Ольга Медведкова

Ф. И. О. Три тетради

…ты носишь имя, будто жив…

(Откровение Иоанна Богослова 3: 1)

Первая тетрадь

Оля Ярхо

17 марта

1. В начале третьей части цикла «В Поисках утраченного времени» Пруст описывает впечатление, которое производило на него имя Германтов. Семья главного героя, от лица которого ведется повествование, живет (то есть нанимает квартиру) в парижском особняке Германтов и наблюдает за их жизнью – со стороны. Повествователя, тогда совсем молодого человека, больше всего коробит и даже ранит то, что своей подчеркнутой элегантностью, доступной любой женщине со средствами, графиня Германт противоречит мифологическому сиянию, мистической славе имени «Германтов» (конечно, отсылающих к франкам, к арийцам, к тому, что Германты – как аристократы – представляют собой особое племя, особую расу). Это имя, пишет Пруст, является одной из колонн, одной из сияющих золотом статуй, поддерживающих своды королевской Сент-Шапель. В словах об имени Германтов, в описании впечатления, которое оно на него производит, Пруст постоянно использует библейскую и литургическую лексику. Тут для него не существует ни вкуса, ни иронии. Имени Германтов слагает он псалмы; имя это поет и гремит как фанфара. Это имя – идеал, противостоящий прогрессу, современной пошлости, технике, газетам. Это имя – легенда, сказка, витражи. А носители этого имени – не соответствующие его блеску «обычные» люди. Имя живет своей собственной, отдельной от людей жизнью.

В статье «Пруст и имена» Ролан Барт сделал из прустовских имен систему, превратив выбор писателем имени (имен) для своих героев в центральное событие его творческого процесса. По Барту, у Пруста два времени: время «имен» и время «вещей». Они не совпадают, а лишь соприкасаются. Первое – царство идей и воображения, второе – феноменов и критического видения, возникающего при попадании имен в реальность. Именно в области имен собственных Пруст работает как поэт. Эти имена озвучены особенным образом: Germantes – длинное слово, с непроизносимой, но весьма ощутимой последней «е».

2. В письме от 23 мая 1909 года Пруст спрашивал у своего друга Жоржа де Лориса, носит ли кто еще имя Германтов или это имя свободно, на тот случай если бы он сам захотел взять его в качестве псевдонима. Ибо существовал замок Германтов, а если род прекратился, то имя можно было заново использовать (возобновить).

Сегодня Германты – это деревня на реке Марне, в двадцати пяти километрах на восток от Парижа. Почитатели Пруста туда не ездят, ибо знают, что весь шарм, весь блеск Германтов не в реальности каменных стен и садовых дорожек, а в слове, в имени. Для Юлии Кристевой Германты – это и вовсе «метафора Сущего как предмета Литературы».

Что же до замка Германтов, то он был построен в самом конце XVII века финансистом Поленом Прондром (1650–1723), который по замку стал зваться Прондром де Германт; до 1800 года замок принадлежал его семье, потом через не слишком блестящие браки перешел к семье Толозан, потом к Ларенти. В 1922 году замок был куплен нуворишами, баронами Хоттингер. Короче, ничего вразумительного. И все же. В 1903 году (Пруст это знал) замок был летней резиденцией Франсуа де Пари, юноши неземной красоты. В 1901–1902 годах Пруст подружился с компанией молодых людей, принадлежащих к сливкам аристократии. Франсуа де Пари (имя которого звучало словно королевское) не непосредственно принадлежал к этому кружку, но был знаком со многими его членами, в частности с Бернаром де Фенелоном и с Жоржем де Лорисом. Однажды Франсуа присоединился к экскурсии по старинным церквям Иль-де-Франс, организованной Прустом под названием «Рёскин».

3. Я почти ничего не знаю о моих предках, о значении и происхождении их имен. Чье имя, чьи имена я ношу? Но всякий раз, когда я пытаюсь заглянуть в метрики и заняться такого рода поисками, меня охватывает бесконечная тоска. Это место («генеалогия») для меня пусто. Там брезжит нечто серое, неживое, леденит душу скука и бессмыслица. Мне хочется бежать, исчезнуть, скрыться. Я не хочу знать, кто еще в прошлом или в настоящем, в связи со мной или безо всякой связи, носил или носит такую же фамилию. Имя «собственное», какое разочарование! При первом более или менее внимательном рассмотрении оно оказывается вовсе даже не собственным, а всеобщим, все равно чьим, ничьим. Мне все равно, что за имя я ношу.

И все же нет, мне не все равно.

Но как же так?

Секрет заключается в том, что я ношу не свое имя. Не свою фамилию. То есть она моя, но не моя, не изначальная, неправильная. Фамилия моя, но не та, что моя, имя мое, но не то, которое мое, то есть не та, не то, что мне было дано от рождения. Ну вот, начинается, как сказал бы мой папа. Опять эта ужасная путаница. Хорошо, что меня не слышит (надеюсь, что никогда не прочтет) какой-нибудь психоаналитик. Не просто путаница, а невнятица, перекосяк; не просто темнота незнания, так себе, мол, нет и не надо, а мешанина всего и со всем, как на моей карточке французской медицинской страховки, на которой я фигурирую – просто как в Винни Пухе – «под именем»: Medvedkova, Yarkho Olga Anat.

4. «Некогда, очень давно, кажется, в прошлую пятницу, Винни Пух жил сам по себе в лесу, под именем Сандерс… – Что значит „под именем“? – спросил Кристофер Робин. – Это значит, что над дверью у него было имя, написанное золотыми буквами, а он жил под ним».

(Все иностранные тексты здесь будут в моем переводе, так я никому ничего не должна.) И по-английски, и по-русски, и по-французски можно одинаково «жить под именем», быть «известным под именем». «Под»: имя сверху, ты внизу. Имя – этикетка, надпись (золотыми буквами), доска, а мы под ней. Имя – не корни, мы живем не НАД именем, а ПОД ним. Но это и не крона дерева, а прибитая кем-то до нас дощечка «Мистер Сандерс», под которой мы задумчиво сидим на пне и смотрим в небо, как любимый медвежонок на рисунке Е. Г. Шепарда из оригинального издания книжки Милна. Ему самому (Винни Пуху), пока ему об этом не сказали, было все равно, под каким он жил именем. Так мы можем знать, а можем не знать, кто жил в квартире, в которой мы ныне живем, кто построил дом (Джек)… и т. д. Незнание не мешает нам жить «под именем». Если мы не знаем, так даже в некотором смысле проще; но в один прекрасный день мы узнаём. И после того, как мы узнали («Теперь я знаю, сказал ворчливый голос»)… мы продолжаем жить под этим именем, как прежде… или нет?

5. Одним из фундаментальных принципов структурализма является представление об арбитрарном характере знака; идея о том, что между словом и вещью нет смысловой связи. Вещи называются так или сяк случайно. Эта идея лингвистического произвола противопоставлена Фердинандом де Соссюром древней философской и теологической традиции. Но существовала и другая, не менее древняя критическая традиция («Кратил» Платона).

«Роза под любым именем будет пахнуть так же сладко».

С этой дерзкой, до сих пор столь свежей и энергичной фразы начинает свою статью об именах Дэвид Лодж (статья вошла в его знаменитую книгу «Искусство художественной прозы»). По отношению к структуралистской теории, касающейся вообще всех слов, пишет Лодж, имена собственные – в особой ситуации. Наши имена нам даются нашими родителями не случайно, а с некоторым конкретным семантическим намерением. Тогда как фамилии такого смысла, или скорее именно намерения, лишены (в точности как в ситуации, описанной в «Винни Пухе»), или, во всяком случае, это значение давно утрачено; о том, что означала фамилия, давно забыли, и она превратилась в бессмыслицу. «Мы не ожидаем от нашего соседа, господина Шеферда (Пастухова), что он станет пасти овец…»

6. Эта ситуация радикально меняется, когда человеку безродному (сироте, найденышу) фамилия специально (намеренно) придумывается. Как, например, в истории с Оливером Твистом. Мистер Бамбл объясняет:

Мы называем наших сирот по алфавитному порядку. Предыдущий попал на «С», и я назвал его «Сваббл». Этот попал на «Т», и я назвал его «Твист». Следующий будет… (и т. д.) У меня имена заготовлены до конца алфавита, а потом, когда мы дойдем до последней буквы, то пойдем по новой…

Миссис Манн ему на это отвечает: «Да Вы просто литератор какой-то». И это так и есть, ибо Диккенс нам тут в комическом виде показывает, как работает писатель. В отличие от нормальных людей, у литературных персонажей – как у сирот – придуманными оказываются не только имя, но и фамилия. А отсюда следует очень странный вывод о связи литературного творчества и сиротства… но мы сейчас не об этом. Придуманная писателем для своего героя фамилия часто (почти всегда) что-то значит (если героя книги зовут Пастухов, то это серьезно), а если не значит чего-то конкретного, то, по крайней мере, хотя бы привносит некоторый аромат значения, некую интонацию, интуицию или эмоцию. Примеров тому множество.

7. На самом деле всякая фамилия хоть что-нибудь да значит. Если не в прямом, то в переносном смысле. Услышав, что такого-то зовут Дюпон, Полиньяк или Зингер (во французском произношении, Сэнжэ), всякий француз понимает, что первый происходит из скромной семьи, второй аристократ, а третий еврей. По русским фамилиям мы можем приблизительно догадаться о географическом происхождении семьи, о социальных корнях. Хотя, например, Строгановы могут быть наследниками как богатейшей дворянской фамилии, так и их крепостных.

Я запомнила такую историю, рассказанную мне в юности внуком графа Т. В самые что ни на есть советские времена его дедушка вызвал раз такси, а сам задержался; когда же наконец спустился, таксист сказал ему: «Эх, не стал бы я вас так долго дожидаться, если бы вы не были моим однофамильцем». Граф Т. в ярости выскочил из машины. Понятное дело, в иные времена «однофамильца» бы выпороли розгами на конюшне.

18 марта

1. Medvedkova, Yarkho Olga Anat.

Что это означает? Для французского бюрократа это может означать лишь одно: имеется в наличии фамилия – странная, нездешняя, длиннющая, ну да ладно, переживем: Медведкова. И три имени, тоже ничего особенного. Ольга – имя понятное, оно во Франции случается, даже у чистокровных (если такое бывает) французов. Анат – тоже имя хорошее, правда скорее еврейское. А вот Ярхо – странновато. Непонятно даже, как это толком произносится… Хотя как только теперь детей не называют.

Ладно. Пожалею кота, не стану тянуть его за хвост. Дело было так.

Девочка родилась в Москве, 13 февраля 1963 года; отец ее звался Анатолием Вениаминовичем Ярхо, а мать Еленой Михайловной Медведковой. Девочка получила от рождения имя Ольга, отчество – Анатольевна и фамилию – Ярхо. Чего, казалось бы, проще. Но когда ей исполнилось шестнадцать лет и пришло время получать паспорт, родители ее, которые к тому времени развелись, решили, что хорошо бы ей фамилию поменять: с папиной на мамину, с еврейской на русскую. Ибо девочка собиралась поступать в университет, а туда с еврейской фамилией поступить было гораздо труднее, чем с русской. Сказано – сделано. И вот таким макаром (что за Макар такой? вот ведь тоже имечко) девочка Оля Ярхо в 1979 году, в возрасте шестнадцати лет, умерла, а вместо нее родилась уже сразу девушка, по паспорту «Ольга Анатольевна Медведкова, русская». Таковая девушка в 1980 году благополучно поступила в Московский университет. Об Оле Ярхо все вскоре забыли. И сама она почти не вспоминала о тех временах, когда звалась этой странной, короткой и хриплой фамилией, начинающейся на последнюю букву алфавита. Да, Оля Ярхо всегда была последней во всех списках. И это было неплохо, вовсе не обидно, а даже наоборот (именно что наоборот): последняя – она же и первая с другой, обратной, стороны. Что важно, это что крайняя. – Кто тут крайний? – Я(рхо)! Да, главное, что фамилия эта была «я». Просто «я», плюс в конце еще несколько скрипучих, как вздох, звуков с шуршанием «рх». И заканчивался вздох на «о». Похоже на «охохо» или даже «хорошо», что-то в этом роде. Как эхо. И писалось быстро, одним росчерком. Однажды на уроке литературы учитель задал им сочинить друг про друга стихи-эпиграммы. И чтобы рифма была на фамилию. Про нее придумали такое:

О-хо-хо, хо-хо, хо-хо,

на столе сидит Ярхо.

Надо нам снимать Ярха,

чтобы вынуть потроха.

Так ее, чтобы не задавалась, просклоняли. А она, нет, не склонялась, ну ни чуточки. Хвастаться при этом было особенно нечем. Девочка училась в «специализированной школе с преподаванием ряда предметов на французском языке». Так тогда еще писалось, хотя ряд предметов уже к тому времени сузился, и преподавали главным образом сам язык, со второго класса и по нескольку часов в день (был еще хор, где пели французские песни). В этой школе и среди учителей, и среди учеников было много таких несклоняемых фамилий. Да и классную руководительницу звали Ф-ман. Она была серьезной партийной дамой, и когда (кажется, в седьмом классе) родители увезли одну из учениц в эмиграцию, то товарищ Ф-ман объявила об этом классу в трагическом стиле: «У них же все, все было! Почему они уехали?» На этот правильно поставленный вопрос не было тогда дано ответа.

А когда уже Ольга Медведкова уехала жить во Францию в 1991 году и меняла документы с русских на французские, ей пришлось перевести на французский язык и свое свидетельство о рождении, и свидетельство о перемене фамилии. Из этих двух переводов французский бюрократ ровно ничего не понял и сложил, задумавшись о постороннем, это самое: «Medvedkova, Yarkho Olga Anat». Короче: подпоручик Киже. Так моя первая, не девичья, а девочкина фамилия стала, по воле писаря, моим вторым взрослым именем, а половина моего отчества стала именем третьим. А фамилия моей мамы, написанная латиницей, – моей окончательной фамилией. Никогда больше ни на какую другую я ее не сменила. Никогда не поддалась на искушение псевдонимом. Ибо была уже, необратимо, раз и навсегда, двухфамильной.

2. Да, пишет Пруст, есть во французском народе этот культ аристократии. И описывает, как его бонна Франсуаза, которая хладнокровно слушала рассказы про беспроволочный телеграф, обмирала от восторга, едва при ней упоминалось, например, что младший сын Германтов носил титул князя Долерон. При звуке этого имени Франсуаза застывала в блаженном оцепенении, «как в церкви перед витражом».

3. «А роза под любым именем будет пахнуть розой».

4. «А Адам дал своей жене имя Ева, ибо она была матерью всех живых» (Бытие 3: 20).

«И человек дал имена всем своим животным, и всем птицам в небе, и всем зверям в полях» (Бытие 2: 20, 23).

«Он дал ему имя Ной, сказав: Он нас утешит от наших трудов» (Бытие 5: 29).

«И она дала ему имя Моисей, ибо сказала: я спасла его из вод» (Исход 2: 10).

Часто библейские имена, про которые сказано, что они то-то означают, ничего или не это означают. Это так называемая фальшивая библейская этимология. Авраам (даже с удвоенной «а») вовсе не означает «отец народов», а Моисей (египетское имя) означает не «спасенный из вод», а «рожденный от» (м-с), как в имени Рамсес, то есть рожденный от бога Ра. Но в случае с Моисеем не говорится, от кого же он рожден. Святая Тереза из Лизье получила однажды в школе плохую отметку за то, что забыла имя отца Моисея.

5. О живом имени, противопоставленном смерти, у Анри Волохонского в статье «О Сакральном значении имен в Священном Писании»:

В этом и состоял смысл проклятия – то, что могло быть духовным и благодатным, стало материальным и смертоносным. Первое, что сделал Адам, услышав это, было попыткой установить утраченную связь с Богом: он дал имя «Жизнь» – Ева собственной жене, желая противопоставить смысл имени мертвой обыденности существования.

Имена для поэта – «действующие реальности».

6. В древности на Востоке имя, любое и всякое, – целая фраза, включающая в себя имя бога (имя-теофор). Такое имя дается для защиты человека, который это имя носит. Первые такие имена появляются в Месопотамии: Навуходоносор означает «да защитит нас Бог Нави». Нефертити значит «красавица (Атор) пришла», а Тутанхамон – «живая икона Амона». Чтобы было понятно, что это не просто фраза, а имя, после нее рисовали человечка. Этот человечек не читался, а только подразумевался. В надписях часто после имени-фразы следовало прозвище: например, «Диди» или «Мими». В Греции людей называли Аполлино, Аполлодоро. А в еврейском мире Бог входит в имена в виде «эль»: Эммануэль (Бог с нами), Езекиель (в Боге сила), Габриэль (Божий человек), Екутиэль (надежда Бога)… На латыни такие имена содержат Тео или Део: Амедео, Доротея, Теофил. По-немецки Гот: Готтлиб. В Федоре (дядя-Федя-съел-медведя) мы не сразу слышим «Божий дар», не непременно чувствуем, что Федор и Богдан омонимы.

7. Кстати о Теофиле: в романе Торнтона Уайлдера «Теофил Норт», названном именем главного героя, в главе «Мино», повествующей о гениальном мальчике-инвалиде, которого Теофил знакомит с красавицей Аньес, есть сцена с угадыванием значения имен.

– Мино, ты должен разгадать такую загадку: что общего между именами того, кто нас сегодня пригласил, и моего любимого композитора Моцарта?

Мино на секунду поднял глаза к потолку и улыбнулся.

– Теофилус – тот, кто любит Бога по-гречески, а Амадеус – тот, кто любит Бога на латыни. Аплодисменты и приятное удивление, особенно мое.

– Бодо подговорил меня спросить вас, – добавила она скромно.

– И Моцарт прекрасно об этом знал, – сказал Бодо. – Иногда он подписывался этим именем по-гречески, иногда на латыни или по-немецки. Как это будет по-немецки, Мино?

– Я не очень хорошо знаю немецкий, но… льебе… и Готт… а вот, получилось: Готтлиб…

На самом деле Моцарт был записан при рождении под следующими четырьмя именами: Иоаннес-Кризостомус-Вольфгангус-Теофилус. Он сам перевел потом свое «Теофилус» на латинский: «Амадеус». Что же касается Торнтона Уайлдера, то он, как автор самый что ни на есть интертекстуальный (ужасное слово), дразнит тут своего читателя, ибо он ведь сам называет своих героев как ему нравится, а потом его герои как бы случайно узнают о смысле своих имен.

Аньес снова обратилась к Мино:

– А мое имя значит ягненок?

Мино взглянул на меня, но сразу же опять повернулся к ней.

– Может быть, но некоторые считают, что оно происходит от более древнего слова, от греческого «ань», которое означает «чистая».

Думал ли Уайлдер, когда писал это, о женщине по имени Анастасия Барашкова?

19 марта

1. Трехактная опера Вагнера «Парсифаль» была впервые представлена 26 июня 1882 года, на Втором фестивале в Байрейте. В основу ее был положен старинный текст Вольфрама фон Эшенбаха (1170–1220), а тот в свою очередь основывался на произведении Кристиана де Труа, написанном за век до того. По Вольфраму, когда мать Парсифаля, Герцелойда, узнает о смерти своего мужа Гахмурета, она прячется с сыном в лесу. Там она воспитывает мальчика в полном неведении о своем происхождении. О своем имени он ничего не знает до тех пор, пока ему об этом не расскажет его кузина Зигуна, незадолго до того, как он должен предстать перед королем Артуром. Из страха, что он станет рыцарем и погибнет, как погиб его отец, мать его ничего ему не объяснила, ничему не научила. Чтобы избавить его от смерти, она лишила его имени. Так он и рос безымянный. При дворе Артура его приняли благосклонно благодаря его невероятной красоте, силе и гибкости лесного зверя. Когда сын объявил матери, что уезжает с рыцарями, она, все еще надеясь, что его страсть к рыцарству продлится недолго, нарядила его как шута и дала ему глупые, абсурдные советы о том, как себя вести. Она думала, что он прослывет идиотом и вскоре вернется. Он и поступал, как та велела, прибавляя всякий раз: так меня матушка научила. В результате произошло нечто ужасное. Из‐за того, что Парсифаль не знал своего имени, он нечаянно убил близкого родственника. У Вагнера волшебница Кундри открывает Парсифалю тайну его имени: «парси» значит чистый, а «фал» дурак; короче, чистый дурак.

2. Что же до девочки Оли Ярхо, то не только с фамилией, а еще задолго до того и с именем ее были у ее родителей серьезные проблемы. По абсурдной случайности, после всех переездов, пересечений границ и бесконечной смены документов, у меня сохранилась переписка ее родителей в момент ее рождения. Вход мужчинам-отцам в советский роддом был строго-настрого запрещен. И вот они друг другу пишут: она – ему, он – ей, в палату № 34 Института акушерства и гинекологии, располагавшегося в доме № 2 по Большой Пироговской улице (они жили в коммунальной квартире № 70 дома № 37–43 по той же Пироговской улице, кстати, по соседству с домом, в котором в 1920‐х годах жил Булгаков).

– Ну как да что, как здоровье, как «девочка»?

– Вроде курносая…

– Как же так? Моя ли это дочь?! Моя курносой быть не может!

Друзья, родные тоже пишут записки-записочки, как да что, как там «девочка»? В чем дело? Почему у этого ребенка до сих пор нет имени? По позднейшим рассказам, еще до рождения между ними было решено: если мальчик – называет мама, и будет тогда непременно Михаил, в честь дедушки Миши Медведкова – маминого обожаемого папы. А если девочка – то называет папа, и тогда полная неясность. Дни идут. Вот пишет подруга: «Как ты себя чувствуешь? Разрешили ли тебе уже ходить? Как девочка? Тебе огромный привет и поздравления от Ю. Он уже достал книжку про Пикассо и, наверное, уже выслал. Надеется (и я тоже), что она тебе понравится».

3. Книжка про Пикассо – в советский роддом от французского друга подруги – вот так предмет первой необходимости! Книга эта вернулась в Париж, вот она: стоит на полке. Ее автор Пьер де Шампри, а называется она «Пикассо в тени и на солнце». Издательство: «Галлимар», год издания: 1960. Я знаю ее наизусть, ибо с ней в обнимку прошло детство. А книжка хитрая. В ней рассказывается о мотивах, которые Пикассо использовал в своем творчестве; показывается вся та история искусства, которую он проработал и пропустил через себя. Рассматривая эту книгу, можно привольно бродить по территории искусства; можно гулять в садах творчества и даже заразиться чувством связи между теми, кто на эту территорию вступает, кто по ней прогуливается. И я заразилась – этим чувством родства, этой уверенностью в том, что все всегда растет в искусстве одно из другого. Там в этой книжке был портрет жены Пикассо – Ольги. То, что она Ольга, не удивляло, что русская балерина в Париже, тогда, в детстве, не заинтересовало. Да и как было такое себе представить?

4. «Леночка! Возвращайся скорее. Наши приготовления подходят к концу. Пеленки, распашонки, чепчики уже ждут девочку. Жду тебя очень, очень. И еще, очень хочу увидеть девочку. Целую тебя и дочь». От другой подруги: «Ну как твое материнское мироощущение? Обо всех твоих прошедших переживаниях поговорим при встрече. Ну как твое чадо? Говорят, что ты его уже кормишь. (Ребенок уже в мужском роде!) Ты не падаешь в обморок от его прикосновений?» Дальше рассказывается, как данная подруга проектирует кузнечный цех. Инженер, стало быть, как и мама. А вот телеграмма от родственников Медведковых из Симферополя, посланная на имя «Ерхо» (кто ошибся, они или почта?) девятнадцатого февраля, то есть «чаду» уже неделя: «поздравляем-дорогих-родителей-дочкой-желаем-всем-здоровья-медвековы» (без второй «д», то есть именно так, как мою фамилию регулярно пишут во Франции, иначе им слишком длинно, да и зачем повторяться). А вот отдельно телеграмма от дедушки Миши. Тут уж вообще не до имен. Кратко, четко и донельзя путано: «горячо-поздравляю-целую-маму-дочку-папа». Вот так! Кто кому кем приходится? Так и я, во время моего первого и последнего сеанса психоанализа, в первой же фразе, так запуталась в родственных связях, так заблудилась в трех березах (или дубах? нет, кажется, соснах), так все перепутала между собой-дочерью и собой-же-матерью, моей матерью, ее дочерью (я) и дочерью (моей), что аналитик чуть не лопнул от счастья в предвкушении ближайших тридцати как минимум лет, потребных для распутывания этого клубка, но не тут-то было.

От тети Лили Г., которая подарит мне мои первые часы, научит свистеть и кататься на коньках, послание такое: «Лена, с дочкой, салют! Как здоровье твое и твоей дочки? Лена, пожалуйста, напиши, как кушает твоя дочка? Напиши, она очень толстая? Она синенькая или уже нет? (Имени еще нет, а уже толстая и синяя.) Толька (мой папа) выглядит после родов как петух. Звонит он мне тринадцатого и говорит, что дочь, и просит купить цветов. Я – цветов нет, есть корзины. Он – из‐за денег дело не встанет. Я – покупаю корзину за 8 р. 24 к. Такая, собака, тяжелая, еле ее дотащила до дома (я с обеда отпросилась). Звоню Толе и говорю, что надорвалась. Он перед больницей приезжает ко мне. Рассказывает, что две ночи не спал, только курил. Он настолько переутомился и переволновался, что я вышла на минуту на кухню, а по возвращении он крепко спал. В роддоме, чтобы передали тебе корзину, он сунул нянечке Нюре 1 р. и завел с ней контакт. Я не открываю Америки, говоря, что он очень тебя любит, но все-таки думаю, что это тебе будет приятно. Из роддома поехали к тебе домой, выпили, послушали музыку. Все время спрашивала, как будешь называть девочку, он сказал: буду советоваться с женой».

Так у меня имени и нет. Зато мы знаем: та нянечка, что получила рубль за внос корзины, звалась Нюрой; папа начал фантазировать, как он ее уговорит и она его пустит к маме в палату. «Ой, Ленка, если бы ты видела, как он ждал твою записку! Смехота! И ждал он ее не напрасно. Записка была очень теплая, да что я говорю, просто любовная».

Из других примечательных текстов есть еще такой (от коллеги): «А дочка очень смешная? Вы случайно не знаете, как ее будут звать? Как Вы с ней справляетесь? Неужели Вы можете ее отличить от других детей?»

А вот еще письмо…

Я же историк, работаю с архивами. Я историк на карантине, а потому работаю с теми архивами, что под рукой, под боком, под самым носом, рукой подать и т. д.

5. Но прежде – небольшой перерыв. Он необходим по меньшей мере для того, чтобы мой проходивший мимо муж (зовут его Филипп), которому я рассказала (с азартом) о том, что в течение первой недели, а то и всех первых десяти дней моей жизни была безымянной, ответил, что он тоже. Да и сестру его решили как-то назвать в последнюю минуту, когда пора было идти записывать. И что «раньше», сказал он, детей вообще часто никак не называли, ибо не знали, выживут ли они. Ждали до крестин, чтобы не хоронить уже такого-то по имени, но еще не крещенного ребенка. Так что первое время дети были «никто», в ожидании подтверждения того факта, что приняты в сообщество живых: имя выдавалось как подарок, как награда за живучесть.

6. И снова Пруст в «Германтах»: «…так мы даем имена Марса, Венеры, Сатурна звездам, в которых нет ничего мифологического. Мы чувствуем в одном мире, а именуем в другом, мы можем кое-как согласовать эти два мира, но мы не можем заполнить пропасть между ними». «Согласовать» – важное у Пруста слово. Как согласовать мир чувств и мир имен? А мир чувств – это ведь и мир тел, да и мир вещей. А мир имен – он звездный. В пропасти между этим миром и тем рождается литература.

7. Лабрюйер в «Характерах» так пишет о сильных мира сего: «Довольно и того, что у нас с народом одна религия и один Бог: не хватало еще зваться Пьер, Жан, Жак, как торговец или хлебопашец. Постараемся же не иметь с ним ничего общего; подчеркнем все, что нас от него отделяет; пусть они берут себе двенадцать апостолов, их последователей, первых мучеников (каковы люди, таковы и их святые покровители); пусть с радостью ждут ежегодного возвращения своего дня, который каждый отмечает как личный праздник. Нам, сильным мира сего, подойдут имена светские, пусть нас окрестят Ганнибалом, Цезарем, Помпеем, это были великие люди; Лукрецией – знатная была римлянка, Рэно, Рожэ, Оливье и Танкред, это были рыцари, в романах нет героев чудесней; пусть назовут нас Гектором, Ахиллом, Геркулесом, они были полубогами, и даже Фебусом и Дианой; и кто запретит нам зваться Юпитером, Меркурием, Венерой или Адонисом?»

8. «Что в имени тебе моем?»

9. У меня – после всего, что было выкинуто, потеряно, что пропало – мало что сохранилось. Почти ничего. Я думаю о детской комнате моего мужа, которая все еще существует, о чердаке их семейного дома, стоящего все там же, на том же месте, о розовом кусте, пересаженном из сада его бабушки, о бабушкином доме в деревне по соседству – напротив церкви, где она всю жизнь играла на фисгармонии. Я думаю об этом мире чувств, вещей, земли, домов, камней, деревьев – и сравниваю это с моим бедным миром, сплошь бумажным. Только и есть что желтые листы; да в придачу пара имен. Как мне быть? Как быть? Так мало (д)осталось, так нет же, давай делись и этим. А мне-то самой, одной? А для меня? Где мой мир чувств? Где моя оболочка? Где кожа моя? Где дом мой – домишко? Где гнездо, дырка, будка? Где никто не тронет, не плюнет? Где мой пень, под которым никто не пнет? Нет такого места. Нет такой будки, нет ошейника, хоть бы и с не собственным, а хоть с чьим-то, с чужим каким именем, с любым. Только дорога меж голых стволов, только идти по ней в темноте, не зная, куда ступит нога, устоит ли, поскользнется? А неважно, ты знай себе иди, ты, эта, как-тебя-по-батюшке, эй-девушка, женщина-в-зеленой-шапке, нет, не вы, крайняя-слева, давай поворачивайся и, раз, колючим в спину. Чужая дорога, чужая память, чужие дома, чужое тело, чужое имя. Ничего своего. Ничего. Только листы бумаги. Шурши ими, историк.

20 марта

1. А эти страницы – вырванные из старого детского блокнота, что это?

На них дата: 1978 год.

И имя: О. Ярхо.

Такая была писательница. Писала короткие рассказы, эскизы с натуры. А на следующий 1979 год ее не стало. Померла. Испарилась. «Оли Ярхо» потом больше не было. 1978‐й – последний год в ее жизни. Вместе с утратой имени она и писать перестала. О чем же таком она писала, эта писательница – «О. Ярхо». Два «о», в начале и в конце, рифмуется; если играть в повешенного, будет «О-о». Но лучше в него не играть.

А Гоголь свою первую поэму подписал «О-о-о-о», то есть никОлай гОгОль-янОвски.

2. Вот один такой листок: «Нарцисс (подчеркнуто красным) пытался познать себя, осознать в пространстве. За это его наказали всемогущие боги. За это, а не за самовлюбленность. Множество самовлюбленных жили, здравствовали и были даже поощряемы. Самопознание же – божественное занятие, а боги не прощают, когда смертные, забывшись, путаются не в свои дела. Так была наказана искусная в ткачестве Арахна и Марсий, состязавшийся с Аполлоном в игре на флейте, и Актеон, залюбовавшийся телом девы Артемиды. И еще бы всемогущим не охранять от посягательств круг своей деятельности. Стыдно отличаться от смертных лишь сроком жизни». Ишь ты, философ пятнадцати лет. Философ, в мужском роде? Ну не «философиня» ведь? Хотя, может быть, теперь и можно, и даже нужно все заканчивать на «ня». Но тогда, в 1978 году, точно было нельзя. А «Ярхо» – не распознаешь, мужчина ли, женщина ли? Фамилия безгендерная. Если с одними инициалами, так и вовсе беда. Поди знай, кто за ней прячется. Да и фамилия ли это? Может это только вздох, в память о том, чего не было, что могло, да не случилось.

3. Вот другой листок. «Воскресный вечер». Странный такой рассказик. Для журнала «Мурзилка» или «Юный натуралист», или что там еще тогда было, не помню: «Я сижу с ногами в кресле, в углу моей комнаты, закутавшись в красную вязаную шаль. Напротив на диване сидит мальчик. Он невысок ростом и тонок: узкие бедра, запястья. Ходит прямо, высоко подняв голову и опустив плечи, а руки держит за спиной. У него пепельные волосы. Говорят, он хорош собой. Не знаю. Он говорит, а я сижу и слушаю. Он говорит о том, что у него плохое настроение, что он не хочет заниматься ничем, кроме живописи. Но через минуту – и живописью уже тоже не хочет. – А зачем? – говорит. Я не знаю зачем. Откуда мне знать? Но когда он умолкает, я начинаю говорить. Я говорю и накручиваю на пальцы левой руки длинные красные кисти, а потом запутанной левой с трудом и упорством завязываю пальцы правой. Вдруг я замечаю, что сижу в кресле со связанными кистями и удивляюсь этому. Я думаю: когда-нибудь я напишу рассказ, который будет называться „Автопортрет со связанными пальцами“».

Вот тебе и на. «Мальчик», без имени. Просто мальчик.

Вот еще рассказ. Тут главная героиня «девочка». Но его я пересказывать не стану, а пойду, пожалуй, выброшу его куда подальше. Он про сон, странный, страшный и на что-то уж слишком похожий.

Еще рассказ про «студента», читающего лекцию «юным историкам» в кружке при университете. Он объясняет им, что историк всегда выполняет заказ государства и что его долг – быть конформистом. При этом он смущенно улыбается и нервно покашливает. Опять нет имени: студента зовут студент.

Другой рассказ, снова про «мальчика», на перемене в школе. У него «виноватое лицо». Над ним издеваются, особенно один, «рыжий». Виноватоликий не противится, а, напротив того, даже старается рыжему подыгрывать. О чем это? И почему у этих мальчиков и девочек нет имени?

4. Дальше идет тетрадка с набросками воспоминаний из раннего детства. Одно из них про то, как няня водит девочку гулять на кладбище. Семья живет напротив Новодевичьего монастыря: кладбище при нем. На кладбище главное развлечение, когда играет оркестр, а это бывает, когда случаются похороны; тогда несут красный гроб с бархатной оборкой. Мама няне на кладбище водить девочку не позволяет. А няня все же водит, но всякий раз, для отвода глаз, спрашивает ее: ты куда хочешь, на кладбище или уже домой пойдем? – Конечно, на кладбище, какой вопрос! Какая ты, няня, глупая!

Другое про нашу комнату в коммуналке со стоящими на полу коробками; в них книги. На одной из них напечатано «масло коровье», зачеркнуто, поверх написано от руки: «стихи». Так, между маслом и стихами, девочка учится читать (и зачеркивать). Еще разное, и несколько страниц с росписью, и так и эдак: «Ярхо», «Ольга Ярхо», «О. Ярхо»…

5. У героев этих детских рассказов нет имен, зато у них есть автор, у них есть «я». Вот рассказ, где главная героиня так и называется «я». Я пью чай с халвой и слушаю музыку. Я живу (в настоящем времени) в большой, полупустой квартире. А вот и прошедшее время подоспело: «Я жил в этом странном месте уже неделю». Оказывается, «я» – не я, мужского рода. Но в следующей фразе уже «благодарила». Что же это за «я» такое – мальчик или девочка? Флобер, конечно, писал о том, что автор – всегда андрогин, не человек, который живет «под именем» автора, а автор, живущий под видом человека (метафизика).

6. Наконец в творчестве «О. Ярхо» появляется «герой». Происходит это летом, на практике, в полутемном подвале хранилища отдела Древнего Востока, «по которому иногда пробегала вся разноцветная и позвякивающая заведующая. Она раздавала бестолковые поручения, явно не зная, чем бы нас таким занять, и убегала снова. Тотчас же из соседней комнаты раздавался стук печатной машинки и тянуло табаком. У нас же снова становилось тихо, всякое подобие деятельности прекращалось. Мы садились на драный кожаный диван и, зная, что другому этот процесс доставляет столько же наслаждения, занимались выяснением отношений. Это была наша любимая игра. Туда он (другой „он“) и пришел к нам знакомиться. Мы его приняли главным образом потому, что так, с ним в придачу, выяснять отношения было интереснее. В наших на ходу сочиняемых пьесах появилось еще одно действующее лицо. Вскоре однако выяснилось, что он к нашей игре пригоден не был. Самые простые ситуации и невинные слова его отпугивали».

Что это за подростки, играющие «в выяснение отношений»?

7. Еще листок с записью: «Пятнадцать лет мне скоро минет, дождусь ли радостного дня. Пушкин». Под цитатой адрес: 129278, Москва, Рижский проезд, дом 17, кв. 111, Ярхо А. В. Это адрес папы. Он с нами больше не живет. Он живет у бабушки Раи – Раисы Вениаминовны Ярхо, в Сокольниках. В ее светлой квартире с окном-эркером, которое выходит в Сокольнический парк, большой и густой, как лес. Там сначала идут железнодорожные пути, мост через них, а потом лес, то есть парк. В 1976 году родители развелись. Поэтому через три года мне и сменят фамилию. А пока мне пятнадцать лет, меня зовут Оля Ярхо и я пишу рассказы. Когда фамилию сменят, я рассказы писать перестану, как будто вместе с той фамилией…

Но нет, это только как будто. Ибо в этой истории нет начала, нет середины, нет конца; нет выводов.

Эта история – карусель.

21 марта

1. «Он не звонил целую долгую зиму и в школе не подходил на переменах, а потом в первых числах марта, в первую оттепель, приехал без звонка, как ни в чем не бывало, как будто мы вчера расстались и договорились о встрече на сегодня. Он привез кучу подарков. В коробке от гаванских сигар лежали леденец, фишка от лото и черная корсажная лента с вышитыми на ней красными человечками и зелеными собаками. Но главным подарком была, конечно, сама коробка. Мы пили чай и говорили о том, что нам делать в этой жизни и в этой стране».

И последнее: целый довольно-таки длинный рассказ «На даче», герой которого назван то Алешей, то Ильей, то Никитой… Про рассказ этот потом; там есть важный момент про имя. А пока уточнение: у героев пятнадцатилетней писательницы Оли Ярхо либо, как мы уже видели, нет имен вовсе, либо их много, больше, чем требуется для одного героя.

2. А вот Заратустра у Ницше в главе «Выздоравливающий», в переводе с немецкого Ю. М. Антоновского (о, эти русские инициалы, никогда не знаешь, как кого зовут, даже такое редкое Ю. может быть и Юрием, и Юлием), так вот Заратустра, на странице 192 в издании Петербургского дома «Прометей» 1911 года, восклицает: «Для меня как существовало бы что-нибудь вне меня? Нет ничего вне нас! Но это забываем мы при всяком звуке и как отрадно, что забываем! Имена и звуки не затем ли даны вещам, чтобы человек освежался вещами? Говорить – прекрасное безумие: говоря, танцует человек на всех вещах».

Дальше – о «лжи звуков». Имена – не о сути вещей, имена – это лишь игра. Те ли, другие ли, какая разница? Но какая сладкая это игра, как она освежает… как хочется нам именами напиться, умыться. Имена – как вода, текут, меняются, играют на порогах, обновляют журчанием… как хорошо! Любое имя подойдет. К одному лишь имени, даже самому звонкому, зачем нам привязываться? К тому ли, к этому? И что нам в именах искать, кроме их звука, их музыки, под которую так дивно танцевать? Если им поддаться, имена привяжут нас к отцам, отцы к могилам, могилы к мертвым. А зачем нам мертвые? Нам бы прыгнуть в жизнь, в золотой морской прибой. Между тайной личности и именем – Ницше поставил жизнь. А раз жизнь, пойдем купаться!

3. Вот и у Рембо:

Она найдена.

– Что? – Вечность.

Это море идущее

вместе с солнцем.

4. Снова у Ницше, в главе о «Великом томлении»: «О душа моя, я дал тебе новые имена и разноцветные игрушки и назвал тебя „судьбой“, „пространством пространств“, „пуповиной времени“ и „лазоревым колоколом“».

Вот как он шутит с нами, Заратустра, какие дает сам себе имена. Эти имена – пародии. Звучат они важно, серьезно, а ведь это он так смеется надо всеми тайными и явными значениями имен: и назвал он того-то так, как назвал, потому-то и потому-то… Так нет же, ничего не значат эти имена, а только звенят, поют, трещат, цокают как птицы, квакают, горланят и гортанят. Имена – трещотки.

5. Имя твое льдинкой на языке…

Имя твое, ах нельзя,

имя твое поцелуй в глаза…

Это у Цветаевой. У нее много про имена – разноцветные бирюльки, погремушки, драгоценности. «Как я люблю имена и знамена, волосы и голоса». В паре со знаменами, имя – декорум, в троице с волосами и голосами – это про что-то иное, прямо противоположное.

Так и имя Германтов сияет на княгине, носящей его, слишком обильным ожерельем. Это имя вносит в залы парижских салонов запах полей и лесов, запах французской земли. А под этим именем, как под сводом, в котором заключены и все стихии, и замки, и вода, и дух, носящийся над водой, «под» этим именем-небо-сводом, сидит, как под зонтиком, скучная женщина с мелкими прыщиками на подбородке и с презрительным взглядом, нарочно уставленным в стул, чтобы случайно не встретиться с кем-то живым, кто этой встречи не достоин. Какая прекрасная штука, какая звонкая шутка – имя. Как и с Ницше, с Прустом весело!

Имена у Ницше – это прощание (временное) с культурой, в которой не только собственные имена, но и все прочие имена вещей (нарицательные и порицательные) заключали в себе смысл (прорицательные), были похожи на эти вещи. Язык в этой традиции – придуман Божеством или его секретарями. Эй, Заратустра, не трогай язык, положи игрушку на место. Куда там, крутит ее, вертит. «Твой великий избавитель, о, душа моя, не имеющий имени, которому лишь будущие песни найдут впервые имя!»

Ах вот ты как!? Ах вот оно что!? Не сначала имя, а только потом. Хорошо же. Ладно. «Ибо я люблю тебя, вечность!» Дальше больше, и вот кульминация: «Называй меня, впрочем, как хочешь – я тот, кем я должен быть. Сам же себя называю я Заратустрой». Ни имени, ни отчества, ни фамилии. Плакала анкета. Отца-и-матери-непомнящий, в-звенящий-каскад-прыгающий, в-цветной-бубен-имен-бьющий принимает от других любое имя. А сам-то?..

По-французски, по-немецки, по-итальянски, на иврите: я «сам себя зову», je m’appelle, не странно ли? Такое вот лингвистическое ницшеанство. А по-английски «мое имя такое-то». По-русски же «меня зовут» (другие). А как ты сам себя зовешь? А никак, на что мне самому себя звать. А ему зачем-то понадобилось: «Сам же себя называю я Заратустрой». Что значит древнеперсидское (авестанское и даже диалектно-авестанское) слово «заратустра»? Да попросту «ведущий верблюда», что-то вроде верблюжьего пастуха…

6. В «Египетской марке» Мандельштама – сокровищнице образов и чувств, имеющих непосредственное отношение к нашей теме, – некий человек по имени Шапиро живет на Песках. «Я любил Шапиро за то, что ему был нужен мой отец. Пески, где он жил, были Сахарой… Я боялся, что на Песках поднимется смерч… Ночью, засыпая в кровати с ослабнувшей сеткой, при свете голубой финолинки, я не знал, что делать с Шапиро: подарить ли ему верблюда или коробку фиников, чтобы он не погиб на Песках…» Шапиро тоже вроде верблюжьего пастуха.

А тень Заратустры говорит Заратустре: «Вместе с тобой разучилась я вере в слова, в ценности и в великие имена. Когда бес меняет кожу, не отпадает ли тогда же и имя его? Ибо имя есть только кожа».

Вот это по-нашему!

7. «Что в имени тебе моем?»

А и верно, что? Бес и тот краше. Ни кожи, ни рожи. Ни имени толком. Пушкин! При чем тут «пушка»…

8. А только без веры в имена неуютно жить на свете. Как же жить без игрушек, в которые верить. Вот она уже, Тень Заратустры, и скисла, у-у-у, скуксилась, поскуливает: «Где дом мой? – говорит. – Дом ищу и искала и нигде не нашла». Ибо имя – кожа, но и дом – тоже. Нет имени, и дома не получишь. «О вечное везде, о вечное нигде, о вечное – напрасно!» А Заратустра ей говорит: «Ты, Тень, иди отдохни. У тебя сегодня был плохой день, ты не выспалась. А я побегу дальше один. А вечером у меня – танцы!»

Имени нет, дома нет, кожи и той нет, одни танцы у тебя на уме, верблюжий пастух! А жаль с тобой прощаться…

22 марта

1. «Душа ведь женщина, ей нравятся безделки».

2. У Платона в «Кратиле» Сократ рассуждает о смысле имен. В первой части он спорит с Гермогеном, который утверждает, что имена не имеют смысла, что это договор, конвенция. Какое бы имя вещи ни давалось, оно подлинное по принципу данности, и если вместо этого дается потом той же вещи иное имя, то и это второе имя тоже подлинное. Но Сократ, соглашаясь поначалу с Гермогеном, задается затем таким вопросом: кто же дает эти имена, которые почему-то принимаются за «верные»? Кто они, эти изготовители имен? А кто бы они ни были, отвечает сам себе Сократ, тот факт, что данное ими имя принимается за чистую монету, то есть становится именем, свидетельствует о их авторитете, то есть они – законодатели. А раз так, то в данных ими именах не может не быть смысла. Значит он есть. А раз он есть, то его можно обнаружить. Дальше Сократ предполагает, что во всяком случае часть имен (может быть не все) были подобраны для вещей (наиболее важных) с наибольшим тщанием по принципу сходства; может быть даже эти имена давались некоей высшей инстанцией, скорее всего превосходящей разумом человека. Эти древние имена (скорее всего, целые фразы о подлинном смысле вещей) со временем были искажены: в них исчезали одни и появлялись другие буквы, поэтому теперь в них этот смысл лишь мерцает и просвечивает, и его приходится угадывать. Вот пример. Душу так назвали (психе), потому что она оживляет тело дыханием и освежает его (анапсихон). Но это лишь поверхностное чтение. Если продолжать вслушиваться, то окажется, что душа находится в прямом родстве со словом природа (физис), поскольку является принципом, оживляющим всю природу. Такие имена – когда удается в них докопаться до смысла – подлинные; а докапываются часто поэты, Гомер с Гесиодом. Помимо серьезного смысла, там может быть и чистое удовольствие, ибо боги любят пошутить и подурачиться. Это чистое удовольствие от слов, говорит Сократ, не менее божественно, чем смысл; да и сам Сократ (Платон) ох как любит поиграть словами. «Во имя богов, оставим имена богов в покое…» Но куда там! Тут-то и возникает имя бога Пана, сына Гермеса. Как это случается в диалогах Платона, упоминание бога приходится на середину текста; оно разделяет два прямо противоположных взгляда (так в «Федре» речь «в капюшоне» от речи подлинной отделяется молитвой Эросу). Пан соединяет в себе две природы, высшую и низшую, и этим своим двуединством являет параллель речи, которая выражает «всё» (пан) и постоянно все приводит в движение и перемешивает, горнее с дольним, верное с фальшью. Ибо сам бог Пан сверху правдивый, гладкий и божественный, а снизу лживый, грязный и похож на козла. После чего, в разговоре с Кратилом, который в отличие от Гермогена верит в истинность имен, Сократ развенчивает имя: если бы имена были правдивыми (а ведь имена – это образы), они бы были двойниками вещей, и тогда никто не смог бы отличить вещь от имени. Вот Гермогена, например, назвали же чадом Гермеса. А зачем? Сам Сократ хотел бы походить на Пана, к нему обращался в молитве (последние строки «Федра»), прося дать ему внутреннюю красоту, а внешняя пусть насколько возможно свидетельствует о внутренней.

Имя – фармакон, одновременно и сверху и снизу, и внутри и снаружи, и чистое и грязное, и данное и взятое? Ни дать ни взять. Либо пан, либо пропал.

3. Однажды мне приснился огненный столп. Он на меня надвигался, приблизился и встал. Я увидела, что он был нестрашным, ибо внутри его был ангел. У него был меч в руке, а лицо было красным. Он сказал мне во сне свое имя. Проснувшись, я сказала это имя мужу и сразу его забыла. И теперь всякий раз, что хочу его вспомнить, спрашиваю у Филиппа и сразу же вновь забываю. Теперь я в эту тетрадь его запишу. Красного ангела зовут Осия. Есть такое имя в Библии; так зовут одного из двенадцати так называемых малых пророков. Осия жил в Самарии в VIII веке до н. э.; подлинная форма его имени – Хошеа, что будто бы означает «он спас». Писал Осия на северном диалекте, обличал, предсказывал, как пророкам положено. Господь велел ему жениться на блуднице, звали ее Гомерь.

4. «Что в имени тебе моем», было написано задолго до «Заратустры», 5 января 1830 года. А многие темы там уже наработаны.

Что в имени тебе моем?

Оно умрет, как шум печальный

(конечно, шум: пуш-ш-ш-кин).

Волны, плеснувшей в берег дальный.

Как звук ночной в лесу глухом.

Вот откуда «звук осторожный и глухой плода сорвавшегося с древа». Если это так, то это сказано у Мандельштама об имени; ибо имя его «мандельштам» значит и дерево и плод: «ствол (штам) миндального дерева (мандель)». И звук: «штам!»

5. «Что в имени тебе моем»: в этом родительном падеже «имени» есть и «меня» и «смени», то есть измена; а в звуке измены нет.

Имя умрет, ибо это звук, то есть вещь тварная, часть физики, мира природы, как море (звук-волна), как лес (ш-ш-ш-ш), как ствол дерева. Прошуршит, пропыхтит, прошипит и исчезнет.

Так и Цветаева (никто так Пушкина не любит, как она):

Мне имя Марина,

мне дело – измена,

я легкая пена морская.

У Пушкина волна, у нее пена. «Измена» у нее – не имя, а дело. Пушкин исчезнет как звук, Марина – как пена, как андерсоновская русалочка. Мне очень нравится это «мне имя»; оно позволяет избежать потустороннего «меня зовут»… кто зовет? куда зовут? Я их не знаю. Меня «они» никуда не «зовут»: сами-то они без имени! «Мне имя» – дело другое – выпало, выдалось, случилось, пришлось. Но дальше заносчиво. «Мне имя Марина». Подумаешь, Марина. Как подумаешь, так все… К тому же часто все от перевода (неправильного, кривого, косого).

6. А вот действительно хорошее имя: Аноним. На «А» начинается и всегда во всех каталогах книг ли, картин ли стоит на первом месте. Но подписываться им совсем почему-то не хочется. А почему? Вольтер опубликовал же «Кандида» анонимно, и все знали, что это он, даже лучше, чем если бы подписал; знали его, как говорят французы, как белого волка. Опять же как волка ни корми, он в лес…

А не определить ли мне жанр этого текста так: «в огороде бузина, а в Киеве дядька», или «с пятого на десятое». По-французски: «от петуха к ослу», какие-то Бременские музыканты получаются. Еще мне «из-под пятницы суббота» нравится, но это скорее про одежду, чем про кожу. Хотя имя ведь и одежда, причем многослойная.

По-французски еще можно «застегнуть Петра и Павла».

23 марта

1. Вернемся к ребенку, родившемуся в Институте гинекологии и акушерства на Большой Пироговской улице, у которого так и нет пока имени. Хотя, как мы уже заметили, не у него одного. Вот, к примеру, первые 99 (!) глав «Жизнеописания Тристрама Шенди»… Только в сотой главе герой получает наконец имя.

«Нет, нет, сказал мой отец Сюзанне. Я встаю. – Поздно, закричала Сюзанна, ребенок черен, как мои ботинки. – Трисмегистус, сказал мой отец. Но подожди, ты подобна дырявому сосуду, Сюзанна, добавил мой отец, и не сможешь донести Трисмегистуса в голове, не расплескав его вдоль всей галереи. – Ах вот как?! прокричала Сюзанна, второпях хлопнув дверью. – Если донесет, пусть меня пристрелят, сказал мой отец, соскочив в темноте с кровати и хватаясь за штаны…» И вот уже бежит, несется служанка Сюзанка по длинной галерее, стараясь не расплескать Трисмегистуса… но пока она бежит, имя, как вода из дуршлага, вытекает на пол.

Да, имя такая вещь странная, стоит его произнести, и как будто существует кто-то. За именем живое подтягивается. Такая вещь имя – бросовое, неважное, водянистое, плеск, шум. Игрушечное, а вместе и волшебное. Назовут и пиши пропало. То есть наоборот. Вот и уже помянутые Анатолий и Елена склонились над колыбелью… «Родной, что насчет имени тебе сказать, даже не знаю».

Далее идет описание внешности девочки: волосы такие, лоб такой, «губки» такие, «девка моя негритенок», «врач говорит, что она цыганка» (ну вот, собрала Елена для своего чада все образы «другого» воедино). А вот из записки подруги: «Поздравляю Медведкову с Медведковой-Ярхо» – как в воду глядела. Узнаю по ходу дела (то есть разбирая эту акушерско-гинекологическую переписку), что родилась эта безымянная пока (черная, синяя, курносая и толстая) цыганка с пуповиной на горле. Значение (предрассудок): дети, которые не хотят рождаться. А мать опять за свое: «Дочка – маленькая Ярхо. А какие у тебя предложения насчет имени?» И опять: «Сейчас 10.30 вечера. Вся палата дремлет, а мне не хочется. Где ты сегодня проводишь вечер? А я лежу и думаю, как же мы все-таки назовем дочь? Ты мне ни разу не сказал свое мнение. Все отшучивался. Что тебе Анна совсем не нравится? А к Катьке ты тоже плохо относишься? У нас в палате уже все с именами».

Толя пишет Лене: «Ну вот ты и мама, а я папа. И есть у нас теперь человек-два-уха. Ты ее уже видела? У нее все на месте? Она красивая? Да, все забывал тебе написать: число, как сказала Неля, самое счастливое у французов. Учти, француженка! Кстати, подумай, как назвать. Ко мне уже все пристают – как зовут? Я отвечаю: человек-два-уха».

И вот в последнюю минуту, перед самым выносом, записью, закрытием, выпиской, отец наконец созрел: «По поводу имени: мне нравятся имена Элла, Ляля (Оля) и Аленка (Елена)». Из этих трех мать выбрала второе: Ляля (Оля). Причем именно в таком порядке. И стала девочка, о которой тут косвенно идет речь (ибо книжка эта не про нее, а про имя), Лялей на все свое долгое дошкольное детство, и лишь в школу пошла «Оля Ярхо». Хотя по возвращении из школы домой и до самой смерти матери в 2011 году она оставалась «Лялей».

Так, не только две фамилии, но и два имени. А что это за Ляля? Почему Ляля? Почему столь многие вокруг девочки были Лялями и Лёлями? А сама Елена в детстве была Лилей (Лилькой). Так ее называли родственники. При всем при том отец предлагает два имени из трех в таком заведомо двойном варианте, и второе (Аленка) есть производное от все той же Елены, что его похоже не смущает, он это никак специально не оговаривает, ибо понятно, что звать будут не Еленой, а Аленкой.

Уже взрослой я спросила у отца, почему он выбрал для меня Ольгу, и получила вот такой тройной ответ:

1. Имя должно было хорошо сочетаться с отчеством. (И верно, Оля и Толя – почти одно и то же, и для вечно рифмовавшего папы это было очевидно; «Олька Анатольковна», только столько Олек! Но неважно. Все равно же Ольга только для официально-взрослой жизни, а для внутренней другое.)

2. Оно должно было содержать букву «л», чтобы можно было называть «Лялей», «Лёлей», «Лилей» и т. д. Анна же была невозможна из‐за «Нюрки».

3. Оно не должно было быть еврейским. (Ну вот, приехали!)

Домашнее имя должно было быть «-лькой», а внешнее – русским, а «Ольга» уж куда как русское, даже не славянское, а варяжское «Хольга», «Хельга», по-скандинавски «святая». Первая русская святая: «святая Святая», холли-оля.

2. Эта княгиня – бабушка святого Владимира, крестившего Русь, которая первой сама поехала в Константинополь и там приняла христианство – только значительно позднее заинтересовала меня в качестве тезки (а в моем детстве – это было одно из самых распространенных имен, так что в каждом классе, в каждой группе всегда было еще несколько Оль). Нет, имя собственное отнюдь не собственное, а как минимум собственно коллективное. Получив его даже в виде ложного, защитного, непохожего, скрывающего подлинное, мы получаем право членства в некоем кооперативе или клубе, открываем счет в каком-то банке, записываемся в некую библиотеку. У меня в этой библиотеке, на букву «О», которую я очень люблю (ибо это о-вал), на которую начинается мое имя и на которую некогда заканчивалась моя фамилия, на это самое «О как Ольга» стоит «Повесть временных лет». А в этой повести, прежде всего, прежде всякой мысли и знания, раздается стон, слышится плач: ибо убили древляне ее мужа и захотели ее самою отдать за их князя. Она же обманула их и живыми закопала в яме. Послов древлянских сожгла в бане. А потом и всю дружину изрубила. Так мстила Ольга за смерть мужа. А еще наслала на них обманом горящих голубей и всех их истребила до последнего. Обман, месть, смерть. Горящие птицы. Симпатичное ношу я имя. И на иконах она всегда изображается дамой весьма серьезной, даже грозной.

А дальше так. Год 6463 (955). «Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла в Царьград. И был тогда царь Константин, сын Льва, и пришла к нему Ольга, и, увидев, что она очень красива лицом и разумна, подивился царь ее разуму, беседуя с нею, и сказал ей: «Достойна ты царствовать с нами в столице нашей». Она же, поразмыслив, ответила ему: «Я язычница; если хочешь крестить меня, то крести меня сам – иначе не крещусь». И крестили ее царь с патриархом. Просветившись же, она радовалась душой и телом…» Потом стал ее патриарх наставлять, «она же, склонив голову, стояла, внимая учению, как губка напояемая…» И было наречено ей в крещении имя Елена, как и древней царице – матери Константина Великого. Император снова стал ее просить за него замуж, но та: «Ты меня крестил, я теперь твоя дочь, а не жена».

Опять обманула или, если угодно, перехитрила, вокруг пальца обвела. Так Ольга стала Еленой, вдова – невестой, невеста – губкой, губка – дочерью. Языческое имя Ольга осталось позади, за Еленой, как сброшенная лягушачья кожа. «Ольга» же вернулась в историю через текст, хронику, анналы и прославилась именно как Ольга – путешественница, обманщица. При этом, крестившись, Ольга стала «Адамовной», «Ноевной» и «Авраамовной»; ибо с ней вместе вошли в русский текст библейские имена. Был у «них» Соломон, а у «нас» Ольга. Так в летописи.

3. Ни о чем таком мои родители не думали. «Перехитрила ты меня, Ольга», – сказал ей Константин. И меня ты, Ольга, перехитрила – стала Olga (с ударением на последнем слоге). И теперь уже насовсем. А в том русско-советском детстве я жила, откликаясь на два имени; дома Олей становилась, только когда ругали. Никогда о том, что в «Ляле» есть что-то еврейское или намек на еврейское, нечто созвучное с Лией, с Леей, с Лилит, не догадывалась. Когда же я впервые посмотрела фильм Витторио де Сика «Сады Финци-Контини» (по одноименному роману Джорджио Бассани), то поняла, что в Италии имя Ольга было типично еврейским и что там его следовало во времена фашизма скрывать.

А главную героиню «Садов Финци-Контини» звали Миколь; гестаповец в момент фатального ареста (дальше Аушвиц) зовет ее Николь, но она терпеливо поправляет его – Миколь. А Миколь, Микаль, Михаль, Михаэль – это дочь Саула, отданная по любви в жены молодому Давиду; означает это имя-теофор – «тот, кто как Бог».

4. В книге Виктора Клемперера «LTI, язык Третьего рейха» есть глава об именах. Там рассказывается, как нацизм идеологизировал и эту область. Арийцам пристало носить германские имена; дети стали Зигфридами и Хильдегардами. Христианские имена практически исчезли, а ветхозаветные для арийцев были официально запрещены. Евреям же вменялось носить еврейские имена, причем тоже не ветхозаветные, а уменьшительно-идишистские, местечковые: Вогеле, Менделе. «Ну вот снова, помимо собственной воли, я возвращаюсь к рассуждению о вещах еврейских, – пишет Клемперер. – Моя ли это вина или вина предмета, изучаемого в этой книге?»

5. Имена – пестрые игрушки, крутятся, как шары на елке, то одним боком повернутся, то другим. Перевертыши. Оборотни. Нет в них смысла. Зачем – имена? Что это такое? А ничего, пустота, некое количество воздуха, место, вход в которое имя закрывает как заслонка. Эта заслонка (она же занавеска или вывеска, как «мистер Сандерс», под которой жил Винни Пух, но мне нравится заслонка) как-то с нами связана, но как – непонятно. Как «шум печальный»… Или, в том же стихотворении Пушкина, как «след».

Оно (имя) на памятном листке

Оставит мертвый след…

«Мертвый след» – нечто чужое, данное нам при рождении, с тем чтобы мы наполнили это нечто собой, то есть жизнью и смыслом; обжили, превратили в «себя» и оставили за собой, позади, уже своим, но и прозрачным, для других. Имя дается нам нарицательным, а собственным становится. Или вот еще: при рождении выдается нам форма конца. Тело нам тоже дается, как нечто к нам отношение имеющее весьма косвенное. И мы его тоже на свой вкус и лад обживаем. Тело – форма на вырос, в нем заключен проект, промысел, в котором мы постепенно распознаем себя. Имя и тело – места узнавания.

А есть еще профиль.

24 марта

1. Вот, например, профиль. Смешная реакция отца на то, что девочка курносая. Курносая – значит не моя. Подозрительная курносость в семье, отмеченной длинноносостью. Я этого не знала; отцовские записки читаю только теперь. С собственным носом отношений долгое время не имела никаких: нос как нос, ничего особенного; мы в моем детстве и отрочестве мало смотрелись в зеркало, а фотографировались и того реже. Фотоаппарат был у дяди Саши в Симферополе. Так что фотографии случались главным образом летние, конец августа, скоро в школу… Но вот мы с мамой едем к портнихе. В магазинах нет почти никакой одежды, ткани же иногда «выкидывают» или «выбрасывают». У мамы есть портниха. Обычно это только для нее, но вот впервые – мне 15 лет – она берет меня с собой. Мне предназначается ярко-красный крепдешин с мелкими белыми ромашками – на блузку, в которой я прохожу весь университет и еще буду годами донашивать в Париже. У портнихи имеется любимая собака, боксер по имени Гриша. Гриша любит есть ржаной хлеб, раскрошенный в молоке, после чего громко пукает. Портниха (имени ее не помню) говорит – Гриша опять нафунил. Все смеются, Гриша смущается и с виноватым видом идет на место. У портнихи три зеркала: блузка уже скроена и смётана, мы приехали на примерку. Она ее на меня надевает и так ставит меня между зеркалами, что я вдруг вижу то, чего раньше никогда не видела, что видно быть не может, не должно. То, что видят другие, но не ты, хотя это про тебя: свою спину и свой профиль. Спина меня не интересует совершенно, зато профиль производит огромное впечатление, особенно горбатый нос, по-настоящему горбатый, с изломом. Это меня поражает «как гром среди ясного неба» или, скорее, как молния, ибо форма носа в профиль проносится и исчезает молниеносно, и в своей линии и в самом деле имеет нечто молниеобразное. Вскоре я сама понимаю, как этот фокус повторить при помощи большого зеркала в передней, маленького карманного зеркала из сумочки и одного зажмуренного глаза. По причине запоздалости открытия, а также его случайности, начинаю этот профиль обживать, пользуясь различными чужими, заимствованными образами: через пушкинский автопортрет (удивляясь, как он мог так прекрасно знать свой профиль), через кругликовско-цветаевский силуэт (силуэт, идеальная форма для профиля) и, наконец, апофеозом, через ахматовское: «А в зеркале двойник бурбонский профиль прячет» (тоже, что ли, стояла прищурившись с карманным… хотя «прячет», то есть не видит, а знает; видит в фас, а знает в профиль).

2. Профиль – береговая линия лица, очерк личности: околичность. В профиле все география и все – просто графия, почерк, роспись. Профилем природа в тебе расписалась (в получении). Профиль – подпись, а значит, и имя. Профиль удостоверяет, подтверждает имя на античных монетах и медалях, врезанное, отлитое, впечатанное. История рисунка начинается с легенды (у Плиния Старшего) о дочери коринфского горшечника. Возлюбленный последней покидает ее, прощается с ней (дело было ночью, при свете свечи), и она обводит на стене контур его тени, его профиль. Отец горшечник заполняет профиль глиной и обжигает его вместе с другими горшками; получается рельеф, на память. Вот она – Зина-Мнемозина – и встала у основания изображения (в профиль).

3. В XV веке, во Флоренции, в самых снобских авангардных кругах, недолго просуществует мода на портреты в профиль, похожие на римские монеты. Пизанелло, Боттичелли, Мантенья отдадут этой моде дань. Но потом это быстро приестся. «Что в профиле тебе моем?» На медалях имя окружает профиль, замыкает его в круг, навеки. Медаль – памятник, опознавательный знак, магический амулет, адресованный потомкам, символ тайной и явной власти. Власть вершится «именем (и профилем) цезаря». Цезарю цезарево и т. д. Сам же цезарь на тебя не смотрит (кто ты такой, чтобы на тебя смотреть?), только своим горбатым носом и именем тебя к твоему месту (знай свой шесток!) припечатывает. Имя цезаря не умрет, как звук печальный. Это и не звук вовсе, а печать, то есть линия. Это «мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке».

Почему на непонятном?

Потому, что имя цезаря божественно. Он – деус. Во всяком случае после смерти деусом становится. А профиль (эйкон) его и имя (эпиграфе) становятся магическим иероглифом власти, путем в бессмертие. Вот почему у профильных портретов всегда такой цесарский апломб. При взгляде на них в душу закрадывается: горды-то до чего и не повернутся, власть! а власть – бессмертна.

Противоположность профильному портрету – икона.

4. На иконах, особенно после окончания периода иконоборчества и узаконения иконопочитания, рядом с изображением Христа, Богоматери, других действующих лиц евангельской истории, ангелов или святых, всегда ставится их имя. Без имени – нет иконы (как нет римской монеты), даже самой маленькой (если и есть, то такая икона неправильная, поклоняться ей нельзя). Но никогда ни на одной иконе лицо не в профиль. Всегда в фас. Все они смотрят на нас, спокойно и открыто, и каждый со своим именем.

Была, правда, одна такая история с профилем Иисуса.

Имело хождение (псевдо)письмо (псевдо)предшественника Пилата, римского губернатора Иудеи Публия Лентула (первая рукопись этого письма датируется XIV веком), в котором описывался некий человек по имени Cristus Jhesus (так!), немыслимой красоты, с каштановыми кудрями и серо-голубыми глазами, с особой красоты руками. В XV веке этот словесный «портрет» Иисуса получил широкое распространение, многими переписывался и цитировался и в Италии, и во Фландрии, причем одновременно с этим имел хождение и живописный профильный портрет Христа, выдававшийся за достоверный, то есть сделанный с натуры. Часто текст так называемого «письма Публия Лентула» и «достоверный» профильный портрет Иисуса фигурировали на створках диптиха или на одной гравюре. Этот портрет в профиль якобы, в свою очередь, копировал подлинник, вырезанный на изумруде и хранившийся в константинопольской сокровищнице, рядом с наконечником копья, которым Иисус был пронзен на кресте. Обе реликвии султан Баязид Второй подарил папе Иннокентию VII, примерно в 1492 году, в обмен на пленного брата султана, содержавшегося в Ватикане. Изумруд этот не сохранился, но его успели воспроизвести в виде бронзовой медали, которую размножили в сотне копий. А медаль воспроизвели в тысячах гравюр. Пользуясь этими гравюрами, художники и стали изображать Христа в профиль. Самый знаменитый пример – Христос в «Чудесном улове» по картону Рафаэля.

5. Медаль – волшебная карусель. Буквы бегут по кругу, имя бежит за буквами. Тот, кто читает, вертит медаль в руке. Вот имя кончилось, а вот уже опять начинается. Можно его читать без конца. И начинать можно с любого места. Вот по медали бежит, крутится-вертится, надпись квадратными буквами: FRANCISCVS.SFORTIA.VICECOMES.MARCHIO.ET.COMES.AC.CREMONE.D. – Франческо Сфорца, виконт, маркиз и граф, кремонский правитель. Посредине профиль с аккуратным носом, выдвинутым вперед подбородком и крепким затылком, сверху высокая шапка. Вслед за своим именем профиль крутится, и когда читаем ET.COMES.AC., он оказывается шапкой вниз. Из-под шапки виднеется полуха. Портрет в профиль – это почти всегда портрет уха; у уха же своя география. И иконография: человек-два-уха.

А теперь медаль перевернем.

На согретой ладонью стороне – та же карусель: бежит по круглому контуру OPVS.PISANI.PICTORIS. – произведение художника – маленького пизанца, то есть Пизанелло. И вот так, одним движением, из одной ладони в другую, от правителя Кремоны переходим к художнику, который нам тут свое имя оставил. А поскольку текста с этой стороны меньше (он же не граф, не правитель), то и буквы тут в два раза больше, чем со стороны правителя. Урок: чем меньше титулов, тем больше буквы. А посредине медали, на этой ее оборотной стороне, другой профиль, но не человечий, а лошадиный. Этот лошадиный профиль, в виде бюста, словно пародирует бюст Сфорцы. У лошади нос задран, ноздри дрожат, пасть открыта, зубы обнажены, под кожей жилы играют, как у античных лошадей, уши прижаты. Что это она? Боится ли чего? Или, напротив, в ярости? Под профилем испуганной ли, гневливой ли лошади, книги и меч. Это эмблемы для понимания характера того, кто изображен с другой стороны. Сфорца – кондотьер, наездник (лошадь), солдат, защитник (меч), но он и культурный человек (книги). Книги рядом с мечом: почитал – подрался и опять за книгу. Две стороны одной медали, одной жизни воина-гуманиста: активная и созерцательная. Этими книгами с мечом, помещенными рядом, нам напоминают, как Платон учил воспитывать правителя (в «Критии»). И у того же Платона есть и образ души в виде лошади. Душа правителя должна быть столь же дерзкой, сколь и мягкой, столь же яростной, сколь и опасливой. И вот эти два противоположных начала, описанных Платоном, в образе лошади, изображенной Пизанелло, и слились. Зубы ее в гневе скалятся, а уши в страхе прядут. И хоть понятно, что это все про того, кто с другой стороны изображен, а ведь имя-то здесь PISANI.PICTORIS.! И получается так, что при посредстве этой чудесной карусельной лошади, нам художник что-то о самом себе рассказывает. Скачи Пизанец! Пряди ушами конь! Пусть имя твое на арене мира вечно по кругу вертится, скачет галопом, пусть оно не умрет, раз уж ты на такой опус сподобился. А нос у лошади, в отличие от курносого Сфорцы, с горбинкой.

6. На античных интальях часто рядом с портретом в профиль имеется имя. Но не всегда понятно, имя ли это того, кто изображен, или того, кто изобразил. Например, профиль, подписанный «Солон», принимали за портрет Солона, а потом оказалось, что это была подпись художника. И у Марка, и у Луки, и у Матфея: «Покажите мне динарий: чье на нем изображение и надпись?» Кесарю кесарево – это, прежде всего, кесареву портрету (имаго), кесарева надпись.

7. Девочка Оля Ярхо (вернемся к ней) в этом своем профиле, который можно в сущности назвать типичным, ничего типичного не нашла, а только нашла его специфическим, отдельным, особенным, ее собственным, и с тех пор, когда у нее просили фотографию (и до сих пор, особенно если на книжную обложку), норовила подсунуть фото в профиль. Ей казалось, что не по фасу, а по профилю ее узнают вернее, признают лучше, запомнят надольше. А может даже «там» именно по профилю, как по следу (как в вопросе: вы специалист какого профиля? – своего собственного), как по отпечатку пальца, «там» где-то, где нас ждут и будут нас распознавать…

Как в анекдоте: Яша, так ведь я же тебя просто не узнал.

Короче, профиль есть для автора этих строк телесный эквивалент имени, комментарий к нему, иероглиф, то же самое имя, но написанное иным способом, с именем увязанное. (Не забудем еще мочку уха.) И такая же в профиле есть, как и в имени, неслучайная случайность, несхожее сходство, банальная оригинальность, собственная нарицательность и неизбывная преложность, восходящая снисходимость и распоследняя первость.

Такого, как у меня, горбатого носа не было ни у кого, ни у матери, ни у отца. У мамы вместо профиля местом «собственным» на теле была нога. Она гордилась своей неподражаемо совершенной ступней, которую ее подруга-архитектор рисовала, вместо греческой, к экзамену по рисунку с антиков.

Мне имя Елена, мне дело измена, отмена, из плена, из тлена…

8. С чем какое имя рифмуется, с носом или со ступней, – это отдельная тема. Не станем на ней особо останавливаться. Заметим лишь, что моя языческая варяжская «Ольга» рифмуется мало с чем и с кем, «Оля» же рифмуется с «волей», и мне одного этого уже вполне достаточно. По-русски я с некоторых пор, сама того не заметив, стала подписываться «в. оля» (то есть ваша Оля).

9. Но самое замечательное, что я когда-либо читала про имя (имена), заключено в первых четырех страницах десятой главы… (к сожалению, эта фраза в тетради осталась незаконченной).

Что ж до карусели, до манежа, до кручения и верчения имени, есть такое свойство (моей) памяти: ничего не помнить наверное, всякий раз узнанное забывать и снова этому учиться, вспоминать, восстанавливать и удивляться. Мне даже случалось написать словно впервые, а на самом деле во второй раз, очень сходный с предыдущим текст… По секрету, я не верю ни в какое знание, а только в повторение того, что знала когда-то. Сократ, куда бы мы ни шли и даже ни бежали, всегда ждет нас где-то рядом, за кустом.

25 марта

1. Снова об имени как карусели: существует такой знаменитый текст английского поэта Альфреда Теннисона: «…когда я бывал совершенно один. Часто это со мной случалось, когда я повторял про себя мое собственное имя до тех пор, пока внезапно, из напряженно-яркого сознания индивидуальности сама индивидуальность, казалось, не растворялась и не исчезала в безграничном бытии; это состояние отнюдь не было сумбурным, а яснейшим из ясных, вернейшим из верных, страннейшим из странных, явственно располагаясь за гранью слов, там, где смерть становится почти что вздорной бессмыслицей; утрата индивидуальности (если в этом дело) была, казалось, не угасанием, а единственно подлинной жизнью».

Все в этом отрывке Теннисона кажется на первый взгляд продуманным и прописанным наоборот, как это бывает свойственно откровениям. Из повторения имени собственного, данного в подтверждение отличия, именно тебе, а не кому-то другому, рождается чувство потери отдельности и слияния с неким единым, безграничным, безымянным бытием. Именно бытием, и даже Бытием, то есть с жизнью, противоположной смерти, смеющейся над смертью, ее, смерть, разрушающей.

О чем же тут у Теннисона речь?

2. Самое близкое по принципу повторения имени и результата, то есть чувства освобождения от смерти, мы находим в учении о постоянной или сердечной, или иначе Иисусовой, молитве святых пустынников первых веков христианства, тексты которых были собраны в сборник под названием «Филокалия», а по-русски «Добротолюбие». Эти тексты в дальнейшем вдохновили византийских монахов-молчальников, в первую очередь Григория Паламу и способствовали выработке учения исихастов. Это учение затем сосредоточилось на Афоне и там получило хождение среди русских монахов. Знаменитый текст «Откровенные рассказы странника духовному своему отцу», повествующий об опыте духовного преображения человека, посвятившего себя Иисусовой молитве, вышел впервые в свет в Казани в 1883 году под редакцией Паисия (Федорова), игумена Михайло-Архангельского Черемисского монастыря. В 1930 году этот текст был напечатан по-русски в Париже; за пять лет до этого, в 1925‐м, появился его немецкий перевод, в 1930‐м английский, в 1943‐м французский. Во Франции это до сих пор переиздаваемый и один из наиболее читаемых русских текстов. Английский перевод повлиял, в частности, на Сэлинджера, его читает героиня рассказа «Фрэнни и Зуи».

Странник из «Откровенных рассказов» (явно человек ученый, лишь симулирующий наивность) вдохновляется сначала первым посланием Павла к фессалоникийцам: «Непрестанно молитесь» (5: 17), затем, штудируя библейский текст, находит в нем множество подобных же указаний и наконец читает слова Иисуса: «Именем моим будут изгонять бесов и будут говорить на языках, ранее им неведомых…» (Марк 16: 17–18). Метод молитвы преподан затем страннику неким старцем, читающим и почитающим «Филокалию»; впоследствии странник и сам ее себе приобретет и будет уже сам по ней дальше совершенствоваться. Молитва (вроде мантры), которую он повторяет бесконечное количество раз (то есть вначале определенное, заданное ему на день, количество, а затем постоянно), заключается во всего лишь нескольких словах и, главным образом, именно в повторении Имени: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Или еще проще: «Господи Иисусе Христе, помилуй меня». Возможно, нам еще к этому придется вернуться, хотя бы лишь потому, что именно в этом контексте родилась удивительная «ересь», а именно – имяславие (имябожничество или ономатодоксия), послужившая поводом для написания мандельштамовского «И поныне на Афоне» и книги Павла Флоренского (бывшего одно время имяславцем) «Имена»… Боже мой, как все связано! Это чувство связи, доводящее до головокружения и оторопи, как-то тоже странным образом связано с именем.

3. В опыте Иисусовой молитвы речь идет о повторении не абы какого имени, а Имени особенного, собственного среди собственных и одновременно как бы и не собственного, ибо имя собственное, по словарному определению, является «именем кого-то, обозначением единичного предмета и лица, часто безо всякого отношения к его признакам», а тут произносится имя Бога. Постоянное повторение святого имени того, кто «смертью-смерть-попрал», согласованное с дыханием и приравненное к нему, физиологически и психологически «настроенное», превращает человека в существо духовное, то есть лишенное эго и становящееся сосудом чистой радости. Человек становится святым. В некотором смысле даже не важно, понимает человек, что он повторяет, или нет. В тех же «Откровенных рассказах» странник выслушивает признание некоего капитана о том, как он читал, по совету одного старца, Евангелие против алкоголизма, мало что в нем понимая (ибо по-славянски). Но, по мнению старца, это было и не так важно, ибо священный текст читался «против» бесов и пониматься должен был не читающим его, а этими самыми бесами; а они-то уж точно всё прекрасно понимали (и спасались бегством). От такого непонимающего чтения («глупой» славянской молитвы) полшага до магии и предрассудка, но в другую сторону другие полшага до душевного исцеления, ибо есть в этом непонимании, как и в этом повторении, высокая степень доверия, веселая интуиция бессмертия. И вот тут русский странник и Теннисон хоть и косвенно, но встречаются.

4. У Теннисона поэт повторяет свое собственное имя. Что же это такое? Пароксизм нарциссизма? Как у Маяковского в поэме «Владимир Маяковский»: а иногда мне больше всего нравится моя собственная фамилия? Но нет, отнюдь не чувство соблазнительной зеркальности руководит Теннисоном. Не оно позволяет смеяться над смертью. А что же тогда? «Что в имени тебе моем?» Ведь оно смертно. «Оно умрет, как звук…»

5. В юности мой муж многократно ездил в Индию и подолгу там жил, принимая участие в работе одной из редких философско-мистических школ Адваиты, допускавших мирян и иностранцев. Именно из уст наставника этой школы он впервые услышал этот отрывок Теннисона. В книге записанных на магнитофон (что редко), распечатанных и, по счастью, опубликованных (что еще реже) бесед отца этого наставника (на английском языке), бывшего также учителем Адваиты, есть глава под названием «Имя», поясняющая то, к чему интуитивно пришел Теннисон.

Ученик: Могу ли я задать вопрос об имени?

Учитель: Хорошо, имя, видите ли… а в чем смысл вашего вопроса? Почему и как даются имена вещам? В этом смысле? Так этому могут быть даны разные объяснения, этому есть разные причины, но я, конечно, предпочитаю сказать что-то, что я считаю очень, очень важным, основополагающим. Возьмем имя Р., данное вам вашими родителями. Подсознательно или бессознательно, но скорее подсознательно, они знают, о чем я говорю, то есть что должно быть что-то в вас постоянное. Разумеется, если посмотреть глубже, то мы придем вот к чему: ваше тело может меняться и меняется каждую минуту. Это стало быть меняется. То, что вы называете чувствами, восприятием, это тоже меняется. Ваше сознание тоже меняется. А они верят, что есть в вас что-то постоянное, неизменное. И чтобы это обозначить, вам дается имя. Зачем? Видите ли, это имя, даже если тело меняется, даже если восприятие меняется, если ваши мысли и эмоции и т. д. меняются, есть нечто неизменное в вас. И как иначе это может быть обозначено, как не через имя? Имя не меняется. Вы не готовы к тому, чтобы расстаться с вашим именем. Даже если ваши тело, чувства, восприятие, разум, все переменится, вы цепляетесь за имя, данное вам родителями. Что это имя означает? Оно означает неизменное в вас. И подобно этому, любой предмет, который встречается вам на пути, вы хотите сделать постоянным. Эти вещи могут возникать и исчезать, но вы не хотите, чтобы они исчезали, и потому даете им имена. Так вы им даете постоянное место (a permanent place), постоянство… Все вещи постоянны. У вас есть в самой глубине души чувство уверенности, что все постоянно. Но вы не можете удостовериться в этом и потому даете вещи одно и то же имя, приводя эту вещь к бессменной Реальности. Имя существует именно для этого. Вот как…

Ах вот стало быть как?!

6. Даже не продолжая чтение этой краткой главы, даже не вдаваясь в подробности этой изысканной метафизики, этой теории и этой мистики, чувство понимания возникает сразу. Ах вот как! Все наконец встает на свои места. Дело не в том, что ты один, одна, зовешься именем многих, а в том, что ты в качестве никогда себе не равной множественности переходных состояний, как постоянное становление и обудуществление, как непрестанное умирание и возрождение, зовешься одним и тем же именем. Вот ты сейчас пишешь, потом пойдешь пить чай, вот ты любила раньше, а теперь разлюбила. Вот волосы подстригла. Вот в другой город переехала или в новую квартиру. Была дочкой, стала мамой. Что во всем этом важно? Важна перемена. А если вот так: Ольга пишет, Ольга пьет чай, Ольга причесалась… все меняется вокруг, а Ольга не меняется, это общий знаменатель. Ольга – знак постоянства, причастности тому, что не видно глазами, но что мы чувствуем, по чему тоскуем, знак верности безвременному и непреходящему. Имя – бессмертно. Не потому, что мы что-то совершили такое, чтобы его обессмертить, а потому что имя собственное принадлежит к этой бессмертной реальности. Тот простой факт, что имя нам кто-то «дал», что мы его «носим», уже и есть залог перманентности, ибо этот факт выражает человеческое неприятие исчезновения живого и глубинную уверенность в том, что это исчезновение иллюзорно. Имя – любое имя – это то место, где мы «есть», не будем или были, а «есть». Ведь я не «была» Ольгой и не «буду» Ольгой, я просто Ольга, я «есть» Ольга, а значит, я «есть». И тем самым причастна к той реальности, которая не была или будет, которая не почему-то и не зачем-то, а которая просто «есть», не почему и не зачем. В качестве Ольги я есть. Никто и ничто этого не изменит, этого у меня не отнимет.

7. Вот именно: а как быть тем, у кого имя переменилось? Была Ляля, потом Ольга, стала Olga (с ударением на последнем слоге)? Как тут не отчаяться? Однако вполне возможно, что и в этом случае горевать не стоит. Ведь и у автора только что процитированного мною текста было три имени: в жизни его звали Шри Кришна Менон, учителем он стал под именем Атмананда (то есть Священно-радостно-подлинное-существо), а ученики его звали Гурунатан.

8. А вот Заболоцкий, присланный подругой Лёлей, названной при рождении Еленой, а теперь она Lola.

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!

Лишь именем одним я называюсь,

На самом деле то, что именуют мной, –

Не я один. Нас много. Я – живой…

26 марта

1. Я помню, как поражена была, когда мой парижский массажист – аристократ-иранец, воспитанный в буддистском монастыре в Японии (кого только не встретишь в Париже!), – в момент нажатия на какую-то особенно болезненную точку впервые троекратно произнес мое имя, по-французски, но все же с ударением на первом слоге. В ту минуту мне показалось, что будь я мертвой (а я таковой отчасти тогда и была), он бы меня, наверное, воскресил (может, так и было).

2. Что мне особенно нравится в словах Гурунатана, это то, что имена даются в «надежде» на длительность и даже перманентность в нас жизни. Потому, конечно, и детей в стародавние времена, когда они умирали как мухи, поначалу не называли; пока не назвали, вроде и нет никого, а если умрет, то и умрет никто, человек-два-уха, имярек. Это чувство надежды, связанной с именем, мне знакомо с детства – или вернее с отрочества – и связано с одним определенным воспоминанием, превращенным пятнадцатилетней писательницей О. Ярхо в рассказ под названием «На даче». Он у меня сохранился, причем в пяти вариантах, то есть ясно, что описанный в нем случай, ставший текстом, был для нее чем-то важным. Речь в рассказе шла о поездке данной девочки с ее школьным товарищем и его мамой к ним на дачу. Я помню (но в рассказе об этом не говорится), что моя мама отправила меня туда потому, что поехала сама хоронить своего дядю в Симферополь. Скоро и его жена, тетя Вера, умрет, и придет конец нашим ежегодным крымским каникулам, всегда начинавшимся и завершавшимся в Симферополе, в большом белом доме с толстыми стенами, не пропускавшими жару, в саду, под черешнями и абрикосами, в винограднике, на тенистых, сонных улицах пыльного южного города, научившего меня вечно-детскому чувству провинции.

Дача школьного приятеля располагалась в Переделкине; дедушка его был писателем. В рассказе описывались сначала набитая битком электричка, жара, тяжелые сумки, натирающие ноги сандалии, огромная (какие бывают только во сне и в поездах) женщина, пьющая кефир из надкусанного треугольного пакета и утирающая рот так, что кефирные брызги летят на соседей. Потом от станции они долго шли пешком, а дойдя до дома, упали все трое на постели и заснули. Пока они спали, прошел дождь. Проснувшись, вдохнув прохлады и сырости, они пошли рвать растущую вдоль забора крапиву и сварили из нее щи. После обеда мальчик и девочка (в рассказе они без имен) отправились на кладбище. Шли по размытой дождем дороге, ноги скользили по глине. За ними бежали грязные псы. У входа на кладбище псов дожидалась старуха с ведром приготовленной для них тюри. Дети пошли по тропе между могилами к тому месту, ради которого они сюда пришли. Это была могила поэта Пастернака. Там было много народу, так что сразу было понятно, куда идти. Они сели на скамейку и стали ждать, чтобы все ушли. Она качала ногой, он ее не больно стукнул по коленке. Ждали довольно долго, потому что люди менялись, одни приходили, другие уходили. Наконец они остались одни, достали книжку и стали читать стихи, глядя на выбитый в сером камне лошадиный профиль поэта с крестиком надо лбом. «Был всеми ощутим физически спокойный голос чей-то рядом». Напечатанный на прозрачной, как папиросная, бумаге роман со странным названием «Доктор Живаго» хранился по секрету в чемодане, на антресолях. Вокруг на кустах цвели мелкие белые розы и сильно пахли после дождя. Наконец они встали и пошли домой. Многие могилы были заброшены. И это вдруг им стало нестерпимо. Не сговариваясь, они нарвали веток, смастерили веники и стали подметать могилы, тереть таблички до тех пор, пока на них не проступали имена, которые они произносили вслух. Потом они нарвали роз и стали посыпать могилы лепестками. Девочка такой радости не испытывала с тех пор, когда лет пяти, на пляже, спасала от прилива божьих коровок в консервных банках. Но там спасалось живое, а тут? Имена? Или что-то еще? Дальше в рассказе говорилось о том, как по дороге домой они горланили дурацкие песни. И на этом все кончалось. Ничего в рассказе не говорилось (а я помню) о том, что, вернувшись на дачу, видимо от избытка пережитого, они разругались в дым и оставшиеся дни почти не разговаривали, так что девочка дружила, как большая, с его мамой и ее сводным братом, и с их очень тонкой, белокожей сестрой в полосатой тельняшке, в виде мини-платья, очень красивой, которая потом покончила с собой.

3. А вот про Живаго. Сам Пастернак рассказывал, что на него с детства производила невероятное впечатление молитва Христу, «сыну Бога Живаго». В его романе (одном из тех особенных произведений, названных именем героя) первое упоминание доктора такое: «Кого хоронят? – Живаго». То есть хоронят живого. Сильнее ни подумать, ни сказать невозможно. Но вот, открывая в очередной раз стоящего на полке Даля, я вдруг читаю его полное название: «Толковый словарь живаго великорусскаго языка», и все начинает двоиться, а Бог и Язык друг на друга накладываться.

4. И – опять же кстати – почему моя мама не взяла фамилию отца? Как это так случилось? Можно было не брать, но вокруг нас почти все пары носили (как смешно, что по-русски имя именно «носят», как кепку или сумку) одинаковую фамилию. А у нас так: мы с папой Ярхо, а мама отдельно – Медведкова, марку держала. Ведь не потому же не взяла, что Ярхо – фамилия еврейская? Или потому? Очень долго я вообще не знала, что это такое, «еврейское», и друзьям родителей бойко рапортовала, что «у нас в детском саду все русские, одна Светка из Промысловки»; они рыдали от смеха, и я давала на бис, не понимая, чему они так радуются. Светку белобрысую помню, а что это была за Промысловка? Может быть, поселок какой-нибудь на Севере. Когда же мне было лет шесть, папа показал мне свой паспорт, и там было написано «еврей». Внутренне я переполошилась. Что теперь мне с этим делать? Сразу подумала: это секрет. И еще: про «Промысловку» смешно, а про «еврея» нет. Так и стало «Ярхо-еврей» и все. Только фамилия и то, что в паспорте про это написано. Никаких других знаков отличительных.

Только фамилия. И еще чувство, что я не такая, как все, еще нетаковее, чем Светка.

Позднее, по моей просьбе, папа напишет замечательные воспоминания о своем детстве. Он назовет их «Из осколков памяти».

27 марта

1. Я получила от отца эти воспоминания в 1994 году (ему – 65 лет), по почте, в Париже. В конверте, присланном из Сан-Диего, где папа жил уже два года, лежал сложенный во множество раз, неразрезанный длиннющий лист бумаги, каких в природе не существует. Где он только такой достал? Свиток (сверток) или складень. Воспоминания доходили до выпускного вечера. Как я ни упрашивала его продолжить этот текст, он этого никогда не сделал (только добавил несколько развернутых ответов на мои конкретные вопросы). Главную цель своего рассказа папа определил как желание разобраться в своем «еврействе». И вот что он там, в частности, писал: «Не помню, когда я узнал о своей национальности (именно так! „еврей“ – национальность). В нашем доме не было ничего такого, что могло идентифицировать нас как евреев. Родители не соблюдали никаких еврейских обычаев, традиций, не отмечали еврейских праздников, у них не было книг на идише, не говоря уже об иврите. Я не был обрезан на восьмой день после рождения. Между собой отец и мать говорили, как правило, на русском языке и лишь изредка, когда не хотели, чтобы я понял, о чем они беседуют, переходили на идиш, который оба хорошо знали. Много лет спустя, когда я расспрашивал мать обо всем этом (отца уже не было в живых), она объяснила мне, что, во-первых, поскольку мы жили в русской среде, они хотели вырастить меня как „русского“, а во-вторых, в те времена учить ребенка еврейскому языку и держать дома книги на идише было небезопасно. Так или иначе, но я вырос и жил евреем только по паспорту».

Текст моего отца кажется мне настолько замечательным, что мне трудно остановиться, хочется привести его здесь целиком. Но нельзя. Он не мой. Да к тому же и довольно длинный. Так что я могу его здесь лишь пересказать, процитировав несколько отрывков. Очень быстро из этого текста становится понятным, что при полном отсутствии еврейской религии и языка и почти полном культуры… Все же на моей памяти была трудоемкая, сложная, колдовская, вечно что-то заблаговременно фарширующая бабушкина кухня, словно вобравшая в себя все, чего было нельзя, поглотившая и примирившая и религию, и культуру, и через названия блюд язык – фаршмак, гефилтефиш; а также некоторое количество отдельных слов, таких как кишен тухес, азохенвэй, шлимазл (я), и краткие, обрывочные рассказы, из которых я не понимала ничего, как, например, (с гордостью) о том, что «любая русская девушка была рада прийти к нам в дом в субботу зажигать свечи, только лишь ради того, чтобы поесть нашего белого хлеба». Помимо отметки в паспорте, вторым, если не первым и не главным, признаком еврейства была фамилия.

2. Вот тут начинаются сложности. Все начинает двоиться и троиться, и так далее, до бесконечности. Папу моего папы – моего дедушку Нёму (которого и дедушкой-то мне назвать трудно, ибо умер он за десять месяцев до моего рождения, то есть даже до моего зачатия) звали по паспорту Вениамин Иосифович Ярхо. Так мне всегда и казалось. Но вот папа сделал мне (помимо воспоминаний) еще один подарок – отдал мне то, что сохранилось от семейного архива. Я теперь (карантин мне в помощь) эти страницы и читаю, и постепенно узнаю, что за этим именем скрывалось на самом деле. А на самом деле (хотя существует ли это «самое дело» или и это иллюзия?), то есть по свидетельству о рождении, звали дедушку Нёму – Биньямин Иоселевич-Невахович Ярхо. Это свидетельство о рождении, вот оно, приведу его полностью:

Свидетельство № 150

(копия в учебное заведение)

Дано сие мною Слуцким и Несвижским раввином по просьбе Иоселя-Неваха Ярхо для представления в учебное заведение в том, что в метрической книге о родившихся евреях по городу Слуцку за 1897 год под № 174 имеется запись следующего содержания: 1897 года сентября 23 (Тишри 9-го) в городе Слуцке, у отца и матери Слуцкого общества Иосель-Невах Гиршев Ярхо; жена Хиена, дочь Биньямина, родился сын, коему при совершении обряда обрезания 30 сентября (16 Тишри) того же 1897 дано имя Биньямин.

В уверение сего подписью и приложением казенной печати свидетельствую. Город Слуцк апреля 7‐го дня 1909 г., Слуцкий и Несвижский раввин А. Эшманъ.

Сверял помощник городского старосты А. Миткевич.

Назвали, стало быть, в честь деда, отца матери Хиены (распространенное, похоже, женское имя, от корня на иврите «хен», означающего «милая, прелестная»).

В нотариальном заверении на этой копии, выданной 26 июня 1917 года, двадцатилетний Биньямин Иоселевич-Невахович Ярхо назван «кандидатом коммерции». Звание было связано с тем, что он «блестяще окончил коммерческое училище».

3. Дело было так. Мальчик Биньямин Ярхо в Слуцке проучился до 1915 года, а когда евреев стали из прифронтовой зоны выселять, он оказался на Украине, в городе Конотопе, и там доучился до диплома. Вот он:

Конотопское восьмиклассное Коммерческое училище, находящееся в ведении Министерства Торговли и Промышленности

Аттестат

Дан сей аттестат сыну мещанина Биньямину Иоселевичу-Неваховичу Ярхо, иудейского вероисповедания, родившемуся 23 сентября 1897 г., в том что он, вступив в Конотопское восьмиклассное Коммерческое училище в октябре 1915 года, при отличном поведении, обучался по 29 марта 1917 года и кончил полный курс учения. При прохождении учебного курса, а также на переводных и выпускных испытаниях он, Биньямин Ярхо, оказал следующие успехи:

в Законе Божием (хорошие),

в русском языке и словесности (отличные),

в немецком языке (отличные),

во французском языке (отличные),

в истории (отличные),

в географии (отличные),

в арифметике (отличные),

в алгебре (отличные),

в геометрии (отличные),

в тригонометрии (отличные),

в аналитической геометрии (отличные),

в естественной истории (хорошие),

в физике (хорошие),

в космографии (отличные),

в коммерческой арифметике (отличные),

в бухгалтерии (отличные),

в коммерческой корреспонденции (отличные),

в политической экономии (отличные),

в законоведении (отличные),

в химии и товароведении с технологией (отличные),

в коммерческой географии (отличные),

в каллиграфии, рисовании и черчении (хорошие).

На основании статьи 52 высочайше утвержденного 15 апреля 1896 года положения о коммерческих учебных заведениях, удостоен он, Биньямин Ярхо, звания личного почетного гражданина и кандидата коммерции и награжден серебряной медалью. Относительно отбывания воинской повинности и поступления на государственную службу на должности, требующие познания по коммерческой специальности, а равно в высшие специальные учебные заведения, пользуется он, Биньямин Ярхо, правами, предоставленными окончившим курс реальных училищ…

4. Недавно я случайно наткнулась на фотографию этого «восьмиклассного Коммерческого училища», которым город Конотоп, похоже, славился или по меньшей мере гордился. Большое казенное кирпичное здание, а перед ним студенты в темных брюках, светлых рубашках, с ремнем, пряжкой и в фуражке. Есть у меня такая фотография юного дедушки, в такой именно форме. Учился он, как мы видели, прекрасно, был отличником, окончил училище с серебряной медалью и удостоился за это «звания личного почетного гражданина», то есть получил в марте 1917 года право жить вне черты оседлости. Этим правом он не успел воспользоваться, ибо бушевала революция. В своей автобиографии, написанной в тревожном 1947 году, он писал следующее:

Родился 23 сентября 1897 года в г. Слуцке Минской губернии (ныне БССР) в семье ремесленника – дамского портного. (По словам отца, у прадедушки Иоселя-Неваха был свой магазин дамского платья.) В 1909 г. поступил в Слуцкое Коммерческое училище, откуда, по обстоятельствам военного времени, перевелся в 1915 г. в Конотопское Училище. Окончил Конотопское Коммерческое училище в 1917 г. и осенью того же 1917 г. поступил в Екатеринославский Горный Институт, однако вследствие тяжелых материальных условий я занимался мало. В 1919 и 1920 гг. служил в Красной Армии и в различных военно-продовольственных организациях в качестве рядового красноармейца. В августе 1920 г. был откомандирован для продолжения образования в Московскую Горную Академию, каковую и окончил в декабре 1924 года по металлургическому факультету.

Дальше в моем архиве (всего-то две папки) следует диплом вышеупомянутой Московской горной академии (в которой, по воспоминаниям отца, дедушка Нёма учился и дружил с Сашкой Бурыгой, ставшим затем писателем Александром Фадеевым):

Окончивший в 1924 г. полный курс наук в Московской Горной Академии по Металлургическому факультету, избравший специальность «Металлургия стали (Мартен)» и защитивший дипломный проект (работу) на тему «Спроектировать металлургический завод в условиях Богословского горного округа со специальной разработкой мартеновского отдела» по заданию профессора М. А. Павлова в публичном заседании факультета 20 декабря 1924 года Вениамин Иосифович Ярхо удостоен звания Горного Инженера…

Далее следуют аттестат доцента и диплом кандидата наук; работал дедушка на различных заводах инженером и главным инженером, а потом с 1930‐го по тот самый 1947‐й – преподавал в Бауманском институте. Главной его специальностью была сварка. Про свою семью он в автобиографии написал следующее:

Мать умерла в 1924 г., а отец погиб во время войны (он жил в гор. Слуцке БССР, откуда эвакуировался и очевидно погиб в дороге). Младший брат убит на фронте в 1943 г. Со мной вместе проживают: жена – врач, кандидат медицинских наук, и сын – ученик 10‐го класса. Жена работает ассистентом кафедры нервных болезней 2‐го Медицинского института.

5. Эта самая жена-врач – моя бабушка Рая, у которой я провела в детстве, особенно дошкольном, много времени, почти все выходные. Я знала, что звали ее кроме как «бабушка Рая» еще Раиса Вениаминовна Ярхо. И вот, читая теперь полученные от отца ее бумаги, понимаю, что и тут все не так просто. Свидетельства о ее рождении, к сожалению, не сохранилось, зато есть вот такое «Удостоверение № 823. Дано сие из Черняховской (местечко Черняхов) Мещанской Управы Житомирского Уезда Черняховской мещанке Рывке Бенционовой Шейнблат, в том, что она значится записанной по семейному списку под № 348, родилась 18 марта 1901 года…» На обороте – более поздние печати о прописке в Москве в 1924 и 1925 годах.

По расчетной книжке сестры ее Густы (которую мне любезно прислала моя троюродная сестра) я узнаю также, что в 1916 году они обе поступили на работу в качестве сестер милосердия во Всероссийский земский союз, по Юго-Западному фронту.

Следующий документ, ее касающийся, – диплом об окончании Второго мединститута:

Выдано настоящее свидетельство гражданке Шенблатт Рывке Эль-Бенционовне, родившейся в 1901 году, в марте месяце 18 числа в местечке Ходоркове Сквирского уезда (город Сквира), в том, что поступив в 1922 году во 2-ой Московский Государственный Университет, она закончила курс в 1929 году по Медицинскому факультету. В июне месяце 1929 года гражданка Шенблатт Рывка Эль-Бенционовна подверглась испытаниям в Государственной Квалификационной Комиссии по следующим дисциплинам:

патологической анатомии,

патологической физиологии,

гигиене экспериментальной,

гигиене социальной,

терапевтической клинике,

хирургической клинике,

акушерско-гинекологической клинике,

нервно-психиатрической клинике,

детской клинике,

глазной клинике,

клинике кожных и венерических болезней.

На основании постановления СНК РСФСР от 8 июня 1925 года пп. 11 и 12 «Положения о Государственных Квалификационных Комиссиях» гражданке Шенблатт Рывке Эль-Бенционовне присваивается квалификация ВРАЧА, что и удостоверяется подписями и приложением печати. Город Москва. 28 июня 1929 г.

Урожденная Шейнблат или Шенблатт, моя бабушка звалась, стало быть, типично декоративной фамилией, среди тех, что придумывались в конце XVIII века, когда в Австрии и Пруссии были введены для евреев обязательные фамилии. Тут пошли в ход цветы (блюме), розы (розен), листья (блат), камни (штейн) и горы (берг); появились Блюменфельды, Розенберги, Бернштейны (янтарь), Гринберги, Шейнблаты (блесколистые). Но и по имени бабушка звалась отнюдь не Раисой, а Рывкой (или Ривкой). Отец ее звался не Вениамином, а Эль-Бенционом (Божественным Сыном Сиона). Родилась она вовсе не в Бельцах, в Молдавии, как говорил мне мой отец, а в местечке неподалеку от Сквиры, на Украине.

Вот что еще пишет папа:

Ее мама умерла в 1912 году, отец примерно в 1917–1918. В семье было шесть детей, четверо девочек и двое мальчиков. По старшинству: (уже упомянутая) Густа, Муся, Маня, Рая (родилась 31 марта 1901 г., умерла 6 января 1990 г.), Зиновий и Сюня (арестован в 1930‐х годах, погиб в Гулаге). Густа, Муся, Рая и Зиновий (которого все звали Мотик) умерли в Москве. Мотик, который почему-то стал зваться Шейнблат-Левин, Зиновий Бенционович (1903–1981), был участником Гражданской, Финской и Великой Отечественной войн, последнюю закончил в звании майора.

Дальше в подаренном мне отцом архиве идет диплом кандидата наук:

Решением Совета Московского Медицинского Института НКЗдрава, ныне Министерства Здравоохранения РСФСР от 16 октября 1944 г. (протокол № 16) гражданке Ярхо Раисе Вениаминовне присуждена ученая степень кандидата медицинских наук. Москва. 4 мая 1949 г.

И трудовая книжка, из которой становится ясно, что бабушка, врач-невропатолог (это я знала с детства, ибо играла ее молоточками для простукивания коленок), работала в 1943‐м в Центральном институте курортологии; в 1944–1946 – в Нейрохирургическом институте (старшим научным сотрудником, а потом врачом сектора клинической нейрохирургии); в 1946–1950 – во 2‐м Медицинском институте, в клинике нервных болезней, откуда в 1950 году она была уволена «ввиду несоответствия занимаемой должности». С 1951 года она работала врачом-невропатологом в поликлинике МИИ СССР, с 1953 года – разгар дела врачей – во 2‐й Городской клинической больнице им. Вейсброда, а в 1957‐м вышла на пенсию.

Когда я, учась в университете, в 1984 году сдавала экзамен по «военной медицине», бабушка, которой было тогда 83 года, меня к нему готовила, проговаривая назубок все названия костей и мышц, в том числе на латыни, и объясняя мне систему кровообращения и прочие заумности, которые я в моей дырявой голове донесла, не расплескав, только до места сдачи экзамена. Но все это с темой, которая меня здесь занимает, мало связано. А вот что интересно, так это то, что дедушка с бабушкой, прожив вместе 35 лет, никогда официально не поженились. И когда моему отцу понадобилось подтвердить тот факт, что женщина по имени «Ярхо, Раиса Вениаминовна» приходится ему матерью, ему в этом отказали; ибо женщина, родившая его (по свидетельству о рождении), звалась «Шейнблат, Раиса Вениаминовна»: что тоже было, как мы видели, полуправдой. «Когда я спросил ее, как же она стала Ярхо без регистрации брака – продолжает мой отец в «Осколках памяти» – да еще поменяла и имя, и отчество, мать рассказала, что в 1930 году, когда начали выдавать первые советские паспорта, был такой беспорядок, что можно было получить паспорт на любые имя-фамилию безо всяких документов».

6. И что, право, за фамилия такая: Ярхо!?

В Библии есть раб-египтянин по имени Ярха, женившийся на дочери Шешана (1 Пар. 2: 34), от них произошло многочисленное потомство, вошедшее затем в состав колена Иудина: час от часу не легче.

7. А у меня вопрос: почему стала она Вениаминовной? Вениамином ведь был не отец, а муж. Не записалась ведь она «Раисой Вениаминовной Ярхо» как его дочь?! Но, похоже, все сестры Шейнблат записались «Вениаминовнами» значительно раньше. Как вообще в 1930 году произошло превращение «иудейского вероисповедания» в «еврейскую национальность»? И почему она (да и дедушка) не записалась, скажем, «Ярховыми» и русскими?

Интересно, что в семье бабушки, то есть у сквирских Шейнблатов (отец Эль-Бенцион Шейнблат тоже двоится: был он вроде бы школьным учителем, а потом оказывается, что кантором в синагоге, а может быть, и тем и этим?) из четырех сестер одна стала «выдавать себя за русскую», вышла замуж за генерала, взяла его фамилию и с семьей отношений не поддерживала. Ее дружно презирали. То есть воспитывать ребенка как русского было хорошо, а выдавать себя за русского было плохо. Все дело в предлоге…

28 марта

1. О бабушке Рае у меня остались замечательно приятные детские воспоминания. Мне у нее жилось как в Ра(ю). Но лишь одно из них неким косвенным образом может пригодиться для разбираемого тут вопроса. Два года Олю Ярхо отправляли с детским садом на три долгих летних месяца в деревню Конобеево. Родители туда приезжали редко, всего лишь раз или два за лето. Однажды вместо мамы-папы приехала бабушка. Она привезла апельсины, из которых один закатился под тумбочку, и О. Я. его там обнаружила в какой-то особенно острый момент детского летнего одиночества (наказали или сама спряталась) и, сидя на койке в сумеречной палате, стала его чистить, а апельсин стал пахнуть.

Много лет спустя я прочитала повесть Василия Аксенова «Апельсины из Марокко», не зная ни того, что Аксенов был «евреем по национальности», ни того, что эти «марокканские» апельсины были на самом деле израильскими, а что в Марокко на них лишь наклеивали этикетки, ибо у Израиля СССР ничего покупать не мог. Аксенов наверняка это знал, ибо его герои едут за этими апельсинами как за высшим благом, словно паломники в Иерусалим, и там, в очереди за апельсинами, их ожидает величайшее чудо любви и столь же величайшее разочарование.

2. В своих «Осколках памяти» папа рассказывает такую деталь. В их коммунальной квартире в Зарядье стоял посреди комнаты большой круглый стол. За этим столом его отец частенько читал газету, а маленький Толька пристраивался с другой стороны и так выучился читать: наоборот, вверх ногами. Это, разумеется, не его воспоминание, а часть семейной мифологии: так ему рассказывала мама. И вот как я это себе представляю. Мама хочет воспитать его «как русского», покупает книги, водит в театр, на концерты; когда он начнет писать стихи, даже относит их по секрету в издательство «Молодая гвардия». «Русский» значит «по-русски», но и в «переводе на русский» – широкое окно, в него много чего проникает. Вот вернувшийся из эвакуации тринадцатилетний паренек читает по-русски «всего Мольера», и ему очень нравится… но это позднее. А пока на «своем» языке его родители говорят, только чтобы он не понимал. Свой язык, не свой, немой даже для сына: недаром и дедушка – «Нёма». На этом фоне, миф (или правда) о том, что мой отец выучился сам читать «вверх ногами», – эмоционально очень сильный. Я так и вижу мою райскую бабушку, сияющую от гордости: мой сын такой умный, что даже по-русски выучился читать вверх ногами, то есть наоборот, то есть как бы справа налево, по-еврейски. Вот это чувство и это «как бы» можно, пожалуй, добавить к фамилии. Из этого чувства складывалось «место», где эти фамилии между собой встречались: в хороших школах, в последних классах, в институтах (в которые пускали), в профессиях (где было «можно»).

3. От рассуждения о полученной им русской культуре, русских книгах, музыке, театре, папа непринужденно переходит к своей любви к Шолом-Алейхему, Самуилу Маршаку и Илье Эренбургу, которых называет писателями «еврейскими», а вслед за тем цитирует и любимых им уже в 1960‐е и в 1970‐е годы Иосифа Уткина, Илью Сельвинского, Павла Антокольского, Михаила Светлова, Давида Самойлова, Александра Межирова, Бориса Слуцкого, Переца Маркиша и многих других.

Дальше – больше. Папа: «Тогда же я стал узнавать, что многие литераторы, которых я считал русскими по их фамилиям, на самом деле евреи, а их фамилии – литературные псевдонимы, например Александр Володин (Лифшиц), Анатолий Алексин (Гоберман)». Но, продолжает папа, это дела не меняло. Ибо писали они все по-русски, были именно русскими писателями, а мой папа был русским читателем («евреем только по паспорту и по внешности, а не евреем в душе»). В их произведениях он ничего еврейского не находил. Видимо, и они были евреями только по паспорту и внешности, даже со спрятанными за псевдонимами фамилиями.

Почему же тогда именно их он читал, отмечал, выделял и любил?

Почему и меня в моем детстве окружали книги (наилюбимейшие, кроме Маршака и Алексина) Агнии Барто и Юрия Яковлева (Ховкина). Или вот еще «Сказка о ветре в безветренный день» (1967) Софьи Прокофьевой (Фейнберг), подаренная родителями, одна фраза из которой стала домашней поговоркой: «Чихать – это государственное преступление». Или «Крепостные королевны» (1966) – книга Софьи Абрамовны Могилевской, дочери знаменитейшего виолончелиста и друга Толстого. Или особенно мной любимый «Дельфиний мыс» (1968) Анатолия Мошковского, родившегося в Могилеве, главный герой которого звался Одиком. Что за имя такое?

4. У Клемперера читаю о том, как нацистская пресса добавляла ко всем таким псевдонимам подлинную фамилию: Троцкий-Бронштейн, Литвинов-Финкельштейн. Когда же сделать этого не могли, то добавляли перед фамилией «еврей» или «полуеврей», как про мэра Нью-Йорка Ла Гуардия.

29 марта

1. «Так я и жил, еврей по паспорту и по внешности, но не еврей в душе. Но…»

Это «по внешности» стоило бы обсудить отдельно, в частности тот факт, что и отец на своих ранних фотографиях, и я, в детстве и отрочестве, имели внешность скорее восточную. Папа – в 13 лет в эвакуации в Йошкар-Оле больше всего похож на какой-нибудь египетский портрет эпохи Эль-Амарны…

Как тут не вспомнить описание внешности Парнока в «Египетской марке» Мандельштама. Или в «Германтах» у Пруста описание Блока в салоне мадам де Вильпаризи: он там появляется словно восточный маг на фоне высоких, длинноногих, белокурых и светлокожих Германтов. Но это не наша тема, не непосредственно наша, поэтому придется от нее отказаться, хоть и жаль. Хотелось бы тут описать фотографии дедушки Нёмы, его птичье, иностранное удивление; его взгляд снизу, сбоку, издалека; глаза с височным разлетом. Элегантен, белые брюки, рубашка и даже узкие белые ботинки. Чистый господин. «Жил в Петербурге человечек в лакированных туфлях…» – это Парнок из «Египетской марки».

– А кстати, почему Парнок? Был, конечно, такой поэт-переводчик Парнах, а у него была сестра поэтесса, подписывавшаяся Парнок, подруга Марины Цветаевой. Но мне там слышится еще и Парнас. А, как выясняется, «парнас» в Талмуде – на иврите – имя главы еврейской общины. Если эти два прозрачных слова, два парнаса, языческий-классический и иудейский, один на другой наложить, то получится, что главой общины является поэт.

А на этой фотографии дедушка Нёма похож на Бастера Китона. Такой вполне европеец: немецкий или австрийский инженер начала XX века, специалист по холодной сварке. Что такое сварка? «Процесс получения неразъемного соединения путем сплавления соприкасающихся поверхностей». Мне тут все нравится: и это соединяющее «со», приставка к чугунной кухне-варке, и этот огромный котел (на другой фотографии), и на его фоне миниатюрно-птичий денди-инженер, не в том его советско-униженном виде, который я застала в моем детстве, а в ипостаси Homo faber, неизвестно как сюда залетевший, забывший и иврит, и Библию, запрятавший идиш в вечерний шепот, из Сына-правой-руки (Биньямина) ставший немым – Нёмой. Засунувший (как прячут, не читая и даже не вскрыв конверта, страшное письмо), после 1941 года, в неведомо какой подкожный карман, память, страх, страдание о погибшем в Слуцке отце, никогда ничего сыну не рассказавший и так еще протерпевший, продержавшийся двадцать лет. Эта нерассказанность здесь и запечатлелась, в этом рассеянно-туманном, сосредоточенно-робком и бесстрашном, мотыльковом взгляде.

Кроме автобиографии 1947 года, собственных слов его сохранилось всего несколько (надпись на обороте фотографии), и, может быть, мне отчасти потому так легко его теперь полюбить, что вот она, надпись. Датируется она 13 июня 1928 года. На фотографии тридцатилетний Нёма в инженерной фуражке с двумя скрещенными молоточками, рядом его двадцатисемилетняя тонкая, летняя Рая в светлом костюме типа Шанель, с сумочкой, на фоне высокой башни, развалин, руин, в Кисловодске:

Раечке – милой и славной женушке на память о совместно прожитых днях на Кавказе. Вид замка «Коварства и Любви» пусть напомнит тебе о моем пожелании – поменьше коварства, побольше любви. И пусть это последнее будет твоей путеводной звездой. Интересной женщине от будничного мужа. Нёма

Они не так давно познакомились. Это их первая совместная поездка. Там, тогда, с ним Рая «снова обрела желание жить» (надпись ее рукой на обороте другой фотографии), видимо после первого неудачного брака. Ничего себе будничный муж (сразу «муж»), предлагающий и обещающий с разбега и не задумываясь путеводную нить любви на всю жизнь. И как сбылось! Вот он, тридцать лет спустя, в Марфино, ловит рыбу в будничной (и верно!) полосатой пижаме немыслимых, не его размеров и в весьма приличной соломенной шляпе.

2. Хотелось бы и бабушкины описать фотографии. Вот она восемнадцатилетняя, проживает в 1919 году в Киеве, в доме № 29 по Мало-Васильевской улице (надпись на обороте карточки): по причине тифа налысо обрита. Еще совсем недавно была она медсестрой 8‐й Красной армии. Мы потом с ней играли в как-ползком-вытаскивать-раненых-под-пулями, как их на себя грузить, чтобы спину не сломать. А вот тут, в 1925 году, она – в легком платье с геометрическим рисунком, чистая цыганка – турчанка? гречанка? сицилианка? Недаром и сына назвала Анатолием, то есть восточным. А вот она на фоне фонтана, в 1954 году, в Цхалтубо, в длинном цветастом платье с зонтиком и кофточкой в руке: в профиль, пучок седых волос, очки, дама-доктор. А дальше в моем альбоме, шагающем гигантскими шагами, уже крематорий Донского монастыря, восемнадцатый колумбарий, где она на фото такая, какой я ее помню в детстве. Рациональная, трезвая, знающая, физиологические подробности выдававшая без малейшего смущения и без запинки (женщинам непременно нужно беременеть, и даже прерванная беременность очень полезна для здоровья…), бабушка была подлинно эмансипированной дамой. Поэзия капитулировала перед ее знаниями и способностью находить выход во всех жизненных ситуациях. Она подтрунивала надо мной, когда я рыдала по убитой курице и мертвому карпу, еще вчера купленному живым. Когда ливень застиг нас однажды на прогулке без зонтика, она зашла в подъезд, сняла из-под платья комбинацию и замотала мне ею голову. Я помню эту розовую чалму. Она же придумала лешего Нехочуркина, который жил в ванне.

30 марта

1. «Так я и жил, еврей по паспорту и по внешности, но не еврей в душе. Но…»

После этого «еврей, но не еврей», появление еще одного «но» неожиданно и закономерно. Ибо – в этом раздвоении, распадении, развеществлении имени, отчества, фамилии, в этом стирании границ и головокружении, в этой тошноте от истончения вербально-звательной материи, в этой череде самопереименовываний, многоименности и неоднозначности – личность, начиная только лишь грезить, уже теряет контуры, ветшает, обесцвечивается. Еще секунда, и ничего не будет. Исчезнет, из прозрачности станет пеплом и дымом, как мой прадед Иосель-Невах, сгоревший в Слуцке, никуда не успев уехать, в 1941 году.

Ты кто? Не знаю. Тебя как зовут? Запинка. Никакой уверенности.

По этой линии (запинки) и протекает мое наследование. Так что зваться или не зваться «Ярхо» даже не так важно. Вообще не так важно, как зваться. Ибо почва, в которой мои корни, особого свойства – она непрочная, и даже еще того пуще, она и не почва вовсе. Вот что писал об этом Эммануэль Левинас в главе, посвященной писателю Агнону, в книге «Имена собственные»:

Вся туманная двойственность иудейского ритуала и языка развеществляет любую, самую распоследнюю прочность, лишает сердцевины даже то, что внешне кажется гибким. И тогда жизнь и «нежизнь» встречаются, ветшают, границы истончаются и потусторонность просвечивает через них. ‹…› Эта потусторонность оказывается особенно явной, когда Агнон набирает детали реальности, позволяя услышать как бы шорох их нереальности; например, перечисляет предметы или имена собственные, описывает маршруты с названиями кварталов, улиц, домов, которыми проходит человек, или даже пробегает собака: когда описывает серию привычных или ритуальных жестов.

Ибо любое слово современности состоит из букв, которыми написано Писание, любая ерунда отсылает к Невыразимому, а это последнее – есть непрерывное дробление всего, что могло бы затвердеть, стать почвой.

Вот что нам важно.

Эммануэль Левинас (Леви-нам, Леви-наш) – вот кого мы точно возьмем с собой.

2. Родился он, кстати, в Ковно (Каунас) 12 января 1906 года. Отец его – Иехиль Левинас (а мать звали Дебора Гурвич) – первым из рода покинул еврейский квартал, где продолжали жить родители, и содержал книжный магазин. Эммануэль и его братья были воспитаны «как русские», хотя к ним и ходил раз в неделю учитель иврита, а Библия читалась, но без комментариев. В 1914 году фронт подступает, семья выселяется (как и мой дедушка) в Харьков. Несмотря на нумерис клаузус, Эммануэль поступает в Харькове в русскую гимназию. Там он шесть лет учится, читает взахлеб русскую литературу, благодаря которой – он сам об этом говорил – становится философом особого рода. Тексты его полны беспокойства, сущностных поисков, и читать их можно всякому, даже не имея строго философской подготовки, как литературу. Из Харькова, в 1920 году, Эммануэль не вернется со своей семьей в Литву, а поедет учиться в Страсбург. Тут обретет он, по его признанию, свою истинную почву, а именно французский язык.

3. А Левин в «Анне Карениной» – он, конечно, от Льва произошел, он Лёвин; но ведь он еще и Леви получился.

1 апреля

1. Нечто сходное Жак Деррида описывал применительно к своему положению алжирского еврея и француза, к своей «национальности» и своей жгучей, страстной любви к французскому языку и французской культуре в книге под названием «Монолингвизм другого или протез происхождения» (1996). Лекции Деррида я впервые слушала в Москве в 1990 году, в самом начале перестройки; собственно для меня перемены в стране моего рождения и начались с этих лекций, которые проходили по иронии судьбы в Институте марксизма-ленинизма на Кропоткинской, недалеко от Пушкинского музея (помню, что дело было зимой, что сапоги промокали, а также, что меня особенно поразило тогда, что мужчина может быть феминистом и что текст – так Деррида объяснял, споря со структуралистами, – может «заикаться»). В дальнейшем я с увлечением слушала Деррида в Париже, в Высшей школе гуманитарных наук, на бульваре Распай, где писала диссертацию, в 1990‐х годах.

2. «У меня только один язык, но он не мой», – пишет Деррида в книге «Монолингвизм другого». В точности как Деррида, и мой отец пишет: «У меня был и есть только один язык, только одна культура, но она не моя». Это, конечно, софизм, лжесвидетельство. Как и Деррида, мой папа – образованный, и даже очень образованный человек. И на его имя – как и в случае с дедушкой Нёмой и бабушкой Раей – у меня в семейном архиве лежат главным образом дипломы и аттестаты, причем все отличные. Вот диплом об окончании школы с серебряной медалью:

Аттестат зрелости

Настоящий аттестат выдан Ярхо Анатолию Вениаминовичу, родившемуся в г. Москва в 1929 г., в том, что он, поступив в 1945 году в мужскую среднюю школу № 23 Фрунзенского района г. Москвы, окончил полный курс этой школы и обнаружил при отличном поведении следующие знания по предметам.

Русский язык (отлично);

литература (отлично);

алгебра (отлично);

геометрия (отлично);

тригонометрия (отлично);

естествознание (отлично);

история СССР (хорошо);

всеобщая история (отлично);

Конституция СССР (отлично);

география (отлично);

физика (отлично);

астрономия (отлично);

химия (отлично);

иностранный язык английский (отлично).

На основании постановления Совета Народных Комиссаров Союза ССР от 21 июня 1944 г. № 750 «О мероприятиях по улучшению качества обучения в школе» Ярхо Анатолий Вениаминович награжден Серебряной медалью. Настоящий аттестат согласно № 4 положения о золотой и серебряной медалях «За отличные успехи и примерное поведение», утвержденного Советом Народных Комиссаров Союза ССР 30 мая 1945 г., дает его владельцу право поступления в высшие учебные заведения Союза ССР без вступительных экзаменов. Выдан 1 июля 1947 года, г. Москва.

Как видим, папа, родившийся, кстати, в день рождения своего отца (23 сентября), продолжил традицию и школу окончил также с серебряной медалью.

А вот диплом, полученный по окончании Юридического института:

Выписка из зачетной ведомости

Ярхо Анатолий Вениаминович. За время пребывания в Московском Юридическом Институте с 1948 по 1952 г. сдал следующие дисциплины:

политическая экономия (отлично);

диалектический и исторический материализм (отлично);

история политических учений (отлично);

теория государства и права (отлично);

история государства и права (хорошо);

история государства и права СССР (отлично);

советское государственное право (отлично);

советское административное право (отлично);

советское финансовое право (отлично);

советское судоустройство (отлично);

советское гражданское право (отлично);

советский гражданский процесс (отлично);

советское уголовное право (отлично);

советский уголовный процесс (отлично);

советское трудовое право (отлично);

советское земельное право (отлично);

колхозное право (отлично);

государственное право стран народной демократии (отлично);

государственное право буржуазных государств (отлично);

международное публичное право (отлично);

судебная медицина (отлично);

судебная психиатрия (отлично);

криминалистика (отлично);

судебная статистика (отлично);

логика (отлично);

английский язык (отлично);

основы бухгалтерского учета (отлично);

физическое воспитание и спорт (зачтено);

спецсеминары по теории государства и права (зачтено);

по уголовному праву (зачтено);

по уголовному процессу (зачтено);

курсовые работы (зачтено);

курсовая работа по уголовному процессу (отлично).

Ярхо Анатолий Вениаминович выполнил производственную практику в суде с оценкой (отлично); производственную практику в прокуратуре с оценкой (отлично).

Государственные экзамены сдал с оценками: основы марксизма ленинизма (отлично); теория государства и права (отлично); советское уголовное право (отлично); советский уголовный процесс (отлично); советское гражданское право (отлично); советский гражданский процесс (отлично).

Директор Московского Юридического Института доц. Бутов.

Заместитель: доц. Паманотов.

Следуют дипломы о защите диссертации, о получении статуса доцента, профессора… Мне нравятся эти дипломы, эти колонки дисциплин – мир знаний, на которые распалось Знание, мир осколков, отблесков и отражений, на которые два поколения Ярхо отзывались «отлично».

3. К этим документам я могла бы добавить свои, совершенно такие же: диплом об окончании Отделения истории искусства Исторического факультета Московского университета (красный, то есть с одной лишь четверкой); удостоверения о защите двух диссертаций в Париже (с отметкой «исключительно»), о прохождении конкурсов на место профессора, старшего научного сотрудника…

Я – в качестве я(рхо) – являюсь представителем третьего поколения отличников.

Прадед – портной, торговец одеждой.

Дед – инженер.

Бабушка – врач.

Отец – юрист.

Мать – инженер.

Я – искусствовед.

По тематике это, конечно, серьезный прыжок в сторону, но по количеству и качеству дипломов в семейное древо я вписываюсь, не позорю, стою в строю, продолжаю, стараюсь, держу марку. Только сдав все экзамены, получив все дипломы и защитив все возможные диссертации, я наконец позволила себе выдохнуть и начать писать, то есть делать то, о чем мечтала пятнадцатилетняя Оля Ярхо… На то, чтобы я могла писать так, как мне нравится, ушел целый век.

Но вернемся к «но».

Папа – юрист, человек строго рациональный, эрудированный, последовательно-логичный, замечательно аргументирующий. В качестве его дочери я выросла под шум юридической консультации. В школе писала сочинения в форме обвинительной или защитной речи; с увлечением выискивала статьи обвинения для Троекурова и Чичикова, впитывала с воздухом эту «легальную» манеру думать (с ее интересным сочетанием абстрактного и конкретного), подбирать смягчающие или отягощающие обстоятельства. Никогда ничего не стащила, даже перейти дорогу на красный свет мне до сих пор не так просто. Самый мой страшный кошмар – быть невинно осужденной. Короче, дочерью юриста я была и в некотором смысле остаюсь.

А тут вдруг это «но».

4. У Деррида после абсурдно-провокационной фразы «у меня только один язык, но он не мой» идет замечательное уточнение: «Я хотел бы обратить твое внимание на первое соскальзывание: я ни разу до сих пор не упомянул „иностранного языка“. Говоря о том, что единственный язык, на котором я говорю, не мой, я не сказал, что он мне чужой (для меня иностранный). Нюанс». То есть: этот единственный язык мне не иностранный, нет, но он «не мой». По-русски даже еще круче: немой. Деррида так говорит потому, что у него на то есть свои биографические резоны, схожие с папиными. Он рос в еврейской семье во французско-арабско-испанском полифоническом окружении, а учился и выучился (колониальная система) только одному языку – французскому. Но потом оказывается (продолжает Деррида), что дело не в биографии; никакой язык «не мой», ибо не существует Языка, а значит, и материнский язык (если кому повезет, и язык матери и есть тот, что становится «единственным») дан нам не как целое, а лишь как часть (один из языков). Поскольку всякий язык (средство общения, а значит инструмент единения, вроде сварки) есть диалект, местный говор (идиома), он несет в себе свое проклятие – память об отпадении, о разделении. Каждый язык есть в этом смысле противоречие, двойственность (соединяя, разделяет и наоборот); каждый отдельный язык есть в самом себе перевод – с Языка на язык (один из), но и с языка на Язык. В том языке, который нам дан, нет ничего абсолютного, путь от него не ведет напрямую к Невидимому, но зато путь к нему идет от Невыразимого, как переход через реку невысказуемого (контрабандой, через мечту о том, что, предположительно, можно было бы высказать на Языке). Это совершенно меняет взгляд на язык, который из идеальной, рациональной машины по передаче информации превращается в испорченный телефон. И если нам удается на «этом» языке что-то передать – то это большое чудо. Этот язык (мой, но никогда не мой) находится всегда на расстоянии, где-то, мы о нем грезим, желаем его. Отсюда и антиномия, которую Деррида предлагает нашему вниманию: 1) мы говорим лишь на одном языке; 2) мы никогда не говорим лишь на одном языке.

То, что Деррида говорит о языке вообще, подходит и для имени. У тебя одна фамилия, но она не твоя. Ты никогда не носишь одну лишь фамилию.

А мой отец? Говорит лишь по-русски, но не на своем языке (и потому говорит и пишет на нем абсолютно грамотно). Записан в паспорте «евреем», но чувствует себя в душе русским. Только (папа Толька) русские его таковым не чувствуют. Вот в чем загвоздка. Он чувствует себя ими, а они – его собой (своим) нет. А им-то виднее, ведь это они – «они» на самом деле. А он только чувствует, что.

Его «но» – об этом.

2 апреля

1. Папа продолжает:

Но опять же перефразируя сочиненное не мной: били не по душе, а по морде. Впервые с неприятием евреев я столкнулся в детстве, когда мне было лет шесть-семь, точно не помню… Как и все московские дети, кроме детей важных чинов, я гулял и играл в своем дворе (я жил в Зарядье, там, где сейчас стоит гостиница «Россия»). В один из дней во дворе появился новичок по фамилии Волосов, которого сразу прозвали Волосатик.

Интересно, что прямо перед этим отец признается в том, что не помнит даже фамилии своей первой учительницы. А тут вдруг пронзительная память на эту достаточно банальную фамилию, происходящую со всей очевидностью от «волос» (от какого-то слишком волосатого праотца), но вызывающую ассоциацию со славянским языческим «скотьим богом» Велесом-Волосом.

Этот Волосатик, – пишет папа, – был постарше нас и скоро стал заводилой в наших играх. А через некоторое время я услышал от него, что больше меня принимать в компанию не будут, потому что я еврей, а он евреев не любит.

Шел 1935 или 1936 год, то есть восемнадцатый или девятнадцатый год Пролетарской революции, одним из лозунгов которой был интернационализм. Что было дальше, папа не помнит и заменяет собственные эмоции – Оськиными, из «Кондуита и Швамбрании» Льва Кассиля. Оська в сходной ситуации помчался спрашивать у родителей, что такое «еврей». Мне же на память приходит рассказ Сэлинджера «В ялике» из сборника «Девять рассказов». Там речь идет о четырехлетнем Лайонеле Тенненбауме, сбежавшем из дома; причем это с ним уже бывало. Мать по прозвищу Бу-Бу идет искать мальчугана и находит его спрятавшимся в ялике, на берегу озера. Следует диалог, единственный в своем роде по нежности, такту и серьезному доверию между этими двумя людьми, которым случилось быть связанными узами родства; диалог, в ходе которого и зарождается их подлинная дружба, основанная на сопричастности к тайне, которая лучше любого родства. В ходе этой беседы Бу-бу выясняет, что мальчик услышал, как кухарка назвала его отца большим грязным «kike», что значит «жид», но он услышал «kite», то есть «воздушный змей». И на вопрос матери, знает ли он, что это такое, ответил, что да, что это такой сказочный дракон. «Ну это еще не самое страшное в жизни», – говорит ему Бу-Бу.

А у меня такой вопрос: ни Оська, ни маленький герой рассказа Сэлинджера, ни я до моих шести лет не знали, что такое еврей, а как же Волосатый бес, даже если и был он чуть постарше, узнал, что Толька (на фотографиях он такой хорошенький, чистый, воспитанный мальчик, совершенно как все) – еврей и что его надо за это не любить. Того самого Тольку, которого родители – интеллигенты, инженер и врач, работавшие в Бауманском (он) и во Втором медицинском (она), начитанные (прекрасно помню как их библиотеку, так и то, что бабушка Рая по секрету от мамы «француженки» учила меня английскому) – воспитывали «как русского», в любви к русскому (не своему) языку, к русской литературе и поэзии, к русской музыке (позднее бабушка мечтала, чтобы я стала скрипачкой и, опять же по секрету от мамы, водила меня на прослушивание в музыкальную школу, в которую меня, увы, не приняли). Как? Да по фамилии! По этим самым четырем хриплым буквам, по этому заносчивому выдоху, столь странному для русского уха: ярхо.

Я – рхо, а ты кто? – А я не рхо.

Никаких иных проявлений антисемитизма в детстве папе не припомнилось. Кроме прочего, пойдя в школу в 1937 году, он во дворе больше не гулял, а в школе, где он проучился до мая 1941 года, его ближайшими друзьями стали Марик Гуревич и Волька Каплан. В эвакуации в Йошкар-Оле, где он с матерью (отец был эвакуирован в Ижевск на военный завод) жил и учился до марта 1943 года, он также никаких проявлений антисемитизма не видел. «Для марийцев мы все были на одно лицо: русские, и звали они нас „выковыренные“, поскольку произнести слово „эвакуированные“ не могли». Кроме того, и здесь лучшим другом папы оказался Ролка Быков (кажется, замечает папа, у него мать была еврейкой) и Оська Швейцер. (В моем детстве мы всей семьей религиозно ходили смотреть фильмы Ролана Быкова.) То есть был он, несмотря ни на что, опять, если можно так выразиться, «среди своих», то есть эмансипированных евреев, принадлежащих к русской культуре, но спаянных при этом общим «недугом», дефектной фамилией.

2. Со мной в детстве произошла сходная (с Кассилем, Сэлинджером и отцом) история. По безрассудной, отчаянно-высокомерной прихоти моей мамы мы два лета кряду (1973 и 1974) провели в крестьянском доме в деревне Прилуки на Оке. Папе, до встречи с моей мамой отдыхавшему, как и его родители, в санаториях (благо всегда было что лечить, имелся в наличии хронический гастрит), такое бы никогда не пришло в голову. Хотя позднее он и был привязан к воспоминанию об этих каникулах в компании с обожаемым капризным рыжим таксиком по имени Черчилль, душившим крестьянских кур и душившимся в навозных кучах, после чего его отмывали из ведра и оттирали полынью. Мы ходили на реку и в лес за грибами по Большой Конторской дороге, бегали за автолавкой, приезжавшей раз в неделю и привозившей соль-сахар-муку-спички, а также конфеты «Коровка», совершали экспедиции за иными продуктами, яйцами и овощами, за четыре километра пешком и с рюкзаком, в соседнее Турово. К моему безмерному счастью, единственного и застенчивого ребенка, не избалованного компанией (бабушка Рая, например, зная о моих страданиях, в Сокольниках прямиком шла к детям и предлагала им принять меня в игру), в Прилуках сама собой сколотилась изумительная девчачья компания. Одной из моих подружек была внучка крестьянки, в избе у которой мы снимали комнату (что было в нашей стайке высшим шиком, ибо после общего вечернего разгона нам в сенях удавалось еще пошептаться). В один прекрасный вечер эта очень симпатичная мне девочка, по совершенно непонятной мне причине, стала дразнить меня «жидовкой». Я поначалу решила не услышать, но она продолжала, и я в слезах побежала к отцу; тот пошел поговорить с бабушкой девочки. Но на его возмущение она ему ответила, что не видит в поведении внучки ничего дурного и извиняться та не станет. «Ваша-то и есть жидовка. Что тут поделаешь. Вон моя-то безотцовщина, факт, а ваша жидовка». То есть по принципу недостатка, отсутствия, непорядка. Можно продолжать: ваша жидовка, а наша беззубая или безногая. Папа махнул рукой. Это случилось во второе лето. До конца каникул я с девочками больше не дружила: они взяли сторону обидчицы. Я осталась одна. На третий год мы уже в Прилуки не поехали.

Как они узнали, что я была «жидовка»?

А по фамилии.

3. Все у них сосредоточилось на имени, которое стало больше, чем имя, заменило собой весь их мир. Ведь от «еврейства» (как у Иова, одни болячки) не осталось у них ничего: ни одного языка (иврита, провозглашенного «контрреволюционным»), ни другого (идиша, ставшего языком вечерних перешептываний), ни религии (интеллигенты-атеисты, их религией были наука и техника), ни своего фольклора, ни культуры, ни литературы, ни музыки. Вместо всего этого только и было что имя. И по этой необъятности, по возложенной на него функции замещения всего остального, имя, как неподъемный груз, как Сизифов камень, стало бомбой замедленного действия: взорвется или нет? В моем случае взорвалось не сразу, растянулось на годы и в конце концов стало книгой.

4. С фамилией же была связана и такая страница биографии отца. После возвращения из эвакуации, в марте 1943 года, папа пошел уже в другую школу, поскольку за несколько месяцев до начала войны их из Зарядья выселили (на месте их дома, напротив Кремля, предполагалось построить правительственное бомбоубежище). Так семья Ярхо переехала в 1943 году на Большую Пироговскую улицу, где через двадцать лет родилась девочка Оля. Там они на троих получили пятнадцатиметровую комнату в трехкомнатной квартире и прожили таким образом восемнадцать лет, до тех пор, пока Нёма и Рая не переехали в Сокольники (куда потом я и ездила «к бабушке», варившей кстати изумительное варенье из «райских» яблочек, с черенками), оставив комнату на Пироговке сыну. Так вот в первый же день в этой новой школе и случился с моим отцом очередной «казус». Дальше цитирую: «Парень спросил: „Как твоя фамилия?“ Я назвал ее и услышал: „Ты еврей, что ли? У нас евреев не любят“. Словом, уже до начала урока я оказался в психологически стрессовой ситуации». В результате Толька начал рьяно прогуливать, пока об этом не узнали родители. Находчивая, как библейская носительница ее подлинного имени, мать пошла разбираться в школу и разобралась: в седьмой класс отца кое-как перевели.

А летом пятнадцатилетний Толька Ярхо работал на заводе при Бауманском институте, причем в ночную смену, и таким образом окреп физически и духовно. Придя в школу в первый день нового учебного года, «на вопрос новой учительницы о моей фамилии я спокойно ответил „Ярхо“». После урока на перемене одноклассники собирались его побить, но, как выразился папа, «драка почему-то не состоялась», а через несколько дней об этом все забыли. В десятом же классе, добавляет отец, треть учащихся были евреями.

5. В 1947 году, то есть именно в тот год, когда папа заканчивал школу, началась официальная антисемитская кампания. Дедушку Нёму, по словам папы, «самого мирного и тихого человека на свете, которому в жизни нужны были только папиросы, хорошая книжка и чтобы его не трогали», обвинили в «потере политической бдительности», в том, что он общался с врагами народа и не разоблачил их, то есть не донес на них. Из Бауманского он был уволен, но через некоторое время его взяли преподавать в Московский автомеханический институт (видимо, очень нужны были специалисты), и он там работал до конца своей короткой жизни. Бабушка в 1950 году отделалась, как мы уже видели, «лишь» увольнением из Второго медицинского и переходом на работу в клинику. Трудно при этом представить, в каком страхе они жили. Ее брат, Сюня Шейнблат, был арестован еще в 1935 году как троцкист и из лагеря не вернулся. А мужа ее сестры Муси арестовали в 1936 году как шпиона, и он вернулся лишь в 1956‐м глухим инвалидом. Сама Муся жила все это время с дочерью в ссылке. О том, как сложилась судьба старшего поколения Ярхо в Слуцке, молчали; да и я промолчу, ибо то, что там происходило, ни помнить, ни описывать – нельзя. Это за гранью человеческого языка, любого. На фоне всего этого двухмесячное преследование моего отца соучениками за фамилию Ярхо – весьма незначительный эпизод.

А что и впрямь за фамилия такая? Сам папа никогда не заинтересовался ее значением. А заинтересовало это значение, значительно позднее, меня.

3 апреля

1. Поначалу я обнаружила, что фамилия Ярхо происходит «будто бы» (этимология имени собственного точной наукой, как известно, не является) от названия города Иерихона, то есть значит «иерихонец». В Библии иерихонцы упоминаются в книге Ездры в числе первых сионистов, то есть тех, кто вернулся из Вавилонского пленения. А название города Иерихон означает «город Луны», или Лунный: на иврите Yeriho. Располагается Иерихон на берегу реки Иордан, на севере от Иудейской пустыни. В Библии упоминается многократно (Втор. 34: 3; Суд. 3: 13; 2 Пар. 28: 15). После смерти Моисея Иисус Навин входит в Землю Обетованную, подходит к Иерихону (Нав. 2: 1), осаждает его, а потом обходит крепость, трубя при этом в знаменитые иерихонские трубы. Стены падают, и так далее и тому подобное. В моем советском детстве, когда я носила фамилию Ярхо, я знала из «Библейских сказаний» Зенона Косидовского (1963), объяснявшего научную подноготную библейских чудес, что стены действительно от звука труб упасть могут запросто; но о связи этих труб с моей фамилией не догадывалась. Ни откуда она, ни на каком это языке. Ибо, как и родители мои, росла «русской», и даже русско-французской. А фамилию Ярхо, кроме паспорта отца и моих тетрадок, видела написанной отнюдь не на надгробных плитах предков – ибо их либо не существовало, либо меня туда не водили; и пришлось мне придумывать себе свои собственные могилы родственников, вроде могилы Пастернака в Переделкине, которое кого только не «переделало», – а на обложках тех многочисленных книг, что издавал мой отец, по трудовому законодательству. Встречала я эту фамилию и на книгах по древнегреческой литературе, на любимом коричневом двухтомнике Аристофана (в переводе В. Н. Ярхо – кажется, нам не родственника, хотя кто знает, похоже, все Ярхо из Слуцка). Так и стало для меня привычным думать об имени не как об «узоре надписи надгробной», а как о надписи на обложке. Книжная обложка стала для меня идеальным вместилищем имени. Той почвой, в которую уходят корни, из которой растет ствол. При этом на каком языке книжка – неважно. В связи с этой подменой рода-племени-могилы-памяти-почвы книжкой я и не могу привыкнуть к книгам электронным, к развеществлению той мизерной материальности, в которой для меня столь много всего сошлось. Когда я готовила к публикации мой первый роман «Советское воспитание», написанный на французском языке, я поместила в виде посвящения имена всех тех, кого смогла назвать и чьих могил никогда, повторюсь, в глаза не видела, да и не увижу, ибо не стану искать. Могу даже сознаться в следующем: что и на публикацию этого первого романа я пошла главным образом с тем, чтобы поместить туда всех этих мертвых, перечислить их поименно. При этом в романе речь идет о девочке, которая готовится к тому, чтобы поменять свою фамилию Кляйн, которую она считает немецкой и которая на самом деле является еврейской, на какую-то иную, не указанную в романе фамилию: русскую.

Так книга стала надгробием. Наилучшим из возможных, ибо легким, карманно-переносным, сладко-шелестящим, без запаха тления, без повалившихся крестов, без грязных бутылок и завядших цветов. Да еще размноженным, расходящимся по миру в стольких-то экземплярах. Так лучше. Так я некогда решила; так чувствую и теперь. Все, что хочу, чтобы длилось, нужно назвать по имени, и в книжку, под обложку. Под обложку, как в дверь.

2. «Истинно, истинно говорю вам: кто не дверью входит во двор овечий, но перелазит инуде, тот вор и разбойник; а входящий дверью есть пастырь овцам. Ему придверник отворяет, и овцы слушаются голоса его, и он зовет своих овец по имени и выводит их» (Иоанн 10: 1-2). А через несколько дней (через несколько страниц) происходит наглядная демонстрация, конкретный пример общего положения, представленного здесь в виде притчи: «Сказав это, Он воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший…» (Иоанн 11: 43). То есть назвал по имени и вывел вон – воскресил из мертвых.

4 апреля

1. Быть может, это мое предпочтение бумажных гробов (легких, словно кораблики) связано еще и с тем, что две из пяти школ, в которых я училась в Москве, Двадцать четвертая французская спецшкола на Бауманской и Восемнадцатая (такая же) на улице Достоевского располагались напротив больниц и нос к носу с моргами. Помню особенно Восемнадцатую, где я училась с третьего по восьмой класс, то есть с 1973 по 1978 год. Имя Достоевского улица носила как раз благодаря больнице, которой некогда заведовал отец Федора Михайловича, в которой писатель родился и провел ранние годы, то есть все свое детство видел, как люди страдают и умирают. А прежде улица, тоже по больнице, но в другом ракурсе, называлась Божедомкой, то есть Федор (Божедар) родился на Божедомке, о чем часто забывают, об этих его московских корнях. Больница – желтое белоколонное здание архитектора Михайлова в стиле московского ампира, располагалось по оси симметрии нашей школы. Вокруг – переулки с деревянными усадьбами и полузаброшенными садами с сиренью, закоулки с асфальтом, взорванным подземными гранатами набухших и бунтующих в неволе корней, сплошь засаженные липками и кленами, осенью превращавшиеся в желтые аквариумы, и мы, как рыбы, носились там после школы, а потом просто гуляли в этом жидком янтаре. Всего этого, наверное, больше нет, ибо с 1978 года я там никогда не бывала, но помню яичный больничный фасад, и кленовую медь, и морг налево при выходе, в который постоянно кого-то привозили, а за моргом сразу булочная, и там калорийка за девять копеек, с изюмом, как манна поедаемая, когда падали уже от изнеможения, показав то казакам, то разбойникам почем фунт лиха. А потом скорее домой, отделаться от уроков, уткнуться носом в книжку и уже до самого вечера из нее не вылезать. Помню это блаженное чтение, а чаще перечитывание одного и того же, растворение в бумаге, в букве, обумаживание и, через это, ума и тела оживление, воскресение для новой жизни. Помню первую французскую книжку, подаренную мне моей школьной подругой Дашкой и прочитанную от корки до корки: это была «Сильна как смерть» Ги де Мопассана. Речь в ней шла о любви. То же выражение многократно повторялось в другой книге, которую я знала почти наизусть: в «Суламифи» Куприна. «Ибо сильна, как смерть любовь, стрелы ее огненные». Куприн был моей Библией, заодно с Мопассаном, Достоевским, Пушкиным, Роменом Ролланом и Фейхтвангером, «Испанская баллада» которого рифмовалась с «Суламифью» Куприна. Ибо, помимо упомянутых моим отцом Самойлова, Межирова и иже с ними, были у моих родителей все, какие только возможно, переводные произведения Фейхтвангера, а с ним вместе и Стефана Цвейга. Так, помимо фамилии (и общества людей с такими же дефектными фамилиями), там, где ничего у нас из другим положенного, «своего», не было, в этой пустоте, трагической, но и творческой (ибо «свое» нужно было придумывать самим), на воздушном острове, сложенном из желтых страниц, в «мире книг», было у нас все-таки некое странное «свое» – сообщество таких же страстных «в душе» немцев, австрийцев, французов, англичан, американцев, как мы были «в душе» страстными русскими – людей (авторов) с прозрачными именами и фамилиями, за которыми эта наша общность угадывалась. От этих книг тянулись нити. Из нитей ткалась редкая, но прочная канва. И по этой канве мы начинали что-то штопать, в ожидании, в надежде, что однажды из этих стежков само собой появится и проявится, вышьется наше имя, настоящее, то, которым нас позовут.

2. В очень смешной серии французских мультиков про глупых и абсурдных птиц Шадоков есть момент, когда Шадоки прилетают наконец на Землю, но тут их подстерегает Зверюга. «Она отзывалась на симпатичное имя Жежен, а кроме того, и на любое другое имя, так что лучше было ее вовсе по имени не звать». Да, в некотором смысле мы тоже отзывались на «любое другое имя».

5 апреля

1. Все начало уже цитировавшегося, обожаемого «Винни Пуха» (да и не только начало) посвящено имени:

Если вы уже читали другую книгу про Кристофера Робина, вы, может быть, помните, что у него некогда был лебедь (или Кристофер Робин был у лебедя, я точно не знаю) и что он звал этого лебедя Пух. Это было давно, и когда мы с лебедем попрощались, мы взяли это имя с собой, ибо нам показалось, что лебедю оно больше не понадобится.

Правда, потом выясняется, что у «Пуха» есть масса других объяснений. Ибо то, что мы знаем, забывается, и это надо придумывать и рассказывать заново, как будто мы этого никогда не знали.

– Это конец истории? – спросил Кристофер Робин. – Это конец этой истории, но есть другие. – Про Пуха и меня? – И про Поросенка, и про Кролика, и, конечно, про тебя. Ты разве не помнишь? – Я, конечно, помню, но потом, когда я начинаю вспоминать, то забываю. ‹…› я-то помню, а вот Пух не очень, потому-то он так и любит, чтобы ему это опять рассказывали. Потому что тогда это настоящая история, а не просто воспоминание. – Я и сам это именно так понимаю, – сказал я.

Прекрасно сказано! А. А. Милн был поэтом, и текст его точен со многих точек зрения.

2. Я и сама хожу по кругу, хождения такого не боюсь и даже так ходить предпочитаю.

Вот, например, Левинас, в своем коротком тексте под названием «Etre Juif» (которое можно перевести и «Быть евреем», и «Еврейское существо»), опубликованном в 1947 году, то есть в год, когда папа закончил школу, а дедушку выгнали из Бауманского, пишет следующее: «Быть евреем – это не столько искать в мире укрытия, сколько чувствовать свое место (что у вас есть такое место) в устройстве бытия».

Заносчиво? Заманчиво! А что же это за место такое? Израиль, то есть в широком смысле слова мессианизм? Быть может, будучи у истоков как христианства, так и многих устоев западного мира, евреи должны наблюдать за прогрессом того, основоположниками чего они являются? Ответом на это идет у Левинаса убийственная в своей отваге фраза:

Претендовать на владение тем, что стало уже достоянием всех, – это претензия, которую отрицает весь тот порыв, который уже полтора века толкает иудаизм в сторону ассимиляции, претензия, в которой религия, все больше и больше сжимаясь, ограничивается бесцветным культом предков.

«Бесцветный культ предков»… предки, выцветшие бабочки; предки белесые, прозрачные, сухие и ломкие, как все, что высыхает. Что может быть тоскливее, чем эта хрупкость? Только мертвое. Выцветшее и мертвое почти одно и то же. Мертвый культ предков. Мертвый культ мертвых. Идеи, выношенные иудеями, стали общим местом, растворились в мире. Вот почему у них не осталось ничего «своего». Их свое стало всеобщим, и теперь в «чужом», в не своем («у меня один язык, но он не мой»), они находят все то же самое – свое (но уже как чужое). В конце концов случилось так, что у этих идей больше нет родителей, нет происхождения. Да и зачем идее происхождение? Она потому и идея, что не частная (собственность), а общая. Благодаря этому общему воздуху мы и можем общаться (дышать).

До этого места у Левинаса все идет логично, но вот, вдруг, прыжок в сторону (как говорит Деррида, соскальзывание). Иудаизм, как живая реальность, выражался не только и не столько в идеях, сколько в своем бытии (экзистенции). А в чем бытие (экзистенция) ассимиляции? Идет ли речь лишь о желании слиться, которое может быть не только мирским, но и духовным, подготовленным всем процессом развития иудейской мистики (как это показал Гершом Шолем)?

Вот как Левинас отвечает на этот вопрос. В каком именно мире происходит ассимиляция? В христианском. Что в этом мире самое главное? Самое главное в этом мире – его двойственность, то есть его одновременно бытовая свобода и постоянное присутствие духовного в жизни. И эта двойственность явлена как диалектическая сущность мира. Она проистекает не из двусмысленности, не из недостаточности христианской религии. Духовное и светское тут встречаются в форме повседневности. А последняя имеет дело с «настоящим». В чем смысл настоящего? В том, что мы можем действовать и в отношении себя, и в отношении других, как будто мы все безотцовщины (de père inconnu).

(Тут интересно напомнить, что в Прилуках меня обозвали жидовкой в качестве дочери моего отца, в ответ на что поступило предложение обозвать обидчицу безотцовщиной.)

Благодаря этому своему сиротству человек «без корней» живет «непосредственно» (по-французски Левинас употребляет слово immédiatement, которое значит и «непосредственно», и «незамедлительно»). И в результате отношение такого лица с бытием (на уровне повседневной жизни) выражается в активном действии.

(Добавим от себя – любовь: «Одно лишь только имя враг мне, но не ты…» Это великое безымянное «ты» любви, в настоящем времени и в действии, от которого отвлекают «корни», замедляя и утяжеляя любящих. Безымянное «ты» любви – антитеза безымянности солдата из общей могилы; живая безымянность, с жизнью на «ты», противоположная мертвой – антидот смерти.)

В этом отношении с жизнью без посредников, в этой беспринципности настоящего времени – залог расцвета наук, заменяющих происхождение свободой, то есть опять же настоящим временем, позволяющим вмешаться, перебить, прервать, начать с начала, с нуля, от первого лица, от себя.

(Все это я пересказываю упрощая, но и близко к тексту; в любом случае лучше, конечно, просто прочитать этот великий текст.)

Христианство, по Левинасу, – это бытие, рождающееся в настоящем. Оригинальность христианства в том, что Отец, к которому иудаизм привязан, как к прошлому, отодвинут в нем на второй план; путь к нему идет через Сына, через его живое присутствие среди нас. И это даже вопрос не догмы, а чувства. Эмоциональный мир иудаизма обращен в прошлое, бытие иудея опосредуется корнями. Иудей Богу сын, а христианин Богу брат, современник. Спасение – личное дело христианина, а не унаследованный долг. Вот откуда эта атмосфера и у Паскаля, и у Кьеркегора: спасение у них постоянно ставится под вопрос; оно ежеминутно предстает во всей своей свежести и юности; его нельзя заготовить впрок, но зато и на Голгофу нужно заново всходить ежедневно.

Нацистское сведение еврейского вопроса к расовой теории, продолжает Левинас (а мы добавим и советское, начиная с 1930 года, после введения паспортной системы, сведения еврейства к «пятому пункту» и, скажем так, насильственной эмансипации), парадоксальным образом напомнило евреям о непреложности и неизменности их «еврейского бытия» (тут нам важно каждое слово). Для многих, пишет Левинас, невозможность отказа от своего «еврейства» была воспринята как некое головокружение. А это в сущности есть общечеловеческое состояние (невозможность отказа от своей человечности), и в этом смысле «человеческая душа естественным образом – еврейская». Эмоционально эта невозможность избежать своего состояния, лишенная как отчаяния, так и самолюбования, переживается в таком режиме, к которому не применим с точностью ни термин радости, ни термин страдания. Тут Левинас приглашает своего читателя прислушаться к «странной тональности» 53‐й главы Исайи и всей целиком книги Иова.

53-я глава Исайи – та самая, что читается христианской церковью в Страстную неделю, – единственное в Библии место, которое считается прямым пророчеством смерти Христа:

Ибо Он взошел перед Ним, как отпрыск и как росток из сухой земли; нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему. Он был презрен и умален перед людьми, муж скорбей, изведавший болезни, и мы отвращали от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили его. Но он взял на себя наши немощи и понес наши болезни, а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но Он изъявлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, а ранами Его мы исцелились.

И так далее и тому подобное, это Ветхий Завет. А далее: и агнец, и казнь, и погребение, «и воля Господня будет благоуспешно исполняться рукою Его», и будет Он, подобно Иову, смотреть с удовольствием на добровольное мучение свое. Этим превращением страдания, проклятия в восторг, продолжает Левинас, еврейское бытие противоречит тому, что пытался о нем заключить Сартр, а именно что помимо религии «еврей» существует только в глазах антисемита. Так было думать очень удобно. Это ведь понятно и четко. И прекрасно, кстати, соответствует детской истории моего папы и моей собственной. Так многие и сегодня говорят и думают. Другие противопоставляют этому «еврейское гражданство». Но, говорит Левинас, это совсем не о том. Опять же дело в тоне, и даже в интонации.

По Сартру, все люди «голые» и евреи – их часть; главное, что их всех характеризует, – это то, что они смертны и знают об этом. Свобода их заключается в том, что они могут эту смертность либо принять, либо бежать от нее и прятаться. Но неужели люди действительно все голы? Нет ли в еврейской наготе какого-то отличия? И тут Левинас берет быка за рога и критикует не только Сартра, но заодно с ним и своего учителя Хайдеггера. Он пишет: экзистенциалисты склонны думать, что принимать в высшем смысле чью-либо сторону – это и есть высшая свобода. И что не принимать ничью сторону – это все же всегда чью-то сторону принимать; то есть не выбирать – это все равно значит выбирать. Но как же так, спрашивает Левинас. Любому ведь понятно, что между выбирать и не выбирать, хотя бы психологически, большая разница. Экзистенциализм вообще пасует, когда речь идет о пассивности. У них, экзистенциалистов, слишком уж легко одно в другое переходит: активность в пассивность и наоборот. Они живут в мире, где царит настоящее. Любой факт в таком мире может быть одновременно пассивным (не я этого хотел), но и свободным (никто этого специально не хотел). Оторвать факт от происхождения – это и есть впустить его в современность, где наука не ищет более истоков вещей и где религия живет «днем сим». Но, говорит Левинас, абсолютная пассивность существует (экзистенциалисты просто ее не понимают); факт может быть абсолютно пассивным в том случае, если этот факт – творение, то есть кем-то сотворен. Императив творения, продолжающийся в императиве заповеди и закона, устанавливает режим абсолютной пассивности. Быть послушным воле Божьей становится частью «наготы». Ибо такой нагой человек не сам выбирает, а его выбирают, его уже выбрали, и даже избрали.

Теперь у нас к созданности добавляется избранность. А вместе они открывают дверь в «прошлое», в котором нет фатальности, а есть свобода, но свобода иная. Такое прошлое придает настоящему «вес» (Левинас говорит gravité, слово, которое означает и вес, и важность, и земное притяжение) и фундамент (assise, вот зачем я столько лет учила французский, чтобы читать Левинаса). Это означает, что голого сартровского еврея не существует. Даже голый, он творение и избранник, он нашпигован прошлым, то есть священной историей. И тем самым он является, ДО всякого выбора, еще совсем новорожденный и голый, тем местом, через которое религия входит в мир. Всего-навсего!

Это избранничество определяет структуру еврейской личности. Оно ведет к слиянию в «я» полноты и частичности (каждое «я» есть и отдельное целое и часть мира), снимает это противоречие, ибо в качестве сына – каждый является всем для отца (то есть целым), но и частью (одним из детей). В мир без «корней», где «я» определяется свободой выбора, еврей привносит иную эмоциональную окраску личности – он есть личность в качестве сына и избранника. Происходить, наследовать – иная форма свободы, чем выбирать. Существовать в качестве твари (то есть сотворенного) значит не быть раздавленным ответственностью взрослого человека, значит всегда (в голом виде, без прикрас) иметь кого-то, от кого зависит жизнь, кто не осудит и простит. Оригинальность еврейского существа в современном мире заключается в том, что оно вносит в него корни и происхождение. Сартр, конечно, не мог этого понять.

(А читал ли Левинаса Зебальд? Наверняка читал. Его Аустерлиц и есть такой голый еврей, который именно в совершенно голом своем виде, без ничего своего, даже без имени, не может физически выжить вне корней и занят поиском корней или фундамента, ибо Аустерлиц – историк архитектуры (как и я), что, конечно, не случайно.)

Сартр же не мог этого понять не потому, что у него не было доступа к иудейской теологии, а потому, что у него не было личного опыта такого рода. Конкретно, говорит Левинас, у каждого еврея – и у последнего тряпичника на рынке, и у ученого агностика – есть «врожденное» чувство, что он существует на метафизическом уровне. Это чувство «метафизической дрожи» есть то, что испытывают другие в присутствии евреев, по злобе называя это еврейской гордостью, зазнайством, заносчивостью. Даже в ненависти к евреям – в отличие от ненависти к другим народам – всегда есть что-то одновременно грязно-скабрезное и бесконечное, некий привкус священного.

На этом заканчивается этот короткий, магический по силе текст. После его прочтения нам теперь уже нет смысла настаивать на том, что при полном отсутствии чего-либо своего, при отказе от всего еврейского, в этом голом виде, мой отец был и остается евреем и что через его «всего лишь имя» тянутся нити избранничества. Сравнить это можно только с очень старой аристократией («Германты») или с индуизмом (в котором человек может брахманом только родиться).

И вот эти-то четыре буквы, имя, с которым я родилась, как в рубашке, я, как Исав, и променяла.

Вторая тетрадь

Ольга Медведкова

6 апреля

1. Все это – гипотеза. То есть именно то, что я люблю в философии (и в поэзии): гипотеза, взгляд снизу, с колен, исподволь, из подлеска, из области травы. А что, если посмотреть на это иначе? А так? Никто не заставляет считать это верным. Но сама возможность подумать иначе уже подарок: окно открывает с шумом. Куда? На что? Пока не знаю. Одни гипотезы подтверждаются опытом, на других можно строить теорию. Но есть такие, пишет Пуанкаре в книге «Наука и гипотеза», которые притягивают мысль к предмету, замедляют ее, превращают мир в поле чудес, а знание в удивление. То же в поэзии. В стихах Мандельштама, начиная с самых ранних, речь идет об игрушечном мире, о созданных вещах. «В лесах игрушечные волки»… Настоящие ли это волки, вещи?

Помню такой эпизод из детства: кружусь вокруг украшенной игрушками елки. Одна игрушка не дает мне покоя. Это стеклянная морковка. Я знаю, что она ненастоящая, но она так похожа, такая как-настоящая, что сердце мое разрывается и, не выдержав, я кусаю ее; течет кровь, мне долго моют рот. Что этот искус (укус) доказал? Что морковка была настоящая.

Эта подлинность ненастоящего – одна из важнейших гипотез Мандельштама. «Неужели я настоящий и действительно смерть придет?»

Первый ответ на этот вопрос – спонтанное «да». Проснись, друг, ты настоящий и умрешь, как все. Но стихотворение – гипотеза; оно длится, мудрит, интригует. Мир игрушек, мир книг тоже ведь настоящий, только иначе. Это мир созданный. «Неужели я настоящий?» А если ответить «нет»? Ты, может быть, и настоящий, но ты же и созданный, ты – творение, и в качестве такового ты не умрешь: какой же творец будет трудиться над вещью, обреченной на смерть?

2. Легкость, с которой в СССР можно было поменять фамилию, не сравнима ни с чем схожим, скажем, во Франции. Здесь даже одну букву в фамилии или в имени поменять очень и очень непросто. А у нас тогда? В 1976 году родители мои развелись, а три года спустя, в 1979‐м (мне шестнадцать лет) принимается нами, моими родителями и мной, совместное решение о том, что вместо папиной фамилии «Ярхо», я буду носить мамину фамилию – «Медведкова». Разумеется, вместе с ее русской «национальностью». И такой, уже вполне русской, буду поступать в университет. Я ведь мечтаю не просто об университете, а об отделении истории искусства исторического факультета, куда принимают в год по пятьдесят человек: двадцать пять на дневное и двадцать пять на вечернее. Туда в принципе попасть невозможно, ведь среди этих двадцати пяти (я поступаю на дневное) дети космонавтов, членов ЦК, дипломатов, рабфак, нацкадры и дети искусствоведов – наследники, так что с фамилией «Ярхо» нечего и соваться.

Но я очень хорошо учусь, даже лучше, чем нужно для истфака, то есть и по математике. Дело, стало быть, за фамилией. Подаем заявление о смене, и ответ получаем незамедлительно. Вот выписка, которой я располагаю:

Рассмотрев заявление гражданки Медведковой Елены Михайловны, проживающей по адресу ул. Гончарова, д. 11, кв. 97, о присвоении фамилии ее несовершеннолетней дочери Ярхо Ольге Анатольевне, 13 февраля 1963 года рождения, проживающей там же, учитывая, что брак между родителями расторгнут, руководствуясь статьей 51 Кодекса о браке и семье в РСФСР, Исполком Райсовета решил: «Присвоить несовершеннолетней Ярхо Ольге Анатольевне фамилию матери – Медведкова. 12 декабря 1979.

Все же одно условие для смены фамилии было необходимо: чтобы родители были разведены (именно об этом и говорила 51-я статья: при разводе родителей и их обоюдном согласии ребенок может выбрать, с какой фамилией оставаться). И я осталась с маминой. Переписывая этот документ сегодня, я думаю о девочке Оле Ярхо, закончившей существование в тот далекий зимний день, 12 декабря 1979 года, в возрасте шестнадцати лет. Быть может, эта моя собственная – но не окончательная – смерть научила меня тогда чему-то, например тому, как умирать, но не совсем, возрождаясь под новым именем, в новой стране, другой мной, все же сохраняя нечто свое, и в результате собирать эти разные «я», как бусины на нитку постоянства.

3. Почему отец так легко на это пошел? Думаю, что для него в этой смене заключалась возможность облегчить мне жизнь. Сам он за свою фамилию заплатил сполна. В институт он, имея серебряную медаль, мог поступать в любой, без экзаменов. После недолгого обучения в Бауманском он понял, что это не его, как говорится, чашка чая, и ушел работать в газету спортивным журналистом. Когда подошла пора выбирать новый институт, он поговорил с главным редактором, и тот посоветовал ему поступать в недавно созданный Московский юридический, объяснив, что с юридическим образованием прекрасно можно работать журналистом. Папа же правом увлекся не на шутку и, как мы уже знаем, институт закончил в 1952 году блестяще. Вот что он мне написал в ответ на один из моих бесконечных вопросов:

Весна 1952 года. До «дела врачей» еще 9 месяцев, но антисемитские акции властей уже проявляются в открытую. Я заканчиваю Московский юридический институт и жду распределения. И хотя я заканчиваю первым (по оценкам), ничего хорошего не жду. Мама по каким-то своим связям добывает запрос на меня с пивоваренного завода имени Бадаева на должность юрисконсульта. Но пока решаем его не сдавать в институт, а подождать, что они мне предложат. И вот день распределения. Он врезался в память. Наша группа пришла рано, как просили, но потом нам объявили, что распределение переносится на более поздний час, и мы пошли в кино. Что смотрели – не помню. Распределение шло довольно быстро. Один за другим (по алфавиту) нас вызывали в комнату, где заседала комиссия. Поскольку я был последним в списке, то напряжение нарастало. Передо мной вызвали мою приятельницу Любу Юнину. Ее отец был каким-то важным чиновником в Министерстве иностранных дел. Когда она вышла, я успел спросить, что ей предложили. «Московскую адвокатуру, но я отказалась, хочу в журналистику». Вызвали меня, вхожу. Сидит наш директор Бутов, декан Прозоров, парторг курса Дураков, который незадолго до этого сменил фамилию на Чернов, и еще какие-то люди. Директор спрашивает: «Где вы хотите работать?» Отвечаю: «В московской адвокатуре». Директор говорит, что там нет мест. Я достаточно нагло: «Но сейчас передо мною была Юнина, ей предлагали такое место, а она отказалась». Директор: «Я вам говорю, что там мест нет. Куда еще хотите?» Вижу, что дело плохо, говорю, что на меня есть запрос, и даю бумажку из пивзавода. Директор читает ее вслух, и все начинают смеяться. Один из присутствующих спрашивает: «И где ВЫ (подчеркивая это слово) их берете?» Я отвечаю, что увидел объявление, что заводу нужен юрисконсульт, пошел туда и договорился. И тогда директор говорит: «Мы вам дадим свободный диплом». Понимая, что больше ничего не добьюсь, соглашаюсь, расписываюсь и ухожу.

Такое вот распределение: с красным дипломом и с волчьим билетом. А вот как описывает этот же момент в своей книге «Служу закону» (Москва, 2016) сокурсник папы, Эдуард Эзрохи:

После зимней сессии в институте была создана комиссия для распределения по ведомствам новоиспеченных юристов, куда стали наведываться их представители, отбирая кандидатов, в основном по партийно-комсомольским характеристикам и анкетным данным, чтобы в правоохранительные структуры не проникли, не дай Бог, обладатели неблагозвучных фамилий с пятым пунктом в анкете… Комиссия, ведавшая распределением студентов, стала охотно предлагать «нежелательным и подозрительным» элементам свободный диплом, чтобы их владельцы потом сами бегали в поисках работы, куда бы их милостиво взяли, невзирая на пятый пункт.

Эдуард Эзрохи далее пишет, что на комиссии, услышав о его желании работать следователем в любом ведомстве,

…их представители, устремив глаза в сторону, не смущаясь и не краснея, заявили, что у них полнейший комплект, все вакансии заполнены, и для меня не найдется ни одного места, хотя всем было известно, что в этих ведомствах не только огромный дефицит специалистов с высшим юридическим образованием, но и просто не хватает сотрудников, особенно следователей. У Толи (Ярхо) в это время состоялось знакомство с его будущей первой женой, в том же году, что и мы, закончившей один из московских медицинских институтов и получившей по распределению направление на работу в Казахстан. Осенью они поженились, но так как Толя со своим красным дипломом, так же, как и я, был в поисках работы, они рассчитывали на согласие соответствующих ведомств, чтобы молодой доктор осталась в столице. Бюрократия была неумолимой, и молодожены были вынуждены отправиться в другую столицу, Казахской ССР – Алма-Ату, где им определили для работы город Петропавловск на севере республики.

В Петропавловске – добавляет папа – его приняли в Северо-Казахстанскую областную коллегию адвокатов сперва стажером, а через полгода он стал полноправным адвокатом.

К моему великому сожалению, на все мои просьбы описать свою жизнь в Петропавловске, на Целине, папа отвечает: «Ничего интересного», но я не теряю надежды; ему же пока всего только девяносто один год.

4. У меня самой для смены фамилии были, помимо конформистской русификации в целях поступления в университет, и другие мотивы. Главных причин было две. Во-первых, легенда материнского происхождения, а во-вторых, страстная любовь моей матери к своему отцу.

Рассмотрим эти причины по порядку.

Но, прежде чем к ним перейти, запомним на всякий случай такое вот определение Левинасом главного момента в философии Мартина Бубера, ибо это имеет (косвенное) отношение к разбираемой здесь проблеме имени:

Одно из самых интересных положений в философии Бубера состоит в том, чтобы показать, что истина не есть содержание, и что никакие слова ее не передают, что она субъективнее любой субъективности, но что эта ее крайняя субъективность, отличная от субъективности субъекта идеалистической философии, является единственным доступом к тому, что объективнее любой объективности, к тому, что никоим образом не содержится в самом субъекте, к тому, что является совершенно иным.

7 апреля

1. Начнем с легенды. Моя мама все мое детство рассказывала мне (как я позднее поняла, не только мне, а и моему папе и друзьям, которые до сих пор в это верят), что ее прадед, Василий Медведков, был незаконнорожденным сыном некоего вельможи, тайного советника Его Императорского Величества. Ему принадлежало-де имение Медведково на окраине Москвы, а также чуть ли не половина Башкирии. Имя этого вельможи никогда при ней не произносилось, чтобы уберечь от ненужного знания, но портрет его мне мама в доме родственников в Симферополе показывала, а мамин папа – Михаил Медведков, дедушка Миша – рассказывал ей, что, бродя в 1920‐х годах по покинутой и разрушенной усадьбе Медведково, он видел там стоящим в углу, лицом к стене, такой же портрет. Этот портрет я в детстве старательно перерисовала, и он, вплоть до моего отъезда в Париж, хранился у меня в «бумагах», а потом пропал, как многое другое. Дед мамы Анатолий Васильевич Медведков и ее отец Михаил рассказывали также моей маме, что этот вельможа якобы переписывался с Бакуниным, что его за это сослали в его имение в Башкирию, под Уфой, и что там он сгубил свою жену, выгнав ее на мороз (таков был его буйный нрав), потом стал незаконным образом жить с ее сестрой и от нее завел детей, которым и была выдана фамилия Медведковых, по названию московского имения. Такова легенда, и действенность ее заключается в тайне, а действительность – в неверности и субъективности.

Будучи затем сама студенткой исторического факультета, владея методами исторической науки, критической работы с документами, я не позаботилась о том, чтобы пойти в архив. Никогда ничего толком не расспросила и у двоюродного брата мамы, у которого, вполне возможно по сей день, хранится в Симферополе медведковский архив. По причине того, что фамилия была, как мне тогда казалось, чрезвычайно редкой, легенда жила и не сдавалась, не нуждаясь в доказательствах. Воспитанная матерью в культе Медведковых – фамилии уникальной, ведь не Медведевы же, а именно Медвед-ковы, то есть не совсем понятно, от чего происходящей (медведка – по Далю, то ли шкура медведя, то ли медвежонок, то ли вовсе насекомое вроде землеройки), но главное для меня, москвички, в очевидном родстве с «Медведковым» – я была обескуражена открывшейся мне позднее, в безжалостную эпоху интернета, множественностью людей и мест, носящих мое имя в России. Одних только деревень Медведково в Ярославской области оказалось четыре, в Тверской – девять, в Псковской – пять, в Нижегородской – три, в Ивановской – четыре, в Московской – три, и так далее и тому подобное, не говоря уже об однофамильцах.

2. Жил-был, например, некий Сергей Степанович Медведков (1847–1917), ректор Симбирской духовной семинарии, член Четвертой Государственной думы от Симбирской губернии. Умер ли он сам в 1917 году или убили его, застрелили перед зданием Таврического, где Дума заседала в последний раз, и тело его лежало в клюквенной луже на снегу?

В детстве у нас зимой было такое развлечение – поливать снег разноцветными красками. Воспоминание о политых красками сугробах осталось у меня как одно из самых полноценных и ярких, соединяющих и свет, и цвет, и тактильную память от мокрого холода в пальцах, и чувство чуда, причина которого хоть и известна, но от этого чуда не меньше. Может быть, благодаря уроку разноцветного снега у меня осталось на всю жизнь твердое сознание того, что знание причины чуда не отменяет; и, наоборот, что для чуда причину знать не обязательно; что между фактом и чудом – вообще нет никакой связи. А что чудо растет из легенды – это само собой разумеется.

3. Что ж до подмосковного «Медведково», расположенного на Яузе, то никаких Медведковых среди его владельцев сроду не водилось; зато водились Медведи. Первым владельцем его был Василий Федорович Пожарский, по прозвищу Медведь (вспоминается повесть Мериме «Локис»). А первое упоминание села в документах приходится на 1623 год, когда владел им славный Дмитрий Пожарский, тот самый, бронзовый, что стоит с Мининым у Лобного места на Красной площади. С конца XVII века владел Медведковым фаворит царевны Софьи Василий Васильевич Голицын. Вслед за ним досталось оно его заклятым врагам Нарышкиным, дядьям Петра Первого, и они владели им больше века; продали лишь в 1809 году некоему Карлу Яковлевичу Шмидту. А тот перепродал в том же году в общее владение помещику Александру Родионовичу Сунгурову и купцу Николаю Михайловичу Гусятникову, скончавшемуся в 1845 году. В этом-то 1845 году имение перешло в полное владение вдовы Сунгурова Елены Яковлевны. А затем досталось ее внучке – Н. В. Бланк. Позднее все это было продано какой-то Капыриной, а от нее унаследовано каким-то Шурупенковым. В конце концов тут построили дачи, как в прочих «вишневых садах», и проложили Савеловскую железную дорогу.

Во всем этом нет ровным счетом ничего ни удивительного, ни меня касающегося. Ничего, кроме, быть может, одной странности. Отчетливо помню, что фамилию «Сунгуров» мать моя произносила и что в Симферополе она также звучала. О владельце Медведкова Александре Родионовиче Сунгурове мало что известно, разве только что был у него в Арзамасе брат, Петр Родионович (1763–1818). А у этого Петра Родионовича был сын, нашему владельцу Медведкова приходившийся родным племянником. И вот тут что-то брезжит интересное. Племянника звали Николай Петрович Сунгуров. Родился он около 1805 года, в Арзамасе или в Москве – неизвестно; однако рано осиротел и, возможно, жил в детстве у дяди; во всяком случае известно, что он был воспитанником Московского благородного пансиона, а затем студентом Московского университета. Там, около 1830–1831 года, стал он выдавать себя за чудом выжившего члена Общества декабристов. Вокруг него сложился кружок студентов, недовольных политической и гражданской жизнью в России; среди них были Я. И. Костенецкий, П. А. Кашевский, Ю. П. Кольпейф. Знался Сунгуров и с Герценом, который вспоминал о нем в «Былом и думах». В кружке обсуждалось свержение монархии и установление конституционного строя. Примерно тогда же в Москве возник и кружок Станкевича, членом которого был Бакунин. Вскоре на нашего «декабриста» донес его товарищ, студент Иван Полоник, и Сунгуров был арестован. Дело рассматривалось в Московском военном суде. В 1833 году двадцативосьмилетнего юношу приговорили к лишению чинов и пожизненной каторге в Сибири. Николай Петрович Сунгуров был отправлен по этапу, во время привала на Воробьевых горах пытался бежать, но был схвачен; после чего пытался покончить жизнь самоубийством. В конце концов он был доставлен в Нерчинск и там на рудниках вроде бы скончался, неизвестно когда. Но даже если и не скончался, от Нерчинска до Уфы пять тысяч километров…

4. Так, стало быть, и порешим, что все это легенда. Но при всей своей, повторюсь, призрачной туманности, несомненной сомнительности и навязчивой необязательности, легенда эта, которую, по всей вероятности, не мать придумала и в которую, возможно и даже наверняка, она верила, позволяла ей воспитывать меня так, как ей нравилось, то есть «благородно», по-старому, не просто как русскую, а еще и как дворянку, и даже скорее как француженку, чем русскую, с уроками французского языка, с бесконечными походами в Пушкинский музей (а не в Третьяковку), а потом с Питером и Эрмитажем, с театром, прогулками с книжкой по старой Москве, поездками в усадьбы с колоннами (таких-то и таких-то, как будто мы едем к ним в гости, как будто бы нас пригласили), так что жизнь казалась не столь отличной от той, стародавней, и, только приехав в Париж, я это осознала и была поражена своей старомодностью, в противовес радикальной современности и демократичности Европы (за которой я, правда, очень скоро обнаружила глубочайшие, античные и средневековые, корни).

А тогда, в 1979 году, я была уверена – как можно быть уверенной в содержании приснившегося под утро сна, – что, меняя фамилию «Ярхо» на «Медведкову», я не отказываюсь от роду-племени, а вступаю в какие-то иные мыслительные, нематериальные права, приобщаюсь к какой-то семье, наследую некоему тайному советнику, вельможе-анархисту, самодуру, изгнаннику, другу Бакунина. Изучая затем в Университете дворянскую культуру и архитектуру XVIII века – я чувствовала себя ее полноправной наследницей.

Что-то похожее описано Ромэном Гари в его романе «Обещание зари» (1960), посвященном его матери.

5. Интересно все же, что когда в 1998 году, уже в Париже, моя мама написала (и опубликовала под названием «Папа, мама и я») небольшие воспоминания о пережитой ею войне, она там семью Медведковых описала, ни о каком дворянстве не упоминая. Она писала, что родилась в Москве в 1934 году, а в 1938 году с папой и мамой переехала в Крым, в Симферополь, куда к тому времени уже переехали из Уфы старшие Медведковы. Дед, Анатолий Васильевич Медведков, пишет мама, спасая семью от преследований, продал в Уфе «поместье с прудом» (так!) и, вместе с другими уфимскими семьями, нашел прибежище в Симферополе, где купил два двухквартирных дома с большим участком земли на окраине города, в начале Феодосийского шоссе. Эти дома, с виноградником и фруктовым садом, я прекрасно помню. Там прошла часть детства. О бабушке, жене Анатолия Васильевича Медведкова, знаю только ее имя: Наталья Автономовна. О ней мама пишет, что она «характер имела властный, но мужа побаивалась». У Анатолия Васильевича и Натальи Автономовны было четверо детей: дочь Вера, замужем за Алексеем Евграфовичем Еварестовым (мама особенно отмечает, как ей в детстве нравилось это имя), и сыновья: Михаил, Леонид и Александр. Средний и, кажется, самый любимый, Леонид, учился в Ленинграде, в Лесотехнической академии. 9 августа 1937 года его арестовали, осудили тройкой при УНКВД, вынесли приговор «враг народа» и 24 августа расстреляли, а родителям написали, что приговорили к десяти годам без права переписки. Младший – дядя Саша – инженер, не бывший на войне инвалид войны: упавшая в их симферопольский двор единственная бомба оторвала ему ногу, и я помню его с протезом, виртуозно водящим машину с ручным управлением по горным крымским серпантинам, способным, подтягиваясь на руках, пересечь пляж, добраться до моря, плавать там быстрее всех с ластами на руках и колоть руками орехи, ибо руки у него были невероятной силы. А Михаил – старший – это мамин папа, мой дедушка. Он родился, как и все остальные, в Уфе (или в Охлибино близ Уфы, как написано в документах о расстреле Леонида), в 1908 году. Двадцатилетним юношей приехал один из Уфы в Москву и поступил на Высшие литературные курсы. Но ушел оттуда, не доучившись. Поступил в Институт имени Плеханова; работал в планово-финансовом отделе какого-то комбината, продолжая постоянно писать.

И тут, в 1932 году, в этом самом отделе, появилась Гитя.

8 апреля

1. Гитя…

«Насчет имени, – писал мой отец в записке, переданной моей матери в роддом, – я объявил открытый конкурс на лучшее женское имя (первая премия – бутылка коньяку). Поступили на конкурс следующие предложения: 1) бабушка – Алла, Элла, Неля, Галя; 2) Сашка (Галкин) и тетя Муся – Марина; 3) мама Иры (Шейманы) – Юля; 4) Лиля – Симона; 5) Цитовские – Гитя; 6) Тала – Оля, Надя, Таня. Других предложений пока нет, но будут поступать».

Номер пять особенный. «Гитя» – имя маминой мамы, а «Цитовские» – это семья Гитиного брата Гриши, маминого дяди. Но «Гитя Цитовская» – не моя «бабушка», то есть да, но не настоящая, даже еще меньше, чем дедушка Нёма. Гитя – это только имя, звук, знак, ее самой давным-давно нет в живых. Моим именем «Гитя» не станет. Ибо имя это еврейское – уменьшительное от Гитель, что означает «добрая», «хорошая»; нельзя же давать ребенку еврейское имя… Да, мать моей мамы была еврейкой: Гитель Карловна Цитовская. Мама – ребенок «от смешанного брака», «полукровка».

За маминым Медведковым скрыт, как Китеж под водой, какой-то далекий Цитов, Циттау, город на пересечении трех границ: прусской, польской и чешской. До германского завоевания, в X веке, это было славянское поселение, отсюда и название – «Житау», жито, означающее рожь. Так что Цитовские, типичный топоним, евреи из Цитау, ржаные люди. Откуда были родители Гити, то есть где они родились, мне неизвестно. Знала я лишь в детстве, что звали их «дедушка Коля и бабушка Лиза». Брата Гити, Григория, звали «Григорием Николаевичем»… Но при этом Гитю почему-то звали «Гитель Карловна». А потом оказалось, что на самом деле «дедушку Колю» звали Екусиль, то есть Екутиэль (надежда Бога). А отца его звали Ессель (это имя является переложением на идиш имени Иосиф).

Совершенно как у Мандельштама в «Египетской марке»:

Шапиро звали «Николай Давыдович». Откуда взялся «Николай», неизвестно, но сочетание его с «Давыдом» нас пленило. Мне представлялось, что «Давыдович», то есть сам Шапиро, кланяется, вобрав голову в плечи, какому-то Николаю и просит у него взаймы.

«„Давыдович“, то есть сам Шапиро…» – замечательная формула. А в моей истории кто «сам»? Неизвестно. Молчание. Известно лишь только, что в 1920‐е годы Цитовские жили в Москве, что в 1925 году Екусиля Есселевича Цитовского арестовали и сослали в Соловки, а оттуда в Тверь, на поселение, вместе с семьей. На фотографии Екусиль, 1893 года рождения (очень мне нравится этот прадед «укусил»), и его жена, Елизавета, 1896 года рождения (со стороны мамы все мои предки моложе и поколения сжатее, чем со стороны отца), имеют вид тонко-стройный, длиннолицый, египетский, а Елизавета (Елишива: «Бог – моя клятва», так звалась супруга первосвященника Аарона) и вовсе похожа на молодого Блока. Их же дочь Гитя, имя которой мне прочил ее брат (свою дочь он назвал Елизаветой), – даже на их фоне, так чтобы одним словом – красавица, с козьими глазами и волнистой копной стриженых волос, спадающих прядями на кожано-поднятый воротник. Она родилась 1 мая 1914 года, и что она пережила в своем детстве между Соловками и Тверью, трудно даже себе представить. Там ли, тогда ли облеклась она этой странной в те голодные годы, защитной полнотой? В Твери у нее к тому же умер восьмилетний брат Хатик: а это что за имя такое? Мне все эти имена незнакомы, непонятны; выясняю про них у других, у друзей, знающих иврит, идиш…

«…подобно надписи надгробной на непонятном языке…» Вот именно!

Из Твери их снова выслали, на этот раз в Вятку. Оттуда Гитя поехала учиться в Москву; пошла на курсы бухгалтеров и, окончив их, пришла устраиваться на работу в тот самый отдел, в котором работал Миша Медведков, влюбившийся в нее без памяти, немедленно, с первой же встречи. В январе 1933 года (Гите – девятнадцать лет, Мише – двадцать пять), в московском ресторане «Гранд-Отель», состоялась их свадьба. Гитю гости запомнили с букетом белой сирени: в январе? Поселилась юная пара на Спиридоновке. Год спустя у них родилась девочка (моя мама), которую назвали Еленой, но все звали Лилькой. В 1936‐м к ним поближе, в поселок Новогиреево под Москвой, перебралась из Вятки Гитина семья Цитовских. Жили Миша и Гитя в Москве в крайне стесненных условиях, даже няню для дочки не могли у себя поселить, а снимали ей комнату отдельно. И потому, в 1938 году, Михаил Медведков с радостью принял предложение возглавить финансовый отдел Крымского аптекоуправления, ибо решил вывезти свою семью в Крым; там (где никто их не знал и где можно было скрыть свое «дворянство») к тому времени, как мы видели, уже проживали его родители и брат с сестрой. Туда за ними переехали и старшие Цитовские, и так, в 1938 году, все радостно и благополучно соединились в Симферополе.

Миша снял огромную квартиру, на полпути между усадьбой Медведковых и домом Цитовских (вечерами, гуляя, заходили сначала к одним, потом к другим). В квартире стоял рояль, там жила с ними овчарка по имени Джек (маму периодически находили заснувшей между ее лапами), там всегда было много друзей и цветов. Михаил любил дом, чистый, уютный, любил странные, красивые, редкие предметы. До сих пор у меня от него сохранились: две японские тарелки начала прошлого века с изображениями сорок, ваза для фруктов и цветов варшавской фирмы Фраже, основанной в 1824 году двумя братьями французами (приехавшая со мной во Францию без единой трещины и стоящая у меня снова на рояле: эта тайная жизнь вещей), вышитая в стиле Ришелье белая скатерть, коралловое ожерелье, густлицкие шкатулки и справочник «Вся Москва в кармане» на 1924/25 год, то есть изданный за пару лет до его приезда в Москву.

2. На этом справочнике по Москве – очень странной, интересной книжке, написанной неким незаурядным автором, но никем не подписанной; с очень оригинально подобранными иллюстрациями, также не подписанными, – имеются две рукописные пометки. На последней странице пером и чернилами написано каллиграфическим почерком «Уфа», а на странице 74, на полях, там, где рассказано о Сухаревой башне и помещено ее изображение, карандашом подсчитан ее, башни, возраст: 1934 (год ее разрушения) – 1701 (год постройки) = 233 года. Как будто эта башня была живая и для башни совсем даже не старая (если предположить, что у башен по сравнению с людьми один год идет примерно за пятьдесят, было ей всего четыре с небольшим: зачем сломали?..). В этой же карманной Москве (по нашей теме) на с. 257–270 приведен «список переименованных улиц (впереди помещены старые названия)».

Интересно, что историческая часть книги открывается видением, на месте Москвы, первобытного леса. А заканчивается она этими самыми переименованными улицами. То есть время сжато: еще недавно тут ничего не было, и вполне вероятно скоро опять ничего не будет (диалектика природы, по Энгельсу).

Из предметов еще помню каретные часы пушкинской эпохи (почему-то мама говорила, что они принадлежали Баратынскому) и другие часы-брегет: те и другие пропали.

Кроме того, до сих пор имеется несколько фотографий.

Вот Миша и Гитя вдвоем. Вид у них такой, будто они немного пьяны. Не улыбаются, не позируют и друг на друга не смотрят. Друг до друга не дотрагиваются, а видно, что пьяны именно от своей близости. Глядя на их фотографии, я краснею. Таких лиц, такого выражения, я никогда нигде не видела. На одной из фотографий, где они вдвоем, надпись на обороте: «У меня одно желание быть вам такой же близкой, дорогие папа и мама, какою я стала Михаилу. Гитя. 18 марта 1933 года. Москва». Это через два месяца после свадьбы.

А вот они уже с маленькой Лилькой.

А вот Лилька в платье с бантом. Бабушка Елишива прекрасно шила (Елишила), и у Лильки были самые красивые платья.

Ресницы у нее такие длинные и черные, что кажутся влажными.

9 апреля

1. С раннего детства я знала, что мама сирота. У нее не было мамы, то есть того, что было у меня. Я была счастливее моей мамы. Все на свете были счастливее моей мамы. Потому что большего счастья, чем иметь маму, нет на свете. Но кто же тогда мою маму родил? Наверное, папа. Потом я узнала, что не просто мамы нет, а что ее убили: мамину маму, красавицу Гитю, убили фашисты. Из Симферополя каждый год мы ездили на «такой-то километр», останавливались нигде, на обочине, между двумя цветущими или плодоносящими дикими абрикосами в зависимости от того, ездили мы до или после моря, вылезали из машины, мама в слезах (она начинала плакать, как только еще в Симферополе садились в машину). А там, так запомнила, на этом месте, не было ни камня, ни имен, ничего, только канава, и мама в эту канаву у обочины «на километре» бросала охапку цветов и говорила мокрыми губами всегда одно и то же: «Папа не верил, что ее убили. Он говорил – она была такая красивая, что ее не могли убить. Ее, наверное, увезли в Германию, и она где-то там живет». И сморкалась красным носом. А у меня в голове увязалось: убили красивую. Мне казалось, что потому и убили, что была красивая. От одного слова, одной мысли «красивая» становилось страшно и скребло в горле. Раз красивый, значит, смерть и канава.

2. А однажды, в другие каникулы, в Прибалтике, мама повезла меня на экскурсию в Саласпилс – в мемориальный концентрационный лагерь. Я очень любила учиться (все равно чему) и тут бежала за экскурсоводом, чтобы ни одного слова не пропустить, и не пропустила, все лучше всех услышала, как их мучили, морили и травили, а потом ночью у меня поднялась температура, и меня рвало до утра, и ко мне тянулась огромная бетонная рука от памятника «неповерженному». Но про евреев там не говорилось.

3. Я тут повторяюсь, хожу по кругу. Ничего не упорядочиваю. Никого не хочу упорядочивать, раскладывать по ящикам. А так, в беспорядке, забывая и вспоминая их имена, мне кажется, что я, как ребенок, играющий в мяч, подбрасывая его, стараюсь, чтобы он земли не тронул, поддерживаю в прозрачной лазури бытия.

Осенью 1941 года Михаилу Медведкову тридцать три года, Гите двадцать семь, маленькой Лильке семь. Лизе и Коле Цитовским, Гитиным родителям, – сорок пять и сорок восемь. Гитиного брата Гришу два года назад забрали в армию, он ушел на Финский фронт. А братьев Мишу и Сашу Медведковых в армию не взяли – у них наследственная язва желудка. Они не военнообязанные.

Миша просит Гитю уехать, куда угодно, может в Москву – там остались знакомые, друзья. Он говорит ей: надо бежать, немцы наступают. Но она должна поговорить с родителями. А родители:

– Вы поезжайте, а мы никуда не поедем. Уже мы немцев повидали в Первую мировую. Да и что мы им сделали? Это же все советская пропаганда, как вы не понимаете? Немецкий народ культурный, дал миру Баха и Гёте, он не способен на то, что ему приписывают.

– Я их не брошу, – сказала Гитя.

Так все они остались в Крыму.

Решили все же на всякий случай их всех крестить: и Екусиля, и Лизавету, и Гитю. Ну вот, теперь они христиане. Что за дело, что по паспорту евреи? Это же советские паспорта. А для немцев-то евреи значит то, что значить должно и что значило до революции, то есть иудейское вероисповедание. Раз крестились, значит для немцев – людей культурных – они будут не евреи. Гитя получила при крещении христианское имя Екатерина. (Так вот почему мать на «Катьке» настаивала. Это было бы все равно, что Гитей меня назвать. Но объяснить не осмелилась, а может быть, и самой себе в этом не призналась.) Лильку тоже окрестили, на всякий случай, во второй раз. В первый раз крестила нянька, тайно, еще в Москве. А теперь открыто, так чтобы запись была.

В ноябре Симферополь стали бомбить, город горел. Дед Анатолий Васильевич вырыл «щель» в саду, туда все прятались. Однажды поздно вечером все вместе сидели у Медведковых дома, вдруг ввалились немцы в сапогах, обошли дом; Лиза и Коля убежали к себе. Потом, через пару дней, на улицах повесили приказ: все евреи должны пройти регистрацию в указанных пунктах. Там ставили отметку в паспорте и обязывали носить на верхней одежде шестиконечную звезду. Гитя пришила к своему пальто. А маленькой Лильке ничего не пришили, потому что ее вообще на улицу больше не выпускали. Скоро по симферопольским улицам, на деревьях, закачались трупы повешенных евреев, скрывшихся от регистрации, в назидание. Потом – новый приказ: явиться всем евреям туда-то тогда-то на сборный пункт с вещами и едой на три дня. Гитя все время плакала, и Лилька сидела рядом и ревела в голос. Коля и Лиза на сборный пункт пошли, а Гитя не пошла. В ночь на 28 ноября машины с людьми прошли мимо дома Медведковых по Феодосийскому шоссе; остановились между 9‐м и 10‐м километрами; это место называется Дубки. Там их раздели и стали расстреливать из пулеметов. Потом засыпали землей.

4. В доме у Медведковых, где жили теперь Миша с дочкой Лилькой и где пряталась Гитя, потянулись серые дни. Миша ходил на работу, а Гитя все время плакала. В один из дней у ворот остановилась машина. Лилька выскочила во двор, сунув босые ноги в галоши. Во дворе на снегу лежал дед Анатолий. Ему помогали подняться. Потом ввели в дом, посадили на постель. Кто-то стал рассказывать: «Только что вошла Гитя в пальто и платке и сказала – за мной приехали, и ушла, повесив ключ на гвоздь. (А ключ вешали, только когда надолго уезжали.) Дед встал, пошел за ней. Когда Гитя открыла калитку, он упал навзничь, не то поскользнулся, не то голова закружилась. Упал и так остался лежать в мокрой снежной жиже, пока машина не уехала». Все стали говорить, почему и как и что же теперь делать. А Лилька вышла во двор и стала искать маму. Но мамы нигде не было. Тогда она пошла к калитке и повисла на ней: стала ждать папу. Когда уже совсем стемнело, он пришел, но его невозможно было узнать. На месте лица было что-то красно-синее, распухшее от слез. Он уже все знал. Шофер в машине, которая увезла Гитю, был русский. Когда проезжали мимо его работы, Гитя попросила остановиться. Остановились. Позвали Медведкова. Он выскочил, сказал Гите:

– Я поеду с тобой.

Она сказала:

– Нет, возвращайся и береги Лильку.

10 апреля

1. Каждый день он ходил теперь на работу, а вечера проводил под окнами гестапо, пытался что-то передавать, вещи, еду. Вернувшись домой – все подробно рассказывал, анализировал, планировал действия на следующий день. Пытался понять: кто, как, откуда узнали? кто донес? Да кто угодно… даже свои. Ведь за спрятанных евреев вешали других, как и их самих, не явившихся.

Лилька теперь жила в доме у деда с бабкой. Дед все время вслух читал Библию, он ее всю жизнь читал, от корки до корки, и Ветхий Завет, и Новый. Когда заканчивал, заново открывал. Был ли он старовером, чтобы так всю жизнь читать Библию? Лилька у него спрашивала:

– Дедушка, а как в старые времена жилось?

Он рассказывал, приговаривая:

– Вот ты и сравнивай.

По весне начались работы в огороде. Надо было ухаживать за козой, доить ее; дед выращивал и продавал редиску. За Лилькой следить стало труднее, она норовила улизнуть на улицу. Однажды за столом она раскапризничалась, стала плеваться капустой, и отец ей сказал:

– Такие капризы могла сносить только твоя мать, а ее у тебя больше нет.

И Лилька поняла.

А вскоре впервые кто-то из домашних назвал ее «сиротой».

В сентябре стал поспевать виноград.

Потом наступила зима.

2. Зима 1942 года. В один из вечеров кто-то постучал к ним в дверь (все это я рассказываю по воспоминаниям мамы).

– Михаил, зайди к Зайцевым.

Были у них такие друзья, пара. Зайцева, прекрасно знавшая немецкий язык, работала в гестапо. После освобождения Крыма с ней расправились. Она-то и предупредила: завтра начнутся облавы, будут забирать и убивать полукровок, «детей от смешанных браков» – спасай Лильку. Она же, Зайцева эта (пусть ее имя останется здесь навеки, ибо не будь ее, Лильку бы той зимой 1942 года убили) все и устроила. В степном Крыму, в зоне, оккупированной румынами, в деревне Айбары (в 1945 году эта татарская деревня будет переименована в Войково), есть машинно-тракторная станция, там нужен бухгалтер. Туда-то Михаила Медведкова в тот же день, как по волшебству, и направили. Вечером туда шла машина, это был их единственный шанс. Они в эту машину вскочили, и он сказал дочери:

– Ты теперь Елена, а не Лилька, а маму твою звали Катя, она умерла до войны. На все остальные вопросы отвечай «не знаю».

Елена, Катя – христианские имена, никаких подозрений. А что же «Лилька» – имя еврейское? Столь очевидно еврейское?

Стали там жить. «Лилька» исчезла, возникшая вместо нее «Еленка» топила печь кизяком – сушеным козьим пометом, пекла лепешки. Пасла гусей, однажды за гусями не уследила, и они зашли во двор комендатуры. Пришлось Михаилу идти их вызволять. Так схлопотала Елена свою первую (но и последнюю) горькую пощечину.

Потом приехала пара караимов по фамилии Псахис, они скрывались, караимов тоже убивали (хотя у них еврейской «крови» не было, а была только религия; но кто же станет разбираться). Я знаю, что их звали А. и О. До сих пор у меня хранится книга «Русское искусство», изданная в 1938 году и подаренная ими моему дедушке Мише: «В знак признательности от А. и О. Псахис».

Потом приехал в Айбары священник с женой, открыли церковь. Елена пошла в школу, училась читать и писать. Так прожили два года.

3. Весна 1944 года (Елене десять лет). Михаил собирал приемник, слушал Москву и тут же разбирал. Чтобы в другой раз послушать, собирал заново. Однажды он позвал дочь и сказал ей:

– Красная армия наступает, приготовься, нас могут выдать в самый последний момент.

Через несколько дней он, с какой-то немецкой машиной, отправил дочь одну в Симферополь, а сам остался в Айбарах. Елена кое-как добралась до дома. Запомнилась ей все время курившая, совсем молодая немка, с которой вместе пришлось в дороге ночевать, в амбаре, на соломе. Добралась, и вот она снова в доме Медведковых, у бабушки с дедушкой. Живут, ждут наступления, боятся, что перед уходом немцы будут зверствовать; боятся, что при входе свои будут не меньше. И вот уже идут по Феодосийскому шоссе советские танки, грузовики, машины. Вдруг одна машина остановилась у ворот их дома.

– Медведковы?

Дед принял переданную записку: она была от Михаила.

Дорогие! Поздравляю вас (если вы живы) с Величайшим праздником освобождения Крыма! Освобождения нас из плена! На днях у вас буду, чтобы повидаться с вами, а потом присоединюсь к армии добровольцев. Надо добивать. Целую вас и доченьку. Ваш Михаил.

Но в Симферополь он не заехал: ушел на фронт от Лариндорфского военкомата, к которому принадлежала деревня Айбары. И таким образом выполнил обещанное Гите: спас Лильку-Елену, не только в оккупации от немцев, но и своим уходом в ополчение, от своих, советских; ибо отец у нее теперь был фронтовик. Попал он сразу же в битву за Севастополь. Дальше – как все, ушедшие добровольцами с оккупированных территорий, – служил солдатом в пехоте, которая шла впереди танков. Ими разминировали дороги. Сзади бежали с пистолетами им в спину политруки. Не было в мире другой такой армии, которая бы так обходилась со своими. На привалах, рассказывал позднее Михаил, политруки уговаривали солдат вступать в партию – вам, мол, все равно завтра умирать, а нам для отчета. Но Михаил отмалчивался, отговаривался: не чувствую себя достойным. Вопреки всему дошел до Кенигсберга и при его взятии был смертельно ранен в голову. Трепанация черепа с потерей глаза, четыре месяца в тульском госпитале, инвалидность. Но вернулся живым, с орденами (в том числе два ордена Красной Звезды и Гвардейский знак, которым гордился) и с единственным трофеем – копеечным оловянным распятием на черном эмалевом фоне, явно от четок (и ордена и распятие хранятся у меня в «Гитиной» шкатулке из кастлинского литья).

Потом рассказывал, как уже на территории Германии они входили в пустые дома, в которых на столах, в тарелках, дымился суп. Другие брали другое, все, что могли унести, особенно под конец: посуду, одежду. Но он не мог, рука не поднималась. Очень его за это потом презирали. Вечно без денег. Особенно под конец.

11 апреля

1. Сама того не заметив, в объяснении причин, подтолкнувших меня к смене фамилии, я уже давно перешла от первого пункта ко второму: от семейной легенды о медведковском дворянстве к особенной, нечасто случающейся любви, связывавшей мою мать со своим отцом Михаилом. Этот второй пункт в значительно большей степени, чем первый, решил дело и определил легкость, с которой я отказалась в отрочестве от «Ярхо» и с головой окунулась в «Медведковых». Любовь была, разумеется и там, но тут у нее был иной характер: в ней было нечто иное, чем то, что само собой разумеется между родителями и детьми. Эта любовь между ними случилась в момент Гитиной смерти (– Иди береги Лильку. – Пойду ждать папу) и стала той единственной реальностью, от которой зависело все, то есть жизнь: и ее, и его. Как-то ему удалось ее спасти. Как-то ей удалось выжить. Удалось спасти дочь, но не жену. Выжить удалось Лильке, а не Гите. И из‐за этого его к ней любовь стала благодарностью за жизнь, не за жизнь данную, а за жизнь взятую, принятую, как принимают подарок. Не как любят и благодарят родителей (Бога), давших (давшего) жизнь. А как бы сам Бог благодарил свое творение за то, что оно этот дар жизни приняло и поддержало, несмотря ни на что (на конечность, на краткость).

На одной из послевоенных фотографий мамы – юной девочки – на берегу какого-то озера, она стоит на склоне холма, смотрит не под ноги, а вдаль, одна ее босая нога висит в пустоте, над пропастью. Вот как я тебе верю; знаю, что не погибну; ты меня поддержишь, и я в знак любви к тебе, в ответ на твою любовь, не погибну, а выживу. Не знаю, понятно ли это? Не знаю, понятно ли это мне самой. Но это и есть для меня описанное вкратце содержание фамилии «Медведкова» и причина того, что ничего иного никогда не искала, не выясняла, не ходила в архивы, не справлялась о дворянстве, да и не стану. Мне неинтересно. Ибо это место уже занято, любовь затмила собой историю.

2. Содержание этой любви является мне в деталях благодаря дедушкиным письмам с фронта, а также его сохранившимся у меня литературным опытам. Мама их сберегла, но никогда, мне кажется, не читала. Она рассказывала мне, что ее отец писал в юности, до войны, а после войны уже к писательству не возвращался. Прочитав лишь теперь, сидя в карантине, эти рукописи, я выяснила, что это не так, что писал он и потом: все (может быть, кроме одной) имеющиеся у меня рукописи относятся к послевоенному периоду. К этим письмам и рукописям мы теперь и обратимся, но прежде, чем сделать это, одно или, в крайнем случае, два небольших отступления.

Первое – снова о любви. Шопенгауэр считал, что отличительной чертой гения является его способность сосредоточиться на предмете своего исследования и таким образом освободить этот предмет от трех замутняющих и загрязняющих его, банализирующих и обедняющих «здешних», посюсторонних условий бытования, а именно пространства, времени и казуальности. Предмет изучения в момент предельной концентрации на нем гения выводится за грань мира «сего», перестает ему подчиняться и позволяет увидеть свою истинную природу. В момент крайней сосредоточенности гений способен отдернуть занавес Майи. Или, по крайней мере, занавес этот так истончается, что гений начинает что-то через него различать, что-то, то есть сущность вещей. Еще шаг и мы в «эпохэ – ἐποχή», как это понимал Гуссерль, учитель Левинаса. Еще шаг и Лазарь воскреснет.

То же касается и любви – главной и наивысшей формы знания (той наивысшей субъективности, которой, как мы помним, доступно понимание иного). Подлинно любящий отличается именно способностью сконцентрироваться на предмете своей любви, сосредоточенностью – но не доминирующей, а свободной – на деталях, в которых и заключается истина и тайна другой личности. Как если бы самая жизнь от этих деталей зависела. К этому мы еще вернемся.

И второе отступление, в котором встретятся Фрейд и В. Г. Зебальд.

В самом начале книги Фрейда «Болезнь культуры», написанной в 1930 году, описывается город, похожий на Рим и состоящий из руин множества нагроможденных друг на друга подземных городов. Этот образ коллективного бессознательного, углубленного в прошлое, – один из важнейших в истории мысли и словесности. (Интересно сравнить его с описанием Ньюпорта в «Теофиле Норте» Торнтона Уайлдера, который автор, прекрасно знавший Фрейда, постоянно сравнивает с Троей, раскопанной Шлиманом.) Мы все, пишет Фрейд, живем на подземных руинах и знаем это. Но человек не может строить и жить на участке земли, постоянно подвергаемом раскопкам. Жизнь в социуме заставляет человека засыпать руины и возводить на их месте то, что Фрейд называет «протезом», позволяющим выжить. Важнейшая часть протеза – культура, превращающая подземную руину (которая есть одновременно и кладбище) в нечто чистое и красивое. Это в самых общих чертах.

В книге В. Г. Зебальда «Аустерлиц» герой ее не знает своего имени, живет и воспитывается как англичанин, до тех пор пока не заболевает смертельной меланхолией и не отправляется на поиски своего подлинного, отнятого у него, растоптанного имени, то есть имени своей матери – пражской еврейки, погибшей в концлагере. Это имя – Аустерлиц – название небольшого местечка в Богемии, где произошла знаменитая битва. То, что Аустерлиц узнает о гибели своей матери со слов его няни, превратит его латентную меланхолию в острую боль. Руина разверзнется у него под ногами, как открытая рана в груди. В поисках информации об отце, также еврее, депортированном из Парижа, Аустерлиц открывает другую руину, другое страшное подземелье: подвалы вокзала Аустерлиц в Париже, где хранилось во время оккупации конфискованное у евреев имущество. Неподалеку от этой «ямы» высятся башни Национальной библиотеки Франции; эту библиотеку Аустерлиц описывает с отвращением и презрением. Ибо она возведена над «пустым местом», над зараженной проказой канавой и в качестве «протеза» свидетельствует только об одном – о болезни.

3. Я полностью разделяю это чувство Аустерлица/Зебальда (и в эту новую библиотеку, во всем отличную от прежней, столь нежно любимой, на улице Ришелье, хожу только в случае крайней нужды, то есть никогда). Под моей фамилией «Медведкова» тоже зияет дыра – она находится между 9‐м и 10‐м километрами по Феодосийскому шоссе, там рядом деревня Дубки. Над этой страшной дырой нет и не может быть никакой постройки, нет и не должно быть культуры. Пусть там все замрет, смолкнет, оглохнет; пусть будет там мертвое место; пусть ничто там не высится. Особенно же пусть не будет там памятников, центров, музеев, мемориалов и библиотек. Я в них не верю, я им не верю. Пусть этой смертной, грязной дыре ответом будет безымянное, безликое Ничто. Пусть не будет там ничего воспитательного, интересного, на что можно было бы прийти, приехать посмотреть, а в конце концов и развлечься, выпить-закусить-посидеть, почему бы и нет, ведь жизнь-берет-свое. Пусть жизнь берет свое, я не возражаю, но где-нибудь в ином месте. Все это, конечно, символически; пусть там, в этих Дубках, все на самом-то деле цветет и зреет, но в «моих» Дубках эта рана, это место будет навеки засыпано солью. Пусть имя мое и его, выжившего моего дедушки, «Медведков», перекинется мостом, изогнется тропой, просочится ручьем; а я, носитель его, уйду, не оглянувшись, доверив хранить эту тайну кому-нибудь страшному и доброму (страшно доброму), какому-нибудь дракону из сказки. Ибо без сказки, летучей и крепкой, без мифа, настоянного на полыни, мне никак не обойтись. Пусть колосятся, шелестят надо мной сдутые ветром листы, испещренные мелкими буквами. Эти листы – не постройка, не культура, не мемориал, не хранилище, не стены и не крыша из бетона; они противоположны скульптуре, противовес культурно-холено-ядреному и картотечному (с гардеробом и вешалкой, с мусорной корзиной, указателем и туалетом направо и вниз по лестнице).

Они, эти листы, даже не память.

Они не изданы и никогда не будут. Они – ничто, прах и соль. Эти листы – серый пепел, слетевший с Дубков; чуть-чуть, горсть, только чтоб было чем посыпать голову. Пепел и соль – вот чему я наследую. Вот как мне повезло. Вот на этом я и успокоюсь.

И сражался Авимелех с городом (город Симех) весь тот день, и взял город, и побил народ, бывший в нем, и разрушил город, и засеял его солью (Книга Судей Израилевых 9: 45).

12 апреля

1. Сегодня Пасха католическая, а вчера была – еврейская.

У меня есть книга на французском языке, она называется «Произведения о любви Петрарки, переведенные на французский и напечатанные рядом с итальянским оригиналом, доктором и профессором права, адвокатом в Парламенте, господином Пласидием Катануси, в Париже, у Этьена Луизона, во Дворце правосудия, в галерее Заключенных, под вывеской Имени Иисуса, в 1669 году». В предисловии говорится о том, что любил он, Петрарка, как, прежде него, Катулл и Овидий любили. В чине влюбленного он вступил в свиту Амура и там познакомился с другими любящими. Порабощенный своим несчастьем, он на собственной шкуре ощутил то, что пережили другие: Орфей и Анакреон, Вергилий, Овидий и Сафо: вот в какую компанию был он принят в обмен на добровольные муки любви. Вот какой триумф ожидал его.

2. О!.. нет у нее жалости ко мне. Презирает она Амура, которого глупцы называют Богом. Она его самого в плен взяла. А мы, слепцы, следуем за ним, идем на шелест его крыльев, на топот его коней. И там он нас хватает и тащит, израненных и побитых, к своей матери. Через горы и долы, и уж не знаем мы, где находимся. И вдруг просыпаемся на острове Кифера. Тут, на холмах, покрытых цветами, обитает Она – мать его, Афродита, тут Амур торжествует свою победу: а в груди его черные мысли.

3. Родившийся в 1304 году Франческо, сын флорентийского нотариуса Петракко или Петракколо, то есть Маленького Петра (друга Данте, принадлежащего к той же партии и так же изгнанного из Флоренции), добавил позднее к своей фамилии одну лишь букву «р», но от этого имя его засияло на античный лад, зазвучало как «Плутарх», или в этом роде. Отец-изгнанник перевез свою семью из Пизы в Авиньон, и в течение четырех лет, с 1318‐го по 1322‐й, Петракко учился в Университете в Монпелье (нам этот город позднее понадобится); учился он там каноническому праву, но оно его мало интересовало, и он главным образом читал Цицерона и Вергилия. Вместо того чтобы зубрить право в Монпелье, а потом в Болонье, он стал писать стихи. Возлюбленную его звали Лаура (то есть Лавра). Имя, крайне подходящее для возлюбленной поэта, ибо древних поэтов короновали лавровым венком. Может, он это имя нарочно придумал? Нет, похоже, ее звали так и вправду. Хотя поэт и сравнивал ее с лавровым деревом и писал на смерть ее и кардинала Колонна: «Rotta è l’alta Colonna, e’l verde Lauro…»: то есть сломалась стройная колонна и зеленый Лавр…

13 апреля

1. – Вот ты говоришь, над этой канавой не должно быть ничего крепкого, коллективного, а где же найдет себе пристанище свита любивших?

– А, ты о связи между свитой и свитком?

– Против свиста я ничего не имею. И даже напротив того. Ничего не имею я даже против щебета.

– Понимаю, да, щебет – это прекрасно, но зачем нам щебенка?

2. Похоже, кажется, говорят, пишут, видела фотографии: в 1973 году в Дубках установили серо-бетонный мемориал. Стоит там-де семиметровая женщина с этак заломленными над головой руками – странный жест, описать его невозможно, а понять и того меньше. А за женщиной нечто вроде бетонной ограды с выступающими из нее лицами. Мы ездили в Дубки и после 1973 года, но я этого памятника не помню, мать меня к нему не водила – к этому бетонному признанию наследников в своем бессилии.

Что значит этот памятник? Что прошло время, что те, мертвые, остались позади, что о них начали забывать и что надо, чтобы совсем не забыли, напоминать о них живым. Забывать стали тотчас же, да так накрепко, что теперь надо как обухом по голове напоминать огромными, серыми, страшными куклами, от которых хочется бежать, не оглядываясь. Памятник – торжество общего места, набоковской «пошлости», линейного времени. «То» время прошло, «тех» больше нет, так напомним о них «этим»; ибо эти от тех этим-то и отличаются (буквой «э»), что те были тогда, а эти – теперь, и нормально, что не помнят. Памятник – для непомнящих.

Тогда же начались в Дубках раскопки. В противотанковом рву, в который их сбрасывали в ноябре-декабре 1941 года, предварительно отняв у них одеяла и котомки, раздев, предварительно полоснув коллективно очередью из пулемета, кого убили сразу, тому повезло, а потом уже добивая по отдельности, так вот я как раз о раскопках, вытащили кости, собрали скелеты, посчитали, получилось под две тысячи, когда есть цифры – это хорошо.

Вот памятник, а вот цифры. Памятником их прихлопнули, цифрами их пристукнули, все это без единого имени. Цифры – противоположность имени. Статистика – коса беззубой.

3. – Нет, там их оставить одних невозможно.

– Так что же делать? Ведь и сюда их с собой нельзя. Нет тут места.

– Значит нет выхода?

– Есть, перехитрить.

Вместо времени линейного установить время циклическое, мифическое, литургическое; оно же ежедневно-будничное. Так только, по кругу, и можно жить на канаве, на руине. Жить на останках мира, на могилах невинно убитых, на костях мучеников. А не так ли мы все и живем (на костях), не есть ли это наше общее, но не коллективное, а у каждого свое бытие-на-костях, избушка на курьих ножках: у кого Аустерлиц, у кого Дубки, у кого «пепел стучит в сердце», как в детстве, в книжке про Тиля Уленшпигеля.

14 апреля

1. У меня над рабочим столом висит большая гравюра. Называется она «Devideuse italienne». Награвировал ее Жан-Батист Клод Шателен по картине Гюбера Робера в 1770 году. Робер тогда только что вернулся из Рима, где он в качестве пенсионера Французской королевской академии художеств прожил более десяти лет и много чего зарисовал и награвировал. Привез с собой в Париж массу материала и в числе первых написал по возвращении именно эту картину; ее купил капитан гвардейцев, некий господин Бодуан, а у него – сам король польский. Из Варшавы во время Второй мировой войны картина пропала. Так что осталась только эта довольно редкая гравюра, которая мне попалась однажды на блошином рынке. В каталоги произведений Гюбера Робера она обычно не входит, потому что гравюры, да еще с потерянных картин, мало кого интересуют. А мне эта гравюра подходит. Она мне кажется важным свидетельством того, с чем этот художник вернулся из Рима, с каким багажом, с какими идеями, выводами и решениями. Эта его первая после возвращения «Devideuse italienne» стала суммой опыта, накопленного в Риме. Вот что она изображает.

2. Руина. Колонны слева, колонны справа. Мощные, красивые, кудрявятся коринфские капители, изгибаются листья аканфа. Но капители большие, а стволы колонн короткие. В чем дело? Толстый культурный слой Рима. Торчат наружу останки его, а все остальное там, внутри, под землей. На этой погребенной древности – помост со ступенью. Между колоннами набиты доски деревянные: вдоль, поперек, а то и крест-накрест. Эти доски образуют стены, прозрачные, ненадежные, но все же стены. Меж досок прорастает зелень, споря с мраморной листвой капителей. И на столь же дощатой и столь же сикось-накось и наскоро сколоченной крыше – тоже поросль, трава, кустарник. Скоро там, где сейчас крыша, будет земля. То, что сейчас на поверхности, уйдет под землю, станет могилой. Те, кто там сейчас живет, станут мертвыми.

А кто же это? Что за люди?

Вот мужчина выходит в дверь, виден со спины, как часто бывают видны мужчины.

Вот ребенок, мальчик, в дверь напротив входит.

Вот девочка занята младенцем.

Вот собака спит в корзине, стоящей на табуретке.

Везде разные предметы в беспорядке накиданы. Понятно, что это дом: их дом. Может быть, дворик, терраска дома, кое-как в руине устроенная. А посредине, в центре этого сколоченного наобум, временного мира, на стуле, в профиль к зрителю сидит мадре. Сидит она спиной к колодцу, лицом к лестнице, и даже к двум: одной каменной, другой деревянной, то есть между «туда» и «оттуда»; между «вниз» и «вверх». Колодец уводит вглубь земли, где древний город захоронен; лестницы ведут наружу, где город современный, деятельный, где жизнь будет завтра. Между колодцем и лестницей сушится белье. Между ними сидит женщина: это сегодня. На ней рубашка, сверху платье без рукавов, фартук; на голове косынка. Она тут хозяйка. Линейное время представлено вертикалью: снизу (прошлое) вверх (будущее). А женщина между низом и верхом: посредине. Что же она тут делает? А шерсть в клубки мотает. Уже смотанные в корзинке рядом с ней лежат. Devideuse означает мотальщица. Так она сидит посреди времени и пространства, одна из трех Парок, та, что мотает: Лахезис. Круговым движением навивает, накручивает время, иное, не линейное, циклическое. Время повседневности. Женское время: накормить, уложить, постирать. И опять по новой. Божественное время: умер – воскрес. Перед матроной приспособление специальное стоит, на котором надет моток. Оно крутится, а женщина клубок свой, знай, вертит. А ты слушай да на ус мотай.

Вот эта карусель нитяная, веретяная и есть ответ на крах империй, на зарастание травой, на засыпание и истлевание: на все один ответ – клубок.

Так и я, ученица твоя, Гюбер Робер, буду мотать, не на ус, так на нос. Нанизывать, наверчивать пустяки, ткать, вязать и распускать, ибо за Devideuse на моей гравюре просвечивает Пенелопа, вечно глядящая Улиссу в спину, вечно ждущая своих домой; ему-то кажется, что главное там, а оно здесь.

Посредине.

3. В моей жизни фильм Тарковского «Сталкер», вышедший на экран в 1979‐м, то есть именно в том году, когда из Ярхо я стала Медведковой, сыграл важную роль. Я тогда дружила с группой ребят, в число которых входил мальчик со сказочно прекрасной фамилией Бессмертный. Его брат был звукооператором Тарковского, и благодаря ему мы получили приглашение на премьеру «Сталкера», в какой-то огромный кинотеатр, не помню какой. Я вышла с просмотра в состоянии потрясения не только и не столько эстетического, сколько душевного и даже, можно сказать (если бы это слово не было столь затасканным), духовного. Позднее я повела мою мать посмотреть этот фильм, и она вышла в ярости; фильм ей не понравился, и мы поссорились. Она мне тогда говорила, что это вообще не кино: что за аргумент? Мне же, в те мои шестнадцать лет, твердо верилось, что Сталкер – герой, мученик за веру (неважно какую и во что) в мире безверия. Что за этим (верой) он и водит людей в запретную зону, жертвуя собой, женой и дочерью. Этот смысл фильма мне казался тогда очевидным. Кроме всего прочего, обритый налысо Сталкер – Александр Кайдановский – был похож на Холдена Колфилда с обложки «Над пропастью во ржи» Сэлинджера, то есть на персонажа с картины американского художника Эндрю Уайета «Портрет сына Альберта» 1959 года, который стал для нас, советских детей моего поколения, идеальным образом Подростка, не приспособленного к жизни взрослых, не желающего адаптироваться к их лживому миру. И лишь заново посмотрев этот фильм недавно, я вдруг увидела, в какую тщетную, беспомощную и самоубийственную игру играет Сталкер в этом фильме, упиваясь своей отверженностью (недаром читает он стихотворение Тарковского-отца «Только этого мало»). Ибо ему всегда тут (здесь и сейчас) мало, не додали, а потому надо «туда». Вера его «там», где нас нет. А тут что? Обожающая его жена и дочь-инвалид: мало не покажется. Но ему мало. Так вот под самый конец фильма его жена, великая Алиса Фрейндлих, его укладывает, и он засыпает в слезах, ибо мир, человечество, не оправдали его ожиданий и надежд, и тогда эта женщина начинает говорить. Ее монолог, длинный, странный, тогда, в шестнадцать лет, показался мне излишним. Но я тогда не читала еще «Улисса» Джойса, не знала о заключительном монологе жены Леопольда Блума – Молли. А теперь вдруг поняла, насколько Молли и Алиса (кажется, у ее героини в фильме нет имени) схожи и, вместе, сродни своему общему прототипу: Пенелопе. У Молли Джойса, как у «Мотающей» Робера, сознание вертится по кругу. Алиса из «Сталкера» ближе к Пенелопе, на которую Молли – пародия. Ее речь полна любви. И тут мы снова у цели. Ибо и у тех, кто пытливо вглядывается в скрытый смысл вещей, и у тех, кто мотает клубки, и у тех, кто в неподвижности и сосредоточенности ткет словесные покровы, – только одна и есть учительница – Она.

4. Интересно, что у отцов-пустынников первых веков христианства, чьи тексты собраны в знаменитом «Добротолюбии», есть – например, у Евагрия Понтийского, но не только у него – идея, что качество молитвы связано со способностью сосредоточиться, не интеллектуально, а как-то иначе. Так молитва и гений встречаются под эгидой любви. А не об этом ли и у Пушкина?

5. Так вот о Ней.

Достанем ветхие, прозрачные листы, исписанные рукой моего деда, неудавшегося писателя Михаила Медведкова, мечтавшего, наверное, а как же иначе, увидеть свое имя на обложке книги. Вот эта моя книжка пусть и станет ему обложкой…

6. Заметим еще, что то, что обычно называют «пенелоповой работой», то есть ковер, таковым не является, а есть на самом деле погребальный саван, предназначенный для отца Улисса, Лаэрта. Вечно ткомый и распускаемый саван – вместо бетонных статуй и «центров по изучению» – это, конечно, тоже утопия (как все человеческое). Но мне она ближе. Правда, и Павсаний, и Овидий обвиняли Пенелопу в изменах мужу (вот откуда Молли), ну что ж поделаешь. «Будь непорочна, как лед, и чиста, как снег, не уйти тебе от напраслины». А πηνέλοψ, в мужском роде, это птица такая вроде утки, по-русски чирок. А πηνη означает нитку ткача. Так что утканиткая ткачутка – Пенелопа – снова игра слов. Эта утка, ткущая саван и распускающая его, ибо он, Лаэрт, еще не умер, и снова ткущая (ибо умрет наверное) – и есть мой идеал жизни на руине, над пропастью.

…и снова, и снова, по кругу…

7. Песнь 2, 90 (в переводе Вересаева):

Вот что, мои женихи молодые (ведь умер супруг мой),

Не торопите меня, подождите со свадьбой покамест

Савана я не сотку, пропадет моя иначе пряжа.

Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий,

Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет.

Двойная смерть, с которой живут живые. Супруг (не) умер, и отец супруга (не) умер. Нет, но как бы (да). Тот, кто (не) умер, но отсутствует, всегда как бы (да). Значит тот, кто умер, всегда как бы нет. Такая математика. Но и такая литература, то есть писание пишущего. Не литература, как одна из «-тур», как часть культуры, то есть протеза, а как уткоткачество, по кругу витание: женопись. Писание и нахождение ответов, и их забвение, и вновь поиск, на том же самом месте. Не для окончательного понимания: понял и пошел дальше, а для поддержания, для пребывания, как варка и стирка, как уход за ребенком или за больным.

И другая задачка по поводу смерти: между да и нет – «нежданно». Смерть, как к ней ни готовиться, всегда «нежданно». То есть и готовишься к ней, и ожидаешь – неожиданность. Как такая подготовка совместима с любой другой заготовкой впрок на случай продления жизни?

15 апреля

1. Перейдем теперь к письмам дедушки Миши Медведкова с фронта к дочери.

Самого дедушку я помню плохо и, похоже, чужой памятью, то есть, вероятнее всего, с рассказов мамы, ибо умер он, как мы уже знаем, когда мне было пять лет, после чего из четырех бабушек-дедушек у меня осталась одна только Рая Ярхо. Посреди этой моей-не-моей памяти располагается дедушкин двор, его собственный. Ибо он первым из Медведковых покинул усадьбу на Феодосийском шоссе, откуда увели Гитю, и поселился отдельно, в доме с садом, чтобы не мешали жить, как ему нравилось. Мама уговаривала его впоследствии продать этот дом и переехать под Москву, так она смогла бы его навещать и о нем заботиться, но он категорически отказался и умер один. Там у него, в этом саду, все росло и жило как попало, травы, деревья, цветы, собаки, кошки, птицы. И вот я что-то там захотела взять-потрогать-погладить и, подойдя, спросила вежливо-воспитанно, а можно ли? На что дедушка отвел меня в сторону и не напоказ, а строго и ясно, как это бывает меж двух людей, взрослым и ребенком, сказал:

– Никогда у меня таких вещей не спрашивай; у меня все можно.

То есть наказал ребенку самовольничать в доме у взрослого, как если бы в этой свободе и заключалась дисциплина. И я помню (помню ли?) это вдруг возникшее взрослое чувство (ибо сразу повзрослела) и мысль: а действительно, если не спрашивать, если это не зависит от разрешения, хочется ли мне этого? Раз все можно, значит нужно самой выбирать, гладить ли кошку, кормить ли собаку. Собаку звали Мулькой.

С этой Мулькой (что за имя такое, не человеческое, но и не собачье, ни на что не похожее?) дедушка Миша ходил, получив пенсию, в ресторан, брал два блюда и одно ставил на пол, для нее. За несколько дней до его смерти Мулька пропала, больше ее, лохматой, никто не видел. Там ли она, Мулька, с ними, с Михаилом и Гитей, в их сумасшедшем любовном заповеднике? Несомненно. А было-то ему, дедушке Мише, когда он умер, всего шестьдесят лет, а на фотографиях – все восемьдесят.

2. Так, письма с фронта.

Во-первых, не письма, а открытки, всегда с какими-то специально подобранными картинками, как будто у него там, на фронте, в пехоте, был книжный магазин или по меньшей мере ларек с большим выбором картинок и он специально их выбирал. Вот целых десять карточек в зеленых рамках с изображенными на них разными очеловеченными зверюшками, вроде рисунков Сутеева. Текст, написанный дедушкиной рукой на оборотной стороне, переходит с одной картинки на другую (они все пронумерованы, как страницы рукописи). Размер – с ладошку.

На первой изображены Мышка и Лягушата, украшающие поляну гирляндами, флажками и фонариками.

Доченька! Моя милая крошка! Посылаю тебе 10 картинок. Думаю, что они тебя заинтересуют; это, видимо, из какой-то литовской сказки. Попробуй написать на каждую открытку маленькое сочинение-рассказик. Конечно, в свободное от школьных занятий и от уроков время.

Может быть, я не объективна. Может быть, только я ощущаю эту благородную серьезность тона. Это предложение писательской игры.

На второй к Лягушкам и Мышкам добавились Зайка и Бабочка. Мышка танцует с Зайкой, Мышонок с Бабочкой. Остальные пьют что-то из чашек и веселятся страшно.

Если я буду жив и здоров и вернусь домой, прочитаю, что ты придумала о забавах лягушек и мышей. Вообще, доченька, старайся как можно больше читать и писать.

Права ли я, когда вижу в этом доверчивом и бесстрашном «если буду жив» и тотчас же вновь на ней, крошке-ученице, все внимание, высшую любовную примету? Поставление другого в середину, собирание в едином месте. Не разбрасываясь, не отвлекаясь на околичности, я тебя вижу: тебя! Вижу я тебя – ибо пока живой. Я живой тут (пока), а ты там, а раз так, ты впрок пока пиши, читай (тки ковровый саван, но и распускать не забывай); работай на жизнь, на будущее. Вот где ответ на «неожиданно»! В том чтобы не забывать распускать.

На третьей открытке дождь пошел, гром, молния, гроза. Мышата открыли зонтики и бегом. Бабочки разлетелись. Ветер треплет гирлянды – конец празднику. Ах, как грустно!

Почему, доченька, от тебя нет писем? А сейчас вот недели три вообще ни от кого я писем не получаю и, конечно, беспокоюсь, все ли дома благополучно, не заболел ли кто или еще чего не случилось ли? Пиши мне чаще. Возьми и установи порядок писать мне одно хотя бы маленькое письмо…

На четвертой гроза закончилась, уф! опасность миновала. Снова радость. Фонарики зажглись, мама Мышь и папа Мышь зонтики сложили, шествуют важно. На мышиной маме розовое платье с белым кружевным воротником, у Гити тоже было с таким же; у мышиного папы пиджак типа редингот – изящный.

…в неделю. Выбери по своему желанию день, какой тебе больше нравится и в какой у тебя меньше занятий, и всегда в этот день пиши. Я, конечно, буду на твое письмо писать ответ. В письмах пиши, как дома, все ли благополучно, как идут школьные занятия, какие…

Я переписываю эти строчки с оборотной стороны картинок и учусь, как любить. Как это? А вот как, очень даже просто. Смотри, я тут, а ты там (или наоборот); и даже когда совсем рядом, все равно, ты – тут, а я – там. А между нами – «это». Письма – про Это. Этого нет, если нас нет, каждого по отдельности, а не слитно; но нет Этого и если каждый из нас сам по себе, свободно, «по своему желанию», в Это, как в банк, не вложит чего-то своего. Чем свободнее вклад, тем лучше, чем он богаче, тем Это будет веселее строиться, выситься, интереснее складываться. Ибо Это растет из того же, из чего и творчество, из «а давай?», из «а как будто», из «а вот еще», из «а если вот так?», из «а представим, что»: то есть из воображения, наблюдения, юмора, из доброго подначивания, из игры. Вот что я понимаю, когда читаю на обороте картинок про заек и лягушек. Никаких обобщений. Всё на «ты» и на «я». А знаешь что, крошка, давай ты так… А я тогда вот этак…

На пятой открытке папа Лягушка в оранжевом жилете и в фиолетовом фраке и папа Мышь в мышино-сером жилете и синем фраке, явно подшофе (вот чудесный галлицизм! то есть разогретые), идут домой поздним вечером. Светит луна. Лес. Грибы под лопухами. Сова на них сверху поглядывает.

…успехи по музыке, кто у тебя подруги, с кем ты играешь? Какие видела кинокартины, если была в кино, и понравились ли тебе эти кинокартины? Кто тебе помогает делать уроки, если ты сама не можешь справиться? Ну и другие новости.

Так вот откуда в маме было это странное нечто, несмотря на дикое детство, на страшную яму Дубков, на советский женский быт. Этот аристократизм. Не от благородных предков, а от любви. Аристократизм ведь – чувство избранности. Ибо все, что тебя касается, это одновременно и игра (легкость), и очень важно (потому что касается тебя). Важно, но только при условии, что и тебе тоже интересно, весело, нравится. Любовь – не переселение одной личности в другую, со своей территории на чужую. Я не живу в тебе, ни ты во мне. Но между нами есть сад, а в нем прозрачная беседка. И мы туда, когда нам хочется, заходим, там встречаемся и разными своими запасами делимся. Эта беседка и есть любовь.

На шестой Мышки, Лягушки и Белочка водят хоровод на поляне. Мышонок упал и разлил молоко из кружки. Но на него никто не обращает внимания.

Мне все, все интересно, что бы ты ни написала. Вот у нас здесь уже начинаются прохладные ночи, довольно часто идут дожди. На деревьях желтеют листья и опадают на землю. Вообще говоря…

На седьмой оркестр играет, Кузнечики на скрипках наяривают, дирижер на гриб забрался, рядом Улитка притаилась. Вроде и зверушки, а вроде и нет; как будто люди притворяются, или наоборот.

…началась осень. А у вас, наверное, еще совсем, совсем тепло, светит, как летом, яркое солнце. Виноград, наверное, поспел или поспевает. А здесь даже и помидоров-то нет. Зато очень много свеклы и брюквы. Ну а они…

Ты смотри, пока суд да дело, я в нашу общую беседку и дождя, и листьев, и прохлады ночной натаскал. А ты что принесешь?

На восьмой открытке все танцуют парами: Щегол с Лягушкой, Мышь с Лягушонком, Мышь с Мышонком, на господах фраки, на дамах розовые, голубые платья.

…совсем, совсем не вкусные. Ну вот и все, что я хотел написать.

На девятой папа Лягушка возвращается домой, а на пороге их домика его ожидает жена. Лягушонок возится в саду. Белье сушится. Лейка. Таз под умывальником. Папа снял шляпу, машет ею, приветствует. Он жив. Он вернулся.

Итак, я жду писем. Передай привет всем, дедушке, бабушке, дяде Саше, тете Вере Натусиной, тете Вере Дядисашиной и Натусе.

На десятой Крот сидит в своем саду в халате и в феске, как барин, с чубуком. Пес лает. Чай стынет, канарейка в клетке. Покой. А Лягушка что-то Кроту через забор рассказывает. Тот слушает, но ухом не ведет. Не так-то просто Крота раззадорить.

А пока крепко целую тебя, твой папа М. М.

16 апреля

1. Вот другая открытка. «Привет из Литвы, с похода 05/10/1944». Восемьдесят шесть лет назад: давно это было.

На карточке репродукция с картины; изображена пара в традиционных костюмах и подпись: M. E. Fossel. По надписи на обороте понятно, что открытка не литовская, а германская. Там свастика и указание на немецкое издательство для русских. Марта Елизавета Фоссель (1880–1965) – австрийская художница, изображавшая народные типы своей страны в национальных костюмах. С 1937‐го по 1944‐й она выставлялась в Мюнхене и очень нравилась Гитлеру, который приобрел целый ряд ее картин. А народные австрийские типы в своих костюмах парами – муж-с-женой – издавались в виде открыток, в научение русским, чтоб видели, что такое настоящие люди и настоящая культура. Эти двое, например, из местечка Kromstal, из района Oberdanau, но это дедушка Миша тщательно зачеркнул. Карточек явно было больше, наверное тоже целая коллекция, ибо на той, что у меня сохранилась, окончание письма:

Любишь ли ты нашего любимого дедушку и любимую нашу бабушку? Ведь таких хороших, таких заботливых дедушки и бабушки едва ли можно где встретить. Доченька, люби их, уважай и слушайся, как я уважаю и люблю их. Дедушка у нас строгий, но это только хорошо, ты сама об этом узнаешь, когда подрастешь. И если тебе делают замечания, всегда слушайся и никак никогда на это не обижайся. Ну вот и всё. Целую тебя крепко, моя крошка. Твой папа. Поцелуй за меня бабушку и дедушку.

И последняя открытка с голубыми цветами акварелью и надписью: «Моей ленивой доченьке от папы. 17/10/1944».

Впереди – еще пять месяцев в пехоте. А 9 апреля 1945 года – страшный штурм Кенигсберга, ранение в голову, за месяц всего лишь до того, как Германия сдалась, в крошкин день рождения. 8 мая 1945 года Елене Медведковой исполнилось одиннадцать лет. Но отец ее проведет еще в госпитале, в Туле, четыре месяца: а вернется он оттуда в начале августа 1945 года не один. Именно об этом один из рукописных рассказов дедушки, которые мама забрала после его смерти в Симферополе и которые теперь хранятся у меня в Париже.

2. Всего рукописей шесть. Есть еще седьмая, но это тщательно переписанная от руки, от начала до конца, книга Б. Ржевского под названием «Канарейка», 1964 года. Переписывать ее дедушка закончил 17/01/1967 года, за год до смерти. В книге говорится о том, как кормить канареек, как за ними ухаживать и как лечить, если не ровен час заболеют.

Я расшифровываю эти рукописи дедушки Миши в карантине. Вдруг это стало необходимо, нужно, срочно. Смерть гуляет за окном, как на средневековой миниатюре. Вокруг ежедневно умирают, задохнувшись от страшного, таинственного недуга, тысячи людей. Читаю не по порядку, какой уж тут порядок. Я спешу. Прочитать, разобрать, понять. Мне кажется, я не успею закончить, умру посреди не своей строки, а это еще хуже, чем своей. И зачем я раньше этого не сделала?

3. Вот начало рассказа или повести, из его собственной молодости студента Всесоюзных государственных литературных курсов (на которых учились кстати примерно тогда же и Домбровский, и Арсений Тарковский). Институт располагался в школе № 60 на Садово-Кудринской.

Наш курс занимался во вторую смену. Из института я вышел на ярко освещенную, около Кинотеатра Форум, московскую улицу; одним из первых покидал институт до завтрашнего дня. Я медленно направился в сторону Каланчевской площади, перебирая в мыслях содержание сегодняшних лекций. Я это делал всякий раз, когда никуда не торопился и когда голова не была занята более неотложными мыслями. Так я шел, переступая с ноги на ногу, словно прогуливаясь после сытного обеда, ни на что не обращая внимания, погруженный в критический разбор лекций. В душе я всякий раз возмущался то содержанием лекций, то тем, как этот материал шаблонно, неуклюже преподносился студентам. Муранов читал нам первую лекцию по основам марксизма. Что это за лекция? Перечислил десятка два имен и фамилий, краткое содержание их трудов и высказываний, оторванных от экономического состояния стран Запада и Востока, от положения в этих странах, от состояния классовой борьбы, от завоевания колоний. Это не лекция, а коллективная библиографическая справка. Ее нельзя понять, нельзя сделать выводы и обобщения, нельзя дополнить, ее можно только вызубрить, чтобы ответить или блеснуть при случае политической грамотностью. Наш Бис, так мы его звали в школе – Борис Иванович Соколов – куда серьезнее и глубже преподносил нам уроки обществоведения в школе, а ведь это не школа, а институт. Профессор Лесков, может, и очень уважаемый и знающий, но ведь он уже не лектор, ему перевалило за восьмой десяток. Большой грузный старик – развалина, с бородой, как у Льва Николаевича Толстого. Вошел в класс, еле передвигаясь и опираясь на толстую палку, сел за стол, держась за него обеими руками, а затем не торопясь сказал:

– Здравствуйте, откройте мою книгу «Морфология русского языка» на странице восемьдесят два, такая-то фраза, вот мы ее и разберем.

Мы ее и разбирали, что могли бы сделать сами, дома или в библиотеке. Мы сидели на занятии, только чтобы не обидеть старика, из уважения к нему и к его возрасту.

Так я шел, углубившись в размышления и приходил к заключению, что мне не нравятся занятия, не нравится институт, что я ожидал от него совсем, совсем другого и по содержанию, и по духу, и когда такие выводы начинали на меня давить, душить мое настроение, я начинал себя разубеждать, ругать, выискивал хорошие и содержательные лекции, хорошие стороны занятий, говорил себе – не делай поспешных выводов, принимай все так, как оно есть, впитывай то, что тебе дают, все пригодится в работе и жизни. Этим успокаивал себя и настраивал на все большее трудолюбие, на самостоятельную работу. Да, я бегал, когда удавалось, в Политехнический, на публичные лекции о литературе, об искусстве, на выступления писателей и поэтов, много читал, вел дневник, конспекты, записки, и все-таки мне чего-то недоставало.

– Вот я тебя и догнала, – обратилась ко мне Зося. – Ты почему меня не подождал?

– А разве у нас был договор, что я тебя буду ждать? – спросил я.

– Нет договора у нас такого не было, но ведь нам по пути. Правда, если ты не согласишься поехать со мной сегодня, нам по пути только до Красных ворот. Я сегодня еду по Курской дороге к моей хорошей подруге Татьяне и хочу, чтобы ты поехал со мной, не пожалеешь. Она очень умная и пишет хорошие стихи. Она меня звала и будет очень рада, если мы приедем. Она недавно вышла замуж.

– Вообще-то надо сказать «кто ее родители и чем она занималась до семнадцатого года», добавить несколько слов о ее политическом лице, и я буду знать все, что необходимо о твоей Татьяне «Лариной», – сказал я. – И вовсе не надо ехать, чтобы ее узнать.

– Я так и знала, от тебя никогда не дождешься прямого ответа. Ну почему так? Вставишь какую-нибудь реплику, неуместную, недобрую, перевернешь сразу все настроение, душу даже, желание разговаривать с тобой отпадает, а ведь ты добрый, а не злой.

– Спасибо за комплимент, не сердись. Самое главное, никогда не сердись, и тогда ничего не будет переворачиваться. Все будет стоять на своих ногах, вниз головой.

– Я не сержусь. Но как это, на своих ногах вниз головой?

– Нормально! Это не парадокс, это совершенно естественное положение отдельных категорий и групп живых существ. Вот, например, мухи и прочая мелюзга, спокойно ходят на своих ножках по потолку, а человек и другие животные вроде слона по отношению к центру земли на своих ногах оказываются вниз головой по ночам. Один мой знакомый всех людей, в том числе и писателей, и поэтов, и общественных деятелей, делил на две категории. Первая из них находится вверх головой, а вторая вниз головой.

– И ты с ним согласен?

– Вполне! Только я считаю, что всех нужно делить не на две, а на три категории. К третьей относятся те, кто может быть, в зависимости от условий и обстоятельств, то вниз, то вверх головой. Вот например, Демьян Бедный, при всех условиях, как Ванька-Встанька, думает вверх головой, а такой талантливый поэт как Есенин нередко мыслил, находясь головой вниз.

– Так не проще ли делить на правильно и неправильно думающих и на тех, кто иногда допускает ошибки?

– Нет, дорогой товарищ Зося, то, да не это. Твой подход сухой, философский, я бы сказал статистический. А мой подход образный, конкретный, выпуклый. Как посмотришь на человека, так, как будто в телескоп, видишь положение его мозгов, вверх или вниз головой, как будто не у человека, а у мозгов ноги есть.

– Пожалуй, надо подумать.

Когда мы проходили Красные ворота, Зося сказала:

– Ну что, поедем вместе, да?

– Разве я сказал, что поеду? – ответил я.

– Да, почти, ведь мы уже прошли Красные ворота.

– Это ничего не значит, просто я не тороплюсь домой, провожу тебя до Курского вокзала, как отъезжающую на курорт, в Крым или на Кавказ, только без цветов, ведь я не знал, что буду провожать, и вернусь.

– Нет, нет, раз без цветов, это не проводы. Поедем, право же, не пожалеешь.

– А если пожалею? А если будем сидеть на какой-нибудь дачной терраске, мирно беседовать и слушать друг друга, и вдруг у моих мозгов окажутся ноги не на том месте? Я что-нибудь скажу, какую-нибудь реплику подам, и все перевернется, тогда что? Вот и пожалею.

– А ты следи, чтобы ноги у твоих мозгов были на месте, и все будет отлично. Я только не знаю, есть ли там терраска. Я на даче у нее не была, но это совсем не важно.

Тем временем мы подошли к вокзалу. Она, словно оторвавшись от меня, побежала к дачной кассе и уже возвращалась с доброй, светлой улыбкой.

– Вот мы и едем вместе, я уже взяла билеты туда и обратно. Теперь неудобно, да и просто невежливо не ехать. Только не сердись.

– Я не сержусь. «Ну поехали так поехали», как сказал попугай, когда кошка его тяпнула за хвост, – сказал я совершенно равнодушным тоном.

Да, тогда я не знал, что буду жалеть, и всю жизнь.

В вагоне электрички мы тоже болтали, сидя друг против друга. Зося иногда смотрела на меня прищурившись, кокетливо. Я не строил из себя ухажера, был таким как всегда, каким бы был, если бы ехал один. Как осадок моих мыслей о лекциях и институте, настроение у меня было ровное, как осенний день, безразличное…

Тут рукопись кончается. Что случилось потом? О чем он будет жалеть всю жизнь?

4. Когда я пишу, мне всегда кажется, что я умру не закончив. Я тороплюсь, стараюсь изо всех сил, гребу против течения, несущегося к смерти. Впервые я испытала этот страх «умереть-не-дописав» незадолго до отъезда в Париж. Была холодная, снежная зима 1989 года. Я простудилась, стала кашлять. Понятное дело, бронхит. Лечилась как могла, но продолжала ходить на работу, читала какие-то лекции (помню, про Врубеля). Участковая врач в районной поликлинике, к которой я наконец обратилась, прослушала и подтвердила: бронхит. Я еще дней десять проходила, пока не упала в изнеможении, после чего был сделан рентген и обнаружено воспаление легких. Антибиотиков в помине не было. Их прислали друзья из Америки, через Красный Крест, вместе с шоколадом и джинсами. Меня отпаивали отвратительной смесью – горячим молоком с содой и топленым салом. Перелом все не наступал. Я тогда писала книгу, то есть одну из трех глав книги о русском искусстве, заказанной нам из Парижа. И было ясно, что книги мне не дописать. По дурацкой привычке гадать именно на книгах, открывая их наобум, «спросила» у Данте (в его «Новой жизни») и получила ответ о ранней, неминуемой смерти. Все ясно. Мне было двадцать шесть лет. Под окном еще осенью раскопали яму (вечно тогда в Москве раскапывали такие ямы и не закапывали месяцами). И мне казалось, что эту яму выкопали для меня, что это мне готовится могила. Свою часть книги я тогда, выздоровев в конце концов, дописала с рвением и оставшимся от болезни чувством срочности, с которым с тех пор и пишу все, что пишу. А ту, первую в моей жизни книгу (прежде было только несколько статей и неизданные рассказы, потерянные при переезде) сразу же перевели на французский и издали в Париже. Так что впервые мое имя на обложке книги появилось написанным в таком виде: Olga Medvedkova. В некотором смысле кто-то там тогда, в 1989 году в Москве, снова умер – прожившая всего десять лет девушка Ольга Медведкова, а с 1991 года нежданно появилась, возникла из небытия в Париже аспирантка Высшей школы гуманитарных исследований Olga Medvedkova. И она же стала вскоре публиковать французские статьи и книги, сначала научные, а затем и литературные. Правда некая «Ольга Медведкова» просуществовала в Париже параллельно с Olga Medvedkova еще пару лет, в виде журналистки газеты «Русская мысль», и она же неожиданно воскресла, прорвалась русской эссеистикой и прозой, в 2018 году. Ольга Ярхо высунула нос лишь пару раз, в качестве автора каких-то мелких статей и испугалась своей искусственности. При существовавшей в принципе во Франции возможности вернуть себе фамилию отца (некоторые мои друзья так поступили, и я им платонически завидую), мне это ни разу не пришло в голову. Как при подсчете: «Ярхо» осталось в уме. То есть говорим «Медведкова», думаем «Ярхо»; пишем «Медведкова», «Ярхо» в уме. Обе фамилии – мои (как Зингер-Полиньяк), и даже от тайности одной из них, еще более обе. Ни от одной из них мне не отказаться, как невозможно обойтись без одной из двух ног. Как говорила Ахматова: одной, если вдуматься, мало. Эти две ноги (две опоры) – это прежде всего, как уже стало понятно, два моих дедушки: Вениамин Ярхо и Михаил Медведков, так недолго прожившие, умершие один в 1962‐м, другой в 1968‐м. Два типа интеллигентов, которым я, обоим, доверяю. Первый – Ярхо – родившийся иудеем (что бы то ни значило), эмансипированный, блестящий инженер, знавший языки, легко учившийся, специалист по сварке и, главное, тихий, мирный человек. А второй – Медведков – творческий, свободный, каким-то странным образом в своей родной Уфе, в годы революции и Гражданской войны, подцепивший вирус писательства.

17 апреля

1. Этого писателя Михаила Медведкова я хочу воскресить. Если я этого не сделаю, то уж точно никто не сделает. Это надо сделать теперь, незамедлительно. (Вот опять проехала скорая помощь, проревела сирена. Сколько вновь умерших появится в завтрашней статистике?)

На рукописях дедушки Миши, у меня сохранившихся, дат нет; только когда они в школьных тетрадках, на их синих и фиолетовых оборотах стоят даты печати. Мне кажется, что все они датируются концом 1950‐х – началом 1960‐х годов.

Начну с рассказа, явно написанного для себя и про себя; герой его назван сначала М. А. Медведковым (то есть о себе в третьем лице), а затем Леней, Леонидом Михайловичем. Леонидом, как мы помним, звали брата, расстрелянного в тридцать седьмом году. А отцу в этом рассказе он дал свое имя. Хорошо, что доктор Фрейд этого не читал. Что же касается женщины, то ее зовут Ольгой, Олюшей. Существовала ли я уже, когда он писал этот рассказ? Или, может быть, Ольгой и звали ту женщину, с которой он вернулся из госпиталя? А в какой-то странный миг задумчивости эта Ольга вдруг стала, под его пером, Еленой.

Приведу рассказ полностью.

Лишь добавлю еще, что мне самой эти дедушкины рассказы не просто дороги как реликвии, а нравятся; мне они кажутся удавшимися. В них есть то, ради чего литература существует: смертный бой со смертью, борьба с чернокрылым ангелом, заикающаяся потерянность, взгляд за грань, косноязычный заговор, неловкий договор, торговля до конца, до самого того момента, когда уже «больше не нужен». Так что литературой – да – мне это мнится; то есть тем, что в тексте вообще мне кажется литературой. «Дай мне пожить еще немного» – причем «немного» рифмуется с Богом. То есть литература для меня – это такое место, где смерть можно встретить, узнать и где ее можно обмануть.

Ну вот, теперь будем читать.

I

И не обращаясь к шоферу сказал:

– Отвезите меня домой.

– А ты что пьяный?

– Нет.

– А далеко везти?

– Феодосийское шоссе, 22.

– Ну садись.

М. А. сел в машину и через несколько минут был возле дома. Вылезая из машины, он не сказал ни спасибо, ни до свиданья, дал шоферу десять рублей и вошел в калитку. В прихожей и в столовой горел свет. Около тумбочки, на которой стоял радиоприемник, на пол поставил бутылку. Вошел в комнату Олюши, зажег свет. Долго стоял тут же у выключателя и смотрел на нее. Она лежала, покрытая покрывалом, с закрытым салфеткой лицом.

– Вот теперь я не один. Я рядом с тобой. Хоть ты и умерла, а я все-таки здесь, с тобой, – думал он. – Дорогая глупая девочка, что ты наделала? Разве кому-нибудь нужно было, чтоб ты умерла?

Он подошел к ней, снял салфетку с лица, коснулся рукой, а затем губами ее холодного и как будто влажного лба, прошептал:

– Да, умерла. А я все-таки с тобой. Что тебе пожелать?

Покрыл снова лицо, потушил свет, закрыл двери и, войдя в столовую, сел на тахту, стоящую тут же, около двери в ее комнату, у окна.

Водка, которой он выпил в ресторане, на него нисколько не подействовала. Когда прежде он выпивал сто граммов, у него кружилась голова, по телу разливалось хмельное тепло. Ничего этого он не чувствовал теперь. Он еще долго сидел, опершись на колени, поверженный в ползущие мысли горя и одиночества.

В столовой громче, чем обычно, не тикали, а стучали часы – доходил третий час. М. А. постелил постель, как всегда, на тахте, разделся, потушил свет и лег спать. Он силился заснуть, но сон был далеко от него. В голове его мысли блуждали какими-то хлопьями, обрывками словно разорванных туч. Они ему не давали заснуть. Пролежав так с полчаса, он встал, налил из бутылки больше чем полстакана водки, выпил, взял в рот кусочек черного хлеба, вспомнил, что сегодня не обедал, ничего не ел кроме завтрака – стакан чая и кусок хлеба с повидлом. Но есть совсем не хотелось. Он снова лег. Долго ворочался, не спал. Водка не действовала. Мысли продолжали ползти. «Леня, ты мне больше не нужен», опять прозвучало в его голове. Как это не нужен? Как понять эти ее последние слова? Она сказала их, умирая, в полузабытьи, с последними ударами сердца, в то время, когда у нее стояла смерть у изголовья. Значит она произнесла их от всей души, от всего ее существа, это были ее последние мысли, рожденные последними мгновениями жизни. Ну почему «ты мне больше не нужен»? Потому ли не нужен, что на этом обрывалась их любовь, их совместная жизнь, их совместная борьба с этой проклятой болезнью. Или «не нужен» потому, что она, будучи очень больной, решила воспользоваться его заботами, услугами, вниманием и другими условиями, которые ей были необходимы в эти последние дни ее жизни. Эта мысль крепко засела в его голове, и он не мог от нее отвязаться.

Ему не лежалось. Он отбросил одеяло. Опустил ноги в мягкие комнатные туфли и закурил. Вдыхая большую затяжку табачного дыма, он напрягался, старался прийти к ответу и не мог.

Он вспомнил госпиталь. Однообразные дни залечивания раны и выздоровления. Читать было почти нечего. Каждый день протекал монотонно, по расписанию, установленному жизнью покалеченных людей: утром завтрак, обход врачей, несложные вопросы и ответы, перевязки и процедуры, обед, ужин, иногда кино. От этой обстановки хотелось бежать, скорее вернуться домой, война уже несколько месяцев как кончилась, и от этого еще нестерпимей хотелось увидеть уцелевшую дочь, стариков, родных и знакомых, вдохнуть домашний воздух, запах домашних вещей, побыть в кругу близких друзей, узнать о прожитых ими днях, рассказать о себе.

Преследовала мысль: «как снова начинать жизнь?» Первая жена погибла. Погибли ее мать и отец. Погибла семья. Осталась лишь дочь одиннадцати лет и он, раненный в голову и в левый глаз. Едва ли он сможет работать неутомимо, как прежде. Последние годы перед войной он был начальником финансового отдела крупной областной организации. Будет ли по плечу ему теперь эта работа? Ему, как серьезному человеку, пришла мысль попробовать испытать свои оставшиеся способности. Лечение подходило к концу и, чем ближе был конец, тем сильнее росла тревога. Если он уставал, если сменялась погода, если он почему-либо начинал нервничать, рана давала себя знать, болела голова, ныло где-то под черепом, в левой части лба.

Однажды после завтрака он вышел во двор госпиталя. Яркое июльское солнце как будто весь свой пыл сосредоточило на этом маленьком, неуютном дворе. Земля, стены, железные крыши дышали жаром. Он вошел в одноэтажное помещение, где располагались кабинет начальника госпиталя, полковника Бериговского, кабинет замполита, рослого блондина майора Кринчина, и финансовая часть госпиталя.

Он решил предложить начфину свои услуги, поработать хотя бы с неделю, помочь им и тем самым испытать уцелевшие силы.

Начальник финансовой части тов. Гондаренко охотно согласился.

– Пожалуйста, ранбольной товарищ Медведков. Я охотно дам Вам работы. Работы у нас хватает. Только врачи-то как, разрешат Вам работать?

– А вот с врачами-то на эту тему я не разговаривал. Думаю, что разрешат. Ведь я буду помогать Вам по мере сил, скуки ради и если почувствую головные боли или еще какие-нибудь болячки и невзгоды, то перестану работать.

– Хорошо, договорились! Сейчас сядете работать или завтра?

– Нет, сейчас, как говорится, не отходя от кассы.

Леонид Михайлович сел за свободный стол, по которому скакали солнечные зайчики, пробравшиеся сквозь листву густой, развесистой липы.

Начальник финансовой части дал ему работу и объяснил, в чем она состоит. Леонид Михайлович быстро понял и приступил к работе. Первое время странно дрожали пальцы и не совсем как раньше суетились костяшки на счетах, а затем пошло плавно и спокойно, будто он много лет так работал, и не было войны. Лишь назойливо, сбоку, с левой стороны, стояло темное пятно, которое преследовало каждый поворот головы, да рассеянность стала больше: как ни старался он быть внимательным, описки, пропуски, записи не в те графы пестрели на первых порах. Хорошо, что он предусмотрительно первую работу решил исполнить на черновике, а затем переписать. Через неделю он освоился и работал смело и хорошо. В знак благодарности начальник госпиталя полковник Бериговский прикрепил Леонида Михайловича на довольство к офицерской столовой, в которой питались врачи госпиталя. Леонид Михайлович и не подозревал, что одновременно с этим его ждала черная неблагодарность.

Как-то начфин Гондаренко не вышел на работу. Сказали, что он заболел. Дня два Надя, работавшая кассиром, ходила подписывать чеки и другие документы к нему домой. Он жил тут же, при госпитале. А на четвертый день Бериговский вызвал Леонида Михайловича к себе в кабинет.

– Садитесь пожалуйста. Я хотел поговорить с Вами. Дело вот в чем. Гондаренко едва ли скоро поправится, болезнь его затяжная. Не согласитесь ли Вы его заместить?

– Я еще не в курсе всех дел, товарищ полковник. Мне кажется, что старший бухгалтер Александрович более подходящая кандидатура для замены, чем я.

– Александрович не сможет. Он большой труженик, но он не администратор, не хозяин в работе, а сейчас у нас предстоит большая, серьезная и вместе с тем почетная финансовая работа: расчеты с демобилизованными. А мне говорил Гондаренко и другие работники, что Вы работаете хорошо и вполне справитесь с этой работой.

– Мне очень и очень не хочется браться за эту работу, товарищ полковник. Я скоро вылечусь и демобилизуюсь, работа меня задержит здесь, а я так хочу домой, хоть и дома-то нет, но хочу домой, хочу видеть дочь.

– Вы должны, товарищ, согласиться и помочь нам. Все равно до полного заживления мы Вас из госпиталя не отпустим.

– На сколько нужно заменить Гондаренко? На месяц? Больше месяца?

– Да, примерно на месяц-полтора.

– Ну что ж, если так, придется согласиться. Только не больше, товарищ полковник, чем на полтора месяца.

– Постараюсь Вас не задерживать больше и создать Вам соответствующие условия.

Гондаренко передал дела, а Леонид Михайлович по приказу Бериговского был назначен почему-то не временно, а просто начальником финансовой части госпиталя. Не прошло и двух дней, как Гондаренко был освобожден совсем и без видимой болезни уехал к себе в Одессу.

Как-то раз к концу рабочего дня в кабинет начфина, постучав в дверь, вошла доктор Поспелова, видимо с подругой, интересной, но очень бледной черноволосой женщиной.

– К Вам можно, Леонид Михайлович?

– Конечно, можно, рабочий день еще не окончился.

– Мне кажется, я Вас испугала, не правда ли?

– Признаться, да. Я что-то сегодня устал, больше чем обычно. Ну и о чем-то задумался. А Вы как всегда с Вашей стремительностью. Вот и испугали. Здравствуйте и садитесь пожалуйста.

– Леонид Михайлович, Вы не знакомы с доктором Белоусовой?

– Нет, не знаком.

– Так вот, познакомьтесь. Это наш ведущий терапевт. Ольга Степановна Белоусова.

Та протянула тонкую руку и добавила к сказанному, что «бывший ведущий терапевт» и что сейчас она по состоянию здоровья отчислена из госпиталя.

– Да, да, Леонид Михайлович, Вы Ольгу Степановну знаете, потому что оплачивали ей больничный лист. Она уже около трех месяцев у нас не работает. Она сама лежала в больнице. У нас к Вам, у нее, у меня, у других ее подруг и товарищей по работе большая просьба. Дело вот в чем. Ольга Степановна сейчас, то есть не сейчас, а завтра, едет в Крым, в Ялту, в санаторий. Дорога для нее будет утомительной. Жара, духота в вагоне, а после такой дороги сразу ехать из Симферополя на автобусе в Ялту сто километров, да еще по горам, она не выдержит. Она очень и очень слаба. Ей, добравшись до Симферополя, нужно день-два отдохнуть и затем только ехать в Ялту. Мы знаем, что Вы симферопольский. И что, наверное, у Вас в Симферополе есть родные и знакомые, где бы она могла при Вашем участии эти день-два отдохнуть.

– Я так боюсь этой дороги, я еще очень слаба, мне бы с недельку отдохнуть после больницы, но сроки путевки заставляют меня ехать сейчас.

– У меня в Симферополе отец, мать, сестра, брат и моя нежная дочь. Так что Ваша просьба легко выполнима. Я сейчас напишу им письмо, они будут рады принять Вас, и Вы сможете, как у себя дома, отдохнуть столько, сколько Вам захочется.

– Ну вот и чудесно. Так что ты, Ольга, можешь не волноваться. Отдохнешь в Симферополе, а потом в Ялту. Леонид Михайлович, пока Вы пишете письмо, мы не будем сидеть и смущать Вас, и кроме того у нас еще много дел. Мы зайдем через час, хорошо?

– Хорошо, зайдите через час, я напишу.

Они вышли из кабинета. Он взял лист бумаги и стал писать. Это было его первое знакомство с Ольгой. Он и не думал тогда, что через полгода она станет ему близким и дорогим человеком. А через два с половиной года он будет сидеть один около ее холодного мертвого тела.

Через час они зашли. Он передал им письмо в открытом конверте и отдельно листок, на котором было указано, как доехать на трамваях, на какой остановке выйти, и чертежик, как найти дом. Они тепло поблагодарили, и Ольга Степановна добавила:

– Не исключена возможность, Леонид Михайлович, что мы с Вами встретимся в Крыму, если я не умру в дороге и там задержусь, а Вы скоро демобилизуетесь.

– Что Вы, что Вы, Ольга Степановна, умирать, пусть фашисты умирают, а Вам надо жить. Поправиться и радоваться всем проявлениям мирной жизни. Радоваться, именно радоваться. В Ялте Вы увидите море, южную природу, ласковое горячее солнце, новых интересных людей. Как не радоваться! Жить и радоваться. Работать надо. Желаю всем быстрого, скорого выздоровления. Чтоб Вы, как вступите на Ялтинскую набережную, так сразу же и выздоровели.

– Нет, Леонид Михайлович, плохой я жилец. Видимо, другие будут радоваться и вкушать прелести жизни. Я ведь врач и кое-что в этом понимаю.

– Вот это и жаль, что Вы врач. Когда болен, лучше не понимать, а стремиться вылечиться. Стремиться побороть этого злодея, внутреннего врага. А Вы, поди, начинаете копаться, анализировать, изучать и картинно себе представлять, как этот враг разрушает крепости в Вашем организме, как он завладевает Вашими органами и как Ваши несметные личные ударные части сдаются и отступают. А Вы вместо того, чтобы командовать, ободрить свои силы, мобилизовать все для победы, опустили голову и уныло созерцаете. Нельзя так, нельзя!

– Нет, Леонид Михайлович, я не сдалась и не опустила руки. Видите, еду в Крым, в санаторий.

– Да, а с каким настроением Вы едете? С таким настроением не в Ялту, а цветы и музыку заказывать, и то веселее будет.

– Что Вы, Леонид Михайлович, у меня настроение изменится, оно поправится. В здоровом теле здоровое настроение.

– Нужно, чтобы оно не когда-то поправилось, а сейчас. Что называется, не отходя от кассы. Устали, покушали и спать. Встали, улыбайтесь, развлекайтесь, шутите, нападайте на своих врагов. Думы печальные – враг наш.

– Верно, Оля, надо поддерживать себя. Не так страшен черт, как его малюют.

– Хорошо, я буду послушной и не буду отчаиваться, буду жить надеждой на скорое выздоровление. Когда Вы думаете вернуться в Крым?

– Я? Да хоть сегодня. Видите, обдурили меня ваши товарищи, Бериговский и Гондаренко. Теперь придется еще месяц, а может быть и два, сидеть и улыбаться здесь.

– Ну, желаем Вам поскорее вернуться домой. Мы и так много отняли у Вас времени. До свиданья.

И встав, Ольга Степановна протянула ему руку. На лице ее выступил болезненный румянец. Она устала.

– До свидания, и большое спасибо за письмо, – улыбаясь сказала доктор Поспелова.

Леонид Михайлович встал попрощаться, пожелал счастливого пути и добавил:

– Помните, как вступите на Ялтинскую землю, чтоб сразу были здоровы.

– Хорошо, хорошо!

Они вышли.

После этого ничто не изменилось; Леонид Михайлович не вспоминал и не думал о ней. Только как-то раз доктор Поспелова передала ему привет из Ялты и сообщила, что родители его очень хорошо ее приняли, что она благодарна.

Затем вспомнилось ему, как он демобилизовался и приехал к старикам, была уже осень. Как он поступил на работу в техникум, преподавателем учетных дисциплин, как много приходилось работать.

Вспомнилось, как однажды он вернулся домой вечером, поздно, дул северо-восточный ветер, моросил дождь. Холод и слякоть держали в своей власти не только землю, воздух, прохожих, улицы, дома и сады, но и мысли, и душу. Словом, все было подчинено этой тупо действующей силе, и ничто ей не сопротивлялось. Земля размокла и грязно чмокала под ногами. Деревья шумели, качались и гнулись. Люди, пригибаясь, уменьшались в росте, ежились, отворачивались и, сильно нагнувшись вперед, проходили у самых домов. На душе было пакостно. Стремления и желания, будто съежившись, притаились в далеких углах. Мысли мельчали, не двигались.

Леонид Михайлович вошел в комнату, сказал несколько слов о погоде, сел за стол. Мать подала кушать. Тепло от топившейся плиты, горячий обед, через некоторое время вернули его к нормальному и деятельному состоянию. В конце обеда мать сказала, что сегодня днем приехала из Ялты Елена Степановна. Она расположилась у Наташи в маленькой комнате; говорит, что немного поправилась.

– Спрашивала о тебе, когда приехал, что делаешь? Хочет видеть тебя. Ты бы зашел к ней. Она очень стеснительная.

– Ладно, зайду, только не сегодня.

– А чего не сегодня?

– Ну, ладно, зайду сегодня, а то еще обидится.

После обеда он надел шляпу и калоши и прошел через двор в квартиру сестры Наташи. Постучал в дверь и вошел в комнату в тот момент, когда Ольга Степановна, встревоженная, поднималась с дивана.

– Здравствуйте, доктор! С приездом! Сдержали ли свое слово? Полностью ли поправились в Ялте? Как здоровье?

– Уж очень Вы стремительны. И здравствуйте, и с приездом, и выдержала ли я слово, и как здоровье, все сразу, прямо без передышки. Во-первых, здравствуйте, Леонид Михайлович. Садитесь пожалуйста. Я очень рада, что мы встретились, и я могу лично, без услуг почты, выразить Вам свою признательность. Я так благодарна Вам, Вашей маме, Вашему папе и сестре, что такую благодарность высказать трудно. Если б не Вы, не участие Ваших родителей, то меня бы в Ялту доставили без признаков жизни.

– Это Вы слишком. Вам показалось. Ничего особенного ни я, ни мои родные не сделали. О благодарностях хватит, доктор, а то нос кверху загнется. Как Вы себя чувствуете?

– Мне трудно с Вами разговаривать, Леонид Михайлович. Вы прерываете нормальное течение моих мыслей. Я еще что-то хотела сказать. Ну ладно, Бог Вас накажет за это. Здоровье мое, конечно, значительно лучше. Но все еще далеко не завидное.

– Значит, слово не сдержали?

– Нет, сдержала. Наполовину. То, что от меня зависело.

Потом она рассказала, что по окончании путевки ее оставили еще на полтора месяца и таким образом она пробыла в институте климатолечения три месяца. Что Ялта ей очень понравилась, море, природа южного берега Крыма, кипарисы, климат. Как легко дышится в Ялте, в горах, не то что здесь! Рассказывала она не спеша, не торопясь. Видно было, что много говорить ей трудно. Она переводила дух, останавливалась, кашляла.

Потом сказала:

– Сегодня меня очень утомило путешествие. Дорога из Ялты ужасная: горные подъемы и спуски, бесконечные петли и повороты. Она и очень красивая, но и очень утомительная. А эта погода сегодня, будто все силы небесные против меня. Для нас, легочников, такая погода смерти подобна.

– Хорошо, больной доктор, я не буду Вас утомлять. Ложитесь и отдыхайте. У Вас есть что-нибудь почитать? Нет, скажите еще, какие у Вас мысли и думы на будущее, то есть что Вы собираетесь делать?

– Вы меня не утомляете, Леонид Михайлович. Ведь если бы не зашли, я бы сама должна была пойти к Вам, чтобы поблагодарить. Надо иметь совесть и чувство долга. Что я собираюсь делать? Я еще и сама как следует не знаю, что мне делать. Решу на днях. Хотела посоветоваться с Вами. Ведь знакомых у меня здесь кроме Вас никого нет.

– Ну вот тебе и на, дожили, называется, не знаете, что делать. Ложитесь, отдыхайте, посоветуемся завтра. Вы устали. Скоро придет Наталья Михайловна, она тоже будет Вас мучить вопросами.

– Нет, нет, я уж отдохнула, сидите пожалуйста. Если Вы не очень заняты.

– Я занят, но не очень, могу немного посидеть, но я боюсь Вас утомлять. Вам надо отдохнуть.

– Ночь зимняя, большая, еще надоест отдыхать. Леонид Михайлович, как Вы смотрите на то, чтобы я осталась в Крыму? Ехать на север мне не хочется, я окончательно там потеряю здоровье, да и ехать-то мне, собственно, некуда. Семьи у меня нет, мне все равно, где жить. Есть у меня мать и сестра, живут они в Ивановской области, в колхозе. Есть брат, который живет в Иванове. Он партийный работник. Но какой смысл мне ехать в Иваново? Климат ивановский для меня неподходящий.

Дальше она рассказала, что у нее был муж, с которым она прожила несколько месяцев. Перед войной она окончила Ивановский медицинский институт, а он там же текстильный. После окончания вузов они поженились. В конце июля он был мобилизован в армию, а в августе была мобилизована и она, направлена врачом в полевой госпиталь. Больше о муже она ничего не знает.

– Оставаясь в Крыму, я бы могла систематически подлечивать свое здоровье, которое отнято у меня войной, непосильной работой, ужасными условиями работы в эвакогоспитале.

Леонид Михайлович внимательно выслушал эту автобиографическую справку и тем же бодрым тоном, каким он всегда говорил, ответил:

– Ну, коли так, оставайтесь в Крыму. Постарайтесь устроиться на работу в Ялте.

– В Ялте я обращалась в Горздравотдел и в курортное управление. У них пока ничего нет. Я хочу отдохнуть пару дней у Вас и сходить в Облздравотдел и в Горздравотдел, узнать, нет ли чего подходящего у них.

– Правильно, но надо все-таки стараться в Ялту, или в Старый Крым, и только на худой конец Симферополь, как нечто временное.

– Да, лучше всего южный берег. Значит, Вы поддерживаете мое решение?

– Вполне.

Затем Леонид Михайлович, уже с полчаса державший папиросу в руках, пожелал спокойной ночи и хорошего отдыха, встал, собираясь уйти.

– Вам больше хочется курить, чем сидеть со мной. До свидания, спокойной ночи!

– Я ужасный курильщик, признаюсь, грешный батюшка, и мне трудно разговаривать и не курить.

Он вышел.

II

Потом он снова подумал, что нужно спать, завтра много забот, надо заказать гроб, сходить в загс, сходить в амбулаторию и, кто его знает, сколько еще всяких дел, связанных с похоронами; помочь, как оказалось, некому.

Опять почему-то назойливо вспомнились последние слова Олюши:

– Ты мне больше не нужен.

Почему не нужен? Почему?

Леонид Михайлович снова налил полстакана водки, выпил и запил ее водой. Лег, укутавшись одеялом. От усталости заснул, но не прошло и часа, как он быстро встал, ему явственно послышалось, как Олюша зовет его: «Леня! Леня!» Он ничего не мог понять, ведь она умерла. Как же она может звать? Может быть, у нее был обморок? Он быстро встал, вошел в комнату и зажег свет.

– Олюш, ты звала меня?

Снял салфетку с лица. Она лежала так же, как он оставил ее. Потрогал ладонью лоб. Он был мертвым, холодным. Он прислушался, не дышит ли? Нет, не дышит. Он решил, что ему показалось, послышалось, что она зовет его. За долгое время болезни она каждую ночь звала его так, то поправить подушку, то дать воды, то просто посидеть возле нее, так надрывала ей душу и сердце тяжелая тоска и мысль о смерти. Он снова накрыл лицо салфеткой с анютиными глазками, погасил свет, вышел из комнаты и сел на тахту. В ту ночь он больше не спал.

III

Снова вспомнилось, как он встречал ее во дворе и всякий раз говорил:

– Здравствуйте, больной доктор! Как Ваши успехи?

Она рассказывала, что работы пока нет, но обещают, что скучно ничего не делать, что здоровье нехорошо и что температурит по-прежнему. Вспомнил он, как придя однажды с работы домой, услышал от матери, что Ольга Степановна уже несколько дней не выходит на улицу, все лежит.

– Ты бы проведал ее.

Леонид Михайлович пошел. На улице стояла стужа, метель. Постучав в дверь, вошел к ней. В комнате было холодно, но она не смогла затопить печь. Лежала на кровати, покрытая сверх одеяла шубой, на больших черных глазах были слезы. Увидев ее в таком положении, он было растерялся, но быстро овладел собой.

– Здравствуйте, больной доктор, что случилось?

Она вытерла слезы платком, протянула руку. Рука была худой, длинные пальцы холодными. Точно она сию минуту явилась с мороза. Она посмотрела на стул. Леонид Михайлович понял, что она просит его присесть. Взял стул, поставил его около кровати и сел. По лицу Ольги Степановны было видно, что она охвачена волнением, не может говорить. Комок подступил к гортани и не давал ей вымолвить ни слова.

– Ну успокойтесь. Я напугал Вас? Как же так, лежите в нетопленой комнате? Тут и здоровый заболеет, почему не передали с кем-нибудь, что Вам плохо? Вам ведь очень плохо?

Она сделала глотательное движение и тихо заговорила.

– Да, мне совсем плохо. Три дня идет горлом кровь. Значит, я больше не встану.

Она опять протянула руку. Он нежно погладил ее и спрятал под одеяло.

– Не впадать в панику, Ольга Степановна. Вам это не к лицу. Все будет хорошо. Только вот Вы бессовестная женщина, не могли передать мне, что Вам плохо.

При этом он погладил ее волосы. У нее снова на глазах выступили крупные слезы.

– Вы очень заняты. Рано уходите и поздно возвращаетесь. Я не хотела беспокоить.

– Совести у Вас нет. Не жалеете Вы ни себя, ни других. А теперь лучше?

– А теперь, если Вам не трудно, затопите печь.

– Затопить печь мне, конечно, дорогой доктор, не трудно. Но вот что. Топить ее я не буду. Скажите мне, как Вас можно доставить ко мне в комнату. Там тепло. Если Вас одеть и закутать, и взять под руки, Вы дойдете или Вас нужно нести на носилках?

– Наверное, дойду, но я не хочу стеснять Вас. Зачем Вам нянчиться со мной?

– Затем, чтоб Вы были здоровы, Ольга Степановна. Поймите, я Вас не оставлю здесь. Если истопить печь сейчас, завтра опять будет холодно, и кроме того за Вами нужен уход. Там, когда я дома, могу подать и покормить Вас, а когда меня нет, бабушка Вам подаст. Там тепло и не так скучно будет. И Вы быстро поправитесь. Договорились?

– Нет, нет, Вы сами живете у родителей. Я не хочу стеснять ни Вас, ни бабушку с дедушкой. Лучше затопите печь.

– Не упрямьтесь. Вам это необходимо сейчас. Поправитесь, вернетесь в свою комнату. Давайте будем одеваться. Нет, минуточку. Я схожу к себе и попрошу бабушку сменить простынь и наволочки.

– Ну ладно. Какой Вы хороший.

Через несколько минут он вернулся и не один, а вместе с отцом и матерью, которых в доме давно уже звали дедушкой и бабушкой. Они должны были взять ее одеяло, подушку и кое-что, что могло быть необходимо в первую минуту. Когда он вошел, она сидела на кровати, спрятав ноги под одеяло.

– Что ж Вы раньше-то не додумались перейти в его комнату, ведь здесь совсем закоченеете. С одной скуки умереть можно, день-деньской одна. Полежи-ка, – проговорила бабушка.

– Ну, как Вас одевать? Во-первых, надевайте вот эти бабушкины теплые бурки, мы их специально захватили.

Она стала спускать ноги. Леонид Михайлович, видя что ей это плохо удается, стал помогать ей.

– Не надо, я сама…

– Что сама? Нечего стесняться. Молчите лучше. Мы сейчас Вас оденем, – проговорил Леонид Михайлович и, быстро надев ей на ноги бурки, поднял ее с кровати.

– Стойте, держитесь за спинку кровати.

Пока бабушка поддерживала ее, он ловко надел на нее шубу, повязал пуховый оренбургский платок, так что из него виднелись лишь большие грустные глаза. Руки засунул в котиковую муфту.

– Ну все. Не замерзнете и не простудитесь. Здесь Ваших шагов сорок. А Вы, папа, сверните одеяло и возьмите его и эти две подушки, а Вы, мама, вот это полотенце и все, что стоит на тумбочке, пузырьки, бутылочки, коробочки, одеколон и все прочее. Двинулись.

Он крепко взял доктора под руку, медленно провел через двор в свою теплую, уютно освещенную абажуром комнату и уложил ее снова в постель.

– Ну, больной доктор, удобно Вам?

– Да, – еле проговорила она, тяжело дыша.

В тот же вечер он сходил в аптеку и принес необходимые лекарства, которые она сама себе выписала. Затем дал ей стакан теплого чая с медом и вареньем, заставил выпить два сырых яйца, затем стакан теплого кипяченого молока с сахаром и сливочным маслом. Он не отходил от нее всю ночь, заставляя то и дело что-нибудь съесть или принять лекарство. Пока она не спала, он рассказал ей башкирскую легенду о кинжале, светящемся на горе. Остаток ночи он спал на кушетке в комнате стариков. На следующий день, перед уходом на работу, он дал ей лекарство и завтрак, состоявший из манной каши с яйцом и маслом и стакана теплого молока. Затем попросил мать почаще заходить к ней, не утруждая ее разговорами, дал наставление, чем и когда ее кормить.

Из техникума, еще до начала занятий, он позвонил по телефону в поликлинику, вызвал врача на дом, затем позвонил в Тубдиспансер и тоже просил посмотреть больную. В этот день он работал только в первую смену, а во вторую попросил заменить себя другим преподавателем. Окончив свой сокращенный день, он оделся. Ходил тогда еще Леонид Михайлович в военной форме, только без погон, в шинели, сапогах и капитанке. Выйдя на улицу, он почувствовал, как устал. Только одна ночь без сна, и уже устал. Шел он медленно, не замечая ни погоды, ни окружающего. Он подумал: а как же они работали в полевых госпиталях? Привезут раненых, сразу разгружать, куда хочешь клади, лишь бы разместить. Немедленно оказывать помощь. Все стонут или находятся в бессознательном состоянии. Контуженые смотрят непонимающими глазами. Это какой-то ад особого рода, специально для медицины. Мне самому врач-нейрохирург делал двадцать седьмую черепную операцию. Да! решил он про себя, нужно отбросить всякую усталость, вялость и лень. Действовать быстрее, находить минуты отдыха. Нужно помочь, непременно помочь. Малейшее промедление – кровь и остановка. Надо сделать все возможное; у нас, у русских, долг платежом красен.

Надо быстро идти домой. Врачи на дому посещают больных во второй половине дня. Может быть, ей нужна какая-нибудь срочная помощь. Он пошел быстрее. Войдя, еще не раздеваясь, спросил мать:

– Как Ольга Степановна?

– Ничего, я недавно заходила, она спала. Кушать, почти ничего не ест.

Он разделся и без стука вошел к ней в комнату. Она не спала. Взгляд ее был тусклый, усталый, ко всему безразличный.

– Я без стука, на правах врача к своему пациенту. Ну, как себя чувствуете, Ольга Степановна?

– Кажется, лучше, чем вчера. Почему Вы рано пришли?

– Пришел навестить больного доктора. Узнать, не требуется ли помощь. Отпросился у начальства.

На лице ее появилось желание улыбнуться. Но улыбки не получилось.

– Ольга Степановна, я вызвал врачей к Вам. Вы не сердитесь?

– Нет, хорошо.

– Они должны скоро явиться.

– Я Вас очень ждала и очень волновалась. Я вчера себя плохо чувствовала и постеснялась сказать. Сходите, если Вам не трудно, и возьмите под кроватью три полотенца. Они в крови, лежат на газете. Заверните их и сожгите в печке, чтобы никто не видел, и не говорите родным, что у меня идет кровь. Вы не говорили им?

– Нет, не говорил, им не обязательно об этом знать. А как сегодня?

– Сегодня только утром немного было.

– Я сейчас пойду и сожгу полотенца.

IV

Он вышел во двор с газетой в руках, сел на скамейку, стоявшую под черешней, хотел прочесть какую-то статью и начал было читать, но тут же заметил, что прочитанное глазами не доходило до сознания; опустил газету, оперся локтями о колени и, согнувшись, сидел так недвижно, будто застыл вместе с тем предвечерним воздухом, какой бывает лишь в конце уходящей весны. Было 30 мая.

По его фигуре, утомленному и безразличному взгляду куда-то вниз, в палисадник и в землю, было видно, что он очень устал, что тяжелые мысли, как мгла нескончаемой ночи, охватили его и держат в оцепенении. Солнце, будто спалившее себя за день, опускалось холодным шаром, где-то недалеко, за садом, за крышами домов; последние красноватые лучи, как горсть соломы, вынутой из снопа, тянулись вдоль улицы. Женщина, которая приходила каждую неделю мыть пол и убирать квартиру, появилась в дверях и, обратившись к Леониду Михайловичу, сказала медленно и неуверенно:

– Кажется, Вас зовет жена.

Он встал и тем же тяжелым шагом пошел к больной. Полы, кроме кухни, были уже вымыты, в столовой пахло чистотой и сырым деревом. Он вытер ноги о мокрую тряпку и вошел в комнату жены.

– Олюша, ты звала меня? Тебе что-нибудь нужно? Олюша?

Она лежала неподвижно, с закрытыми глазами и мертвенно-бледным лицом.

– Олюша, плохо тебе? Ну скажи, ты меня звала? Тебе что-нибудь надо? Скажи…

Ольга Степановна, которая находилась весь сегодняшний день в состоянии полузабытья, открыла большие, черные, тусклые глаза, затухающим взором скользнула по потолку, по окну, по зелени сада. Потом медленно приподняла руку и тяжело, точно вкладывая в это движение последние, иссякающие силы жизни, повела в воздухе, будто кого-то искала. Леонид Михайлович взял худую холодную руку и опять повторил нежным, сдавленным голосом:

– Олюша, тебе что-нибудь нужно? Ты звала меня? Скажи, плохо совсем?

Она сжала его руку, как только могла, из последних сил прощального бессилия, открыла еще раз глаза, словно для того, чтобы убедиться, стоит ли у ее постели тот, кого она хотела видеть в последние минуты мерцающей жизни, затем пошевелила высохшими алыми губами и сказала голосом, как будто исходившим не от нее, а откуда-то от стены, из‐за кровати, из другого, темного и холодного мира:

– Леня, Леня. Ты мне больше не нужен. Ты мне больше не нужен.

Эти слова как гром сразили его. Все, умирает, пронеслось у него в голове, но он снова захотел помочь ей бороться со смертью и не отпускать ее в неизведанную вечность.

– Олюша, почему я больше не нужен? Почему? Ты не думай, что у тебя иссякают силы. Не думай. Ты думай, что скоро поправишься, будешь здорова, гони нехорошие мысли.

Безжизненная рука опустилась на одеяло, она глубоко вздохнула, в ее груди захрипело, заклокотало, и она долго не выдыхала, а затем с тем же звуком выдохнула воздух и с ним вместе последние капли жизни.

Он опустился на колени и долго смотрел на ее бедное лицо, на выступивший мертвый румянец, на черные волосы, спускавшиеся на плечи. Говорить уже было не с кем, бесполезно, не нужно. Больше она не увидит и не услышит его.

Постояв в этом сжимающем сердце оцепенении, точно сам уже был не живой, точно сам погрузился в невесомое пространство, поднялся, вышел из комнаты, закрыл дверь, оставив ее одну, прошел через столовую во двор. Во дворе никого не было. Лучи солнца ушли вместе с ее последним вздохом, последними ударами сердца. Он закурил папиросу и стал смотреть куда-то далеко, в сторону заката, где вместо солнца еще оставалась полоска угасшего огня, словно провожая в ту же сторону ее измученную сгоревшую жизнь. Выдохнув дым, он провел ладонью по лбу, точно у него болела голова, и все так же стоял. Слезы катились из глаз. Он не плакал, не рыдал, он убит был большим горем, очки затуманились, он снял их, протер глаза и снова надел, со вздохом проговорил: вот, умерла, и это горе тоже мое, я ей больше не нужен, все это война, все это немцы.

Он подошел к скамейке и сел на нее так же, как сидел только что, когда еще билось ее измученное сердце.

Уже в сумерках по двору прошел его отец, Михаил Анатольевич. Он остановил его и сказал тихо и спокойно, словно больной:

– Папа, Олюша умерла.

– Как?

Он повторил:

– Олюша умерла.

– Давно?

– Нет, только что, недавно…

Отец вошел в свою квартиру и сразу вслед за тем во дворе вокруг сидящего собрались отец, мать, сестра, брат со своей женой и дочь, которой было уже четырнадцать лет. Она подошла ближе всех, взяла отца за плечо и с будто невидящим взглядом спросила:

– Пап, а что, Ольга Степановна умерла?

– Да, умерла, – ответил отец.

Дочь, не прибавив ни слова, ушла в квартиру дяди, в которой уже горел свет. Женщины вытирали слезы. Все молчали. На лица родных легла печать неминуемого, ожидаемого уже давно несчастья, но жалели они не ее, молодую, красивую, которая могла бы еще много, много жить, радоваться, работать, а жалели его, что вот у него опять и опять тяжелое горе. Это щемящее молчание нарушила лишь женщина, которая убирала квартиру и задержалась почему-то:

– Бедная, она все звала Вас и звала, чтобы умереть при Вас, чтобы посмотреть на Вас, в Ваше доброе сердце.

Родные стали спрашивать, в сознании ли она умерла, что говорила и что теперь делать.

Леонид Михайлович сказал:

– Умерших обмывают, кто бы это мог сделать, мама? Не знаешь ли женщин, которые могли бы обмыть и одеть Олюшу?

– Кого бы позвать? И не знаю я таких женщин. Ах, Господи! Кого бы? Кого бы позвать?

В этот момент, когда разговор перешел к конкретным заботам и обрядам похорон, сестра и жена брата ушли в свои квартиры, выходившие во двор, окутанный уже темнотой наступающей ночи. Оказалось, что все эти женщины боялись покойников, что никогда не дотрагивались до мертвого тела и что помочь чем-либо никто не может.

– Сейчас уже поздно, а завтра, чем свет, кого-нибудь найдем, кто обмоет, оденет и все уберет.

Леонид Михайлович вновь закурил, спичка высветила его глаза, полные безутешной печали. С опущенной головой, как будто был он здесь, в этом дворе, совсем одинок, пошел он к себе.

В прихожей, в столовой, в комнате Олюши, повсюду зажег Леонид Михайлович свет, подошел к ней, поправил по-прежнему небрежно лежавшие волосы и сказал:

– Извини, милая, теперь я уже могу курить в твоей комнате.

Как бы этим хотел объяснить, что горе его велико и что он не может не курить, что он один и что с ним только его папиросы. Затем он прошел на кухню, посмотрел на плиту; сходил в сарай, принес щепок и дров, заготовил печь, поставил на плиту полное ведро воды. Снова подошел к ней, потрогал лоб, будто снова хотел убедиться, и все не верил, что она умерла.

– Зачем умерла? Ну зачем? Эх, Оля, Оля, ведь могла поправиться и жить на этом свете, на этой несчастной, жестокой земле.

Он говорил это так, как будто она и не умерла вовсе, а совершила какую-то непоправимую ошибку, непоправимую глупость. Горло сдавили спазмы, подкатился комок, он замолчал.

Изо всех комнат лезла на него жуткая тишина, не прячась от света, не боясь папиросы и его хождений. Она лезла, ползла, из-под рояля и из-под стола, из низких окон, из-под занавесок, неумолимая, холодная, пробегающая дрожью по стене.

Он снова сходил в сарай, принес две двухметровые доски, приготовленные еще в прошлом году для летней скамейки в саду. Подле кровати поставил два стула, около головы и около ног, положил на них доски, застелил их махровым купальным полотенцем, открыл одеяло, снял с холодного мертвого тела ночную сорочку и осторожно переложил на доски. Тихо, не торопясь, все в том же оцепенении одиночества, усталости и горя, разобрал кровать, вынес ее и поставил под абрикосовым деревом. На кухне взял большой эмалированный таз, губку, мыло, которым она умывалась, налил теплой воды и стал мыть ее нежно и заботливо, как будто хрупкую изящную статую. Затем он обтер ее сухим, таким же махровым полотенцем, взял одеколон и духи, слил их в один большой флакон, отмотал достаточное количество бинта и обтер ее мраморное тело этой смесью. Расчесал волосы и уложил их так, как она их носила, будучи здоровой. Подровнял ногти на ее длинных, тонких и нервных пальцах. Вынул из-под нее мокрое полотенце, вытер доски и пол, подложил под нее на доски чистую, накрахмаленную простынь, вынес таз и мокрое полотенце в сад, туда же, под абрикосовое дерево. Вернувшись, подошел к шифоньеру, открыл его и долго стоял и смотрел, раздумывая, во что бы ее одеть. Потом вспомнил, что как-то она то ли в шутку, то ли всерьез сказала, смотрясь в зеркало перед походом в театр: когда я умру, ты одень меня, как я сегодня оделась.

Он снял с вешалки ее темно-синий костюм с выпуклой полоской, светло-кремовую любимую шелковую кофточку, которую она надевала всегда с этим костюмом, нашел сорочку, чулки. Войдя к ней в комнату, он все это повесил на спинку стула, у нее в ногах, и долго стоял, положив руку на покрывало и смотрел на все это, не отрываясь. Он только сейчас понял, что за два с половиной года, которые они прожили будучи мужем и женой, он только сейчас впервые видит ее раздетой. Она была очень скромной и замкнутой, когда переодевалась, закрывалась в своей комнате, а когда раздевалась на ночь и надевала ночную сорочку, тушила свет. Сейчас она лежала, не дыша, без биения сердца, с закрытыми глазами, как мраморное изваяние, но не мертвая, нет, живая. Только жизнь ее стала какой-то другой, необычной, непонятной.

Она молчит. Но нет, не молчит, она говорит, но как-то тихо, безмолвно: посмотри на меня, какая я чистая, непорочная, посмотри, сколько во мне кротости, смирения, красоты и любви. Не смотри только на тело, моя душа еще красивее, чище и яснее света зари, любовь моя нежная, неиссякаемая, вечная. Смотри, я счастлива в этой новой и непонятной тебе жизни. Я счастлива, не жалей меня, прости, прости меня. Ты мне больше не нужен.

Он еще долго стоял неподвижно и смотрел на строгую, тайную красоту тела и души в вечности, на красоту ее непонятного счастья, безмятежной, спокойной радости. Он стоял и как будто боялся нарушить ее покой, ее новую затаенную жизнь, ее новое дыхание. Наконец он подошел, молча поцеловал ее в лоб и холодные губы и, точно очнувшись, стал ее одевать. Когда Олюшка была одета, он осторожно передвинул ее, переставляя то один, то другой стул к углу, к стене, у которой стояла кровать, еще раз поправил волосы, покрыл тюлевым покрывалом, как будто сонную, до самого подбородка, а затем взял салфетку, на которой были вышитые гладью яркие анютины глазки, еще раз поцеловал в лоб и закрыл салфеткой лицо. Потушил свет, вышел и закрыл к ней дверь.

В столовой опустился в кресло и закурил.

Как все непонятно, думал он. Зачем люди так случаются, страдают, болеют, зачем умирают раньше времени, не изведав жизни, не познав счастья и радости? Зачем в звериной ненависти, на войне, калечат и убивают друг друга? Почему он сидит здесь один, когда дом полон родных – почему? Шум возник у него в голове, заныла уже давно не дававшая себя знать рана. Он посмотрел на часы, шел второй час ночи, надел костюмный пиджак, висевший тут же на спинке кресла, взял шляпу, закрыл квартиру на ключ и вышел на улицу.

Он точно провалился из света во тьму. Тусклые лампочки редких уличных фонарей не дотягивались одна до другой. Город спал. Воздух словно прилип к панели, к мостовой, к стенам домов, не двигался, не шевелился. Спали деревья. Он никогда еще не видел город таким, каким был он этой ночью.

18 апреля

1. Вот так описал мой дедушка смерть Ольги. Сначала пережил, а потом описал. Пережил смерть женщины, которую не пережил раньше, когда забрали его Гитю. И потом описал с натуры. Но сначала все, что только смог, сделал, чтобы та не умерла, каждый доскональный жест, малейший, мельчайший: снял, поднял, поправил, умыл, подал, отер, утер, руку, глаза, все то, чего он недодал Гите, он отдал теперь этой Олюшке, до самого того момента, когда уже ей дать он не мог больше ничего – и стал «не нужен». Я люблю эту его прозу, без единого советского штампа, сосредоточенную, стремящуюся к точности и не рассчитанную ни на какого рода внешний эффект. Мне нравится аскеза этой формы, нравится, на этом минималистском фоне, холодный взрыв развязки: «не нужен». О чем это? Об искуплении живыми греха своей живучести. В этом пере-проживании смерти как процесса – долгого умирания, вместо стремительного и таинственного исчезновения (брата Леонида и возлюбленной Гити) – как в этом странном время-пре-провождении, смерти-провождении и жизни-провожании имена и роли смешиваются, смещаются, взаимозаменяются. Что за чехарда, что за чепуха за этими масками и сдвигами? Почему я читаю эти рукописи, пишу об этом сейчас, когда каждый новый день вывешивает новые страшные сводки, когда люди спорят, не «война» ли это? Когда умирают старики, много, много стариков, и кажется, что под нами разверзлась братская яма, что земля с краев ее сыпется и что нам не устоять, что все мы вот-вот остаемся без прошлого, что его с корнем вырывают прямо у нас из-под ног. Что нас всех, как дерево, выкапывают. Кажется, что умирают те, кто еще способен чувствовать и сочувствовать, кормить манной кашей, сосредоточить на любимом столько внимания и понимания, чтобы даже в мертвом теле узреть жизнь, ту, иную жизнь, для которой ни само это тело, ставшее скульптурой, ни оставшиеся в живых больше не нужны.

2. Это смешение имен и путаница поколений иногда хорошо удаются в кино. В «Зеркале» Тарковского (1974), в «Cria Cuervos» Карлоса Сауры (1976). Как они прекрасно могли бы поменяться ролями: Маргарита Терехова и Джеральдина Чаплин (портрет своего отца в женском роде). У Тереховой (жена и мать) и Чаплин (мать и дочь) даже есть что-то одинаковое в остром очерке нервных ноздрей. И в том и в другом фильме отец – тревожное отсутствие, пробел. И в том и в другом смерть рядом и сознание, что она тут, за тонкой перегородкой, внимание и интерес к ней – есть главное условие становления личности, зарождения таланта. В «Cria Cuervos» маленькая колдунья Анна не хотела рождаться; эта серьезность мне понятна. Страх – дело творческое. Мандельштам говорил: «Со страхом мне не страшно». И в этом все дело. А совсем не в Эдипе, хотя, может быть, и в Эдипе. К Эдипу мы еще обратимся, нам без него не обойтись, потому что там тоже про имя.

3. Пока же нам срочно нужно сделать еще одно совершенно постороннее и необязательное, как всё в этой книжке, замечание, а именно о 25‐й главе «Хаджи Мурата», то есть последней главе последней книги Толстого. В ней вдруг появляется, всего на несколько строк, персонаж по фамилии Мишкин. Это один из казаков, сопровождающих Хаджи Мурата в тот страшный день, когда он решился на побег. Были там с ними еще казаки Назаров (из старообрядческой семьи), Ферапонтов, Игнатов, Петраков и вот этот самый Мишкин – не Мишин, а Мишкин, как мой дедушка был не Медведев, а Медведков. Над этим «слабосильным малолетком» Мишкиным насмехаются его товарищи. Все они будут убиты горцами. Сначала Назаров, потом Игнатов, затем Петраков: «Петраков лежал навзничь с взрезанным животом, и его молодое лицо было обращено к небу, и он, как рыба всхлипывая, умирал». Этот глагол Толстой очень часто использует в несовершенном виде: не умер, а умирал. Ибо в смерти его интересует процесс. Спасся изо всех них один только Мишкин; он-то и донес в ставку о том, что случилось, рассказал, как всех убили и как Хаджи Мурат убежал. А потом русские нагнали, окружили беглого и убили его самого. И он у Толстого также долго, медленно умирает, на нескольких страницах, «изнутри», то есть с описанием того, что чувствует смертник, как его тело сначала еще связано с сознанием, а потом уже нет. «Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним». И вот, стало быть, этот Мишкин – последний выживший, спасшийся, в отличие от остальных.

Эту же фамилию носила моя школьная подруга, подарившая мне книжку Мопассана на французском языке.

Идиота Достоевского звали Львом Николаевичем Мышкиным. Понятно, Лев родил Мышку. О выборе Достоевским этого имени много написано: о роде Мышкиных (опять же не Мышиных, а Мышкиных), о Карамзине, Мышкина упоминающем, и о колоколе кремлевском, который этот Мышкин якобы отливал.

19 апреля

1. Православная Пасха – отдельная от двух других, неделю назад. Пасхальная проповедь Иоанна Златоуста: уникальный текст о смерти. У него там так: ад (смерть) проглотил Христа, ибо принял его за мертвого. Но проглотил он живого, отравился жизнью и сам скончался (разрушился). Христос смерть обманул, как Улисс обманул циклопа, жравшего людей. То, что мы сегодня знаем про вирус, такой ситуации противоположно. Эта мерзость – смерть, имитирующая жизнь. Наши живые тела ошибаются, принимают мертвое за живое. Смерть обманывает нас, оказывается умнее, хитроумнее, остроумнее нашей жизни. Как же так? Как такое возможно? Ведь жизнь умнее, красивее, правильнее. Посмотрим на цветы, на детей, на птиц, а потом на образ разложения. Так полюбим же жизнь изо всех наших сил. Она в нас, вокруг нас, в тех, кого мы любим, и в тех, кого не очень. Узнаем ее, распознаем, выберем ее, встанем на ее сторону, отразимся в ней, сольемся с ней, и тогда смерть сломает о нас зубы. Каждый из нас в самой глубине знает, где в нем жизнь, а где в нем гадость – Кощей Бессмертный. Знает в своей глубине, как этого Кощея обмануть. Эпидемия – пауза, жизнь, взятая в скобки смерти, – время залезть в эту глубину и там навести порядок, пропылесосить, выбросить ненужное, проветрить как следует и расхохотаться в лицо Беззубой, как бы ее ни звали (а мы ее лучше звать не будем), как бы она ни рядилась в жизнь. Смейся, пахни сиренью и пионами, журчи, лохматая, гибкая, нетленная жизнь! Это все про имена.

20 апреля

1. Да, конечно, имена (фамилии) мало что значат «сами по себе». Так нам говорит наука. Да ведь только ничего они не значат в идеале, вне времени, в тот самый первый момент отпадения от мифической бессмысленности, которой никто из нас не застал. (Поэтому так тщетны и абсурдны все споры о том, что от природы, а что от культуры. Кто же и где же эту допотопную природу когда-либо видел в глаза или в какие такие очки? В леви-строссовские?)

Да, конечно, имена (фамилии) очень много чего значат «сами по себе». Так нам говорит Библия. Да ведь только значат-то они в идеале, вне времени, в тот самый первый момент означивания, при котором никто из нас не присутствовал. В тот первый миг, сразу вслед за которым Адам – этот даватель имен – вылетел из рая, еще почесывая ушибленное колено, еще чувствуя то место на спине, в которое ткнул его ангел, но уже напрочь забыв значения им же самим придуманных слов.

Но вот со временем, именно со временем, имея в виду, что некогда они, возможно, ничего не значили или, если угодно, что-то да означали, используя эти имена и так и сяк, одни и те же, вдоль и поперек, мы напрочь их смысл забываем, но, помня о том, что что-то важное забыли, придумываем им смысл заново. И этот новый смысл мы снова забываем (хотя он, возможно, от старого и не слишком отличается; ведь, как известно, яблоко от яблони недалеко падает, особенно если иметь в виду яблоко Адама). И так вспоминаем-забываем; протираем эти имена до дыр. Залатываем и снова рвем. Имена: заплата на заплате.

2. Литература – райский сад, где каждый сам себе адам, знай раздает имена и названия: и людям, и животным, и вещам. И все они что-то да значат. А чтобы не забыть, записывает. А рукопись съедает.

21 апреля

1. Приведу еще один рассказ моего дедушки: он короткий. О Григории Антоновиче. Что за имя такое?

В комнате Григория Антоновича, где обычно между роялем и книжным шкафом стоял диван, – стояла теперь кровать. Обитый серым баркасом в рисунок из коричневых листьев, диван, на котором всегда лежало несколько вышитых подушек, а сверху сидел кукольный негритенок, переставили в столовую. Такая перестановка мебели была сделана временно, по настоянию самого Григория Антоновича, не желавшего уже на второй день болезни лежать в спальне. Причина этого нежелания, понятная больному, показалась его жене прихотью и поэтому вызвала некоторые пререкания. Однако Григорий Антонович, не вдаваясь в подробности и объяснения, настоял на своем, повторив несколько раз одно и то же, что «в спальне слишком тихо и потому лежать целый день одному скучно».

Жена, Зинаида Константиновна, пыталась доказать обратное: что больному нужен совершенный покой, что шум, доносящийся с улицы в соседнюю комнату, гораздо больше, чем в спальню, будет утомлять и раздражать его.

– Не просто покой, а вечный у меня впереди, Зиночка, покой; я прошу переставить кровать, ведь на диване лежать неудобно.

К слову о вечном покое, в памяти Григория Антоновича, как будто перед глазами встала картина известного художника «Над вечным покоем», слишком выразительная по своему смыслу и беспредельно глубокая по вызываемым у зрителя переживаниям. Он погрузился на несколько минут в безвольное молчание, как будто со вниманием рассматривал ее.

Получивши ответ, а вместе с ним чувствительную просьбу, Зинаида Константиновна не стала больше убеждать и говорить и все сделала по описанию больного. У кровати была поставлена тумбочка, покрытая чистой салфеткой с мережкой из цветных ниток, на которой стояли лекарства в двух небольших бутылках с наклеенными рецептами, узкими, длинными, как день больного. В одной из бутылок были ландышевые капли для поддержания нормальной деятельности сердца, тут же лежали порошки в картонной аптечной, голубой с белой наклейкой, коробке, термометр, стоял стакан остывшего чая, зеленая вазочка с печеньем и больничный листок, на котором в графе «диагноз» было написано врачом «грипп при остром переутомлении».

Через несколько дней Григорий Антонович стал чувствовать себя хуже, слабее.

Книга Станиславского «Моя жизнь в искусстве», которую он читал в эти дни, развернутая много больше, чем наполовину, лежала на рояле. Чтение было отложено на потом. В голову больного Григория Антоновича приходили обрывочные мысли и воспоминания и уходили, как приходят к дачной платформе и уходят от нее поезда. Некоторые из воспоминаний были настолько забытыми и малозначительными, что можно было только удивляться, почему вдруг они навестили больную голову, но он глубоко, по-родному принимал, лелеял и ласкал их.

Ему вспомнилось, как у него впервые стоял в горле комок детской горечи, когда он вместе с братьями должен был сесть в тарантас и навсегда оставить родные детскому сердцу места: перелески, холмы и овраги, среди которых прошло его незадумчивое детство. Взглянув на братьев, у которых глаза улыбались и не было тени печали на лицах, ему сделалось стыдно и еще больней; комок увеличивался, он чувствовал, как глаза наливались слезами. Он боялся, что над ним засмеются и потому не заплакал. Он перешел на другую сторону упряжи, а комок проглотил только тогда, когда гнедой лоснящийся жеребец пролетел последнюю знакомую околицу.

Потом Григорию Антоновичу вспомнилось, как он однажды, будучи юношей, ночью, плыл по реке в небольшой лодке вдвоем с девушкой, хорошей девушкой.

Ночь была такой безмятежно тихой, словно она царствовала затаенным сном, будто безмятежность и тишина ее установились отныне и до века. Вода плавно и бесшумно двигалась в берегах, поверхность ее была совершенно черной, как крыло мертвого ворона. Небо казалось выше обычного, а звезды маленькими, маленькими, и не мерцающими, как всегда, желаниями, а равнодушно созерцающими ночную кристаллизующуюся тишину. Лес по берегам стоял покрытый непроницаемой кудрявой черной шевелюрой и спал. Каждое дерево, кустик и ветка, каждый локон и завиток спали большим сном, каким спала голова при встрече с Русланом. Луна тоже казалась меньше обычной, холодной и вместе с тем близкой сердцу, словно русые волосы ласковых девушек спускались с нее в реку. Лодка почти незаметно плыла по гладкой поверхности, не задевая этих лунных волос, с опущенными в теплую воду веслами, не оставляя за собой ряби и воронок. Они сидели друг против друга: он на корме, а девушка на первой от вёсел скамейке; ничто их не тревожило, они молча смотрели то в темную тишину, то друг на друга и были погружены в одинаковую безмятежность. Сердце у них было как будто одно и билось медленно и тихо, в голове не было желаний, не было ни радостных, ни пагубных мыслей, они медленно плыли.

И много еще приходило Григорию Антоновичу в голову воспоминаний, хотя и из немного еще прожитых лет.

Днем был врач. Осведомившись о температуре, внимательно выстукивал и выслушивал грудь больного, затем выписал еще один рецепт и, когда уже одевшись хотел уходить, сказал:

– Если будете чувствовать себя плохо, независимо от того вечером ли, ночью, кого-нибудь пошлите за мной.

– Хорошо, доктор, но я буду стараться чувствовать себя хорошо, и думаю, что присылать за Вами не будет необходимости. До свидания!

За вышедшим щелкнул английский замок. Григорий Антонович заснул.

Когда он проснулся, усиленно билось сердце, в голове стоял шум, как будто вся кровь прилила к ней, глаза было больно открыть, хотелось потянуться, но не было сил, позевывалось, стучало в висках, голова разламывалась от боли. Состояние было примерно такое, какое бывает после сильного угара, который уже проходил от нюханья нашатырного спирта.

Открывши тяжелые веки и переводя медленно глаза с одного предмета на другой, он вдруг застыл от удивления; глаза остановились на розах, стоявших на рояле в вазе старинного фарфора. Он потянулся к ним, взял и поднес к лицу; стал тяжело вдыхать их пьянящий запах. Затем, едва дотянувшись, с нехотью больного человека, он поставил вазу на прежнее место. Значит, пока он спал, приходила она. Только она могла принести розы, никто другой как она не любил так ревностно цветы.

В комнате никого не было, хотя ему никто и не был нужен. Все равно он не спросил бы, откуда цветы. Широко открытыми глазами, с напряжением, он осмотрел комнату. Ему хотелось увидеть в прошлом любимые глаза морской голубизны; они ему родней и дороже, чем его сокровенные мысли. Их взгляд был то без границ, красноречиво-ласковым, и тогда трудно было удержаться, чтобы не коснуться их губами, то грустно-задумчивым, словно за ним стояло воспоминание об утрате чего-то бесконечно близкого, оставившего печать на всю жизнь.

Убедившись, что ее в комнате нет, что в комнате никого нет, Григорий Антонович направил опять свой малоподвижный взгляд к розам, чей струйчатый аромат он чувствовал не только обонянием, а как будто душой и всем своим существом. Он вновь потянулся и взял вазу; воспаленными глазами поглощал розы, как будто хотел навсегда запечатлеть в своей памяти каждый красный и розовый лепесток, как будто ему давалась на то последняя, случайная возможность.

Не отрывая от них взгляда, он поставил их на тумбочку и, откинувшись к стенке, хотел, не глядя, проверить, точно ли они будут представляться его воображению, перенес взгляд на белый мел потолка, на котором моментально возникли крупные розы, три красные и две розовые.

Он зашептал: «Да, кто любит упоение, тот любит цветы и бьющимся сердцем в груди чувствует, как живут они своей жизнью цветов. Я знаю их жизнь. Она о жизни цветов рассказала мне. Вечером какого-то дня, какого-то года, может быть в феврале, а может быть в марте, рассказала под свист пронизывающего ветра и шум проливного дождя, как холодно за окном, как крепко держатся сучья акации и тополя за стволы свои, чтобы не быть оторванными, унесенными ветром, втоптанными в грязь. Как было холодно за окном».

Она рассказала ему, почему эти были кроваво-красными. Потому, что мадам Шедан Женуазо вырастила их, окропив каждый лепесток кровью своего возлюбленного. Кровь его была кипучая, почти черная, страстная, пролитая им на глазах у нее. Мучительная любовь. Море сжигающей ласки и кровь. Она сама собрала кровь его и поливала ею розы. Они потому и стали кровавыми, красными. Она лелеяла их и вырастила в них любовь свою. Они живут этим. Да, этим они живут, и аромат их волнующий.

А эти, какие они розовые, какие чисто розовые. Это потому, что выращивала их в годы своей молодости мадам Каролин Тесту. Они живут песнью торжествующей любви о ней и ее возлюбленном. Любовь их никогда ничем не омрачалась, не несла в себе ни тревоги, ни сомнений. Странная это была любовь. Страсти они отдавали другим, а чистая, упоительная, вечно солнечная любовь была их безграничной радостью. Разве не видно этой радости на розовых лепестках? Они дышат торжеством чистой любви.

Куда бы больной ни переносил свой напряженный взгляд, ему всюду чудился букет из трех кроваво-красных и двух нежно-розовых роз с зеленью листьев от их стеблей. Он упивался дышащим ароматом и чувствовал его пагубность, но оторваться не мог. Сопротивляться не было сил, он только жадно захватывал губами напоенный розами воздух. Грудь его как будто становилась шире. Он дышал тяжелыми, большими вздохами. Комната казалась выложенной розами, и лежал он утопающим в них. Слышалось ему, как будто розовые тихо пели в вечность уносящийся гимн торжествующей любви, а красные шепотом, походившим то на кипение страсти, то на журчание переливающейся по жилам крови, аккомпанировали гимну розовых. Эта прелюдия тихо неслась над миром, оставляя прошлое тонущим в лунной поверхности лета, а будущее унося в стынущую вечность.

Вдруг случилось что-то ужасное. Лицо Григория Антоновича судорожно отразило испуг и отчаяние, из груди вырвался хриплый, безнадежный звук, выдыхая последние остатки воздуха, губы шептали проклятье. Он видел, как муха с жужжанием перелетала с красного на красный, потом с красного на розовый цветок. Она казалась ему царствующим злом, несущим смерть всему расцветающему.

Он метнулся в сторону роз, с силой толкнул тумбочку, она упала на пол с громом и звоном бьющегося стекла. На удар в комнату Григория Антоновича вбежала из столовой жена; она видела, как он откинулся на подушку и закрыл выражавшие ужас глаза.

– Гриша, что с тобой? Гришенька, милый! Скажи хоть одно слово, что с тобой? Открой глаза!

Она зарыдала. Он оставался нем, лицо его казалось маской, все человеческое в нем уже было мертво. Сердце делало последние удары.

Через некоторое время в комнату вошел врач. Валявшаяся на полу тумбочка, розы, осколки разбитого стекла и фарфора, лужа разлитой воды и лекарств говорили о крайнем неблагополучии. Он молча взял руку больного, пульса не чувствовалось. Уколы морфия не помогли. На вопрос, сколько времени больной находился в состоянии бреда, Зинаида Константиновна ответить не могла. Долго за полночь, когда горизонт с востока уже начал освещаться приближением восхода, врач надел пальто и вышел через парадную дверь на улицу.

22 апреля

1. О розах, упомянутых в рассказе. Роза Мадам Каролин Тесту была создана в 1890 году знаменитым розьеристом (специалистом по выращиванию роз) Жозефом Пернэ-Дюшэ (1859–1928). Он происходил из лионского рода цветочников, женат был на цветочнице и каждый год выводил по сотне новых роз. Розовая роза Мадам Каролин Тесту была одним из его первых творений. Она была создана (на основе скрещивания чайных роз) по заказу парижской создательницы дома моды Каролин Тесту, к открытию филиала ее дома в Лондоне, и стала самой знаменитой и популярной розой начала XX века, особенно в России и в Америке. Что же касается розы, которую дедушка Миша называет «Мадам Шедан Женуазо», то речь идет о красной, и даже алой, розе «Gloire de Chedanne-Guinoisseau» с темно-зелеными листьями, выведенной в 1907 году садовником Pajotin-Chédanne. Так что все прозаичнее. Легенды о розах, окрашенных кровью, гораздо древнее и интереснее, чем эти сухие сведения о розовой коммерции. Роза с Античности считалась цветком Афродиты и была она белой до тех пор, пока богиня не наступила на ее шипы и капли ее крови, упав на лепестки, не сделали их алыми. Существует масса средневековых чудес «о розах». Там, где падали капли крови святого Франциска, расцветали красные розы.

Вообще порой не знать интереснее, чем знать.

2. Эдип у Софокла (если уж Эдип, так у Софокла) тоже знает, но не знает. Слепой прорицатель Тиресий ему, посреди эпидемии чумы, бросает в лицо: «Преступник, которого ты ищешь, это ты сам и есть». Эдип возмущен: «Ты, Тиресий, не ведун, не колдун. Был бы ты сведущим, спас бы некогда Фивы от Сфинкса. Так нет же. Понадобилось, чтобы я пришел, я, человек несведущий – Эдип». Тут Софокл играет словами. Это называется «парехезис», и Софокл очень любит играть в эту игру: «(не)эйдос – эдипос», то есть «несведущий, не ведавший, невидящий Эдип». По священному закону аллитерации, в его имени заложена его судьба. «Я пришел, ничего не знавший, и разгадал (загадку Сфинкса) и спас город. В собственном уме своем нашел ответ, а не гадал, как ты, колдун, по птичьим потрохам». А Тиресий ему: «Ох, я слеп, а ты зряч, но ничего не видишь, не знаешь. Знаешь ли ты, от кого ты рожден?» Вот оно что! Вот где собака зарыта! Имя-то свое Эдип знает, а вот что оно означает, не знает, и от этого проистекает его слепота зрячего, которая вскоре сменится зрением слепоты. Он узнает (хотя вряд ли можно назвать это «знанием»), что является братом своих детей, отцом своих братьев и сестер, сыном своей жены и мужем своей матери, своих… своей… Узнает, что напрасно считает себя в Фивах иностранцем, ибо он – фиванец чистой воды. Он «поймет» свое имя – «вздутая нога», – заключающее в себе всю его жизнь: ее начало и ее конец. Имя – история жизни. «Вот какому горю обязан ты своим именем». Как? Разве не родители его этим именем назвали? Тут Иокаста, которая еще пытается удержать сына-мужа от поиска распоследнего смысла, восклицает: «О, Несчастный! Вот единственное имя, которое я могу тебе дать, другого у тебя нет и не будет». Пытка его все длится и длится, он все никак не хочет открыть глаза. Он знает, что единожды он их откроет, придется ему их закрыть навеки. Он предчувствует, что стоит ему узнать свое имя, как он от этой правды имени ослепнет. И когда Эдип, наконец эту правду узнает, то будет поздно: «Увы! Увы! Все прояснилось. О свет, вижу ли я тебя в последний раз? Ибо все теперь знают, что я не должен был родиться от того, от кого я родился».

И тут вступает хор, выносит имя-судьбу Эдипа на всеобщий суд и предлагает в них каждому из нас отразиться: «Увы! – вопит хор. – Увы! Род смертных! Твое существование – ничто. Одно только человеку дано счастье – то, которое он придумывает». Тут каждое слово на вес золота. «И вновь ты срываешься в несчастье, после краткого просвета-иллюзии. Ты, Эдип несчастный, лишь пример того, что такое жизнь вообще: несчастье». Опять Софокл играет словами: его Эдип – несчастный, безымянный, до– и послеименный. Софокл пишет на черновике, оставшемся от Гомера, также очень любившего играть со словами и в слова. Ибо имя Одиссея-Улисса звучит как «боль, страдание» (одинэ). Одиссей-Улисс, а за ним Эдип – «люди боли». Имя Улисса об этом говорит прямо, а имя Эдипа хоть и косвенно, но зато в рифму с «незрячим» (а по-русски незрячий еще и «не зря»).

3. Так нам всем после минутной растерянности – как бы не напортить – через пропасть отчаяния и оторопь первой боли, в обмен на беспомощность и обреченность, выдаются наши имена, ничего вроде бы, строго говоря, не значащие, но и не совсем пустые, постепенно нашими становящиеся.

4. В моем двуязычном греко-французском академическом издании Софокла 1922 года переводчик и комментатор текста господин Поль Маскерэ очень Софокла не одобряет за его легкомысленное отношение к словам и пишет, что вводимые поэтом аллитерации – детские, глупые забавы, великого классика недостойные. Господин Маскерэ – серьезный профессор. Что сказал бы он о Мандельштаме? Я тоже человек серьезный, это то, что я унаследовала от моих дедушек – людей серьезных, но господина Маскерэ слушать не стану. Мне с ним скучно. Мне гораздо веселее вслушиваться в детский лепет, в шелест, в топот, в щебет языков, выдающих (случайно) тайны покинутых райских выражений, оборотов, бормотаний: итак Итака, Фивы-Уфа (уф!), из Крыма в Рим, Рим-rime (рифма)… Ибо человек, как бы ни звался, всегда в пути. Он был здесь еще вчера, но мы его не застали, ах как жаль. Имя его написано у него на спине, в зеркальном отражении, справа налево. Сам он его не видит, как своих ушей.

5. Имя – дело людей несерьезных. Имя – удел странника, покинувшего свой дом, того, кто не-у-дел. Имя – нездешний надел заблудившегося. Имя – задел, чтоб нашли. А как звать-то его? А звать-то как? А звать Никак. Звать Айболит, или «божественная боль». Ибо Улисс у Гомера «божественный». Хотя похоже (я читаю «Одиссею» в переводе замечательного французского поэта Филиппа Жакотте с его же послесловием), что привешен этот эпитет к имени Одиссея не столько по смыслу, сколько по созвучью, потому что так «складно».

6. Я помню, сама помню, своей памятью, а не по рассказу мамы, как я страстно выцыганивала у нее в книжном магазине очередную «другую» книжку о Царе Салтане.

– Так у тебя же их уже три, – не сдавалась мама. – Зачем тебе еще одна?

– Ну там же складно!

Очередная книжка была куплена, помню ее. Мать, сдавшаяся на «складно», поступила несерьезно, но мудро. Повторение – не мать учения, а сущность поэзии. Сказки Пушкина, где все «складно» и сто раз повторяется – наша «Одиссея», а в «Одиссее» из двенадцати тысяч строк, четыре тысячи повторяются. Язык у Гомера как клавиатура (цитирую Жакотте), а имена – ноты (добавляю от себя), часть гармонической системы, то, что так приятно, так вкусно, так прохладно повторять. Об этом стихотворение Цветаевой Блоку (1916).

23 апреля

1. «Имя твое льдинкой на языке».

2. Эва Демарчик во времена моей юности пела это стихотворение Цветаевой по-польски, как молитву. И есть в нем некая молитвенность, ибо само имя не названо, как имя Бога. Как тебя зовут? Нет имени. Я есть тот, кто есть. Есть: не был и не буду, а есть. Я – настоящий (как настоящее время).

У Гомера эпитеты, привязанные к именам богов, – темные, непонятные. Некоторые ученые полагают, что Гомер их повторял, сам не понимая их смысла. Может быть, его научили этим словам священники в храмах, а те почерпнули их из какого-то древнего, негреческого источника. Эти невнятные эпитеты, пишет Жакотте, привязаны к темным ликам богов, как звонкие бубенцы, как блестящие украшения к идолам. В эту древнюю литургию, в храмовые песнопения Гомер вводит рассказ о простых вещах, о нас, о людях. Религиозное бормотание, псалмопение и урчание перетекает у Гомера в сказку про солдата, который никак не может вернуться домой. Про солдата смертного, одного из нас, людей-хлебоедов. Про солдата, всегда неизвестного; имя ведь ему Никто. Так он, Улисс хитроумный, ответил Циклопу по имени Полифем. «Ты, мол, беспокоишься, что у меня за знатное имя? Так слушай же (это он, прежде его напоив как следует), я тебе расскажу, что зовут меня Никто; вот имя, которое дали мне родители и которым зовут меня близкие». А Циклоп ему на это: «Так вот тебе мой подарок. Никого я съем последним, после всех его близких». Никто – человек два уха. Когда же Улисс пронзил ему его единственный глаз и Полифем стал звать других циклопов на помощь, те прибежали и говорят: «Кто тебя так отчихвостил?» А он им в ответ: «Никто». Они его бросили умирать. Кто-кто… а дед Пихто. Нехочуркин, великий и страшный Аноним. Хитрость того, кто пройдет в игольное ушко. Кто станет крохой, совсем незаметным, никем. Ведь едва родившись, еще не звался он Несчастным, а звался Никем. Под этим именем, близким к небытию, он обманывает смерть.

(В русской сказке так Ивашко обманывает Бабу-ягу, все ту же Смерть, притворившись дурачком, то есть опять же Никем. «А я не знаю, не умею, а ты мне покажи, как на лопату сесть». Та, умная, и показала.)

Между Никто и Кто – Клеос, то есть слава, то есть имя, но не случайное, а подлинное (то есть прославленное). Чтобы оно состоялось (посмертно), нужно суметь не столько правильно свою жизнь прожить, сколько правильно умереть. Не пропасть, не сгинуть, а так, чтобы все знали, как и где, чтобы с почестями. Чтобы помыли и одели. Это не метафора, это серьезно. Кто умрет неумытым, без почестей, того Гарпии утащат и загрызут.

Есть в Британском музее такая гробница (ок. 480‐х годов до Р. Х.). На ней летучие, крылатые, когтистые, гадкие гарпии несут душу, спеленутую как младенец, душу Никого, умершего без имени: ух как страшно.

3. Две красных звезды солдатских, черное распятие, пачка писем, море слез: из этого имя не соштопать. А вот из рассказов, не бог весть даже каких, из этих пыльных тетрадных листов, из этого бумажного тлена цвета морского песка я тебе, дедушка, Клеос пожалуй состряпаю. Ведь для этого и надо-то мне всего лишь одно: в тебе отразиться. И тут ты мне этими твоими рукописями здорово помог. Вот тебе, дедушка, за твои рассказы, бумажная же могила-кенотаф. Здесь, в этой моей тетради (купленной в Риме), служу тебе заупокойную службу. Могила без тела. Где настоящая, не знаю; моя мать-символистка меня туда никогда не водила, только говорила, что сама посадила там белую сирень и желтую акацию. У нас одна такая растет недалеко от дома, на улице Зеленой Мельницы.

Кстати об акациях: в карантин стало вдруг понятно, что больше всего не хватает даже не того, что растет (как могло бы показаться и поначалу казалось), а того что блестит. Блеска не хватает. Сверкания глянцевой стороны колышимого ветром листа и ряби, поднятой на воде. Этим блеском живого хочу наполнить мою похоронную песню. От внучки – деду, от человека-бумагомарателя – человеку-бумагомарателю, от меня – тебе, мученику, страстотерпцу (ибо подлинной жертвой Холокоста был именно ты), от Медведковой– Медведкову.

«Вся история Улисса (читаю замечательного специалиста по Древней Греции Франсуа Артога) – это попытка его не смешаться с толпой безымянных и смочь наконец произнести: я сын Лаэрта». Выходи из серой толпы, дедушка, встань отдельно, во весь твой невысокий рост, растянись во всю длину мохнатого имени со смешной, сладкой и страшной рифмой «мед-вед».

А маму друзья ведь дразнили Ведмедковой, подразумевая, что она была ведьмой.

24 апреля

1. Вот что с нами тут в карантине происходит. Это словно заключительный акт, прямой вывод из обратного движения: в обезличивание, в безымянность. Страшное слово: дегуманизация. Вирус пришел туда, где стало меньше человека. Баба-яга не любит, когда пахнет человечиной. Нашим клеткам не хватает хитрости, и они путают свое с чужим, доброе со злым, живое с мертвым. Вирус притворяется хорошим, и его впускают в себя потому, что все, что было самым «нашим» (гомеровский «метис», то есть хитроумие, смех, юмор, лицо, имя, звук и блеск, мановенье ресниц), сдали на тряпки, в хлам, в утиль. Нейроны наши бегают вяло, а зачем? Пускай машина старается. Одна у нас проблема – электроэнергия; будет ее довольно, будет и машина вертеться. А мы что ж, знай жмем на кнопки. Пусть люди едят, пьют, потребляют, сидят дома: кассирш больше нет в магазинах, на вокзалах нет людей в окошках, не у кого спросить, не с кем поговорить, некому мальчишек-обалдуев одернуть.

Пусто!

В ответ на вопрос, у входа в ресторан, можно ли пообедать, получили недавно в ответ: нет, так прямо нельзя, надо зарезервировать столик на их сайте. Так мы и ушли несолоно хлебавши. Мы здесь, голодные; они здесь, повара, официанты. А сесть нельзя, съесть нельзя. Почему? Потому что машина не разрешает.

Науки о человеке – под откос. А зачем? Денег не приносят, одни разговоры. Медицина – под откос. Сколько им средств ни выделяй, им все мало. Должники. То ли дело искусственный разум, компьютер, логистика, менеджмент, вот это карачо, на ура. Премии дают за батарейки, а не за лясы-расточасы. Человек – мера всех вещей? Чело?.. Чего?.. А вот и дочевокались. Пришел по наши души дед Пихто, но человек его не узнал. И впустил его в свои клетки. И понеслась по миру чума. А как с ней жить? Что с ней делать? Никто не знает. Сидят перед экранами, на кнопки жмут, ждут, что им скажут? Что велят? Ведь там, по ту сторону, в Заэкранье, уж точно знают. А там – нет никого. Там вирус.

«Эдип» Софокла начинается с описания чумы. Незрячий должен сказать зрячим, что им делать. Мы перестали различать жизнь и впустили в себя смерть.

А теперь «что делать нам и как помочь»?

По Фрейду (в «Болезни культуры») в момент катастрофы коллективное инфантильное бессознательное, вечно ищущее супер-эго, находит два противоположных выхода: можно либо, как евреи, сказать «да» Божественному гневу, либо, как дикари, сказать ему «нет» и поколотить идола за то, что не выполнил обещанного. Но то «коллективное инфантильное». А мы-то: взрослые люди. А взрослый – он каждый сам по себе, отдельно.

Я, как отдельный человек, испытываю все более глубокое отвращение от всякой симуляции, особенно от такой, которая подается под вывеской «проект». Вот мы сейчас так устроим, такие создадим условия, что такого-то числа, в будущем, все будет так-то и так-то.

Не верю.

Почему завтра будет иначе, чем сегодня? Но главное, как я на этом сугубом предположении могу что-то строить, почему я должна на этой зыбкой основе презирать свой сегодняшний день, который, между прочим, может быть последним?

Как отдельный человек, я испытываю большую радость от идеи повторения, (воз)вращения, хождения по кругу, в идеале – по спирали. Да, единственное время, в котором я могу существовать, испытывая удовлетворение, это время циклическое. Сегодня не зачеркивает вчера; это не подставка под завтра, которое никогда не наступит. Сегодня – сей день. Этот. Все, что с человеком бывает, происходит сегодня. Это восточное, мифологическое сегодня растяжимо, бесконечно. Вместо «купить-продать-сдать-распорядиться» лозунгом в нем является «родиться-умереть-воскреснуть». И так ежедневно. Великая цикличность, которую понимали древние греки, понимают индусы Вед и Упанишад, которую пытались вернуть Западу Шопенгауэр, Ницше и Шпенглер. Пытались, но едва ли преуспели. Потому что в цикле невозможно «преуспеть». Чем скорее бежишь по кругу, тем сильнее опаздываешь. Кто не успел, тот опоздал. А я и хочу опоздать. Весь этот мой текст о том, как опоздать. Как повернуть время вспять. Как вернуть жизнь мертвым.

25 апреля

1. В структурной лингвистике (например, в работах Пьер-Андре Тагиеффа) имя собственное определяется, во-первых, отсутствием множественного числа, а во-вторых, асемантичностью. Оно является личностным индикатором, по принципу называния целого по части. Но по другим теориям, такая часть является не а-, а гиперсемантичной, поскольку выражает совокупность специальных качеств своего носителя, и в этом смысле имя «собственное» является метафорой личности. Что отсылает нас к алетической функции имен (то есть имеющей отношение к правде) в мифологическом дискурсе, в котором имя (nomen) становится знаком (omen). Имя собственное (как микромодель личности) является привилегированным предметом перформативных практик. Отсюда, пишет Тагиефф, «двойная серия трудностей, образующих замкнутый круг». Вкратце этот круг можно описать так: если мы решим, что имена собственные ничего не значат, то тут же всплывает их крайняя значимость; а если решить, что они «означают» личность, то вылезет их пустота. Короче, семантика имени собственного невозможна, ибо имя всегда либо больше, либо меньше себя самого.

Проблема: включать ли имена собственные в словари?

2. Вот Гай Юлий Цезарь Август Германик по прозвищу Калигула – сандалька. У Светония: «Его прозвище Калигула происходило от солдатской шутки, потому что он вырос среди солдат и носил их одежду». Так что это не просто «сандалетка», а специфически солдатская, как бы мы прозвали кого-нибудь «портянкой». И дальше у Светония: «Это солдатское воспитание дало ему впоследствии много власти над войсками». Эта фраза могла бы быть цитатой как из Библии, так и из сотой главы Тристрама Шенди.

– Тис… Трис… тра-та-тус, – прокричала Сюзанна.

– Нет другого христианского имени, начинающегося на Трис, как только Тристрам, – сказал священник.

– Значит, Тристрамгистус, – сказала Сюзанна.

– Там нет гистуса, дурища, это мое собственное имя, – ответил священник, погружая при этом руку в купель. – Тристрам, – сказал он, и т. д., и т. п.

Так был я назван Тристрамом, и Тристрамом буду пребывать до дня моей смерти.

3. Вот так, случайно и даже по ошибке, но зато на всю жизнь и даже после нее. Что тут своего, собственного? Только одно: абсурд и нелепость.

Только вот ведь: имя нелепо, но и все остальное не менее.

В этом сопряжении асемантизма с гиперсемантизмом имя собственное взрывает все системы языковых классификаций. Это я снова читаю Тагиеффа. Но дальше у него подход более практический. Как составлять корпусы, как работать с ономастикой и топонимикой; как анализировать профессиональные фамилии, социально-классовые фамилии… От чтения подобной специальной литературы я засыпаю, а просыпаюсь с чувством, что имя собственное вообще не слово, а только словом прикидывается, подобно тому, как ноль не есть цифра, а соль не есть пища. Некоторые даже думают, что наличие собственных имен в языке подтверждает величие языка (любого), ибо на языке все может быть сказано, даже то, что не может.

4. Тристрамгистус отсылает нас прямиком к «Шинели» Гоголя, из которой мы не собираемся выходить (кто бы это ни сказал), а в которую скорее желаем облачиться. Ибо через «Шинель» мы совершенно непреднамеренно приближаемся к перекрестку двух основных тем, которые нас здесь занимают: первой, объявленной с самого начала, то есть имени, а второй, самой по себе образовавшейся, как росток от первой, то есть жизни. Ибо имя собственное ничей иной собственностью не является как только живого. Как только у живого имя в собственность заводится, так это живое становится словно еще живее, окончательно живым, как будто этим именем ему выдается свидетельство в том, что он живой. Поименованная жизнь начинает сиять и лучиться. Попробуйте, чтобы проверить эту гипотезу, поименовать муху, жука или шмеля, и вот уже это не муха, а Кто-то, и смерть ее станет для вас невыносима. У жизни с именем есть сходство. Ровно как и имя, живое плохо поддается анализу, диссекции, классификации и даже философствованию. При всем несусветном прогрессе науки и техники мы продолжаем мало что знать о жизни в самих себе. Пока анатомы и врачи расчленяли трупы, пока не изобрели всякого рода сканеры, живое пытались понять на примере мертвого, но живое не поддается абстракции, ибо оно живое – кривое, неправильное, парадоксальное и ни единой секунды самому себе не равное. Жизнь, как и имя, есть информационный парадокс. Где ее источник? Кто ее носитель? Больше ли она, чем то, что ее вмещает? Равна ли или меньше? Где и когда начинается? Заканчивается? «Форма существования белковых тел», говорят материалисты. Это означает, что жизнь есть форма жизни.

– Есть ли жизнь на Марсе?

– Наука или жизнь?

– А вы что, собственно, имеете в виду? Есть ли жизнь во мне? Какая жизнь?

– Моя жизнь меня устраивает.

– Я живу не своей жизнью.

– А чьей?

– А вечной.

Вечная жизнь – нелепость. Ведь жизнь в том виде, в каком мы ее знаем, только тем и определяется, что она ограничена, что она отлична от небытия (до), и от смерти (после); что она возникает и исчезает.

Лучше всех про жизнь (и про имя) получается либо у сатириков-абсурдистов, либо у мистиков (что по сути дела, как было уже доказано, одно и то же). У Стерна, у Гоголя, у Булгакова, у Набокова.

Так вот, стало быть, у Гоголя.

5. Чиновник, «один» чиновник, ничем не замечательный, одинаковый с другими (правда «несколько рыжеватый», «несколько на вид даже подслеповат») и в этой своей одинаковости словно произведен какой-то машиной, словно и не живой вовсе, ибо все живое неодинаково, у живого собственное, необщее лицо. Так ведь нет же. Живой! А из чего это видно? А из того, что с первой же страницы над ним смеются, а он из таких, «которые не могут кусаться». Тут сразу мы к чему-то совсем другому получаем доступ, к такому свойству живого, к такому определению жизни, о котором и помыслить нельзя, а только почувствовать. Жизнь, главное в ней – хрупкость. Кусаться не умеет, обидеть могут, жизнь его у него отнять.

И сразу же вслед за «кусаться» у Гоголя – об имени, и бесконечно смешно, и уже вовсе не смешно. Тут уже мы эту жизнь, некрасивую, едва от других отличимую, хрупкую, беззащитную, держим как на ладони и именуем Башмачкиным. Ну что ты будешь делать!? Полный абсурд. А Гоголь давай в структуралиста играть: «Уже по самому имени видно, что она (имя – она?) когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки». Так «Башмачкин», едва обретя смысл, немедленно его утратил, до семантического нуля опустился и даже ниже нуля, ибо за Башмачкиным уже мерещится Сапогов, Сапожков и еще пуще: Подметкин, который и есть страшная и смешная до колик, подлинная фамилия этого героя.

Ну да ладно, фамилию не выбирают, но имя-то?

И тут снова Гоголь неподражаем. Имя, оказывается, выбирают еще в меньшей степени. Ибо от назначенных православным календарем на 23 марта (день рождения Башмачкина) никуда не годящихся святых и мучеников Моккия, Соссия и Хоздазата раскрытый тотчас вслед за тем наугад календарь выдал Трихилия, Дула и Варахасия… на что следуют восклицания (опять же семантически пустые): «имена-то всё какие», «какие всё имена». И тут, в отчаянии от безысходности, всплывает слово «судьба». Нет выбора (с самого начала не было); нет у родившегося ничего (своего); ну так зваться ж ему как отцу. То есть и имя у него будет «Башмачкин», доставшееся, невыбранное, никакое, несобственное. Но тут в муках, через звуки, через сходство, смысл вопреки всему рождается из бессмысленности, ибо имя это – «Акакий».

Тут, конечно, «кака», но и в еще большей степени «а как?».

– А как зовут?

– А-как-ий.

– Как?

– А никак.

Никак его не зовут. Имя – вопрос без ответа, имя-эхо. Как Адама никак не звали (Человек), и как никак не звали Улисса. Акакий – Никто, средоточие боли и безответного страдания.

Тут нам философы-стоики помогут (если мы их призовем). И Плиний Старший с его идеей о месте человека в природе. Единственный из всех живых на земле человек рождается «недоделанным», ничего не может, не умеет, кроме одного: плакать. «Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, при чем он заплакал…»

«Мы привели потому это, – еще прихлопнул Гоголь своего героя, как кастрюлю крышкой, – чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости, и другого имени дать было совершенно невозможно».

Верно! В «Башмачкине» есть что-то одновременно и от Эдипа, и от Калигулы.

К этой (почти безымянной, подметочной) жизни уважения не больше, чем к мухе, и даже, пишет Гоголь, «к простой мухе», то есть ничем не замечательной. Эта муха способна только повторять одну и ту же фразу: «Зачем вы меня обижаете?».

Интересно, что и работа Акакия Акакиевича – тоже мушиного свойства – воплощение безликой, безымянной жизни, для называния которой употребляют имена не собственные, а нарицательные. А именно – переписывание, копирование. В этой работе он достиг даже каких-то высот. Занятие это было ему «приятно», он им «наслаждался». Переписывание сопровождалось актом «любви»: это все гоголевские слова. Среди букв у Акакия Акакиевича были любимые. Когда он до них доходил, лицо у него менялось. Лицо выражало эту букву. Вот она жизнь, в самом своем примитивном виде. В самом даже, на первый взгляд, механическом образе. Вот ее второе главное свойство: способность отражать, имитировать и в акте любви принять себе на лицо – лицо любимого (пусть этот любимый даже хоть и буква). Вот и сослуживец Башмачкина, тот, что был тронут его болью, в его «зачем вы меня обижаете?» услышал «я брат твой» и даже, я – зеркало твое. И отразил его своим существом. И стал вдруг на секунду «низеньким чиновником с лысинкой на лбу».

Кстати о переписывании: читал ли Гоголя Борхес?

Во всяком случае Достоевский-то точно читал.

А ведь его Лев Николаевич Мышкин…

26 апреля

1. А ведь Лев Николаевич Мышкин и сам переписчик. Представился князь в семействе Епанчиных в качестве секретаря-переписчика и – в качестве свидетельства своей редкой способности каллиграфически имитировать подписи и почерки – написал древнерусской вязью «смиренный игумен Пафнутий руку приложил». Что за Пафнутий такой? Якобы, пишет Достоевский, эта подпись в качестве образчика древнего письма приведена у палеографа Погодина; и что мол действительно был такой игумен в XIV веке. А был ли? Специалисты по Достоевскому перерыли все издания Погодина – нет там такой подписи. А между тем читатель понимает, что тут что-то очень важное, какая-то зарыта собака. Каллиграфия – единственный талант Мышкина, и рассказ о Пафнутии повторен дважды. Зачем нам это нужно, что объясняет это в истории Льва Мышкина, льва-мыши, сильного-слабого? Дар его, имитация через письмо, это такой дар, который объединяет средневекового монаха и писателя. Мышкин сам объясняет этот свой талант как способность вчувствоваться во что-то, отразить это, а потом «вообразить». Так он и говорит: вообразить.

Сразу же вслед за тем, в самом начале «Идиота», – история с ослом. Осел добавляется ко льву и мыши. История с ослом – ключ к пониманию дара князя – дара сочувствия. Этот дар глубочайший, а каллиграфия есть его внешнее, кожное проявление. С появлением осла зоопарк пополняется, туда вскоре прибавится и барашек (Настасья Филипповна Барашкова) – он же по-славянски «агнец», а агнец знамо что, вернее Кто. Итак: лев, мышь, осел, барашек. Басня какая-то. Сказка. И, как в подлинной сказке, все здесь двоится. Но вернемся к ослу.

Князь Мышь чувствует себя одиноко за границей. Ему грустно, страшно. Он доходит «до полного отупения». Он болен: «Помню, грусть во мне была нестерпимая. Чужое меня убивало». Чужое – не свое, постороннее, незнакомое, не родное, не нашей семьи, не нашего племени, не нашей земли, иноземное, иностранное. За границей его намерены лечить, а ему только хуже. Потому что чужое это все равно, что мертвое, а мертвое убивает. Князь убит чужим. И вдруг, в Базеле – осел. «Осел ужасно поразил меня и необыкновенно почему-то мне понравился, а с тем вместе вдруг в моей голове как бы все прояснело». Вдруг чужое-мертвое, через эту симпатию к ослу, орущему посреди рынка, пропало. Через отражение в живом князь ожил.

И вдруг из смерти возникла жизнь (и через смех: осел его насмешил), из мрака возник свет. И умница Епанчина (не зря ведь она Мышкина, тоже животное) все сразу поняла: не зря, говорит, некоторые и влюбляются в ослов. Тут уж чистый Гоголь и даже Апулей! Епанчина этим своим замечанием важный скачок совершила: от сочувствия (узнавание жизнью жизни) к любви.

«С тех пор я люблю ослов», – вторит ей князь.

А от ослов пошло-поехало. Он и остальное все чужое полюбил, заграницу, даже Швейцарию. Ибо теперь он понял, догадался, как любить, случилось это с ним, через осла. А с любовью и грусть прошла. Осел, говорит князь, добрый и полезный человек. Вот так: черным по белому.

Этот рассказ об осле поражает Аглаю (чье имя значит Блеск; у греков она одна из Харит, или, по-другому, одна из трех Граций, наполняющих жизнь). Она от князя заражается сочувствием к живому; князь – ее осел.

При этом все начало «Идиота»: рассказ о смерти, об убийстве, о том, что чувствует осужденный на казнь, которого помиловали в последнюю минуту. Вот оно – определение жизни – отсроченная казнь. Но лишь тот, кто был осужден, об этом знает. Князь знает смерть (болезнь, чужое), но он знает и воскрешение (осел). Князь лев-мышь, он же жизнь-смерть. Он говорит: такого никогда не случается, чтобы в последнюю минуту смертника помиловали. А потом рассказывает о таком именно случае, причем ведет рассказ об этом с «той» стороны, то есть оттуда, откуда мы жизнь никогда не видим (как если бы она текла в обратную сторону). А «оттуда» жизнь видится так: живет человек, он – это он, а через три минуты будет он повешен и станет – ничто. Так что Никто (на фоне ничто) – это уже великий подарок. Никто – есть, а ничто – нет. А как же никто превращается в ничто?

Дальше идет нечто совсем уж невозможное. Это уже не литература, а что-то совсем несусветное. Князь описывает «уникальный опыт»: последние предсмертные минуты. Сначала смертник приходит в ярость, восстает против смерти, но как? Через смерть! В ярости, с веревкой на шее, он мечтает о самоубийстве. О том, чтобы поскорей уже. О том, как отомстить жизни по своему велению и хотению: мол не больно и хотелось. А потом вдруг: нет, не хочу умирать. Хочу жить, «еще бы минуточку».

Аглая спрашивает: так что ж, если вам эту минуту дадут, вы умнее всех ее проживете?

Князь: да-нет, нет-да… недаром он лев-мышь. Собственно, «быть или не быть» о том же самом. То есть о том, что выбрать. Какое себе поставить зеркало, чтобы в нем отразиться? Именно жизнь как такое зеркало или смерть. Ведь смотрясь в зеркало, мы всегда видим то, что там уже есть (что мы заведомо выбрали); ибо мы приближаемся к зеркалу с определенным (принятым заранее) лицом. Зеркалом может стать что угодно. Например, осел: целительный образ жизни. Или картина: например, «Мертвый Христос» Гольбейна для Рогожина (знающегося со староверами, да и кладбище их в Москве у Рогожской, именно, заставы). Зеркалом для человека может стать другой человек: как красавица Настасья Филипповна Барашкова становится им для князя. Вот откуда «красота спасет ли мир?» (в виде вопроса). Что будет, если человек выберет себе зеркалом красоту? А если жизнь с красотой смешать и из этого миру зеркало соорудить.

2. С тех пор как лазерные сканеры (magnetic resonance imagine) просветили живое, с тех пор как появилась возможность заглянуть не только в мертвое, но и в живое тело, в реальном времени, нейронауки взорвали наше представление о человеке. Одним из самых потрясающих, на мой взгляд, стало открытие зеркальных нейронов. Хотя если бы внимательно прочитали рассказ князя про осла, то и открывать ничего не нужно было бы. ХХ век завершился «десятилетием мозга», вслед за которым, в первое десятилетие XXI века, нейронауки объяснили целые области человеческого поведения и деятельности, в частности творческой, построенной на принципе подражания, то есть именно зеркала. Замечательный английский историк искусства, ученик Гомбриха, Джон Онайенс, даже создал специальную науку и придумал ей название Neuroarthistory. Так он назвал свою книжку, вышедшую в 2007 году. Во введении к этой книге Онайенс писал о том, что обращение к биологии как науке о жизни поставило крест на структурализме, который никогда не смог выйти за грань текстового поля, то есть за грань «значащего». Структуралисты не знают, что делать с тем, что условно и сокращенно мы здесь называем «жизнью». Структурализм как основа гуманитарного знания вел к полному отказу от «человеческой природы» (в пользу культуры, среды и т. д.). А исследование мозга, как звериного, так и человеческого, мозга как ткани, как комплекса нервных клеток – нейронов, показало, «что наши ментальные ресурсы обладают теми же витальными качествами, что и вся вообще органическая жизнь». С возрастом и опытом, обмениваясь «идеями» с другими живыми существами, мы наращиваем количество связей между нейронами; если какие-то связи не запрашиваются, они отмирают; на их месте возникают другие. Наш мозг постоянно находится в процессе изменения. Он обладает гигантской гибкостью. (Одно из любимых слов моей мамы, высшей похвалой кому-то, было выражение «гибкий ум».)

Конечно, на волне энтузиазма, когда вдруг все стало понятно «из мозга», появилось много наивного и ненужного, в частности в области эстетики, вторгшись в которую наука принялась с большими трудами и затратами доказывать то, что и так все знали.

Многое, но не зеркальные нейроны, открытые в 1990‐х годах группой пармских ученых, работавших под руководством Джакомо Риццолатти. Смысл открытия заключался в том, что мозг (скажем, макаки), ничего не делающей, но смотрящей на действие другой (макаки), формирует точно такую же нейронную схему. То есть ее мозг работает так, как если бы она делала то, чего на самом деле не делает, а только смотрит на то, как это делает другая. Мозг птицы, слушающей птичье пение, поет. Стоит одной моей комнатной фиалке зацвести, как зацветают и другие; ну, это я преувеличиваю, это ненаучно, хотя в глубине души я убеждена, что так действует все живое. Стало понятно, почему мы «танцуем», глядя на балерин, и поправляемся, глядя на пирожные. Всех нас живых объединяет эта способность отражать, зеркалить, mirroring. Жизнь в нас способна отражать жизнь, заражаться живым от живого, понимать, проникать, пленять и нравиться, сострадать, любить наконец.

3. В замечательном фильме Параджанова «Саят-Нова» (1968), в той части, что называется «Любовь», герой и его возлюбленная имитируют животных; и сразу же понятно, о чем идет речь – об осле, конечно же! (Этот фрагмент стоит сравнить со сценой игры в классики из фильма «Птицы большие и малые» (1966) Пазолини.)

Если имя Бога – Живой, если он есть, в настоящем времени (то есть Он воплощает суть имени), и мы созданы (гипотеза) по его подобию, то мы есть зеркала жизни. В этом смысле зеркалом нам может стать все, что живет. Собственно, зеркало с этой точки зрения – вещь наименее полезная (мы перед ним замираем, как неживые). То ли дело искусство. Согласно Вазари, беременные итальянки смотрели на картины Рафаэля, и у них рождались прекрасные дети. И Бернини, подарив своего «Младенца Христа» французскому королю, сказал ему: это для вашей беременной супруги, пусть она на него смотрит. Как важно, на что мы смотрим. На что мы выбираем смотреть. Что считаем себе зеркалом. В чем отразимся, что отразим.

4. Первая часть уже упомянутой книги Онайенса посвящена Аристотелю – философу, создавшему теорию искусства как подражания, наиболее близкую к тому, что мы сегодня знаем о работе мозга. Онайенс утверждает, что эта чувствительность Аристотеля к проблематике подражания была связана с тем, что он был эмигрантом. Сын афинского врача при македонском дворе, Аристотель прошел через множество разнообразных жизненных испытаний. Помогая своему отцу, он имел дело с реальными, а не «культурными» телами. Живя в Македонии, Афинах, Малой Азии, на Эгейских островах и на Лесбосе, в разных климатических и культурных условиях, он видел, как человек реагирует на чужое, и сам вынужден был, для того чтобы выжить, подражать чужому, узнавать себя в чужом, вычленять в этом чужом живое; видеть в чужом, то есть в том, что на первый взгляд кажется мертвым, жизнь, то есть родное. Распознавать жизнь, а не застревать, зависать в «мемах»; гибко реагировать на то, что чуждая реальность предлагает «на засыпку». Был Аристотель одним из наших, из странников, из тех, кто в движении (в жизни), в компании с Адамом, Улиссом и Эдипом, эмигрантами, путниками, которые живут «там», и даже «туда».

Туда, где нас нет.

5. Имя, говорят, не называет, а взывает, вызывает. И если что оно и вызывает, так именно живое, жизнь. Не бывшую или будущую, а сущую.

Вот и у Гоголя в «Мертвых душах»: живые давно умерли, а мертвые, напротив того, живы. Их жизнь бьет, как родник, из их имен (так же и на могиле имя не описывает то, что в земле; там ведь никого нет, а взывает к тому, что было жизнью). Мертвой душе стоит только услышать свое имя в списке, как она тотчас же словно живая. Вот Чичиков перечитывает список купленных им душ: «Глаза его невольно остановились на одной фамилии: это был известный Петр Савельев Неуважай-Корыто, принадлежавший когда-то помещице Коробочке. Он опять не утерпел, чтоб не сказать: „Эх, какой длинный, во всю строку разъехался!“»

Не имя длинное, а сам этот Петр длинный! Невероятный гоголевский язык, со скачками с пятое на десятое, с заскоками – язык без царя в голове (недаром он над Головой издевался еще в «Майской ночи»), то есть язык жизни. И пошло-поехало, понеслась литания, в которой за каждым именем – человек, и чем имя страннее и длиннее, тем живее покойник; ибо жизнь, которая за именем, это не дефис между датами, а тепло, и блеск, и смех, и топот, и капли дождя…

Чичиков же (душа мертвая, даже если некогда и была, возможно, живой; собиратель падали, кошелек, «из господ, не способных к любви») все свободное время проводит перед зеркалом.

Третья тетрадь

Medvedkova, Yarkho Olga Anat

27 апреля

1. В истории искусства великим образом цикличности являются «Времена года» Никола Пуссена (1594–1665), четыре картины, хранящиеся в Лувре. Они были написаны для герцога Ришелье в 1660–1664 годах, то есть закончены были за год до смерти художника, когда ему было 71 год. Это четыре сцены из Ветхого Завета, для традиционной иконографии Времен года – решение совершенно неожиданное: никто никогда такого до него не делал.

«Весна» – Адам и Ева в райском саду до грехопадения (Бт., 2);

«Лето» – Вооз, разрешающий Руфи подбирать зерна на своих полях (Рф., 2);

«Осень» – посланники Моисея приносят с Обетованной земли огромную кисть винограда (Чс., 13);

«Зима» – Всемирный потоп (Бт., 7).

Кто только и как только не интерпретировал этот цикл. Какие только теологические и прочие знания и изыски Пуссену не приписывались. Но никто не смог объяснить, как библейская хронология (рай – потоп – Моисей – Руфь) сочетается здесь с природной (если следовать Библии, получается: весна – зима – осень – лето), пока наконец блестящий французский исследователь сербского происхождения Милован Станич не предложил свою замечательную гипотезу о том, как эти картины у Ришелье висели. А висели они наверняка в два ряда, как тогда часто делалось. И читались не линейно, а по кругу.

Так, по часовой стрелке развивался природный цикл от весны к зиме, от рождения к смерти.

Мне же кажется, что другой цикл, противоположный, крутился к тому же в другую сторону, против часовой стрелки, как у Платона, духовное всегда крутится в другую сторону, то есть от смерти к рождению; и вот тут уже совсем иная история у нас перед глазами разворачивается. Сначала рай, потом сразу же, как следствие грехопадения, потоп, затем вход в Землю обетованную (после потопа!), а затем Руфь-голубка колоски собирает. И снова рай. Такая история против смерти крутится. При этом вход в Обетованную землю (виноград) и Руфь (ячменные зерна, хлеб) – образ Евхаристии, через которую снова вход в рай. Руфь же, как известно, еврейкой по рождению не была. Но именно ее брак с Воозом дал начало роду, в котором родится Христос – новый Адам.

В гениальной пуссеновской цикличности, от которой захватывает дух, есть нечто женское.

I. Весна

Вот рай – весна. Кущи, чащи, блаженство воздуха, зелени, света, воды. Посреди рая пара, два обнаженных крохотных тела, в этих кущах, как птицы в гнезде, как жемчужина в раковине (жемчужина творения). Ева куда-то вверх пальцем показывает. И верно: прямо над ней яблоня растет. Адам ей внимает. А змеи нет, соблазнителя нет. Может быть, это не старая Ева, а новая, воскресшая? Может быть, это не начало, а конец. Может быть, эта новая Ева Адаму указывает не на яблоко, а на Бога. А Он и впрямь там вверху, улетает, оставляя их, детей своих, одних, чтобы они из детей стали людьми. Вон они – пятки Бога – великий знак доверия к созданной Им твари. (Вообще образ пяток в живописи – отдельная тема; вспомним Караваджо и Рембрандта.)

II. Зима

А вот Потоп, зима. Если эту картину читать слева направо, как книгу, то первое, что тут видно: змея. Ей не место в раю; она уже на стороне смерти: это очень важно понимать. Там была зелень везде, деревья, листья, цветы, фрукты, а тут только два дерева, да и те – голые коряги. Там вода была заключена в берега (озеро), а тут бушует страшная стихия. Люди в отчаяньи пытаются спастись, но тщетно. Они уже все почти горизонтально представлены, готовые умереть. Мать передает отцу ребенка, он на скале повыше, но и туда вода тотчас доберется. Смерть – неизбежность. Лишь вдали Ковчег плывет, маленький, целокупный кораблик, словно бумажный, утлый, но нерушимый. Там внутри Ной (что означает «утешитель», то есть «не ной!») – все, что надо. Там человеческое спрятано от греха подальше. Но там и Божье спрятано – Дух Святой, который носит то же, что и Ной, имя, только по-гречески, «Параклес». С этого удивительного совпадения начинает свой трактат «Сим и Яфет» Анри Волохонский – трактат об именах. Над Ковчегом, который является новым Ковчегом завета, молния повторяет зигзаг змеи. Но он ей неподвластен.

III. Осень

Вот и приплыли: осень. Тут снова зелень, фрукты. Но и скалы. Одно дерево курчавое, другое сухое. Понятно: спаслись, но все же тут не рай. «После сего народ двинулся из Асирофа и остановился в пустыне Фаран. И сказал Господь Моисею, пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую я даю сынам Израилевым; по одному человеку от колена отцов их пошли, главных из них. И послал их Моисей из пустыни Фаран, по повелению Господню, и все они мужи главные у сынов Израилевых. Вот имена их…»

Вот имена их! И следует список имен.

Среди них был Осия, из колена Ефремова, сын Навина. «И назвал Моисей Осию, сына Навина, Иисусом». Из двенадцати человек этих главных, то есть лучших, Пуссен изобразил двоих: лучших из лучших. Вот они бегут в ногу: тела у них сильные, ноги огромные. Не ноги, а лапы, на двоих четыре львиные лапы. Так бегут они, словно Лев Иудейский, и несут на плечах перекинутую на ветке огромную кисть винограда. А один из двух – Иисус. «Будьте смелы и возьмите от плодов земли ‹…› и срезали там виноградную ветвь с одною кистью ягод и понесли ее на шесте двое; взяли также гранатовых яблок и смокв…» Это в правой руке у того, что сзади. Особенно яблоки видны, те самые, райские. «…мы ходили в землю, в которую ты посылал нас; в ней подлинно текут молоко и мед, и вот плоды ее…» А от кисти виноградной вверх отходит лестница. Вместе с веткой, на которой кисть, образует лестница крест. Лестница приставлена к яблоне. На лестнице женщина к нам спиной, собирает яблоки в корзинку. Вот она, Ева (жизнь) земная. И другая женщина справа, тоже спиной, несет корзину с яблоками на голове. Вот оно что здесь происходит! вот что готовится!

IV. Лето

И наконец, лето. Руфь стоит перед Воозом на коленях. Будучи не еврейкой, а моавитянкой, она после смерти мужа осталась верна своей свекрови: «а Руфь осталась с ней… куда ты пойдешь, туда и я пойду; и где ты жить будешь, там и я буду жить: народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом». Вместе с Руфью нееврейское человечество присягает еврейскому Богу. «И шли обе оне, доколе не пришли в Вифлеем». Понятно, почему в картине Пуссена слева женщины пекут хлеба и лежит красная одежда – прообраз Христовой туники. А справа стоит человек, опершись на копье. Туника и копье: arma christi.

И вот что интересно: когда Ноеминь, свекровь Руфи, вошла в Вифлеем, она попросила, чтобы ей дали другое имя: вместо того, что имела она по рождению, чтобы дали то, что заслужила она своим страданием. «Не называйте меня Ноеминью, что значит приятная, а зовите меня Марою, что значит горькая, потому что Вседержитель послал мне Великую Горесть». Вот почему в этой картине фигурируют arma christi, ведь Ноеминь – mater dolorosa со своим вторым, горьким, как полынь, именем, сходным с тем, что было у Улисса и у Эдипа.

– Так о чем же это всё?

– Об одном и том же. Да, так и ходим по кругу. Только кружить надо в правильную сторону. Против часовой стрелки, против времени, вот в чем секрет.

Тут ячмень поспел, и Руфь пошла собирать колоски после жнецов, и Вооз ее не прогнал, а сказал, останься тут. Этот момент и изображен у Пуссена: «Она пала на лицо свое и поклонилась до земли и сказала ему: чем снискала я в глазах твоих милость, что ты принимаешь меня, хоть я и чужеземка?» Он ответил ей, что потому и принимает, что она иностранка, что она оставила отца своего и мать свою и пришла жить с народом, о котором «не знала вчера и третьего дня». «Как настанет время обеда, сказал ей Вооз, приди сюда и ешь хлеб, и обмакивай кусок твой в уксус». Уксус? И Тайная вечеря и Распятие соединились в одном видении. «И сказала Ноеминь снохе своей: благословен он от Господа за то, что не лишил милости своей ни живых, ни мертвых».

При чем тут мертвые? А при том, что мертвые снова живы. И снова райский сад, и Ева нагая, и трава зеленая. И мой прадед открывает снова Библию, в который раз, с начала.

28 апреля

1. «Что же королева мне ничего не напишет?»

2. «Поросенок жил в очень большом доме посреди березы, а береза была посреди Леса, а Поросенок жил посреди дома. Рядом с его домом на обломке доски было написано: „Посторонним В.“. Когда Кристофер Робин спросил у Поросенка, что это значит, тот сказал, что так звался его дедушка и что члены их семьи это имя носят с давних пор. Кристофер Робин сказал: невозможно зваться „Посторонним В.“, а Поросенок сказал, что очень даже возможно, раз его дедушка так звался, и что это было сокращенным от Посторонним Виль, что в свою очередь было сокращенным от Посторонним Вильям. И что у дедушки его было два имени на случай, если одно потеряется, – Посторонним по дяде и Вильям по Постороннему. „У меня тоже два имени“, равнодушно сказал Кристофер Робин». (А. А. Милн «Глава Третья, в которой Пух и Поросенок охотятся и почти что ловят Буку».)

3. У моей мамы была подруга, фамилия которой была Вилин (в мужском роде и не склонялась). Когда она собралась однажды в путешествие в несоциалистическую страну, кажется в Индию, ее вызвали куда следует и среди прочего спросили, что у нее за фамилия такая, на что она не моргнув глазом ответила, что отец ее был большевиком и что это была его партийная кличка «В. И. Л.(ен)ин». И те проглотили: видимо глотали то, что их устраивало. А может, глотали все что попало, думая при этом о Постороннем. Во всяком случае, преподавала же нам в университете советское искусство очень нами любимая Мюда (Международный юношеский день) Яблонская. А режиссер Марлен Хуциев носил имя Марлен, конечно, не в честь Дитрих, а одновременно в честь Маркса и Ленина.

Но это старая история.

Во время Французской революции, чтобы не называть детей именами святых, сначала вернулись к древним римским именам: появились Цезари и Бруты. Дальше больше: стали давать имена нарицательные вроде Юманите (Человечество) и Интегрите (Неподкупность); а потом пошли в ход и Карот (Морковка), и Шуфлёр (Цветная капуста), и Артишок, целый огород.

Появился даже Дизут (dix août – 10 августа, то есть День отмены привилегий).

На Антильских островах давались и даются по сей день самые невероятные имена. Например: Фетнат – это значит, что в календаре на день рождения человека пришелся какой-то национальный праздник (fête nationale). Или Армистис (Перемирие).

У меня есть знакомая по имени Прюн (Слива). Прямо как у Джанни Родари. Есть знакомая Блё-Марин (цвет морской волны). Другие знакомые недавно назвали сына Зефир.

4. В «Египетской марке» Мандельштама Парнок – воплощение Петербурга. Он – собирательное петербургского еврея. Петербург и еврейство скрещиваются в Парноке, ибо имеют общий знаменатель: и то и другое оторвано от почвы. Вот чего они все так боялись (и было чего!), ибо их в этом именно и обвиняли, и они сами себя в этом обвиняли: в беспочвенности. Половина Пастернака про это: «И тут кончается искусство / и дышат почва и судьба».

А можно ли и впрямь творить без почвы?

Символ этой оторванности – ноги Парнока. В антисемитском фольклоре евреи – козлоногие (как многие «иные»; и католики, и протестанты в русских лубках). У Мандельштама Парнок стучит блестящими копытцами по петербургской мостовой. Петербург ведь искусственный, тут можно и в лакированном по улице ходить. «Парнок бежал, постукивая по торцам овечьими копытцами лакированных туфель. Больше всего на свете он боялся навлечь на себя немилость толпы». Парнок с детства отведал немилость толпы: «Товарищи в школе дразнили его „овцой“, „лакированным копытом“, „египетской маркой“ и другими обидными именами. Мальчишки ни с того ни с сего распустили о нем слух, что он „пятновыводчик“…»

Боже, что за «пятновыводчик»? Его только здесь не хватало.

А вот что.

Евреи были часто тряпичниками; повсюду в Европе профессия старьевщика была одним из редких не запрещенных для них занятий. На старых тканях выводили они пятна, чистили, кроили, перешивали. В Еврейском музее в Риме (в Римской синагоге, построенной в конце XIX века в старинном районе Гетто) хранится одна из самых удивительных коллекций древних драгоценных тканей, которые евреи собирали, а потом шили из них одежды для Торы и дарили их синагоге в память о своих усопших. Так что эта флорентийская парча и венецианский бархат XV–XVI веков покрыты вышитыми золотыми нитями еврейскими именами. Нитяные, непрочные памятники. Показывала мне эту коллекцию директор музея – итальянка по имени Ольга.

Думаю, что речь у Мандельштама идет именно об этом. Ведь в следующей же, после «пятновыводчика», фразе появляются барахольщики с Фонтанки. Текст «Египетской марки» только кажется бессвязным, на самом же деле он сплошной, там просто мало что объясняется, надо самому успевать, схватывать на лету. Личность Парнока в этом тексте сложная: одновременно и очень, и не вполне симпатичная. В чем дело? «Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него». И дальше: «Ведь и я стоял… Ведь и держусь я одним Петербургом – концертным, желтым, зловещим, нахохленным, зимним». Так почему же если «ведь и я», то есть как Парнок – так важно «отличить себя от него»? Я думаю, что Мандельштам боится тут не одной, а двух взаимосвязанных, взаимоисключающих вещей: с одной стороны, беспочвенности, а с другой стороны, типичности. Парнок – типичный. У него типичный облик, типичная манера жить и думать культурного, эмансипированного еврея. Но… не дай мне Бог стать типичным, вот что говорит Мандельштам. Он карикатурно описывает литераторов и наделяет их (в отличие от Парнока, бегающего в лакированном) их атрибутом – галошами: топайте мол в них по «почве», по грязи, по говну. А рядом с галошами два других образа – балетные пуанты и быстрые, как мысль, легкие коньки, режущие звонкий лед. Вообще весь этот текст – обувной.

Под конец: описание сна, в котором свадебная поездка в город Малинов оборачивается кустами «бородавчатой» малины в снегу, к которой герой бежит «набирая снега в туфлю». Почва – снег. А следующая фраза уже чистый Гоголь: «Башмак развязался, и от этого мною овладело ощущение великой вины и беспорядка».

Вообще весь этот текст земляной. Бывший ротмистр, укравший у Парнока и визитку, и лучшие рубашки, пьет в Клину кофе «по рецепту Анны Карениной»: «с легкой прибавкой кладбищенской земли или другой какой-то гадости в этом роде».

Так же и Набоков в эмиграции смеялся над русским «гетто», над их борщами и слезами под гармошку, словно повторяя: не дай мне Бог спутать себя с ними, не приведи Господи стать таким же. А как же тогда быть «русским», да еще «писателем»? Ведь писатель не может творить вдали от… А выкручивайся, как можешь, сиди годами в Риме и смотри издалека…

Следовало бы разделить всех писателей на две категории: ту, что издалека и в туфлях, и ту, что в галошах, или же наоборот.

Так же и Пруст наделил своего персонажа по имени Блок типичными «еврейскими» чертами, словно стараясь от еврейства этаким пируэтом отмежеваться.

5. У Мандельштама с Набоковым есть нечто общее в отношении к Языку и к языкам. За их словами звучат другие слова, другой язык, стремящийся стать Языком. Как души смотрят с высоты на ими брошенное тело, так они смотрят на прозрачный, изношенный, как башмак, язык (один из, но лучше два, так будет пара), сквозь который просвечивает не только то, что на нем уже было написано, сказано, но и все остальные языки. Старая история! «У них только один язык, но он не их».

У Мандельштама часто через русский просвечивает французский. Это становится особенно понятно, когда переводишь его «обратно» на французский. Он ведь учился в Петербурге на романо-германском отделении, потом жил во Франции, учился в Сорбонне и, что важно, переводил с французского на русский средневековую поэзию, «Песнь о Роланде».

«О, нежной Франции вдовий удел!»

Возьмем стихотворение «Бессонница, Гомер…». По-французски Homère уже заключает в себе море (ô, mer), поэтому «И море и Гомер» по-французски почти одно и то же: Et la mer et Homère. А любовь по-французски: «амур», то есть почти «омер». Получается, что и mer и Homère – все движется amour.

6. У Набокова (это все исключительно про имена) в английском романе «Пнин», не зная русского, нельзя понять, что «пнин» – это не только старая русская аристократическая фамилия, но и «пень-пни», то есть то, что осталось от дерева (в том числе и генеалогического), и «пни его (ногой)», то есть почти Башмачкин. Англоязычные читатели романа не поймут без примечания, почему под конец герою является белка. По-английски она ведь называется squirrel, и лишь знающие русский поймут, в чем дело: Пнин в юности был влюблен в Беллу, погибшую в концлагере. И когда ему, русскому, является Белка, он знает, кто ему является на самом деле.

7. Еще пример из Мандельштама:

Я молю как жалости и милости,

Франция твоей земли и жимолости.

Почему он молит (весной 1937 года) у Франции жимолости? Спору нет, таковая во Франции произрастает, но и не только во Франции. И лишь переведя обратно на французский эту «жимолость», которая есть по-русски и жалость и милость, мы понимаем, зачем Мандельштаму понадобился этот chèvre-feuille. Ведь это название одного из так называемых ле («Chevrefoil») замечательной средневековой поэтессы Марии Французской (Marie de France, 1160–1210) – первой писавшей стихи по-французски, а не на латыни. То-то и есть, что Франция здесь у Мандельштама – это, на мой взгляд, не название страны (или не только название страны), а еще и имя этой поэтессы. И просит Мандельштам у нее ее поэтического языка, который одновременно и есть земля Франции (страны) – и дальше в стихотворении следует описание этой земли (пейзаж). Таким образом разрешается вопрос о почве: земля становится Землей, только становясь одновременно и языком. А эта алхимия, эта переработка земли в язык, и есть ремесло поэта.

В поэме «Chevrefoil» у Марии Французской побеги жимолости соединяют могилы разлученных любовников. То есть трава эта кладбищенская, а земля удобрена могилами. Но не только могилами, а и любовью. Тут земля становится Землей, и даже сразу Небом. Воистину, как говорил Левинас, – поэзия есть последнее прибежище метафизики.

Дальше в стихотворении появляется образ Чарли Чаплина – как противоположность Марии Французской, ибо он воплощает «американизм», антипод старой Европы, и как иностранец, и как немой (кинематограф). А дальше совершенно удивительный образ собора Парижской Богоматери, в виде женщины с розой на груди, в паутиновой шали. Заканчивается стихотворение так:

Наклони свою шею, безбожница,

С золотыми глазами козы,

И кривыми картавыми ножницами

Купы скаредных роз раздразни.

Мария Французская была первой светской поэтессой, писавшей о любви (безбожница). Существует такой ее средневековый миниатюрный портрет: она сидит перед пюпитром и пишет, наклонив голову, изогнув длинную шею. Глаза у нее, как бывало в эти времена, действительно козьи (шеврефёй переводится как «козьи листья», каприфолий, а поэмы ее называются lais, почти как «молоко», lait). И пишет она сразу двумя руками, как ножницами орудует. Звуки она записывает и рифмует картавые – это французская речь. И последняя строчка вся картавит: «скаредных роз раздразни»: скар-роз-раз-драз – как будто сказана по-французски.

Набоков, кстати, тоже в Кембридже изучал французскую средневековую литературу.

8. Опять у Пруста в «Германтах», о связи имени и почвы. Это одно из самых удивительных в литературе описаний имени. Объявляют о прибытии германского посла, называют его имя: Faffenheim-Munsterburg-Weinigen. Заметим, что по первоначальному замыслу Пруста, этот посол-аристократ, мечтающий о том, чтобы стать французским академиком, должен был быть русским. От этой версии сохранился тот факт, что он добыл господину Норпуа (от которого зависит, примут ли его в Академию) орден Святого Андрея, то есть русский орден, учрежденный Петром Первым. У Пруста часто остаются в тексте хвосты предшествующих версий, герои меняют цвет глаз, имена и даже, как видим, национальность. Но русский персонаж ему в конце концов не подошел. В России Пруст никогда не был. В Германии же был со своей матерью дважды, на водах (в 1895 и в 1897), то есть в возрасте двадцати четырех и двадцати шести лет. И вот перед глазами Марселя имя германского дипломата разворачивается как пейзаж.

Имя князя, в прямоте, с которой его первые слоги вступали – как это называется в музыке, – и в заикающемся повторении, которое они скандировали, сохраняло энтузиазм, манерную наивность, тяжеловесные германские «тонкости», отсвечивающие, как зеленоватые ветви, на «Heim» (родном очаге) темно-голубой эмали, который просвечивал мистичностью ренанского витража сквозь бледную, тонко точеную позолоту немецкого XVIII века. Это имя содержало меж разных имен, из которых оно было сложено, название курортного немецкого городка, где я бывал ребенком с бабушкой, у подножия горы, имевшей честью служить местом прогулок Гёте, и виноградников, знаменитые вина которых мы пили в Курхофе, составные названия которых звучали как эпитеты, которые Гомер давал своим героям. И вот едва услышал я, как произнесли имя князя, и прежде чем оно напомнило мне о курортном городке, мне показалось, что оно сокращается, пропитывается человечностью, находит достаточным для себя это маленькое место в моей памяти, с которым оно свыкается, домашнее, заземленное, живописное, вкусное, легкое, с примесью разрешенного, предписанного. Более того, господин Германт, объясняя, кем был князь, процитировал несколько его титулов, и я узнал название деревни, через которую текла река, и куда каждый вечер после процедур я отправлялся в лодке, назло комарам; и название леса, удаленного настолько, что доктор запретил мне туда ходить. И было понятно, что сюзеренитет господина распространился на близлежащие места и заново воссоединил в перечислении титулов князя названия, которые можно было прочесть рядом на карте. И вот, прежде нежели князь Ренанский и курфюрст Палатинский вошел, под каской Имперского князя и экюйе Франконии, увидел я образ любимой земли, где часто гасли передо мной лучи вечернего солнца.

И дальше, снова, этот союз земли и слова (идеальным «местом» которого мерещится Марселю аристократия, но действительным воплощением которого является не она, а литература) разбивается о пошлость, ибо мы немедленно узнаем о том, что доходы от этой прекрасной земли князь, носящий ее имя, но неспособный ее описать (как способен это сделать Пруст), тратит на автомобили, дома и ложи в опере, ничем не отличаясь от других «просто богатых» людей.

То есть вслед за Марией Французской входит Чарли Чаплин и начинает пахнуть деньгами. Вступает в права свои пошлость, антоним роз, земли и имени, имени как земли и земли как имени.

9. Да и сама я мчалась вдогонку за длинными, словно состав с прицепом, дребезжащими именами. И мне нравилось жить в замке с таким же названием, как фамилия хозяйки. И мне казалось, что, выглянув из окна этого древнего здания, окруженного рвом и серым бастионом, с пристроенной к нему церковью и кладбищем, я словно выхожу на капитанский мостик и плыву по желтому, пшеничному морю французской земли. Замок был тем самым, в котором поначалу Отар Иоселиани должен был снимать «Охоту на бабочек», но потом отказался, потому что там все было так плотно заставлено, забито книгами, картинами, статуями, архивами, что невозможно было установить камеры и протянуть провода. Культурный слой, он же почва, – мешал. Только у замка связь с почвой особая. Замок всегда на вершине; все прочие живут внизу. «Там внизу», имеет обыкновение говорить моя именитая подруга. «В моем детстве только мы одни жили наверху, а все остальные – там внизу». Она возила меня по окрестностям и, указывая на очередной соседский замок, рассказывала о том, какие смешные и несчастные люди живут там, как сыновья их кончают с собой, а дочери остаются старыми девами. Сама она в ранней юности уехала в Австралию, вышла там замуж за китайца и лишь потом вернулась домой. И все же, несмотря на почти два десятилетия отсутствия, когда она говорит с соседями «снизу», вид у нее такой, словно они ее садовники и не то чтобы в чем-то провинились, но и не вполне справились с заданием.

29 апреля

1. В Древнем Риме имена и фамилии – сложная система. Дается до четырех имен плюс прозвище. Под конец сохраняют лишь одно, и чаще всего именно прозвище. В Средние века в Италии имен не хватает, чтобы людей различать, тогда вводят отчество (патроним): Пьетро ди Джованни. То есть Петр Иванович. Или по латыни (в официальных документах): Де Робертис (Робертович), Де Паолис (Павлович). А в родительном падеже это давало – Роберти, Паоли, то есть самые распространенные итальянские фамилии, типа Павлова. Других называли по отличительному признаку: рыжего – Росси, левшу – Манчини, кудрявого – Руччи, чернявого – Бруни, хромого – Дзоппо… Или же по профессиям: Полайоло (торговец птицей), Тинторетто (красильщик). Вслед за тем идут топонимы: Миланезе, Тоскано, Романо. Эти фамилии часто используются для евреев. То есть, как и аристократия, они тоже на свой лад связаны с землей. Некоторые берут в качестве фамилии название своей деревни: Да Винчи, Да Саттиньяно, Перуджино, Пизанелло. Когда мы едем в поезде по Италии, названия остановок похожи на оглавление Истории искусства.

2. Бернардино значит маленький Бернардо. Мало кто знает, что Бернардино Сиенский (1380–1444) происходил из одной из самых богатых и знатных семей Сиенской республики – Альбизески. Родители у него умерли, когда он был ребенком, так что воспитала его тетя по имени Диана. У него с детства обнаружилась удивительная память и такая острая чувствительность, что он краснел от всякого грубого слова. И еще обнаружился дар целомудрия: будучи очень красивым юношей, он гнал от себя всякого рода соблазнителей кулаками, а порой и камнями. Учился блестяще философии, праву, теологии, а в возрасте семнадцати лет вступил в орден, который при больнице Ла Скала ухаживал за больными. В 1400 году чума прокатилась по Сиене; каждый день в больнице города умирало множество людей. Все, кто ухаживал за больными, вскоре также заразились и умерли. Бернардино же не заразился и вскоре возглавил больницу. Чума продлилась четыре месяца. А когда она закончилась, Бернардино вернулся домой и упал в бесчувствии. И четыре месяца подряд проболел непонятной болезнью. Затем он ухаживал за умирающей родственницей, а после ее кончины заперся у себя в саду, никого не пускал и только молился. Выйдя из сада, в 1402 году принял он обет монаха-францисканца. Еще будучи послушником, начал проповедовать, и его прозвали «горящий уголь», так он зажигал людей словами. Уже тогда он стал излечивать больных одним лишь крестным знамением. Мысль об Иисусе приводила его в состояние столь глубокого душевного волнения, что он не мог без слез произносить это имя. Часто в конце проповеди он показывал пастве Святое Имя, написанное золотыми буквами на небольшом панно, приглашая людей вместе с ним преклонить колени и помолиться. За это его стали преследовать; папа Мартин V запретил ему проповедовать. Но потом опять разрешил. Бернардино стал викарием францисканцев и построил множество новых монастырей. Поклонение Имени Иисуса (позднее это станут делать иезуиты) начинается с него; это было серьезным нововведением. Бернардино так и изображают часто, держащим на груди монограмму J. H. S. Иногда на изображении фигурирует надпись: manifesta vi nomen tuum hominibus, то есть «дал познать Имя Твое людям». Рассказывали о нем такую историю: один ремесленник, изготавливавший фишки для азартных игр, пришел к нему сказать, что разорился, ибо под влиянием проповедей Бернардино люди перестали резаться в карты и в домино. Бернардино посоветовал ему изготовлять дощечки с монограммой Христа, ремесленник так и поступил и вскоре разбогател.

Но самый знаменитый портрет Бернардино – безо всякого имени. Он был написан Андреа Мантеньей в 1450 году, то есть всего лишь через шесть лет после смерти святого, и хранится в Пинакотеке Академии Каррара в Бергамо. Бернардино изображен в профиль, в сером капюшоне, рук его не видно, они покрыты длинными рукавами и держат Книгу. Глаза опущены, губы плотно сжаты. За головой ярко-красный нимб, как медаль, очерчивает профиль. Лишь острый подбородок выступает за пределы горящего круга, словно сохраняя еще, на время, связь со здешней жизнью.

Я люблю святых. В них есть презрение и задор. Сочетание серьезности и беспечности, как в литературе.

30 апреля

1. Имя мое, веди меня!

По-славянски «мя» – винительный падеж от местоимения «аз», то есть «я». «И мя» значит «и меня»; не просто «меня» зовут, а «и меня».

Вся эта книжка про это.

Переехав жить в Париж в 1991 году, я обнаружила, что у меня здесь был удивительный однофамилец: во французской земле лежал с давних пор знаменитый Медведков. Как это ни покажется странным, но первой моей мыслью было: а вдруг Леонид? Но нет, не Леонид: Алексей. И родился не в Уфе, а в селе Фомичево под Вязьмой, между Смоленском и Можайском. Но поскольку многое в истории Медведковых было, как мы помним, легендой, то я немедленно приняла этого священника Алексея Ивановича Медведкова в символические родственники. В 2004 году его к тому же канонизировали. А кто же откажется от родственной связи со святым? Во всяком случае, не я.

К тому же святой этот мне понравился. Родился он 1 июля 1867 года (то есть примерно за век до меня), рано потерял отца, бедствовал, тяжело работал, чтобы помогать матери. Поступил в духовное училище, потом в Санкт-Петербургскую семинарию. Сохранилась его фотография в юности. Лицо нежное, туманное. Очки, неловкий взгляд. Бас: этим и подрабатывал. Наставником его был сам Иоанн Кронштадтский. Он его рукоположил. Стал в 1895 году Алексей Медведков священником, а потом протоиереем в селе Вруда Петербургской губернии. После революции он был арестован; его пытали страшным образом, разбили руки и плечи, повредили лицевой нерв и глаз. Но ему удалось убежать, он попал в Эстонию, а в 1929 году перебрался в Париж. Через какое-то время его назначили священником русской церкви при металлургическом заводе в городе Южине, в Савойе; там работало немало русских эмигрантов. В больнице города Аннеси, неподалеку от Южина, он и умер от рака в 1934 году. Его похоронили на южинском кладбище и забыли о нем.

А в 1956 году (то есть двадцать два года спустя) упразднили и стали раскапывать это кладбище и обнаружили, что его тело осталось совершенно нетленным. Все вокруг истлело, все другие истлели, а он нет.

Всё из тела, дело лет,

Всё истлело, тело – нет.

22 июля 1956 года это нетленное тело перенесли на новое кладбище и захоронили, а 4 августа, словно опомнившись, снова выкопали и перевезли в крипту кладбищенской (русской православной) церкви в Сент-Женевьев-де-Буа (то есть святой Женевьевы что-в-лесах), под Парижем. После канонизации мощи святого были перенесены в Преображенский храм Покровского женского монастыря в Бюсси-ан-От (Bussy-en-Othe, Yonne). Все это я узнала, приехав в Париж, от друзей-православных: что во Франции уже тридцать пять лет как лежит и благоухает нетленный мой софамилец.

Веди меня, имя мое! Веди через толщу времен, освещай мне путь, назад-вперед, туда-обратно и опять туда! Туда!

1 мая

1. Когда я, по приезде в Париж, пришла работать внештатным корреспондентом в газету «Русская мысль» – ее главный редактор, удивительная женщина, Ирина Алексеевна Иловайская-Альберти, первым делом выдала мне переведенный на русский в 1990 году «Словарь Библейского богословия» под редакцией ученого иезуита Ксавье Леон-Дюфура. В этом словаре значение имени Адам объясняется так: слово «адам» было чрезвычайно в иврите распространенным и имело целую гамму значений. Когда еврей произносил это слово, оно отнюдь не всегда, и даже весьма редко, означало в его устах первого человека. А означало просто человека. В Библии это слово с точностью означает именно первого человека только в четырех местах. В других – многочисленных случаях – это слово переводится просто как человек, люди, каждый, любой, некто или никто. Вот он Никто снова тут, явился не запылился, человек-два-уха.

По традиции же Адам – однокоренное с «адамах» – земля или с «эдом», красный, по цвету глины в Палестине. То есть означает буквально земляной, созданный из праха земли. Снова речь о почве.

В начале Библии имя Адам не собственное, а нарицательное, что подтверждается его множественным числом: «сотворим адама по образу нашему… и да владычествуют они (адамы)…» Был этот Никто-ничто-и-звать-никак, этот имярек, в отличие от Улисса, не слишком хитроумен: не он обманул смерть, а она его. Змей его укусил в самое сердце. Поманил, наобещал и оревуар. С «метисом (Μῆτις)», то есть древнегреческим хитроумием, свойственным Улиссу, у Адама было плоховато, ибо не был он метисом (от латинского misceo – смешиваю). А как же иначе? Сидел на одном месте, в идеальных, можно сказать, условиях, все ему в рот в спелом виде без косточки падало, где ему было ума-разума набраться? Первым человеком умным, первым гомо сапиенсом, «метисом», стал Авраам – великий путешественник.

Бог находит его живущим в семье, преданной иным богам, и отправляет в путь. Тот уходит из Ура и идет в неизвестность. Аврам (в отличие от Адама) первый в Библии Улисс. Странствие приучает его к странному; научает вести себя самым парадоксальным образом. Он хитрит, обманывает и внезапно превосходит самого себя и все, чего можно было от него ожидать, за что и получает новое имя: из Аврама становится Авраамом. Всего лишь одна буква меняется в имени этого эмигранта, но благодаря этой букве имя его обретает смысл: он становится «отцом множества». Никто не написал лучше об этом бродяге, чем Гегель в набросках к «Духу иудаизма».

Вот как Гегель рассуждает. Авраам покинул страну, в которой родился. Отказался от теплого чувства, которое вызывали у него в детстве и юности природа и боги родного края. Покинул землю свою, не стал больше ее обрабатывать, перестал быть крестьянином (то есть расстался с человеком «земляным»; снял галоши), и вот он на земле иностранец. Он отрезал себя от семейно-родственных уз, пожертвовал данными ему от рождения природно-культурными и легендарно-кулинарными радостями (праздничный стол с заливным и селедкой, с салатом оливье), сохранив лишь одно, главное. Что? А Бога. И не какого-нибудь, а такого он себе Бога (одного) оставил, от которого зависела его жизнь (ибо этот Бог и был Жизнью). Ради такого Бога (не Истины, а Естины) он даже сына своего готов был, не скажу что…

Вот он Авраам – человек, порывающий все связи ради Живаго. Вот она – религия иностранца. Вот его вера в Жизнь, против веры в грязь и в побольше-повкуснее. Никто ведь его из дому не гнал, с родителями он не ссорился, а просто ушел, отказался от само собой текшей в его сторону любви, отпал, отделился. И в отдельности своей, через разрыв, стал Отцом-Пеликаном («ав» – отец, «рархам» – пеликан). Тем, кого приводят в качестве примера живого, когда речь идет о загробном мире. Ведь, говорит Христос, Бог Живых представляется Моисею как Бог Авраама. Авраам, стало быть, Жив. Ведь Бог Живого не может быть Богом мертвых. Это ясно как Божий день.

2. Эта вера в жизнь (ничего общего не имеющая с все-будет-хорошо) была и есть у моего атеиста-отца, была она у моего дедушки Миши. С этим чувством я познакомилась в раннем детстве, и оно стало для меня главной «пробой» для всего что ни есть (в гегелевском смысле) важного, того, что превыше всякой иной, местной, уютной, насиженной реальности. С этим чувством, ведомая этой звездой, я и оказалась в Париже, сменив не только кириллицу на латиницу в написании моего имени, но еще и ударение в его произношении: на последнем слоге. Я не знаю, хорошо это или плохо. И означает ли это что-либо вообще. Скорее всего, ничего. Или слишком много. Иначе почему бы дрожь предвкушения какой-то неведомой мне еще радости пробегает по моим жилам, превращая меня в странный музыкальный инструмент, когда – всегда неожиданно, словно издалека, из‐за спины, из‐за плеча – мой муж зовет меня тем моим прошлым именем Ольга, а не Olga. Быть может, и понадобилось имя Olga для того лишь, чтобы время от времени услышать «Ольга», бывшее некогда мне именем для всех, а теперь (одной лишь сменой ударения) ставшее именем для посвященных. Так имя Трисмегиста, проводника душ в царство мертвых, просвечивает за нелепым Тристрамом, ошибочным, расплескавшимся, не донесенным служанкой, именно своей дурашливой случайностью намекающим на важную тайну, скрытую «за».

Имя – прозрачная завеса, занавеска, чадра, игра слов.

3. Но вернемся к Жизни как «особенности». То есть: что в тебе «особенного»? А то, что жив. Единожды поверив в это, получаешь в награду способность узнавать таких же, как ты. Так я угадала себе мужа, а он себе меня. Так официально, в паспорте, у меня фигурирует еще одна фамилия: Malgouyres. Все в этой истории – плод воображения, дело случая и даже пустяка. После того как мы встретились, более или менее логично, как коллеги на конференции в Риме, на вилле Медичи, на которой прежде оба жили (но в разное время) в качестве пенсионеров, мы случайно три раза встретились в Париже на улице. Далее – вереница столь же случайных жестов и слов.

4. Про не мою тетю Августу.

Жизнь полна прелестных историй, рассказанных кем-то кому-то и в конце концов добравшихся неизвестно зачем до тебя. В этих историях иногда действуют люди с запоминающимися именами. Вот, например, история про «тетю Августу». Кому приходилась она тетей? Тетя Августа очень любила готовить. Когда она готовила пасту по-болонски, она заливала ее соусом и запускала руки в кастрюлю, чтобы все тщательно перемешать. Если гости уже сидели за столом, она вдруг вспоминала о них и, пугаясь, что они увидят, как она мешает макароны руками, ногой захлопывала дверь на кухню. Услышав хлопок двери на кухню, гости говорили: «А вот тетя Августа опять перемешивает макароны руками».

Что в этой истории прелестного? А то, что тетя Августа живет в одном времени, а ее гости в другом. Ее забывчивость превращается в их ритуал.

5. Мне все больше кажется, что проблема имени есть нечто актуальное и важное не только для меня. Эта тема странным образом всплывает в самого разного рода контекстах последнего времени. В чем же дело? Мне кажется, что речь идет о серьезном сдвиге в самовосприятии личности. Включенность в коллективное виртуальное пространство (не столько даже информационное, сколько эмоционально-перформативное) заражает личность чужими чертами, не ею выработанным образом мысли и жизни, а точнее обрывками и осколками множественных образов и стереотипов. Автоматическое письмо предлагает готовые формулы выражения чувств, которые приблизительно похожи на наши и потому кажутся подходящими. Но употребление их ведет к подспудной замене своих слов – чужими. То, что любой язык и без того диктует (штампы, стереотипы), усугубляется и приводит к автоматизации, то есть увеличению количества неживого в живом. Происходит размывание личностных границ. А это, как прекрасно знают психиатры, ведет к страху и панике, к неспособности к действию. И в результате к потере вкуса к жизни.

2 мая

1. Ономастика – наука об именах вообще, антропонимия – наука о человеческих именах. Бедные науки, несчастные. В конечном счете единственное, что стоит принять во внимание, – это даже не перформативность, а реактивность, скорость ответа. Позвали – ответил!

Девушка, в синей шапке! – Нет, я не Вас!

Авраам! – Я тут.

Лазарь! – вышиб дно и вышел вон.

Есть об этом смешной скетч у Раймона Девоса под названием «Сын Авраама» и изумительные страницы у Деррида в книге «Последний еврей». Они об ответе, отзыве, эхе. Имя не столько то, чем зовут, сколько то, на что отзываются. Не о том, как тебя зовут (кличут), а о том, на какое имя ты отвечаешь (откликаешься).

Анюта – я тута.

Вся эта книга и есть попытка мне самой на мое имя отозваться.

2. Если родители мои решили, что девочку называет отец, а мальчика мать, то это было оттого, что у матери для меня, родись я мальчиком, имя было заготовлено: Михаил. То есть была бы я «Михаил Ярхо», а с 1979 года «Михаил Медведков» – имя, на которое я здесь отзываюсь. Но и на имя «Ярхо» отзываюсь не меньше; я его все же поносила, и пусть не сохранила (расплескала), но смысл его от этого только усилился. Прав оказался французский чиновник, записавший меня: Medvedkova, Yarkho Olga Anat. Есть в этой бессмыслице смысл.

Что же до антропомастики, то эта наука еще скучнее, чем генеалогия. Ни то ни другое невозможно превратить в текст. Список сопротивляется тексту, от списка рябит в глазах. Ну что в самом деле объясняет факт происхождения имен от названий профессий, или мест, или животных? Лебедевы, Синицыны… ну и что? Хотя, вероятно, это важно и кому-то понятно, просто книжка моя не про это.

Хотя и про это тоже.

Вот, например, девичья фамилия матери моего мужа Besson происходит от поздней латыни: bissus, то есть от «близнецов». Чего проще: родились близнецы и в удивлении перед этим чудом их прозвали «близнецами». Но это фамилия, а имя? Имена близнецов.

В русской сказке «Два Ивана» близнецы, сыновья Ивана, оба носят имя Иван: каждый из них, даже на большом расстоянии, чувствует, что происходит с другим. Зовут «Иван!» этого, а откликается тот. Одно имя – общая жизнь.

У Шекспира в ранней и короткой «Комедии ошибок» (по мотивам комедии Плавта «Менехм») близнецов зовут обоих Антифол и обоих слуг, также близнецов, добавленных Шекспиром, зовут Дромио. У Плавта понятно, что произошло: Менехмом звали деда, одного из близнецов назвали по деду (так часто называли, через поколение); его брат думал, что тот умер, и решил сам назваться Менехмом, чтобы имя деда не пропало. Так они оба оказались под одним именем. А у Шекспира сначала сказано: «столь похожи друг на друга, что их можно было различать только по именам», а потом оказывается, что и зовут их, безо всякой на то причины, одинаково. Зелинский прямо пишет, что насколько у Плавта эта фикция общего имени естественна, настолько у Шекспира она неоправданна. Ибо Шекспиру это неважно, главное для него чудо и парадокс: два совершенно одинаковых (и совершенно разных) человека. Тайна личности.

3. Очень волновала проблема близнецов такого влюбленного в Шекспира писателя, как Торнтон Уайлдер, бывшего одним из двух, выжившим близнецом. Близнецы у него фигурируют в одной из историй «Моста короля Людовика Святого», и очень интересно, не напрямую, в сценарии, по которому снят фильм Хичкока «Тень сомнения». Это был первый фильм Хичкока, созданный в Америке в 1943 году. Сценарий написан по мотивам подлинного происшествия, но Уайлдер – писатель с символическим темпераментом; так что он из анекдота сделал притчу о добре (обычном, провинциальном) и о зле (романтическом, столичном, «интересном», с налетом дендизма). Добро, представленное образом юной, отважной девушки, умницы Чарли Ньютон, и зло, представленное образом ее красавца дяди, коварного убийцы богатых вдов Чарли Оклея (Дубовый), поначалу друг в друге отражаются. Мы узнаём, что девушка названа Чарли в честь дяди, которого мать обожает (это ее младший брат). Ей даже мнится, что они с дядей как бы близнецы. Чарли верит в телепатию: то есть в то, что между ней и дядей имеется тайное взаимопонимание. Но в тот момент, когда девушка (ее играет прелестная Тереза Райт с ее неподражаемой, птичьей походкой) начинает догадываться о том, кем на самом деле является дядя, мы вдруг, «случайно» узнаем, что зовут ее на самом деле не Чарли, а Шарлоттой. Добро и зло оказываются тезками только на первый взгляд. Вся история дальше о том, способны ли будут эти псевдоблизнецы отдалиться друг от друга, отказаться от призрачного родства.

4. Но самую, пожалуй, невероятную историю близнецов довелось мне услышать в жизни. Мы были с мужем в Эдинбурге и поехали навестить подругу по имени Люси, француженку, переехавшую жить в Шотландию. Она снимала коттедж с садом у моря, и мы пошли гулять по берегу, между песчаными залысинами, гладкими валунами и цветущими травами. От долгого хождения, перешагивания и перепрыгивания, от смотрения то вверх, то под ноги, то в нежную морскую даль, то в небеса, мы совершенно опьянели и брели, то разделяясь, то догоняя друг друга, о чем-то бессмысленно переговариваясь, когда, не помню к слову или просто так, подруга наша вдруг произнесла: «Я ведь даже не знаю, Люси я или нет». Как так? А вот как. Они с сестрой близнецы, а в детстве были до того похожи, что различить их не было возможности. Только по одежде. И вот годы спустя их мать рассказала им, как однажды оставила их обеих в кровати нагишом, а вернувшись, не знала, кто – кто, и решила, что будь что будет: пусть эта справа будет Люси, а та слева – другая. «Об одной мысли об этом, – сказала Люси, – у меня мороз по коже». И у меня. А почему? Ведь только и дела, что имя. Люси ли, нет ли, ведь я – это я, то есть она – она. Ан нет. Между я и не я – имя; залог, что не перепутают. Что меня за «не-меня» не выдадут. Что у меня мою жизнь не отнимут. Короче, от этого «даже не знаю, Люси ли я» веет экзистенциальной пустотой. Ладно еще они меня перепутали с не-мной; а коли я сама себя с несобой перепутаю. Тут уже ужас онтологический. От близнеца, через имя, прямой путь к тени, к двойнику, к гаданию и прочей неприятной мистике и мантике, в которой, как известно, имя – элемент немаловажный.

3 мая

1. В Седьмой книге («О Египетских священных ритуалах») трактата «О Мистериях» Ямвлиха Сирийского, жившего в конце III века и бывшего одним из важнейших представителей позднеантичного язычества и неоплатонизма, есть две важные для нас главы, четвертая и пятая, посвященные именам. Четвертая глава – об именах богов. Что означают эти имена? – спрашивает Ямвлих. Ничего. И добавляет: на самом деле у них есть значение, но мы его не знаем. А боги знают. И знают они это не так, как «знают» люди, а на свой божий манер: невыразимо лучший, более простой и прямой. Поэтому не надо людям в этих именах искать ни логики, ни подобия (оставим домыслы о том, что звуком имитируют они нечто природное). А надо просто на них полагаться, то есть рассчитывать, надеяться на их тайное сходство с божеством. Коли мы этого сходства уловить не в состоянии, то это лишь свидетельство в его пользу. Ибо божество непознаваемо. Когда же вдруг, паче чаяния, мы понимаем смысл имен (в нашем человеческом, конечно, понимании), то тогда, через это, мы получаем доступ к знанию о богах. Но это случается редко, и это совсем не главное. Главное, что через имя мы храним в душе мистический образ Бога (то есть по-гречески – икону). Именно через имена, по именам, как по ступенькам, душа поднимается к Богу, а единожды поднявшись, сливается с ним, конечно, по мере возможности.

2. Ямвлих хоть и язычник, а про имена-иконы сформулировал нечто далекоидущее. Когда после орошенного кровью периода иконоборчества было восстановлено иконопочитание (кстати сказать, женщиной, византийской царицей Ириной в конце IX века), то главным условием культа икон было объявлено присутствие на иконе имени. Чтобы не было изображения без имени. Поклоняться положено именно ему. Имя для верности, а картинка только для наглядности. Потом с именами на иконах приключались разные истории. Так «ο ων» – «тот, кто есть», то есть имя Бога, которое писали в нимбе Христа по-гречески, превратилось в России, под пером русских иконописцев, в «ο ωт н», то есть «он отец наш», что, конечно, тоже неплохо, но не совсем то же самое.

Вернемся к Ямвлиху, который считал, что старинные имена богов ни за что не надо переводить на греческий, современный и всем понятный язык, а надо сохранять на тех языках, на которых эти имена были даны богам впервые (на ассирийском, египетском и т. д.). Эти языки богам известны от века; а поскольку они изначальные или очень древние (и те, кто их знает, знает их с позволения богов), то эту традицию и надо сохранять. Ибо если есть на свете что-то, что нравится богам, так это незыблемость и неизменность. При этом надо иметь в виду, что Ямвлих сам был не грек, а семит.

3. Опять откроем скобку. Первые в христианстве канонические тексты были на трех языках: еврейском – греческом – латинском. Решили, что других не надо. Ибо на этих трех языках было написано имя Христа на кресте. Так что когда Кирилл и Мефодий перевели Евангелие на славянский язык, то их чуть было не обвинили в так называемой четвероязычной ереси. Спас их от этого папа Лев.

4. Ямвлих пишет: вовсе ничего переводить не надо, потому что язык – не договорная система. Слова проистекают из природы существ и те слова, которые к этой природе ближе, не то что понятнее, а приятнее богам. А в переводе слова теряют часть своего смысла. И даже если смысл можно спасти, то силу, энергию, нельзя. Варварские, негреческие слова величественны и неподвижны. В них меньше двусмысленности. Дело разумеется не в том, что бог, к которому обращаются по-египетски, сам египтянин или понимает египетский язык, а в том, что египтяне первыми научились разговаривать с богами, и потому богам нравится, чтобы с ними так разговаривали и называли их теми именами, которые им наилучшим образом подходят, которые нас с ними связывают и в которых заключена такая сила, что эти имена почти как живые существа. Поэтому не надо их трогать. И древние молитвы, как священные алтари, надо сохранять в первозданном виде. Греки же любят все менять, усовершенствовать и обожают новые слова. Варвары вернее традициям, и боги к ним за это благосклоннее.

«Подобно надписи надгробной на непонятном языке».

Первым, кто прочел трактат Ямвлиха на Западе, был Марсилио Фичино.

5. «Мне очень неприятно произносить столько варварских имен, но необычайные истории только и случаются с людьми, чьи имена трудно произносимы». Этой цитатой из Проспера Мериме начинается неоконченный трактат Павла Флоренского «Имена». Читал ли Мериме Ямвлиха, не знаю, но Флоренский наверняка читал. Его трактат – коллекция цитат и аргументов в защиту имени. Имя у Флоренского – высший род слова. Его теория имени – nec plus ultra суперсемантизации. Имя – живое существо, воплощение духовной сущности в самую легкую, самую духовную плоть. Это первое, что от духа в плоть отделяется; самая первая точка, вокруг которой создается пространство (художественного произведения, личности, истории, мира). В этом трактате Флоренского литература и искусство, народная культура и разного рода верования, острая смесь Кабаллы и лингвистики соединены в некоем сложно-символическом, неоплатоническом танце-завихрении. Завершаться он должен был словарем имен, в котором имени «Михаил» был посвящен такой, похожий на мистическое заклинание, текст, ведущий читателя вслед за косматым Медведем, под шелест архистратиговых крыл того «кто как Бог».

Это имя молниевой быстроты и непреодолимой мощи, имя энергии Божией в ее осуществлении, в ее посланничестве. ‹…› По своей природе, имя Михаил – противоположность земной косности, с ее и враждебным и благодетельным торможением порывов и устремлений. И, попадая на землю, это имя живет на ней как чуждое земле, к ней не приспособляющееся и не способное приспособиться. ‹…› Птице, если бы она и могла как-нибудь просуществовать на дне океана, не летать под водою на крыльях, приспособленных к гораздо более тонкой стихии – воздуху. Так же и небесное существо, Михаил, попадая на землю, становится медлительным и неуклюжим, хотя сам в себе несравненно подвижнее тех, кто его на земле окружает.

Текст про Медвежьего Архангела датирован 1925 годом. Моему дедушке Мише семнадцать лет. Есть в «Именах» Флоренского и чудесный фрагмент про Елену, якобы происходящую от Селены, то есть от богини Луны, и даже сравнение этой лунной Елены с Ольгой, но это уж слишком.

Как хорошо известно, Флоренский был сторонником Имяславия – духовного движения, возникшего в русских монастырях на Афоне в 1909 году и оттуда распространившегося по всей России. На Афоне по этому поводу разгорелись страсти. Имяборцы ругали имяславцев: «Они ведь по глупости своей мужицкой, три буквы И. М. Я. – Богом называют». 1912 год – пик полемики по этому вопросу в России. Антоний Волынский писал тогда: «Самое имя Иисус не есть Бог, ибо Иисусом именовались и Иисус Навин, и Иисус сын Сирахов, и Первосвященник Иисус, сын Иоседеков». То есть, мол, обычное еврейское имя. У испанцев имя Хесус до сих пор существует. Во французском городе Лионе производят колбасу под названием Le Jésus. – Что у вас сегодня на обед?..

Российский Синод начиная с 1913 года осуждал это движение как ересь и последовательно с ней боролся. Мандельштам в 1915 году написал звонкое стихотворение – песенку «И поныне на Афоне», в котором имя Божие поет поначалу древо; и только вслед за ним твердят его «имябожцы-мужики»:

В каждой радуются келье

Имябожцы-мужики:

Слово – чистое веселье,

исцеленье от тоски!

Имена – звонкие игрушки… Стихотворение это было опубликовано в сборнике «Камень», где оно следовало за переломным от «камня» к «дереву» (от кристаллического к живому) стихотворением: «И ныне я не камень, а дерево пою». Получалось, что поэт поет дерево, а дерево поет Имя. Последнее же – что бы ни думали серьезные люди – исцеляет от тоски.

4 мая

1. Я знала, что родственники и предки моего мужа по материнской линии всегда жили в Морских Шарантах, в районе, называемом Сентонж, – на старинной земле, насыщенной памятью о Римском владычестве и о первых христианских мучениках. В городе Сент – маленьком Риме сохранились античный театр и триумфальная арка – идеально размеченный пилястрами куб, на фоне устремленных в небо пронзительных средневековых колоколен. Сам мой муж по местным архивам без особого труда проследил присутствие своей семьи в этом районе и даже в одной деревне Мерсак, начиная с 1740 года. Тут жила бабушка Симона, у которой прошла лучшая часть его детства. Со своих пяти лет бабушка играла в местной церкви на фисгармонии. Когда кюре впервые стал показывать Симоне, как играть, а потом предложил попробовать, она сказала ему: «Ну-ка подвинься, толстяк!» Это осталось в семейных анналах.

Со стороны же отца часть родственников происходит с юга, из окрестностей города Монпелье. Одна из кузин живет в небольшом городке под названием Палавас на побережье Средиземного моря, и мы туда к ней неоднократно наведывались. Легкий красивый дом 1900‐х годов стоит почти на самом берегу моря, теплого и синего. Бесконечные то песчаные, то галечные пляжи: на любой вкус. Население демократичное, нравы простые, народ небогатый. Все это вполне напоминает Крым моего детства. Приезжаешь туда, время останавливается, и погружаешься в детство. Ничего не нужно, кроме вылинявшей подстилки, пары помидоров с куском сыра и толстой книжки.

А в этот раз, несмотря на страшную жару, ошалев от бесконечного болтания в соленой прозрачной воде, собирания галек и раковин, валяния на террасе, медлительного приготовления салатов, мы решили вдруг отправиться в небольшое путешествие. В городок Лунель: от Палаваса это совсем близко, да и от Монпелье тоже, в двадцати километрах. Сегодня это пригород Монпелье. Ничем особенным этот Лунель не отличается. Так зачем мы туда поехали по солнцепеку?

Началось все с того, что мой муж (он хранитель в Лувре, но к нему часто обращаются с просьбой подготовить какой-нибудь проект и за пределами его родного музея) стал работать над выставкой, посвященной знаменательному событию – пятидесятилетию с момента первого прилунения человека в 1969 году. В течение двух лет он (и я вместе с ним) перечитал о Луне огромное количество текстов и просмотрел множество фильмов и разного рода изображений с тем, чтобы в результате выработать свою собственную концепцию, свою идею Луны и связи с ней человека. Так в наше поле зрения попал город Луны – Лунель.

Располагается он в низменности Малого Камарга, на богатой земле, но в не слишком здоровой, болотистой местности (рядом протекает река Видурль). Произрастает там несколько довольно известных виноградных лоз, есть свои местные вина, но не так чтобы исключительные. Сегодня это место населяют люди главным образом бедные, много эмигрантов, много разного рода социальных проблем. А в Средние века город был центром цветущего княжества, которым владели Людовик Святой и Филипп Красивый и которое Людовик XI окончательно присоединил к Франции. Для нас же тут самое интересное – название города в честь Луны. Почему вдруг такое странное и редкое, ни на что не похожее название?

По преданию, город был основан в 68 году н. э. евреями, выходцами и даже беглецами из Иерихона – то есть из города Луны, того самого, что был разрушен при звуке труб, второго после Иерусалима по размеру и значению города Древней Иудеи. Бежали оттуда евреи потому, что их город (который кстати считается – не теологами, а археологами – самым древним городом на Земле) был занят Веспасианом, во время Первой Иудейской войны. Таким образом Лунель был как бы Новым Иерихоном (как существует целый ряд Новых Иерусалимов). Именно как Малый или Новый Иерихон город был описан в трудах знаменитых раввинов Лунеля.

Это легенда. На самом деле, скорее всего, евреи здесь появились позднее; и были это, вероятнее всего, беженцы не прямо из Иерихона, а из Испании. Несомненно одно: расцветшая пышным цветом еврейская община города Лунель превратила этот город в Средние века в один из крупнейших центров науки, философии и иудейской теологии. В 1319 году их в чем-то обвинили, все у них отобрали и король французский Филипп Красивый их из Лунеля выгнал. Они еще какое-то время селились в окрестностях, а в 1394 году Карл VI евреев из Франции выгнал окончательно.

2. И вот мы в этот лунный город входим. На панно – план крепости с достопримечательностями, обозначенными цифрами от 1 до 13. Идем по набережной канала, названной именем Вольтера: прекрасно, почему бы и нет. Вот скульптура: длиннотонконогий человек в стиле Джакометти с удочкой и корзинкой. Имеется в виду местная легенда. Якобы угрей нужно ловить ночью. А жители Лунеля вместо угрей ловили лунные блики на воде. Бронзовый человек тем и занят: ловит в воде Луну. Жители Лунеля – лунатики, луноловы.

Идем дальше: стоящий на площади памятник погибшим в Первой мировой войне изображает солдата, целящегося в кого-то из пистолета, кажется, что в тебя. Площадь носит название Мучеников Сопротивления. Во время последней войны вновь расплодившихся здесь евреев сначала местные жители прятали, а потом – ну что же делать – «сдали». Их отвезли в Аушвиц и всех сожгли в одной печи на так называемой Красной ферме (бункер № 1).

В центре площади – собор с колокольней, свой небольшой Нотр-Дам – собор Лунельской Божьей Матери. В Средние века эта церковь называлась Сент-Мари-дю-Лак, то есть «что на Озере». От этой средневековой церкви сохранилось немного, ибо она была разрушена протестантами и сильно перестроена в XVII веке. Фасад что называется «иезуитский», с двумя волютами по сторонам. Пять колоколов на колокольне звонят в лад, а внутри собора знаменитый орган.

Все это мы осматриваем, нам интересно.

Вокруг площади Мучеников остатки старых стен. Центр игрушечного городка как единый дом. По размеру мне подходит. Земля замощена нежным песчаником. Сандалии на кожаных подошвах скользят по нему; хочется снять их и пойти по чисто вымытому камню босиком. Это – чувство Юга: полы, вымытые с раннего утра, для прохлады, и по ним босиком. Закрытые ставни. Блеск за окном, в щель.

Старинные торговые ряды, аркады, толстые стены, узкие проемы. Арки ладные, один аккуратно выточенный камень пригнан к другому. Вот улочка отходит от площади, вдоль нее высятся добротные дома, старинные, с лавками, со скульптурами в наличниках. Дома богатые, а улочка узкая, чтобы хранить тень. Идем дальше: тут уже попроще, победнее, но все же неплохо. И вдруг на стене: «прохожий остановись!» И дальше такой текст, что мол тут начинается квартал, где евреи жили в Средние века, но вроде жили не как в гетто, а сами тут выбрали вместе селиться. И – на каком-то невнятном, оловянном, деревянном, заикающемся и извиняющемся языке – объясняется про то, что они мол развивали тут поликонфессиональные науки и искусства. То есть что были в чем-то полезны не только в качестве евреев.

Тут у них были и правда синагога и школа. Они преподавали Тору и Талмуд; учили Каббале. Впервые перевели Библию с иврита и арамейского на французский. Перевели на иврит (и на другие языки) античных авторов, Аристотеля с арабского перевели. Тут была создана медицинская школа, на основе которой возник медицинский факультет Университета в Монпелье – самый древний и знаменитый во Франции. Особенно активной община была в XI и в XII веках. Были среди ее раввинов так называемые Мудрецы Лунеля – поэты, талмудисты, каббалисты. Среди них каждый второй звался Де Лунель. В переводе на иврит – поскольку город назывался на иврите Ha Migdal Shel Yeriho, то есть Иерихонская башня – они все звались Ярхо.

Вот и приехали!

3. У платанов гладкие стволы и листья размером каждый с две ладони.

4. Эдип думал, что он в Фивах иностранец.

5. По-французски колено будет genou «я-мы», по-гречески кожа – дерма (δέρμα). Так и живу «Я-М», ай-ам, je suis, одна нога здесь, другая там. Куда бы ни ехала, все мои билеты в один конец. Языки шуршат, жужжат, подкожно, подколенно. Где колено твое? А почва твоя? Скорее песок, и даже пески, разноцветные, тысячи, как в коллекции, собранной Борхесом. Можно ужаснуться этой пестроте, повздыхать о едином, недвижном, том, там. Даже нужно. Можно порадоваться нелепому, клокастому, ресничному, кривому, не вполне круглому. Круглыми мы еще будем, всё – впереди, всё – позади. А пока не всё, пока – частично. А что? Как сказал бы Лев Николаевич, и очень даже приятно!

6. И вот выгнали их из Лунеля, они пересекли Германию и Польшу и докатились до Слуцка. И там опять устроили свой мир, свой новый Новый Иерихон, и снова зажили как на Луне – читали, лечили, кормили, учили, переводили, как переводят за руку.

7. В самом начале «Иудейской войны» Иосифа Флавия речь идет о первосвященнике Хонии, которого Антиох выгнал из Иерусалима. Хоний спасся бегством в Египет, к Птолемею, с позволения которого он в Гелиопольском округе выстроил городок, похожий на Иерусалим, а в этом городке храм, подобный Иерусалимскому. Было это в 170 году до н. э. Далее Иосиф Флавий о Хонии забывает и описывает, как всем известно, разрушение Иерусалима. А в самой последней, седьмой книге, Иосиф возвращается к Хонию, с которого начал. Тут мы узнаем, что место, в котором Хоний построил свою копию Храма, располагалось неподалеку от Мемфиса. И что целью этой постройки было привлечение иудеев из разрушенного Иерусалима в Египет. Правда, внешне храм Хония на Иерусалимский не походил, а походил более на цитадель, вышиною в шестьдесят локтей; «жертвеннику же он придал форму иерусалимского и храм украсил такими же священными дарами, как в Иерусалиме. Только для светильника он сделал исключение: вместо стоячего светильника он изготовил только золотую лампаду, испускавшую лучистый свет, и ее он повесил на золотую цепь». Но пришел править Египтом Луп и стал жаловаться на евреев римскому императору, тот и приказал храм закрыть. Приемник же Лупа Павлин довершил его дело, выгнал евреев куда подальше.

Было это в 73 году н. э., и переселились они оттуда… и выгнали их из Лунеля… и сожгли синагогу в Слуцке…

8. Нагулявшись по кривым улочкам Лунного города, мы отправились в другой городок, в десяти километрах от Лунеля. Называется он Могио (Mauguio), а в Средние века звался Melgueil. Тамошний князь построил земляную крепость в виде уступчатой пирамиды, вроде небольшой вавилонской башни. Такие крепости были не редкостью в XI–XII веках, но Могио – одно из редчайших мест, где эта motte сохранилась. На самом верху ее стоял некогда княжий замок, а теперь это ботанический сад, увенчанный водонапорной башней. Мы бродили по спиралевидным тропам сада, смотрели на редкие растения и читали их названия, а потом спустились вниз. На рыночной площади спелые абрикосы «на варенье» немыслимых, персиковых размеров и клубничной окраски продавались, а точнее раздавались почти задаром, ящиками.

Покупкой абрикосов закончилось наше двойное паломничество.

Двойное, ибо мой муж и кузина носят, как я уже упоминала, имя Malgouyres: так прозывались выходцы из Могио. То есть были мы, Ярхо и Мальгуиры, в те не столь отдаленные времена, всего лишь восемь веков назад, соседями. Могио было также плотно населено евреями; тут были синагога и школа, были и раввины Мальгуиры. Один из них, раввин Саломон бен Моиз Мальгурис, написал книгу под названием «Дом Божий, или Почему Моисей покрыл себе голову». Рукопись книги хранится в библиотеке Эскуриала. А почему же он и правда себе ее покрыл?

5 мая

1. В 2006 году вышел на экраны американо-индийский фильм Миры Наир под названием «The Namesake», то есть «Тезка». Он снят по одноименному роману Джумпы Лахири (2003), писательницы, родившейся в Лондоне в 1967 году в бенгальской семье и выросшей в Америке, где отец ее работал в каком-то университете. Джумпа Лахири училась в Колумбийском университете, защитила диссертацию по культуре Ренессанса, в настоящее время преподает в Принстоне. Пишет она не только на английском языке, но и на итальянском. История, рассказанная в романе, а затем в фильме, автобиографического характера, но игра имен придает ей символическое звучание.

В «Тезке» происходит следующее: молодой человек попадает в страшную аварию и спасается благодаря книге, которую ему подарил дедушка. Это «Шинель» Гоголя. Вся его последующая жизнь – женитьба на прекрасной женщине, жизнь в Америке, учеба, преподавание, рождение детей – это как бы жизнь после смерти, то есть подарок. И когда он говорит «все мы вышли из „Шинели“ Гоголя», то понятно, о чем идет речь. Когда рождается его сын, он и его жена ждут решения о том, как его назвать; имя должно прийти из Индии, от старших. Они не беспокоятся. Ведь иногда ребенок получает свое «правильное» имя годам только к пяти или шести. Но в нью-йоркской больнице имя требуется незамедлительно, без этого не могут выписать, и отец в спешке дает сыну имя «Гоголь». Вся история сына затем показана сквозь призму имени; отношения сына с именем – принятие, отказ и возвращение к своей сущности. Из временного и случайного имя становится в конце концов подлинным, то есть тем местом, где умершие говорят с живыми.

2. В той части классической книги Каббалы «Зоар», которая называется «Плач», – самой странной и наименее цитируемой из всех – Авраам жалуется Богу на то, что тот позволил разорить Иерусалим и рассеять его племя, выгнать его с его земли. Бог отвечает ему: увы, Авраам, возлюбленный мой, но они сами виноваты, стали поклоняться идолам и тому подобное. Поэтому я и разгневался на них. И я еще долго ждал, из любви к тебе. Тогда Авраам кричит: пусть все их грехи простятся им, за то что через них имя Твое просияло между народами.

Дальше в этой книге евреи из Иерусалима (то есть те, что остались) и евреи из Вавилона (то есть те, что в изгнании) спорят о том, кому надлежит по праву читать свиток Плача, кто из них достойнее, то есть кто несчастнее. Писали эту книгу евреи, жившие в Испании, а переписывали те, что из Лунеля.

Те, что остались, называют себя «детьми» Господа, а те, что в Вавилоне, – его «служителями». Тут Иерусалим оживает и оказывается, что он женщина. Это эманация женской половины Бога и одновременно его Жена. (Как известно, Каббала замешена на христианской гностике, а потом мистика эпохи Возрождения – на Каббале, и так далее, по кругу.) Эта Женщина-город плачет, вспоминая, как счастлива она была некогда с Ним. Все самые духовные и интеллектуальные вещи описаны в брачных терминах, в словах о любви. Иерусалимский храм уподоблен брачному ложу, украшенному драгоценными камнями и гранатами. Такие же гранаты были в капителях колонн Храма. Ибо Храм и Ложе – это одно и то же, то есть такое место, где все растет, цветет и плодоносит.

Только все это счастье осталось в прошлом. С тех пор как пал Иерусалим, как началось изгнание, солнце зашло, тьма наступила. Остался лишь свет Луны. Да и этот лунный свет существует еще только благодаря им, то есть «внешним».

Кто это такие, эти внешние?

А вот кто.

Когда они жили все вместе, солнце мудрости сияло над их головами. Люди могли предсказывать будущее. А на Луне тогда обитала справедливость. Потом храм закрыли, людей повели в изгнание. Дальше идет вариация на темы знаменитого 136‐го псалма. Привели их на реки вавилонские, дали им арфы и велели играть. Они сказали, не станем мы играть в изгнании и сами зубами вырвали себе пальцы. И так не могли они больше играть. Их убили. Дальше вступает Иеремия: вот я собрал их пальцы в шаль моей молитвы и создал из них мой плач. Храм разрушили, он стал пылью, а пророческий дух, данный людям Богом, вопреки всему возвращается.

Ритуальный плач по разрушенному Храму становится трауром по нашему человеческому скитальчеству, по нашему лунному существованию.

Так вот где ты меня ждало, мое тайное имя – Ярхо, то есть та, что из Иерихона, Лунная – рожденная под знаком циклического знания, только и возможного в изгнании. Изгнанник же – тайное имя Адама, Улисса, Эдипа.

– Зови меня лучше Бродягой, – говорит герой фильма «Аккаттоне» Пазолини своей подруге Стелле, а то моим настоящим именем Витторио любой дурак может зваться.

3. Все так же в поисках лунных сюжетов мы оказались с моим мужем в Иерусалиме, у нашей подруги Лёли, и благодаря ее протекции – в Иерусалимском музее, где хранительница по имени Юдифь познакомила нас с творчеством удивительного фотографа. Тим Наум Гидаль родился в Германии, в еврейской семье, но где только потом не жил, в том числе и в Израиле. Там он создал серию фотографий под названием «Ночь каббалиста». На иврите есть два слова для Луны. Первая – «яреах» (откуда моя фамилия Ярхо), оно мужского рода, а второе «левана» – женского. Так что Луна – одновременно мужчина и женщина. Светило это отмечается в иудаизме специальным праздником новолуния (биркат халевана) на горе Мерон. Там якобы похоронен знаменитый рабби Шимон бар Иохай, легендарный автор «Зоара». Евреи-хасиды считают себя его наследниками. В день его смерти они сходятся на эту гору, на его могилу, молятся, вместе едят, поют и танцуют, стригут волосы детям, достигшим трех лет, а потом спят на могиле рабби Шимона. Одна из фотографий Гидаля (которая была показана на выставке в Париже) изображает хасида, спящего под сияющей Луной, прислонившись головой к куполу могилы рабби Шимона. Этот купол сам как Луна – вместилище тайного знания. Кажется, что хасид уже на Луне и что ему не нужно ни ракет, ни скафандров, а только блеск воображения.

В конце концов бессмысленное имя, отражаясь, всему дает смысл: как Луна.

4. Этот плач и эта мудрость словно были в Лунеле заготовлены впрок с тем, чтобы процвести потом в Слуцке и в Сквире. Сквира, откуда родом была моя бабушка Рывка, дочь Эль-Бенциона, – этот небольшой городок на юго-востоке от Киева, основанный в конце XIV века, был одним из самых знаменитых на Украине мест хасидского движения. Считалось, что сквирский раввин Янкеле Сквирер происходил по прямой от Шимона бар Иохая, то есть от самого основателя хасидского движения, целью которого была не сухая мудрость, а единение и полное растворение в том, чему Имени нет, про что только известно, что Жив.

6 мая

1. Нет, это еще не конец, еще эта тетрадь не дописана. Есть еще другие рукописи, письма… Как же быть?

2. Вот лежат передо мной письма дедушки Миши к моей маме, уехавшей учиться в Москву. Он, как всегда, спрашивает ее обо всем подробно, со вкусом и интересом к мельчайшим безделицам ее жизни, рассказывает ей, не стесняясь, о своей нищете и об одиночестве, о том, как все труднее становится работать. А потом – о своих «друзьях». Их надо накормить, защитить, спрятать, спасти. Им непременно надо помочь выжить. Их смерть невыносима.

Письмо от 24 декабря 1954:

Дома у нас все по-старому, никаких изменений нет, все живы и здоровы. Я так занят, что почти никого и не вижу. Зима у нас пока очень теплая, сырая и грязная. Я купил себе паршивенький плащ за 160 руб., но лучших не было. Нужно собирать деньги на пальто. Я думал, что в декабре смогу купить хотя бы недорогое, но пришлось платить ссуду, так что и в январе тоже ничего не выходит. По займу (прямо безобразие) ничего не выигрываю. Да! вот для тебя новость. У нас (у меня) живут две птички. Щегол и чижик. Я их купил на базаре, чтобы выручить мальчика. Мальчику было лет 6–7. Ему и его маме нужны деньги, а птичек никто не покупает. Он их сам ловит. Ну я и купил по три рубля. Сейчас я к ним очень привык. Они мне помогают заниматься тем, что отвлекают, и у меня в занятиях получаются «переменки». Чижик ужасно комичный. Во-первых, он ручной, никого не боится. Если его выпустить из клетки (вернее, вытащить, ибо он сам из клетки почти не вылетает), он моментально летит в клетку назад. Клетка у него хорошая, большая, мне ее подарил один знакомый. В клетке у него кормушка, вода и лимончик в небольшой банке. Ест он почти все: семечки, пшено, хлеб, колбасу. Он очень любопытный: как что ему в клетку дашь, не успеешь еще вынуть руку, как он слетает со своей перекладины и смотрит, что ему дали; если съестное, начинает есть. Он большой обжора. Недавно от этого несколько дней болел и не чирикал, не пищал и не пел. Он большой физкультурник. Когда не спит, все время показывает какие-нибудь номера, скачет, прыгает, переворачивается на перекладине, как на турнике, вниз головой, на стенке клетки, на одной ножке, держась за проволоку, описывает круг каким-то веером. Вчера ночью расхулиганился, устроил себе баню. Клетка стояла на столе в столовой (а обычно висит на окне), он начал набирать воду в рот и разбрызгивать так, что я стал отодвигать книги. Он забрызгал весь стол и сам измочился. Когда у него стало мало воды, я налил воды в розетку и поставил ему. Он обрадовался, сейчас же влез в воду и стал купаться, хлестать по воде крыльями, переворачиваться с боку на бок, вымок, что называется, до нитки, а затем стал сушиться. Сегодня вечером вылетел из клетки, и я его еле-еле нашел. А он уселся в ветках на лимоне и молчит. Щегол более дикий и очень любит чижа. Когда летает по комнате, то все время крутится и сидит на клетке чижика. Ну вот и все про чижиков.

Письмо от 15 марта 1955 года:

Я стал «юным натуралистом». Про чижика я тебе писал, он живет и по-старому безобразничает. Щегол улетел в форточку и, наверное, раскаивается, что сделал такую глупость; ему было так хорошо, что он поправился, на груди у него перышки стали завиваться. А чижик почему-то стал совсем лысый, вся голова голая. Мы с Феофановичем хотели купить ему шапку-ушанку, да в наших магазинах подходящих размеров нет. Так лысый всю зиму и ходит. Теперь у меня две собаки, им уже месяца по четыре. Брат и сестра. Ее зовут Мулька, а его Буланчик. Они из породы маленьких комнатных собак. Хотя они брат и сестра, а друг на друга совсем не походят. Мулька черная с белой грудкой и желтыми пятнышками над глазами, на очень низеньких лапах, толстая и лохматая, ужасно злющая, никого не боится. Если она чем-нибудь не довольна, то и погладить себя не дает, рычит и кусает руку. Буланчик выше и тоньше ее, блондин светло-желтый, то есть буланой масти, и потому получил имя Буланчик; он много хитрее Мульки и ужасный трус. Бегают они по двору и по саду, носятся, играют; спят на кухне. Если кто приходит, начинают лаять, бегут по пятам, надрываются. Вот и все новости. Подходит весна, нужно возиться с виноградником.

Письмо от 14 марта 1957 года:

У меня с самой осени жила белка, не белка, а красавица, хвост как веер. Я сделал ей клетку, и она жила на шифоньере. Иногда развлекалась, поднимала там такой тарарам, что вся ее посуда летела как мячик. Я покупал ей орехи, семечки, она пила молоко, ела хлеб с маслом, грызла кукурузу. Откуда она у меня появилась? Осенью каким-то образом она из леса по долине Салгира добралась до дома, где живет Марта. В воскресенье утром Юля увидела, что на дереве сидит зверек, а к нему лезут кошки. Она подняла шум. Прибежали мальчишки и поймали белку. Мальчишки хотели взять белку себе, но им не дали, побоялись, что они ее замучают. А когда я пришел, они ее мне отдали. Месяца полтора назад она погибла. Стало в комнате тихо. Некому шуметь. Я к ней очень привык. Она меня несколько раз кусала; кусает очень и очень больно; ранка глубокая и болит недели две. А погибла она вот почему. Как-то раз я вынес клетку во двор, на скамейку поставил, чтобы почистить. А она, дуреха, между дверкой и рукой выскочила. Я за ней, она в загородку и забилась в угол. Тут же подскочил Саша. Можно, говорит, поймать за хвост. Я – нет, пусти, я сам поймаю. Я знал, что она меня больно укусит, но я поймаю. Он говорит, нет, я поймаю и схватил ее за ушки. Она бедная так запищала, что он испугался и ее бросил. А тут железо, и перебил ей позвоночник. Когда я ее взял, она уже не двигала задними лапками. Марте я не сказал, что белка умерла, а сказал, что мне некогда за ней ухаживать и что я отдал ее в детский сад. Теперь о зверях все.

Последнее письмо датировано 12 апреля 1967 года. Оно о болезни и больнице, о том, как относятся там к ветерану войны. Это я не буду пересказывать. А подписано письмо так: «Целую крепко всех. Дедушка и папа. Что же королева мне ничего не напишет?» Эта королева – я. Мне три года и два месяца. Что я могла ему написать? Но королевой быть могла и была. Это факт. На вопрос, кем хочу быть, отвечала твердо: королевой и обижалась, когда смеялись. Как же так? Что смешного? Кем еще хотеть быть, как не королевой, в таком платье, с такими локонами. Он же не смеялся.

Теперь о зверях все.

7 мая

1. Ницше в книге «О пользе и вреде истории» писал о том, что человеку (культуре, народу) столь же нужно и важно забвение, сколь и память. Количество необходимого забвения (как и сна) для каждого определяется его «пластическим потенциалом», но для всех, без способности забывать не может быть не только счастья, не только его призрака, но и действия. Без забвения невозможно развитие свободной, независимой личности, подлинная сила которой заключается именно в том, что она способна переварить свое прошлое.

И – вот вам еще один, и не из последних, парадокс Ницше. Эта способность зависит от того, насколько у этой личности глубокие и сильные корни.

Стало быть, корни – не память?

Нет.

Корни – это желудок и кишки для переваривания памяти. Чем крепче эти кишки, тем меньше шлаков оставляет память в крови, тем лучше превращается она в полезное вещество для питания собственной жизни. С чем такой счастливо устроенной натуре не удается справиться, что отравляет ей существование, мешает жить, то она забывает.

(У самого Ницше было ужасное пищеварение.)

Вот потому-то, ради жизни, мы и забываем наше прошлое. Забываем, но потом снова вспоминаем. А между забвением и воспоминанием придумываем себе такое прошлое, от которого ветки растут в небо, цветут и плодоносят – творческие ветки. И самое интересное случается тогда, когда воспоминание и творчество совпадают.

2. Слишком много истории, пишет Ницше, может убить человека. История должна быть на службе у жизни. История и желание – взаимно друг друга уничтожают. Никто никогда ничего не напишет, не создаст, пока не разрушит принцип историчности, то есть своего долга кому-то, кто был тут до тебя.

Разумеется, Ницше пишет это в век, когда все вокруг было «историей». Его философия – критика, а когда критику превращают в апологетику, смысл сильно меняется (особенно это касается Ницше).

Подлинный идеал в отношении к истории у Ницше – это, конечно, не забвение. Об этом идеале он говорит вдруг и вскользь: кому надо, тот поймет.

Так, между строк.

Так что же это такое?

А вот что. Это не а-историчность, а суперисторичность. Выше надо прыгать, Заратустра! Эта суперисторичность есть способность в событиях прошлого находить ответы не на исторические (но и, заметьте, не на современные) вопросы, а на основные вопросы бытия. Для такого суперисторического сознания важно не развитие (было так, стало сяк), а данный миг, то есть каждый момент, в котором мир заключен целиком, во всей своей полноте. Этот момент полноты был вчера, есть сегодня, будет завтра. Для такого сознания прошлое и настоящее едины и являют недвижный и равный себе ансамбль, с неизменным содержанием. Такое сознание способно освещать события светом и смыслом. Носитель его отбрасывает ежедневно производимое ненужное знание – сырое, грубое, скучное – и догадывается о знании ином, несущем радость…

3. …и догадывается о знании ином, несущем радость: о смысле бессмысленных имен, о полустертых надписях, о смешных чижиках и белках.

Content

Ольга Медведкова
Ф. И. О. Три тетради

Первая тетрадь Оля Ярхо

17 марта

18 марта

19 марта

20 марта

21 марта

22 марта

23 марта

24 марта

25 марта

26 марта

27 марта

28 марта

29 марта

30 марта

1 апреля

2 апреля

3 апреля

4 апреля

5 апреля

Вторая тетрадь Ольга Медведкова

6 апреля

7 апреля

8 апреля

9 апреля

10 апреля

11 апреля

12 апреля

13 апреля

14 апреля

15 апреля

16 апреля

17 апреля

18 апреля

19 апреля

20 апреля

21 апреля

22 апреля

23 апреля

24 апреля

25 апреля

26 апреля

Третья тетрадь Medvedkova, Yarkho Olga Anat

27 апреля

28 апреля

29 апреля

30 апреля

1 мая

2 мая

3 мая

4 мая

5 мая

6 мая

7 мая