головой, а порой постепенно вставлять иной раз междометье, слово, два, а то и целую экспрессию. И всякий раз, что она будет так вставлять, лицо Изабеллы будет освещаться в розовость и рыжину, и в воздухе будет пахнуть джельсомином, яблоком и абрикосом. И будет видно, что ей приятно и нравится, что сестра ее так слушает и так ей уже отвечать начинает. Она будет ее так одобрять и поддерживать, и всячески анкуражировать.

И станет Изабелла ей еще разные мирабильи показывать. Станет еще, по ее просьбе, и в который уже раз, доставать камень волшебный безоар, который сам собою фабрикуется во внутренностях животных, это великое чудо и сокровище, ибо в виде истертого в пудру порошка безоар пользовал против всякого яда и отравления. Другим противоядием служили похожие на стрелы окаменелые змеиные языки. С их помощью можно было даже устанавливать, каким именно ядом человек был отравлен, и как его обезвредить и от него излечить. А еще показывала ей Изабелла рог единорога, также бывший великим и страшным лекарством, если его в молоке кобылицы развести. А еще – самое великое, секретное, магическое чудо – мумию египетскую. Ее при страшных опасностях измельченной внутрь принимали.

– А что ж к папеньке все эти лекарства не применили? Почему ему они не помогли?

– Так он же, Ивонна, на охоте умер, вдали от дома.

А однажды, посреди их разговора, пришла девушка, принесла им на подносе прозрачный кувшин и рюмки и на тарелке разной формы пирожки, и такие и сякие, и круглые с дыркой посредине, и длинноватые, плетенкой перевязанные. Изабелла налила им в рюмки из графина желтенькое и сама давай первая пить и пирожок круглый с дыркой кусать. А она, что же, вслед за ней не испугалась, тоже стала. Никогда она еще такого не проделывала, чтоб непопробованное есть и пить. А стала. И было это удивительно. Желтенькое горчило и одновременно сластило, веселило в голове. Пирожок приятно сыпался под пальцами, хрустел на зубах в крошку. Изабелла смеялась, стряхивала крошки и опять вся освещалась, как перламутровый фонарь с зажженной внутри свечкой.

В тот день, когда принесли поесть и попить, Изабелла повела ее впервые в следующую комнату: из студиолы в библиотеку. Здесь хранилось несчитанно разных книг в шкафах повсюду. На стенах были нарисованы карты, так что, пояснила ей сестра, можно было в своем воображении, не покидая этой залы, не выходя даже из палаццо в джардино, путешествовать из одного места в другое. Изабелла ей показала затем на карте места, где могли водиться такие крокодилы, как тот, что под потолком тут же был подвешен. Ох-ох, разохалась она внутри себя, взглянув на огромную зеленую шишку с хвостом, зубами и с кривыми ящурными лапами – а ведь войдя-то не заметила. Изабелла же на картах уже дальше показывала, и откуда привезли мумию, и где была родина ее арапок, и где водились птицы такие огромные по имени авесы струтьо. Объясняла, что по-гречески струтьо камелус означает горбатый воробей, то есть по-нашему страус. И яйцо ей той птицы здесь же показывала, величиной с детскую голову. Потом Изабелла ей книги демонстрировала: и свитки, и фолианты, как большие, так и крохотные. И они беседовали о большом и о малом. Так Изабелла умела от предмета, тут же под рукой находящегося, сразу скакнуть то к удаленному, а то и к обобщенному и к глазом невидимому.

– Вот, – сказала, – книга малая рядом с большой, и, на эту реальность опершись, можно генерально теперь рассуждать. Например, подумать, всегда ли малое на большое снизу вверх взирает, как, например, травинка, что растет у подножия горы. Но она же есть и часть этой горы. Или можно усилием души вообразить, как малая птица сверху вниз на гору смотрит, а такая птица уже частью горы не является.

И тому подобные хитроумности.

– Вот земля, например, есть животное большое, огромное даже, круглое, блестящее, крутится быстро, безостановочно. Наполнено всякими видами мелких животных, и у всех у них, вместе взятых, единая душа. Но среди этих животных есть одно особенное: человек. Среди всех животных одно это есть в то же время и тело, и душа, а значит, что он – целый мир. Как бы весь огромный мир, но в миниатюре. Та душа, одна на всех, что в большом мире, и та, что отдельно в каждом человеке находится, одной и той же природы. И тело человеческое составлено из тех же четырех основных элементов, из которых мир состоит: из земли и воды, из огня и воздуха. И в ту же самую сторону, вплоть до уха и волос на макушке, у человека все закручено, как у планет или у раковины. А устроено все это по модели треугольной, гармонической. Мы этот же треугольник угадываем и в музыке, и в других разных божественных, прекрасных пропорциях.

Тут Изабелла встала и пошла открывать дальний ящик. Вытащила оттуда манускрипт, показала. Говорит:

– Вот момент настал показать тебе, сестра моя Ивонна, эту рукопись отца моего, Иво Первого Великолепного. Он ее всю свою жизнь сочинял, свой досуг ей посвящал. Заключил он в ней великое знание и большие секреты. О мире и человеке, о жизни и смерти, о светилах и прочем. Для секретности своей, манускрипт этот на многих языках зашифрован. Но с помощью Бенедетто читаем мы его, а теперь вот предлагаю я тебе, сестре моей, читать его вместе с нами в тех его частях, в которых он на твоем родном вульгарном языке написан.

И раз, рукой своей, веснушками покрытой, подложила грациозно манускрипт прямо под глаза Ивонны.

– Смотри, сестра, я тебе на нужной странице открыла. Этот пассаж тебе будет особенно интересно почитать.

И в ожидании на нее уставилась. Читай мол, а я жду послушать. Хоть и знаю уже все это наизусть, а приятно мне будет послушать это чтение твоим голосом. А ей что делать? Растаяла она совсем от такой сестринской дружбы и доверия. Призналась ей тихо, что читать не умеет, что молитвы церковные зазубрила наизусть со слов капеллана, а по вульгарному только и знала, что с няней разговаривать. Едва-едва ей буквы-то показывали. А Изабелла ей:

– Ты не грусти, не печалься, сестра Ивонна, ведь дело такое совсем поправимое. Грамоте выучиться можно запросто и в короткое время. И латинской, цицероновской, и вульгарной, на которой многие уже прекрасные книги написаны. Да и греческой грамоте, на которой божественный Плато писал, вовсе научиться не сложно. Потому что все три по единому принципу задуманы, что на каждый звук одна буква приходится.

Она, Изабелла, ее враз премудрости такой с великорадостью научит, сестру свою, хоть и сводную, а драгоценную, как ее самою папенька научил. И Бенедетто поможет. Ибо Бенедетто ученый особенный, у папеньки на службе многие годы состоял, несчетно текстов для него напереводил, с одного языка на другой, и обратно, и даже с языка ибраического разные секретные книги, называются каббала.

А она ей сразу же поверила. Конечно, научит. Она осилит. Сможет. Выучится. И станет как Изабелла, светлая, беглая, легкая, веселая, ученая. Волосы распустит. Платье так подвяжет. Что под платьем расшнурует, дышать будет во все стороны. Будет сама везде ходить, где захочет. И будут они вдвоем: две сестры. Никогда больше не расстанутся. Вместе будут жить. Одна бледная, иссиняя, другая русоватая. Одна красивая лицом, имаго патера, другая – надежда его, плод адоптьо, прекрасная разумом. И постепенно сольются они и станут одним целым, одним на двоих телом, одной на двоих душой и одним на двоих пониманием мира. От этой возьмут образ физический, а от той душевный и будут так наследовать Принчипу Иво Великолепному.

А звать их вместе будут Ивобеллой.

12

После этого их разговора Изабелла на сеансах с художником не появлялась два дня. Она ждала сидя на помосте, прислушиваясь к одинокой виоле, ждала в своей комнате, глядя в сад из окна. Вот бы погулять. Но никто за ней не приходил и никуда не вел. Только появлялись девушки, приносили еду и прочее делали необходимое, и сразу удалялись, ничего ей не нащебетав, странно озираясь по сторонам, как будто чего-то опасались. Она ждала. Хоть бы книгу ей какую дали. Она бы начала буквы узнавать и заранее складывать. Но не давали.

На третий день, она уже и ждать перестала, пришла Изабелла в залу для художеств, совсем под конец сеанса, без виолы. Не одна, был при ней Бенедетто. Прошли все втроем в студиоло. Присели. Помолчали. Она подумала, зачем не так, как раньше. И еще: что теперь будет. И как будет потом, то есть всегда. Между раньше, теперь и всегда вторгалась неясность. Жизнь не повторялась в деталях, становилась непредсказуемой. Хоть пространственно была она пошире, да уж больно тревожно. Но не успела она про это додумать, как Бенедетто начал говорить на своем красивом, другом, чем Изабеллин, но понятном языке. Он рассказывал о том, что она уже и так знала от сестры: об отце ее, Иво Великолепном. О его поэтическом даре, о состязаниях, библиотеке и студиоло с коллекциями. Ей нравилось слушать снова о том, о чем она уже понятие имела и частью чего уже была, хоть пока что снизу, как травинка была частью горы. Удивительно приятно это было, как погреть лицо на раннем солнце.

Потом Бенедетто открыл одну из тяжелых древесных створок с разводами и достал оттуда сосуд: таких она никогда еще не видала. Он был весь прозрачный как вода, гладкий и блестящий, как струи, спадавшие с горки в саду. Сложной он был формы, не сказать какой – и кругловатый, и длинноватый, и таким носком оканчивался, как если бы там морда какого зверя была. На ножке стоял, в форме птичьей лапки. Бенедетто сказал:

– Вот удивительный предмет из камня горного хрусталя. На деньги, что за него уплачены, можно сотни редких рукописей приобрести, или даже целую армию снарядить. Этот сосуд артист работал пять лет, положил много сил. Точил и точил твердыню, чтобы придать ей совершенство. А по тулову – еще прибавь пять лишних лет – поместил рассказы в тонких линиях.

Он запомолчал ненадолго, давая ей возможность предмет тот рассмотреть, медленно его вокруг оси своей поворачивая. Она глаз приблизила и впрямь, фигуры: лошади, люди. Удивилась, а вместе с тем, нет, не удивилась. Она уже много чего тут повидала. Была приготовлена. Ей только не сильно нравилось, что все это ей рассказывал Бенедетто, а не сестра, которая тут же молчаливо сидела.

А Бенедетто:

– Тут изображается триумф римского императора Цезаря, того самого, что Августа усыновил.

Да она уж и сама так подумала, заранее. Уже кое-чего понабралась, не глупая.

– Цезарь тут изображен в тот момент, когда он триумфально вернулся с войны против галлов. А каждому победителю на колесницу в такой момент триумфа постановлялся раб, который сзади тому на ухо нашептывал, что мол мементо мори, помни то есть, что и ты умрешь. И вот как все вместе здесь сочетается, что этот драгоценный сосуд, столь дорогостоящий и по форме совершенный, можно в мгновение ока разбить, лишь смахнув его рукой со стола.

Бенедетто сделал такой жест, словно собрался сосуд уронить. Но она, хотя ее сердце и занялось, не охнула при нем, как охнула бы с недавнего времени при сестре, не уронила себя.

– И так же наша жизнь, – продолжал Бенедетто. – Мементо мори надо всегда помнить и так во всем решать, поступать и действовать, что если бы жизнь сейчас оборвалась, вот в эту самую минуту, оставить по себе добрую память. Память же – вещь страшная и великая. Богиня ее Мнемозиной зовется. Страшная, потому что ничего не прощает. Великая, потому что людей между собой объединяет, и тех, кто далеко, и тех, кого уже на свете нет. И для нас, для литтерариев, и для вас, для правителей, это главная богиня покровительница. Ибо она есть при том при всем еще и предводительница Муз и главная помощница Аполло.

Она при имени Аполло вспомнила про девушку Дафну в лауровом венке, и ей показалось, что сестра ее тоже самое вспомнила, они повстречались глазами и друг друга этим взглядом поприветствовали. Она только бы того и хотела, чтобы все так дальше продолжалось. Пусть даже Бенедетто при них иной раз присутствует, им обеим истории рассказывает, вместе. Как будто они ровня. Хоть и не так, как наедине с Изабеллой, а хорошо. И пусть одна история перетекает в другую, наслаивается, а другая, старая, через новую просвечивает, и так все вокруг постепенно становится прозрачным и легким. И как тело из-под душного платья, или как земля весной из-под тяжелого снега, что-то настоящее и радостное пусть покажется в конце. Жаль только, что при нем, при Бенедетто, Изабелла была более особая, отдельно от сестры держалась, руки ее ненароком не касалась.

А Бенедетто убрал от греха кристалловую вазу и запер ящик с ней на ключ. Открыл другой и вытянул на свет как бы такой подносец. А на нем множество денежек разной формы и разного цвета. И на них, на каждой, человек, видимый сбоку, со щеки, так же, как и ее образ писался. Бенедетто стал объяснять, что это монеты древние, что на них изображены императоры римские.

– Про них мы многое что знаем. Имеется книга такая, про их двенадцать жизней, Изабеллина любимая. Ей ту книгу, с самого ее раннего детства, папенька зачитывал, про их деяния и иные обстоятельства. Вот взгляните, Пресветлая Ивонна, это Август, а вот Нерон, а вот Тиверий, Калигула, Титус, Веспазьян. Разные судьбы, разная слава, разная память. А самое ж главное – разная доблесть. Вот еще словечко важное: виртус, свойство отличительное, валер еще будет по-другому. Эта самая виртус бывает телесная и душевная. Телесная – она немаловажная, для войны, для состязаний и выносливости: виртус белланди. Но, дело понятное, душевная ее превыше состоит. А проявляется эта последняя через грамотную и ученую речь, как о том многократно наш божественный Цицерон писал.

Он прервался ненадолго, задумался, рассматривая монеты. Ей опять стало тревожно. Зачем он так настаивает, зачем столько слов говорит, что ей внушает?

– Вот Нерон или Калигула, – продолжал Бенедетто, – нам по себе оставили образ отвращения, гнусный и презренный. Образ самодурства и развратной коррупции, которые ничем стереть невозможно, будто кровавое пятно заржавевшее на белоснежной рубашке, и даже еще того неистребимее. А вот, с другой руки, образ Веспазьяна и Титуса, восстановителей добронравия. И вот ведь что теперь нам предстоит с Вами, Пресветлая Ивонна, разрешить, вот какой сложный казус, вот на какой вопрос попытаться нам нужно ответить: есть ли в их чертах, в имаго каждого из тех, что мы здесь на монетах имеем, отпечаток их души и назначения. Вот взглянем-ка повнимательнее, синьорины мои любезные, на линии их профильные, на их персон на этой меди соприсутственное бытие. И сравним видимое с невидимым: лицо с характером, сравним-ка знание, прямое добронравие и благородную доблестью с призрачным самодурством, гордыней и сластолюбством, посредством которого больное тело одержало верх над слабой душой.

И давай вдруг Бенедетто на этом самом месте на сестер смотреть: долгим, внимательным взглядом, переходя с одной на другую, как бы сравнивая. А Изабелла тут губами так тихо зашевелила, словно беззвучно отвечала учителю на его вопрос, но перед сестрой не хотела быть лучшей и потому молчала.

Тогда Бенедетто опять за свое принялся, даже с большим еще темпераментом.

– Слепая да немая душа, – почти вскрикнул, – паскудности подверженная, необученная, страстная, темная, дерзкая, безумная, рано или поздно чрез плоть тела проступает. Даже если и не сразу, так под конец непременно. Если не при жизни, то потом. Вот на медалях Август и Нерон одинаково внешностью телесной прекрасны. И Калигула был юношей редкой красоты, его обожали и за бога держали. А однако за его деяния потом убили, и память об этих его отвратительных актах и словах отпечаталась на его облике. Потому, гляньте, вот облик без имени – прекрасен, а вот имя начертано по кругу – отвратительное. И не облик на имя влияет, его обеляя, а, наоборот, всегда в эту сторону: имя на облик. Гнусное имя светлый облик зачерняет, и никакая самая светлая красота спасти его не способна. Так уж этот мир Творцом его закручен, в эту сторону. И даже если поначалу имя было прекрасное, или хоть бы занятное, как у Калигулы – малой сандалией он прозывался, то потом это имя окрасилось в кровавый цвет. Или вот еще пример : поначалу Августа звали Октавианом.

В этом месте Изабелла вздохнула тихонько и вежливо его прервала:

– Довольно, Бенедетто, пойди теперь уж отдохни, успокойся.

Тот ей в ответ поклонился и удалился немедленно. Изабелла поднялась, монетную коллекцию спрятала, уселась обратно, и они две стали друг на друга без слов смотреть. Так и сидели вместе, она и сестра, и было им хорошо.

13

Вошли сразу трое: Главный, капеллан и доктор. Давно она их уже не видела. День был яркий. Девушки тут вкруг нее суетились. Она же мечтала про сад, что вот бы ей там сейчас оказаться вместе с сестрой. У Главного лицо было, как принято, каменное, ничего по нему не понять, но видеть это лицо ей было ох как неприятно. Ушел бы поскорее, и доктор с ним. И капеллан. И пусть бы платье ей так не затягивали, а полегче, как у Изабеллы. Главный рот открыл, ничего не сказал и закрыл. Ей сделалось весело, как сквозняк внутри. Насилу не заохала. Посмотрела на пустую клетку Чибиса Второго: зачем не уберут. Зачем клетку держать, если в ней птицы больше нет. Главный опять открыл рот:

– Портрет Ее Светлости окончен. Сейчас будут при общем сборе двора его показывать. Пусть приготовляется.

А ей что ж приготовляться, она и так готова. Головой едва кивнула: идите мол отсюда, я сама. Но они стояли неподвижной стеной, с тремя захлопнутыми как ворота замка лицами. Тогда она пошла прямо на них, не останавливаясь, как армия на вражеские стены, почти вплотную приблизилась. Тут они расступились и место ей дали, пропустили. А она знай сама вперед направляется, не дожидаясь их авторизации. Пошла, как бы сама по себе, отдельно от тех, что сзади остались. А они за ней гуськом пристроились. Цок, цок – пошла как была – садовыми туфлями непарадными, без пряжек, по каменным ступеням, широким, выщербленным. А как идти-то приятно. Стучать ступнями по ступеням, быстрей и быстрей. Шагом не самым мелким, благо юбка-то на ней не зауженная. Потом галереей, не оборачиваясь. Уж путь-то поди знает. А те трое поспевают ли? Улыбнулась сама себе, представив толстого доктора.

В распахнутые окна лучи веером проникают, ветер, блеск, запах. Весь палаццо пропах сладким медом. А там-то, там, вдали, синеет море. Вот бы им с Изабеллой туда направиться. Прогуляться бы. Что она ей про это на карте-то показывала? А что ей еще предстоит от сестры своей узнать. И даже от этого Бенедетты пускай, уж больно учен. Уж куда как много слов-то знает. Заносчив хоть, когда говорит, странно так на нее смотрит. Кажется, что и восхищается ею, и недоволен, и надеется, и огорчается. Чего хочет он от нее? А неважно ей это, а то важно, что есть у нее сестра. То-то ей и сладко. И то еще, что так случилось и вышло, будто одна она, в единственном своем то есть числе, стала теперь нецелая, недостаточная. А целая только, когда они с Изабеллой вместе присутствуют. Вдвоем, как две щеки лица, левая и правая. И отец у них один. А втроем они – как Санктиссима Тринитас. Патер – это Иво, дело понятное. Филия – она, поди, единокровная, а спиритус санктус – сестра ее сводная Изабелла. И все втроем они – Одно, Единое, как яйцо страусиновое, с белком, желтком и скорлупкою. Или как вместе сложенные Аполло, Дафна и Мнемозина. Сколько у него имен-то разных! И другие еще есть, наверное, которых она пока не знает, а потом узнает, Изабелла научит. А вот у Главного имени нет.

Она оглянулась. Он каменной поступью следовал за ней, мрачный, неподвижный даже в движении. Не как живой человек, а как тень. Симулякр ее отца и тот живее, чем этот. Да и живой ли он? Как странно, что он кузеном Иво приходился. Хоть и двоюродный, а брат ведь. В родстве с ним натуральном состоял. А что могло быть несходнее, чем эти два человека. Вон сзади ей что-то в спину шикает. Знает она сама, когда поворачивать, не глупая. Поди уже не в первый раз так по палаццу расхаживает. Он опять зашипел змеей, заквакал, запершил, что мол не в художественную они идут, а налево, в парадную галерею портретную. Делать нечего. Дождалась его и двух других и вперед их пропустила. Пусть пока думают, что они тут главные, а они давно уже не главные больше. А кто главный? Знамо кто – они две, сестры, она и Изабелла. Урожденная и Избранная. Дженитум эт фактум.

Они вошли в большой зал, в котором она еще не бывала. От него ответвлялась и впрямь галерея. Тут все уже стояли в ожидании. Много было народу разного, ей незнакомого, все по стойке. Она сразу углядела Изабеллу и захотела туда к ней. Но ее не пропустили. Взяли под руки и указали на иное место. Она встала, замерла. Глаза по горизонту. Посторонним зрением почувствовала, что в том, как тут люди выстроились, был какой-то порядок, но какой непонятно. И что они здесь все в такой множественности делали? По стенам зала висели портреты. Она стала их один за другим рассматривать, как у того у старого Принчипе. Угадала враз портрет отца. За спиной его изображалось дерево ив, или тис по-другому, по-няниному – елочка темноватая, пальцем в небо торчащая. Она вот ведь угадала. С ягодками красными – потому и распознала, а иначе бы никак. Портрет-то был с одной щеки писанный, а в таком видении все по другому представало. Все же проступало, что лицо долговатое, что нос с горбиком, глаз виноградный под черной бровью и черные волосы взачес. Старательно смотрела. Потом рядом глянула: висел на стене еще один, такой же точно абрис, такая же линия, как берег на карте географической. То же ухо розовой раковиной, большое, замысловатое, извилистое. Тот же глаз зеленый, как небо перед грозой. Только побольше. Та же бровь и прочее, только без морщин. А на виске, между глазом и ухом, как змейка, жилка тонкая дрожит. И такая связь между ней и этим образом вдруг потекла, что она эту жилку у себя на виске прочувствовала. И у нее в этом месте как сердце застучало, как бы там вся ее жизнь сосредоточилась.

Вокруг имаго буквы бегом бежали, больно быстро, не прочесть. А и без букв понятно, что она, что ее это образ, и что портрет не абы где случайно повесили, а рядом с патером. Вписана она теперь навеки в эту формулу, вставлена тут в доказательство облика, присутствия ее и назначения. А сестра-то где? Ее где профиль портретный? Ее линия береговая, римская, имперская? Или она должна была, наподобие спиритуса, невидимкой оставаться, и присутствовать во всем, а нечувствительно, будто сверху рукой маленькой, из тучи проступающей.

Так она себе в успокоение подумала. Но было тревожно: столько народу. Вдруг взмыли в воздух длинные трубки, заиграли высокопарно. И стали входить еще в дополнение в залу разные другие люди, одетые и так и сяк. Но не в черном вовсе. А скорее в попугайном, в чибисовом, красном и ином разном. Входили, циркулировали, размещались. Заметно было, что понимают, кто куда и зачем должен встать, что у них так заведено издавна. Отмежевали совершенно ее и Главного от Изабеллы и ее людей.

Все смолкло наконец. Тишина полная настала. Подлилась сколько-то времени. Тут Бенедетто, откуда ни возьмись, вышел вперед, центрально, и стал говорить по-ихнему, так что она не понимала. У него в руках была бумага в виде свитка. Он то его разворачивал, людям показывал, то назад сворачивал и свитком этими потрясал. Жестами пальцев указывал, то на свиток, то на портреты Иво и ее самой, а то на живую, тут стоящую Изабеллу. Она только лишь то поняла, что их, ее и сестру, рассматривают по отдельности. И при этом ее – не в настоящем ее виде, а в портрете, не живую, а как бы принадлежащую отцу бывшему и с отцом вместе на стене в прошлом висящую. Будто ей там только и было место, а не тут внизу, среди живых, теперешних. А Изабелла, сестра ее, напротив того, указывалась Бенедеттой в реальности, в своей живой форме и в присутствии, а не как на монете римской, как бы заключенной буквами в круглую магическую форму. Ей стало казаться, что ее с сестрой разделили теперь не только в этом зале, но и во времени. Одну отправили в прошлое, другую поместили в будущее. И что, таковым манером поделенные, они уж точно никогда в саду, на лавочке, не встретятся.

Тут Бенедетто опять сделал широкий жест рукой, поклонился церемонно и вскричал:

– Дива Изабелла Аугуста.

И снова загудели медные трубки. Главный стал толкать ее в бок, в направлении к двери, и так до тех пор толкал, пока не выдворил из зала и, больно ущипнув ее под локоть, не поволок почти насильно обратно в ее комнату. Тут он ее повалил в кресло и навис над ней страшной горой – вот-вот упадет и придавит. И был он не бледный, как обычно, а весь красный, раскаленный и мокрый, потрясенный весь до основания. Только черные круги вокруг глаз, как нарисованные. Прохрипел:

– Что ты наделала.

Ты! Так и назвал ее. А она что такого наделала? Где и когда. Не помнила. Ничего не делала, не понимала.

– Вот, – прокричал снова Главный, – они нарочно этот портрет с тебя делать испросили. Это было их черным замыслом, чтобы время протянуть. А за это время архивисты их сработали, бумаги все нужные понасобирали, а то и понафальшивили, с них-то уж станется. Не зря что гуманисты-то. И составили из тех бумаг доказательство, как вроде тестиментум от Иво самого в пользу Изабеллину. А если ты теперь замыслишь несогласное выражать, и против них действие какое спроецируешь, так они тебя, глупую, неспособной наследницей объявят, безграмотной дурочкой. И как только они смогли про безграмотность твою прознать. Неужто экзамен тебе, у меня за спиной, устраивали?

Она молчала как мертвая, вся неподвижно застыла внутри, как зимой, как река подо льдом. А перед глазами светилась, как лампа в ночи, розовая Изабелла, ее яблочная тихая улыбка, ее слова понимания и одобрения в ответ на Ивоннино смиренное признание, что грамоте мол не обучена.

– Что теперь ты будешь делать после такого позора, – хрустел зубами Главный. После такого невиданного унижения. Как собираешься ты домой возвращаться? Один только я вижу теперь всему этому выход и солюцио для тебя, Сударыня, устранить Изабеллу с твоего пути. Нет у тебя другого выбора. Иначе тебя по всем дворам дурочкой ославят.

– Как устранить, – спросила она глазами.

– А это вам будет очень даже запросто, – перешел он обратно на вы. – Вы с ней такую коммерцию интимную за должное завели, что имеете доступ к телу ее. Я вам вот этот перстень дам.

Он снял со своего корявого мизинца и надел на ее тонкий указательный увесистый цельнолитой перстень.

– Там вот так открывается.

Показал. Нажал на замок и крышка отскочила.

– На это хоть ума-то у вас хватит?

Внутри под крышкой что-то зеленело.

– Этого кристаллика, что там заключен, одного достаточно. Сыпанете его Изабелле хоть в питье, хоть в еду, и дело с концом. Должно вам без промедленья это сделать, Принцесса, нет у вас другого пути. Потом довольны будете, меня, дядю вашего, благодарить станете, ибо место ваше тут. За отцом дело ваше беспрепятственно править, по образу и подобию, а не рыжей этой неуместной выскочке, вдовьей дочери, от неизвестно какого отца рожденной. Вот вы сами теперь и судите и не пропустите во второй раз жребий ваш. Потому что во второй раз я уж к вам на помощь не приду.

Сказал, на пятках повернулся и ушел.

А она осталась. Как он ее в кресло бросил, так полусидя и лежала в нем, как сломанная. Одна рука здесь, другая там, туфля правая слетела. Голова в плечи забилась. Сколько времени так прошло, неизвестно. Когда она очнулась наконец, уже вечерело. В небе, ровно посредине, прочерчена была ярко-розовая полоса. Что случилось? Зачем это все затеялось? Она с трудом собирала осколки происшедшего. Где свет? Где тьма? Где полоса, их разделяющая? Все перепуталось.

Вдруг дверь распахнулась и в комнату что-то некрупное влетело. Она встрепенулась, подтянулась в кресле, села, в подлокотники вцепилась. А то, влетевшее, перед ней остановилось, на нее глазами уставилось. Она разглядела, что то была девочка c круглыми щеками и красным ртом, в белом длинном платье. В руках она держала петуха, тоже белого, с красным гребешком. Чертами лица она напоминала Изабеллу. В ту же минуту в комнату быстрым шагом вошла пожилая женщина, низко ей поклонилась, не проронив ни слова схватила девочку, вырвала из рук ее петуха и уволокла их обоих.

Она нашарила туфлю, поднялась, сделала несколько шагов на онемевших ногах. Распавшийся мир не собирался назад в целое. Что было чем и зачем. Вот теперь и петух этот с девочкой. Одно лишь слово нащупывалось: конец. Оно казалось ответственным. Одно лишь это было ясно, что всему конец пришел. Изабелла, сестра лучезарная, своей рукой убила, донесла, обвинила, дурой выставила, камнем пришибла, горой придавила, размозжила, изничтожила. Как ей теперь дышать. Как теперь ей жить, убитой.

Тут вошли девушки, защебетали птицами, стали ее тереть, отогревать, раздевать, укладывать, стали перстень с пальца тянуть, тот, что Главный дал. Но она не далась, воспротивилась, удержала его на пальце указательном. Напоили ее наконец чем-то горько-вкусным, и она упала в бездонный колодец и там до позднего утра другого дня пробыла на самом дне. Проснувшись же, первое, что вспомнила, что дура она – стульта идиотская– всплыло вдруг слово забвенное из какого-то небытия. Стультой, дурочкой, объявят, неспособной, и запрут как зверюгу бессмысленную. Запрут, как мать когда-то заперли. Всего лишат и похоронят заживо. Вдруг поняла – ведь для того Главный и грамоте не учил, чтоб в любой момент запереть ее дурой. Обратно-то домой он ее уже, наверное, не пустит, это было понятно. И привез он ее сюда, чтобы сгинула навеки. Чтоб мог он сам в замок вернуться и там место ее занять и править. Но Главный – что, Главный ничто. Изабелла, сестра – вот что. Об этом она даже помыслить не могла, так ей больно в груди становилось. И не только в груди, а и везде, с головы, с самого верхнего темечка и до последних нижних конечностей.

Села у окна напротив пустой клетки, хоть бы убрали, и так просидела до вечера, никто за ней не зашел, только в голове попеременно, то дура-запрут, то сестра-донесла. И боль разливанная:

– Изабелла, сестра моя.

Пришли лишь под вечер. Стало быть, время: куда денут теперь. Она была готова. Но по дороге поняла, что ведут в студиоло. Вошла и там ее сразу увидела, сестру свою. Та сидела понурившись, грустная. Встала ей навстречу. Подошла совсем близко, как никогда не подходила, уронила ей на плечи свои руки, голову ей на шею. Такая маленькая, невысокая и хрупенькая вдруг оказалась. А то издалека все больше округловатость выступала. А горячая какая. Волосы кудрями щеку щекочут. Пахнет как сладкий пирожок. Прижалась вся. Она чувствовала, как билось Изабеллино сердце. Потом отступила, отделилась и снова села, приглашая сестру так же поступить одним из тех своих жестов, которые та уже знала, почтительных и легких.

Глаза Изабеллы блестели грустные. Губы были нежные и влажные.

Внесли поднос с обычным их угощением, желтый графинчик, рюмки, сладости. Изабелла разлила тягучее густое винцо по рюмкам, надкусила пирожок. Задумалась. Как хороша была. Все у нее получалось, и веселье, и грусть. Все у нее было умом просвечено. Она знала имена вещей, и свое имя знала, и свое место понимала между именами и вещами. И даже не одно, а разные, множественные одной вещи и себя самой имена знала и помнила, и назвать могла по случаю. И потому не страшилась она ничего – ни радости, ни грусти. Ведь радостной была Изабелла, и грустной была Изабелла: эта грусть от нее не отнимала, а к ней только прибавляла, только наслаивалась, налагались полупрозрачным слоем на то верное и сильное, на то живое, что исподволь светилось и мерцавило – на Изабеллу, розовую, кудрявую, джельсоминовую музыкантшу.

А она – нет. Не знала она ничего. Ни имен, ни Имени. Ни своего, ни разного. Не научили. Задержали в неведении. У нее и радость, и боль были как темные глухие покрывала, которые одно поверх другого накидывались, а там, под ними, внутри, копошилось что-то несказанное, безымянное, устраивало себе место, занималось и жгло, жгло страшным огнем обиды, горечи от предательства. Изабелла еще глотнула, встала, пошла к сундуку, открыла его и достала сложенный в несколько раз кусок материи.

– Вот, – говорит, – примите от меня, сестра, прощальный подарок, этот бархат драгоценный, веницейский, шитый нитками золотыми и серебряными, сизелированный и затейливый, он плодами граната расшит. Пусть всегда вам обо мне этот бархат напоминает.

Помолчала. Но пока что ткань не протягивала. А говорить еще продолжала, хоть печально, а и с удовольствием. Видно было, как ей нравилось слова выговаривать.

– Папенька наш, – сказала, – стал меня прямо с раннего моего детства обучать как сам, так и через посредство Бенедетто, и грамоте разных языков, и музыке, и математике. Но самое главное учение шло, по мысли отца нашего, через воспитание характера с проекцией на будущее правление. А в том характере две главные страсти и наклонности души должны равно переплетаться, вот как в этой материи бархатной гармонически и равномерно, нитки продольные и нитки поперечные слагаются. Одна страсть, направленная к силе и доблести, а другая – к умеренности, миролюбию и покладистой любезности. Без этого бархатного смешения не бывает достойного политика. Ибо если продольная нитка, за силу отвечающая, крепче будет, то такой правитель будет всегда и везде войны искать и княжество свое без толку загубит. Если же, напротив того, нитка поперечная запреобладает, за любезное миролюбие ответственная, то будет такой принчипе во всем подчиняться сильнейшему и подопечных своих до рабства доведет.

Улыбнулась. Присела.

– В любом случае, та ли, другая ли нитка крепче будет, ровности и плотности не получится. Будет тот бархат кривым и косым. И в конечном счете разорвется.

Помолчала выразительно, даже чуть сощурилась, и подарок свой сестре наконец протянула. Та приняла. А эта к ней своим глазом опять заблестела. Поднялась, к окну подошла и к нему лицо обратила. Наблюдала что-то ей одной оттуда видимое. Так стояла, спиной к сестре, вся цельная, взволнованная, драгоценная, возлюбленная, доступная, недостижимая. Открыла она тогда перстень на руке и крусталик в Изабеллину рюмку откинула. Проскочил он и в мгновение истаял. Что наделала. Похолодела внутри. В голове колючками пошло. Пальцы онемели, рот искривился от невысказуемого. Перед глазами мрак. Изабелла к столу вернулась и рюмку свою допила. Опять к сестре вдруг кинулась, прижалась.

– Прощай Ивонна, красавица моя, обе мы с тобой в судьбе нашей невольные.

Она ее отстранила, ткань бархатную подхватила и вон из студиоло. Бежит по галерее, ноги нестойкие, слабые, вот-вот одна за другую зацепится, а ступней нет, не чувствует. В голове гудит. Не добежать ей, упадет сейчас. Встала вдруг как вкопанная. Дальше двинуться не может. Сил нет. Надо повернуть сейчас, назад бежать, скорей, скорей, сердце в горле стучит своим клювом, сейчас горло в клочья разорвет. Бежать туда, упредить, чтоб лечили, спасли, чтоб немедля.

Постояла так с минуту. Собралась с силами. И не повернула. Не вернулась назад. Пошла дальше. Подумала, зачем ей не в свое дело путаться. Они там ученые, поди знают. Куда ей-то, глупой дурочке. Вон у них там поди все шкафы этим добром завалены, мумием, рогом единорожным, камнем безуарским. Все от отравлений. Вылечат без ее помощи. Спасут сестру. На то они и наученные. Ее-то никто не учил, не воспитывал. Что с нее и спросу. Нет ни знания, ни сознания. Благо Главный вот про перстень научил, поспособствовал. Как звать-то его только, Главного. Не знает.

Вошла в комнату свою, дверь сама затворила. Под перину прямо в платье, с туфлями зарылась. Вот бы заснуть немедленно. Вот бы не проснуться никогда. И почему только она не себе в рюмку крусталик бросила. Не догадалась, неученая. Почему сама Изабеллину рюмку не выпила. Поняла вдруг, что имя-то Главного – Смерть.

14

Главный уехал почти сразу. Видно было, что очень спешил. Не терпелось ему. Поехал туда, домой, чтоб стать там тем, кем он с самого начала стать собирался, – Князем и наследником брата Иво своего двоюродного. Затем ее сюда и привозил, чтоб отделаться. И удалось ему это на славу. Отделался. Изабелла еще не остыла, как он уже запрягал, распоряжался об отъезде. И как ее, Ивонну Первую, в зале под портретами торжественно провозгласили, так он на другой же день, как тень растворился. Капеллан и доктор с ним уехали. Она осталась.

Обнаружила, что в палаццо проживало полно разных слуг и другого народа, они к ней стали приходить, кланяться и задавать вопросы на их языке. Пришла толстая женщина с кудрявой рыжей девочкой. Что-то долго говорила. Она ничего не поняла. Только кивала. Приказала призвать Бенедетто, тот говорил на ее языке. Приказала призвать художника и музыканта. Бенедетто пришел весь белый. Стал ей переводить, что люди говорили. Она его при себе удержала.

На другой день пошли в капеллу с Бенедетто и с художником. Там на высоком помосте лежала сестра Изабелла. Вытянулась в струнку, руки ей сложили на груди, и платье на ней было то самое, в котором она ее помнила, почти что как девичье, под грудью перевязанное. Туфли из-под него выступали носами наружу. Она через Бенедетто обратилась к художнику, что надо будет уже скоро Изабеллу хоронить, и что она желает здесь иметь ее симулякр. Чтоб он немедленно маску снимал. И по маске этой копию с лица и с рук, и со всего остального, что ему для дела нужно, чтоб изготавливал. Чтобы сестра ее навеки постоянно, инсекула секуларум, тут бы в обличье своем доподлинном, как живая лежала. Бенедетто перевел.

Художник принялся за работу, все исполнил, как она заказала. И недолго спустя после похорон Изабеллы, вместо нее мертвой, легла рядом с отцом своим приемным Иво Великолепным дочь его по духу, Диво Изабелла Аугуста, из того же воскового материала сделанная, со своими же живыми волосами настоящими, рыжевато-кудреватыми, в том же платье перевязанном, с теми же туфлями носатыми. Маленькие руки ее так же точно на груди как и при жизни были сложены.

И так это было прекрасно. И так все восстановилось потихоньку и вошло в колею. Мало помалу она свой ритм жизни и стиль завести изволила, церемонии разные и прочее. Прогнала вон отсюда толстуху с девочкой, что на Изабеллу живьем походила. Оставила при себе девушек, а Бенедетто Главным назначила. Доктора нового не наняла, и совсем таковых при дворе своем запретить велела. И стала жить.

Перво-наперво, утром встав, откушивала молока козьего с медом и после уже шла в сад. Когда было тепло, подолгу на солнышке там прогуливалась. Огибала по дорожке водяную горку, с другой стороны останавливалась, садилась на скамейку. Вид с той скамейки открывался до самого моря, на пологие холмы, по которым росли деревья оливы. Это она все в душе своей отмечала и сверяла – удовольствие ее в том заключалось, чтоб все ровно так же было, как тогда, когда она тут с сестрой своей Возлюбленной сидела, и та ей до руки тихонько дотрагивалась. Потом ежедневно же шла она в зал для портретов и позировала там художнику. Он писал теперь другой ее портрет, уже не с левой, а с правой щеки, на которой была родинка. Художник ей говорил куанто сеи белла, то есть какая ж вы красивая. Или ке белла сеи – ох и красавица же вы. Потом говорил: куанто ассомили ал суо падре – ну до чего же на отца-то похожа. Это она понимала, не глупая ж. А все время, что она позировала, два музыканта, один прежний, а другой наново нанятый, на двух виолах, дагамбной и дабрачной, перед ней наигрывали.

После портретирования шла она в студиоло заниматься науками. Там ее дожидался Бенедетто. Доставал спекулум, и она в него долго смотрелась, а он ей объяснял про ее с папенькой покойным подобие. Потом показывал ей разные занимательные диковинки и миравильи, как то безоар или мумию. Доставал сосуд хрустальный непременно, изъяснял подробно, что на нем изображается. И про триумф, и про раба, и про мементо мори. А если он неточно рассказывал или что-то в деталях менял, то она его поправляла и сердилась, потому что она эту историю уже наточно понимала. Так позанимавшись с Бенедетто науками, доставала она сама из сундука драгоценную материю бархатную, расшитую гранатовыми яблоками. Ее поглаживая, сама про себя неслышно вспоминала, что тут имеется нитка продольная, а есть и поперечная. И что одной без другой никак нельзя материю составить, и радовалась этому своему знанию вещей глубинных, невидимых, и слову нитка, и слову материя.

А уже под самый вечер, прежде чем ко сну отойти, шла она в капеллу, вставала на черную подушку на колени и долго так стояла, созерцая два лежащих перед ней симулякра, один отцов, а другой Изабеллин. Так она стояла и уже колен и ступней давно не чуяла, пока не приходили за ней девушки и не уносили ее в постель почти в беспамятстве. Так в беспамятстве она и засыпала.

Постепенно завела она также, уже от себя самолично, чтобы по большим праздникам ее народу в городе близлежащем показывали на соборной площади. На помосте, к высокому креслу привязанной. И правую туфлю надевать стала, расшитую как прежде перлами, с пряжкой медной блестящей, которую и выставляла наружу. Народ же тут умный оказался. Быстро понял, зачем это делается. Стал туфлю эту трогать и детям давать целовать. Женщины бездетные стали со всей провинции съезжаться, потому что слава пошла об исцелениях и от бесплодия всепомоществованиях. Она причину тому понимала: никто другой так неподвижно, столько времени сидеть не мог, как она, ни одной жилкой наружно не дрогнув. Мало кто такое выдержать бы смог, не снижая глаз отнюдь от горизонта. Это и была в ее материи линия поперечная, а сама она была горизонтальная.

Потом в пустую клетку попугая поселила, Чибисом Третьим назвала. Научила его говорить молитвы, какие сама наизусть знала. А что она знала, того не забывала. Никогда. От века. Не глупая.

15

А в один прекрасный день проснулась она с предчувствием великого свершения, с новым замыслом дела в голове и с праздником в сердце. Но приступила не сразу, не спеша, как делают люди, которые точно предвидят, к какой сладкой цели направляются и потому замедляются в пути, чтобы то, что предстоит и непременно исполнится, побыло еще несколько времени в будущем. Чтоб еще посмотреть на эту цель впереди, а не так, когда уже все исполнилось.

С утра она все, как всегда прежде, проделала. Пошла в сад по той дорожке. Заметила, что было не так, что было не по-старому, не по-правильному, и велела это садовнику поменять и все по-прежнему образовать. Сидела на той скамье, смотрела вдаль на море и на масличную рощу. Думала, вот, теплый ветер опять касается щеки. Тут, правда, случилось что-то неожиданное. Она опустила глаза и вздрогнула. Рядом с ней на скамье сидело животное. Что была за порода – непонятно. Она закричала. А оно сразу вытянулось на рыжих лапах и само скамейку покинуло. Садовник подскочил, объяснил, что животное – белка.

Она вернулась в палаццо. Позвала девушек и спросила, есть ли при дворе портниха. Таковая имелась. Велела звать ее к себе незамедлительно. Та явилась. Она достала и расстелила перед ней ткань бархат с гранатовыми яблоками и приказала ей для себя сшить такое платье, особенное, не затянутое, как она обычно носила, а посвободнее, под грудью лентой перевязанное и по горлу и плечам оголенное, лишь легкой золотой сеткой покрытое, и с пышными такими рукавами, чтоб в них расшоры шли, а в те расшоры рубашка нижняя виднелась бы. Портниха покорно изучила материю, потом сняла с нее мерки и убралась с бархатом восвояси с тем, чтобы немедленно приняться за работу.

Она же тем временем пошла в портретную, призвала художника и села ему позировать. И как он стал, как обычно, красотой ее и сходством восхищаться, она вдруг стала ему отвечать и с ним как почти с равным разговаривать.

– А можно ли такую маску как с мертвого, и с живого лица получить?

Художник говорит:

– Можно, конечно. Только это некоторое страдание лицу тому живому причинит.

Она это поняла и стала дальше разговор с ним поддерживать. Сказала ему, что имеет намерение свое собственное лицо для такой маски предназначить. Художник очень на то удивился. А она его отправила материал подготавливать. В студиоло же весь свой проект изложила Бенедетто. Медленно так говорила, членораздельно и убедительно. Не глупая ведь. Он понял, что желает она изготовить из самое себя симулякр, с тем чтобы в капелле его учредить, наряду с теми двумя другими, которые там уже загодя имелись.

И так все и пошло по намеченному.

На другой день, после джардино, художник встретил ее в портретной, уже готовый к операции. Положил и обнажил ее, премного извиняясь, по своей необходимости. А это ей отнюдь не в труд было, всяко ей по рангу обнажаться приходилось. Потом художник велел ей так голову закинуть, чтоб она совершенно не двигалась. А это тоже умела она исполнять в перфекции. Он ей завязал волосы назад, закрыл ей глаза и обмазал все лицо, шею и грудь маслом оливы. Потом жидким гипсом стал поливать. И то поливал, то равнял, то мазал, то снова прихлопывал. Долго он так мудрил. Потом, видно, закончил и оставил ее лежать в полной темноте и неведении.

Она лежала так сколько нужно долгого времени, и ей стало казаться, что гипсовая маска на ней каменеет, что она ей к коже прирастает, и что никогда больше она лица своего назад не вернет, а так теперь навсегда и будет жить с неподвижной слепой маской на лице.

В этот момент как раз художник ей в маску постучал. Потом он ее пальцами с боков поддел и стал потихоньку раскачивать. И так он качал и качал, и маска наконец стала сама от лица отделяться, и уже потом он ее таким постепенным образом высвободил совершенно. Обтер ей лицо, помыл и вытер: она глаза открыла и рот тоже приоткрыла и сильно вздохнула. Назад стала возвращаться. А художник тем временем за руки ее принялся. Она видела, как он их маслом умащивал, потом ткань, потом на ткань многие слои белой жижицы накладывал. Когда же все было готово и кончено и высохло, он ей объявил, что на другой день, при производстве симулякра, желает, чтоб она присутствовала.

Позвала музыкантов играть при этом на виолах. Сидела в кресле и наблюдала, как художник грел воск. А когда тот размягчился совсем, залил его в пологую маску, в которой черты ее отпечатались пустотой. Когда же воск застыл там внутри совершенно, он гипсовую форму снял, и под ней лежало ее восковое лицо. Он тогда, на нее живую глядя, стал его подправлять и черты ее по подобию подравнивать.

И затем уже пошли у них, как и раньше с портретом, сеансы каждый день, в течение которых художник восковую маску раскрашивал в ее натуральные колера. Так что не долее как через месяц, получила она, что заказывала – совершенное свое трехмерное сходство и подобие. Тогда приказала она свои длинные черные волосы обрезать и сделать к лицу парик. А тут и платье от портнихи подоспело бархатное, с гранатовыми яблоками. Они ей, восковой, соорудили тело, кое-где деревянное, а кое-где тряпочное, и на это тело новое платье надели. И туфли с пряжками из-под него добавили.

Приказала она, наконец, настелить постамент в капелле, рядом с отцом и с сестрой, и там подобие свое уложить. Смотрела с большим удовлетворением – отличить от живой было невозможно, так прекрасно все было сделано. И когда она, после всего остального, ежедневно заведенного, приходила теперь ежевечерне в капеллу, то лежали они перед ней – все трое: отец ее Иво Великолепный, сестра ее Дива Изабелла Августа и она сама, Ивонна Первая Непреложная.

И когда долго-долго, не шевелясь и не мигая, взирала она на эту Тринитас, тихая глубокая радость наполняла ее грудь, потому что теперь она ведь тоже была. Тоже.

ВДОВА БЕРТО

Часть первая

…когда мелькнула в просвете улицы и стремительно исчезла по диагонали тонкая, словно одной линией очерченная фигура в длиннополой сутане и широкополой шляпе. Сразу же вслед за тем шляпа колесом выкатилась обратно в переулок в противоположном направлении. Она была подхвачена несущейся за фигурой ватагой мальчишек, толкавшихся, орущих и отбивающихся от двух лаявших и бежавших за ними собак, одной большой рыжей легавой, а другой черной мохнатой, в зачатии которой явно приняли участие представители разных, плохо сочетаемых пород. Вся эта шумная компания, дубасившая башмаками, а то и голыми пятками по еще не высохшим от ночного дождя лужам, пронеслась мимо и, подобно долгополой фигуре, скрылась за углом. Вдова Берто усмехнулась этому кортежу, время от времени пролетавшему мимо ее дома то в направлении собора, то в противоположном – от собора. В последнем случае вместо спины означенной фигуры она наблюдала лицо или, по меньшей мере, часть лица, видневшуюся между надвинутой сверху на лоб шляпой, когда та не слетала, и поднятым снизу воротником, когда тот был застегнут. Как и прочие жители города С. – в древности столицы большой и славной провинции, а ныне средней руки города, весьма затрапезного, но гордившегося все же своим прошлым, уходившим корнями в глубокую старину – вдова Берто, по имени звавшаяся Туанеттой, наблюдала это фантазматическое явление с беззлобной иронией. Вечно спешащая фигура, терявшая то шляпу, и тогда обнажавшая голову без парика с собранными сзади в хвост или косицу собственными своими темными и кудрявыми волосами, а то и одну из двух туфель с пряжкой, принадлежала местному аббату и соборному органисту, имени которого она толком не знала, а звала его как все – аббат Корнэ. Это прозвище аббат получил вследствие того, что имел обыкновение пускать к себе на органную трибуну мальчишек, там использовать их для своих музыкальных нужд, главным образом для раздувания мехов, а также для переворачивания партитурных страниц и смены органных регистров, и указывать им в ожидаемый момент перемены, выкрикивая громко названия регистров, то «гран-же», то «плен-же», то «труба», то «кромгорн», то «тремоло», то «корнэ». Однажды это самое «корнэ» прозвучало во время мессы особенно громко и отчетливо в самый неподходящий момент, то есть во время приготовления Святых Даров, было услышано, и вызвало всеобщий смех.

Жители города С. испытывали к аббату двойственное чувство. С одной стороны, они гордились им. Он был незаурядным музыкантом. Это было понятно всем. А тем, кому медведь наступил на ухо или даже на оба, это объясняли соседи. А тем, если они ничего в музыке не смыслили, знатоки, приезжавшие иной раз послушать аббата из Бордо и даже из самого Парижа. Так что аббат Корнэ был в городе С. чем-то вроде достопримечательности. Вместе с тем, жители этого города относились к аббату подозрительно, как это бывает свойственно провинциальным буржуа в отношении артистов, то есть людей, умеющих ловко делать то, чего сами они делать не умеют, но что, вместе с тем не имеет никакого смысла и не приносит никакой практической пользы. Ведь за сочетанием ловкости и бесполезности несомненно скрывается нечто небезопасное для них самих, для их покоя и для общего порядка. Если в этом сочетании больше ловкости, то такое циркачество похоже на обман. Тут провинциальный обыватель тревожится и как следствие того надувается; ведь обмана он не любит ибо боится за карман. Да и не только. Он также, и даже более того, не любит, чтобы его выставляли в смешном свете.

Вдова Берто захлопнула жалюзи и отступила от окна. Она едва отзавтракала. Кликнула Анну, камеристку, одевать и причесывать. За этим занятием обдумала все, что в тот будний майский день ей предстояло сделать. Спустилась в кухню, обсудила со стряпухой меню на вечер. Составила с ней вместе список необходимых продуктов. Отправила девчонку-прислугу за покупками. Затем через двор, затененный двумя старыми шелковицами, перешла в дом напротив, также ей принадлежавший; в нем размещалась типография. В первом этаже была печатня. Здесь стоял большой красивый пресс, выписанный покойным мужем из Лиона.

Она любила этот станок, как любила всякую ладно сделанную вещь, с умом придуманную, умело исполненную и с пониманием смысла используемую, даже самую простую, как, например, медный бак для нагревания воды или даже корзину для отбросов. Но здесь, в типографии, все особенно и всякий раз заново радовало ее. Ибо каждое утро находила она все на своем месте исправным и работающим. Машина, вычищенная, ухоженная руками печатника Жака, опытного, любящего свой труд, нанятого еще мужем, казалось, только и ждала, что вот он придет, снимет с нее ее рогожье покрывало, разбудит, раскачает, и она станет трудиться, подчиняться ему, впускать в свое нутро свежие листы плотной, девственной тряпичной бумаги, чуть увлажненной с тем, чтобы наилучшим образом впиталась в нее тушь, нанесенная на наборные со свинцовым шрифтом доски. А потом выпустит на волю отпечатанные листы, Жак развесит их на веревках и разложит повсюду сушить. Листы будут послушно сохнуть, и уже являть миру новые смыслы: разъяснять, смешить, огорчать, наставлять, показывать, рассказывать. Потом Жак соберет их, сложит по порядку, и они будут ждать переплетчика.

В больших городах, не говоря о Париже, переплетчики имели свои отдельные мастерские с лавками, но здесь, в провинциальном городе С., все было сосредоточено в одном доме, в одних руках – в ее. В этом соединении печатни и переплетной было свое преимущество. Часто покупатель, приобретавший текст в одном месте, а гравюры в другом, приносил к переплетчику всю эту кипу листов, едва кое-как сшитых, а то и вовсе вразброс, только завернутых в тряпицу, и через некоторое время получал от него красивый на вид томик в обработанном под мрамор или яшму шагреневом или цельнокожаном телячьем переплете с отжатым золотом корешком и красным обрезом, но с тетрадками, сложенными не по порядку, и с гравюрами, вплетенными в ненужных местах, а порой и вверх ногами. Некоторые издатели прикладывали специальный листок «К переплетчику» с подробным описанием порядка и последовательности, в которой компоновать книгу. Но казалось, что они и читать-то не умели, эти переплетчики. А если умели, то умением этим не пользовались, берегли глаза для других нужд. Таким образом, объединение всех процедур – набор и печатание текста, гравировка, оттиск иллюстраций и переплет – было хоть и вынужденным по причине провинциальных условий, но отнюдь не худшим решением, особенно если судить по результатам, которые выходили с маркой печатни вдовы Берто. А были эти результаты превосходного качества. Недаром в виде книжной марки издательства фигурировало изображение стрелы, попадающей в цель. И девиз: «Чем лучше прицелишься, тем вернее попадешь».

Она поднялась на второй этаж. Здесь работали два наборщика, из ящика с буквами составляли текст по рукописи. В соседней комнате, в баках, наполненных смесью кислот, травили медные доски с офортами. Здесь же стоял небольшой пресс для оттиска гравюр. Она обошла это свое немалое хозяйство, осмотрела, поприветствовала, приободрила, проверила, похвалила. Сказала себе: вот это надо запомнить, тут непорядок, надо указать, но не сразу, не как только заметила. А вернуться, посмотреть еще раз, проверить свое впечатление и уж затем поговорить об этом с рабочими в подходящий момент. Ибо если мужчина мог действовать как Бог на душу положит, то женщине это не простится. Скажут, вот мол недостатки слабого пола – безрассудность, скоропалительность, взбалмошность, противоречивость. А потому надлежало всегда и постоянно действовать обдуманно, уравновешенно, быть готовой к неожиданностям и никак на них не сдаваться. Виду не подавать. Бровью не вести. Выслушала. Помолчала, глядя собеседнику в глаза до тех пор, пока тот своих глаз не опустит. Вежливо поблагодарила за то, что тот держит ее в курсе обстоятельств, и снова замолчала до тех пор, пока тот не откланяется. А тот и пойдет не солоно хлебавши, теряясь в догадках относительно того, что же она обо всем этом подумала. А она ничего не подумала. Выдерживала хозяйский ритуал, подсмотренный сначала за отцом, а потом за мужем. А думать начинала уже потом, оставшись одна, не опасаясь того, чтобы выдать своих мыслей случайным выражением лица или тем паче вырвавшимся невпопад словом.

Окончив осмотр своих владений, она, как всегда, захватила с собой свежеотпечатанные листы с тем, чтобы вычитать их на предмет опечаток. Ибо она продолжала по привычке исполнять эту работу, не решаясь доверить ее кому-либо другому. Никто ведь лучше не сделает. Но и из любопытства, ибо читать и перечитывать любого рода напечатанные на бумаге слова и фразы доставляло ей удовольствие. Даже если, как в этот раз, речь шла о сводке приходских новостей.

Она снова пересекла двор. Камни, мостившие его, украшала в этот утренний час кружевная тень от крупнолистых шелковиц. Ей вдруг захотелось пропрыгать весь этот двор с камня на камень, быстро и точно попадая ступней в середину каждого булыжника, как она делала это, когда была девочкой. Но она опомнилась, оправила накидку на плечах. Все же самой себе улыбнулась, не себе теперешней – почтенной сорокадвухлетней женщине, а той веселой, смешливой Туанетте с быстрыми глазами и вьющимися каштановыми волосами, Туанетте, которую отец прозвал почему-то Запятой, и хотя это прозвище было не самым нежным, не то что Зайка или Пчелка, как он звал старших, но ей быть Запятой нравилось. Иногда отец смотрел, как она прыгала по мостившим их двор камням, и задумчиво произносил: «Ох, Запятая, кто-то о тебя однажды споткнется».

Вошла в дом, пересекла комнату, служившую для приема посетителей, а также для книгопродажи, и устроилась в кабинете за рабочим столом, перед большим светлым окном, выходившим на улицу, ведшую к собору. Жалюзи были приспущены, и через отверстия в них утреннее солнце узкими лучами проникало в комнату и метило своим мимолетным клеймом немногочисленные, но со знанием дела подобранные предметы, составлявшие ее обстановку. Вооружилась любимым красным карандашом и стала вычитывать свежие гранки, лаская бумагу рукой и по привычке радуясь каждой найденной опечатке. Залаял пес. Приподняла жалюзи. Тот самый, желтый. Из-за угла выскочил. Бежал боком, оглядываясь назад. «Аббат Корнэ», подумала, и верно. Вслед за псом показалась развеселая компания мальчишек, а за ними стремительная фигура в сутане и шляпе. «Непоседа», подумала Туанетта с высокомерным удовольствием человека, который и сам был бы не прочь так побегать по улицам, но превозмог в себе это детское чувство и давно уже ходит, говорит и действует серьезно, то есть как все. Снова уткнулась в приходские новости. В дверь заколотили. Кто бы это мог быть? Девчонка ушла за покупками. А где же Анна? Она легко поднялась и сама пошла к двери: не принцесса. Карандаш за спиной скатился на пол. Эх, жаль, если грифель расколется. Открыла и удивилась. На пороге стоял аббат Корнэ. Стоял, а не летел мимо стрелой. Поздоровалась, пригласила войти. Он снял шляпу, но не двинулся. Так и стояли.

– У меня к вам дело, – произнес аббат. – Точнее, хочу вам поручить один манускрипт напечатать.

– Для церкви? – предупредительно спросила вдова, думая об оплате.

– Нет, это для меня лично.

– Вот как.

Она снова пригласила его войти. Проследовали в кабинет. Присела и указала ему на кресло напротив, но он остался стоять. Заметно было, что даже стоять на месте неподвижно было для него не вполне естественно. «Прямо как ребенок – переминается с ноги на ногу», подумала вдова. Вот и слава о нем идет, что человек, хоть и каноник, а не вполне респектабельный.

– Я вам сейчас покажу.

Он вытащил из-под сутаны довольно объемистую рукопись и плюхнул ее на стол. Она стала листать. Это были ноты, страниц шестьдесят, не меньше. Вернулась к титульному листу, разрисованному, и довольно недурно, разными рокайлями. Название гласило: «Современный органист. Сборник новых пьес во всех церковных тонах».

– Вот как, – повторила вдова.

Подумала: ноты. Наборных у нее не было. То была редкость. В Париже несколько издателей ими пользовались, но и у них выходило не слишком опрятно, да и соединять ноты в аккорды не было иной возможности, как только от руки. Это означает, что нужно будет полностью гравировать. Все шестьдесят страниц. Цельногравированное офортом влетит в копеечку. Заплатит ли?

– Как желаете фронтиспис оформлять? Как у вас нарисовано или по модели? У меня есть несколько образцов, по последней моде.

– Нет уж, – вдруг решительно запротестовал аббат, до того казавшийся покладистым. – Делайте по нарисованному, как я указал. И все остальное в точности по рукописи. Ничего от себя, пожалуйста. Все как есть. Мне по моде ни к чему.

Это было сказано несколько резко, даже неприятно. Что она такого особенного спросила?

– Прекрасно. Сделаем, как указано. А бумагу какую пожелаете? Вот есть у меня здесь голландская, она потоньше будет.

– Ну это как вам угодно, сами выбирайте.

Он посмотрел на дверь. Видно было, что спешил удалиться. «Не слишком воспитанный», подумала вдова.

– Лучше подешевле, – добавил.

– Видите ли, нотное издание придется целиком и полностью гравировать офортом на меди. Это оплачивается отдельно. Если вы пожелаете, я вам подробную смету составлю, а вы уж будете судить, печатать или нет. Смета у нас бесплатная, всегда можно отказаться.

Он блеснул раздраженно глазом.

– Благодарю.

Повернулся на каблуках. Направился было к двери.

– Постойте. Не угодно ли вам знать, когда смета будет готова?

– Да, в самом деле, – уже через плечо.

– Заходите послезавтра.

– Благодарю.

Едва поклонился, и след простыл. Дверь хлопнула. Она увидела в окно, как узкая спина с косицей метнулась в переулок. Куда он так вечно спешит? Точно вор бегством спасается. Снова полистала рукопись. Да, влетит в копеечку. Просить никак не меньше двухсот ливров. Откажется, наверное. Но меньше никак нельзя. И этак-то она едва, войдя в расходы, прибыль получит. Имея в виду двадцатипроцентный налог, что недавно ввели. Не шутка ведь, цельногравированное. Да и бумага в последнее время подорожала, даже если взять голландскую.

Некогда отцу ее приходилось порой печатать нотные книги с длинными названиями вроде трактата господина Никола-Антуана Лебега, имя которого ее смешило: органист Заика. Она представляла себе, как орган его, уподобляясь органисту, начинал заикаться. Обыкновенно таким собраниям нотных партитур предшествовали разного рода уведомления и уверения, предупреждения и прочие введения. Туанетта их иногда вычитывала, но понимала и запоминала лишь то, что понять эту нотную грамоту не было для нее никакой возможности. «Как играть на органе во всех регистрах, включая и те, на которых мало еще играют в провинции, как, например, на крумгорне и на терцах». Парижский снобизм подобного названия бросался в глаза даже тем, кто не знал, что такое крумгорн или терцы. Если господин Заика и заикался, то с исключительно парижским акцентом.

Впрочем, вдова Берто и сама была не лыком шита, то есть родилась в Париже, на улице Сан-Жак, прямой как стрела, пересекающей город с севера на юг и на пути своем к компостельским останкам святого проходящей мимо их главного университета – самой Сорбонны. Родилась над лавкой книготорговца, что, впрочем, неудивительно, ибо на этой улице почти все ремесленники изготовляли книги, а коммерсанты в большинстве своем торговали либо книгами, либо гравюрами. Отец же Туанетты был не только книжным маршаном, но и сам довольно крупным издателем, так что опять же неудивительно, что дочь его, привыкшая к будням и праздникам этого ремесла, вышла замуж за господина Берто – книгоиздателя из города С. Приходился он кузеном их соседу и, приехав однажды в Париж и встретив весьма не то чтобы красивую, а очень недурную девушку с живыми глазами, вдвое его самого моложе, немедленно нашел ее себе подходящей.

Природные ее любознательность и сообразительность уже в доме отца получили солидное развитие благодаря как близости Университета и наличию в избытке вокруг нее с самого ее рождения свежеизданной книжной продукции, так и тому, что вокруг лавки отца Туанетты сложилось общество завсегдатаев, состоявшее из весьма порой незаурядных личностей. По вышеуказанным причинам Туанетта сложилась в существо для слабого пола исключительное. Она рано и быстро выучилась читать. Писала грамотно, красивым, понятным почерком с нажимом. Благодаря таковым ее способностям, отец не без гордости и раньше, чем старших, ввел ее в ремесло и поставил выверять гранки. Туанетта была третьей и последней дочерью в семье. Две старшие уже были приставлены к делу. Так что до нее книга доходила дважды вычитанной. Надежды найти опечатку оставалось немного. А ведь за каждую она получала монетку. На этой почве пришлось Туанетте исхитряться, и она натренировала столь острый глаз, что стала даже знаменита в среде издателей этой своей сноровкой. Порой с просьбой вычитать книгу обращались к ней друзья и соседи отца по улице Сан-Жак, его коллеги по ремеслу.

Эта же ее способность опосредовала не в последнюю очередь и выбор господина Берто. Разумеется, девушка ему понравилась и даже очень. Она была небольшого роста, миловидная и то, что парижане называют псевдо-худенькая, то есть выглядела миниатюрно, шею, талию, запястья и щиколотки имела тонкие, а все имевшиеся у нее округлости деликатно прятала в изящном платье, сшитом – благо и зарабатывать она стала неплохо – у модистки с улицы Дель-Арп. Волосы Туанетта имела густые, пушистые, причесывалась просто, не пудрилась, не румянилась и во всем своем облике имела больше натуральной простоты, чем те провинциальные красавицы, к которым привык господин Берто, не знавший еще тогда, что парижская простота стоит значительно дороже, чем провинциальная роскошь.

Узнав, что Туанетта была третьим ребенком в семье, да еще и третьей дочерью, Берто обрадовался, ибо это обещало быстрые сговоры. Решение о браке было принято. Свадьбу сыграли в Латинском квартале, в церкви Сан-Северин, после чего молодожены отправились в город С., и двадцатилетняя Туанетта стала хозяйкой трехэтажного дома, расположенного близ соборной площади, и прочего немалого хозяйства и имущества. Лакуны же в приданом ее возместились тем, что девушка заменила не одного, а сразу двух нанимаемых Берто чтецов. Кроме того, стала заниматься Туанетта и гравюрами. С раннего детства она полюбила разглядывать картинки в книгах, не только в сказках и в романах, созданных для развлечения, а и в научных изданиях, которые и читать-то она предпочитала, и запоминала лучше, чем что бы то ни было. Особенно это касалось книг по анатомии и по ботанике. Так набралась она определенных знаний и составила себе вкус.

Все это господин Берто и приобрел женившись – и вкупе и в розницу. Знания и таланты Туанетты использовал в своей коммерции непосредственно, а внешний ее пикантный облик, не говоря уже о шарме живого, милого, покладистого обращения – для заведения в своем доме некой реплики с парижских салонов. Тут Туанетта расцветала: принимала, угощала и ужином, и беседой. А это привязывало к дому Берто старых клиентов и привлекало новых. Не то чтобы боялся Берто конкуренции: в городе С. он был единственным издателем. Но в соседних городах – в Ла-Рошели, не говоря уже о Бордо – издателей было множество. Кроме того, посещение салона Туанетты могло ни с того ни с сего подать тому или иному его завсегдатаю идею что-нибудь такое вдруг – а почему бы и нет – напечатать, о чем раньше он не помышлял. Короче говоря, женившись на Туанетте, господин Берто совершил сделку чрезвычайно выгодную, никогда об этом не пожалел и женой своей до конца своих дней оставался целиком и полностью доволен.

Нужно отдать ему должное, был он не слишком требователен, и удовлетворить его Туанетте не доставляло особых хлопот. С книжным ремеслом она справлялась легко, быстро, с удовольствием и с постоянной для себя пользой. Ибо, как уже было замечено, не только любила читать, а еще и умела извлекать из прочитанного знание мира и жизни. Постепенно научилась она не только понимать людей, ситуации и обстоятельства, но и использовать это с выгодой. Она даже к этому пристрастилась. Распознавание скрытых механизмов в поведении людей позволяло ей предвидеть их поступки и подгонять события в интересном для себя направлении. Была она при этом по натуре добра, сердце имела легкое и незлопамятное, к людям была расположена. Их слабости, быстро ей очевидные, во враждебных им целях не использовала. А потому довольно скоро прослыла в городе С. за женщину достойную. К ней стали обращаться за советом. Она делилась своими знаниями, избегая давать рекомендации лишь тогда, когда речь шла о сложных имущественных делах, ибо не желала быть привлеченной в качестве свидетельницы.

Если Туанетта чем и грешила, так некоторым презрением к человеческой глупости, к необдуманным поступкам, влекущим страдание, разорение и даже опасность для жизни; к разгильдяйству и пьянству, к поведению сумбурному, разрушавшему человека и все его окружение. Над проявлениями слепой ли любовной страсти, гордыни ли, жадности или деспотизма она частенько свысока посмеивалась. Ведь достаточно было все как следует обдумать, чтобы понять, насколько вредоносны и никчемны были такого рода эксперименты и девиации.

Так она и жила, в унисон с авторами древними и новыми, развивая в себе стройный образ мыслей и чувств, который излагала живым и правильным французским языком, не лишенным, впрочем, и чуть солоноватой иронии. Мужем своим была она также довольна. Ей достался человек, как и она, начитанный, галантный, никогда голоса не повышавший, говоривший с ней всегда с уважением и ставивший ее весьма высоко. Был он экономным, но не жадным. Дом содержал достойно. Кухня была отменная, даже с излишком, отражавшимся несколько на его силуэте. Правда, дорогих тканей на наряды он Туанетте не дарил, но когда она вдруг являлась к ужину в новом простеньком, изящном платье, неизвестно из каких экономий скроенном, он восхищался и о происхождении его не расспрашивал. В целом можно сказать, что вопросов господин Берто Туанетте задавал немного.

Ночная их жизнь была подобна дневной, рабочей, и вечерней, салонной. Спали они, разумеется, раздельно, как это было принято в их среде. Господин Берто появлялся в спальне жены не слишком часто, но регулярно. Соитие сопровождалось ласками довольно продолжительными и разнообразными, ибо Берто до женитьбы долго жил холостяком. Туанетта их принимала с пониманием, поскольку еще в Париже, на улице Сан-Жак изучила заодно с сестрами целую такого рода библиотеку – сюжет был в моде. Особого удовольствия ласки господина Берто Туанетте не доставляли, но и неприятными не были. Детей ни тот ни другой не избегали, но и специально завести не старались, а сами они не рождались.

Так супруги и жили, в полном комфорте, уважении и привязанности, до тех пор, пока господин Берто вдруг, ни с того ни с сего не умер. Имел он и в самом деле эту деликатность. Никакой болезнью, немощью и уходом супругу не обеспокоил, а просто однажды утром, уже полностью одетый, плотно, как всегда, позавтракал и, намереваясь отправиться в печатню, вышел из дома, дошел до середины двора, вздохнул и, не успев выдохнуть, упал навзничь на серые круглые камни. Туанетта, видевшая это из окна, выскочила во двор в пеньюаре, склонилась над ним, но муж ее уж не дышал. После не слишком пышных отпевания и похорон Туанетта закрыла дом для посетителей и пребывала в таком состоянии несколько месяцев, одновременно искренне и глубоко скорбя о своей утрате и размышляя о своем новом положении.

Первым долгом необходимо нужно было выправить бумаги на дом и типографию с книжной лавкой. С этим она справилась с помощью нотариуса довольно скоро, ибо муж, будучи человеком честным, все обстоятельно предвидел в ее пользу. Основное его движимое и недвижимое имущество переходило к ней. Этим она при всей своей печали осталась довольна. Но вставал перед ней и иной вопрос, на обдумывание которого ушли эти месяцы. А именно: какова будет теперь ее жизнь? Как женщина разумная, она понимала, что нельзя позволять случайностям и перипетиям диктовать ей, как ей быть. Напротив того, самое это ее желание жить так или иначе и определит сонм мелких частностей ее бытия. Так какой же она, госпожа Берто, будет? Какой поведет образ жизни? Теперь, когда мужа не было больше рядом, чтобы решать это за нее, ей приходилось искать выхода самой. И когда, наконец, по прошествии некоторого времени, она открыла двери своего дома, то была это уже не прежняя Туанетта, а вдова Берто.

В чем же состояло решение, принятое Туанеттой после смерти мужа, и в чем именно заключалось это ее превращение во вдову Берто? В первую очередь в том, что решено было остаться в городе С., сохранить дом и издательство. За свою жизнь при отце и при муже Туанетта сделалась книгоиздательницей, могущей поспорить с любым лицом мужского пола. В Париже в их среде это явление было весьма распространенным: после смерти мужа вдова брала на себя руководство делом и коммерцией. В провинции это случалось реже. Но у Туанетты за двадцатилетнее проживание в городе С. сложились уже со здешним обществом такие отношения, что она могла за свое положение в нем не беспокоиться. Предводитель городского купечества был завсегдатаем ее дома. Знавала она и нотариуса, и господина мэра и оказывала порой услуги им и их супругам. Так что ее прошение о переименовании издательства Берто в издательство вдовы Берто было удовлетворено без козней и препон. Став таким образом главой предприятия, и немалого, вдова начала с того, что пересмотрела свой штат, кое-кого уволила, кое-кого наняла. Тон ее при разговоре с подчиненными изменился, стал начальственным, то есть прохладным. Она, как и прежде, шутила с ними, но те, вместо того, чтобы шутить в ответ, как то бывает со своими, лишь смеялись, как раньше смеялись в ответ на шутки мужа. Выучилась она и ничего не объяснять, и действовать внезапно, без предупреждения, и, главное, непредсказуемо. Да и внешне изменилась. Прибавила несколько в весе, что придало ей солидности. Волосы стала причесывать немного иначе, с зачесом, а не на пробор. Завела камеристку. Извлечены были со дна мужниных сундуков драгоценности ее свекрови, умершей до их замужества, которые господин Берто почему-то никогда ей не показывал. Стала их носить и сама почувствовала, как блеск золота на шее и запястьях добавил весомости фигуре и таинственности взгляду.

Вскоре она открыла двери своего дома и стала, как и прежде, принимать у себя все, что этот небольшой провинциальный городок насчитывал почтенного и, не сказать чтобы блестящего, а все же просвещенного. Появлялся на ее вечерах сам епископ. Этого гостя вдова Берто жаловала особым приемом. Ведь всевозможные брошюры и листовки, не говоря уже о молитвословах, церковных календарях и прочей душеспасительной бумажной продукции, составляли добрую часть ее дохода. Уже упомянутые мэр города, предводитель купечества и нотариус бывали нередко. Статус вдовы был с этой точки зрения исключительно приятным. Она могла не думать о своей репутации, принимать мужчин без их жен, обращаться с ними на равных и вообще никому не давать ни в чем отчета. Начитанность же вдовы была таковой, что она могла поддержать почти любую беседу. А если и не поддержать, то во всяком случае, как говорится, не сесть в галошу. Знала она и как сойти за понимающую собеседницу с минимальной при этом затратой усилий, даже думая о постороннем. Был у нее такой прием, которому она выучилась у одной старой и мудрой служанки в доме ее отца. Последняя в разговоре, выслушав собеседника, не отвечала ему, а задумчиво повторяла его последние слова. И вслед за тем умолкала. У собеседника возникало чувство значительности им сказанного; ему казалось, что его услышали и поняли, а ведь понять его мог только тот, кто сам обладал незаурядной проницательностью. Таковой старуха и слыла.

Разумеется, парижанке, воспитанной на улице Сан-Жак, против купола Сорбонны, под сенью ее волют, крутящихся как колеса хитроумной небесной машины, неподалеку от шумного, модного бульвара Данфер и самого большого парижского салона под открытым небом, центра интриг и флирта Левого берега – Люксембургского сада, было порой скучновато в несравнимо менее оживленном обществе города С. Но жила она здесь уже давно, и воспоминания детства и юности, проведенных в лавке отца, которой управлял теперь муж ее старшей сестры, не слишком ее беспокоили. Так, разве что, иногда. К тому же и в городе С. случались персонажи прекурьезные, как постоянно проживающие, так и заезжие.

В числе первых фигурировал местный доктор по имени Шарль Тибо, бывший опытным лекарем, и к тому же собирателем. Его коллекция древних монет почиталась за одну из лучших в их юго-западной провинции. Из завсегдатая салона вдовы Берто, с некоторых пор господин Тибо перешел в разряд воздыхателя и, так сказать, претендента. Он был вдовцом, по слухам, жену свою любил некогда до чрезвычайности, ее ранней кончиной был опечален и долго носил по ней траур. Но теперь уже порядочно времени жил холостяком, доверив хозяйство кузине, старой деве, обладавшей отталкивающей внешностью и пренеприятным характером: эти два обстоятельства гарантировали порядок как по части слуг и кухни, так и по части поставщиков.

Вдова Берто весьма его ценила и нередко размышляла о возможности приблизить к себе господина Тибо, рассматривая всесторонне как позитивные, так и негативные последствия такого сближения. Речь, разумеется, ни в коем случае не могла идти о новом замужестве. Вступив повторно в брак Туанетта теряла все, что так заботливо построила: свое ни от кого не зависящее благополучие, свободу все решать самой, распоряжаться своим имуществом и своей персоной. Стать снова частью чего-то, даже хорошего, но только частью, она не пожелала бы в обмен ни на какие мелкие или крупные радости, всегда, впрочем, относительные, в обмен на безответственность, не всегда к тому же приятную. К этому присоединялась мысль о возможном еще в ее возрасте казусе деторождения. Кто был причиной их бездетного брака – она или господин Берто, – она не знала. А если причиной был муж, новый брак мог повлечь за собой последствия, не просто нежелательные, а опасные для здоровья и для самой ее жизни. Этого удобнее было избежать при иных, нежели супружество, формах сообщения, для двух вдовцов в их положении вполне подходивших. Но нужна ли была ей эта связь? Наблюдая за внешностью и поведением господина Тибо, Туанетта, привыкшая, как говорил ее отец, семь раз отмерять и лишь раз отрезать, вновь и вновь задавала себе этот вопрос.

Нет слов, Шарль Тибо, как и покойный Берто, был человеком небедным, бонвиваном. Он был даже в некотором роде философ, то есть имел свой взгляд на устройство вселенной, на природу и на место в ней человека. Туанетта любила слушать его и прекрасно отдавала себе отчет в том, что близость, даже дружеская, светская, с человеком такого живого и не косного ума не могла ей не льстить и не способствовать ее дальнейшему развитию. Мнений господин Тибо придерживался не то чтобы совсем оригинальных, но смелых и организованных в систему. Он полагал, что природа была создана не в семь дней неким белобородым старцем, а сложилась постепенно в течение не менее чем шестидесяти восьми тысячелетий, что шло полностью в разрез с тем, чему учила Библия. В основе Творения лежали два принципа, которые господин Тибо почерпнул из чтения Ньютона: притяжение и импульс; это также расходилось с учением Церкви, которую, впрочем, господин Тибо уважал в ее роли социальной институции, ничто в порядках ее подвергать сомнению не намеревался, сам в церковь по воскресеньям ходил исправно и давал на благие дела. На его щедрые пожертвования был восстановлен хор в капелле монастыря Капуцинов в десяти километрах от С. Народу, любил он говаривать, нужна, несомненно, религия, чтобы держать его в границах нравственных, для общего порядка, а главное для гигиены. Все это не так уж было занимательно в целом, но господин Тибо знал также о природе множества разнообразных деталей и подробностей: о бабочках и моллюсках, о рыбах и птицах, не говоря уже о человеческих патологиях, как физических, так и моральных. Помимо монет, коллекционировал он в спиртовых пробирках удаленные им опухоли, вырванные зубы, окаменелости, которые собирал в окрестностях города С., по берегам реки Шаранты. Он описывал их и недавно стал зарисовывать, а это давало вдове повод надеяться, что в недалеком будущем закипит в ее типографии работа над новым дорогостоящим многотомным изданием. Она даже представляла себе, как выпишет из Парижа гравера, и как все устроит и организует, и где, как и что для этого закупит, и как предложит господину Тибо сделать титульный лист в два цвета: модный, элегантный, безупречно скомпонованный.

Тому, чтобы заказ не уплыл к одному из ее конкурентов в Ла-Рошель или, не приведи Господи, в Бордо, сближение с господином Тибо было бы наилучшим залогом. Но вдова не спешила. Помимо перечисленных доводов, осмотрительность ее питалась и еще одним обстоятельством : Шарль Тибо ей не очень нравился. То есть на вид он был мужчина во всех отношениях привлекательный, роста высокого, с длинным вытянутым лицом и крупным носом. Но именно этот нос и его размер ее несколько смущали, особенно в сравнении с весьма посредственных размеров этой же частью тела у ее покойного мужа. У господина Тибо имелись также широкие плечи, большие руки, выдававшие его довольно скромное происхождение, угловатая походка и манера садиться боком, говорившая о том же. Все это Туанетте не особо было по душе, но и не так чтобы вовсе отталкивало.

Смешило же ее, а порой настораживало и даже казалось досадным то, что господин Тибо приобрел себе в недавнее время некоторые ридикюльные странности в поведении. Он подхватил эти манеры, как другие подхватывают заразную болезнь, от одного ученого, члена многих академий, бывшего в их городе проездом. Светило пробыло у них не более недели, было принято цветом общества, ужинало неоднократно и у мэра, и у предводителя коммерсантов, и имело повод и случай явиться жителям С. во всей своей красе. Между тем, у этого представителя самого светлого и прогрессивного направления мысли наблюдался ряд странностей, которые бы не простились простому смертному, но которые в этом человеке воспринимались всеми единодушно со снисходительной доброжелательностью. Среди этих причуд была нескрываемая, даже подчеркиваемая и выставляемая напоказ кичливость своими званиями, положением и успехом. В самых обычных обстоятельствах одевался и причесывался он пышно и вычурно. Парик свой завивал и утюжил с пятью буклями-подвесками, галерейкой; собственные волосы завязывал сзади широкой шелковой лентой. И при этом говорил только о себе. Господин Тибо не так часто встречал светил и решил про себя, что напыщенность и самовлюбленность – непременная их составная часть. Вскоре после отъезда знаменитости он сменил свой скромный костюм, в котором являлся обыкновенно в обществе, на голубой, шитый золотым галуном. Выписал из Женевы часы и демонстрировал их при малейшей оказии. Стал даже говорить с придыханием.

Туанетте трудно было поначалу, пока не свыклась, сдерживаться, чтобы не рассмеяться. Если бы господин Тибо спросил ее, правильно ли он понял, в чем заключается состояние исключительной личности, то она бы деликатно ответила ему, что нет. Что смешной самовлюбленный персонаж, которого они наблюдали в городе С., был лишь карикатурой, кривым отражением внутреннего мира великого человека. Что за напыщенными разглагольствованиями о собственном вкладе в науку, да и, что скромничать, в целом в прогресс человечества, стоял нещадный распорядок рабочего дня, строжайший режим питания, гимнастика и обливания. Конечно, была на лицо пламенная амбиция. Но отнюдь не всякий, даже самый смиренный раб последней смог бы просыпаться в пять часов утра, незамедлительно садиться за письменный стол, стоявший с этой целью рядом с постелью, и работать так до десяти. Завтракать стаканом сидра и двумя ломтями хлеба и снова работать до пяти пополудни. И лишь затем наряжаться, лишь затем завивать и пудрить парик и принимать посетителей и поклонников, и отправляться в общество, неся ему благую весть о самом себе. Если бы господин Тибо спросил Туанетту, она бы вдобавок рассказала ему, как ей приходилось наблюдать среди авторов, заходивших в лавку к отцу – а заглядывали туда порой личности весьма знаменитые, – людей скромных и скрытных, о себе не распространявшихся, внешности и манер незаметных и различимых в толпе разве что по специальной какой-то усмешке, нахмуренным бровям или по блеску глаз. Отдельные гении и вовсе были лишены внешних признаков, как например один автор, поразивший Туанетту в юности; о нем еще тогда говорили… да, Туанетта могла бы много чего порассказать Шарлю Тибо, если бы тот ее спросил. Но он не спрашивал. В его отношении к Туанетте была одна закавыка. Она ему искренне нравилась, ему было приятно в ее обществе. Но одновременно испытывал он порой и заметное раздражение. О чем думала она, например, когда вот так пристально глядела на него? В такие минуты ему хотелось подмять ее под себя, овладеть ею, стереть с ее губ эту едва заметную ухмылку столичной штучки. Туанетта о чем-то в этом роде догадывалась и потому всякий раз так устраивала, чтобы с господином Тибо наедине не оставаться. Возможно ли было, с ним сблизившись, как-то так смягчить его и не то чтобы совсем уж выдрессировать, а хоть частично приручить?

Она вспоминала покойного Берто. Тот был уравновешенным и мягким, как хорошо выделанный мех, тонкого помола кофе или гладкий муслин ручной, но опытной работы. Его культура перешла в привычку, начитанность – в прохладную доброжелательность и уважение ко всему, что его окружало. Им не нужно было восхищаться. Его не нужно было славословить. Туанетте жить с ним было мило и приятно. Как-то было бы ей с господином Тибо?

Между тем имелось и иное обстоятельство, замедлявшее принятие решения относительно будущности ее отношений с господином Тибо. Это обстоятельство звалось маркиз де Монто и являло собой соперника Шарля Тибо и второго по счету воздыхателя Туанетты. Несмотря на свой титул, Пьер-Эрве Мерсак де Монто происходил из семьи незнатной. Дед и отец его владели виноградниками, производили в городке под названием Коньяк поначалу довольно кислое дешевое вино, а затем крепкую виноградную водку и, когда англичане распробовали ее и нашли недурной, даже в сравнении с их виски, Пьер-Эрве продал им виноградники и все оборудование для дистилляции, а на вырученные деньги приобрел замок и титул маркиза. Следующим его шагом в том же направлении стала женитьба на дочери графа Бельфора. Уступили ее новоиспеченному маркизу по той причине, что девушка была на редкость дурна собой, причем как лицом, так и фигурой, вид имела тупой и сонливый, отличалась рассеянностью и отвечала невпопад. Маркиз жену свою устроил авантажно, благо было за ней неплохое приданое. Однако в обществе с ней появлялся нечасто, чтобы не сказать никогда. Если же где случайно появлялся, даже на улице, то старался сделать вид, что он тут ни при чем. Детей их вдова Берто никогда не видела и подспудно надеялась, что они походили на отца. Ибо маркиз был собой недурен и, в отличие от господина Тибо, весьма ей этой своей стороной подходил. Ее привлекало его нерослое изящество, кошачьи манеры, ласковое, хитроватое выражение лица и мелкие, не слишком выпирающие черты лица с аккуратным и ненаглым носом. Вдобавок был маркиз уже обществом обкатан, как голыш на морском берегу. Насмешливо изображал разные характеры и сценки, рифмовал сходу, цитировал без запинки. Беседа с ним была нервной, подвижной, и потому что сам он имел юмористический склад, и потому что, обладая женой физически и духовно неповоротливой, в обществе Туанетты расцветал и наслаждался. И она позволяла себе с ним немало словесной вольности. Наконец, будучи женат и отцом семейства, маркиз вел бы себя с ней в интимном плане осторожно и на господство и управление ее жизнью никоим образом бы не претендовал.

Исходя из перечисленного, маркиз был претендентом для вдовы предпочтительным. Но не во всем: для ее издательства положение маркиза в городе С. было как раз не вполне желательным. Тот факт, что происходил он из недалекой окрестности, что сразу поднялся на такую высоту, перепрыгнув через несколько ступеней социальной лестницы, на которых они, обыватели города С. находились, был им весьма досаден. Как и тот факт, что его принимали в лучшем обществе в Ла-Рошель и, что особенно было неприятно, в Бордо. Для дел вдовы Берто это не сулило ничего хорошего. Основная ее клиентура была местной; аристократы писали и издавали мало, а главным образом именно буржуа, эта средняя прослойка, к которой сама она принадлежала, для которой науки, словесность и искусства были путем в большой свет. Именно они кормили издателей, ради них крутились колеса печатных станков. Связь с господином маркизом могла скомпрометировать ее коммерцию.

Последним обстоятельством, отдалявшим решение вдовы Берто, было то, что сам процесс этого выбора, самая эта ее нерешительность буквально держала город С. в напряжении. Всякий раз, что она принимала, вечер завершался дуэлью между господином Тибо и маркизом де Монто. Их перепалки превратились в некоторый род местного развлечения. Спектаклем наслаждались не только присутствовавшие на вечерах, а и весь город, ибо содержание дискуссий пересказывалось на следующий день повсюду. Жители города С. ждали этих рассказов, как ждали продолжения любимых романов в новом выпуске «Меркюр де Франс». Выбери она теперь одного из двух претендентов, и обыватели С. лишились бы своего смеха насущного, а она сама и ее дело – легкой бесплатной рекламы. Да и она эти словестные схватки полюбила так, что уже, казалось, не могла без них обойтись. Ибо хотя и имели они своей целью завоевание сердца Туанетты, но предлогом им всегда служили предметы возвышенные, курьезные. Своего театра в С. не было, а гастролирующие труппы случались нечасто. Все приготовления, хлопоты и расходы, связанные с ее ужинами, с лихвой окупались удовольствием, доставляемым ей диспутами обожателей.

В тот вечер общество собралось в полном составе. По причине пятницы и присутствия епископа меню было постным, но, как всегда у Берто, обильным. Первой подачей: суп-пюре из шпината, пирог с угрями и яйцами, редис со свежим маслом и отварной лосось. Второй подачей: молодые артишоки с хлебом на орехах, крем-брюле, сладкий омлет на базилике и лимонный конфитюр. Не говоря уже о винах и ликерах, с поставкой которых ей помогал маркиз, да и от мужа унаследовала недурной погреб. После ужина проследовали в салон и по причине той же пятницы сели играть не в карты, а в шарады и в буриме. И тут началось. Завелись по случаю произношения. Нотариус сказал: «пуртрет». Господин Тибо поправил: надо, мол, «портрет» говорить. Этим хотел отличиться перед Туанеттой, ибо в Шарантах народ частенько «о» на «у» менял. Нотариус сконфузился. А доктор еще пуще давай настаивать:

– Вы еще скажите «Бурдо» вместо «Бордо». Вот вас вместо вина «бордо» бурдой-то и напоят.

Хотел показать, что тот провинциал, деревенщина. Все засмеялись. А маркиз, тут как тут, вступился.

– Что же такого, каждый произносит, как ему нравится, лишь бы его понимали. Вот раньше считалось, что идеальное произношение при дворе. А теперь моду завели противупоставлять версальскому говору парижский. При дворе ведь немало парижан. Они на свою сторону и тянут, как говорится, одеяло.

Этим маркиз всех зайцев сразу убил: и свою осведомленность показал, и свой тонкий юмор, ибо специально сказал «противупоставлять». Тибо немедленно взбесился, но виду не показал, а продолжал шарады отгадывать, только весь покраснел. А маркиз два раза перед ним по зале прошелся взад-вперед своей легкой скользящей походкой и, остановившись перед Туанеттой, ей как бы невзначай поклонился и тихо сказал:

– Не правда ли, сударыня?

Та только в его сторону чуть веером махнула. Ибо все ее искусство хозяйки состояло в веселом расположении духа и такте, чтобы никого отдельно не возносить, не умалять, и чтоб без фаворитов. Если салон вдовы Берто и являлся крохотным двором, то был этот двор Версалю противоположностью. Маркиз сразу успокоился, перестал задираться и принялся в шарады стараться. Очень хорошо у него получалось, с легкостью. А доктор все больше сопел. Вот опять у маркиза готово было:

Мой первый восклицает невпопад,

Всему, что не попало, будет рад.

Второй же пожелает вам добра,

Чтоб спать вам на перине до утра.

А целое блистает, словно солнце,

Не спит: поет, танцует и смеется.

Господин Тибо надулся. Публика задумалась. После положенного молчания признала себя пораженной.

– Опера! Опера! – прокричал маркиз. – Мой первый «о!». Второй – «ни пуха, ни пера». А целое «опера». О! в последний раз, что я был в опере, давали «Армиду» Люлли. Это было великолепно. Упоение! Упоение!

Он закатил глаза. Епископ улыбнулся. Господин Тибо поднялся боком со своего кресла.

– Я тоже был в театре недавно. Специально за тем в Ла-Рошель ездил. Так давали пьесу господина Мольера. Предпочитаю театр опере и балету. Серьезное искусство, не то, что дранье глотки да задирание ног.

– А король-то наш покойный Великий Людовик однако в балете танцевал, – заметил маркиз.

Епископ снова улыбнулся. Туанетта вступилась:

– Что же вы Мольера смотрели, господин Тибо? Я очень Мольера обожаю.

Тот оживился. Грузновато подтянул к ней поближе свое большое тело и устроил его как смог по соседству.

– А давали «Мнимого больного». То-то знатный спектакль. В особенности по нашей части. Очень точно драматург этот отдельные акспекты нашего искусства изобразил.

– «Акспекты»? Вы желали сказать «аспекты»? – встрял опять маркиз. – И какого же такого искусства? Уж не докторского ли? Не то ли вы «искусством» имянуете?

Туанетта выстрелила в маркиза предупредительным взглядом.

– Да, медицинского и, да, искусства, – пробасил Тибо.

– Верно, – проронил маркиз, встав в позу насекомого, которое тучного Тибо в покое уж точно не оставит. – Вам много нужно искусства, чтобы должность вашу исправлять. Только какого же искусства? А? Да ведь актерского. Ты ему, мол, нелады с пищеварением. А он тебе: это легкое влияет. Сам Гиппократ вас, медиков, с актерами сравнивал. Что уж говорить о нашем славном господине Монтене. Он докторов, как всем известно, в грош не ценил. А был господин Монтень, кстати заметить, из семьи хоть и благородной, да в недавнем прошлом от негоциантов из Бордо происходившей.

Маркиз знал, что упоминание имени Монтеня Туанетте понравится. Тибо еще сильнее покраснел, весь, казалось, кровью налился.

– Уж если вы вздумали Гиппократа цитировать, то здесь я вам помогу. Ибо последний пишет, что иные доктора неученые и непросвещенные подобны дурным актерам. А подлинные и отличные – как великие художники, и тело больного, и разум в расчет принимают. В наше время всеобщего прогресса медицина первая наукой воспользовалась. Основывается в диагностике, как и прежде, испокон веков, на пристальном наблюдении. А уже в лечении ныне фундирует на натуральной истории, на физике и химии. Доктора в наше время…

Маркиз хотел было что-то вставить, но Туанетта не позволила:

– Извольте, – господин Тибо, – продолжайте.

И не только из вежливости или для наведения порядка, а словно легкая дрожь по телу пробежала, как с ней случалось, когда ее разум возбуждался любопытством.

– Ныне доктор уже не может на смехотворной теории стихий, темпераментов или настроений выезжать. А надобно ему прочитать из многих авторов, ученых и философов. Ньютона должен в самую первую очередь изучить досконально. Из Бэкона, разумеется. И математикой не должен он брезговать. Очень полезно. А одновременно с тем знанием человеческого сердца и морали должно подкреплять часть научную. И в этой именно области, то есть через мораль, доктор может истинно войти в свое искусство.

– Ни характеры людские, ни мораль науке не подвержены. Медицина не есть вследствие этого наука, а только ловкость рук и мошенничество.

Маркиз подмигнул Туанетте. Но та отвернулась. В этот раз она решительно склонялась на сторону доктора.

– Медицина и наука, и искусство. То-то оно и есть – снова забасил Тибо. И недаром у них один покровитель: Аполлон. Поскольку болезнь затрагивает человека целиком, и его тело, и характер, то и проявляется она у каждого индивидуально. Вот в чем я вам сейчас признаюсь: нам, докторам, перейти от наблюдения отдельного случая к гипотезе диагноза бывает очень сложно. Ибо нет единого среднего описания болезни, с которым бы наш частный случай можно было бы сравнивать. Поэтому доктор должен совершенно быть лишен фанфаронства. Не должен, чтобы пациентам понравиться, диагнозы направо и налево раздавать. От гипотетического нрава вовсе обязан он избавиться. А затвердить накрепко: сколько людей, столько раз одна и та же болезнь проявит себя иначе. Порой у разных людей две различные болезни дадут одинаковые симптомы. А иной раз у одного человека, но в разное время его жизни или в разных условиях, та же самая болезнь по-другому проявится. Так-то!

Господин Тибо был уже не бурдового, а баклажанного цвета и весь взмок лицом и шеей. Маркиз готовился вонзить в возникшую паузу комариное жало своей насмешливости, но тут в разговор неожиданно вступил обычно все больше молчавший епископ. Звался он Симон-Пьер де Лакорэ и был особого рода, не как большинство церковных иерархов, получавших епархии в подарок и никогда в них не появлявшихся, предоставляя все заботы викарию. Этот же сам долгое время был викарием и, назначен будучи епископом по заслугам, остался в той же епархии и продолжал здесь трудиться. Происходил он из коммерческого звания и таким образом в салоне вдовы Берто чувствовал себя уместно. Обыватели города гордились тем, что их епископ был с ними на короткой ноге. И если бы не его сочувствие иезуитам, то не было бы епископа более любимого своей паствой.

– В вашем рассуждении о даре излечения, господин Тибо, есть много истины. И к тому ж оригинальности. Вам следовало бы записать ваши мысли и опубликовать их.

Епископ улыбнулся Туанетте; та ему поклонилась.

– Да, именно напечатать. Ведь мы с вами, священство да медики, должны быть заодно; вместе человека распутывать. Без вас мы, как без рук. А не то наука уйдет вперед, а мы, Церковь, позади останемся.

Все собравшееся у вдовы общество одобрительно засопело и закивало. Окрыленный господин Тибо не скрывал своего восторга. В тот вечер победа осталась за ним. Маркиз покидал дом вдовы разбитым в пух и прах. Правда, Туанетта шепнула ему что-то на прощанье, и он даже парик заломил от удовольствия, но это ровным счетом ничего не значило и планов господина Тибо не меняло.

На другой день, Туанетта, едва выпив кофе и не совершив еще даже свой утренний туалет, уселась в кабинете за письменный стол, на котором лежала оставленная здесь со вчерашнего вечера нотная рукопись. Снова ее полистала. Написано густо. Кроме нотных знаков, манускрипт пестрел словами: «галантно», «дискретно», «легонько», «важно», «равномерно». Названия пьес были все церковные: «Версе для Магнификата», «Офферторий», «Петипленже», «Диалог на терцах и назаре, если захочется». Пересчитала: да, шестьдесят две таких, офортом гравированных страницы обойдутся… Быстро в уме сложила и вычла. Офортисту платить не иначе как полистно придется. Просить не менее двухсот пятидесяти ливров. Нет, никак не меньше. Иначе для нее и интересу нет. Можно будет, если клиент станет торговаться, скинуть до двухсот тридцати. Это крайняя цена. Где он возьмет такую сумму? В долг она издавать не будет. Две трети на стол при подписании. Иначе, без оплаты двух третей…

В дверь заколотили. Вдова поднялась. Кто бы это? Услышала, как Анна отворила. И следом за тем в кабинет ворвался господин Тибо. Туанетта сразу узрела опасность, почувствовала на плечах своих полупрозрачный батист. Взгляд Тибо упал ей на лицо, на шею, стал спускаться ниже. Руки за глазами могли последовать в любую минуту, а потому немедленно строгим жестом указала ему на кресло напротив. Тон взяла ледяной.

– Чем, господин Тибо, обязана я такой ранней чести?

Но Тибо садиться не думал. И на голос не сдавался.

– Шарль. Зовите меня Шарлем.

Видно было, что власть над ним Туанетты закончилась. Слишком долго он сдерживался. Похвала епископа еще звучала в его ушах, и он бросился на абордаж.

– Туанетта, позвольте мне вас так называть?

И шагнул, чтоб обойти бюро.

– Да что это с вами, господин Тибо, право слово?!

Туанетта замерла; вид приняла высокомерный.

– Вам сюда никак нельзя, здесь для вас и места нет. Присядьте и будьте умником.

Налившийся кровью глаз Тибо прошелся по ней снова сверху вниз. Весь он был надут, черты его топорщились и выпирали. Пути назад не было. Туанетта вцепилась в подлокотники. Тибо боком проник в просвет слева от бюро, с тем, чтобы, обогнув его, припасть к желанной цели, и вдруг остановился. Прошла минута, другая. Он странно жестикулировал, но с места при этом не двигался. Туанетта вдруг поняла, что он застрял. Калибр господина Берто превосходил пространственный задел, определенный в ее небольшом кабинете для обхода бюро. Она продолжала сидеть, забаррикадированная грузной фигурой своего обожателя, как вдруг услышала поспешные шаги по коридору. В кабинет влетел аббат Корнэ и застыл на пороге. Он перевел взгляд с Тибо на нее, потом с нее на Тибо, явно не веря своим глазам; наконец поверил и расхохотался, закрыв лицо ладонями. Шарль Тибо конвульсивно дернулся раз, другой, высвободил свое вдруг сдувшееся от неприятного сюрприза тело, метнулся в сторону двери, оттолкнул аббата и пропал.

– Я ведь вас пригласила завтра зайти, – сказала Туанетта.

Аббат закатил глаза. Лицо его еще смеялось.

– Но раз уж вы все равно здесь…

Сказала и подумала: «А как он собственно вошел? Неужели эта растяпа Анна опять забыла дверь запереть?»

– Так вот: рукопись я вашу уже имела возможность рассмотреть.

– Ну и как? Что скажете?

– В каком смысле?

– Понравилось?

– Я судить не могу. Ноты читать не обучена. Но по части сметы имела уже повод несколько обдумать и могу вам предложить первый тираж в пятьдесят экземпляров за двести пятьдесят ливров исполнить. Бумагу, формат и прочие детали можно уточнить. А также с каким процентом смогу вам продать ваши авторские экземпляры.

Аббат перестал улыбаться и заморгал:

– Двести пятьдесят ливров?!

– Так именно.

Он помолчал, словно привыкая к услышанному.

– Нет, это мне невозможно. Не соответствует никак. Прощайте!

Последнее слово прозвучало уже из коридора.

Снова быстрые цокающие шаги, на этот раз удаляющиеся.

«Вот невежда». Даже не подумал рукопись забрать. Тоже мне «современный органист», с характером. А как он, интересно знать, собирался свою книгу печатать? За красивые глаза? Глаза, впрочем, и правда красивые. Нечего сказать, как два спелых лесных орешка. Крупные, лучистые, в ресницах, как бывают у детей. И ведет себя как ребенок, словно никакого воспитания не получил. Откуда он такой взялся? Ну да делать нечего; верну ему при случае манускрипт, и дело с концом. Это уладить несложно. Вот с Тибо как поступить? Уж слишком расхрабрился. А теперь, верно, обиделся. И в гости больше не придет. Без Тибо же ее салон свой финальный букет потеряет. Без него неизвестно, сколько и маркиз продержится. Увидав, что путь свободен, не пойдет ли и тот в наступление? Конечно, он внешности, манер и размеров ей более подходящих. Но зато Тибо, если в рамках держать, в разговоре-то поинтереснее. Идеи у него, и читал немерено. Вот и епископ его похвалил. И для здоровья он полезен, всегда можно совета попросить. Правда, пока Бог миловал, и жаловаться не на что, но ведь ничто не вечно. И коллекцию свою публиковать у нее намеревался. Что же теперь будет? Что если заказ кому другому передаст, чтобы ей насолить?

Туанетта терялась в неясных сомнениях. Ничего ей в голову не шло. Лесть была надежным средством, но не в такой деликатной ситуации, в которой, как подсказывала ей интуиция, мужская гордость была задета самым серьезным образом. Да еще этот аббат откуда ни возьмись выскочил, как Полишинель в Итальянской комедии, куда ее в детстве водили. И рассмеялся, даже не сдерживаясь. А как и впрямь забавно Тибо руками так и сяк размахивал…

Вдруг одна мысль пришла ей на ум. Что если ей воспользоваться «Современным органистом»? Аббат ведь в С. за диковинку считается. Что если публикацией его манускрипта ей все же озаботиться? Возбудить общественное мнение; собрать патриотов их славного городка; образовать комитет, объявить подписку. И втянуть подспудно в эту затею Тибо, который, конечно, прослышав о таком мероприятии, не пожелает ни за что в стороне оставаться. Достала письменные принадлежности из ящика и принялась составлять письмо маркизу с просьбой поразмышлять вот над таким небольшим и деликатным дельцем.

Ответ последовал незамедлительно. Маркиз предлагал вдове финансировать единолично все нотное издание аббата, ибо был исполнен чувства гордости, что в их городе жил такой незаурядный музыкант: это обстоятельство нужно было немедленно увековечить. Подобное решение не совсем было вдове желательно, ибо вместо того, чтобы восстановить прежний баланс, выдвигало маркиза на первое место. А маркизу оно, понятно, авантажно было: позволяло и перед ней, и перед городом явиться во всей красе, в павлиньих, можно сказать, перьях. Ну да что ж, отступать было некуда. По книгам и по собственному опыту Туанетта знала, что люди не всегда ведут себя так, как хотелось бы. Нужно было по меньшей мере не упустить этот заказ; ведь из заработанной на нем суммы вполне можно было отложить на ту фисташкового цвета шелковую ткань для никогда не лишнего нового легкого платья, которую она приглядела, когда в последний раз была в Ла-Рошели. Она уже себе в воображении нарисовала фасон с кружевными воланами на рукавах троакар, особенно ей шедшими, ибо подчеркивали тонкость запястий. Да помимо денег и новое название к каталогу ее издательства добавить было весьма интересно, как и прослыть старательницей во славу города С. Что ж, и услугу оказать аббату не повредит, хоть и странноват, дикий какой-то, но ведь никогда не знаешь: услуга как кредит, может и не сразу, а в один прекрасный день принесет проценты. Вдова Берто любила, чтобы социальные пружины и шарниры работали так же четко и исправно, как ее типографский станок. Нужно было только оповестить маркиза о своем благодарном согласии, а затем и аббата о том нежданном счастье, что выпало на его долю. Да растолковать ему, что на счастье следовало ответить достойным вклада посвящением «Современного органиста» маркизу: не меньше чем на страницу. Она быстро справилась с первой задачей, отписала маркизу кратким задорным письмом в том духе, который, знала, он оценит и за который он и был к ней так нежно привязан.

Пошла освежиться. Переоделась в выходное. Дело уже было к вечеру. Воздух приятный, тихий. Небо располосовано розовым. Соборная церковь святого Петра располагалась в пяти минутах ходьбы. Энергично взлетала в небо оперенная острыми пинаклями башня-колокольня и неожиданно завершалась там округлым медным покрытием. Конечно, не парижский Нотр-Дам, а все же красиво. Прошла под высоким тимпаном портала, привычно поприветствовала гнездившихся в нем кудрявых ангелов, игравших на лютнях и гуслях. Прохладный неф с большими окнами был залит светом. Поймала за шкирку прошмыгнувшего мимо сына булочника. Где, мол, в настоящее время господин органист находится? Тот указал пальцем на трибуну.

– Слетай, пригласи его спуститься. Скажи, вдова Берто имеет переговорить о деле.

Сунула монетку в липкую ладонь. Тот покраснел от удовольствия и метнулся как мелкая рыбешка. Вдова присела на крайнюю скамью, спиной к трибуне, оправила оборку, приготовилась ждать. Разглядывала круглые столбы, кафедру с узорной крышей, надалтарный балдахин, похожий на тот, что был в Париже неподалеку от их дома, в церкви Валь-де-Грас, но рисунка более удачного. А вот арки на столбах ладно сделаны. Камень к камню пригнан плотно; каждый вырезан по нужной для него непростой форме, и все это рассчитано, обточено, прилажено. В древности епископы тут были из богатого дома Рошешуаров: они-то все и устроили. Только свод деревянный: маркиз ей сказывал, что это так случилось после пожаров, учиненных здесь гугенотами. Но и деревянный неплохо, словно днище корабля. Оглянулась, орган-то до чего хорош, вроде ее станка. На самом верху царь Давид с лирой, а внизу ангел с трубой. Изукрашен, правда, несколько чрезмерно, на ее вкус рокайлей многовато. Она бы частично загладила. Тогда бы там, где осталось, было бы заметно поотчетливей. Это ведь как платье. Услышала сверху звонкий голос, эхом разносившийся под сводами:

– Это вы? Ну поднимайтесь же!

Аббат свешивался с трибуны и махал ей обеими руками.

– Сюда, сюда, по лестнице слева. Там открыто.

«Вот невежда!» подумала. Не мог сам, что ли, спуститься? Но что было делать? Нашла указанную дверь, открыла и оказалась, как в клетке, в башне с винтовой лестницей. Ступени были старые, вытертые, неширокие. Вдова была обута в узкие туфли на каблуках, довольно высоких. Крикнула:

– Будьте любезны…

Но вместо ответа орган заиграл. Звуки посыпались, как град по крыше. Она стала подниматься, одной рукой хватаясь за поручень, а другой поддерживая юбку. Благо ничего с собой не взяла, руки свободны. Как ни странно, с каждой минутой идти было все легче. Не то ноги вспоминали о забытом юном ремесле, не то музыка взбадривала, подталкивала, направляла. Почти не запыхавшись, добралась доверху, постучала, толкнула незапертую дверь и оказалась в узком пространстве, почти полностью занятом органом. В окружении металлических трубок с отверстиями, возносившихся под своды наподобие гигантских флейт, сидело тут в нише, как Иона в чреве кита, странное существо, похожее на паука, шевелившее сразу всеми своими конечностями: и десятью пальцами рук, и обеими ногами. Она не сразу поняла, что из этого энергичного шевеления и проистекала музыка. С двух сторон от паукообразного Ионы, по его знаку, два пацана тянули и вставляли обратно белые блестящие штыри, похожие на те, что красовались у нее в типографии на наборных ящиках. А он сам ткал и ткал свою паутину, опутывал ею всю соборную церковь города С. и выкрикивал то и дело: гобой! кларнет! фагот! труба! человеческий голос! гран-же! плен-же! корнэ! – как будто управлял невидимым, спрятавшимся где-то оркестром. По другую сторону органа мальчишки с разъяренными мордахами раздували меха. Внезапно музыка оборвалась.

– Явилась не запылилась, – сказал аббат вдове вместо приветствия.

Она уже поняла, что у него была неординарная манера общения, и посоветовала самой себе не обращать не это внимания.

– Хорош орган? Что, нравится? Его еще в прошлом веке построили, по специальному заказу из Нормандии мастер приехал; клавиатура ручная с шестнадцатью регистрами. А недавно мы тут все увеличили, и по сторонам прибавили, и спинной позитив поставили. Так что имеем теперь три клавиатуры, педали и в общей сложности тридцать семь славных регистров.

– Немало.

Вдова едва ли что поняла, а подумала: «Знает свое дело, вроде меня».

– Ну так как же? Понравилось? Что вы про все это думаете?

– Несомненно, – ответила расплывчато. – Чье это сочинение?

– А мое, ничье иное. Это я для вас сейчас специально «Версе для Магнификата» наиграл. Чтоб вы послушали. Оно и в партитуре имеется.

– Благодарю.

Подумала: «Может быть оригинал, а может и помешанный». А может выставлялся таковым, как некоторые делают, чтобы слава такая пошла, и чтобы их оставили в покое. Оригинал так оригинал. Значит, так и будем с ним себя вести. Это несложно; довольно соглашаться со всем, кивать головой, постепенно склонять в свою сторону.

– Я вот собственно здесь зачем…

– Красивые ботики!

– Что?

Он указал жестом ей на ноги: она так и стояла с подобранной юбкой. Это уж было слишком. Беспардонный какой! Однако тот уже отвернулся и рычал на мальчишку, вертевшего один из рычажков. Оправила юбку.

– Я пришла поговорить на предмет вашей рукописи.

– Очень прекрасно сделали, что пришли. Давайте, говорите. Я весь внимание. Что вы такое на мой счет задумали?

Он залился смехом и даже как-то подскочил на месте. Когда он отсмеялся, она наскоро объяснила ему, в чем было дело, стараясь говорить как можно яснее. И заключила:

– Вы понимаете, какой вам шанс выпал?

– Ах, так, стало быть, маркиз, – ответил аббат. – Я уж было подумал, что медик наш славный заплатит.

Он снова рассмеялся. Вдова почувствовала, как покраснела.

– Ну маркиз, так маркиз. И не краснейте, милочка. Что ж нам теперь за всякого застрявшего медика краснеть. А маркиз тоже застревал или только намеревается?

– Вам следует посвящение в ответ составить.

– Нет, ни за что не стану!

– Но позвольте…

– Хотите посвящать, посвящайте сами. Он ведь не мне платит, а вам.

Это уж было слишком.

– Не хотите, вам же хуже.

Туанетта повернулась к двери.

– Прощайте.

Но он вскочил и преградил ей дорогу.

– Постойте. Не сердитесь, а лучше и вправду напишите сами, из меня куртизан никудышный. Я и слов-то таких не знаю. Вы прекрасно справитесь, я уверен. Все по местам расставите. А я подпишу. И не дуйтесь, душка. Вам это не к лицу. Идет? Я к вам завтра нагряну.

– Прощайте, – повторила Туанетта.

Спустилась по той же лестнице и вышла на залитую вечерним светом площадь. Несмотря на немалый жизненный опыт и неробкий ум, она была не то чтобы встревожена, а все же не на шутку озадачена. Что за персонаж такой, этот аббат? С кем имела она дело? Такого тона дружеской фривольности не позволял себе с ней ни маркиз, ни, по чести сказать, даже ее покойный супруг. Не будь этот аббат аббатом, она бы, наверное, оскорбилась. Но он был человеком церковным, и вряд ли этот тон что-либо значил. Слухов о нем дурных не ходило. Оригинал и все тут, так и решила.

Когда на следующее утро в дверь снова забарабанили, вдову, еще сидевшую наверху в спальне перед псише, причесывала камеристка. Отправив ее открывать, она сняла с плеч пеньюар, под которым было уже ее утреннее рабочее платье и, гадая о том, кто бы это мог быть – маркиз ли или кто еще, Тибо не осмелится, – сама закончила прическу. Был у нее свой вкус, своя манера убирать волосы, несходная с той, что была в моде, и решительно рознившаяся с той, что аффектировали местные дамы. Нет, никогда не изменила Туанетту своему скромному изяществу, любви к естественной линии и гармонии светлых тонов, не променяла их на провинциальную перегруженность и на плачевную склонностью к асимметрии, к розовому «фламинго» и к искусственным цветам. Лишь необходимое – таков был принцип Туанетты. «А вдруг все же Тибо сам явился прощения просить?» Нужно было в таком случае велеть Анне зайти в кабинет минут через пять, доложить о чем-нибудь и нарушить неудобный тет-а-тет.

– Господин аббат дожидается, в кабинете.

– Вот как? Право слово. Впрочем, и к лучшему.

Посвящение она еще с вечера сочинила. Если он его теперь же апробирует, она в следующий раз, что будет у нее салон, этот дедикас публично зачтет; станет так об издании всему городу известно, и маркизу пути обратного не будет. Может, ей и аббата пригласить? Аббата-музыканта в салоне своем принимать любой бы согласился. Это было комильфо и даже того более. Удивительно, как прежде ей такая мысль в голову не пришла. И епископ его ценит. А фривольность в его поведении, ну так что ж, не страшно, даже пикантно. Он собой восполнил бы отсутствие Тибо, если таковое случится. Поиграл бы гостям, ведь, наверное, смог бы, не все же мотеты да оффертории. Ведь и клавесин у нее в доме имелся. Она и позабыла. Стоял на закрытой мужниной половине. Муж на нем не играл и зачем его завел, было ей неведомо. Давно, еще в начале их замужества, приобрел на распродаже, при ликвидации чьего-то имущества; ее тогда эта покупка рассмешила, она еще так пошутила, что, мол, не продавался ли на тех же торгах и музыкант к инструменту в придачу. Берто чуть было не обиделся. Зачем ему тогда клавесин понадобился?

Рассуждая про себя таким образом, вдова вошла в кабинет и, о ужас, увидела господина аббата лежащим на полу замертво, бездыханным. Бросилась к нему, стала хлопать по щекам.

– Анна, Анна, скорее, соли захватите, воды!

Но та вряд ли услыхала, а до сонетки далеко.

Стала расстегивать его высокий воротник. Длинное смуглое лицо было мертвенно бледным. Приложила ухо к груди: не дышит. Взяла за руку: есть ли пульс…

Вдруг аббат распахнул глаза и приподнялся.

– Как я вас? Здорово провел! А?! Смешно, правда? Думали, я умер? Умер? Ан нет. Живее, чем когда бы то ни было.

Вдова поднялась с колен. Кажется, на этот раз была она в гневе. Что за выходка такая! Да как он смеет шутить с такими вещами!? Будто актер какой из водевиля! Ей припомнилась другая, сходная сцена, когда она вот так же бросилась на колени перед распростертым на земле телом, и слезы навернулись на глаза.

– Это знаете ли непозволительно. Остается вас отшлепать и совсем уже всерьез не принимать.

Он подошел к ней и низко поклонился.

– Простите. Это глупо с моей стороны. Но, видите ли, я вдруг себе вообразил, как вы опечалитесь, подумаете, что я умер. А я нет – живой. Ведь вот живой, – повторил он и поднял к ней глаза, и так словно замер, ожидая прощения за то, что оказался живым.

И тут, в этот самый момент, что-то со вдовой Берто случилось.

Часть вторая

Что же случилось со вдовой Берто в тот момент, когда аббат Корнэ поднял на нее свои веселые, но смущенные действием, произведенным его выходкой глаза, повторяя «я живой, живой»? Ответа на этот вопрос сама она не знала. Только почувствовала: что-то случилось. Это было так же очевидно, как если бы она вдруг споткнулась, упала и расшибла себе колено или иную часть тела. Но упав она бы знала доподлинно, что именно с ней приключилось, имела бы доказательством истинности своего суждения это самое разбитое колено. Или как если бы что-то свалилось на нее сверху: вылили бы, например, на голову ведро холодной воды. А тут? Чувство того, что «случилось», и даже, более того, стряслось, было, а понимания того, что именно, – никакого. Как не имелось и ни малейшего материального свидетельства о свершившемся, по контурам и фактуре которого можно было бы судить о происшедшем. Больно не было. Но ощущение было острым и этой остротой с болью сходным. «Что-то, наверное, со здоровьем», решила вдова. Вот и повод обратиться за советом к господину Тибо. Он ведь, судя по его заверениям, и по моральным, и по физическим недугам авторитет. Но мысль о Тибо показалась ей абсурдной.

– Ну полно вам, – обратилась она к аббату, присаживаясь.

Он подошел к ее креслу и, смешно засучив сутану, театрально встал перед ней на одно колено.

– Простили? Мир?

И снова заглянул ей в глаза своими веселыми глазами, утром казавшимися светлыми, словно янтарными. Да как он смеет? И откуда у него такой апломб? Верно, не сознает совсем, что делает. Наивный. Неиспорченный. Аббат, одним словом. Она заморгала и отвернулась. Снова почувствовала, что краснеет. Только бы не заметил. Ей показалось вдруг, что всю ее и дом ее залило сильным, теплым светом. Что за околесица? Воистину, что-то со здоровьем. А тем временем от этого света и тело, и разум вдовы исполнились никогда доселе ею не испытанной радостью. Эта радость была такого, словно механического, свойства: превращала ее в одну пульсирующую точку и, одновременно с тем, раздвигала границы ее существа почти до бесконечности. Будто не было больше вдовы Берто, а было только дыхание и биение сердца, составлявшие часть всего, что было в мире дышащего и живущего. И в ту же самую минуту, от этой своей беспредельности, она ощутила страх. Что с ней теперь будет?

– Простила, – произнесла она, стараясь вновь обрести свой будничный, деловитый и трезвый тон.

Как он ее огорошил своим чудачеством. «А может быть это ликер, принятый перед сном, так наутро действует?»

– Ну вот и славно. Читайте. Ведь уже, наверное, состряпали.

Она взяла со стола посвящение.

– Так слушайте, только извольте присесть, как люди воспитанные делают.

Она увидела, что и аббат вдруг покраснел, поднялся с колена и уселся напротив.

– Превосходному и глубокоуважаемому господину маркизу Пьер-Эрве Монто де Мерсаку…

– Ишь как длинно, имечко с прицепом.

– Извольте дослушать, – рассердилась вдова, которой решительно эта комедия стала надоедать. – Ведите себя прилично, а не то мне и дела до вас никакого.

Она заметила, что тот посерьезнел; лицо осунулось и повзрослело, даже как будто состарилось. Какое занятное родимое пятно на ушной мочке. Сколько ему может быть лет? Старше он ее или моложе, непонятно. В темных буклях ни единого белого волоса. А мохнатыми какими-то глазами и узкими щеками похож на лань или оленя. И носится так же, постукивая каблуками. И вскакивает. Бесцеремонный. Но и как будто пугливый.

– Так значит: извольте принять скромный труд музыканта, собрание пьес благородных и трогательных. Вам, сердцем, умом, происхождением столь от Природы одаренному, и воспитанием на такую высоту вознесенному, что сама Судьба, и так далее, и Грации, и сам лучезарный Аполлон… с нижайшим почтением, ваш покорный слуга… вот только подписать осталось.

Она поняла вдруг, что не знает его имени.

– Жан-Батист Дотон – так меня зовут. А знаете ли почему? Да потому что нашли меня осенью. Потому и прозвали Осенним. В городе Безансон, на площади, там где рынок.

– Вот как. А родители ваши?

Ей захотелось встать, пройтись, выйти на свежий воздух или погладить его по щеке. Посмотрела в окно на цветущие бульденежи. Как много их в этом году. Весь куст как один белый снежный ком.

– О родителях мне ничего не известно. Сколько себя помню, столько есть я Жан-Батист Дотон. А ведь неплохо звучит, правда? Там ведь и «тон» имеется, что для музыканта подходяще. Потом к иезуитам меня направили, у них я начал музыке учиться. В Безансоне тогда органистом был сам славный Жан-Филипп Рамо. Я к нему бегал. Он как ни дурного был нрава, а стал постепенно привечать, от него-то я всему и выучился.

– Ах, Рамо. Не тот ли, что «Ипполита с Арисией» сочинил?

– Он самый. Так вы знаете? И многое другое! Великий музыкант; нет ему равного во всем нашем королевстве.

– А вы, стало быть?

– А я по музыкальной части обучившись в Безансоне, был затем рукоположен и в здешнюю епархию направлен: вот и вся моя биография. В двух строках можно записать. Только я бы хотел, чтобы вы одно слово в посвящении изменили. Мне про «трогательные» пьесы не понравилось. Это определение для народных песенок каких-нибудь подходит, а никак не для моей музыки. Она у меня сложная, ученая. Так вы вместо «трогательных» поставьте «ученых»: «собрание пьес ученых и с природой согласных». Я вам потом объясню.

– Приходите ко мне в среду вечером, ужинать. У меня ассамблея. Вас отпустят? Маркиз также будет. Зачитаем ему посвящение, и вы объясните всем, чем ваша музыка замечательна.

Вдова уже прекрасно все вообразила.

– Нет, мне некогда, – довольно резко ответил аббат. Я не по светской части. Не воспитан, не обучен, манер таких не имею. Вот если захотите, я вам отдельно расскажу, а вы потом вашему обществу перескажете. Там, видите ли, есть такая закавыка, одно новшество, господином Рамо введенное, хроматическое или, если угодно, энгармоническое, ну и я в том же духе работаю. Заходите в собор, когда не лень будет. Там в сакристии есть эпинет, я на ней вам кое-что покажу. Эх жаль, нет у меня клавесина. В Безансоне у иезуитов такой чудесный был.

– А у меня клавесин имеется. Никто на нем давно не играл.

– Не может быть, – вскричал аббат. – Вот за такие слова я вас сейчас…

Он подскочил к ней, как-то нелепо прижался к ее плечу и потерся о него. Не то сумасшедший, не то мужлан неотесанный, не то, и правда, как невинное дитя. Одно слово: подкидыш. Освободилась от его щенячьей ласки.

– А клавесин-то покажете?

Повела его в апартаменты мужа. Там они вдвоем сняли чехол и обнажили померкший, некогда ярко красный инструмент.

– Ох, старинный, прошлого еще столетия. Антверпенский, самих Рюкерсов: вот тут, видите, написано.

Он стал его гладить и трогать, открывать и закрывать, пробовать клавиатуру.

– Разумеется, его переоперить необходимо. Вот тут, эти молоточки – это ведь перышки, их надобно поменять. И запоет он у нас, как миленький.

– А вы бы смогли?

– Так отчего же, смогу. Оперить, настроить и прекрасно играть можно будет.

– К среде?

– Допустим.

– Может быть, все же придете в таком случае, удостоите небольшим исполнением?

– Ах, вам отказать прямо невозможно, когда вы так просите, у вас… ну да ладно.

На том и откланялся, пообещав вернуться, как только добудет все необходимое. Она осталась одна. Обошла половину мужа, постояла на пороге спальни. Надо девчонке сказать, чтобы пыль вытерла. И рабочим из печатни – чтобы клавесин в салон перетащили. Спустилась в кухню. Стряпуха чистила спаржу. Села рядом и тоже принялась чистить. Нож скользил взад-вперед по прозрачным стеблям, похожим на бескровные пальцы. Руки были заняты. Это она любила. А мыслью вернулась к тому, что с ней «произошло». Что же это такое? Черная фигура в сутане, смуглое смеющееся лицо, глаза с тяжелыми веками и веселым бесцеремонным взглядом, найденыш, иезуитский выкормыш, аббат, каноник. Ей захотелось, чтобы он поскорее вернулся и еще что-нибудь сарлекинничал, насмешил ее. «Зачем мне все это?» А что «все» и что «это», не знала. Снова испугалась, подумав о том, как он носится по улицам. Поскользнется, упадет. Что за нелепость? Что за белиберда?

– Чему улыбаетесь, сударыня? – спросила кухарка.

Она почувствовала на своих губах улыбку.

– Уж не влюбилась ли моя госпожа?

– Влюбилась?

«Влюбилась»? Слово-то какое, да еще произнесенное стряпухой. Это было не ее амплуа. Как сказал бы аббат «трогательно», годилось для простонародной песенки. В Париже их называли «брюнетками», ибо речь в них шла часто о пастушке, влюбленном в девушку такой именно масти. Она вспомнила, как пел одноногий шарманщик на площади Сан-Сюльпис.

Бесконечно мечтать,

одиночество искать,

небрежно одеваться,

тоской своей пленяться,

такая вот наука,

любви несчастной мука.

Ах крошка, брюнетка,

любовь ведь как клетка.

Такие ариетки ничего не давали уму, а еще меньше сердцу. В них описывалось бестолковое поведение человека, охваченного любовной страстью, повествовалось о муках и томлениях неразделенного пыла, о бессонных ночах, потере аппетита и прочих недомоганиях, которые, вместо того чтобы от них избавляться, влюбленный лелеял, «пленялся» этим беспорядком и сам себя с ним поздравлял. Складывалось впечатление, что отдельные личности только и делали, что искали, как бы им в таком состоянии оказаться и наиболее продолжительно оставаться. В жизни своей вдова подобных случаев не наблюдала. Родителей своих в нежном ракурсе не запомнила, ибо мать умерла, когда она была ребенком. А иных таких историй, о которых в брюнетках пели и в романах писали, ей не припоминалось. Из чего вывод сам собой напрашивался: либо распространено подобное сумбурное чувство было в неграмотном народе, либо сильно преувеличено господами беллетристами, зарабатывавшими на этой чепухе и нелепости свой смоченный чернилами кусок хлеба.

Из подобных книг припомнился ей вдруг один старинный роман, написанный мадам Лафайет: весьма галантный, про несчастную, преступную и обоюдную страсть между двумя высокородными особами. Она была замужем, мужа своего уважала, но не любила. А в другого, светского шармера и атлета, влюбилась до самой крайности. От матери же воспитание получила строгое. Так что ни-ни в сторону его не смотрела и, напротив того, выказывала ему полное равнодушие. Только так обстоятельства сложились, и так тот другой напирал, что она себя уже не наблюдала и во время турнира, где героя ее ранили, опасением своим за его жизнь себя выдала и стала умолять мужа позволить ей в деревню удалиться. Тот не позволил; надо было им совместно ко двору являться. Тогда она взяла и призналась ему во всем, только имени возлюбленного не назвала. Муж стал ее подозревать, совсем ума лишился, заболел и с горя умер. Влюбленный, как узнал об этом, прискакал немедленно с тем, чтобы ее за собой увлечь, ведь была она теперь свободна. Но та в ответ: нет и не буду никогда. Ибо мы с тобой друг друга полюбили еще при жизни мужа, а значит любовь наша была, есть и вечно будет преступная, запретная. После чего удалилась в деревню, там себя заживо похоронила, а вскоре и вовсе умерла.

Описанные в том романе благородные дамы и господа были умны и красивы, владели искусством беседы, танцевали грациозно, на войне и на охоте отличались, а жизни своей порядочно устроить не могли. Влюблялись в кого ни попадя и извлекали из этих авантюр одну для себя возможность – бегство, отказ и смерть. Но что хорошо было для принцев и принцесс, не годилось вовсе для дочери книготорговца с улицы Сан-Жак. У них в ходу были иные нравы, легкие и быстрые, для всех сторон удобные. Еще со времен господина Монтеня забросили они предрассудки и почитали здравый смысл. В театре, конечно, Туанетта любила поплакать над судьбой Федры, так то ж в театре. А в жизни…

«И зачем я только о таких глупостях думаю? Что с чем и с какой целью сравниваю? Что мне Федра?» А то, призналась она самой себе, что мне с этой самой минуты о Жан-Батисте Дотоне, аббате и канонике, думать иначе как о клиенте запрещается. «Жан-Батист»: произнесла про себя его имя, и стало ей странно. Как будто с этим именем, которое ему, подкидышу, было кем-то выдано, именем не настоящим, а все же его собственным, открывался ей доступ к иной сущности аббата Корнэ: мужской.

– Вот уж право! Как это только возможно?! – воскликнула вдова.

Кухарка подскочила от неожиданности.

«Невозможно», ответила самой себе вдова, выйдя во двор и подставив раскрасневшееся лицо под свежий ветер. Невозможно! Она подхватила юбку и запрыгала по мостившим двор камням, ловко постукивая каблуками, а под конец и крест накрест. Отдышалась, оглянулась: никого. Вошла в печатню, посмотрела на работающий станок и расплакалась.

Вернувшись в кабинет, затворила жалюзи и поставила сама себе диагноз: влюбилась. Она, вдова Берто, влюбилась. Безнадежно, в аббата. Рассмеялась: лучше бы ей было влюбиться в ее лошадь, это было бы разумнее. Взяла с полки «Федру» господина Расина. Открыла: предисловие, самим автором написанное. Стала читать. Тот утверждал, что Федра не была ни виновной, ни невинной; жертва богов, заблудилась она в лесу собственной судьбы. Сама же своей страсти первая и ужаснулась. «Ей бы лучше умереть, чем любить такой любовью». Снова то же самое. Сумбурный лепет, хаотический. Безалаберность и путаница, одни лишь противоречия. Хочу того, не знаю чего. И того хочу, от чего бегу, и этому прямо противоположного. А нельзя этого получить, так мне лучше умереть. Нет чтобы подумать: раз нельзя, значит невозможно. И дело с концом. Захлопнув «Федру» с негодованием, стала читать «Газет де Ла-Рошель», перепечатывавшую «Газет де Пари» с добавлением местных анонсов.

Писали о беспорядках в Париже. Сначала у ворот Сан-Антуан пропал чей-то ребенок, заподозрили в краже полицию. Потом пошло от одного другое: решили Париж морализировать, всех девчонок и попрошаек в Луизиану прямиком отправить, город, так сказать, вычистить, вымыть, а всю эту популяцию пьяную, немытую, заразную и развратную с лица его стереть. Чтобы жили в Париже одни только красивые, работящие, вежливые люди. Но не тут-то было. Эти самые трудолюбивые рабочие и отнюдь не бедные ремесленники, а с ними и добрые буржуа восстали против полиции.

Туанетта читала и радовалась: гордилась своим городом. Правда, были у парижан и другие причины бунтовать. Опять же налоги. А вот это что такое пишут? Снова по всем провинциям закон вводят, чтобы нищих к местным приходам приписывать, и чтобы приход их содержал. А если кого содержать не пожелают, того в тюрьму. Дались им эти нищие. Живут люди, как им вольно нравится. Кто бродяжничает, кто милостыню просит, а кто ее подает. Не преступники, но и не жертвы. Люди в большинстве своем посмотрят вокруг себя, и как что кому больше понравится, так себе жизненный путь и выбирают. Господин Расин зря из Федры принцессу сделал. Она мол не могла на Ипполита донести, ибо была для того слишком благородна, а такой низкий акт кормилицы был бы достоин. Так он, стало быть, Расин о кормилицах понимал.

Снова потянулась за «Федрой». Принцип понятный: как кто полюбил, так словно взбесился. Здоровые делаются как больные, кровь к сердцу приливает, колени подкашиваются, в сознании – беспорядок и мрак. Дают обеты и зароки, которым следовать не могут и не думают. Предмета своего избегают и тут же ему на глаза намеренно попадаются. Вот Ипполит объявляет свое чувство Арисии. Я, говорит, все равно, даже если в темный лес от вас убегу, то ваш образ со мной навсегда непременно пребудет. А вот Федра: «Безумная любовь помутила мой разум… Боги, чтобы мне отомстить, зажгли огонь в моей крови… я страдаю, иссыхаю, в огне, в слезах, невольно, неподвластно… дрожу, горю, цепенею, о, накажите меня за мою любовь. Ах, если бы ты был не ты, а я – не я. Если бы это случилось не с нами, не здесь, не сейчас. А еще лучше было бы, если бы этого не случилось вовсе. Одержима я словно манией, а ты бежишь от меня. Убей меня, или же я убью себя сама».

Она взяла «Экономический словарь» аббата Шомеля, одну из любимых своих книг, переизданных еще отцом. «Мания – безумие с яростью, но без горячки, возникающее на почве меланхолии, которая поражает все моральные качества личности. Есть два рода мании: одна называется собачьей, а другая волчьей. При первой, больные ведут себя как собаки, то есть бегают, прыгают, ластятся, кусаются, но лишь играя; выбирают доброжелательных партнеров, не выносят одиночества и страдают бессонницей. При второй, бродят как волки, избегают людей, врываются в дома и порой убивают случайно застигнутых хозяев. Мания сопровождается расслаблением мозга, сверканием глаз, смехом, перемежающимся со слезами».

Волчья ли, собачья ли, а только определение мании явственно, в точности совпадало с описанием влюбленности. До такого себя допустить было невозможно. Аббат как аббат, подумаешь, «органист современный», ничего особенного. Неприятный он довольно, невоспитанный. При этой мысли она снова расплакалась и расчихалась громко и неутешно. И снова испугалась: что с ней теперь будет? Запрут, на цепь посадят, как сажали безумных? Необходимо нужно было немедленно это в себе пресечь. Что-то предпринять: вырвать, удалить все это дело, пока не укоренилось и не разрослось. Вернуться вспять и начать снова, с того момента, что предшествовал нежелательному «событию». Чем она собственно была тогда занята? Ах, верно, господином Тибо и маркизом. Чем не повод принять, наконец, ей самой решение относительно маркиза и его за столь долгое терпение должным образом вознаградить. И самою себя взбодрить таким способом. Уж до чего хорош Пьер-Эрве, деликатен, ладно сложен, одет с иголочки. Тибо рядом с ним – прост, груб, неказист, неповоротлив, хоть и умен несомненно. И не откладывая села писать маркизу недвусмысленное письмо. А самой себе написала другую записку, в которой перечислила правила, которых решила строго впредь держаться: не иметь предрассудков, ни от кого не зависеть, жить по средствам и по здравому смыслу, быть со всеми в мире и, самое главное – никого не любить. Повеселела, взялась за работу. Только иногда поднимала голову и, вздыхая, думала о том, что скоро ей будет пятьдесят и станет она пожилой полной дамой с тройным подбородком, наподобие жены нотариуса. К счастью, табак она не нюхала, а не то бы еще добавилась и желтая губа. Ужинать между тем подавать не велела. Заснула глубоко за полночь.

В назначенный вечер прислуга была отослана, а карета маркиза оставлена у ворот города: он пришел к ней пешком. Вечер был теплый. Она была в легком платье цвета карамели. Волосы небрежно по плечам раскинула, ни наколок, ни лент, ни пудры, ни духов, только пальцы свежей мятой натерла для прохлады. Все умело для свидания приготовила: бисквиты, ликер на бергамоте и прозрачную вазу с первыми клубниками. Приняла без обиняков, в будуаре.

– Позвольте мне вас, маркиз, прежде всего поблагодарить за ваше щедрое решение оплатить издание партитур нашего органиста.

Вышло неловко. С первых слов речь зашла о деньгах. Могло показаться, что она маркиза приближает лишь из благодарности. Но тот, похоже, не заметил. Уселся напротив, нашел клубнику недурной и стал болтать и сплетничать по своему обыкновению. Похвалил платье, что навело на переменчивость моды, а с тем вместе и на философов.

– Порицают они пороки общества, а сами живут по тем же законам. Вот извольте, недавно такой случай. Был я в загородном доме у одной графини, не стану называть имени. Собралась компания завсегдатаев, и, с тем чтобы себя повеселить, пригласили одного философа. Он пришел немытый, нечесаный и с порога стал проклинать наш образ жизни, противопоставляя нам животных. Сели за стол. Мясное было подано в изобилии: и говядина, и дичь, и птица. Тут он стал стенать, что мы изуверы, что ему зверушек этих жалко. Мы приготовились было к тому, что он станет есть одни только овощи. Да не тут-то было. Положите мне и того, и другого, раз уж все равно вы, убийцы, их зарезали.

Вдова рассмеялась.

– Отчего же вы ко мне поближе не сядете.

Тот пересел.

– Дальше больше. После ужина пошли в сад гулять. Он в одиночестве пожелал остаться. Ладно. Так мы к нему одну из наших первых красавиц подослали проверить твердость его философских убеждений. И что бы вы думали?! Он немедленно к ней с игривым жестом полез, и с тем же аргументом: мол раз уж все равно ее, бедную, общество развратило, так отчего бы ему не воспользоваться. Каков? Вот они, философы, вроде нашего доктора, не правда ли, госпожа Берто?

– Зовите меня Туанеттой.

Привстала закрыть ставни. Но обернувшись, застала маркиза на прежнем месте. Что делать? Не зажигать же свечи?

– Я вам крайне признательна, что вы так долго и деликатно за мной ухаживали, не настаивали, несмотря на нашу всем заметную взаимную симпатию. Вы человек воспитанный и благородный, не то что господин Тибо, который третьего дня тут такую сцену учинил. Едва я от него отбилась. Только уж вы никому не пересказывайте.

Маркиз побледнел и отвел взор. Она подошла к нему и тронула за плечо.

– Чем вы, сударь, так обеспокоены. Прислуга отослана.

Он сидел неподвижно, напоминая забытую кем-то тряпичную куклу.

– Или я вам не мила?

Он встал и вместо ответа снял парик. Она заметила, что он был острижен почти наголо. Они проследовали в спальню. Тут маркиз упал на кровать и в таком положении остался лежать, глядя на нее без выражения. Лишь только панталоны расстегнул и расстегнутое пошире распахнул. Вдова приблизилась. То, что она увидела, произвело на нее не слишком приятное впечатление.

– Душенька, – сказал маркиз, – вы его как мороженое полижите, пожалуйста. Помогите мне его поставить.

Он засмеялся. Вдова была не то чтоб робкого десятка, но и желания особого воспользоваться предложением маркиза не имела. На мороженое это никак не походило, да к тому же холодных десертов она не любила, всему предпочитая фрукты.

– А иначе как-нибудь нельзя?

– Нет иной возможности, сударыня. Все уже испробовано. Или так, или никак. Уж вы не поверите, я с этим капризным господином с детства, так сказать, знаком.

Он захихикал. Вдова снова приблизилась, наклонилась, потеребила раз, другой, но реакции не последовало.

– Да не так. Надо вот этак. И языком его, языком.

– Ну уж знаете!

Раздосадованная вдова отпрянула от растянувшегося на ее постели тела.

– Давайте мы на этом остановимся. Может быть, в другой раз, – нашлась она наконец.

– Как вам будет угодно.

Маркиз быстро застегнулся и как ни в чем не бывало снова устроился в кресле.

– Желаете ли узнать, что с тем философом приключилось? Рассказать? Так вот, под конец он сдался совершенно. Его причесали как пуделя, нарядили в голубой фрак. Когда он увидел себя в зеркале, то закричал: «О, теперь я потеряю репутацию!» А хозяйка ему в ответ: «Ничего страшного, мы вам вместо потерянной новую сошьем».

Вдова слушала вполуха, отправляя в рот одну за другой действительно недурные кисло-сладкие ягоды. Когда же маркиз наконец откланялся, она с удовольствием расплакалась и даже удивилась, сколько у нее в глазах с прошлого раза скопилось новых слез. «Так, маркиз был ошибкой». И с грустью вспомнила о том славном времени, когда жила она с мужем и ни о чем ей думать и заботиться не надо было. Все у них в доме было ладно, и жизнь их шла, как идут, не опаздывая и не спеша, хорошие женевские часы.

В среду вечером в своем салоне вдова готовилась к переменам. Их однако, как выяснилось, случилось не так много. Пришел епископ. Явился нотариус с женой, затиснутой так плотно в малиновый корсаж, что Туанетта даже забеспокоилась о ее здоровье; впрочем, дама была нрава веселого и не видно было, чтоб страдала. Вопреки ожиданиям вдовы явился и маркиз, конфузом, между ними случившимся, ничуть не обескураженный, и с порога стал ей рассказывать новый эпизод в истории с философом.

– Вы истинно светский человек, – шепнула ему вдова.

– Я, знаете ли, философ в некотором роде, – ответил усмехаясь маркиз. – Ученик, видете ли, Эпикура.

И уж вовсе неожиданным стало появление в тот вечер у вдовы доктора Тибо. Последний, в отличие от маркиза, поминутно потел, краснел, чувствовал себя неловко и на вдову не смотрел. Так она, приблизившись, комплимент ему сделала. Мол, очень мне ценно ваше у меня присутствие. Постепенно все завертелось по-прежнему, и только когда сели за стол, вдова поняла, что аббата с ними не было. Он заходил к ней в эти дни неоднократно, что-то мастерил в салоне, наигрывал, насвистывал, но ей не представлялся, открывала прислуга, а уносился он и вовсе хлопнув дверью. «Ну вот, все на месте. Прежние здесь, а новых не требуется. Зря только клавесин в салон переставили. Ну да не страшно. Авось все и так образуется». Сервирован был первой подачей суп из порея и репы на индюшачьем бульоне, телячий язык с петрушкой, шкварки с гороховым пюре, пирог с зайчатиной и шпинатом и фрикасе из курятины со сливками. Второй подачей шли два блюда жаркого с салатами и апельсинами. Голуби, нашпигованные салом, яблочные пончики с ромом, яичный пудинг, четыре конфитюра и вафли, особенно удававшиеся ее кухарке.

Телячий язык вызвал у господина Тибо ряд ассоциаций, которыми он решил поделиться. Не переставая жевать, глотать и поминутно себе что-нибудь рядом стоящее подкладывать, а то и тянуться к блюду, весьма о него отдаленному, он прочитал собравшимся целую лекцию о том, каким образом и благодаря каким мускулам язык во рту двигается и принимает различные положения. Потом рассказал, в чем человечий язык сходен с языком коровы, лошади, собаки и некоторых иных животных, ибо все они, мол, и люди и звери, при всех различиях, есть не что иное, как машины. Епископ в ответ на это засопел. Маркиз готовился ответить, и все покатилось своим чередом. Гости развлекались, словно она и ни при чем была.

– Вот еще такой случай, – развивал господин Тибо. – Одна женщина в нашей провинции родила не так давно ребенка без языка.

От данного ребенка перешли незаметно к иным природным уродствам. А от уродств, как то ни странно, к красоте. Тут вступилась жена нотариуса.

– Я, – говорит, – знаю, что не красавица и всю свою жизнь это на себе чувствую.

Епископ возразил, что единственной подлинной красотой является красота душевная. Но Тибо его довольно бесцеремонно перебил и заявил, что красота есть предрассудок, объясняемый привычками и обычаями разных народов.

– Например, парижанки хвалятся тонкой талией, – метнул он взгляд в сторону вдовы, – а у турецкого султана их бы в гарем и на порог не пустили. Там требуется вес, объем и телесное изобилие. Или вот еще: у наших дам ротик маленький в чести, а у африканок напротив, чем больше, тем лучше. Губы там предпочитают помясистее, как образ любовной щедрости.

Снова взгляд в ее сторону. Вдова поджала свой аккуратный ротик. Маркиз, как спаниель, услышавший выстрел из мушкета, бросился на ее защиту.

– Красота, милостивый государь, есть отражение в нашем материальном мире некоторых превосходных идей совершенства. Эта инкарнация бывает более или менее успешной в зависимости от плотности или, напротив того, прозрачности материи, в которую эти идеи проникают. А художники умеют, глядя на земные воплощения, угадывать небесные идеи. Так Рафаэль Деву Марию и написал: образ совершенной красоты. Но для того, чтобы такие материи понимать, нужно быть художником, не медиком.

«Может, я и вправду ни при чем», подумала вдова. Вон как почем зря дискутируют.

Проследовали в салон, где всеобщее внимание было привлечено клавесином, давшим вновь повод Тибо и маркизу поупражнять свои языки, благо они у них имелись со всеми присущими мускулами. Речь зашла о музыке. Тибо отстаивал теперь, что музыка содержится в природе вещей, а маркиз, напротив, что это есть изобретение людей, удовлетворяющее их вкус и следующее моде. Тут они словно местами поменялись.

– Возьмите, например, влияние музыки на животных, – восклицал Тибо. – Известно ведь, и древними описано, что из животных один лишь тигр музыкой не усмиряется, а в еще большую ярость приходит. Слоны же под музыку у римских императоров балеты вытанцовывали. И у нас, в наших провинциях, разве вол потащит плуг, если ему в спину крестьянин не запоет? В битвах лошади скачут в такт горнам и цимбалам. В Голландии, я слыхал, в некоторых поместьях на конюшнях устраивают концерты для лошадиного наслаждения, так они от этого потом резвее галопируют. Лани же, заслышав музыку, на землю ложатся, чтобы лучше слышать. Говорят, в Париже, в саду Тюильри, не правда ли сударыня, когда музыканты собираются с гитарами, то туда соловьи и малиновки слетаются и даже порой садятся музыкантам на плечи.

– Ну раз уж позволено рассказывать небылицы, – прервал его маркиз, – вы еще добавьте байку про капитана Вуаля, которая мне недавно на глаза попалась, в столичном, между прочим, издании. Капитан сей сидя в заключении в Бастилии, попросил принести ему его лютню, и когда он на ней заиграл, то якобы мыши полезли из своих нор, а пауки спустились с потолка, чтобы его послушать. Свидетелем сего выступал, разумеется, единственно сам капитан, причем себя он сравнивал с Орфеем и писал, что с каждым днем на его концерт собиралось все более мышей и пауков, то есть, по его разумению, они друг друга о его музыкальном даровании оповещали. До чего наша наука, а с ней вместе и общество докатятся, если станут в такие россказни верить.

«Пора свечи зажигать», подумала вдова и собиралась уже позвонить, как вдруг двери салона распахнулись и на пороге показался аббат. Был он в своем всегдашнем облачении и виде. Вдова взглянула на него, и ей почудилось, что в зале сам собой зажегся свет. Она оглядела свой салон: гости ее показались ей вдруг мертвенно бледными, и только аббат был живой. Ей захотелось подойти к нему поближе, потому что вокруг него самый воздух был иным, свежим и теплым, как в детстве. Она поймала на себе взгляд епископа. Аббат, не поздоровавшись и не извинившись за опоздание, проследовал к клавесину, открыл крышку и уселся за него.

– Хочу вас сразу же предупредить, что инструмент сей, госпожой и хозяйкой здешней по счастливой случайности сохраненный, есть версия старинная, с одной только клавиатурой, а не с двумя, как нынче фабрикуют, но качества он превосходного, я его к тому же несколько улучшил и настроил, так что смогу вам сегодня по ее просьбе представить некоторые особенности моей манеры сочинителя, которую перенял я у славного моего учителя господина Рамо.

– Постойте, сударь, – вмешалась вдова. – Позвольте мне сперва одно объявление сделать и тем самым объяснить происходящее. Господин аббат удостоил наш издательский дом честью, обратился к нам для напечатания своего сборника под названием «Современный органист». А господин маркиз, – поклонилась в его сторону, – соизволил выступить в этом деле посредником и благодетелем и издание это, трудоемкое и дорогостоящее, финансировать. На это господин аббат вот каким ему посвящением ответил.

«Сейчас еще чего доброго скажет, что не он посвящение писал». Но аббат промолчал. Вдова зачитала посвящение, все захлопали и прокричали виват. Маркиз сиял.

– Вы, маркиз, нашему городу и церкви много чести делаете, – произнес епископ.

Когда всеобщее волнение улеглось, вдова продолжала:

– Как вы слышали, я прочитала «пьес ученых», а обыкновенно в таких местах ставят «трогательных». Я попросила аббата объяснить, в чем смысл этого выражения, каким образом наука с музыкой здесь сочетаются, и он пообещал мне это сделать сегодня публично.

– Шарман, прелестно, – апробировало общество.

– Ваш салон, сударыня, – заметил Тибо, – теперь еще и музыкальным сделается. Вот если об этом в некоторых домах в Ла-Рошели прознают.

Аббат заегозил на своем стуле: было видно, что ему не терпелось начать. Епископ вновь пристально посмотрел на вдову. «После об этом подумаю», решила.

– Я вам для начала одну пьесу господина Рамо сыграю, вы просто послушайте. Называется она «Циклопы». Эти мифологические кузнецы, дети Нептуна и Амфитриты, подручные хромого бога Вулкана, которые имеют, как всем известно, один только глаз посреди лба, куют молнии Юпитеру. Так вообразите себе, что вы в их кузнице находитесь.

Заиграл, и вдова не сразу, но вскоре и в самом деле имела перед глазами видение этих монстров – кривых, хромых и одноглазых, стучащих и так и сяк своими молотками, перекликающихся, хватающих огромными щипцами раскаленный металл и рассыпающих в темноте горящие красные искры.

– Как же такой удивительный эффект достигается? – спросил епископ, когда аббат закончил играть, и все восторженно зааплодировали.

Заметно было, что и он себе циклопов и их кузницу представил, и теперь ему весьма любопытно узнать о причине такого обмана чувств.

– Все дело в хроматизме, – начал аббат. – В этом и заключается гений Рамо. Он так аккорды использует, что они создают диссонанс. Гармонии у него не складные и симметричные, а значит и предсказуемые, как в итальянской музыке, а нестабильные, одна в другую переходящие. Таким способом он добивается того, что вместо скольжения по поверхности мелодической и песенной, слушатель весь погружается в музыку и открывает для себя ее способность рисовать картины, рассказывать истории и, самое главное, заражать различными эмоциями. И все это стало возможным по причине хроматической. Что же это означает? А то, что ввели в музыку полутон, который есть в самой природе. Просто его теперь вдруг услышали и выделили. А полутон – это как бы и один и тот же звук, и два разных. В зависимости от ближайшей ноты, предшествующей или последующей, он из мажорного становится минорным. А из этого в одно мгновение, в одной музыкальной точке, рождаются два противоположных движения. Так через полутон, одна эмоция в другую соскальзывает.

Вдова слушала внимательно. Про ноты и звуки понимала не слишком, хотя и чувствовала, что все это у аббата было складно и солидно построено. А при этом еще что-то другое понимала: как одно от встречи с другим чем-то иным делается, как от этого рождается раздвоенность, и как начинает чего-то хотеться неясного и вместе с тем прямо тому противоположного.

– С тем, чтобы еще лучше это стало ясно, я сейчас спою вам арию Федры из оперы господина Рамо «Ипполит и Арисия». Петь я ее, конечно, по сути дела не могу, это ария женская. Напою так только, для наглядности. Тут все в редком тоне устроено, в си миноре. Аккорды вы услышите сложные, странные, семеричные, девятеричные. И такие замедленные, как будто под влиянием страсти замедляется дыхание и самое биение сердца.

Он заиграл и запел тонким дрожащим голосом. Вдове показалось, что он заплакал. Этот плач вызвал у нее снова чувство, дотоле ей неизвестное. Как если бы в грудной клетке у нее была дверь, и она бы вдруг широко открылась и туда бы ворвался свежий ветер, выгнал бы застоявшийся, затхлый запах и залилось бы все теплым светом, похожим на цветочный мед. Федра молилась Венере: это все по твоей вине, Богиня, но я тебя не упрекаю. Нет, все же упрекаю, ведь это по твоей вине. А раз так, то помоги мне, Всевышняя, спаси и помилуй. Сделай так, чтобы у Ипполита сердце открылось, и чувство ко мне, беззаконной, ответное проснулось. Да, была то молитва, но звучала в ней не надежда, а отчаяние. Федра просила о том, о чем просить ей было нельзя. Она молила, чтобы молитва ее не была услышана. «Пожалейте Федру, пожалейте», – пел аббат. Когда он замолчал, некоторое время все сидели неподвижно в изумлении. Лишь потом захлопали.

– Какие красоты в нашей музыке французской заключаются, не чета итальянской, – сказал маркиз, подсаживаясь к аббату. – Я несказанно рад оказать нашему национальному искусству такую услугу.

– Я вас сердечно благодарю, маркиз, – сказал аббат, встал, откланялся и был таков.

– Ну что с ним делать, – извинилась за него вдова. – Он несколько резок, как я уже заметила.

– Церковный человек, сударыня, не забывайте, – возразил епископ. – Нашему сану такое поведение пристало. Я человек в летах, могу себе позволить светские послабления, а аббат молод, и ему всячески соблазна избегать следует. Если он желает прожить в нашей Церкви долгую жизнь и ей своим искусством послужить. Так что я его одобряю и приветствую.

Епископ встал и также откланялся.

Когда гости разошлись, и вдова осталась одна, она долго еще сидела перед открытым клавесином и, казалось, все слышала высокий мужской голос. Свечи догорали. «Каково, интересно его положение?» Регулярный он священник или секулярный? Монах ли? Посидела еще, гладя лакированный бок инструмента, и сказала самой себе: «Ты больна». Кликнула Анну и отправилась спать. А проснулась с той же вчерашней мыслью. Меланхолия, томление, упреки, противоречивые желания и стремления, мысли о том, как приблизить к себе аббата, и, сразу же за тем следом, как спастись от него немедленным бегством, – все признаки и симптомы мании как собачьей, так и волчьей были у нее налицо. К доктору обратиться? «Не стану ничего теперь предпринимать», подумала. Подожду немного, посмотрю, как обстоятельства сложатся. Видеться нам так или иначе придется, ведь необходимо нужно нам изданием нашим заниматься. И она, напившись кофею и кликнув Жака-печатника и гравера-офортиста, уселась с ними изучать, как им наилучшим образом рукопись аббата подготовить.

Прошло однако недели две, а то и более, маркиз исправно оплатил обещанное, работа в печатне продвигалась, а аббата вдова не видела. Только изредка под ее окнами раздавался привычный собачий лай, и пролетала как ни в чем не бывало длиннополая фигура, преследуемая ватагой пацанов. Гости к вдове сходились по-прежнему. Господин Тибо и маркиз упражнялись в красноречии. Пионы отцвели. Черешня поспела. Все шло, как положено. Разве что епископ в один из вечеров взялся вдруг зачем-то сипловато-скучным голосом комментировать историю Элоизы и Абеляра и рассуждать о том, каковое представление имеет церковь о законности и о грехе. Вдова его слушала внимательно.

– Что ж, никакой нет возможности, чтобы грех прощен был? – спросил епископа Тибо несколько вызывающе.

– Есть, – ответил тот. – Имеются три диспозиции, по причине которых грешник будет признан в глазах Церкви невиновным, будь он даже, по закону человеческому, преступником. Эти три резона таковы: во-первых, неведение, во-вторых, страх и, в третьих, несвобода. Эти мотивы, извиняющие грех, основываются на положении святого Августина, закрепленном Каноном, а именно, что грех есть акт свободного выбора и воли. А стало быть, нет греха там, где нет свободы. И святой Фома Аквинский это подтверждает, что-де дурной поступок остается дурным, но если совершен он невольно, то грехом в церковном смысле не является. Разумеется, незнание, по тому же Фоме, может быть актом свободной воли. Можно ведь предпочесть не знать, с тем чтобы знание не помешало грешить. Такое незнание греха не извиняет. А только тогда извиняет, когда человек не знает чего-то такого, чего знать он отнюдь никак не может. Что, конечно, к Абеляру никак не относится. А потому был он великий грешник, но и мученик, а под конец жизни сподобился святости.

Зачем епископ об этом распространялся, вдове было неведомо. Обыкновенно он ее гостей такими опытами не утомлял.

Между тем встал перед Туанеттой вопрос, без решения которого ей продвигаться в ее работе по изданию «Современного органиста» стало невозможно. Дело заключалось в том, что некоторые пьесы в рукописи были так плотно написаны, что близрасположенные ноты почти сливались, и гравировать их было затруднительно. Это давало повод вдове зайти в собор и поговорить с аббатом. Она долго колебалась, но в конце концов решила послать офортиста. Тот вернулся с ответом: гравировать все, как в рукописи указано. Такое сжатое письмо было, мол, исполнено намеренно, для тех, кому ноты переворачивать некому. А таким манером вся пьеса на одном листе умещалась. Вдова тогда решила такие партитуры на специальной бумаге большого формата гравировать и в сборник их в сложенном виде вставлять; и работа снова закипела.

Необходимость следить и надзирать в печатне занимала вдову, привычно принося ей удовлетворение, но временами ей становилось так грустно, что она шла бродить одна по городу, по его узким улочкам с белыми, из местного известняка сложенными фасадами с кружевными балконами. Поднималась к развалинам древних римских арен, где пахло скошенной травой и где некогда состязались гладиаторы; шла к базилике святого мученика Евтропия, башня которой высилась над аренами, словно торжествуя над ними. Был этот Евтропий по рождению греком и самым первым в городе С. епископом, еще в языческие времена. Погиб в мучениях, закидан был камнями, затем еще впридачу и ударом меча по голове прикончен и был возле арен тайно захоронен. Несколько веков спустя останки его были найдены монахами, по расколотому надвое черепу опознаны и епископом Палладиусом удостоверены на этом основании, а также по причине сна, тем же епископом увиденного, в котором Евтропий собственной персоной ему явился.

Вдова заходила в базилику, припоминая эти басни, которые ей муж в начале ее здесь житья рассказывал, и ежилась от церковной прохлады и сырости. Спускалась в крипту, под упругие своды, лежавшие на толстых колоннах со смешными капителями, устроенными по древнему обычаю. Садилась на скамью перед черепом святого: чудесным образом спасенный уже в недавние времена от гнева фанатиков, сохраненный в Бордо, он с великой помпой в город С. был возвращен.

А в другой раз шла бродить по берегу сонной Шаранты, где росли плакучие ивы и цвели дикие травы. На закате цвет воды в реке из зеленого становился то розовым, то золотым. Она огибала стоящую над мостом арку римского императора Германика, шла к монастырю бенедиктинок, прозванному Дамским. Тут в прошедшем веке, в царствование Людовика Великого, монахини воспитывали девочек из лучших семейств королевства; сама Монтеспан, любовница короля и мать семерых его детей, здесь обучалась. И теперь тут настоятельницей была дама знатная, княгиня Дюрфор де Дюрас. «Как им живется там, этим монахиням», думала вдова. Черные платья, плащи, капюшоны; белые старушечьи чепцы на лоб. Только лицо да руки едва виднеются, все остальное скрыто навеки, запрещено, заказано. Каково это им – жить по указке, вне всякой свободы. Или потому им то и нравится, что таким образом они безгрешны: ведь где нет свободы, нет и греха? Вот и солдаты: людей убивают, а убийцами никто их не считает, ни люди, ни Церковь.

От увенчанной каменной пирамидой башни Дамского монастыря, от стройного ее фасада, по которому аркады легко и задорно прыгали с одной колонки на другую, от медленно текущих по равнине вод Шаранты, от цветущей кружевными зонтиками анжелики мысль Туанетты неведомыми, вычурными путями всякий раз переходила на аббата. По любому поводу вспоминались ей веселые влажные глаза, высокий лоб, легкий абрис суховатых губ, длинные едва схваченные лентой кудри, подвижная, словно невесомая фигура в сутане.

Она похудела, сняла и спрятала обратно в сундук золотые браслеты мамаши Берто. Помимо одиноких прогулок, большую часть времени проводила она за чтением. Вытащила с чердака ящики с привезенными еще из Парижа и со здешними непроданными книгами и обнаружила много для себя полезного. В первую очередь нашла первый том «Моральной теологии» Монсеньора Лекамю. За внимательным чтением этого труда провела немало часов, попеременно то вздыхая, то вытирая слезы. Порой ей казалось, что болезнь ее проходит. Она забывала об аббате, поглощенная мыслями о своем деле и заботами о подчиненных. Съездила пару раз в Ла-Рошель за тушью и бумагой. Посетила и модные лавки, но ничего не купила. Посомневалась, не приобрести ли продававшуюся библиотеку графа жонсакского, Пьер-Жозефа Бушара Деспарве де Люссана. Но передумала. В иные же, особенно вечерние, одинокие часы ей представлялись и дразнили воображение неясные видения возможного счастья, и от этих обманных, химерических образов болезнь ее обострялась, и она думала, что пора ей обратиться к Тибо за каплями или помадой, а может и кровопусканием.

Прошла и другая пара недель, и целый месяц. Уже боярышник с рябиной покраснели. С замиранием сердца ожидаемая ею и всякий раз застававшая ее врасплох, стрелой летящая мимо окон фигура в сутане появляться почему-то перестала. Что случилось, вдова не знала. Уехал ли куда ее аббат? Отослали ли его в иную епархию? Спросить она не решалась: да и у кого? Давно она уже гостей не принимала. Наконец решилась в ближайшее воскресенье сходить в собор на мессу. Кликнула Анну; та в последнее время сделалась скучной и неповоротливой, все зевает, что это с ней? А у отражения вдовы в зеркале под глазами пролегли две тени цвета голубиного крыла. Забелить. Взять парасоль. Платье какое? Да не все ли равно? Не на свидание ведь. Понравиться нельзя. Даже увидеть нежелательно. А только послушать: здесь ли, жив ли, дышит?

Было тепло; лето горячей белой пылью лежало по подоконникам, жужжало в воздухе ленивыми мухами. Она вошла в собор, покропила себя освященной водой, уселась в стороне. Сразу же плюхнулся рядом сияющий Тибо.

– Рад вашему здесь появлению.

– Вот как.

Господин Тибо был рад. Можно жизнь сначала начинать. Она удивилась тому, как мысль эта показалась ей вдруг соблазнительной. Улыбнулась. Посмотрела на Тибо, и радость ее сразу испарилась : не то, не тот.

– Что-то вы, сударыня, нас своим обществом не балуете.

– Я была нездорова и даже, признаться, больна.

– Что такое? Почему ко мне не обратились? Какие имеете симптомы?

– Мне уже лучше.

– То-то я вижу, похудели вы, Туанетта, – прошептал.

– Зато вы поправились, господин Тибо.

Тот втянул живот и обиделся. В этот момент орган заиграл, и она узнала арию Федры из «Ипполита».

– Простите, сударь, мне снова дурно сделалось.

Толкнула Тибо и, стуча каблуками, мимо, вон, наружу. Уже на площади с удовольствием разрыдалась и почти бегом домой. «Я становлюсь опасной, подумала. Мания развивается, со всей очевидностью волчья».

На следующий день проснулась и решила, что вставать ей с постели вовсе не нужно. Работы в типографии шли своим чередом и порядком. Жак за всем наблюдал. Делать ей особенно было нечего. Ни пить, ни есть не хотелось. Позвала Анну и попросила занавески лишь слегка приоткрыть, не совсем, и мол одеваться не будет. Взялась было снова за «Моральную теологию», но книга из рук выпала. Заснула и проспала весь день. А ночью, свеч не зажигая, бродила по дому и думала о том, что наступил ее жизни конец, что, видно, муж ее покойный вызывает, а вся история с аббатом только повод для того, чтобы ей дни свои завершить. Размышляла о том, что сорок два года не так уж и мало, что жизнь ей на долю досталась вполне хорошая, и провела она множество приятных и замечательных дней. Вспомнила об отце, о том, как им всем вчетвером с сестрами было весело, когда они ездили в деревню, на берега Марны, и там бегали в высокой траве и завтракали у старика Жоржа в его трактире. Увидела явственно улыбающееся лицо отца и опять расплакалась. А потом вместо отца встал перед ее глазами аббат Корнэ, но было в его фигуре что-то зловещее. Он крутил сутаной, подтанцовывал, подпрыгивал и что-то выкрикивал.

Пробудилась к полудню и поняла, что проспала остаток ночи в кресле, в кабинете. Летнее солнце проникало в комнату через просветы в ставнях. Ей хотелось пить, но подниматься с кресла не хотелось, нравилось так сидеть, неподвижно. Если закрыть глаза, можно было снова оказаться на берегах Марны. Как и тогда, лаяли собаки. В дверь заколотили. Она слышала, как щелкали замки, голос Анны. Цоканье каблуков по кулуару. Наконец, глаза открыла. Перед ней стоял аббат Корнэ.

– Вот так соня! – сказал, не поздоровавшись.

Он вытянул шею и прокричал три раза петухом.

– Вставайте, поднимайтесь!

Она вспомнила, что была не одета, не причесана и даже не умыта. Вид, должно быть, имела неказистый. Но какая разница? Да и аббат удивления не выказывал, только смотрел на нее строго и внимательно.

– Я себя нехорошо чувствую.

– Заболели?

– Как сказать? Наверное.

Аббат вдруг к ней подошел совсем близко и протянул руки.

– Ну-ка вставай, лентяйка!

Схватил за запястья, потянул и вызволил ее из кресла. Крепко прижал к своей пахнущей летним теплом сутане. Она почувствовала, что ноги у нее слабеют. Он прижал еще крепче и потерся о волосы у виска.

– Подожди, я сама.

Она отстранила его и вновь приблизилась. Что происходило с ними, она не понимала. Он взял ее за руку и повел за собой, словно знал куда и зачем. Они поднялись по лестнице, вошли в спальню. Звякнул ключ в замочной скважине.

По прошествии некоторого времени, аббат несся в направлении собора, а вдова принимала теплую ванну с розовой эссенцией. Что-то распевала невнятное, чувствуя, что щеки ее горят, глаза блестят, губы шевелятся.

Ах крошка, брюнетка,

Красотка Туанеттка.

Она посмотрела на свои руки и решила, что они у нее были весьма изящны. Рассмеялась.

– Анна, неси ленты. Буду сегодня с лентами причесываться. Те, что цвета ряски на воде. И платье зеленое с белым, открытое.

Оделась, за завтраком обрадовалась спелым персикам, их фиолетовой воздушной плоти. Съела два. Сходила в типографию. Взяла корректуру. Захватила свежий номер «Меркюр де Франс». Полистала. Сначала там шла диссертация о том, может ли талант без обучения что-нибудь прекрасное произвести. Ответ был, что нет, нельзя. Но и противоположность не одобрялась: ведь, мол, можно всему научиться и в теории постичь, а ничего путного в искусстве не создать. Господина Монтеня опять же цитировали. Нужно будет, подумала, повнимательнее это прочитать. Затем шло письмо, в котором ругали педантов и хвалили поэтов. Другое письмо, в котором аббата Дартиньи ругали за опубликованную им брошюру о тайной связи Пьера Бейля и мадемуазель Жюрье: уверяли, что господин Бейль для плотской любви создан не был. «Ишь ты», подумала. Почем они знают. Свечку поди не держали. Бейль, впрочем, был протестантом. «При всей своей учености был он человеком в свете крайне неловким и с женщинами, которые являются его цветом, коммерции не поддерживал». На этом месте вдова, как ей это было присуще в последнее время, снова залилась слезами. Что с ними теперь будет? Далее следовала поэма о неосмотрительной охотнице, весьма рискованного свойства.

Тысяча птичек

с восторгом любви

спешат в этом месте

пропеть песни свои.

А мое сердце в секрете

О вас лишь вздыхает.

Примите же страсть,

что родиться желает.

Это никуда не годилось. «Мое сердце в секрете», снова засмеялась, и опять заплакала. В секрете. Любить в секрете преступной любовью. Это был грех. Ей-то еще куда ни шло, грех был не так страшен. Она была женщиной свободной, вдовой. А вот аббат другое дело. Священник, почти что святой: спрячется на свою трибуну, и звучат оттуда ангельские песни. Как тогда епископ о грехе рассуждал? Взяла с полки «Моральную теологию». Так, глава «Телесный грех»: первое к нему движение не осуждается, это со всяким бывает, так сказать натурально. А что потом? Вот здесь: если не было возможности поступок свой обдумать, то тоже вроде бы не страшно, хотя в абсолютном своем выражении такая необдуманность только с сумасшедшими случается. Но и относительная даже необдуманность все же грех умаляет; такой необдуманный грех смертным не является.

Как он только решился? Как угадал про ее чувства? Ни слова ведь она не проронила. Что он обо всем этом думал? Вернется ли? Вряд ли. Ей хотелось бы, чтобы вернулся. Что-то между ними там наверху произошло, о чем она раньше не догадывалась, и теперь мечтала, чтобы это повторилось.

Аббат вернулся. Он появлялся снова и опять, всякий раз застигая ее врасплох, и всякий раз навстречу ему та тайная дверь у нее в груди, о которой она раньше не имела понятия, распахивалась, и ей казалось, что в этой внутренней комнате, становившейся все более просторной, зажигался свет и что краски там были ярче, будто кто-то протирал ей глаза, и она начинала видеть вещи отчетливее, и как будто уши ее начинали лучше слышать, язык чувствовать вкус, а пальцы распознавать тонкие нюансы поверхностей. Она простилась с Анной: так странно совпало, что та отпросилась к родителям в деревню. А другая прислуга наверх не поднималась. Аббат теперь часто подолгу занимался у нее в салоне на клавесине. Она слушала его, читала или сидела просто так. Об их ситуации говорили они мало. А между тем слух по городу пошел. Прохожие на улице слышали звуки музыки, раздававшейся из окон салона Берто. Вдова, сказываясь недугом, никого по-прежнему не принимала, а вид при этом имела блестящий и радостный. Так что в болезнь ее никто уже не верил.

В один из светлых августовских вечеров ей стало вдруг грустно, что они никогда не смогут пойти прогуляться вдвоем по берегу Шаранты, как она это делала, когда была одинока и больна. И тогда аббат, угадывавший часто без слов ее душевные расположения, рассказал ей, как принял сан, не размышляя, ибо ничего другого в жизни не знал. Как иезуиты его к этому подводили и всячески подталкивали, потому что музыканты особенно им были нужны. А он на них положился, ибо занят был одной лишь музыкой. Она запустила пальцы в его темные кудри.

– Ух какие густые.

– Туанетта, крошка, я все готов бросить. Завтра же сутану скину, будем жить открыто, и дело с концом.

– Но ведь нам тогда нигде приема не будет. Станем изгоями. Никто нам с тобой руки не подаст.

– А зачем нам их руки? Кто мне не подаст, тому и я не подам.

– И будешь ты расстригой?

– Так я имя сменю. Это несложно. На что оно мне, мое имя, да и мое ли оно? Уедем в Голландию. Я нам с тобой на кусок хлеба всегда заработаю. Некоторые мои сотоварищи органисты до трех сот и более ливров в год получают, это не считая уроков. А не в Голландию, так в немецкие княжества подадимся. Там французская музыка не особенно в чести, так ведь я и итальянской манерой владею. Уедем, Туанетта?

Та задумалась. Ей было сладко, что возлюбленный ее так нетерпелив и решителен.

– Наше ведь дело, как мы все устроим. Как решим, так и будет.

Это «мы» ей тоже сильно понравилось.

– Бывали уже такие случаи, – ответила. – Заканчивались часто в Бастилии.

– Душа моя, всего заранее не предвидишь. Как-то ведь да надо свою жизнь прожить.

Что он такое в виду имеет? «Свою жизнь»? Разве она у них особенная, иная чем у всех? Посмотрела на него, на смуглое лицо, вытянутые щеки, губы полумесяцем и нетерпеливо блестевшие глаза и вдруг поняла, что да, иная. Что он другой. И что она теперь, с ним рядом, будет другая. Ей изо всех сил захотелось пожить этой их иной, общей жизнью. Сколько бы им на нее дней, месяцев или лет ни осталось. «Я живой», вспомнила, как он ее однажды разыграл. Однако бросать дом, имущество, дело и спасаться бегством, как преступнице, ей не хотелось. Она поцеловала его в пушистые ресницы и обещала подумать.

И не обманула. Начиная с того дня посвящала Туанетта всякую свободную минуту различного рода штудиям и размышлениям. Вновь порылась в ящике с нераспроданным и выудила оттуда учебник канонического права. После изучения главы «Субъект ординации» пришла к заключению, что единственным путем к их спасению было объявить принятие аббатом сана недействительным. Для того, чтобы понять, каковые для того имелись возможности, изучила основные этой акции кондиции. Во-первых, рукоположен в священство мог быть только мужчина. Этому она имела доподлинное свидетельство и никаких контраргументов выдвинуть не могла. Мужчина этот, затем, не должен был быть слепым, глухим или сумасшедшим. Тут тоже вряд ли что-то подходило. Он не должен был быть еретиком или убийцей. Вдова перекрестилась. Ах вот еще, пропустила, строчкой выше: он не может быть крещенным против его воли или внебрачным сыном. «Вот это для моего подкидыша лучше подойдет».

– Дорогой, а был ли ты крещен? – спросила она его в один прекрасный вечер в довольно неподходящий момент.

Тот даже закашлялся.

– Что за вопрос? Полагаю, что да.

– И кто были твои крестные родители?

– Ну этого я не знаю.

– Вот как? – сказала Туанетта.

И повторила:

– Вот как?

После чего они продолжали прерванное занятие ровно с того момента, на котором остановились, ничего не пропуская, ибо и тому, и другой нравилась здесь каждая мелочь.

На следующее утро вдова приказала запрягать бричку, вытащила из сундука так недолго ею ношенные золотые украшения и отправилась в Ла-Рошель. Вернулась на другой день, без украшений; чем занималась, где ночевала, никому ни слова не сказала. И все пошло по-прежнему. «Современный органист» уже был объявлен как в местной, так и в парижской прессе и лежал свежими, еще чуть влажными связками повсюду в печатне, дожидаясь переплетчика. Заказы на покупку издания стали поступать: нечасто ведь такие появлялись, да еще в провинции. Жан-Батист тем временем что-то новое сочинял, на этот раз на клавесине. Она слушала и замечала в промежутках между пьесами господина Рамо и других композиторов, которых уже узнавала, какие-то совсем отличные мелодии, в которых меланхолия и радость то замедляя, то ускоряя свой бег, вдруг сливались воедино. Постепенно у нее сложилось представление о том, что она имеет дело с музыкантом незаурядным; что был у него такой дар, какому не научишься, и она поняла причину его репутации.

Тут август закончился. Сентябрь наступил. Город запах виноградом.

В один из таких первых сентябрьских дней, еще жаркий, даже до крайности, словно переспелый фрукт, но уже предвещавший вечернюю прохладу, Жан-Батист влетел к Туанетте и упал в кресло, не снимая шляпы.

– Душа моя, со мной сегодня приключилась самая невероятная вещь изо всех возможных на свете.

Она приготовилась слушать.

– Явилась в собор некая дама престранного вида, но не во внешности дело. Спросила меня. Я спустился. А она и епископа требует. Сбежались все наши, епископ пришел. Дама представилась. По имени Марго, а по фамилии – Ферье. Заявила, что я прихожусь ей племянником. И далее при всех такое рассказала! Якобы мать моя, родная ее сестра Магдалена, забеременела неизвестно от кого. Отец их, будучи человеком нелегкого нрава, этого не стерпел и приказал родившегося мальчика на ярмарочной площади подбросить. И что я и был этот самый мальчик. Проезжая случайно давеча через наш город, она меня приметила; точнее не меня, а вот это мое родимое пятно на ухе, которое у ее новорожденного племянника имелось. Далее пересказала перед епископом, право неловко было, всю географию моих иных телесных особенностей, сызмальства у меня присутствовавших.

– Господи, – прошептала Туанетта. – Да что же это означает?

– А то, что являюсь я не только подкидышем, а еще и незаконнорожденным. А последнее означает, что не могу я состоять в духовном сане.

– Как ужасно! – воскликнула вдова.

И после этого они посмотрели друг на друга без слов.

В скором времени аббат был епископом отозван, и обет его, данный им в ранней юности, был аннулирован. Жан-Батист Дотон покинул город С. и отправился в Париж. Там его имя уже было известно, а слава благодаря «Современному органисту» упрочилась. Он держал конкурс на открывшуюся вакансию органиста в церкви Сан-Сюльпис. Презентация его была блестящей: гимн «Вени креатор» в си-ми-бемоль тьерс мажор, плен-шан, плен-же, с педалью, в четырех равных частях, а также фугу на сюжет того же гимна и в четырех же частях, с регистрацией на трубе, кромгорне, горне, но без тремоло, сыграл он изумительно. Имелась и рекомендация от королевского музыканта и композитора господина Рамо. Однако, ввиду некоторых осложнений, дело застопорилось. Понадобилось ко всему еще вмешательство принцессы Субиз, у которой один старинный приятель Жан-Батиста, господин Дакэн, состоял учителем музыки. И тут уж все решилось в его пользу. Кроме оклада, положено было органисту и бесплатное жилье при церкви; от такового Жан-Батист Дотон отказался. Ибо вдова Берто продала тем временем свой дом и печатню в городе С. и, выручив на этом порядочный капитал, перебралась в Париж, приобрела недурной особняк на улице Сан-Жак и вслед за тем сочеталась вторичным браком с органистом церкви Сан-Сюльпис. Вскоре слава об этом блестящем ученике Рамо пошла по всему Парижу. Толпы стали собираться в церкви, где нередко на Офферторий или Элевацию Жан-Батист давал премьеру своего сочинения. Туанетта же тем временем завела на улице Сан-Жак салон, в котором стали являться весьма блестящие личности. В их числе был и автор вскоре опубликованного в Женеве «Кандида», и господин Дидро читал у нее отрывки из своего философического диалога о сложной натуре гения и о его сочетаемости с добрыми качествами личности. После чего была у них дискуссия.

Помимо многочисленных занятий и обязанностей замужней, да к тому же влюбленной в своего мужа женщины и хозяйки модного салона, Туанетта, не столько из корысти, сколько из удовольствия, брала по-прежнему читать корректуры и была благодаря этому в курсе литературных новинок. Стала и сама придумывать и записывать разные сказки и истории, поначалу печатавшиеся в «Меркюр де Франс», а затем вышедшие отдельным томом. Предпослано было последнему странное предисловие; благо их никто не читает. В нем шла речь о даме Судьбе, которая есть великая волшебница, почитавшаяся древними превыше всех богов. Страшно наказует она сильных мира сего. Но есть у этой дамы и иное лицо, обращенное к слабым, к тем, кто на величие не претендует. Такие мелкие птахи-пересмешники могут иногда с этой дамой договориться и судьбу в свою сторону несколько поправить, а уж они ей за то благодарны бесконечно.

Часто проводив Жан-Батиста, с утра убегавшего в церковь, она смотрела вслед его стремительно несущейся по улице Сан-Жак фигуре, облаченной теперь в изящный сюртук, но по-прежнему без парика, с развевающейся на ветру косицей, окруженной по мере удаления лающими псами и озорной ватагой парижских пацанов, и думала о том, что ничего в своей жизни не видела прекраснее. Частенько заходила и сама в Сан-Сюльпис, благо от дома было недалеко. Присаживалась на скамейку справа и с удовольствием осматривала эту недавно перестроенную церковь. Скользила взглядом по круглящемуся своду, дельно, ловко, словно крепкими ремнями перехваченному и на розетки как на пуговицы застегнутому. На перекрестье, над трансептом парил в лучах голубь святого духа, с четырьмя евангелистами в медальонах; по углам все это было украшено изящными букетами. Разглядывала большую серебряную статую Мадонны: о ней говорили, будто металл на ее отливку был собран здешним кюре из столовых приборов, которые он за ужинами у прихожан заимствовал. Орган принимался играть. Опять что-то новое? Она улыбалась и почтительно кланялась надгробию мадам Мари-Мадлен де Лафайет, бывшей, как говорили, любовницей самого Ларошфуко.

Спускалась порой в крипту, где принято было молиться о душах в чистилище и снова улыбалась. Нет, никогда не узнает ее кареглазый непоседа, кем была его загадочная, столь внезапно возникшая из небытия и столь же таинственно исчезнувшая тетка Марго, столь неожиданным образом повлиявшая на их судьбу. А раз не узнает – ибо нет у него ни малейшей возможности это узнать – значит и нет на нем греха. Что же до нее, то и ее грех смертным никак считаться не может. Ибо была она в ту пору женщиной влюбленной, а состояние это, как всем известно, близко к помешательству. Сумасшедшие же и безумцы по каноническому праву почитаются безгрешными.

ПАВЕЛ НЕКРЕВСКИЙ

Часть первая

Если судить по сохранившимся, не слишком многочисленным изображениям, Павел Некревский, о котором пойдет здесь речь, был человеком внешности приятной, но неотчетливой, ускользающей от взгляда, словарю слабо подвластной, туманно-облачной, двоящейся, производной от беглого и столь же неясного дара, выпавшего на его долю, передавшегося ему от его матери, имя которой, судя по нотариально заверенному свидетельству о рождении нашего героя, было Сюзанна Деполь, то есть была она, по всей вероятности, французского происхождения, и вполне возможно, что мальчика назвали Павлом по ее, материнской то есть, фамилии, связанной, быть может, для нее с каким-либо глубоким воспоминанием или освященной неким значением. Но мы об этом вряд ли когда-нибудь что-нибудь узнаем. Ибо Павел родился в Лондоне в семье эмигрантов, перебравшихся в Англию из Польши после того, как отец его, представитель древнего рода, разорился окончательно или с кем-то поссорился, а, может быть, и проворовался, чего не бывает. Так или иначе, но именно в Лондоне, в этом, если так выразиться, центре современного прогресса и столь же современного безумия, в Кенсингтонском округе, мальчик Павел Некревский и родился. И сразу же вслед за тем наступает пауза длиной в двадцать лет, ибо мы никоим образом не осведомлены о том, что мальчик этот делал в Лондоне в своем детстве и в отрочестве, в каком – таком ли, сяком ли – заведении он первоначально обучался, не знаем, как звали его кормилицу, гувернантку, а, может быть, таковых и не было вовсе, если предположить, что семья эмигранта Некревского проживала в относительной, а может и безотносительной бедности. Во всяком случае, двадцати лет от роду наш герой поступил на обучение в Оксфордский университет, в один из его лучших колледжей – Всех Душ, – что само по себе уже является странностью и загадкой. Ведь мы не знаем и, возможно, никогда не узнаем, кто именно оплачивал его там обучение, как и почему попал он в этот старинный колледж, а знаем только, что на ближайшие десять лет поселился он именно в Оксфорде и стал там изучать сначала юриспруденцию, а затем, оставив последнюю, предался дисциплинам языковым и прочим гуманитарным и в этом преуспел совершенно.

Однако прежде чем заняться описанием этого периода в его жизни, отступим несколько назад и постараемся себе представить его дооксфордское детство в Южном Кенсингтоне. А поскольку мы не знаем, было ли оно веселым, шумливым, жизнерадостным, или же, напротив того, молчаливым, одиноким и замкнутым – хотя и стоило бы нам склониться к этому последнему предположению, ведь он был сыном эмигрантов: разорившегося поляка-аристократа не первой уже молодости и этой загадочной женщины, быть может француженки, быть может даже гувернантки, много моложе отца Некревского, женившегося на ней против воли ее родителей, а – чего не бывает, – возможно, и против своей собственной воли. А может быть, чем бес не шутит, была она именно гувернанткой – ибо слово гувернантка ведь было уже нами здесь, и не случайно, произнесено. Его, Некревского, детей от первого брака гувернанткой.

Так вот, поскольку нам мало что о детстве Павла доподлинно известно, нам придется себе все это представить. Попробуем же вообразить, как его водили ребенком по широкому Выставочному проспекту – по Экзибишен роуд – мимо круглого концертного зала, носящего имя кронпринца Альберта, как все здесь носило его, бедного, имя: единолично или же на пару с его вдовой Викторией, столь бесконечно несчастной и, по этому поводу, одевшей в гагатовый траур всю Европу. Мимо этого круглого, как кирпичный Колизей, и куполастого, как раздавшийся Пантеон, концертного Холла. А потом налево и через большие литые бронзовые ворота, богатые, с листьями и прочими завитками, проходил он в Кенсингтонский парк. Возможно, водила туда мальчика сама его матушка. А может быть, гувернантка. Хотя откуда взялась бы гувернантка в семье разорившегося польского аристократа, да еще разведенного, да еще в Лондоне? Скорее всего, матушка Павла и была его гувернанткой, конечно, если наше выше сформулированное предположение верно.

И вот так они вдвоем, мать и Павел, входили в высокие, покрашенные зачем-то в красный цвет ворота. Так проникали они в парк – он и она, две туманности, ускользающие при первой возможности в нездешние дали: она – туманность повыше и постарше, поженственнее, вся, как Виктория, в черном, и он – облачность такая же, но поменьше, покурчавее. А может и сам пан Януш, в изгнании ставший Джоном, сопровождал сына, наследника, единственного оставшегося ему ребенка, на прогулку в Кенсингтонский парк. Мы не можем совершенно этого исключить. Однако нам все же больше нравится воображать себе мальчугана с матерью, колышущейся почти бесшумно на невысоких каблуках в своей широкой юбке. Что-то есть в ее тонкой талии, в походке, неуверенное, подслеповатое, как если бы не слишком твердо помнила она их ежедневный маршрут и где свернуть, пройдя через ворота, чтобы как всегда направиться к статуе кронпринца Альберта покойного. Ибо они, конечно же, первым долгом направлялись к монументу и обходили его вокруг один или даже два раза. Маленький Павел задирал голову и так шел, не глядя под ноги, а мать брала его за руку, чтобы он не упал, а другой рукой надвигала ему на уши его морское кепи, чтобы то не слетало. «Пойдем к пруду смотреть уток и гусей», говорила она. Но маленький Павел наверняка смешно мотал головой и просил: «Давайте, маман, еще раз обойдем». И мать покорялась, и ей даже нравилось, что сын ее так привязался к этому монументу и к сидящему внутри его кронпринцу.

На каком языке они разговаривали? По-польски или по-английски? Скорее всего, по-французски, если мать была француженкой, да еще и гувернанткой. А даже если не была, мы уже как-то свыклись с этой мыслью. Пусть же она для удобства таковой и остается. Так вот, вероятнее всего, по-французски, мать и рассказывала сыну о королеве Виктории, об Альберте и о других разных замечательный людях, как делают это, кружась вокруг монументов, все достойные сего звания гувернантки. А маленький Павел смотрел снизу вверх на волшебный домик с островерхой крышей, вознесенный на довольно значительную высоту, и весь прозрачный как фонарик. В этом домике с его блестевшей золотом крышей, там наверху, как в сказочном ларце, сидел полный человек, не похожий вовсе на героя, а весьма обыкновенный, сидел себе как на горе, совершенно одиноко. И, может быть, маленькому Павлу становилось его жаль прямо до слез, оттого, что он сидит там совершенно один, этот человек и кронпринц, о котором главное, что было известно, это то, что он уже умер. И, может быть, слезы выступали на его светло-серых глазах, прозрачные слезы на блестящих глазах, ибо глаза у Павла наверняка блестели ярко, как блестят они только у некоторых, а отнюдь не у всех детей. Как блестят они только у таких вот редких детей, отмеченных специальным, но весьма туманным даром. Впрочем, слезы могли выступать у него и оттого, что косые лучи отражались в золотом мозаичном своде прозрачного домика, там, в поднебесье, и преломлялись в усиленном виде, и падали нашему маленькому герою на длинные изогнутые русые ресницы, на тонкие веки, на пристальные, светлые зрачки. Тогда он отирал глаза и соглашался, наконец, покинуть памятник.

И они шли дальше, по извилистым дорожкам, между большими красивыми деревьями многочисленных видов и пород, с зеленью разного цвета, от темной, почти черной, до светлой, почти желтой или почти розовой, между полянами с вечно-девственными, несминаемыми газонами, между сороками и белками, к пруду, лежавшему перед темно-кирпичным дворцом, по берегам которого спали лебеди и серые гуси, засунув себе голову под крыло. Тут они снова ходили по кругу: она – покачиваясь, а он – подпрыгивая. Затем матушка ли, гувернантка ли – мы, впрочем, кажется, уже решили объединить их в одном лице, не правда ли? – матушка, стало быть, усаживалась на один из железных стульев, тут с этой целью имевшихся, и созерцала пейзаж, озеро, птиц и дворец, похожий на казарму и столь не похожий на изящную архитектуру из камня в ее родной Франции. Если считать, что последняя была ей истинно родной, что нам кажется более чем вероятным. И на этом фоне озера и дворца созерцала она свое дитя, этого мальчика, сына, невысокого еще, но длинноногого и длиннорукого, обещавшего стройность и изящество, и о чем-то думала, улыбалась и беспокоилась. Махала ему издали рукой. Вздрагивала, когда он слишком приближался к воде. А мальчик, одиноко-грустный, как всякий единственный сын, но вместе с тем и так спонтанно быстро увлекавшийся всякой новой мыслью и новой мечтой, уносившей его вдаль, прочь от его странной, непрочной семьи, бегал или же ходил, но непременно быстро, почти бегом, а скорее все же бегал по краю пруда, все вокруг и вокруг, скосив на бегу глаза в сторону больших спящих белых птиц и нескольких плавающих и время от времени ныряющих водяных курочек, черных с небольшим красным пятном во лбу.

Когда после четырех или даже пяти таких кругов растрепанный и раскрасневшийся Павел с шарфом, сбившимся набок, оказывался рядом с матерью, она вставала. Но ребенок делал вид, что не замечал этого и обегал – или, возможно, на этот раз именно обходил, нарочито замедляя шаг, – весь пруд еще раз, напоследок. Затем они шли домой. Проходя мимо Концертного зала, Павел снова просил мать, вот еще один, ну распоследний раз, быстро обогнуть его тучную округлость, в то время как из распахнутых окон вальяжного здания неслись звуки настраиваемых инструментов, обрывки фраз и смешенья невнятных гармоний.

Учился ли Павел музыке, мы не знаем. По некоторым, более поздним свидетельствам, нам известно, что музыку он любил, но как посторонний, так сказать снаружи, понимая только внешнюю, уже законченную ее сторону, только то действие, что производит она на душу, а отнюдь не внутреннюю ремесленную ее сделанность. То есть пользовался музыкой как человек, специально ей не учившийся. Так и порешим, что музыке Павел не учился. Учился же он последовательно и несомненно многочисленным языкам, как древним так и новым, и в последнем знании достиг изумительного совершенства, а именно знал их, включая и санскрит, никак не менее пятнадцати, а из новых как романские и германские, так и славянские. В связи с таким увлечением языками и этимологией – он был из тех детей, да и не только детей, для которых слова кажутся важнее вещей и живут своей отдельной жизнью, – нам и представляется – помимо прочих свидетельств, – что музыке его не учили, ибо кто занимается музыкой, этим языком языков, языком, попросту говоря, ангельским, тот вряд ли возьмется изучать столь изумительное количество языков различных народов.

Но это позднее. А пока возвращались они домой к ужину, и тут их встречал пан Януш в своем шелковом с кистью, полосатом шлафроке, в неизменно приятно пушистых усах и бакенбардах, расчесанных и слегка надушенных, и уже именно он в вечернее время занимался с мальчиком. Как это часто случается с эмигрантами, отец Павла одновременно любил до дрожи и ненавидел до судорог покинутую им родину. Ненавидел он ее за то, что ему в ней не нашлось места и что, выходя утром на улицу, он слышал вокруг себя этот невозможный, надменный, заикающийся язык, который он кое-как научился читать, и на котором он даже кое-как научился говорить, но понимать который он отказывался, ибо его анатомия, физиология и нервное устройство решительно ему это запрещали. Что весьма часто ставило его в положение унизительное и, признаться, для личности, в особенности мужской, разрушительное. Любил же он все то, что окружало его там, на родине, в юности, то есть прошлое, историю. И даже не просто любил, а как-то боготворил и ежедневно тем или иным способом кадил фимиам перед своим давно разбитым идолом, собирал осколки и детали, складывал из этих черепков какие-то жертвенные орнаменты, в которых легенды, песни и стихи, портреты героев, черный мокрый хлеб, кислые огурцы и капуста с клюквой, а также особая интонация при произнесении некоторых слов или особый посол такой-то, а не иной рыбы занимали равно важное место. Состряпанным таким образом блюдом пан Януш и прикармливал сына, особенно по вечерам. Засыпая, маленький Павел плавал в крепком настое из польской древней славы и польской же шелестящей как листопад речи, из польских стихов и казавшихся ему сказочными деталей повседневной жизни времен детства, отрочества и ранней юности его отца. Значение многих слов и выражений приобретали для ребенка особую таинственную притягательность. Не осмеливаясь перебивать и расспрашивать витийствовавшего отца, он подменял знание воображением и утопал в царстве химер, впрочем по большей части весьма симпатичных. Ибо имея полную свободу представлять себе то или иное слово в виде той или иной вещи, или же того или иного существа, он выбирал предметы невредные и персонажей беззлобных, не угрожавших его только еще начинавшейся жизни.

С этой и со всех остальных точек зрения полной противоположностью домашнему воспитанию были каникулы, проводимые Павлом в доме его французской бабушки, существование которой нам не представляется возможным подвергать сомнению. Судя по некоторым, впрочем весьма косвенным источникам, дом этот располагался в Бургундии, в одной из тех деревень, что были построены в древности вокруг небольших укрепленных романских церквей, служивших одновременно храмом и цитаделью и окруженных кладбищем. За домом бабушки был сад. Здесь-то Павел и проводил большую часть лета, предоставленный почти полностью самому себе, ибо в отличие от гордого отца и неясно встревоженной матери, бабушка внуком интересовалась мало; точнее, обладая весьма сдержанным, чтобы не сказать прохладным темпераментом, если и интересовалась, то никоим образом этого не демонстрировала. Присутствие Павла в ее доме не нарушало течения ее жизни, не привносило ни в ее, ни в его повседневность никакого дополнительного эмоционального колорита. Она готовила те же блюда, которые любила сама и которые привыкла готовить, не обращая внимания на то, ест ли их мальчик и с удовольствием ли, принимала своих немногочисленных соседок, играла с ними в карты, ходила по воскресеньям в церковь, водила ребенка к причастию с тем же выражением, с каким сопровождала его к дантисту и разговаривала с ним редкими, короткими предложениями. Часто по вечерам – тем самым долгим летним бургундским вечерам, о которых столько написано – Павел сидел в саду между душистой изгородью, поросшей жимолостью, и протекавшим по саду ручьем, смотрел на длинные тени, потом ложился на теплую и колкую, недавно скошенную траву и смотрел на облака, на то как дельфины постепенно превращались в коней, а кони в слонов, и так далее и тому подобное. И так лежал он и смотрел долго, долго, пока бабушка не звала его своим прохладно-картавым, насмешливым голосом и не спрашивала, не угодно ли будет Месье пойти принять ванну. Он неохотно покидал сад с тем сладким летним чувством уверенности в том, что завтрашний день будет в точности похож на сегодняшний, что он будет таким же длинным и скучным, и что эта череда одинаковых дней никогда, никогда не прервется.

Но вернемся к его школьным успехам. Быть может, и даже наверное, какой-нибудь его учитель в начальной или средней школе, а в Кенсингтоне он наверняка посещал весьма хорошую школу, обратил внимание на способного, и даже можно смело утверждать, талантливого мальчика и – предложив однажды родителям обсудить его будущее, встретившись с отцом, ибо пан Януш мать на эту встречу с собой не пригласил – объявил ему, что ребенка хорошо бы отправить на обучение в Оксфорд. И что даже если средств в семье на то не имелось, он, учитель, будучи сам оксфордским выпускником и имея некоторые связи, мог обратиться к богатым и бездетным господам, дававшим такие специальные пособия и бурсы. На что пан Януш поначалу насупился и заартачился. Он был, разумеется, несказанно польщен тем, что его сынка так заметили и выделили «эти англичане», что было, впрочем, неудивительно, ибо происходил он, как ни верти, от самой древней, не обрусевшей даже, ветви рода Некревских. Но, с другой стороны, попадать в зависимость от благотворителя ему отнюдь не хотелось. Неизвестно, как потом пришлось бы за это расплачиваться. Однако в ответ на насупленные брови и грозный взгляд пановьих светлых, немного навыкате глаз, учитель объяснил, что такого рода благодетели действовали анонимно и, стало быть, никого благодарить за это потом не придется.

Все это, конечно, чистое предположение. Но если наша гипотеза верна, то она может послужить объяснением полной неясности относительно того, кто оплатил долгие годы проживания и обучения Павла в Оксфорде, да еще не просто в Оксфорде, а в колледже Всех Душ. Здесь, как мы уже упомянули, после некоторого времени, посвященного изучению права, чем Павел наверняка желал угодить отцу, он посвятил себя полностью языкам. Решительный поворот произошел, вне всякого сомнения – и тому мы имеем ценнейшее подтверждение в виде воспоминаний его сокурсников, а также нескольких писем, хранящихся в архиве помянутого колледжа, – под воздействием встречи Павла с таким феноменальным и всесторонним гением, каковым являлся профессор Полкрэв, бывший в то время, кроме всего прочего, еще и старшим хранителем Бодлианской библиотеки.

От ранящих своей металлической прямолинейностью, пронзающих тучное небо Оксфорда готических башен колледжа Всех Душ, от его расчерченных по линейке фасадов рукой было подать до круглой, как земной шар, увенчанной куполом, как мироздание, библиотеки. Как столькие до него и столькие же после, Павел недолго сопротивлялся шарму этого шарообразного заведения. Он стал все реже появляться в аудиториях своего колледжа, и все чаще в этом пергаментно-бумажном раю, занимаясь как самостоятельно, так и пользуясь советами великого Полкрэва. О чем беседовали они, покидая поздно вечером библиотеку и намереваясь сразу же распрощаться и разойтись по домам, но вместо этого кружа и кружа вокруг ее ротонды? Некоторое представление об этом мы, как ни странно, имеем, ибо знаем, что именно тогда, в тот период своей жизни, сэр Полкрэв собирал материалы для переиздания книги, бывшей главным делом его жизни, его духовным завещанием, тем самым трудом, за который награжден он был от королевы благородным титулом. Речь идет о «Золотой книге британской поэзии».

Главным новшеством этой невиданной по смелости книги – нам необходимо нужно почувствовать это ее головокружительное новаторство, ибо книга с тех пор уже превратилась в учебник и покрылась пылью банальности – так вот, главным отличием этого труда, подготовке к переизданию которого сэр Полкрэв посвящал в то время, о котором идет здесь речь, все свои силы, было то, что книга начиналась с текстов поэтов средневековых, прежде него и поэтами-то не считавшихся. Часть этих текстов была написана на трудночитаемом англо-нормандском диалекте. Сэр Полкрэв не только изучил эту поэзию как лингвист и историк, но и, если можно так выразиться, воскресил ее к новой жизни. Он сумел, сам заразившись ее прелестью, заразить ею читающую публику, а точнее ее верхнюю прослойку, от которой зависит коллективное мнение; ибо публика в массе своей подобна корове и сжует все, что ей ни подсунут знатоки. Прежде всех других народов британцы получили таким образом стройный кодекс своей поэзии, непрерывной рекой текущий через более чем семь столетий. Этот поэтический поток был как кровь в здоровом теле народа, орошающая его органы и члены.

Удивительнейшим свойством характера сэра Полкрэва, отразившимся в его детище, было соединение двух казалось бы взаимоисключающих черт. С одной стороны, со страстью, свойственной одиноким стареющим книжникам, сэр Полкрэв ненавидел современность и будущее, тянущееся за ней хвостом. В любом, самом невинном проявлении настоящей и наступающей жизни чудилась этому седеющему человеку с обрюзгшим телом и гусиным подбородком страшная опасность для мира, к которому он привык, который ценил, и главной чертой которого была культура. А главными хранителями культуры были такие люди, как он сам, и даже – почему бы нам здесь не выразить это его чувство с доскональной ясностью – просто-напросто он сам. Культура же рождалась от истории, бывшей ей матерью и пьедесталом. «Почему изучаем мы историю?», – проповедовал он. А потому, что все, что ни есть в мире – это история. Ничего нет такого, что не было бы историей. Мы все ее продукт и ее дети. Все, что нас окружает, – чашка, вилка, одеяло – это история, а вне нее только мрак и хаос, варварство и слякоть, болезни, войны и смерть. Стоит забыть историю лишь на миг, и мы не сможем более разговаривать между собой, ибо наша вежливость в обращении с соседом и наша способность уладить с ним отношения, и самая наша речь – все это есть продукты истории. Вот вы идете по улице, а навстречу вам идет человек. Вы делаете шаг в сторону, чтобы пропустить его. Он в ответ поступает так же, чтобы уступить вам взаимно дорогу. Вот это и есть история. Вне истории эти два человека на улице не будут знать, что им делать. Они столкнутся в замешательстве, обругают друг друга, и начнется вражда, которую никто не способен будет остановить. Вся история человечества и нужна для того лишь, чтобы эти два человека смогли спокойно разминуться, чтобы эта встреча двух незнакомых друг другу людей не окончилась кровопролитием. Ежесекундное знание истории удерживает человечество на краю губительной пропасти.

Так учил сэр Полкрэв. Был ли он гуманистом? В некотором смысле несомненно был. Но только в некотором. Ибо гораздо чаще, чем о том или ином отдельно взятом, одиноком человеке с именем и лицом, единожды рожденном и умершем уже или предназначенном умереть – как это свойственно гуманистам, – говорил он о каком-то вообще человеке, условном, анонимном, без лица, а еще чаще не о человеке, а о человечестве, которое приобретало в его устах какой-то неожиданно неприятный желтоватый оттенок и кисловатый привкус. Никто из слушавших его, и менее всех Павел Некревский, не расположен был воображать себя частью этого анонимного скопления народа, по отношению к которому сам сэр Полкрэв занимал удаленную и внешнюю позицию, с одной стороны, наблюдателя, воспитателя и дрессировщика, а с другой, хранителя огня, разочарованного меланхолика и мага. Вернее будет сказать, что сэр Полкрэв был не столько гуманистом, сколько мизантропом. В негативном отношении его к современности был едва ощутимый привкус предстарческой брезгливости. А между тем мысль его была по-прежнему ясной и честной, отсекающей ненужное, не то чтобы безапелляционной или прямолинейной, но, скажем так, самобытной и целеустремленной. А теория его была независимой, умно и тонко выстроенной, как сложное по конструкции здание, как та же оксфордская готика, четкая и вертикальная как гребенка. Да, было в его мысли что-то от расчески, не оставляющей ни единого спутанного волоса, ни одного неровного пробора, нелогичного аргумента, непоследовательного довода или противоречивого вывода. «Смерть сбивчивости и неясности!» – казалось начертано было у него на лбу. Любовь к истине оживляла его сероватые черты лица. «Пока я все не понял в предмете, о котором пишу, до самого последнего конца, я никогда не берусь за перо». Ибо он верил, что у каждого предмета был свой конец.

Главным врагом боготворимой сэром Полкрэвом истории выступал технический прогресс, с чем не согласиться нам никоим образом не возможно. И даже, выразимся еще яснее: врагом истории были машины. А среди машин, самой опасной для человечества был, по мысли сэра, паровой локомотив, потянувший за собой страшную металлическую гусеницу – поезд. Это и был поднявшийся на поверхность цивилизации Левиафан, за которым любому известно, что следовало. Поезд спровоцировал не только фараоновы работы по прокладке дорог, наведению мостов и прорытию туннелей, повлекшие за собой стремительное сближение человечества, но и столь же стремительную его физическую и нравственную деградацию, то, что в устах сэра Полкрэва принимало характер проклятия: потеря отдельными нациями, составлявшими это самое человечество, своеобычного образа мыслей и своеобразной культуры. Что же касается истории, то мы уже достаточно об этом порассуждали, и нет нам смысла снова по этим кругам ходить и на эти грабли, если можно так выразиться, наступать. Представим себе лучше, как русоволосый, ясноглазый Павел, теперь уже рослый и стройный, чуть, быть может, узкоплечий и узкобедрый, с легкой походкой и красивой осанкой – не исключено, что он занимался в Оксфорде фехтованием, это было тогда в моде, – с лицом, словно тающим в дымке ускользающей миловидности, столь часто свойственной представителям старых славянских семейств, бродил в компании сэра Полкрэва вокруг Бодлианы, этой ученой карусели, этого волшебного колодца, накрытого крышкой купола, словно предотвращающего падение в помянутый колодец двух, как полагается, рассеянных ученых – одного пожилого, а другого совсем юного.

Как это ни покажется странным, но главным способом героического сопротивления стремительной нивелляции – то есть уравниванию – человечества посредством на всех парах несущегося железного змея, была, по мнению сэра Полкрэва, поэзия. Назначение последней состояло в том, чтобы остановить всеразрушающий бег локомотива. Поэзия против поезда: нелепость и хрупкость этой концепции очевидна любому. Но как это часто бывает, чем абсурднее идея, тем крепче ее автор к ней привязан. Разумеется, чем древнее была поэзия, тем больше шансов имела она если не остановить, то хотя бы замедлить поезд современности. Чем длиннее была живая и гибкая змея поэтической речи, тем она способнее была пожрать железного червяка. Таким поэтическим драконом и стала «Золотая книга» сэра Полкрэва, словно морской канат символически и многократно заверченная, по причине именно своей длины, вокруг не менее символического тела британской нации.

Так они кружили и кружили. Так говорили и говорили. Один – помоложе и повыше, натянутый, как струна, а другой – постарше и со спины уже поникший. Были ли они любовниками? Один странный оборот в единственном сохранившемся письме Павла к учителю мог бы склонить нас к подобному предположению. Но, вместе с тем, помянутый оборот может быть прочитан тремя различными, прямо противоположными способами, так что придется нам за отсутствием других каких-либо отчетливых – прямых или же косвенных улик – признаться, что об этом мы ничего ровным счетом не знаем и, скорее всего, никогда не узнаем. К нашей истории этот вопрос не имеет никакого отношения. Так что вернемся к вещам более серьезным.

Благодаря регистрам Бодлианской библиотеки мы знаем, что студент Павел Некревский занимался там почти ежедневно и что, помимо старых книг, латинских и иных инкунабул, стал он постепенно уделять все больше времени рукописям, причем самым что ни на есть древним и спорным, пока, наконец, внимание его не привлекла та самая, а именно рукопись № 233 из фонда Дригби. Она-то и стала на долгие годы предметом его въедливо-дотошных штудий.

Не Павел открыл эту рукопись: в те времена она уже была известна специалистам. Обнаружил ее один скрывавшийся в Оксфорде от революционных бесчинств у себя на родине французский эмигрант и священник, нумизмат, палеограф и, помимо всего перечисленного, человек крайне любопытный до всего, что пахло стариной. А поскольку помимо прочего в рукописи этой речь шла об императоре Карле Великом, или, говоря иначе, Шарлемане, то наш ученый роялист ею увлекся и даже, как смог – то есть приблизительно и со многими ошибками, – переписал все четыре тысячи два созвучных и согласных стиха, подписанных странным именем Гарольдус. Несколькими десятилетиями позднее вышло первое издание этой рукописи с прежними и новыми, прибавившимися еще ошибками, а затем второе, третье и многочисленные другие, осуществлением которых вышеупомянутое человечество обязано было то французам, то немцам. Хотя все эти издания и являлись публикацией одной и той же рукописи № 233 из фонда Дригби, но отличались они одно от другого до удивительной чрезвычайности. Так что если бы однажды кто-нибудь отважился опубликовать эту и без того длинную поэму, эти более чем четыре тысячи стихов со всеми разночтениями – то есть издать так называемый вариорум – то получился бы поэтический змей длины неописуемой, сравнимый разве что с вариорумом… впрочем, зачем все это нашему читателю, для понимания дальнейшего это ему отнюдь не пригодится, а если, паче чаяния, ему все же интересно, то скажем – сравнимой разве что с вариорумом од Горация.

Почему так случилось, понять нетрудно. Если вы спросите педанта, он объяснит вам, что рукопись № 233 из фонда Дригби датируется концом XII века, а сочинена была переписанная в ней поэма как минимум веком раньше; что рукопись была исполнена англичанином, а поэма сочинена по-французски; что, короче, из-за всего этого сумбура случилось так, что в ней развелось немыслимое количество разнообразных абсурдных ошибок. Во множестве мест непонятно даже вовсе, что и как читать, ибо иной раз от одной всего лишь косо написанной буквы смысл слова менялся на прямо противоположный, а в другой раз, как ты эту букву ни читай, смысла не случалось вовсе.

Мы же, в отличие от педанта, объясняем это так. А именно, что каждый человек читает то, что понимает, а понимает то, что знает заранее, то есть еще до того, как начал читать. Таким образом, читатель читает не ту книгу, которую написал писатель, а свою собственную. Подтверждений тому существует множество. А потому: сколько ни на есть читателей у одной и той же книги, столько и книг. Сколько раз одна и та же книга была прочитана, столько у нее и писателей. Писатель пишет свою книгу набело только для себя, а для читателей он пишет черновик, по которому читатель сочиняет сам. Причем каждый – как ему это понравится. В связи с этим вовсе не удивителен тот факт, что, сколько у одной и той же рукописи издателей, столько и печатных текстов. Что само по себе замечательно, ибо таким образом ни одно издание не может считаться совершенным – ни последним, ни исчерпывающим. И сколько раз мы ни склонимся над рукописью XII века, столько раз мы что-то новое, свое в ней прочтем. Если же принять во внимание, что в том же самом XII веке каждый переписчик – или, иначе говоря, скриб – скреб бумагу на свой манер и по-своему копировал оригинал – а может быть, и не оригинал, а копию, – то возникнет как модная грусть по поводу нестабильности и хрупкости смысла, так и вечное и сильное чувство нерушимой связи, этакой цепи с передатчиком, по которой, словно по испорченному телефону, течет туда и сюда хотя и неверная, неточная и непрочная – но живая – информация, всякий раз новая, всякий раз ложная, но в основе своей верная, которую и информацией-то не назовешь.

А в зависимости от того, как каждый новый издатель воображал себе поэта Гарольдуса, ничегошеньки о нем ровно и положительно не зная – ибо было все это очень давно, – но неизбежно и несомненно сам в нем как в зеркале отражаясь – ведь плоды нашего воображения это наши дети, неизменно нас напоминающие – так он и правил рукопись, приближая ее стиль то к тому, то к другому языку и времени: то к изысканной придворной идиоме франкской и трубадурской, то к диалекту нормандскому, то к островному, двуязычному и вычурному, почти уже три на десять вековому. У каждого ведь – свой темперамент.

При этом все издатели полагали, что рукопись № 233 из фонда Дригби, а также семь других, более поздних рукописей, в которых та же поэма фигурирует то в удлиненном, то в сокращенном виде, была лишь тенью от той первоначальной и нетронутой поэмы, которую все эти рукописи копировали неточно. И каждый издатель считал себя героем и освободителем, этаким святым Георгием, единственным, способным по этой, так сказать, тени угадать первооблик давно канувшей в Лету поэмы, освободить деву от цепей и когтей дракона, выпустить ее на свет божий во всей ее лингвистической непорочности. Это последнее обстоятельство является самым странным. В нем заключена даже некая мистерия. Встает вопрос: какова на самом деле природа той страсти, коей одержимы издатели древних рукописей? Что движет ими в их неудержимом рвении к восстановлению утраченного прототипа? Что за прозрачность им мнится? Что за туманность? Что за Андромеда? Что за знание, скрытое за пергаментом, что за сущность – за начертанными на нем литерами?

Но оставим. Пожалеем нашего читателя. Заметим лишь напоследок, что случались и такие талмудисты, до такой степени и такой ряби в глазах дочитавшиеся, эти буквы и строфы между собой до того досравнивавшие, что приходили они к выводу, что рукопись № 233 из фонда Дригби была документом фальшивым. Встречавшиеся в ней ошибки то казались им слишком обильными, то недостаточно частыми. И то и это означало в их глазах, что текст наш был придуман искусственно; составлен на слишком правильном или на слишком неправильном с грамматической точки зрения языке. И тот и другой излишек выдавал фальшивость. Особенно мучили этих фарисеев вопросы склонения и спряжения. То же касалось и синтаксиса. Что уж тут говорить о фонетике, морфологии и так далее. Главное же, чем руководствовались те, кто считал поэму поддельной, было то, что ничего подобного по выразительности и силе, по лиризму и трагическому напряжению не только что в XII, а и в последующие века создано не было, а значит и быть не могло. Короче, поэма была уникальной. А уникальность не прощают. У хулителей рукописи № 233 из фонда Дригби было при этом аргументов не больше, чем у защитников. Так они и продолжали совместно и раздельно, одни объяснять, что никакого Гарольдуса на свете не было, как не было никогда и Оссиана, что была поэма придумана и написана тем самым эмигрантом, французом и контрреволюционером, кстати сказать, по происхождению нормандцем. А другие держали того же самого Гарольдуса за галльского Гомера, хоть и слегка примитивного и, может быть, даже карлика.

Вот в этом месте и выступает на ярко освященную сцену гарольдоведения наш светлоглазый юноша. Наслушавшись горьких речей сэра Полкрэва, он предался изучению описанной рукописи и поименованного выше трубадура с дотошностью прямо религиозной. Вместо трубадура народного и наивного, кривоватого и кособокого, он стал прозревать в Гарольдусе благородного аристократа. А поэзию его, полную ассонансов, кадансов, и прочих изысков – да, именно изысков, а не, как раньше принято было считать, неуклюжестей – стал сравнивать с великими духовными свершениями Петрарки и Данте. С благословения и даже, можно сказать, рукоположения сэра Полкрэва стал он медленно и вдумчиво готовиться к подвигу – первому полному переводу поэмы на английский язык. Этим переводом должен он был обогатить очередное переиздание «Золотой книги» своего учителя. Он уже перевел добрые стихов пятьдесят, что, извините, отнюдь не шутка, как вдруг обратил внимание на то, что пергамент, на котором написана поэма, был в некоторых местах подчищен, и что на этих подскребанных местах, поверх зачистки, были написаны другие буквы.

Поначалу, как поступил бы любой на его месте, Павел пошел по пути подсознательного самообмана и не обратил на это внимания. Ибо сразу почувствовал, чем подобное открытие могло быть чревато, и испугался последствий. Но вскоре, опомнившись, прервал свой перевод и сосредоточился полностью на исследовании подскребов. Долго смотрел их на свет. Затем обратился за помощью к специалисту, а именно к знакомому доктору. Тот смонтировал для него специальную лампу, на просвет которой – задолго до ультрафиолетовой, установленной в Бодлиане позднее, – стал он разбирать эти сомнительные моменты. В стихе 326 заметил почти сразу, что вместо «си» читать следовало «ен», а в стихе 527, вместо «кондуиз» рисовался теперь «кондуит», бывший гораздо более логичным. В стихе 2912 писец, задумавшись о постороннем, написал «демандемандерунт», но опомнившись вымарал повторный ненужный «деман».

Если поначалу каждое встреченное Павлом исправление, повторение или уточнение раздражало его несказанно, ибо это всякий раз отдаляло момент, когда он мог снова приняться за свой перевод, то вскоре даже самая незначительная ошибка писца стала его несказанно радовать, ибо это подтверждало его правоту. Прежде чем вся, целиком и полностью поэма, прежде чем каждый из ее четырех тысяч двух стихов не был пропущен через сито беспощадной палеографической критики, не был просвечен его специально сконструированной медицинской лампой, никакой речи о переводе идти не могло. Так он и вчитывался и вглядывался до того самого судьбоносного момента, когда дошел до стиха 2183 и вдруг прочитал прозрачное по смыслу «сист камп ест востр, месит деу, востр е мейн», вместо читавшегося ранее туманного «сист камп ест востр, месит деу е мейн», что означало «это поле ваше, слава Богу, ваше и мое», вместо «это поле ваше, слава Богу и мое».

Тут Павел словно проснулся и понял, что прочел только лишь половину заветной рукописи. Стипендия же, столь щедро и анонимно ему выделяемая для обучения и проживания в Оксфорде, в скором времени подходила в концу. Что было делать? О дальнейшем нам кое-что известно благодаря архивам семьи баронов Франк. Ибо именно тогда один из представителей этой немецко-швейцарской семьи банкиров обратился к сэру Полкрэву с просьбой подыскать ему какого-либо юного ученого для составления каталога его коллекции античных и средневековых монет, медалей, рукописей и тому подобного. Сэр Полкрэв посоветовал Павла. Коллекция находилась в Риме. Туда-то наш молодой человек и отправился. Однако прежде чем перейти нам ко второй части его биографии, отметим, что, покидая Оксфорд, наш герой увез с собой все свои транскрипции и начало перевода рукописи № 233 из фонда Дригби, намереваясь завершить в Риме начатый труд, на который ушли лучшие, как принято выражаться, годы его жизни. Сундук с этими бумагами по сей день хранится в Риме, в Академии деи Линчеи. Однако доступ к ним закрыт для публики, ибо архив Павла Некревского не был им самим постранично пронумерован, у архивистов же до этого пока руки не дошли. А что не пронумеровано, то в архивах выдавать запрещено.

Часть вторая

В одном мы уверены: в Риме Павел Некревский поселился прямо напротив церкви Санта-Мария-ин-Портико-ин-Кампителли, в палаццо Капицукки, по имени которого вся площадь Кампителли называлась некогда площадью Капицукки. А потом именем Капицукки стала называться другая площадь, с противоположной стороны от означенного палаццо, принадлежавшего некогда одной из самых богатых и знатных в Риме семей, прославившейся генералами и кардиналами и обитавшей здесь, если верить римским анналам, с незапамятных времен. И хотя к моменту приезда Павла в Рим, фамилия эта уже более полувека как прекратила существование, все в этом палаццо с красивыми овалами над окнами о ней напоминало. Расположено палаццо было в квартале между Капитолием и площадью Венеции, с одной стороны, и портиком Октавии, рыбным рынком и еврейским гетто, с другой. Этот квартал, обжитый с незапамятных времен самой гордой римской аристократией, во времена, о которых идет здесь речь, находился в процессе переломном, ибо, с одной стороны, тут строился ужасный памятник Виктору Эммануилу, а с другой – новая, огромных размеров Синагога. Оба монумента символизировали современность.

Поселился Павел на последнем этаже указанного палаццо, под самой его крышей, в крохотной квартирке, все же несмотря на общую свою невеликую полезную площадь состоявшей из гостиной, спальни, кабинета и удобств. Взбираться туда приходилось по черной лестнице с выщербленными ступенями. Мы несколько раз поднялись и спустились по ней с тем, чтобы представить себе, что именно испытывал наш герой, но окончательно судить об этом нам трудно, ибо у каждого человека свое особое чувство высоты и свое отдельное переживание опасности. Нам же этот лестничный опыт показался несколько унизительным. Ибо войдя в ни с чем не соразмерную и ничему не пропорциональную входную дверь палаццо Капицукки, обитую железными гвоздями с головкой величиной с яйцо, дверь, которую и дверью-то не назовешь, а скорее воротами или порталом, войдя, стало быть, в эту дверь, Павлу неизбежно приходилось пройти мимо величественной парадной лестницы, предназначенной для обитателей бельэтажа. И только перейдя затем наискосок двор, похожий на площадь, украшенный высокой аркадой и фонтаном, можно было достичь этой другой двери, уже обычных размеров, предназначенной не для гигантов, а для разного мелкого люда. И тут подняться на последний этаж по каменному винту, так плотно втиснутому в узкую лестничную клетку, что карабкаться по нему приходилось держась за железный поручень обеими руками. И даже худощавый Павел вынужден был идти по ней вполоборота.

Почему поселился он в этом палаццо, в этой квартире под крышей, забираться в которую нужно было по лестнице для прислуги? Никакой иной информации, кроме отметки в архиве римской полиции, где регистрировались иностранцы, у нас не имеется – разве что еще тот факт, что в том же дворце Капицукки и, может быть, даже в той же квартире на шестом этаже проживал незадолго до Павла другой бывший оксфордский студент. Вот и все, что мы знаем. Не так много, но и не так мало. Остальное придется нам снова воображать и угадывать, используя, как исторический источник само старинное палаццо на площади Кампителли, ибо, как мы уже писали, довелось нам не только неоднократно подниматься по его черной лестнице, но и квартиру Павла удалось посетить. Таким образом мы удостоверились, что вид из шести ее окон открывался на мало с чем сравнимый городской пейзаж. Из окон салона и кабинета виден был уже упомянутый внутренний двор палаццо и пологие крыши, будто на гигантских спицах связанные из старых бурых и волнистых черепиц, толстых, выгнуто-вогнутых; крыши, похожие на страницы, исписанные круглым, уверенным, неторопливым почерком с равномерным приятным нажимом. Видны были также террасы с розами, с апельсиновыми и лимонными деревьями в кадках. Надо всем этим распахнуто было бесконечно изменчивое римское небо, никогда само себе не верное, всегда иное, разноцветное, расцвеченное розовым и зеленым, с картинными облаками, небо, из которого внезапно и стремительно, словно из душа, обрушивался на мостовые и на головы римлян и римлянок всепроникающий, мифологический дождь. А из окна спальни, минуя ближние крыши монастыря святой Франчески Римской, к которому мы еще вернемся, взгляд стремительно мчался к горизонту, отмечая на бегу плоский фасад церкви Санта-Мария-ин-Арачели. И далее, правее, кубарем летел под Капитолийский холм. Росшие на нем пинии своей хвоей походили на зеленые кровеносные сосуды, а стволами на мускулы цвета коры, а ветками – на нервы, врастающие в небо. Из другого же окна – ибо окон в этой маленькой спальне было два – можно было видеть мраморный бок театра Марчелло и два игрушечных храмика: ротонду и прямоугольник, а также фонтан на площади Космедин и саму древнюю кирпичную базилику. Было в этой квартирке еще два других окна.

Таким образом, мы можем представить, как наш дотторе, или, как тогда еще обращались в этом квартале к господам, дон Паоло, замирал у всех этих шести окон с сильно бьющимся сердцем, или, напротив того, с замедленным пульсом, как он вглядывался сверху в этот город, и на город-то непохожий и, несмотря на поминутно случавшиеся то там то здесь новостройки, словно погрязший в восторженном сне, неизвестно кому снящемся. Когда же он спускался по выше упомянутой, опасной для жизни лестнице, держась поначалу обеими руками за неверные, то и дело прерывающиеся железные поручни, то оказывался на площади Кампителли – которую и площадью-то назвать нельзя, столь невозможна она для понимания и описания. Будучи, казалось, противоположной самой идее специально созданного, рационально запланированного городского пространства, казалась она мечтателю с полузакрытыми глазами совершенно очевидной и не удивительной вовсе: ибо площадь эта не стоит на месте, а боком катится мимо и вниз. По воскресеньям на ее вымытую с мылом мостовую выползали из окрестных палаццо призраки патрицианских фамилий, сами себя призраками отнюдь не считавшие, мадре и падре с детками в кружевных воротниках и беретах, с серсо, куклами и няньками и, поглядывая каждый то на своих то на других, важно сравнивая это с тем, текли к распахнутой двери церкви и заходили в нее, и в ней исчезали.

А когда с этой площади, с ее старушечьей, шамкающей мостовой, с черными, кривыми и даже совершенно выдранными с корнем камнями мудрости, бросался Павел в этот город, в эти улицы и переулки, в эти вие и виколе, похожие скорее на ручьи и протоки, стремительно текущие во всех направлениях и опять же опасные для жизни – ибо эти улицы не разделены на шоссе и тротуары, – когда кидался он в них и вплавь пытался переправиться на тот берег и когда оглядывался он вокруг себя в поисках выхода, то им овладевала оторопь, кружилась голова, и его качало и тошнило как на корабле. Это сравнение с морской болезнью довольно точно передает его состояние первого времени еще и потому, что сквозь любой шум в этом городе пробивался и на все иные шумы наслаивался звонкий, разнообразный, но всегда узнаваемый шум текущей, струящейся, капающей, падающей и разбивающейся о камни воды. Звук этот был чувственным и невещественным, сладостным и прохладным, пах детством, какой-то забытой или несуществующей свободой. Сама же вода была вкусной и свежей. Стены домов также отнюдь не походили здесь на стены того, что в других городах разумно называется домами, а скорее на окаменевшие свидетельства некой скрытой от глаз, тайной деятельности, не непременно человеческой, но и не только и даже не столько природной. Они круглились и змеились, наслаивались и расшаркивались, поворачивались друг к другу лицом, спиной и боками, расступались и толкались. Фасады гримасничали, улыбались и морщились, надували щеки, хмуря брови и хлюпая носами; они сердились и дразнились, воздевали руки, жестикулировали, хлопали в ладоши, крутили каменными пальцами, сворачивались калачом и, обнажив крутые позвоночники, внезапно распрямлялись во весь рост, растягивались, падали навзничь и замирали. Морды и маски, святые и сатиры, птицы и ангелы шумели крыльями, стучали копытами, ржали, верещали, супились, мотали колесообразными рогами и подставляли солнцу свои нежные каменные животы.

Постепенно Павел наловчился передвигаться по этому не то чтобы городу, а, лучше сказать, месту или, даже еще лучше, – лесу, ибо передвигаться по нему можно было только так: то есть как зверю – наощупь, на нюх и на слух оценивая расстояние, поднимая к небу глаза. Так постепенно выучился он выплывать из этого омута не слишком далеко от тех мест, в которые направлялся. Сначала лишь на короткие расстояния: по улице Поляков, к Корсо, одной из немногих римских улиц, похожих на улицу. Или же из своего Десятого района Кампителли в соседний Девятый, прозванный Ангельским по крохотной церкви, втиснутой сбоку в просвет портика Октавии. Доплывал он, всякий раз удивляясь сопутствовавшей ему удаче, и до театра Марчелло, раскрошенного как заплесневевший сухарь, изъеденного как сыр, замызганного и заглазурованного в сахар. На пути его мальчишки тянули и толкали по расхристанным мостовым тележки и повозки, груженые скарбом и продуктами, хвостатыми овощами, восковыми фруктами, грудастыми колбасами и перламутровой рыбой. Со скрипом и визгом тележки врезались в углы палаццо, испытывая на прочность старый римский травертин, египетский гранит и греческих мрамор. Лаяли собаки, вопили дети, ржали лошади. Вонь перемежалась бранью. Проносились процессии устремленных к благодати и жизни будущего века паломников. Шли кардиналы в алых шапочках. Скучали карабинеры с перьями на касках.

Порой, едва спустившись вниз, заходил он напротив и наискосок в церковь, с тем чтобы, бросив взгляд налево на два надгробия – мужское и женское, на одном из которых вместо имени было написано «Ничто», а на другом «Тень», – набрать в грудь воздуха и потом уже пропасть в римском буреломе. И проторив себе путь до Рыбного рынка у портика уже помянутой и любимой сестры великого Августа, грести дальше, имея перед собой в качестве ориентира колокольню церкви Санта-Мария-ин-Космедин, неверный силуэт которой то возникал, то пропадал, ибо ее поминутно скрывали авентинские сосны – эти одноногие гиганты-парасоли, подпирающие небо тыльной стороной своих лохматых, зеленых, сложенных лодочкой лап.

А небо все менялось и менялось. Из бледного становилось ярким. Окутывавшая его дымка редела до прозрачной кисеи, и тут же, без предупреждения, начинала сгущаться по краям на манер сталактитов и раковин. Став устрицей, открытой к горизонту, небо вспоминало о море. Ветер становился соленым как кровь, и на губах появлялся шкодливый вкус недораспробованного поцелуя. Так добирался он до Авентина, на пологом склоне которого располагалась вилла барона Франка.

Вилла эта была построена примерно за век до того, как Павел впервые переступил ее порог. То есть по римским меркам была она новой. Устроенная снаружи и убранная внутри одним из самых модных тогда итальянских архитекторов, она представляла собой парадокс. Будучи задумана, как говорится, аль антик, то есть со всей научной и художественной строгостью, она должна была напоминать о римской античной вилле, той, что описана, например, в письмах младшего из двух Плиниев, да и не им одним. Но при всем том, именно своей дотошностью, вилла эта ни на римскую, ни на античную не походила, а скорее на какую-нибудь швейцарскую, британскую или петербургскую. Вся Европа мечтала тогда об античном, и воплощал эту мечту итальянский архитектор. Так что везде и всюду античность выходила одинаковой: и там, где ее никогда не было, где иначе как в идеальных образах, гипсах и прочих раскрашенных копиях ее никак было не получить, и там, где было античности немерено, повсюду, и целиком, и в обломках, и по углам, и под ногами.

Нашему Павлу на вилле Франк понравилось чрезвычайно. Было здесь чисто, спокойно и тихо как в Оксфорде. Коллекция барона располагалась в нескольких отведенных для этого комнатах, украшенных колоннами и фресками, изображающими танцующих юношей и девушек, с мягкой удобной мебелью, с окнами, балконами и террасами, выходящими в обширный сад, в зелень и свет, в журчащие фонтаны, горки и пологие склоны, в перголы и спящие, затянутые ряской водоемы. Библиотека, составленная бароном в приложение к коллекции, была богатой и разнообразной. Так что добравшемуся единожды до виллы Павлу желать уже было нечего, как только изучать и осматривать, измерять и зарисовывать, сравнивать, взвешивать, описывать, анализировать, подвергать сомнению, и читать, читать, читать на всех известных ему языках, зная, что всякая следующая книга могла опровергнуть знание, добытое из предыдущей. Этот труд был сладостен, но и раздражал Павла как незаживающая ссадина, чесавшаяся под коркой, под которой уже образовалась розовая пленка, но которую чесать было нельзя, ибо стоило дернуть корку, поддев ее ногтем, как ссадина открывалась снова.

В полдень его звали завтракать. Он отрывался от своих штудий, снимал черный фартук и белые перчатки, ежедневно безупречно ожидавшие его на рабочем столе, мыл руки, споласкивал лицо, надевал пиджак и спускался в столовую, выдававшуюся в цветник полукруглым, стеклянным боком. Здесь, за столом, убранным тонко подобранными букетами, то нарциссами, то анемонами, то хризантемами в хрустале, ожидали его сам усатый, с некоторой склонностью к полноте и приятной лысиной барон и его щебечущая блондинка и кукольной прелести жена, некогда танцовщица, а ныне баронесса, сохранившая, впрочем, и тонкую талию, и нестираемую улыбку, и крохотную, морским коньком изогнутую ножку, всегда обутую в какую-нибудь особенную, замысловатую туфельку.

Завтракали легко. Часто предлагалось холодное мясо, хрустящий хлеб на оливковом масле, зелень, помидоры, пахнущие солнцем, и огурцы, пахнущие дождем. Все было таким свежим и простым – как то бывает лишь в очень богатых домах, – что, казалось, еда создана отнюдь не для удовлетворения голода, а с какой-то иной целью, а может быть и без цели вовсе, просто так. Запивалось это свежим зеленоватым вином, заедалось легко поджаренным миндалем, клубникой или персиками. Павел и барон обменивались последними новостями. Павел рассказывал о своих находках, о столь медленно и трудно добываемом знании. О том, как иные старые вещи, в ответ на его допросы, гордо молчали, храня верность своим давно умершим владельцам. И как, лишь порой, внезапно, проговаривались они, как во сне, о тайнах забытых веков. Барон же извещал по части политической, сплетничал, рассуждал о том, что Европа теперь окончательно уже загнивает, а также о театрах. Затем он шел курить свою сигару, а Павел, сигарного дыма не выносивший, шел пройтись немного по саду, прежде чем вернуться к своим монетам и рукописям. Свернув направо от входа, шел он вдоль водоема к обелиску, неизменно улыбался его придуманным, фальшивым иероглифам, ибо и иероглифы читал он, конечно, свободно. «Вот, думал он, Шампольон уже умер, а они все украшают свои сады этими смешными и наивными подделками». Он огибал дерновый амфитеатр, спускался с пологого холма и бродил примерно с полчаса по затейливым тропинкам искусно насаженной рощи.

В один из таких приятных, не слишком жарких дней, прогуливаясь после обеда по саду, Павел прилег на краю водоема, у самого входа в рощу. Солнце приятно пекло затылок и плечи. Какая-то птица, вероятно скворец, пела в соль бемоль. Павел наблюдал гревшихся по берегу, как и он, черепах; смотрел, как они подставляли под теплые лучи свои кожаные спины, как вытягивали – почему-то все в одном направлении – свои змеиные, старушечьи головки с попугайными клювами, и как вдруг, зашевелив толстыми смешными лапами с гофрированными пальцами, ползли на брюхе к водоему, соскальзывали, плюхались в него и с довольным видом прохлаждались, лениво и небрежно циркулируя туда сюда. Павел поднял голову от черепах и посмотрел в направлении рощи, собираясь уже подняться и пойти побродить под тенью деревьев оставшуюся ему четверть часа, не более того, как вдруг на опушке увидел одинокую фигуру. Что-то в этом внезапном явлении показалось Павлу странным. Он прищурился. В некотором отдалении от него стоял невысокий молодой человек и пристально смотрел на Павла или, во всяком случае, в его сторону. Был он кудряв, темные волосы кольцами спадали ему на плечи. В первое мгновенье Павел не понял, что такого было в этом юноше странного, и только когда тот вдруг нагнулся, а затем снова выпрямился, держа на этот раз какую-то цветущую ветку в зубах, Павел догадался, что молодой человек был совершенно голым. Загорелое сплошь тело не являло ни малейшего признака одежды. Медово-бронзовыми, покрытыми курчавой растительностью наподобие бараньей были и широкие плечи, и втянутый живот, и длинные, стройные ноги. Вдруг нагой юноша оскалился, выплюнул ветку, наклонил голову, и Павел увидел над заостренными ушами небольшие золотистые рожки. «Прежде тут все было наше», – прокричал рогатый юноша хриплым голосом, резко засмеялся, скакнул вбок и вдруг пропал так же мгновенно, как и появился.

Что это было, мы с уверенность сказать не можем. Да и в самом деле, на какого рода источники могли бы мы опереться, чтобы с определенностью утверждать, видел ли Павел в тот день Фавна, или ему это приснилось. Возможно также, что была то игра воображения, результат пограничной между рассудком и безрассудством деятельности, которая пробуждается под воздействием молодого фраскати, солнечного весеннего блеска и вида плавающих черепах. Быть может, именно последние были всему виной, ибо вызвали в полусонном сознании Павла образ тех юношей, что играли с такими же, но только мраморными черепахами в фонтане на площади перед палаццо Маттеи, совсем рядом с его домом. Те бронзовые юноши тоже были нагими. Они прыгали, высоко вскидывая ноги с острыми мальчишечьими коленками и слепым жестом задранных к небу рук ловили падающих со скользкого края вазы круглых, беспомощных черепах. А уже затем те бронзовые мальчики вызвали в его воображении образ Фавна. Что можем мы знать доподлинно? На чем, собственно, смеем настаивать? В точности, конечно, ничего, ни на чем. Не станем же выставлять самих себя в смешном свете. Ведь вполне возможно и то, что вычурная туфелька и скрытая в ней, как в бонбоньерке, ножка, что весело грозивший ему указательный пальчик баронессы оказали здесь свое, так сказать, решающее воздействие. Не говоря уже о том, что описывал он в тот день римскую медаль, на оборотной стороне которой фигурировал сатир, правда, не такой безбородый и юный, покрытый шелковой шкурой, как тот, что ему явился, а пожилой и с копытами.

Как бы то ни было, а в тот вечер Павел не вернулся, как обычно с Авентина, прямиком домой. Обогнув Палатинский холм, дошел он до руин Колизея и стал, как некогда в детстве, в Лондоне, в Кенсингтонском парке, а потом в юности, в Оксфорде, кружить вокруг дырявого остова, сплошь изгрызенного и искрошенного. Что чувствовал он при этом? Что вынес из одинокого, сосредоточенного кружения? Мы не знаем. Что же до грозившего ему пальчика, то здесь должны мы также констатировать некоторый сумбур, и вот в каком смысле. Задорную владелицу указанной лапки звали, судя по некоторым источникам, Роберта. О некой Роберте с оттенком интимности обмолвился Павел в одном из редких своих писем к матери. Но, вместе с тем, известно нам и то, что в соседнем с палаццо Капицукки монастыре, основанном святой Франческой Римской, жила послушницей некая Роберта, и что, вероятно, именно она ухаживала за Павлом, когда он вскоре после случая с Фавном заболел какой-то непонятной болезнью с сильным жаром и бредом. Причем бредил Павел отчасти тем самым Фавном. Но дело отнюдь не в этом.

Он тогда решительно приготовился умереть. В те дни и особенно, ночи, когда болезнь боролась против наполнявшей его жизни, ему неоднократно дано было испытать чрезвычайно неприятное, но, вместе с тем, и затягивающее словно в омут ощущение, будто материя освобождалась от формы, будто падали разом все покровы и стирались все границы. Будто его самого, без покровов и границ, без формы, без тела и без лица, без имени и без фамилии, бросало в эту магму, смешивало с ней и уносило куда-то. Фрагментарные образы Рима наполняли этот несущийся поток. Из-под сикось-накось скроенного и небрежно накинутого плаща современности обнажалось прошлое, гробы зияли как ощеренные пасти. Больные и здоровые, грязные и чистые, разумные и безумные, богатые и нищие, живые и мертвые смешивались друг с другом, и все неслись куда-то, кружились на месте, вздымались и вздувались на поворотах.

Постепенно жар начинал спадать. Мысль о незавершенном каталоге собрания барона Франка странным образом возвращала к жизни, заставляла бороться с отчаянием, которое нагоняли на него его видения. Да, как это ни покажется странным, именно мысль о каталоге заставила Павла сосредоточиться и воспротивиться уносившему его бесформенному течению небытия. Захотелось вдруг закончить свой труд, превратить его в вещь с очертаниями, цветом и весом, выпустить свое детище на волю. Думал ли он тогда и о рукописи № 233 из фонда Дригби? Трудно сказать.

Уже упоминавшаяся нами послушница Роберта из монастыря святой Франчески Римской также сыграла в выздоровлении Павла важную духовную роль. Однако возможно и то, что в письме Павла к матери вовсе не послушница имелась в виду, и что речь там шла все же о Роберте Франк, тайно взбегавшей по черной лестнице палаццо Капицукки, чтобы ненадолго, совсем ненадолго присесть у окна и, сложив свои театральные ручки и подогнув одну ножку под другую, задорно обнажив при этом одну из двух прелестного абриса коленок, помурлыкать в кресле у окна. Ведь нам доподлинно известно, что таковое кресло у Павла имелось. Мы даже знаем, во что оно обошлось нашему герою, приобретшему его в лавке старьевщика на виа дель Дельфино. Но вот которая из двух Роберт помогла Павлу справиться со смертельным недугом, мы, вероятно, никогда не узнаем доподлинно. Которая из двух поддержала его в неравной схватке с хаосом и тлением, со смертью и разложением? Роберта ли небесная? Роберта ли земная? Роберта ли деятельная или Роберта созерцательница, Марфа или Мария, блудница или дева?

Известно, впрочем, что по исходе болезни, как это нередко случается, появилась в жизни Павла еще одна, третья женщина. Да, так бывает, что из двух имеющихся в наличии женщин герой в конечном счете выбирает третью. Имя этой третьей или, если угодно, это второе имя – если учесть, что два первых совпадали, – было Виолетта. Снова, как уже неоднократно случалось на этих страницах, мы имеем дело не с живой фигурой, а с буквами на бумаге. То есть с гипотезой. Последняя подтверждается однако тем, что в Десятом районе Рима, на площади Кампителли, в палаццо Капицукки, поделенном уже более полувека назад на аппартаменты, в третьем этаже, в большой красивой многокомнатной квартире проживала семья Сан-Северо. А дочь их звали Виолеттой. Подниматься в квартиру Сан-Северо можно было как по широкой парадной лестнице, так и по черной винтовой. Все остальное читатель может себе представить сам. Так что когда, выздоровев, наш герой снова направил свои стопы на виллу Франк, когда он снова ощутил под подошвами ботинок пружинящую мягкость сосновых иголок, устилающих Авентинский холм, в голове его помимо монет, медалей и прочей ерунды была уже не Роберта Первая и не Роберта Вторая, а вовсе даже Виолетта. Что одна из двух Роберт, баронесса Франк, несомненно со свойственной ей живостью вскоре почувствовала. Запах фиалок, несильный, но настойчивый, сопровождал теперь Павла повсюду.

К подозрению Роберты добавилось и некое новое обстоятельство, осложнившее работу Павла над составлением каталога собрания Франка. Заключалось оно в том, что чем дольше изучал он предметы и рукописи этой коллекции, чем умнее становился его глаз, чем лучше понимал он техническую и материальную стороны своей профессии, тем неумолимее становилось его суждение. А чем дальше продвигался он в лабиринте гипотез – особенно там, где это касалось поздне-античного, раннехристианского периода, именно этого переходного момента, когда многое терялось и забывалось, и на этом месте, из того же корня вырастало нечто совсем иное – тем все яснее открывался его сознанию тот грубый факт, что некоторая часть предметов, составлявших эту коллекцию, являлись подделками. Возникала ситуация, Павлом отнюдь не предвиденная. Никто не научил его, и менее всех сделал это сэр Полкрэв, как вести себя в подобном положении. А между тем опыт такого рода у его учителя несомненно был, ибо лорд Полкрэв сам в молодости составил несколько каталогов именно частных коллекций.

Павел тогда отправил в Оксфорд письмо, которое, к нашему великому счастью, сохранилось. В нем он просил Полкрэва посоветовать, как ему выпутаться из этой щекотливой истории. Ответ сэра, к сожалению, пропал. Что порекомендовал он своему ученику, мы не знаем. Вполне возможно, что ответил уклончиво. В таком случае, даже если бы ответ и сохранился, он мало бы что добавил к нашему повествованию. Вполне возможно, что тогда же или несколько позднее Павел в завуалированном виде обращался за советом к своим ученым коллегам, по большей части иностранцам, проживавшим в Риме и занимавшимся сходной работой. Что касается последних, нам несложно представить себе, что они Павлу внушали: не чистоплюйствовать, не фарисействовать, ибо римская жизнь с каждым днем дорожала, а альтернативой каталогу частной коллекции для людей их цеха было воспитание по большей части нерадивых и неприятных, надменных и богатых детей с рыбьими глазами, или вождение по руинам этого странного города их родителей, столь же высокомерных и еще менее приятных. Всегда можно было осторожно и деликатно, всячески прославляя тут и там имя, вкус и ученость коллекционера, незаметно дать почувствовать, что на предмет подлинности той или иной бронзовой загогулины имеется некоторое сомнение. Что, например, такой-то орнаментальный мотив, такая-то надпись в точности сходны с иными, уже нам известными. И лишь знатоки будут знать, что тот предмет, с которым сравнивался этот, был фальшивкой, работой современного мастера, наверняка бывшего автором и данной лукавой безделицы. Только редкие коллеги будут, посмеиваясь себе в усы, шептаться о том, что живет этот умелец там-то; ах нет-нет, он, кажется, перебрался туда-то, а сбывает он свои творения там-то и таким-то; они весьма, впрочем, качественные, если бы не выдавались за то, чем не являются.

Как бы то ни было, советовался он с коллегами или нет, но работа Павла после его выздоровления продвигалась ни шатко ни валко. Так что, наконец, наш лысоватый барон забеспокоился и, возможно даже, стал о чем-то догадываться. Несомненно, работа была проделана Павлом огромная и незаурядная, картотека им была составлена монументальная, выписки, библиография и прочие материалы были собраны обильнейшие. Но каталог с именем барона Франка, набранным золотыми буквами на обложке, все не появлялся и, что уж скрывать, так никогда и не появился. В связи с вышесказанным, спустя некоторое время с Павлом на вилле Франк распростились довольно прохладным образом, выплатив ему причитавшееся, но не более.

Оказавшись, таким образом, свободным от ежедневных обязательных занятий, Павел вернулся к своей первой любви, иначе говоря, к первому своему призванию и вытащил из-под дивана чемодан с бумагами, посвященными рукописи № 233 из фонда Дригби Бодлианской библиотеки. Настало теперь время воплотить этот замысел, напечатать, наконец, исправленный путем выявления выскребываний текст и приняться за его первый, достойный перевод на английский язык. Однако тут нам снова придется разочаровать нашего читателя, а с тем вместе перейти к третьей и заключительной части истории Павла Некревского.

Часть третья

Чтобы не мучить нашего читателя, скажем сразу, что герой наш ни исправленной рукописи № 233 из фонда Дригби Бодлианской библиотеки, ни ее перевода на английский язык никогда не опубликовал. И вообще ни одной книги не опубликовал. И имени своего, в далеком прошлом славного, ни на одной обложке, как в юности когда-то мечтал, не увидел. А кроме того, чтобы уж с этим покончить и не тешить нашего читателя напрасными надеждами, скажем, что и на Виолетте Сан-Северо герой наш не женился. Что, впрочем, ввиду его столь неблестящих успехов, было вполне предсказуемо. Вместо этого в одно прекрасное солнечное субботнее утро – правда, над Авентином плавали подушкообразные, постельного цвета облака; но недолго, вскоре они растворились – Павел стоял у окна и в который раз с удовольствием любовался плотным ритмом мясистых римских черепиц, похожих на буквы загадочного языка; на этот глиняный ковер, сотканный рукой незатейливого ремесленника, в котором польза сочеталась с красотой с такой свежей, детской откровенностью и мудрой наивностью. На крыше Торре-деи-Спекки росли тонкоствольные травы. Колеблемые ветром, они шевелились как редкие волосы на лысой голове. Хотелось причесать их как-то, приклеить к черепу или обрить вовсе. Павел допил душистый кофе. Зажевал его долькой золотого, с кровавой жилкой апельсина. И спустился вниз по уже неоднократно описанной на этих страницах лестнице с покрытыми пылью перилами, ибо сколько ни жалуйся, они никогда не вытирались ленивым дворником Базилио, видевшим свое назначение лишь в том, чтобы гнуть спину перед обитателями парадных частей палаццо и выкаркивать им свое бонджорнато, улыбаясь до ушей. Павел пересек двор с вечножурчащим фонтаном, с обитавшими в нем черными с желтым черепахами, вышел на площадь с другим фонтаном, украшенным маской сатира и через несколько мгновений вошел в играющую круглыми сочными колоннами церковь Санта-Мария-ин-Портико-ин-Кампителли, построенную некогда на месте языческого капища Юноны.

В описываемую нами субботу у входа в церковь, в специально сложенных фунтиками листьях какого-то неведомого Павлу растения, ждали свершения неизбежного заранее заготовленные пригорошни риса; целая армия предвкушающих лакомство голубей томилась на паперти. Внутри скамьи были убраны желтым габардином и сверх того еще задрапированы белым газом, увязанным по краям в пышные банты. Повсюду стояли корзины с разнообразно белыми – желто-белыми, зелено-белыми и бело-белыми цветами – лилиями, хризантемами и маргаритками, ромашками и просто кашками. В связи с чем церковь благоухала. Павел устроился на скамью, прямо перед алтарем. Там, на большой высоте стена взрывалась как от необъяснимого вторжения, и в образовавшееся отверстие врывались в церковь пучками золотые лучи, разгонявшие золотые же облака, кое-где легкие, почти прозрачные, а в других местах, особенно с двух сторон снизу, похожие на сбитую ветром морскую пену или на потревоженную дующими губами пенку на чашке горячего шоколада. В эпицентре этой коллизии мерцал таинственный фонарик. Снизу было плохо видно, в чем там было дело. Но все знали, что там располагалась Матер дель Дио, и что вся эта золотая неразбериха, взлом, разнос и сияние, происходили оттуда и оттого. И было очевидно, что если бы вдруг эта в незапамятные времена сюда приплывшая или пришедшая и здесь устроенная иконка Мадре пропала, то золотые лучи почернели бы, рифленые облака превратились бы в дебелые тучи, и вся эта церковь с ее веселыми танцующими колоннами упала бы, разрушилась, стала бы руиной, похожей на те, что торчали повсюду, из которых, наверное, в незапамятные времена, исчезли – были похищены или просто перенесены в другое место – какие-то древние волшебные картинки.

Был ли охвачен наш герой меланхолией, мы не знаем. Но вполне возможно, что был. Ведь зрелище лебедем плывущей к алтарю Виолетты, с ног до головы в белых перьях, было весьма трогательным. Павлу даже вдруг почудилось, что вот сейчас она засунет голову себе под крыло и задремлет, как поступали некогда ее братья и сестры на берегу Кенсингтонского пруда. А над кудрявыми, по случаю свадьбы, головами Виолетты и ее жениха из рода Альберони, как и она сама спустившегося с одной из парадных лестниц этого квартала – уж не был ли он, кстати, потомком святой Людовики Альберони – ангелы с мускулистыми крыльями все трубили и трубили в свои дудки.

Не женившись на Виолетте, не опубликовав ни каталога коллекции барона Франка, ни рукописи № 233 и чего только еще не избежав в этой жизни, Павел Некревский все же совершил некий достойный упоминания здесь поступок – ибо читатель наш уже наверняка давно подспудно задается вопросом, зачем вообще рассказывают ему здесь подробно жизнь человека, столь мало в ней совершившего. Конечно, не этот весьма скромный поступок явился причиной нашего, да и не только нашего, внимания к Павлу, а нечто гораздо более значительное и серьезное, благодаря чему имя его можно встретить в большинстве биографических словарей и энциклопедий, и о чем речь еще впереди. Но все же упомянем и об этом, то есть об этой единственной известной нам статье, которую наш герой опубликовал в «Трудах Французской академии в Риме». В этой статье, длиной всего лишь в четыре страницы, Павел раз и навсегда объяснил, словно теорему доказал, весь смысл и все значение великой и загадочной поэмы, рукопись которой он изучал столько лет.

Прежде чем пересказать здесь краткое содержание этой и без того сжатой статьи, выскажем, разумеется в качестве гипотезы, предположение о том, что болезнь Павла, предшествовавшая этой публикации, оказала на ее содержание самое непосредственное влияние. Точнее не сама болезнь, а то видение хаоса, которое ею было вызвано, и о котором мы уже писали. Странным образом Павел запомнил это видение и спровоцированное им чувство теряющей форму, стекающей и сползающей в хтонический хаос материи. Постепенно стал он различать за этим ощущением некий смысл. Он догадался, что это было чувство смерти. Именно смерти, а не страха ее. Не ожидания, а самой непосредственно смерти как утраты формы и слияния с бесформенностью. Он понял, что жизнь была формой. Смерть – ее исчезновением. Что следовало за этим, он не знал. Ибо тогда до конца не умер, выздоровел, вернулся обратно, в оформленность и очерченность. Однако в акте смерти, как исчезновения индивидуальной формы, как ее растворения в безбрежности, в вязкой, тягучей безграничности, он прозрел причину страха, нет, не смерти, а жизни. Этот страх, именно жизни – как существования пусть временной, но уникальной формы, ни на кого и ни на что не похожей, – был связан и со страхом одиночества, и с тягой ко всему массовому, к слиянию с целым, единым и бесформенным в пляске, хороводе, пении, хождении строем, беге по протоптанным другими дорожкам. Именно в страхе, нет, не смерти, а жизни угадал Павел это желание стереть свои черты и скрыться за маской коллективного небытия. Результатом этого открытия стала спокойная радость жизни, которая словно проклюнулась в его мозгу. Ровное и веселое счастье быть вот этим, каким ни на есть Павлом Некревским, носителем фрагмента хаоса, ожившего в это мгновенье, обретшего его, Павла, форму и ставшего ненадолго тем самым им – живым. Акт жизни вдруг отчетливо представился ему как сознательно принятое решение невозмутимо быть тем, что вызвало его к жизни, воплотиться, стать, не походя при этом ни на кого и ни на что иное, ни своим видом, ни лицом, ни телом, ни мыслями. Однако в результате этого переворота в сознании наш Павел не стал ни святым отшельником, ни черным развратником, не пошел жить в бочке или под мостом и вообще ничего решительно ужасного, как, впрочем, и прекрасного, не совершил. А вместо этого опубликовал, как мы уже сказали, четырехстраничную статью. И на том свою научную деятельность завершил. Заметим еще, прежде чем перейти к содержанию этой статьи, что жизнь в Риме, то есть в месте бесконечно странном, да еще в этом его наистраннейшем, ни на что разумополагаемое не похожем Десятом района Кампителли, с видом на имбирный пряник театра Марчелло, несомненно, наравне с болезнью и выздоровлением, оказала влияние на Павла и спровоцировала как написание упомянутой статьи – ее почти математический характер тому доказательство, – так и решение отказаться от публикации и перевода рукописи № 233. Ибо сквозь провалы, дыры, ухабы, колодцы, углы и изгибы этого города постоянно проникали обломки форм, прекрасных даже в своей фрагментарности, а может быть именно благодаря ей. Всюду, где бы Павел ни бродил – особенно после того как на вилле Франк с ним распростились, – в какую бы церковь, в какой бы двор или музей ни заходил, везде на него смотрели некогда жившие люди. Везде угадывал он лица и шеи, плечи, руки, животы, колени и голени, которые даже в самом что ни на есть разбитом, разобранном или потрепанном виде свидетельствовали все о том же – о жизни, о ее хрупкости, о ее силе. Ступая по носам и улыбкам, по сложенным рукам людей, лежавших здесь повсюду под его ногами, столь навсегда похожих на себя и непохожих на соседа, равных единственно себе, совпадающих лишь с собой по росту, контуру, пышности волос и складке между бровями, он размышлял о способности жизни угнездиться в любом, самом посредственном, очертании и о ее неспособности длиться в бесформенном.

После всего вышесказанного стоит ли утомлять читателя пересказом статьи нашего Павла? Если вы когда-нибудь заинтересуетесь этим вопросом, то без труда отыщете соответствующий выпуск указанных «Трудов» и прочтете упомянутые четыре страницы. Несмотря на то, что Павел представил в статье свою гипотезу, а также аргументы в ее пользу, с поразительной, неопровержимой ясностью, доказательства его не были приняты всерьез научной общественностью. Статья осталась мало кому известной, недооцененной и, если уж говорить всю правду, едва ли кем замеченной. Наиболее щепетильные исследователи включают ее в свои библиографии. Но и только. На этом влияние Павла Некревского на современную ему науку заканчивается. Что весьма грустно. Ибо в этих четырех страницах удалось нашему герою высказать мысли поистине революционные, и если бы эта публикация была в свое время внимательно некоторыми прочитана, как она того стоила, то развитие человеческой мысли в отношении рукописи № 233, да и не только, пошло бы по совершенно иному пути. Но такова нередко судьба самых выдающихся открытий и прозрений, в особенности если они являются миру в виде четырехстраничной публикации, напечатанной в «Трудах Такой-то Школы», не знаменитым профессором, а отдельно взятой, бесспорно ученой, но независимой личностью без статуса, даже если эта личность и посвятила данному вопросу всю свою жизнь.

После прошедшей незамеченной публикации и заброшенной работы над каталогом барона Франка, наш Павел остался без средств к существованию. Стал он, несомненно, собирать в этот момент свои пожитки и готовиться к тому, чтобы покинуть Рим. Стоял он тогда подолгу у окна своей спальни, смотрел на колокольню церкви Санта-Мария-ин-Космедин и на зеленый купол Авентина и думал об этом городе, в котором, похоже, не нашлось ему места. Думал об отце: представлял себе, как некогда Януш Некревский покидал родную Польшу. Вспоминал, возможно с сожалением, о завтраках на вилле Франк, о маленьком, задорно грозящем пальчике, об угловатом плечике кукольной Роберты. Прогуливался на прощанье по этому навязчивому, как бред, развязному, как попрошайка, и неотвязному, как бездомный пес, городу; бродил вдоль цирка Массимо, вокруг изъеденного лысого черепа Колизея, по улицам и переулкам между портиком Октавии и Пантеоном. Заходил, по привычке, в темные лавки антикваров и букинистов, злачно пахнущие сыростью и плохо выделанной кожей, равно как и немытой кожей и одеждой их владельцев и посетителей.

Изредка заходил он и в польскую церковь святого Станислава, располагавшуюся в нескольких минутах ходьбы от палаццо Капицукки, на улице Темных Лавок. К улице церковь обращала фасад, мало чем отличный от фасадов выстроившихся здесь как на военном смотре домов. Внутри же входивший попадал словно в шкатулку с драгоценностями, подбитую желтым, вычурно украшенную и удушливую. Могилы польских кардиналов и памятные доски в честь других героев этой гордой нации насыщали шкатулочное пространство несоразмерным ему изобильным присутствием и длинными именами. Всем тут было тесно – и мертвым, и живым, и хотелось немедленно прочь, наружу, на простор Ларго Арджентино.

Иногда во время таких прогулок Павла настигал дождь. Разбиваясь о кривую мостовую, вода отпрыгивала вверх. Невзирая на качество зонтов и подметок, волосы и ноги промокали немедленно. Остальное забрызгивалось экипажами, лихо проносящимися по узким и скользким улицам, превращавшими лужи в подобие фонтанов. Сами же фонтаны не сдавались, а продолжали течь и бить, мешая свое журчанье со стуком и свистом дождя.

Однажды, во время одного из таких очередных и, как казалось ему, последних, прощальных скитаний по этому городу, дождь загнал Павла в ту самую лавку, где и случилось с нашим героем то, что случилось, благодаря чему изменилось течение его жизни, а имя его вошло в историю. Копаясь в кучах сваленных как попало книг и рукописей в лавке напротив Колледжио Романо – читатель наш наверняка знает, где это, ведь лавка существует до сих пор, – он обратил внимание на связку грязных листов в едва державшемся шагреневом переплете. Открыв рукопись и бросив на первую страницу рассеянный взгляд, Павел с изумлением понял, что речь шла о тексте, написанном на польском языке. Это показалось ему более, чем странным – невозможным. Ведь почти все старые польские документы были написаны на латыни. А тут самому даже поверхностному взгляду немедленно становилось понятно, что речь шла о документе старом, быть может даже очень старом. Нашедшихся у Павла в кармане нищенских сольди чудесным образом хватило на то, чтобы приобрести эту рукопись у неприятного, толстого, как гусеница, букиниста. Завернув ее своими черными от вечной возни с книгами пальцами в обрывок газеты – торговец рыбой не сделал бы этого тщательнее, – букинист протянул Павлу его находку с тем выражением презрения, смешанного с состраданием, которым одаряют в момент сделки своих клиентов букинисты всех времен и народов. Схватив рукопись, Павел помчался домой: дождь уже к тому времени, вероятно, кончился, а если не кончился, Павел от возбуждения его уже не замечал. Он буквально взлетел по лестнице, чудом не сломав себе шею, и упал в кресло у окна, выходившего на Авентин. В ближайшие дни, недели и даже месяцы никто о нем ничего не слышал, никто его не видел. Что он делал, чем питался, и питался ли вообще, мы не знаем. А знаем только, что по окончании этого периода, выйдя снова на свет божий, Павел поспешил предстать перед лицом последнего из тех блестящих Завадовских, имение которых простиралось близ Порта-дель-Пополо, вдоль прямой как стрела и ведшей на север виа Фламиния. Находка Павла, доведенная до сведения этого аристократа, вызвала волну подлинного воодушевления на бывшей родине Некревских. Была объявлена народная подписка, и рукопись, купленная Павлом за деньги, на которые он не смог бы даже скромно поужинать в римской таверне средней руки, была приобретена Польской Национальной библиотекой за сумму невообразимую. Это и была – и есть – знаменитейшая в истории не только польской, но общеславянской словесности «рукопись Некревского». Она-то и является причиной того, что имя его сохранилось для потомства. Да и не только имя, а и облик, и те немногие сведения, которые мы постарались здесь собрать в более или менее связное повествование. Это и есть причина того, что в вышеуказанном костеле святого Станислава установлена доска в память и во славу Павла, с его портретом, описание которого мы поместили в начале этой книги.

Что же представляет собой эта «рукопись Некревского»? Остановимся здесь ненадолго, чтобы попытаться объяснить самим себе, а значит, вместе с тем, и нашему читателю, смысл и значение этой необычайной находки. Начертанная на пергаменте и датируемая XV столетием, рукопись Некревского являет собой первый из известных образчиков польской эпической поэзии. Написанная, как мы уже сказали, не на латинском, а именно на польском, то есть на самом что ни на есть вернакулярном языке, она является, по мнению некоторых ученых, списком произведения, составленного, по меньшей мере, в XII веке. Рифмованная созвучиями десятисложных строк, организованных в строфы разной длинны – от десяти до двенадцати – поэма подписана именем Казимира Региомонтануса, бывшего либо ее автором, либо скрибом, то есть копиистом. Она свидетельствует о том, что поэзия трубадуров и миннезингеров добралась в те отдаленные времена и до славянских земель, ибо является она оригинальным вариантом песни жеста – или, иначе говоря, сказания о великом поступке. В ней рассказывается история святого Войцеха, альяс Адальберта, а посему и именуется она «Песнью о смерти Адальбертовой».

Повествование открывается сценой во дворце польского короля Болеслава Храброго. Он видит во сне, как его друга, урожденного Войцеха, сына Славникова, принявшего в монашестве имя Адальберта, одевают в черные одежды, и как собравшиеся вокруг него женщины бросают на него крупный речной жемчуг. Проснувшись, Болеслав понимает, в чем был смысл сна. Друг его прекрасный, святой и божий человек Адальберт, пришедший по его просьбе жить к нему в стольный город Гнезно, подвергнется вскоре смертельной опасности. Далее следует рассказ о жизни Адальберта.

Был Адальберт строгим и смиренным монахом, никогда ни славы, ни почестей не искавшим, а ставшим архиепископом Пражским только благодаря своим достоинствам. В этой своей должности находясь, никогда он не улыбался и тем прославился, ибо наблюдал он повсюду совершения сильными мира сего богопротивных дел, которые нещадно обличал. А поскольку снести гнусности их он не мог, то, отчаявшись, сложил с себя митру, и пошел пешком в Рим. И стал там наисмиреннейшим монахом в обители Алексия, человека Божия, что на Авентине. Там под лестницей, как Алексий, много лет прожил, до тех пор, пока снова в Прагу, а затем в Гнезно не призвал его король Болеслав Храбрый. Ныне же Болеслав отправлял Адальберта из Гнезно в страну пруссов, бывших варварами и язычниками и творивших на границах его королевства безобразия. Болеслав посылал Адальберта обратить басурман в честную веру в Сына Девы Марии. А по сну Болеславову если судить, так должен был он там погибнуть.

Заплакал тут горько, зарыдал тут Болеслав и призвал к себе святого и божьего человека Адальберта. Последний по тем временам сидел тихо в своей келье, одетый по своему обыкновению во власяницу и сочинял прекрасные гимны Деве Марии. Рассказал Болеслав Адальберту, какой ему вещий сон приснился – шел тут снова в рукописи Некревского пересказ сна с некоторыми новыми деталями. И стал Болеслав опять горько плакать, и слезы его текли по его пышной бороде, ибо был он тогда хоть и не юношей, но еще человеком не старым и великим королем. Стал Болеслав друга своего Адальберта, человека божьего, от похода в прусские земли отговаривать. Но Адальберт, твердо держась своего намерения, отвечал Болеславу, что смерть свою за Сына Девы, если таковая ему в тех землях предстоит, он примет добровольно с благодарностью. Тут Болеслав призвал своих людей, дружину и супругу свою Эмнильду, дочь Добромирову, и стали они все совместно Адальберта уговаривать и плакать. Но в ответ на эти слезы, Адальберт, со своей стороны, призвал друга своего монаха Бенедетто, из Рима с ним пришедшего, а также брата своего Гауденса. Отправились они втроем в страну Пруссию. А Эмнильда взошла на стену Гнезно и стала плакать, и этот плач Эмнильды редкой красоты и силы занимал в поэме целых десять строф, то есть сто шестьдесят три строки.

Следовало затем описание путешествия Адальберта в прусские земли, его проповедь, принятая пруссами в штыки, и, наконец, страшные мучения Адальберта. Болеслав и его добрая Эмнильда через знак особый догадались о страданиях и кончине их святого друга. В тот момент, когда неверный прусс ударил смиренно молившегося Адальберта в спину веслом, так что тот упал и почти дух испустил, а все продолжал славить Сына Девы и саму Пресветлую – благодаря их за эту возможность умереть ему смертью мученика, – вся природа омрачилась, небо почернело, и прогремел в Гнезно страшный гром. Едва только Адальберт оправился от первого удара, наскочил на него тамошний служитель идолов и стал бить его палкой, повторяя при этом: «Вот тебе, получай, ибо я так понял, что нет для тебя большей радости, как только умереть за твоего странного, нищего и беспомощного бога».

А прежде чем дух испустить, имел Адальберт такое видение, длиной в четыре строфы, то есть в семьдесят шесть строк: увидел он себя самого умирающим ребенком. Родители принесли его в храм и положили на престол Девы, а Та ему улыбнулась, голову склонила и прошептала: «Не теперь еще, подождем немного». И не умер тогда младенец, а стал жить. Но при этом жизнь его как бы обратно потекла, не от рождения к смерти, а от смерти к рождению. Теперь снова увидел Адальберт то же самое лицо Ее, и даже не лицо, а ту самую Улыбку. Те же губы сказали: «Ну что ж, теперь пора». Тут колокола всех церквей римских зазвонили, и папа римский сказал: «Вот, умер великий святой», и заплакал, и крупные слезы покатились как жемчуг по его белой бороде.

На этом заканчивалась первая часть Песни. Вторая была посвящена тому, как Болеслав, объятый страшной тоской, выкупил у нечестивцев тело Адальберта, дав им столько золота, сколько это тело весило. Потом описывалось, как это тело было омыто, набальзамировано, одето в шитые камнями драгоценные одежды, как перевезли его в Гнезно и положили там в соборной церкви. И на эту могилу человека божьего Адальберта приехал поклониться сам император Оттон. А потом поехал Оттон в город Рим, откуда всей империей правил, и построил там великую церковь в память Адальберта.

Мы лишь кратко наметили здесь основные темы и, так сказать, канву знаменитой Песни, которую большинство наших читателей знает, наверное, и без того. Ибо является она неотъемлемой частью золотого фонда средневековой славянской поэзии. Разумеется, сразу же после поступления в Польскую национальную библиотеку рукопись подверглась самому тщательному изучению. Мнения разделились. Нашлись, как всегда, скептики и циники, которые усомнились в ее подлинности. Появились статьи и книги, в которых самыми изысканными методами доказывалось, что рукопись Некревского является чрезвычайно талантливой фальшивкой. Некоторые аргументы этих ревнителей могут, на первый взгляд, действительно показаться не лишенными некоторой убедительности. Но на их инсинуации защитники рукописи ответили незамедлительно и окончательно. Самым парадоксальным образом, одним из главных аргументов оппонентов аутентичности «Песни о смерти Адальбертовой» был невероятный талант ее автора, отразившийся в метафорической силе произведения, особенно в изображении таких эмоций, как страх или же приятие смерти, а также в описании мертвого тела как драгоценного сокровища. Но почему, позвольте вас спросить, в те отдаленные времена не могло родиться в польских землях подобного поэта и гения? Ведь жили же прежде него и Гомер, и Софокл. Да и Библия в своих наиболее вдохновенных местах разве не являла нашему древне-польскому пииту примеров для подражания?

Но не станем вдаваться в детали и подробности этих дискуссий. Для нас «Песнь о смерти Адальбертовой» является великой поэмой славянского средневековья. А Павел Некревский ее первооткрывателем. Сам он изучением и публикацией обнаруженной им рукописи заниматься не стал, и вообще никогда ничего больше, как мы уже сказали, не опубликовал. Продав рукопись и получив за нее огромную сумму денег – целое состояние, – он первым делом занялся покупкой дома. Выбрал небольшую двухэтажную, недавно построенную виллу с террасами и балконами, окруженную большим, тенистым и очень приятным садом. Располагалась она на Авентинском холме, неподалеку от монастыря святого Алексия, то есть того самого, в котором, по преданию, жил во времена своего римского изгнанничества Адальберт. Павел отделал виллу с большим тщанием, благо средства ему это позволяли. Прежде всего установил отопление по самой современной технике. Купил большую ванну и устроил так, чтобы она наполнялась из крана горячей проточной водой, что было тогда новшеством. Ванную комнату отделал голубой плиткой, выписанной из Голландии. Там же были куплены и полотенца трех различных видов: одни – больших размеров из тончайшего вафельного хлопка для первоначального впитывания влаги; другие – махровые, мягкие и пушистые, для растирания и слегка раздражающего и оживляющего кожу массажа; и, наконец, третьи – маленькие батистовые полотенца для носа, ушей, пальцев ног и прочих интимностей.

Зал и столовая в нижнем этаже, кабинет и библиотека в верхнем были окрашены в теплые тона, модные тогда по причине возвращения помпейского вкуса. Мебели Павел купил не слишком много, с тем, чтобы не загромождать комнат. Но то, что выбрал, относилось, главным образом, к концу предшествовавшего века и выписано было из Парижа. Эта мебель строгих очертаний из красного дерева с бронзовыми накладными орнаментами прекрасно смотрелась на фоне охристых стен и полов из терракотовых плиток достаточно замысловатой формы. В отличие от большинства римлян, Павел завел у себя немало ковров, распознаванием и покупкой которых он даже очень увлекся.

Когда же все приготовления на вилле Некревского завершились, он собрал свои пожитки в единственный чемодан, постоял в последний раз в своей наблюдательной башне в палаццо Капицукки, полюбовался на крыши монастыря святой Франчески Римской, на тщательно уложенные ее черепицы, поросшие кое-где сорной травой, цветшей в ту пору мелкими цветами того же розового цвета, каким отсвечивала черепица. Между травой и цветами смешно скакали птицы, словно надрессированные прыгать, минуя вогнутость, с одной выпуклости на другую. Постоял у другого окна, выходившего на Капитолий, взирая на пинии и нежную пологость вечнозеленого Авентина. Простился с этим своим жилищем звездочета, скатился в последний раз с лестничного винта, в последний раз поздравил себя с тем, что не сломал себе шею. Пересек двор, украшенный бюстами предков Капицукки, похожих на римских императоров. В последний раз бросил взгляд на фонтан, прохладная вода которого стекала в древний саркофаг. Прошел мимо парадной лестницы, ведшей в апартаменты родителей Виолетты, в которых самой Виолетты давно уже не было. Вышел на площадь и в последний раз, теперь уже с облегчением, поразился нелепому ее облику, собранному из старых обломков и мертвых остатков и, все же, вопреки всему, живому и юному. Он постоял так несколько мгновений. Церквь Санта-Мария-ин-Портико-ин-Кампителли, похожая на сад, шелестела коринфской листвой. Налево, мимо фасада с рычащими львиными мордами и гордым именем Лаврентия Десанктиса, начертанным квадратным латинским шрифтом, мимо фонтана, мимо грязных сопливых мальчишек и неутомимых старух, площадь текла в направлении театра Марчелло.

Он не стал брать извозчика. Чемодан его был нетяжелым. Обогнул древний цирк. Из зияющих аркад лавочники пытались всучить прохожим скарб, на который и бесплатно бы никто не позарился. Над лавками, в надстроенных этажах жили люди. Казалось, они устроились там ненадолго, только чтобы переждать, ибо нельзя ведь жить в безглазом черепе. Ан нет, они все жили тут и жили. Все шныряли туда сюда между ребрами гигантского каркаса. А за цирком, к реке, окрестность сдавалась, мостовая становилась тропой, площадь оборачивалась лугом. Козы бродили между сваленными на земле колоннами. Терлись бородой о мраморные рельефы, изображавшие черепа коз. Терновник и акант росли вокруг капителей с высеченными на них мраморными акантами.

Павел прошел меж стоящих на перекрестке экипажей, меж сидящих на земле безносых и безруких; не глядя положил в миску монету. Через три четверти часа на Авентине он открывал ворота виллы, уже описанной нами выше, и раздевался меж душистых флаконов, погружался в теплую ванну, заботливо наполненную к его приходу горничной. Думал ли он при этом о прожитом? Мы не знаем. Только вряд ли возвращался он позднее в палаццо Капицукки, а когда путь его пролегал неподалеку, он выбирал обходной маршрут.

Вскоре жизнь Павла потекла своим чередом, устроилась и наполнилась равномерно приятным, энергичным, но неутомительным содержанием. А вилла его получила по названию улицы, на которой располагалась – то есть на виа дель Фонте-ди-Фауно, – название «виллы Фавна». Некоторое время спустя герой наш стал коллекционировать произведения искусства. Нет, подлинным коллекционером он не стал, как никогда не стал и подлинным – если, конечно, понимать этот предикат в определенном смысле – ученым. Он не посвятил себя, как принято писать, одной всепожирающей страсти. Не стал собирать какой-либо один вид предметов, не стал изучать, выискивать, подстерегать, отлавливать и приобретать, а затем хранить, сортировать, классифицировать и снова изучать что-то одно, то есть не превратил своей жизни в служение своей коллекции. Нет, Павел отнюдь не сделался фанатиком. Напротив того, сохранив полнейшую свободу, он покупал только то, что ему нравилось, то есть такие вещицы, в соседстве с которыми ему приятно было жить. Так появилось у него несколько весьма недурных картин разных школ и эпох, одна миловидная, по всей видимости древняя мадонна, античные бронзы, несколько гемм. Из древней римской ониксовой чаши цвета крем-брюле пил он вино. В византийском стеатите полоскал руки. В мейсенский фарфор ставил розы.

Розы росли в саду. Они были разных видов и окраски. Пожалуй, лишь этот розарий и походил на коллекцию. Хотя и здесь – в этом удивительном по полноте собрании – догматизма не чувствовалось. Созданный Павлом сад, расстилавшийся за виллой вплоть до густых зарослей темнолистого кустарника, покрытого весной белыми, сильно пахнущими цветами, был проникнут духом ненавязчивого удовольствия. В центре его бил фонтан, который, по прихоти Павла, населен был водоплавающими черепахами. Розами была засажена та часть сада, что располагалась между террасой и фонтаном, то есть часть регулярная, разделенная сходящимися и расходящимися прямыми и диагональными аллеями. А дальше, за фонтаном, дорожки вились между кедрами и вечнозелеными дубами, с настоящими дубами имеющими общего разве что имя, между раскиданных в приятном беспорядке античных сипов – этих погребальных камней, встречавшихся тогда в Риме в большом количестве и продававшихся за безценок, украшенных то бычьими черепами, то гирляндами из фруктов и цветов, то наклоненными, словно поддерживаемыми невидимой рукой сосудами для ритуальных возлияний – этими воспоминаниями о жертвах, приносимых живыми мертвым предкам, ларам и богам.

За садом ухаживал садовник. Но дважды в неделю Павел сам спускался в сад в своей широкополой соломенной шляпе, в черном фартуке и белых перчатках, с закругленными на концах ножницами и специальной плоской корзиной. Он сам – хотя мог бы превосходно поручить это как садовнику, так и бонне – срезал розы для букетов и, опять же сам, оборвав предварительно нижние листья и оголив коварные стебли, расставлял их по вазам, подбирая по размеру, окраске и количеству, под форму сосудов, выбранных с этой целью. Как и во всем остальном, единственным правилом здесь был его сиюминутный каприз. Порой собирал он вместе и бросал в прозрачный хрусталь целую охапку пушистых мелких цветков, порой лишь белых, но иногда добавлял одну или несколько розовых, или даже красных роз. А иногда ставил в бутылеобразную черную китайскую вазу лишь одну крупную чайную розу, винтом закрученную в крепкий бутон, с лепестками, окаймленными багряной оборкой и на просвет испещренными кровеносными альвеолами.

В той части сада, что была более дикой и располагалась за фонтаном, имелась небольшая беседка под куполом. Павел полюбил ее, часто здесь сиживал, пил здесь свою пятичасовую кап-оф-ти, читал что-нибудь из поэзии или не слишком длинный роман ибо, как это ни покажется странным, библиотека Павла состояла именно из такого рода несерьезной литературы. По некоторым, скорее косвенным источникам мы знаем, что нередко в подобные минуты присоединялась к нему здесь, смеялась, журила его и болтала вздор лукавая крошка Роберта, в замужестве Франк, вилла супруга которой, записанная, впрочем, на ее девичье имя, располагалась по соседству. Мы можем лишь догадываться, о чем они беседовали, как пили чай с бискоттини, замешанными в зависимости от рецепта на красном или на белом вине, посыпанными сахаром, толченым анисом и кардамоном. Можно вообразить, как гуляли они по дорожкам сада, как кукольная Роберта становилась на носки или приседала, как склонялась, чтобы понюхать цветок. Как однажды уколола себе пальчик о такой злой, противный шип. Можно вообразить себе, как Павел ее утешал.

Но вот чего мы представить никак не смеем, так это того, чтобы Павел водил ее за пределы ограды из темнолистого, цветущего по весне белым кустарника, который, как мы уже писали, окружал сад виллы. А между тем пришло время рассказать нашему терпеливому читателю – ибо без этого биография Павла Некревского осталась бы неполной, – что за указанным кустарником располагался еще довольно пространный участок, также принадлежавший к вилле. Никто этой частью сада не занимался, так что вид она имела совсем дикий. Среди зарослей и бурелома единственная тропинка вела к поляне, поросшей сорными травами и мхом. Здесь торчал из земли огромный валун, вроде даже небольшой скалы, из которой на высоте головы рослого человека, такого как Павел, тонко струилась вода. Садовник называл эту скалу «фонте ди фауно», то есть фонтаном Фавна, тем самым, по которому были названы и улица, и, позднее, вилла Павла. Тот же садовник всякий раз, когда Павел просил его об этом, а случалось это регулярно, не менее раза в неделю, рассказывал, почти всегда в одних и тех же выражениях, старую римскую легенду, связанную с этим местом. Павел всякий раз слушал его с нескрываемым удовольствием и награждал лирой или даже двумя.

История была про то, как знаменитый Нума, первый римский царь, был в таковом качестве признан самим богом Юпитером. Вскоре после того, рассказывал садовник, как Нума взял в жены прекрасную и мудрую Эгерию, он по ее совету установил законы, касающиеся людей, как живых, так и мертвых, и богов, особенно по части жертв. Все бы, казалось, шло хорошо, но стал его Юпитер мучать страшными грозами и всесжигающими молниями. Как от них избавиться, Нума не знал. Пошел спросить Эгерию, а та, мол, не тужи, не печалься. Водятся тут в округе два мелких местных божка: один Пикус, что означает дятел, а другой – Фавн. Так ты их поймай, свяжи и прикажи, чтобы они тебе секрет открыли, как от Юпитеровых молний избавиться. – А где ж и как я их поймаю? Они же, небось, бегают-то шибко? А та ему: ты пойди на Авентин, там есть одно такое местечко особенное, роща со скалой и источником. – А как ее угадать? – А ты, – отвечает, – как к ней приблизишься, так сразу же сам почувствуешь и не захочешь, а скажешь: тут боги обитают. Туда Пикус с Фавном часто ходят водицы чистой и вкусной испить. А ты в ту воду вина-то и подлей. Они напьются, опьянеют, заснут, ты их и вяжи.

Нума пошел на Авентин и нашел то место, что Эгерия ему описала. Тут садовник по обыкновению мотал головой в направлении цветущих кустов. Спрятался на вершине скалы, там, где, вода наружу выходила, и стал ждать. Дождался. Прискакали козлоногие бестии и давай в роднике мыться, фыркать, брызгаться, да водицу попивать. А Нума тут и давай в ту воду сверху вино лить. Напились божки, опьянели, заснули. Нума со своими людьми тут как выскочит, как на них накинется. Связали, только будь здоров. Те стали молить о пощаде и, мол, зачем их Нума мучает. А тот: сделайте милость своим волшебством, чтоб Громовержец меня в покое оставил. Те говорят: да у нас и власти такой нет. А Нума не сдается. – Мне так жена наказала. – А кто жена? – А Эгерия. Тут те двое почернели. Поняли, что делать нечего. Мы, – говорят, – единственное, что для тебя можем, так это своими заклинаниями и причитаниями на Него Самого повлиять и волшебством притянуть, чтоб он сюда снизошел. Ибо недаром ему имя Снисходящий. А ты уж у него потом сам будешь требы свои выпрашивать. Согласен? – Давайте, – отвечает Нума, – тяните. А те: раньше ты нас развяжи. Ну развязал. Те стали скакать, вопить, орать. Вдруг небо почернело, земля затряслась и осела под божьей тяжестью. Это Юпитер на землю спустился. – Чего тебе, Нума, надо? А Нума, хоть у него волосы на голове от ужаса дыбом и стояли, говорит: перестань ты, Господи, молнии в Рим непрестанно метать, признай меня царем римским. А Юпитер ему: ну ты скор уж больно. Прямо так я тебя и признал. Ты мне сначала голову принеси. – Какую такую голову? – А мертвую. – А как? – А не мое дело. А Нуме как быть? Он же сам законы ввел, чтоб не самодурствовать, не убивать без причины и прочее. Ах, ты, – говорит, – Боже, череп хочешь, наверное? Юпитер: нет, сказал же, что голову. А Нума: а, теперь понял, головку чеснока! Это я тебе враз, Юпитер дорогой, в моем саду откопаю. Юпитер рычит: да нет же, голову давай! Нума: ну все, теперь понял, ты головешку горелую желаешь получить? Тут Юпитер не выдержал и рассмеялся. А кто засмеялся, тот проиграл. – Ладно, раз ты такой хитрый, будет тебе мое благословение и покровительство. И с тех пор стал он Нуме всячески свое благожелательство выказывать и всеми способами покровительство демонстрировать.

Тут садовник подходил к заключению, всякий раз одному и тому же. – И все это тут произошло, за кустами, на вашей, дон Паоло, поляне, на вашей то есть, барин, территории. И всякий раз, неизвестно зачем и почему, но эта старинная римская сказка и это заключение доставляли Павлу Некревскому большое удовольствие.

Затем Павел отпускал садовника, шел к ограде, раздвигал темные ветви и по тропинке через бурелом добирался до поляны с валуном, из которого струился родник. Вокруг были лишь травы и мхи, лишь мелкие мальвы и мыльник, мятлик, лютики и такие крохотные маргаритки, которые в высокой траве больше походят на солнечных зайчиков, чем на цветы. Там он обычно, если было сухо и тепло, присаживался на землю и долго, долго так сидел, глядя перед собой в никуда, слушая птиц и журчание. А когда летнее солнце начинало вырисовывать у его ног длинные тени, ему почему-то становилось немного грустно, но все же приятно, как в детстве, когда летом, у бабушки было так скучно, и дни казались долгими, и сидеть на теплой земле можно было бесконечно. И смотреть на качающиеся стебли, и слушать их мелкий шелест, а потом выбрать себе травинку потолще, потянуть на себя и пожевать беловатый сладкий черенок.

Бывшие собратья Павла по Оксфорду, коллеги и прочий цвет науки неоднократно писали ему, обращались за советами, просили о встречах, но Павел взял себе за правило не отвечать на их письма. Когда же Польская академия наук избрала его своим почетным членом, и церемония вручения диплома должна была состояться в посольстве со всеми почестями, он вдруг разволновался, согласился, уже было оделся, позвал экипаж. Но в последнюю минуту передумал и сказался больным. Хотя болен он не был. Диплом же ему впоследствие прислали заказным письмом.

Послесловие

Что между ними общего?

На первый взгляд ничего.

Средневековую принцессу-дурочку куда-то зачем-то везут, она оказывается в совсем ином мире, в Италии эпохи Возрождения и там встречается с…

В середине восемнадцатого века умница-вдова умело и со вкусом ведет дела издательского дома во французском провинциальном городке. Все у нее идет по– хорошо продуманному плану и вдруг…

Поляк-филолог, родившийся в Лондоне в конце девятнадцатого века, смотрит из окон своей римской квартиры на Авентинский холм и о чем-то мечтает. Потом с риском для жизни спускается с лестницы, выходит на улицу и тут…

Три персонажа, три истории, три эпохи, разные страны; три стиля жизни, мыслей, чувств; три модуса повествования, свойственные этим странам и тем временам. Так что же между ними общего?

Лишь одно. В неразберихе обстоятельств и событий все трое ищут любви и бессмертия.

Да еще, пожалуй, то, что я написала эти три истории по-русски. А что удивительного, спросите вы, в том, что автор по имени Ольга Медведкова пишет по-русски? А удивительно (для меня самой) то, что я уже тридцать лет живу во Франции. Я родилась в Москве в 1963 году, училась во французской спецшколе, потом в Московском университете, а в 1991 году уехала жить в Париж и с этого момента стала писать по-французски, как научные работы, книги по истории искусства (это моя профессия), так и художественную прозу. Так что в книжных каталогах после моего написанного латиницей нефранцузского имени, которое французы норовят всегда немного сократить, ну хоть на одну букву, стоит: «французская писательница». При этом художественную прозу по-французски я пишу большей частью про Россию или про русских.

А два года назад что-то со мной случилось и даже, можно сказать, стряслось. Я шла в библиотеку по Пале-Руаяль (есть такой аккуратный сад в стиле Ленотра в самом центре Парижа) и вдруг подумала: а почему бы мне не написать мою следующую книгу о Баксте (который тоже большую часть жизни прожил в Париже) по-русски? И в тот же момент у меня засверкало в глазах, забилось сердце, и мне страстно захотелось это сделать. Я позвонила коллеге и подруге Юле и спросила ее: а что, если мне написать эту книгу по-русски? И она без тени сомнения в голосе ответила мне: разумеется. Я ей до сих пор благодарна за эту веселую и бесстрашную интонацию, которой она меня заразила.

Дальше больше. После книги о Баксте я не успокоилась и написала еще и эти истории. И с тех пор пишу на двух языках и чувствую себя «двуязычницей». Как же я осмелилась писать по-русски не только интеллектуальную, но и художественную прозу? Ведь русский язык у многих из нас, живущих давно за границей, окрасился в тона того языка, на котором мы главным образом говорим и пишем, а многие – я в их числе – и думаем. Да и в самой России за последние тридцать лет язык сильно поменялся: ведь я уехала до компьютерно-мобильной эры.

Только ведь кроме одного какого-то языка, данного нам при рождении – то есть, извините, случайно, – у нас есть еще порыв к языку, томление по языку всегда другому, какому-то еще, далекому, шелестящему, едва слышному. Иногда это язык, который мы учили в детстве, иногда тот, что мы слышим на улице, путешествуя, ничего или почти ничего не понимая. Иногда это наш родной язык, оставшийся где-то позади, ставший семейным языком нежностей. А иногда это наш банальный, повседневный, рабочий язык, который вдруг оборачивается своей тварной, смертной стороной, и по нему вдруг начинаешь тосковать, как будто его больше нет или он еще не случился.

Всегда это мечтание, эта грусть о языке заряжены творческой энергией. А без этой энергии мне скучно. Я имею в виду не столько язык как таковой, сколько язык искусства, любого искусства. Если относиться к языку как к данности, как к чему-то, что «и так мое», то, мне кажется, за перо и браться не захочется. Если не помнить, что все написанное, нарисованное, вылепленное, построенное – только перевод на вот этот язык с какого-то иного языка. А с какого или с каких, на какой или на какие, каждому решать. Выбор огромен, как мир: каменный, растительный, птичий, животный, человечий, ангельский… Но ведь ни один перевод не точен. В конечном счете язык мне интересен если не чужой, то по крайней мере «свой как чужой». Или наоборот.

И еще: по-русски, по тому же принципу «чтобы жизнь медом не казалась», мне хочется писать о «далеком», то есть о Европе, которая мне именно что близка; это моя нормальная, обыденная среда обитания (живя постоянно в Париже, я часто и подолгу бываю в Лондоне, в Риме, в других городах) и моя рабочая повседневность, ибо по долгу службы я изучаю европейскую культурную историю. Но когда я пишу о Европе по-русски, да еще в давно прошедшем времени, то она словно удаляется в некую туманность и попадает в чудесное пространство, а точнее в чудесную межпространственность, в которой мне, как автору, очень нравится. И в которой моим персонажам свободно живется и дышится.

Content

Ольга Медведкова
Три персонажа в поисках любви и бессмертия Роман

ИВОННА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ВДОВА БЕРТО

Часть первая

Часть вторая

ПАВЕЛ НЕКРЕВСКИЙ

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Послесловие