Амбруаз Воллар

Ренуар

Перевод с французского Н. Тырсы

Оформление художника В. Харламова

От издательства

Воспоминания Амбруаза Воллара посвящены одному из интереснейших французских художников — Огюсту Ренуару. Судьба была благосклонна к художнику. Немногим из тех, кто вместе с ним начинал свой творческий путь, довелось познать такую же славу при жизни. «Когда ваша картина была повешена рядом с шедеврами старых мастеров, мы имели счастье увидеть, как один из наших современников занял свое место среди великих представителей европейской традиции», — писали Ренуару из Англии по случаю экспозиции его полотна в Лондонской Национальной галерее.

Но истинный триумф «живописца счастья», как метко назвал его А. В. Луначарский, наступил после 1919 года, когда художника уже не было в живых. Одна за другой устраиваются выставки — ретроспективные и тематические; публикуются исследования — монографии и эссе, статьи и воспоминания. Пишут специалисты-искусствоведы, друзья, потомки тех, кого в свое время запечатлел Ренуар, литераторы, художники. Анализируется манера его живописных произведений, рисунков, пастелей, сангин, литографий, акварелей, скульптур.

Среди этой необозримой литературы важное место занимают мемуары современников. Написанные на материале живых впечатлений, они служат не только прекрасным беллетристическим дополнением к многочисленным научным трудам, но часто и первоисточником.

Весьма популярны среди них мемуары Амбруаза Воллара (1865–1939). Предприимчивый торговец картинами, коллекционер, издатель, друживший с крупнейшими мастерами искусства, он занялся литературной деятельностью, которая сделала его еще более известным. Воллар написал очерки о Сезанне, также переведенные на русский язык, о Дега, дважды переиздавал «Воспоминания торговца картинами», где посвятил много страниц Гогену, Лотреку, Синьяку, Пикассо и другим.

Из всех работ Воллара именно книга о Ренуаре представляется специалистам наиболее удачной. Она построена в форме непринужденного диалога между автором и художником. Беседы на профессиональные и другие темы чередуются с беглыми зарисовками быта семьи Ренуара, описаниями событий и встреч последних лет жизни художника. Может показаться, что в книге нет строгого плана, а искусствоведы найдут в ней фактические неточности (например, годы создания некоторых картин)[1], но ведь это не научное исследование. Внимание читателя постоянно держит живой, искренний интерес автора к Ренуару, преклонение перед его личностью, творчеством. Желание Воллара запечатлеть каждую мысль, каждое движение художника придает книге особую достоверность.

Издательство выбрало эту редко издаваемую книгу (перевод Н. Тырсы в 1934 г.), чтобы включить ее в цикл иллюстрированных книг о знаменитых художниках, считая, что вместе с репродукциями бесценных произведений Ренуара и редкими фотографиями она наилучшим образом, живо, непосредственно расскажет о судьбе и творчестве великого художника, воспевающего радость жизни, ее красоту.

Глава I

Как я познакомился с Ренуаром

(1894)

Мне очень хотелось узнать, кто позировал для приобретенной мною картины Мане. Изображен был мужчина, остановившийся в аллее Булонского леса: серая шляпа, лиловый жакет, желтый жилет, белые панталоны и лаковые ботинки. Я забыл еще розу в бутоньерке.

Мне говорили: «Ренуар должен знать, кто это».

Я отправился к Ренуару, который жил на Монмартре[2], в старинном доме, прозванном «Замок туманов».

Мне открыла горничная, очень похожая на цыганку; не успела она попросить меня подождать, указав на переднюю, как вышла молодая дама, вся — добродушие и округлость тех буржуазок эпохи Людовика XV, которые глядят с пастелей Перроно: это была мадам Ренуар.

— Как, вас не пригласили войти! Габриэль!..

— Но там на дворе грязь! — оправдывалась служанка, удивленная упреком хозяйки, — и потом «булочница»[3] забыла положить циновку у двери!

Мадам Ренуар отправилась сообщить обо мне мужу, оставив меня в столовой восхищаться лучшими из полотен Ренуара, какие мне когда-либо приходилось видеть.

Вскоре появился художник.

Я видел его в первый раз: худощавый человек с пронизывающим взглядом, до того нервный, что, казалось, ему невыносимо трудно оставаться на месте.

Я объяснил, что привело меня к нему.

— Это друг Мане — мосье Брен, — сказал Ренуар. — Но нам удобнее будет разговаривать там, наверху! Хотите подняться в мастерскую?

Ренуар ввел меня в самую обыкновенную комнату. Два-три разрозненных стула, ворох материй, несколько соломенных шляп, которые художник имел обыкновение мять в руках, устраивая позировать свою модель. Повсюду холсты, прислоненные друг к другу. Около стула для модели я заметил кипу номеров «Revue Blanche» с еще нераскрытыми бандеролями — этого журнала «молодежи», очень хорошо принятого публикой и в котором, помнится, мне часто приходилось читать похвалы искусству импрессионистов.

— Вот очень интересное издание! — говорю я.

Ренуар. — Да, разумеется! Это прислал мне мой друг Натансон. Но, признаюсь, я никогда не раскрывал этих журналов.

И так как я протянул руку, Ренуар торопливо остановил меня:

— Не разрушьте, это опора для ноги моей модели.

Усевшись перед мольбертом, Ренуар открыл свой ящик с красками, и я был восхищен порядком и чистотой внутри. Палитра, кисти, тюбы, распластанные и свертываемые по мере того, как расходовались краски, — все это производило впечатление совсем женской опрятности.

Я выразил Ренуару мое восхищение по поводу двух картин, которые я видел в столовой.

— Это этюды, сделанные с моих горничных. Некоторые из них были замечательно сложены и позировали как ангелы. Но надо сказать, что я нетребователен. Меня отлично устраивает первая попавшаяся замарашка, лишь бы только у нее не оказалась блестящей кожа. Я просто не понимаю, как другие доходят до того, что пишут эти подпорченные телеса. Они это называют «дамы общества»!.. Видали вы когда-нибудь дам общества с руками, которые хотелось бы писать? А как приятно писать женские руки, но руки, занятые домашней работой! В Риме, в Фарнезине, есть Рафаэль — Венера, соблазняющая Юпитера; у нее руки… одно очарование! Чувствуется здоровая, толстая тетка, которая сейчас вернется к себе в кухню: это-то и заставило Стендаля сказать, что женщины Рафаэля тяжеловесны и пошлы.

Мой визит был прерван приходом модели. Уходя, я просил у художника разрешения зайти в другой раз.

— Всегда, когда захотите! Но приходите лучше всего с наступлением сумерек, когда я кончаю мой день.

И в самом деле, жизнь Ренуара была размеренна, как день рабочего человека. Он шел в мастерскую с точностью служащего, идущего в свое бюро. Я должен прибавить, что и спать он ложился рано, после партии в шашки или домино с мадам Ренуар; он опасался поздним сном повредить завтрашнему сеансу.

Всю жизнь живопись была его единственным удовольствием, единственным отдохновением.

Я вспоминаю встречу в 1911 году с мадам Ренуар, торопливо выходившей из больницы, где в тот день Ренуару должны были сделать операцию.

— Как Ренуар?

— Операция отложена на завтра… Простите меня… я очень спешу, — муж послал меня за ящиком с красками. Он хочет писать цветы, которые ему принесли сегодня утром.

Ренуар целый день был поглощен этими цветами, он занят был ими еще на следующий день, пока не пришли, чтобы перенести его на операционный стол.

В другой раз, в 1916 году (Ренуару было уже более 75 лет), когда я гостил у него в Кань, он поразил меня неожиданно безнадежным видом. Я говорил ему о картине, над которой он тогда работал.

— Мне больше не хочется писать… Я больше никуда не гожусь…

Ренуар при этом закрыл глаза с таким разбитым видом, что из опасения быть ему в тягость своим присутствием я сошел в сад.

Немного погодя меня позвала «большая Луиза»[4].

— Мосье зовет вас в ателье!

Я застал Ренуара сияющим, за работой, перед мольбертом… Он бился над георгинами.

— Взгляните, Воллар, не правда ли, это почти так же блестяще, как какая-нибудь баталия Делакруа? Я уверен, что на этот раз я овладел секретом живописи; как грустно думать, что каждый шаг вперед есть в то же время и шаг к могиле!.. Пожить бы еще немножко, чтобы наконец сделать шедевр!

* * *

Легко догадаться, с каким нетерпением хотелось мне воспользоваться полученным еще при первом визите разрешением Ренуара снова побывать у него.

Через неделю я отправился к нему опять. Это было вечером, после обеда. Он собирался ложиться спать.

— Так как сегодня вечером я один, я решил лечь раньше обыкновенного. Габриэль почитает мне «Даму из Монсоро»[5]. Я приглашаю вас принять участие в этом маленьком торжестве.

Но «Даму из Монсоро» никак не удавалось найти.

— Ладно, — сказал Ренуар, — посмотрите, Габриэль, что там еще есть в библиотеке.

Габриэль, открыв стенной шкаф, где лежали вперемежку десятка два книг, перечисляла: «Жестокая загадка»[6], «Автопортреты»[7], «Письма к Франсуазе»[8], «Исповедь влюбленного»[9], «Вторая любовь»[10], «Цветы зла»[11].

Ренуар перебил:

— Вот книга, которую я терпеть не могу! Не знаю, кто это мне ее принес!.. Если бы вы слышали, как это привелось однажды мне в салоне мадам Ш., как кто-то, не помню, кажется, Муне-Сюлли, читал «Падаль»[12] и все эти индюшки кругом распускали слюни… Это то же самое, что и другие штуки, названия которых прочла Габриэль. Моим друзьям постоянно хотелось заставить меня проглотить кучу вещей; но наконец начинаешь бунтовать, не правда ли?

Габриэль продолжала: «Мой брат Ив»[13], «Песня бродяг»[14], «Отверженные»[15].

Ренуар, слушавший до сих пор равнодушно, при последнем заглавии сделал жест отвращения.

Я. — Стихи Гюго считают прекрасными…

Ренуар. — Надо быть сумасшедшим, чтобы отрицать гений Гюго; но каково бы ни было его искусство, оно мне противно; в особенности я ненавижу этого человека за то, что это он разучил французов говорить просто. Габриэль, вы непременно купите мне завтра «Даму из Монсоро»! — И обращаясь ко мне: — Какой шедевр!.. Глава, где Шико благословляет процессию…

— Мосье, — воскликнула вдруг Габриэль, — я нашла книгу Александра Дюма!

Лицо Ренуара прояснилось.

— Ага, что там такое?

И Габриэль торжествующе провозгласила:

— «Дама с камелиями!»[16]

— Ни за что, — запротестовал Ренуар. — Я презираю все, что сделал сын, и эту книгу больше других. Сентиментальные воздыхания всегда внушали мне ужас!

* * *

На полке буфета в столовой я заметил маленький кофейный сервиз и два фарфоровых подсвечника, расписанные от руки, подобно тому как это делают прилежные барышни. Я подумал, что это праздничный подарок.

— Это — единственные вещи, оставшиеся мне от моего прежнего ремесла живописца по фарфору, — сказал Ренуар.

И он рассказал мне несколько эпизодов из своей юности.

Глубоко заинтересованный услышанным, я принял за обыкновение всякий раз, как я видался с Ренуаром, просить его рассказывать что-нибудь из своей жизни.

И вот здесь, в этой книге, — история жизни великого живописца. Я заботился лишь о том, чтобы верно повторить его слова, которые я записывал изо дня в день с благочестивым усердием.

Глава II

Начало

Ренуар. — Я родился в Лиможе в 1841 году. Сказать ли вам, что в моей семье передают легенду о нашем происхождении? По крайней мере, от моей матери я часто слышал, что дедушка мой, человек знатного происхождения, семья которого погибла во время террора, еще совсем ребенком был подобран и усыновлен сапожником по фамилии Ренуар. Как бы то ни было, когда я появился на свет, мой отец был скромным ремесленником. Он с трудом перебивался у себя на родине и вскоре оказался вынужденным отправиться искать счастья в Париже.

Не просите меня рассказать вам что-нибудь о Лиможе: мне было едва четыре года, когда я оставил его навсегда.

В Париже мы жили в доме, стоявшем на том участке улицы д’Аржантей, где она, продолжаясь через Карусель, оказывается как бы заключенной в ограде Лувра. Таким образом, мои первые впечатления детства встают в моей памяти в той обстановке, среди которой Бальзак изобразил любовь барона Юло и мадам Марнеф[17].

В коммунальной школе, куда я был отдан, я проводил время в рисовании человечков на моих тетрадях, за что получал замечания от учителей; но это нимало не огорчало моих родителей, совершенно довольных тем, что я в то время уже зарабатывал как живописец по фарфору.

Естественно, что отец мой, происходя из города, славного своими керамиками[18], считал живопись по фарфору лучшей из всех профессий в мире, лучшей даже, чем музыка, которой рекомендовал мне заняться не кто иной, как Гуно — в то время тридцатилетний преподаватель сольфеджио в нашей коммунальной школе и одновременно органист в капелле Св. Евстафия.

Когда было окончательно решено, что я предназначен быть «художником», меня отдали в учение к хозяину керамического завода в Париже. Тринадцати лет я должен был зарабатывать свой хлеб. Мне поручали расписывать белый фон маленькими букетиками, которые оплачивались по пять су за дюжину. Когда приходилось украшать более крупные вещи, букеты увеличивались и в этих случаях оплата повышалась, правда, минимально, так как патрон находил, что не в интересах самих «художников», если он слишком засыплет их золотом. Все наши изделия предназначались для Востока. Следует прибавить, что хозяин предусмотрительно заботился, чтобы на донышке каждой вещи ставилась марка Севрского завода.

Когда я стал несколько более уверен в себе, я сменил букетики на фигуры по той же голодной расценке; припоминаю, что профиль Марии Антуанетты приносил мне по восемь су. Фабрика, где я работал, помещалась на улице Тампль. Я должен был являться туда к восьми часам утра. С десяти до полудня, во время перерыва, я бегал в Лувр рисовать с антиков. На завтрак я довольствовался чем попало, перехваченным где-нибудь на бегу. И вот однажды, пробегая в районе рынков в поисках кого-нибудь из тех торговцев вином, которые продают готовые закуски, я вдруг остолбенел, очутившись перед «Фонтаном невинных» Жана Гужона, которого я до того не знал. Сейчас же я отказался от бистро[19]; купив немножко сосисок тут же у соседнего мясника, я провел мой свободный час, блуждая вокруг «Фонтана невинных». Может быть, в память этой старой встречи я сохранил к Гужону совершенно особенное пристрастие. Какая чистота, наивность и грация и в то же время какая основательность в обращении с материалом! Современные мраморы имеют вид высеченных из мыла, тогда как у старых мастеров все сделано будто тяжелыми ударами молота, а вместе с тем вы чувствуете живое тело.

Жермен Пилон хотел повторить Жана Гужона, но это ему не удалось. Его драпировки слишком сложны. Ужасно трудно передать драпировки! Как хорошо они у Гужона облегают тело, как помогают они видеть положение мускулов!

Портрет бабушки Ренуара. 1857

Но на чем же я остановился?.. Ага, я хотел вам сказать, что после утреннего перерыва, вернувшись из Лувра на фабрику, я до вечера расписывал свои тарелки и чашки. И это еще не все. После ужина я отправлялся к одному доброму старикану — скульптору, приготовлявшему для моего хозяина модели кубков и ваз. Он подружился со мной и из симпатии ко мне давал копировать свои модели.

Через четыре года, с окончанием ученичества, передо мной, в мои семнадцать лет, открылась блестящая карьера живописца по фарфору, по шести франков в день, — как вдруг произошла катастрофа, разрушившая мои мечты о будущем.

В те времена впервые стали делать пробы печатания на фарфоре и фаянсе. Как это всегда бывает в тех случаях, когда ручной труд заменяется механическим, этот новый способ пользовался огромным успехом у публики. Так как нашей фабрике предстояло закрыться, я попытался конкурировать с машиной, работая по той же цене; но очень скоро пришлось от этого отказаться. Все торговцы, которым я предлагал свои чашки и блюдца, словно по уговору отвечали мне неизменно одно и то же: «Нет, это сделано от руки! Наши покупатели предпочитают машину, которая работает точнее!» Тогда я принялся расписывать веера. Сколько раз я копировал на них «Отправление на Киферу»![20] Первые живописцы, с которыми я близко познакомился таким путем, были: Ватто, Ланкре и Буше. Сказать точнее, первая картина, поразившая меня, была «Купающаяся Диана» Буше, и я остался ей верен всю свою жизнь, как первой любви, несмотря на все уверения, что Буше «только лишь декоратор» и что любить следовало бы не его. «Декоратор» — как будто это позорно! А Буше принадлежит к тем живописцам, которые лучше других поняли тело женщины. Молодые бедра и маленькие ямочки он писал совсем как следует. Смешно не хотеть признавать за человеком его достоинств! Говорят: «Я люблю Тициана больше, чем Буше!» Черт возьми, и я тоже! Но ведь Буше делал таких прелестных маленьких женщин! Видите ли, живописец, если он чувствует, как сделать соски и бедра, — спасенный человек.

Портрет отца. 1869

Ф. Базиль. Портрет Ренуара. 1867

Или вот еще. Когда однажды в Лувре я восторгался «Пастушкой» Фрагонара в очаровательной юбке, которая сама по себе уже целая картина, разве не пришлось мне услышать чье-то замечание, что пастушки того времени должны были бы быть так же грязны, как и теперь? Прежде всего, мне наплевать на это, а потом, если это и правда, то мы тем более должны восхищаться живописцем, который, пользуясь грязными моделями, преподносит нам такую драгоценность!

Я. — А Шарден?

Ренуар. Шарден… этот пачкун… он делал красивые натюрморты…

Я говорил вам о моих веерах. Это не был, к счастью, мой единственный источник дохода. Мой старший брат, медальер, добывал мне иногда заказы на копировку гербов. Я помню, что мне пришлось однажды делать Св. Георгия со щитом, на котором я должен был изобразить другого Св. Георгия в том же виде и так далее до тех пор, пока последний щит с Георгием можно было различить только в увеличительное стекло.

Но и то и другое — и веера, и св. Георгий — давали мало, и я уже не знал, что дальше делать, как вдруг однажды, проходя по улице Дофина, я заметил в глубине одного двора через стекла большого кафе живописцев, расписывавших стены. Пройдя туда, я попал в разгар спора: хозяин ругал и проклинал своих «бездельников»: его кафе ни за что не будет расписано к сроку! Я сейчас же предложил ему сделать всю роспись.

«Но для этой работы мне нужно по крайней мере троих мастеров… и притом настоящих», — подчеркнул хозяин, так как я был мал и хил.

Не желая слушать дальше, я хватаю кисть и показываю упрямцу, что могу состязаться с кем угодно в быстроте работы. Судите сами, как он был рад, а с другой стороны, и я был совершенно счастлив!

Окончив фрески в кафе, я без особенного энтузиазма вернулся к своим веерам, обещая себе бросить их при первой возможности. Случай вскоре представился. Проходя мимо какой-то мастерской, я увидел маленькое объявление на двери: «Требуется мастер для росписи штор». На всякий случай я вхожу. «Где вы работали?» — осведомляется хозяин. Захваченный врасплох, я отвечаю: «В Бордо». Я нарочно выбрал город подальше, воображая, что захотят на месте справиться о моих талантах. Но у хозяина было другое на уме. Он сказал «где вы работали?» потому, что это был обычный вопрос, с которым обращаются к рабочему, когда он просит работы. Он сейчас же прибавил: «Вы принесете мне образчик вашего умения. До свиданья, молодой человек!»

Прежде чем уйти, я успел завязать разговор с одним из рабочих, который мне показался добрым малым и у которого я попросил несколько разъяснений относительно того, как расписывают шторы. «Приходите ко мне в следующее воскресенье, — ответил он мне, — я покажу вам, как работать; там поговорим».

Я не преминул отправиться к нему и прежде всего осведомился, очень ли строг хозяин.

«О, он славный парень, — это мой дядя».

После некоторых колебаний я рискнул признаться, что никогда не расписывал штор.

«Э, не велика беда, — сказал он. — Приходилось ли вам уже писать фигуры?»

Я начал приходить в себя. Окончательно успокоился я, когда увидел, что живопись на шторах очень похожа на всякую другую живопись, — надо лишь разбавлять краску определенным количеством скипидара.

Прибавлю, что этот фабрикант штор работал на миссионеров, которые забирали с собой в рулонах свертки коленкора с написанными на них в подражание витражам религиозными сценами. Прибыв по назначению, миссионеры растягивали на подрамках эти холсты, и негры получали иллюзию настоящей церкви.

Довольно быстро справился я с великолепной мадонной с волхвами и херувимами. Мой профессор не скрывал своего восхищения.

«Не рискнете ли вы одолеть св. Винцента?» — спросил он меня наконец.

Надо сказать, что в мадоннах фон картины делался из облаков, которые легко получались протиркой холста тряпкой, с одним только неудобством, что при недостатке сноровки краска затекала вам в рукава; тогда как св. Винцент требовал бóльшего уменья. Этот персонаж обыкновенно изображался раздающим милостыню у церковных дверей, и, следовательно, в картине приходилось на фоне вводить архитектурный мотив. Выйдя не менее победоносно из этого второго испытания, я был немедленно нанят. Я занял место одного старого рабочего, гордости мастерской, который в то время заболел и, по-видимому, был безнадежен.

«Вы идете по его стопам, — говорил мне хозяин, — и решительно достигнете со временем его уменья».

Одно только смущало его. Он восхищался моей работой и даже уверял, что никогда не встречал такой ловкой руки, но, зная цену деньгам, был совершенно расстроен, наблюдая мое легкое обогащение. Мой предшественник, которого обыкновенно ставили в пример вновь поступившим, ничего не писал без долгой подготовки и заботливой разбивки на квадраты. Увидя, что я пишу фигуры сразу начисто, хозяин остолбенел: какое несчастье такая жадность к деньгам! «Увидите, вы кончите тем, что погубите свои способности!..» Когда же он должен был наконец согласиться, что нет надобности в разбивке на квадраты, ему очень захотелось снизить мне плату; но племянник поддержал меня советом. «Не сдавайтесь, — говорил он мне, — он не сможет обойтись без вас!»

Однако, собрав маленькую сумму, я сам распрощался с фабрикантом штор. Можете себе представить его отчаяние. Он дошел до того, что обещал впоследствии передать свое дело мне, если я останусь работать.

Но я не был ослеплен столь соблазнительными перспективами, и, так как у меня было на что прожить некоторое время (при условии, разумеется, не предаваться никаким излишествам), я пошел учиться настоящей живописи у Глейра, где работали с живой модели.

Глава III

В мастерской Глейра

Ренуар. — Я выбрал мастерскую Глейра потому, что должен был встретить там друга моего Лапорта, с которым был дружен с самого детства. И может быть, я даже остался бы еще у моего фабриканта штор, если бы не Лапорт, который так торопил меня присоединиться к нему. Случилось, однако, что наша добрая дружба прекратилась — до того наши склонности были различны; но как я признателен Лапорту за то, что он побудил меня принять решение, вследствие которого я стал живописцем и познакомился с Моне, Сислеем и Базилем!

Глейр был очень почтенный швейцарский художник[21], но как педагог он не был полезен своим ученикам; зато он предоставлял им полную свободу.

Я не замедлил подружиться с тремя названными товарищами, один из которых, Базиль, подававший такие блестящие надежды, погиб совсем молодым, убитый в первом же сражении во время кампании 1870 года. Лишь с трудом ему начинают воздавать должное. Первые покупатели «импрессионистов» не принимали всерьез его живопись, без сомнения, только потому, что Базиль был богат.

Я. — Кому из художников симпатизировали тогда вы и ваши друзья?

Ренуар. — Моне приехал из Гавра, где он познакомился с Йонкиндом, которого очень почитал. На Сислея больше всего влиял Коро. Что касается меня, я был поклонником Диаза. Надо заметить, что живопись Диаза, почерневшая со временем, тогда сияла, как драгоценные камни.

Я. — Вы не сказали мне ничего об Академии художеств…

Лиза с зонтиком. 1867

Ренуар. — Академия художеств сильно отличалась от теперешней. В ней было лишь два предмета: рисунок по вечерам с восьми до десяти часов и анатомия, для которой соседка Академии — медицинская школа — любезно предоставляла трупы. Я посещал иногда эти занятия, но живописи я обучался у Глейра.

Я. — Какие профессора были у вас в Академии художеств?

Ренуар. — Лучше других я помню Синьоля…

Однажды во время рисования с античных фигур Синьоль, поправлявший рисунки, проходил мимо меня: «Разве вы не чувствуете, что большой палец ноги Германика должен выражать величие, какого не найти в большом пальце первого встречного угольщика?» И он торжественно повторил: «Большой палец Германика!..» В этот момент кто-то из соседей, недовольный своим рисунком, отпустил словечко, принятое Синьолем на свой счет. Заподозрив во мне виновника, Синьоль немедленно выставил меня за дверь. Живописный этюд, который я принес на его курс, положил начало его враждебному отношению ко мне. «Берегитесь, чтобы вам не сделаться вторым Делакруа!» — вскричал он вне себя от несчастного красного цвета, положенного мною на холст.

Я. — Теперь все-таки в этом отношении чувствуется прогресс. С вашим цветом начинают мириться, даже больше того — он уже нравится. В Люксембургском музее я встретил «знатока», который захлебывался от восторга: «У Ренуара божественные краски!» Но не хочу от вас скрывать, что он не был того же мнения о вашем рисунке. Проходя перед «Mater dolorosa»[22], ваш поклонник вдруг остановился: «А все-таки какая дивная линия! Как жаль, что Ренуар не сочетает свой очаровательный цвет с рисунком Бугеро!»

Ренуар. — Ничего нет забавнее этих любителей. Я наблюдал как-то двоих, обсуждавших достоинства картины. «Да, без сомнения, в ней необыкновенные качества, — говорил один, — но скажите, пожалуйста, это жанр или историческая картина?» Или еще лучше — опять я забываю имена… — вы знаете прекрасно этого торговца галстуками, который покупал Гюстава Моро… Словом, он мне показывал в своей вилле, в окрестностях Парижа, две маленькие парные вещицы, подписанные Коро. И когда я выразил сомнение в их подлинности, он успокоил меня: «Ну, здесь, в деревне, это сойдет…» Подумать только, что теперь я мог бы писать хоть миндальным молоком и это не уменьшило бы восторгов перед блеском моей живописи; а надо было видеть, какая грязь была на моей палитре в те времена, когда люди уже считали меня революционером! Но все-таки, надо признаться, я без особого энтузиазма плавал в битуме; меня толкнул на этот путь один торговец картинами, первый, который начал давать мне заказы. Много позже я понял происхождение этой страсти к черной живописи. Во время путешествия в Англию я познакомился с любителем, у которого, по его словам, был один Руссо… Пригласив меня к себе, он ввел меня в комнату на цыпочках из уважения к произведению мэтра и, отдернув занавеску, скрывавшую большое полотно, шепотом произнес: «Смотрите!»

«Не правда ли, немножко черно?» — робко произнес я, узнав одно из моих старых произведений. Но, сдерживая снисходительную улыбку, вызванную моим недостатком вкуса, хозяин пустился в такие похвалы своей картине, что я не удержался и признался, что автор — я. Дальнейшее несколько озадачило меня. Бравый англичанин внезапно изменил мнение о достоинствах своего приобретения. Он не постеснялся в моем присутствии обрушиться с проклятиями на наглого мошенника, который вместо Руссо влепил ему Ренуара… А я-то вообразил, что мое имя уже становится известным! Эта сцена произошла в то время, когда я уже давно перестал употреблять битум.

Среди причин, побудивших меня бросить черную живопись, была одна особенная… Встреча с Диазом.

Эта встреча произошла при забавных обстоятельствах, — когда я работал над этюдом в лесу Фонтенбло, куда мы отправлялись обычно летом вместе с Сислеем писать пейзажи. В те времена я еще надевал для работы, даже когда я писал вне дома, блузу, какую носят в мастерской живописцы по фарфору. На этот раз я повздорил с прохожими, которые подшучивали над моей блузой… Я огрызался, и дело начинало принимать дурной оборот. В этот момент появляется незнакомец на деревянной ноге и обращает в бегство моих обидчиков с помощью трости, которой он орудует с большим проворством. Когда я начинаю его благодарить, он говорит: «Я тоже художник, меня зовут Диаз». Я выразил ему восхищение его живописью и робко показал ему этюд, который писал. «Это неплохо нарисовано», — сказал Диаз. (Пожалуй, это единственный случай, когда я слышал похвалу моему рисунку.) «Но почему, черт возьми, вы пишете так черно?» Тотчас же я начал пейзаж, стараясь передать свет на деревьях и в тенях на земле таким, как я его видел. «Ты с ума сошел, — воскликнул Сислей, увидев мой холст. — Что за фантазия делать голубые деревья и лиловую землю?»

Я. — В котором году вы в первый раз выставляли в Салоне?

Ренуар. — В 1863-м. Я послал большую махину. Забавно, что защищал меня Кабанель[23]; не потому, конечно, что ему нравилась моя живопись. Напротив, прежде всего он заявил, что она отвратительна. «Но, — поспешил он прибавить, — как бы то ни было, надо признать, что там есть кое-что!» Моя картина изображала Эсмеральду, танцующую с козой вокруг огня, освещавшего целую толпу оборванцев. Я еще вспоминаю отблески пламени и громадные тени на стенах собора. После Салона, не зная, что делать с такой громоздкой картиной, а также, надо признаться, из ненависти к битуму, от которого я еще не отделался окончательно, — я уничтожил эту вещь. Вообразите, как мне повезло: в тот же день ко мне явился англичанин, чтобы купить именно эту картину. Это была последняя вещь, которую я писал с битумом.

Мои товарищи по мастерской Глейра атаковали Салон тогда же, когда и я, но с меньшим успехом. Правда, в тот год были отвергнуты и другие художники, гораздо более нас известные, включая и Мане. Их неудача вызвала такие протесты в печати, что император Наполеон III согласился, чтобы в одном из отделений Лувра был устроен «Салон отверженных». Но организация выставки все-таки была поручена одному из академиков. Нечего и говорить, что экспонентам были предоставлены худшие залы музея. Как бы там ни было, в настоящее время трудно себе представить, чтобы подобная выставка в Лувре была устроена по почину министра искусств и чтобы Бонна[24] согласился быть ее организатором. Времена Империи были очень либеральны. Нужно заметить, что тогда художников было меньше, чем теперь, и все-таки находили, что с ними слишком много хлопот. Типична отповедь Бальзака в ответ на предложение писать о Салоне: «Разве вы не знаете, что для этого мне пришлось бы просмотреть около четырехсот картин?!» А это было еще при Луи-Филиппе. Выставка «отверженных», разумеется, имела шумный успех скандала. Мане выставил свой «Завтрак на траве». В Салон эта картина не была принята столько же из-за живописи, которую нашли плохой, сколько и из-за сюжета, который сочли малопристойным. По-видимому, члены жюри не считались с тем, что Мане лишь повторил один из сюжетов великой венецианской школы, а в своей нагой женщине подражал одной из фигур Рафаэля.

В том же году (1863) я познакомился с Сезанном. Я разделял тогда с Базилем маленькую мастерскую в Батиньоль, на улице Кондамин. Базиль однажды вернулся домой в сопровождении двух молодых людей. «Я привел к тебе двух знаменитых новичков». Это были Сезанн и Писсарро.

Мне предстояло впоследствии близко сойтись с обоими, но особенно живые воспоминания оставил во мне Сезанн. Я думаю, что во всей истории живописи нет явления, подобного Сезанну. Дожить до 70 лет и с первого же дня, когда взял кисть, и до конца оставаться столь одиноким, словно он жил на необитаемом острове. И затем наряду с этой страстной любовью к своему искусству такое безразличие к уже законченным вещам, даже тогда, когда представлялась возможность их продать. Вообразите себе Сезанна, если бы у него не было ренты и он должен был бы ждать покупателей! Можете ли вы себе представить его принужденно улыбающимся «знатоку», который позволил бы себе не уважать Делакруа?! И вместе со всем этим так мало «практичен в жизни», как любил говорить он сам. Однажды я его встретил на улице с картиной под мышкой, почти волочащейся по земле. «Дома нет больше денег! Попробую продать эту вещь! Достаточно сделанный этюд, не правда ли?» (Это были знаменитые «Купальщики» из собрания Кайеботта, настоящее сокровище!)

Через несколько дней встречаю его опять. «Дружище Ренуар, — говорит он растроганно, — я очень счастлив: моя картина имела громадный успех; она попала к человеку, который ею очень дорожит!»

Я подумал: «Какая удача! Он нашел ценителя!» Этот ценитель был Кабанер[25] несчастный бедняга-музыкант, который с трудом зарабатывал четыре-пять франков в день. Сезанн встретил его на улице, и так как Кабанер пришел в восторг от картины, то и получил ее в подарок от художника.

Диана-охотница. 1867

Я никогда не забуду прекрасного времени, проведенного мною в окрестностях Экса, в доме отца Сезанна, в Жас де Буффан — этой прелестной постройке XVIII века. В ту эпоху умели строить дома, в которых было уютно и где можно было погреться у камина. И в самом деле, в большом салоне с высоким потолком должна была бы быть стужа, и, однако же, когда мы сидели у камина с экраном за спиной, как было приятно тепло! А эти великолепные укропные супы, которые готовила нам мать Сезанна! Добрейшая женщина! Я еще слышу ее голос: она дает рецепт этого супа: «Берут веточку укропа, маленькую чашечку оливкового масла…» Как будто это было вчера!

Ренуар продолжал: — Я говорил вам о Салоне 1863 года. На следующий год я не был столь удачлив. По милости жюри мне пришлось выставляться в «Салоне отверженных», но на этот раз успех отверженных был меньше. Это была последняя выставка в таком роде. Что касается меня, то в 1865 году мне еще раз повезло и я был допущен в салон Кабанеля с моей картиной, изображавшей молодого человека, гуляющего с собаками в лесу Фонтенбло; этот молодой человек был один из моих друзей — художник Лекер. Картина написана шпахтелем в виде исключения, так как этот способ мне не подходит. Но, впрочем, я вспоминаю, что в том же году я сделал тоже шпахтелем еще картину — «Охотница» — в натуральную величину. Я просто хотел сделать этюд нагой женщины. Но так как мою картину нашли малоприличной, я дал в руки модели лук и положил к ее ногам лань. Чтобы скрыть наготу тела, я прибавил звериную шкуру, и мой этюд превратился в «нимфу-охотницу». И все-таки мне не удавалось ее сбыть. Правда, однажды явился какой-то любитель, но продажа не состоялась, так как он хотел купил одну лань, а я не хотел «разрознивать» мою вещь.

Этот разговор с Ренуаром происходил во время прогулки в Лувесьеннском лесу. Внезапно остановившись, Ренуар указал мне на соседние склоны:

— Эти деревья, это небо!.. Я знаю только трех художников, способных передать это: Клода Лоррена, Коро и Сезанна.

* * *

Случай привел меня познакомиться с художником Лапортом, другом молодости Ренуара, о котором Ренуар говорил, что без Лапорта он бесспорно еще некоторое время не рискнул бы заняться живописью.

Мадам Эллен Андре, которая в свое время дала повод Ренуару для нескольких лучших из его этюдов, обратилась ко мне:

— Приезжайте-ка позавтракать как-нибудь ко мне в Виль д’Авре. Стол накроют на воздухе, возле роз, и мы поговорим о Ренуаре!

С каким удовольствием я согласился!

У Эллен Андре, в ее очаровательном саду, где все растет по вольной прихоти, в ее «Раю», как она сама его называет, меня представили хорошо сохранившемуся старику с традиционной внешностью артиста: широкополая мягкая шляпа, романтический плащ. Его сопровождала молоденькая племянница.

За столом один из приглашенных, Анри Дюмон, тонкий художник вьюнов и роз, хвалил картины Ренуара.

Старый художник спросил: «Это Ренуар, импрессионист? Я хорошо знал его в молодости: мы были близки. Если встретите его, скажите ему о его друге Лапорте; он, разумеется, сейчас же вспомнит меня! В те времена он расписывал шторы, а я зарабатывал мой хлеб росписью церковных стекол — очень горький хлеб, если подумать, что уже тогда я был убежденным вольнодумцем!»

Я. — У вас есть работы Ренуара?

Лапорт. — Да, у меня есть «Розы», которые он мне когда-то дал, а я ему в обмен подарил «Барана», написанного битумом, свой этюд с натуры, которым я был вполне удовлетворен. Надо вам сказать, что я потерял из виду Ренуара довольно рано. Жизнь, женщины разлучили нас!

Я. — Я думал, что женщины для Ренуара служили лишь поводом к картине?!

Лапорт (живо). — Но я зато не смотрел на них лишь как на мотив для живописи! И даже не совсем считался с друзьями, когда мне случалось влюбиться.

И продолжал: — И в рисунке Ренуара ведь это — его слабое место, не правда ли? Так вот, в рисунке Ренуара я неповинен, так как с моей стороны не было недостатка в увещаниях по этому поводу! И тогда и теперь я всегда был влюблен в Давида! Вот кто не шутит с линией! Если бы Ренуар слушался меня и сумел бы соединить рисунок с цветом, кто знает, не стал ли бы он вторым Давидом, подобно моему почтенному другу Леконту дю Нуи! Но когда я говорил Ренуару: «Надо заставить себя рисовать!» — знаете, что он мне отвечал?

«Я подобен маленькой пробке, брошенной в воду и увлеченной течением! Я отдаюсь живописи потому, что мне это свойственно!»

Я. — Во всяком случае, Ренуар, как мне кажется, достиг своего.

Мой собеседник решил, что я имею в виду цены, которых достигли произведения Ренуара.

— Да, если принимать всерьез все эти аукционные цены! Но ведь я-то слишком хорошо знаю, как все это получается! И знаете, что еще мне рассказывают? Говорят, что торговцы, чтобы крепче держать в руках художников, доходят до того, что вводят их в долги! Да, мосье!

* * *

Мне привелось найти еще другого свидетеля молодости Ренуара. Моя приходящая служанка как-то сказала мне:

— Я читала в газете, что за картины мосье Ренуара, который бывает у вас, хорошо платят. Так вот мне приходилось иногда работать у господина, который знал мосье Ренуара. Ему также удалось достичь хорошего положения: он служит швейцаром в доме на одной из главных улиц.

Я отправился по указанному адресу.

Стоило мне только заговорить о Ренуаре:

— А, Ренуар! Как же, я как-то увидел его портрет в газете и сейчас же его узнал. Пятьдесят лет назад я столовался в одной закусочной, где он также обедал. Нас было несколько за столом, и двое были художники… Ренуар всегда говорил о живописи. Он брал меня раза два-три с собой в Лувр. В те времена я был приказчиком у торговца коврами, который с тех пор…

— Но не вспомните ли вы, что говорил Ренуар?

— Ну как же, как будто это было вчера, мосье! Например, за нашим столом была установлена очередь на мозговую косточку, и вот Ренуар каждый день говорил, что сегодня его очередь!

Мой собеседник смолк: дальше этого его воспоминания о художнике не шли.

Глава IV

Кабачок матушки Антони

(1865)

Ренуар. — «Кабачок матушки Антони» — это одна из моих картин, о которой у меня сохранились самые приятные воспоминания. Не потому, что я нахожу эту картину особенно удачной, но она так напоминает мне чудесную матушку Антони и ее харчевню в Марлотт, настоящую деревенскую харчевню! Я взял сюжетом моего этюда общий зал, который служил в то же время столовой. Старушка в платке — это сама матушка Антони; пышная девушка, подающая напитки, — это служанка Нана. Белый пудель Тото, у которого была деревянная лапа. За столом мне позировали мои друзья Сислей и Лекер. На фоне картины я изобразил стену харчевни с нацарапанными на ней рисунками. Это были незатейливые, но порою очень удачные наброски завсегдатаев харчевни. Мне самому случилось как-то нарисовать силуэт Мюрже, который я воспроизвел на моей картине налево вверху. Некоторые из этих настенных украшений бесконечно нравились мне, я упорно советовал никогда их не стирать. Я даже думал, что навеки предохранил их от уничтожения, убедив матушку Антони, что, если дом когда-нибудь будет разрушен, она сможет получить хорошие деньги за эти фрески.

Следующим летом (1866) я поселился в Шальи, деревушке в окрестностях Марлотт, где я написал «Лизу». Однажды, когда я работал там «на мотиве», как говорил Сезанн, я услышал вдруг свое имя, произнесенное кем-то из кучки проходивших мимо молодых людей:

«Какой болван этот Ренуар! Уничтожить такую забавную живопись, чтобы на ее место повесить свою тяжеловесную мазню!» Бегу в харчевню; произошло вот что: Анри Реньо, уже знаменитый в то время, побывал у матушки Антони. Он был оскорблен грубоватой карикатурой: кто-то из шалунов ухитрился преобразить рисунок голого зада старой дамы в лицо усатого ворчуна!

«Сотрите поскорей, пожалуйста, эти ужасы, — вскричал Реньо. — Я напишу вам на этом месте что-нибудь художественное».

Доверчивая матушка Антони позвала маляра, а Реньо, как и следовало ожидать, уехал и не подумав сдержать своего обещания. Когда пришлось маскировать пустое место на стене, вспомнили о моей картине, остававшейся на чердаке, и повесили ее.

Поль Сезанн

Эдгар Дега

Я. — А «Лиза», о которой вы говорили, была ли она принята в Салон?

Ренуар. — Да, в Салон 1867 года, в год Всемирной выставки. В этом же самом году я написал «Общий вид Всемирной выставки», который я закончил лишь в 1868 году. Эта скромная картина была сочтена неприемлемо-дерзкой. Долгие годы она оставалась где-то в углу в Лувесьенне, где жила моя семья.

Но Всемирная выставка не была единственным сенсационным событием 1867 года. В этом же году состоялись персональные выставки Курбе и Мане.

Я. — Вы знали Курбе?

Ренуар. — Я хорошо знал Курбе, одного из удивительнейших типов, какие я когда-либо встречал в жизни. Я вспоминаю, например, один случай во время его выставки 1867 года. Он выстроил себе нечто вроде полатей, откуда наблюдал свою выставку. Когда появились первые посетители, он как раз одевался. Чтобы не упустить чего-нибудь из восторгов публики, он спускался во фланелевом жилете, не теряя времени на надевание рубашки, которая оставалась у него в руках, и начинал, рассматривая свои картины: «Как это прекрасно, как это великолепно!.. Можно обалдеть от этой красоты!» И он все время повторял: «Просто обалдеть!»

А на одной выставке, где его картины повесили около самой двери: он объявил: «Глупо, ведь соберется толпа и никто не сможет пройти!»

Камиль Писсарро

Анри Тулуз-Лотрек

И, разумеется, так восхищался он только своей собственной живописью. Вот комплимент, который он сделал однажды Клоду Моне, своему большому другу:

«Какую дрянь ты посылаешь в Салон! Но как это их обозлит!»

Я. — Нравится вам живопись Курбе?

Ренуар. — О вещах, которые сделаны в начале его карьеры, я не говорю… Но с того момента, когда он стал мосье Курбе!..

Я. — А картина, нашумевшая так: «Здравствуйте, мосье Курбе»?

Ренуар. — От нее остается впечатление, будто художник должен был провести месяцы перед зеркалом, «заканчивая» кончик своей бороды… А этот несчастный маленький мосье Брюйаз, согнувшийся так, словно ему на спину льет дождь… Поговорим лучше о «Девушках на берегу Сены»! Вот великолепная картина! И этот же самый человек, который сделал ее, написал портрет Прудона и затем еще этих кюре на ослах…

Я. — Я слышал от почитателей Курбе, что если картина эта слабее других, то это потому, что ему не хватало нужной натуры — вместо настоящих кюре ему позировали переодетые натурщики…

Ренуар. — Натура — вот еще одна из маний Курбе! Чтобы работать «с натуры», он устроил специальную мастерскую и привязывал теленка на постаменте для натуры!..

Я. — Но, однако, молодому художнику, написавшему голову Христа, Курбе сказал: «Вы, вы знакомы с Христом? Отчего не пишете вы лучше портрет вашего отца?»

Ренуар. — Это неплохо… но если бы это говорил кто-нибудь другой; у Курбе это звучит хуже. Это вот так же, как когда Мане написал своего Христа с ангелами… Какая живопись! Какое живописное тесто! А Курбе сказал: «Видал ты ангелов, ты сам? ты знаешь, что у них есть задницы?»

Я. — Есть выражение, которое употребляют всегда, говоря о Курбе: «Как это сильно!»

Ренуар. — Как раз то же самое не переставал говорить Дега перед вещами Легро; но мне, видите ли, мне-то простая тарелочка в одно су с тремя красивыми тонами на ней нравится больше, чем километры живописи архисильной, но надоедной!

Я. — А каковы были отношения между Мане и Курбе?

Ренуар. — Мане питал пристрастие к Курбе, который, напротив, совсем не ценил живописи Мане. Это было совершенно естественно: Курбе еще принадлежал традиции, Мане был новой эрой в живописи.

Впрочем, нечего и говорить, что я не так наивен, чтобы утверждать, что в искусстве бывают течения абсолютно новые. В искусстве, как и в природе, всякая новизна есть, в сущности, лишь более или менее видоизмененное продолжение прошлого. Но при всем этом революция 1789 года положила начало разрушению всех традиций. Уничтожение традиций в живописи, как и в других искусствах, происходило медленно, с такой неуловимой постепенностью, что такие, по-видимому, наиболее революционные мастера первой половины XIX века, как Жерико, Энгр, Делакруа, Домье, еще целиком пропитаны старыми традициями. И сам Курбе, с его тяжеловесным рисунком…

Титульный лист каталога 1-й выставки импрессионистов

Между тем в лице Мане и нашей школы выступило поколение живописцев как раз в тот момент, когда разрушительная работа, начавшаяся в 1789 году, оказалась законченной. Конечно, кое-кто из этих новых пришельцев охотно обновил бы цепь традиций, огромную благотворность которых они подсознательно чувствовали; но для этого прежде всего следовало научиться ремеслу живописца, т. е., полагаясь на свои собственные силы, начать с простого, чтобы достичь сложного, подобно тому как необходимо сначала овладеть алфавитом, чтобы прочесть книгу. Понятно поэтому, что все наши старания были направлены к тому, чтобы писать елико возможно проще; но понятно также, что наследники старых традиций, начиная с тех, кто, не понимая их сами и вульгаризируя подобно Абелям Пюжолям, Жеромам и Кабанелям, превратили их в общее место, и кончая такими живописцами, как Курбе, Делакруа, Энгр, — все могли оказаться растерянными перед произведениями, которые им казались лубками из Эпиналя…

Домье, однако же, осматривая выставку Мане, обронил такие слова: «Мне совсем не нравится живопись Мане, но я нахожу в ней следующие удивительные качества: она возвращает нас к Ланчелоту»[26]. И та же причина, которая привлекла Домье, оттолкнула Курбе от Мане. «Я вовсе не академик, — говорил Курбе, — но живопись ведь это не игральные карты».

Я. — Каким образом Мане, любивший Курбе, мирился с преподаванием Кутюра?

Ренуар. — Было бы несправедливо сказать, что он мирился… К Кутюру он пошел, как отправляются туда, где можно иметь модель… даже к какому-нибудь Робер-Флери…

Я. — Тому самому, о котором говорили Мане: «Послушайте, Мане, не дурачьтесь… Человек, который уже одной ногой в могиле…» На что Мане отвечал: «Да, но в ожидании могилы… другую ногу он держит в жженой сьенне…»

Ренуар. — Между Мане и Кутюром мир не мог продолжаться долго. Они расстались с таким напутствием со стороны мэтра: «Прощайте, молодой Домье!»

Глава V

Гренуйер (Лягушатник)

(1868)

Ренуар. — В 1868 году я много писал на Гренуйер. Там был такой забавный ресторан Фурнеза; это был постоянный праздник, и, потом, — какое смешанное общество!..

Читали вы «Жену Поля» Мопассана?

Я. — Эту историю молодого человека, который бросился в воду потому, что его подруга изменяла ему с женщиной?

Ренуар. — Ну, там Мопассан несколько преувеличил. В самом деле, на Гренуйер можно было видеть иногда целующихся женщин, но какой у них был невинный вид! Тогда не было еще этих шестидесятилетних женщин, наряженных двенадцатилетними девочками, с куклой под мышкой и серсо в руках!

В те времена еще умели смеяться! Механика еще не овладела жизнью; у каждого еще было время для жизни, и его не теряли напрасно.

Одно было неприятно на Сене, теперь такой чистой, — это плывущие по течению трупы животных. На моих глазах река мало-помалу очищалась, пока наконец лишь в редких случаях можно было увидеть труп собаки, который, к моему удивлению, оспаривали лодочники, сражаясь веслами. Потом я узнал, что невдалеке устроили колбасную фабрику.

Я постоянно пропадал у Фурнеза. Там я находил сколько угодно превосходных девушек, которые мне охотно позировали; тогда еще не приходилось, как теперь, преследовать маленькую модель в течение часа с риском оказаться в конце концов только противным стариком. Я приводил с собой к Фурнезу многих клиентов; в благодарность он заказал мне свой портрет и портрет своей дочери, грациозной мадам Папильон. Я изобразил папашу Фурнеза в белой куртке кондитера, пьющим стаканчик абсента. Этот холст, принятый тогда как верх вульгарности, впоследствии, когда мои работы стали цениться на аукционах Друо, был объявлен изысканной вещью. И те самые люди, которые сегодня с такой уверенностью говорят об утонченной манере портрета папаши Фурнеза, сами не рискнули бы разориться на пять луи за портрет в те времена, когда пять луи мне были бы так полезны! Единственная польза от моих друзей для меня заключалась в том, что они заставляли позировать мне своих подруг — славных, добрых девушек.

Портрет папаши Фурнезе. 1881

И если случайно я получал платный заказ на портрет, то сколько трудностей приходилось преодолеть, чтобы получить деньги! Мне особенно памятен портрет жены сапожника, который я сделал за пару ботинок. Всякий раз, когда я считал картину уже готовой и посматривал на свои ботинки, являлась тетушка, дочь или даже старая служанка:

«Не находите ли вы, что у моей племянницы, моей мамы, нашей барыни нос немного короче?..»

Чтобы наконец получить свои ботинки, я сделал заказчице нос мадам Помпадур. Но тогда начиналась новая история: только что глаза были совсем хороши, между тем как теперь кажется, будто бы… и все семейство теснилось вокруг портрета в поисках еще не замеченных дефектов. А хорошее все-таки было время!..

И все это пустяки, если вспомнить случай с моим приятелем Б., который спросил меня как-то, что я возьму за портрет его «маленькой подруги». Я ответил ему: «50 франков». Тридцать пять лет спустя он привел ко мне женщину, в которой не было ничего ни на су:

«Мы — позировать для портрета», — сказал он.

«Какого портрета?»

«Ну вы же сами знаете, Ренуар, еще до 1870 года, помните, вы обещали мне сделать женский портрет за 50 франков? Вот, видите ли, мадемуазель — дочь генерала, у нее дворянские грамоты!..»

Я должен был подчиниться, но, шутки ради, попросил свою патентованную модель снять шляпу с цветами, убрать муфту и маленькую собачку; словом, я лишил мою модель всех тех аксессуаров, которые в глазах любителя являются главными достоинствами картины[27]…

Я. — Вы начали рассказывать о ваших первых картинах времен «Гренуйер», то есть написанных в 1868–1869 годах, — не к этому ли времени относится большой снежный пейзаж с фигурами?

Ренуар. — Да, конькобежцы и гуляющие в Булонском лесу. Я всегда терпеть не мог холода, и что касается зимних пейзажей, то вот только всего… Я вспоминаю, впрочем, два-три маленьких этюда. И к тому же если и не бояться холода, то стоит ли писать снег, эту проказу на природе?!

Я. — Не к тому ли времени относится «Гарем»?

Ренуар. — Да, «Гарем» действительно 1869 года. Эта картина сохранилась благодаря чистой случайности. Вскоре после того, как она была написана, я менял квартиру. Я всегда старался отделаться от больших холстов, покидая мастерскую; поэтому я оставил там картину. Когда консьержка спросила меня, все ли я взял, я поторопился сказать «да» и шмыгнул за дверь. Я забыл и думать об этой вещи. И вдруг, много времени спустя, на той же улице какая-то женщина подбегает ко мне:

«Вы не узнаете меня, я ваша прежняя консьержка. Я постаралась сохранить картину, которую вы забыли у меня…»

«А, спасибо, я зайду взять ее».

И я твердо решил не ходить никогда по этой улице. Время шло. Однажды, проходя отдаленным кварталом, я опять нос к носу столкнулся с этой доброй женщиной:

«А ваша картина, помните?» — вскричала она.

Одалиска (Алжирская женщина). 1870

Тогда я понял, что эта заколдованная картина будет преследовать меня всю жизнь и, чтобы избавиться от этой напасти, мне придется потратить мои кровные сорок су на фиакр!.. Позже я продал «Гарем» с одиннадцатью другими холстами, все вместе за пятьсот франков. Там были «Тоннель», «Портрет Сислея», «Женщина, приложившая палец к губам» и портрет самого покупателя… человека, который был мне хорошо знаком. Не догадываетесь, о ком я говорю? Кондитер, ставший художником… Однажды я зашел к нему купить пирожное. Я застал его закрывающим ставни лавочки. «Решено, — сказал он мне, — я бросаю свое печенье, чтобы стать художником. В нашем проклятом ремесле стоит пирожному пролежать неделю, как его приходится продавать со скидкой. Вы же, художники, вы — хитрюги с вашим товаром, который никогда не портится и даже с годами повышается в цене!»

«Гарем» на Монмартре (Парижанки в костюмах алжирских женщин). 1870

Купание на Сене. Около 1869

Этот «Гарем», о котором я только что рассказал вам, Воллар, напомнил мне о другой вещи, написанной в том же году и изображающей «Восточную женщину». Я написал ее в Париже, в мастерской. Моделью была жена торговца коврами… Вот, пожалуйста, при этой мании любителей к моей старой манере, вот дело для вас: попытайтесь-ка найти эту картину.

Фантен-Латур. Мастерская на бульваре Батиньоль. 1870

* * *

В течение ряда лет я справлялся у всех торговцев коврами о «Восточной женщине». Наконец однажды мадам И., антикварша, у которой был магазин на Больших бульварах, почти рядом со мной, приглашает меня полюбоваться своим портретом кисти Бенжамена Констана. «У меня есть еще и другой портрет, но он написан менее известным художником. Я бы охотно рассталась с ним».

Я не полюбопытствовал справиться об этом «менее известном» художнике, но, отправившись после нескольких приглашений посмотреть Бенжамена Констана, я услышал от мадам И.:

«Нам посчастливилось найти только что покупателя, который заплатил триста франков за мой другой портрет, который писал какой-то Ренуар еще тогда, когда я торговала восточными коврами».

Глава VI

Во время войны 1870 года и при Коммуне

Ренуар. — Когда была объявлена война, генерал Дуе, мой знакомый, предложил мне служить под его началом. Предложение было соблазнительно, но я никогда не старался устраивать свои дела и всегда предоставлял событиям распоряжаться мной. Я предпочел просто оставаться на своем месте. Удачное предчувствие! В первой же битве генерал Дуе попал в плен и был отвезен в Германию. При моем хрупком здоровье я, наверное, сложил бы там свои косточки; зато теперь я проводил зиму в Бордо, куда был послан мой полк — 10-й конных стрелков.

Мой командир, видя мою жизнерадостность и, смею сказать, дух изобретательности, считал меня рожденным для военной службы и рекомендовал мне продолжать военную карьеру. Что, если бы я занялся всеми профессиями, которыми меня пытались соблазнить! Я уже рассказывал вам, что в моей юности Гуно — мой преподаватель сольфеджио в коммунальной школе, где я учился, — настаивал, чтобы родители отдали меня учиться пению. Я как-то встретил старого друга нашей семьи, который напомнил мне время, когда я пел мои соло в церкви Св. Евстафия!

Я вернулся из Бордо в Париж в 1871 году — как раз во время Коммуны. Мне пришлось тотчас же покинуть мою мастерскую на улице Висконти, потому что повсюду падали снаряды и оставаться там стало опасно. И так как тогда я решительно предпочитал кварталы левого берега, я нанял комнату на углу улицы Дракона.

К началу войны я стал приобретать некоторую известность; портрету Базиля, написанному тогда, даже посчастливилось быть замеченным Мане, который вообще не был склонен хвалить то, что я делал. Во всяком случае, так как перед каждой моей картиной он повторял: «Нет, это не портрет Базиля», я мог предположить, что по крайней мере однажды я написал кое-что не слишком плохое.

С войной мои дела испортились, и теперь, при Коммуне, я скитался без единого су из Парижа в Версаль и из Версаля в Париж, пока мне не посчастливилось встретить какую-то славную даму из Версаля, которая заказала мне за триста франков свой портрет и портрет дочери. Надо заметить, что я не получил от нее никаких замечаний ни по поводу рисунка, ни по поводу живописи. Впервые мне не пришлось слышать пожеланий ценителя: «Что, если бы вы еще несколько закончили фигуру!» Ну, еще полбеды, когда слышишь это от людей, решительно ничего не понимающих, но когда даже мой друг Берар!.. Показываю ему как-то этюд нагой женщины, которым я был достаточно удовлетворен, — и вдруг он говорит:

«Ах, если бы еще два-три сеанса!»

«А, вот как, благодарю покорно, я-то думаю, что о своей работе только я и могу судить — закончена она или нет!»

И так как Берар смотрел на меня с удивлением, я продолжал:

«Ну вот, если я пишу зад и у меня явится желание пошлепать его, — значит, он готов!»

Но вернемся к Коммуне. Эти блуждания между Парижем и Версалем были сопряжены с некоторыми неудобствами, меньшим из которых была опасность попасть в руки толпы коммунаров (которые насильно записывали в полки федералистов) с прелестной перспективой свернуть себе шею при возвращении в Париж друзей порядка.

Однажды, когда я писал этюд на террасе в Тюильри, федералистский офицер обратился ко мне: «Добрый совет — удирайте и чтобы вас здесь больше не видели, так как мои люди уверены, что ваша живопись только предлог и что вы снимаете карту окрестностей, чтобы предать нас версальцам».

Я не заставил просить себя дважды и поскорее убрался, счастливый, что так легко отделался.

Однако, здраво рассуждая, не мог же я постоянно рассчитывать на такое же счастье; иногда случалось хуже рисковать, как, например, в тот раз, когда коммунары остановили омнибус, в котором я ехал, и арестовали всех пассажиров. Мне удалось спастись, нырнув с империала под лошадей и проскользнув между ними. Можете себе представить, как я ненавидел всех их. Но когда я увидел вблизи версальцев, я должен был признать, что и они не лучше. Только потому, что я стал особенно осторожен, со мной не приключилось тогда ничего действительно серьезного. Я решил выходить только по ночам. Однажды вечером, рассматривая в какой-то из витрин в квартале Одеона гравюру, представлявшую главных деятелей Коммуны, я невольно воскликнул: «А, вот знакомое лицо!»

Клоун в цирке. 1868

Это был портрет Рауля Риго — тогдашнего префекта полиции.

«Ну, твое дело в шляпе! — сказал бывший со мной мой друг Мэтр. — Если ты в ладах с полицией, то можешь получить пропуска куда захочешь».

Я познакомился с Риго при довольно любопытных обстоятельствах. Это было в последние годы Империи. Работая на этюде в лесу Фонтенбло, я заметил человека в запыленной одежде, с нерешительным видом присевшего невдалеке от меня. Когда я собирался уходить, окончив этюд, незнакомец приблизился:

«Мне придется довериться вам. Я — бывший редактор „Марсельезы“; газета закрыта, и кое-кто из нас арестован; меня самого преследует полиция».

«Можете не беспокоиться, — сказал я ему, — здесь только художники, и я вас представлю как товарища».

Сказано — сделано. Рауль Риго прожил некоторое время в харчевне матушки Антони. В один прекрасный день он исчез, и больше я его не видал.

На следующий день после моего открытия я отправился в префектуру. Я спрашиваю господина Риго в уверенности, что, услышав это имя, все бросятся ко мне. Судите о моем замешательстве, когда мне говорят, что не понимают, что я хочу сказать. Когда я продолжаю настаивать, кто-то вмешивается: «Что это значит, этот — „господин“? Мы знаем только гражданина Риго!..»

Но перемена слова «господин» на «гражданин» не значила, что переменились и порядки: по-прежнему никто не мог войти без доклада. Я написал на клочке бумаги просто: «Помните ли вы Марлотт?»

Через несколько мгновений «гражданин» Риго вышел ко мне с протянутыми руками и прежде всяких объяснений скомандовал:

«Сыграть „Марсельезу“ в честь гражданина Ренуара!» (Надо сказать, что в первые дни Коммуны очень любили музыку.)

Затем я сообщил префекту полиции, что хочу закончить мой этюд на террасе Филианов в Тюильри и иметь право свободно передвигаться по Парижу и окрестностям. Нечего и говорить, что я был снабжен всеми необходимыми пропусками в полном порядке. Там было сказано, что власти должны во всем «содействовать и помогать гражданину Ренуару». Таким образом, я был устроен на все время Коммуны; я мог навещать моих родных в Лувесьенне, и, кроме того, мой пропуск сослужил службу тем из моих товарищей, у кого были дела вне Парижа. Риго не ограничился этим. Всякий раз, когда мы встречались, он не жалел красноречия, чтобы заставить меня проникнуться прелестями системы коммунаров.

«Но, мой друг, — сказал я ему как-то, — вы не совсем правы. Не должны ли вы, наоборот, желать поражения Коммуны? Разве вы не представляете себе, что, если Коммуна победит, ваши удовлетворенные коммунары тотчас же станут самыми рьяными буржуа… А если Коммуна будет побеждена — все эти надбавки, повышения жалованья употребят версальцы, чтобы держаться у власти! Даровой хлеб… бриоши вместо хлеба… Народ-властелин…»

Глава VII

Выставки импрессионистов

Ренуар. — Когда порядок был восстановлен в Париже, я нанял ателье на улице Нотр-Дам де Шан. Около того времени я получил заказ сделать несколько декораций для отеля князя Бибеско, что мне позволило провести лето в Селль-Сенклу. Там я написал семью Анрио (1871). Вернувшись в Париж с первыми холодами, я принялся за картину «Всадники». Я окончил ее только в начале 1872 года. В тот же год я послал ее в Салон; ее отвергли.

«Так я вам и говорил, — торжествовал капитан Дарра, который позировал вместе с женой для этой картины. — Ах, если бы вы послушались меня!»

Он имел в виду цвет моей живописи, который буквально сводил его с ума.

«Вот, поверьте мне, — не переставал он говорить мне во время сеансов, — синие лошади, где же это видано?»

Но я должен прибавить, что, несмотря на его жалкое мнение о моей живописи, он тем не менее при всех обстоятельствах был чрезвычайно услужлив. В качестве адъютанта генерала Баррайля он получил для меня разрешение писать мою картину в парадном зале военной школы. Из картин, относящихся к тому времени, я вспоминаю «Ручей» и исчезнувшую «Кавалерист-трубач».

В 1873 году произошло важное в моей жизни событие: я познакомился с Дюран-Рюэлем, первым торговцем картинами и единственным в течение долгих лет, который верил в меня. Именно в это время я переселился из моего ателье на улице Нотр-Дам де Шан на правый берег Сены, где и жил постоянно с тех пор. По правде сказать, много воспоминаний привязывало меня к кварталам левого берега, но инстинктивно я чувствовал опасность влияния на мою живопись той специфической среды, которую так проницательно характеризовал, обращаясь к Фантен-Латуру, Дега: «Да, конечно, то, что он делает, очень хорошо, но как жаль, что все это отмечено левым берегом!» И вот в 1873 году с чувством человека окончательно обосновавшегося я нанял ателье на улице Св. Георгия. Должен сказать, что я был действительно доволен. В том году мне неплохо работалось в Аржантейе, где я находился в компании с Моне, точнее, «Моне, писавшим георгины». Там же я познакомился с художником Кайеботтом, первым «покровителем» импрессионистов. В его покупках, которые он у нас делал, не было ни тени спекуляции; он старался лишь поддержать друзей. Он делал это очень просто: покупал лишь то, что окончательно не продавалось.

Я. — А выставка, организованная в 1874 году Анонимным обществом художников-живописцев, скульпторов и граверов?

Ренуар. — Такое название не дает никакого представления о намерениях экспонентов, но как раз я сам не соглашался на какое бы то ни было точное название. Я боялся, что стоит только нам назваться: «несколько», «некоторые» или хотя бы «39», как критики тотчас же заговорят о «новой школе», тогда как мы в меру наших слабых средств стремились лишь показать художникам, что необходимо вступить в строй, если не хочешь окончательной гибели живописи, а вступить в строй — это значило, разумеется, приняться снова за ремесло, которого уже никто больше не знал.

Исключая Делакруа, Энгра, Курбе, Коро, которые каким-то чудом выросли после революции, живопись впала в жестокую банальность! Все копировали друг друга, ни во что не ставя натуру.

Я. — Если принять все это во внимание, Кутюр должен был сойти за новатора?

Ренуар. — Еще бы! Почти за революционера. Все, кто претендовал быть передовым, ссылались на Кутюра, который в 1847 году, как гром грянул, явился со своими «Римлянами времен упадка». В Кутюре находили сочетание Энгра и Делакруа, чего критики тщетно ожидали от Шассерио.

И так как, за немногими прекрасными исключениями, о которых я только что сказал, вся живопись превратилась в условность и мишуру (даже современные одежды на фигурах, взятых у Давида, — уже это считалось смелостью), естественно, что в силу контраста молодежь обратилась к простоте. Могло ли быть иначе? Никогда не нужно забывать: чтобы овладеть ремеслом, надо начинать с азбуки ремесла.

Я. — Но каким образом выставка Анонимного общества художников-живописцев, скульпторов и граверов превратилась в «Выставку импрессионистов»?

Ренуар. — Это название пришло в голову посетителям само собой перед одной из выставленных картин, которая больше других возбуждала хохот и негодование: утренний пейзаж Клода Моне, называвшийся «Impression» (впечатление). Можете судить по этому прозвищу «импрессионисты», что публика не подозревала о новых исканиях в искусстве, но попросту обозначала таким образом группу художников, довольствующихся передачей «впечатлений». И когда в 1877 году я снова выставлялся с частью той же группы, я же настоял на сохранении названия «импрессионисты», которому так повезло. Это значило сказать прохожим, — и все это так и поняли: «Здесь вы найдете живопись, которая вам не нравится. Если вы все-таки войдете, тем хуже для вас: вам не вернут ваших десяти су, уплаченных за вход!»

Все эти попытки молодых людей, полных добрых намерений, но еще ничего не умевших, прошли бы, пожалуй, незамеченными для большинства художников, если бы не литература, этот прирожденный враг живописи. Подумать только, что публику и даже нас самих, художников, заставили переварить все эти россказни о «новой живописи»… Писать черным и белым, как делал Мане под влиянием испанцев, или светлым по светлому, как он делал это позже под влиянием Клода Моне, — ну и что же?.. А только то, что различными манерами письма достигают более или менее счастливых результатов, в зависимости от темперамента художника. Так несомненно, что Мане был гораздо больше хозяином положения, когда работал в черной манере, чем в светлой…

Я. — Разумеется, все предпочитают черную манеру Мане его светлой, но каким образом отсюда следует, что Мане с его первыми картинами, так определенно внушенными музеями, является провозвестником?

Ренуар. — Я как раз и хотел вам сказать, что Мане, даже копируя Веласкеса и Гойю, был тем не менее новатором и знаменосцем нашей группы именно потому, что он наиболее просто выразил в своих картинах формулу, в поисках которой все мы столько бились в ожидании лучшего.

Я. — Импрессионистам в 1877 году не больше повезло, чем на первой выставке в 1874 году.

Ренуар. — Гораздо меньше. Если первую выставку сочли ученическим баловством, то на этот раз кричали: «Ого!»

Впрочем, будь мы хитрее, мы могли бы привлечь на свою сторону нескольких «знатоков», если бы писали на исторические сюжеты, так как зрителей больше всего отталкивало в наших картинах отсутствие всего, что привыкли видеть в музеях. Но чтобы научиться нашему ремеслу живописцев, нам было необходимо помещать свои персонажи в знакомую нам обстановку, и вы не можете себе представить меня, изображающего «Навуходоносора» в кафе-шантане или «Мать Гракхов» — в Гренуйер.

Ничто так не сбивает с толку, как простота. Я вспоминаю возмущение Жюля Дюпре на одной из наших выставок: «Теперь пишут, как видят: даже не подготовляют холстов… разве великие и сильные…»

Я. — А как «великие и сильные» подготовляли свои холсты?

Ренуар. — Дюпре предпочитал подготовки на сурике, бывшие тогда в большом почете. Считалось, что подобная подготовка холста сообщает живописи «звучность», что, по существу, было справедливо, но «великие мастера» того времени при всем своем сурике писали вещи, в которых не хватало звучности и которые, кроме того, трескались по всем направлениям. Что станет со временем с картинами, подобными «Анжелюс»?[28] Картины Дюпре уже текут от битума.

Какая необыкновенная эпоха! Три четверти своего времени люди проводили в мечтах! Считалось необходимым, чтобы сюжет откристаллизовался в голове, прежде чем он будет осуществлен на холсте. Можно было слышать такие фразы: «Художник переутомляется; вот уже три дня, как он мечтает в лесу!» И если бы еще вся эта «литературщина» кормила своих приверженцев! Но ведь за исключением немногих, вроде Дюпре, Добиньи, наконец, Милле, которые преуспевали, целая толпа бедняков, принимая всерьез легенду о художнике-«мечтателе» и «мыслителе», проводила время перед своими неизменно пустыми холстами, оперев голову на руки! Вы можете представить, как презирали они нас, замазывавших свои холсты и старавшихся, по примеру древних, писать радостными тонами картины, из которых была старательно изгнана всякая «литература».

Я. — Не следовали ли импрессионисты иноземным влияниям? Японского искусства, например…

Ренуар. — К сожалению, да, в начале. Японские гравюры интереснее всего именно как японские гравюры, то есть при условии, если они остаются в Японии; потому что никто без риска наделать глупостей не может присваивать себе несвойственное своей расе. Иначе быстро придут к некоторому виду универсального искусства, лишенного всякой собственной физиономии. Я был очень благодарен критику, который когда-то написал, что я решительно принадлежу к французской школе. «Если я счастлив, — сказал я ему, — принадлежать к французской школе, то не потому, что я превозношу превосходство этой школы над другими, но потому, что, будучи французом, я должен принадлежать моей стране».

Я. — Вы рассказывали мне о вашей выставке 1877 года, но не сказали ничего о картинах, которые написали с 1874 по 1877 год.

Ренуар. — Я припоминаю «Танцовщицу», «Мулен де ла Галетт», «Ложу» — эта последняя, несомненно, сделана в 1874 году, а потом, подождите… «Женщина с чашкой шоколада»… Как-нибудь припомню вам и другие. Всего-то их в жизни было столько, что все это несколько затуманилось в моей памяти.

Я. — Я вспоминаю двух любителей у Дюран-Рюэля на выставке ваших произведений. Один другому объяснял достоинства и, разумеется, также и недостатки каждой картины. Но перед «Ложей» он сказал: «Здесь только остается снять шляпу».

Ренуар. — Я их знаю, этих покровителей искусства, которые проявляют величайшее уважение к картинам после того, как они оставляли авторов голодать во время работы над этими самыми картинами. Вот, например, «Ложа», — именно ее я таскал повсюду, стараясь получить за нее пятьсот франков, пока не напал на папашу Мартена, старого торговца картинами, который наконец обратился к «импрессионизму» и от которого я смог получить за мою картину четыреста пятьдесят франков и был счастлив! Папаша Мартен находил эту цену сверх всякой нормы, но я не мог сбавить ни сантима: эта сумма как раз была необходима мне для уплаты за квартиру и у меня не было больше никаких ресурсов. Так как торговец уже имел покупателя для моей картины, он должен был согласиться на мои требования. Поверьте, он не один раз попрекал меня этим случаем, когда ему поневоле пришлось заплатить за один-единственный холст такую уйму денег.

Танцовщица. 1874

Папаше Мартену вскоре пришлось пережить еще худшую неудачу. Отправившись за очередной покупкой к своему «протеже» Йонкинду, который обыкновенно продавал ему свои картины за постоянную плату в сто франков, он услышал от художника:

«Эге, папаша Мартен, теперь уже больше не сотенка, а тысчонка!»

Задыхаясь от негодования, папаша Мартен ушел и второпях даже забыл свой знаменитый мешок, с которым никогда не расставался во всех своих странствиях в расчете на покупку старого металла или на другие возможные оказии. А каково было его возмущение «маленьким меню» Йонкинда, которого он застал как раз за столом. Долго еще после этого случая папаша Мартен вспоминал, когда говорили об Йонкинде: «Прохвост! Он ест спаржу в разгар зимы!»

Выход из консерватории. 1877

Бал в Мулен де ла Галетт. 1876

Я. — Вы были знакомы с Йонкиндом?

Ренуар. — Это одно из приятнейших воспоминаний моей молодости. Я никогда не встречал более живого человека. Однажды мы сидели на террасе кафе. Вдруг Йонкинд, подымаясь как на пружине, вырастает над ошеломленным прохожим:

«Вы меня не знаете? Это я — великий Йонкинд!» (Он был очень высокого роста.)

В другой раз какие-то провинциальные буржуа пригласили на завтрак Йонкинда с дамой. В конце завтрака он поднимается со стаканом в руках и провозглашает своим низким голосом, на своем необыкновенном голландско-французском жаргоне:

«Я должен вам сделать признание: мадам X. мне не жена, но это такой ангел!»

Кроме папаши Мартена, — продолжал Ренуар, — на Монмартре был еще другой торговец, который торговал очень хорошими картинами. Но вы, Воллар, наверное, знали Портье? Какая чертовская манера была у него повышать цену на свой товар: «Не покупайте эту картину! Она слишком дорога!» Любитель обыкновенно покупал. Надо сказать, что дорогой ценой еще в 1895 году считались две тысячи франков за Мане лучшего качества.

У Портье были антресоли на улице Лепик, а папаша Мартен торговал в первом этаже в конце улицы Мучеников. Конечно, это более чем скромно, но какие великолепные картины можно было видеть у них! Всю школу «импрессионистов» и, кроме того, Коро, Делакруа, Домье; да что там говорить! Ведь это у папаши Мартена Руар купил большую часть своей коллекции, в том числе знаменитую «Даму в голубом» Коро, за которую он заплатил три тысячи франков — цену скандальную для той эпохи и которую «друзьям Лувра» пришлось так сильно повысить на распродаже Руара.

Но, возвращаясь к улице Сен-Жорж, среди картин, которые я написал в этой мастерской, я вспоминаю «Цирк» — девочек, играющих с апельсинами; портрет в натуральную величину поэта Феликса Бушо; пастельный «Портрет мадам Корде» и, наконец, «Жена и дети Моне» — в саду Моне в Аржентейе. Мне случилось приехать к Моне как раз в тот момент, когда Мане приготовлялся писать этот сюжет, и, судите сами, мог ли я упустить такой прекрасный случай, имея модели тут же перед собой! Когда я уехал, Мане обратился к Клоду Моне: «По дружбе к Ренуару вы должны бы были посоветовать ему бросить живопись. Вы сами видите, что это совсем не его дело!»

Глава VIII

Серьезные покупатели

Ренуар. — Первых «серьезных» покупателей я нашел среди своих друзей, таких, как С., которого вы хорошо знали. Это был тип настоящего друга, так как он покупал у меня картины, только чтобы сделать мне приятное, о самой живописи он мало беспокоился, и, кроме того, он рисковал заслужить упреки своей жены, расходуя триста — четыреста франков на вещь бесполезную и «уродливую на вид». Так, например, хорошо знакомая вам «Женщина, кусающая палец», за которую он заплатил мне около двухсот пятидесяти франков, была надолго сослана в коридор его женой, находившей эту картину немного дорогой, немного вульгарной и сверх всего представляющей модель в позе не совсем «comme il faut»[29]. Но однажды, когда мадам С. в двадцатый раз повторяла мне: «Ах, эта картина!» — я имел удовольствие ей ответить:

«Вы от нее избавитесь, мадам, так как мой друг Кайеботт поручил мне предложить вашему супругу тройную цену за нее и так как я думаю, что ваш супруг больше, чем кто-нибудь другой, не сочтет эту цену ненормальной…»

«Но я никогда не говорила, что мне не нравится эта картина! — протестовала мадам С. — За исключением некоторых, совсем незначительных мелочей…»

Я охотно узнал бы, что это были за «незначительные мелочи», но мадам С. без дальнейших объяснений позвала лакея, приказала принести молоток и гвозди, и моя картина была повешена на виднейшем месте, в зале. Мадам С. оказалась не из тех, кто позволяет себе соблазниться перспективой выгоды. Нет, она совсем не была похожа на свою подругу, мадам Н., для которой я написал за пять луи маленькую «Головку ребенка». Через несколько лет кто-то сказал ей:

«Позвольте, да у вас есть Ренуар!»

«Да, — сказала мадам Н. — Иначе говоря, мертвый капитал в пять луи!»

«Пять луи, — вскричал собеседник. — Вы можете приписать ноль!»

Мадам Н. остолбенела при мысли, что столько денег лежит без толку. И когда вернулся муж, она вручила ему уже снятую со стены картину со словами: «Беги скорее с этой вещью к Дюран-Рюэлю!»

Эту симпатичную мадам Н. я застал однажды в слезах:

«Можете себе представить, мосье Ренуар, мой муж обманывает меня после тридцати лет верности!»

Тридцать лет верности! Я подумал, что она немного преувеличивает. Но так как я все-таки стал говорить ей, что тридцать лет верности — ведь это великолепно, она продолжала:

«И это еще не все. У меня есть доказательства, что эта распутница не переставала получать свои пятьсот франков неизвестно за что во время нашего пребывания на даче».

Через С. я познакомился с некоторыми другими любителями — Дёдоном, Эфрусси, Бераром… Этот последний привел ко мне однажды банкира Пилле-Виля, который как раз искал портретиста; однако же я оказался неподходящим. «Вы понимаете, конечно, — сказал он мне, — я в этом не разбираюсь, да если бы и разбирался, мое положение обязывает меня иметь у себя картины дорогостоящих авторов. Поэтому мне придется обратиться к Бугеро, если только я не найду другого художника, который бы котировался выше».

По счастью, были еще и другие любители, такие, например, как мосье де-Беллио, которые решались иметь у себя «дешевую живопись». Но эти любители представляли такое исключение, что «вытряхивать» нам приходилось всегда одних и тех же.

Всякий раз, когда кто-нибудь из нас нуждался в двух сотнях франков, он бежал в кафе «Риш» в час завтрака; там можно было наверняка встретить мосье де-Беллио, покупавшего даже не глядя картины, которые ему приносили. Таким образом, он скоро так заполнил свою квартиру, что нанял еще другую, куда складывал приобретенные холсты. И если после смерти мосье де-Беллио осталось громадное состояние в картинах, которые ему почти ничего не стоили, можно, по крайней мере, сказать с уверенностью, что целью его было не составление собрания картин.

Но я вспоминаю еще кое-какие картины, сделанные на улице Св. Георгия: «Завтрак» — теперь — во Франкфуртском музее, «Женщину с чашкой шоколада». Тип женщины, который я особенно любил писать, — Маргарита. В то время у меня была еще другая модель, тоже красивая девушка и прекрасно позировавшая, — Нини; но я все-таки предпочитал Маргариту. В Нини мне не нравилась некоторая примесь бельгийского типа.

Я. — Какие костюмы вы пишете охотнее всего?

Ренуар. — Сказать по правде, больше всего я люблю обнаженных женщин, но когда мне приходится писать одетую женщину, я все-таки предпочитаю платье «La robe princesse», которое придает женщине такую красивую, гибкую линию.

Я замечаю, что не рассказал вам о «Мулен де ла Галетт». Эта картина тоже написана на улице Св. Георгия (1875).

Франк Лами, переворачивая подрамки в моей мастерской, нашел эскиз «Мулен де ла Галетт», сделанный по памяти. «Совершенно необходимо написать эту картину», — сказал он мне.

Это было очень сложно — найти модели, сад… Мне посчастливилось получить заказ, который был мне оплачен по-царски: портрет дамы с двумя девочками за тысячу двести франков. Тогда я нанял на Монмартре за тысячу франков в месяц дом, окруженный большим садом; там-то я и написал «Мулен де ла Галетт», «Качели», «Выход из консерватории», «Торс Анны»… По поводу этой последней картины меня немало упрекали за фиолетовые тени на теле!

«У вашей модели была оспа!» — сказал мне один художественный критик, и можно было почувствовать, что только ради приличия он не называет другую болезнь, похуже[30].

В этом же саду я сделал несколько портретов мадемуазель Самари. Какая прелестная девушка! Какая кожа! Положительно, она освещала все вокруг себя!

Мне посчастливилось найти в Мулен де ла Галетт девушек, которые охотно позировали; например, вот те две, что изображены на переднем плане моей картины. Одна из них, назначая часы нашей работы, писала мне на бумаге с золотым обрезом. И как-то раз я ее встретил на Монмартре с бидонами молока. Я узнал потом, что у нее была маленькая холостяцкая квартирка, которую ей меблировал один из представителей золотой молодежи с разрешения ее матери, согласившейся лишь при условии, чтобы она не оставляла своей почтенной профессии.

Портрет Шоке. 1876

Я боялся сначала, чтобы более или менее влюбленные поклонники моих моделей, которых я подцепил в Мулен де ла Галетт, не помешали своим подругам приходить в мастерскую, но они тоже оказались славными малыми; я даже заставил кое-кого себе позировать. Не надо все-таки думать, что эти девушки были доступны кому угодно. Среди этих детей улицы были строгие добродетели. Я вспоминаю одну, совершенно в моем вкусе; я помню ее стоящей в экстазе перед витриной ювелирных изделий на улице Мира. Я был с Дедоном и одним из его друзей — бароном Ротшильдом. Этот последний сказал нам:

«Мне хочется осуществить мечты этого ребенка!» — и, обращаясь к ней: «Мадемуазель, хотелось бы вам это кольцо?»

Тогда она начала так кричать, что прибежал агент и забрал нас всех в участок. Когда она объяснила, в чем дело, полицейский комиссар, извинившись всячески за своего неловкого агента, задал нашей простушке первосортную головомойку. Уходя, мы слышали окончательные фразы: «Вот еще индюшка… Как!.. Когда сам господин барон!..»

Портрет Берты Моризо. 1872

Я. — Недавно я видел на одной выставке ваших «Вышивальщиц». Не в Мулен де ла Галетт ли вы нашли таких принцесс? И когда?

Ренуар. — Эта картина не так стара (около 1900–1905 г.). Что касается ваших «принцесс», так это просто мои горничные… А ко времени «Мулен де ла Галетт» относится еще один холст — «Девочка в голубом переднике». Она написана тоже на Монмартре, под открытым небом.

Я. — А панно, изображающие танцы? Те, что у Дюран-Рюэля?

Ренуар. — Они сделаны после «Мулен де ла Галетт». Одна из танцующих — моя жена. Другая модель — Сюзанна Валадон, которая потом занялась живописью! А мой друг Лот позировал для обоих кавалеров. Он изображен также в «Лодочниках» с Летренгезом и Эфрусси.

Я. — Кажется, к тому же времени относится аукцион, устроенный вами вместе с Клодом Моне, Сислеем и Бертой Моризо в отеле Друо?

Ренуар. — Когда мне удалось получить этот заказ на тысячу двести франков, который позволил нанять сад на улице Корто, я подумал: «А ведь, пожалуй, нашлись бы еще храбрецы, склонные оплатить наши холсты дюжиной сотен франков, если бы только они нас знали. Ударим-ка погромче нашим аукционом в отеле Друо!» Мои друзья с энтузиазмом поддержали эту идею. Мы собрали двадцать картин — избранных, — так нам казалось по крайней мере. А в результате продажа дала нам две тысячи сто пятнадцать франков, так что мы даже не смогли покрыть расходы и остались должны аукционисту.

Однако некто мосье Азар храбро поднял цену на один из моих холстов — «Новый мост» — до трехсот франков[31]. Но никто не последовал его примеру.

Как бы то ни было, этот аукцион имел для меня счастливые последствия: я познакомился там с мосье Шоке. Это был министерский служака, который при своих весьма скудных ресурсах сумел создать одно из самых замечательных собраний. Правда, в то время и даже гораздо позже для того, чтобы коллекционировать, не надо было быть богатым, — достаточно было иметь немного вкуса.

Мосье Шоке случайно зашел в отель Друо во время выставки наших картин. Он соблаговолил найти в моих картинах некоторое сходство с произведениями Делакруа, своего божества. В самый вечер аукциона он прислал мне письмо, в котором, делая всевозможные комплименты моей живописи, просил меня написать портрет мадам Шоке. Я тотчас же согласился. Мне редко приходится отказываться от заказов на портреты. Когда модель уж совсем дрянцо, я принимаю это как испытание. Художнику полезно время от времени справляться со скучной работой… На просьбу, например, написать портрет мадам Л. я отвечал, что не умею писать хищных зверей! Не таков был случай с мадам Шоке. Если вы видели этот портрет, Воллар, может быть, вы заметили вверху портрета копию с Делакруа? Этот Делакруа был в коллекции Шоке. Сам Шоке просил меня поместить Делакруа в моей картине:

«Мне хочется иметь вас вместе, — вас и Делакруа».

Как только я познакомился с мосье Шоке, я стал думать, как бы заставить его купить что-нибудь у Сезанна. Я провел его к папаше Танги, где он приобрел маленький этюд нагого тела. Он был восхищен своей покупкой и по дороге домой твердил:

«Как это будет прекрасно выглядеть между Делакруа и Курбе!»

Но, протягивая руку, чтобы позвонить у своей двери, он остановился:

«Что скажет Мари? Послушайте, Ренуар, сделайте мне одолжение. Скажите, что этот Сезанн принадлежит вам, и, уходя, забудьте взять его с собой. У Мари будет время привыкнуть к этой вещи, прежде чем я признаюсь, что она моя!»

Эта маленькая хитрость увенчалась полным успехом, и мадам Шоке, чтобы доставить удовольствие супругу, очень быстро освоилась с живописью Сезанна. Что касается самого мосье Шоке, то его восхищение Сезанном, которого я не замедлил привести к нему, дошло до того, что при нем невозможно было заговорить о каком-нибудь художнике, чтобы он не вставил сейчас же: «А Сезанн?»

Если бы вы слышали рассказ мосье Шоке о том, как во время своего пребывания в Лилле, его родном городе, он просвещал своих сограждан, гордых восходящей в Париже славой другого лилльского уроженца — Каролюса Дюрана. «Каролюс Дюран? — спрашивал Шоке у тех, кто говорили ему об авторе „Дамы в перчатках“. — Каролюс Дюран, да нет же, я никогда не слыхал такого имени в Париже. Уверены ли вы, что не ошибаетесь? Сезанн, Ренуар, Мане — вот имена живописцев, о которых говорит весь Париж! Но ваш Каролюс! — решительно, вы, должно быть, ошиблись!»

Кстати, о других ценителях. Видали ли вы, Воллар, коллекцию мосье де-Беллио, о котором я только что говорил? Там был мой маленький автопортрет. Теперь все расхваливают этот незначительный эскиз. В те времена я бросил его в мусорный ящик; мосье Шоке попросил разрешения взять его себе. Я был очень смущен. Через несколько дней он принес мне тысячу франков. Оказывается, мосье де-Беллио пришел в такой восторг от этого клочка холста, что отвалил ему эту необычную сумму… Вот каковы были ценители в те времена!

Однако же, надо признаться, и тогда это были исключения, так как на каждого Шоке, Беллио, Кайеботта, Берара приходилось столько других… и потом эта жадность буржуа!

Однажды я прихожу к С. и нахожу его в слезах.

«Это из-за Жозефа» (его сын), — говорит он мне.

Я подумал, что тут замешана женщина. Вы понимаете, когда мальчишке двадцать лет, а у отца рента в пятьсот тысяч франков!..

«Нет, вы ошиблись, — говорит С., — я плачу от счастья: я замечаю в Жозефе скупость!..»

Я. — Я едва не забыл спросить вас о портрете мадам Доде. Ведь и он тоже эпохи «Мулен де ла Галетт»?

Ренуар. — Да, именно, он — 1876 года. Я отправился на месяц к Доде в Шамрозе. Тогда же я сделал и портрет «Молодого Доде в саду» и «Берег Сены» в том месте, где река омывает Шамрозе.

Фран Лами показывал мне как-то письмо, полученное им от меня в те времена: «Я посылаю тебе розу с могилы Делакруа в Шамрозе».

Как все это было давно!..

Глава IX

Кафе Гербуа, «Новые Афины», кафе Тортони

Ренуар. — До 1870 года художники-импрессионисты и их литературные друзья, образовавшие круг защитников «светлой живописи», встречались в кафе Гербуа, помещавшемся в начале улицы Клиши. Фантен-Латур в своей картине «Мастерская на бульваре Батиньоль» собрал вокруг Мане, сидящего за мольбертом, завсегдатаев Гербуа: Золя, Мэтра, Астрюка, Базиля, Клода Моне, Шольдерера (иностранца-художника, друга Фантена) и меня.

После 1870 года кафе Гербуа было покинуто: вплоть до 1878 года предпочтение отдавалось таверне «Новые Афины»; с нею конкурировало кафе Тортони.

Тортони было расположено на бульваре, своего рода достопримечательность. Там восседали с пяти до семи Аврелиан Шолль, Альбер Вольф и прочие парижские знаменитости, как, например, Пертюизе — охотник на львов. Вы ведь знаете его портрет работы Мане? Я слышал, как художнику ставили в упрек этого льва, похожего на коврик у постели, и ружье Лефоше, которым он вооружил своего героя. Никто не понимал, что Мане подшутил над охотником на львов, изобразив эту набитую шкуру и ружье для стрельбы по воробьям.

Я. — Были вы знакомы с Альбером Вольфом?

Ренуар. — Немного; помню его крупный спор у Тортони с кем-то… пожалуй, с Робером Флери. Они обсуждали, что лучше: лакировать ли свою живопись сейчас же, как это делал Блэз Дегофф, или предоставлять времени заботиться об этом, как делал Воллон.

Я. — Я представляю себе Сезанна в разгаре такого спора; он восклицает: «Шайка кастратов!»

Ренуар. — Сезанн никогда не спускался на бульвары[32]. Едва ли раза три-четыре я встретил его у Гербуа или в «Новых Афинах», да и то его завел туда его приятель Кабанер.

Ложа. 1874

Я. — Вы не рассказывали мне, в каких отношениях были Мане и Дега.

Ренуар. — Они были очень дружны. Они восхищались друг другом как художники и очень нравились друг другу как товарищи. За манерами завсегдатая бульваров, каким был Мане, Дега нашел прекрасно воспитанного человека и «принципиального буржуа», каким был сам. Но дружба их, как всякая большая дружба, прерывалась иногда ссорами, вслед за которыми наступало примирение.

Придя домой после какого-то спора, Дега написал Мане:

«Мосье, возвращаю вам ваши „Сливы“…»

И Мане со своей стороны вернул Дега портрет, который тот писал с Мане и его жены. По поводу этого портрета и произошла самая серьезная ссора. Портрет изображал Мане, раскинувшегося на софе, а рядом — мадам Мане за пианино. Мане, считая, что портрет выиграет без фигуры мадам Мане, спокойно отрезал ее, оставив лишь кончик юбки. Вы знаете, как Дега любит, чтобы прикасались к его вещам, и какой скандал поднимается, стоит только заменить золоченой рамой те «садовые рамы», как называл их Уистлер, которыми он обрамляет свои картины…

Кстати сказать, картина Дега подсказала Мане идею одного из его шедевров: «Мадам Мане за пианино». Всем известно, как легко Мане подвергался влияниям: «гениальный подражатель», как иногда говорили.

А когда Мане давал волю своему собственному чувству… Я видел в витрине на улице Лаффит «Женские ноги», один из тех беглых набросков, какие Мане делал прямо на улице: единственная в своем роде вещь!..

Я вам сказал, что Дега нашел в Мане такого же, как он сам, парижского буржуа. Но у Мане была еще любопытная черта: какое-то мальчишество, побуждавшее его всегда дурачить своих собеседников.

Я. — Дюжарден-Бомец рассказывал в ателье Гильме, как один академик, встретившись с Мане, обратился к нему с вопросом:

«Я готовлю труд о современных мастерах. Что вы скажете мне о великом Кутюре, которого так близко знали?..»

Тогда Мане:

«Меня больше всего поразил один обычай, очень соблюдавшийся в мастерской учителя. Там была дудочка, которую ученики имели обыкновение вставлять себе сзади, чтобы посвистеть. И вот, когда мастерскую посещал какой-нибудь важный гость, ему обязательно объявляли, что традиции мастерской требуют, чтобы каждый, кто имеет честь быть принятым Кутюром, посвистел в эту дудочку!»

Ренуар. — У Дега была общая черта с Мане: любовь к мистификации. Он забавлялся, как школьник, создавая тому или иному художнику ложную репутацию, естественно, обреченную на гибель по прошествии недели. Я и сам как-то попался. Однажды Дега, проходя по улице, заметил меня на верхушке омнибуса и, сложив рупором руки, кричит:

«Бегите смотреть выставку графа Лепика».

Я бегу и очень добросовестно ищу интересную вещь. Наконец я говорю Дега:

«Ну, ваш Лепик?..»

«Не правда ли, очень талантлив, — отвечает Дега, — но какая досада, что все это немного бессодержательно…»

Я. — Лотрека сравнивают с Дега?..

Ренуар. — Какие пустяки! Лотрек рисовал очень красивые афиши, но остальное… Оба они писали публичных женщин; но целый мир между ними. Лотрек делает просто публичную женщину; у Дега — это сама ее душа, это все публичные женщины, выраженные в одной. И затем: у Лотрека — они преступны; у Дега — никогда. Вы знаете «Праздник хозяйки» и много еще сцен в том же роде.

Когда пишут публичный дом — это часто порнография, но в этом всегда безнадежная тоска; лишь Дега умеет придать этим сюжетам оттенок веселости и в то же время поступь египетского барельефа. Эти черты религиозности и целомудрия, столь возвышающие его искусство, сказываются еще сильнее, когда он в своих вещах касается девушек.

Я. — Однажды я видел в витрине на улице Оперы «Женщину в ванне» Дега и застывшего перед витриной прохожего, должно быть художника, так как своим мизинцем он чертил в воздухе воображаемый рисунок. Я подслушал, как он бормотал: «Такой вот женский живот, как этот, — это так же значительно, как Нагорная проповедь»…

В раздумье. 1876

Лодка. 1878

Ренуар. — Ваш прохожий, наверное, был литератор. Художники выражаются иначе.

Я. — В то же время проходил каменщик. Он также остановился перед изображением нагой женщины: «Черт возьми! Не хотел бы я спать с этакой девкой!»

Ренуар. — Каменщик прав. Искусство не для забавы.

Я. — Случалось ли вам видеть, как Дега делал свои офорты?

Ренуар. — Я иногда бывал с ним вместе у Кадара, обычно после обеда. Дега брал доску и делал свои восхитительные оттиски. Я не смею сказать — офорты, чтобы меня не одернули. Специалисты всегда готовы объяснить вам, что это сделано наплевательски, полным невеждой в элементарных законах офорта, но для меня — как это прекрасно!

Я. — Я постоянно слышал от вас, что следует в совершенстве владеть своим ремеслом.

Ренуар. — Да, но я имею в виду не ремесло современных граверов, готовых подковать муху. Среди прекрасных офортов Рембрандта есть такие, которые сделаны как будто бы щепкой или концом гвоздя. А могли бы вы сказать, что это потому, что Рембрандт не знал своего ремесла? Никоим образом, именно потому, что он знал его в совершенстве и знал всю цену чисто ручной работы, которую исключают, нагромождая между мыслью художника и ее воплощением все эти инструменты, превращающие мастерскую гравера в кабинет дантиста.

Я. — А Дега — живописец?

Ренуар. — Я видел в витрине рисунок Дега — почти одну черту углем в золотой раме, которая могла бы все убить. Но какая сделанность! Я никогда не мог представить себе ни у кого из живописцев лучшего рисунка!

Я. — Я хочу сказать, — когда Дега брался за краски.

Ренуар. — А если посмотреть на его пастели!.. Подумать только, что таким неприятным для работы материалом он добивался тонов фрески! Когда он устроил свою необычайную выставку у Дюран-Рюэля в 1885 году, я как раз поглощен был усилиями передать фресковый тон в масляной живописи. Можете себе представить, как я был удивлен тем, что увидел там.

Я. — Как раз о масляной живописи Дега…

Ренуар. — Посмотрите-ка, Воллар!

Мы подошли к площади Оперы. Указывая мне на «Танец» Карпо:

— Но он в прекрасном состоянии! Кто мне говорил, что эта группа совершенно разрушилась! Заметьте, что я не желаю Карпо никакого зла, но я люблю, чтобы каждая вещь была на своем месте. Пусть эту скульптуру окружают заботами и поклонением, пусть ее рекламирует весь мир, я не вижу в этом никакой беды, но с условием, чтобы куда-нибудь перенесли этих пьяных женщин… Танец, который показывают в Опере, имеет свои традиции; это нечто благородное, это — не канкан… И это в счастливую эпоху, когда среди нас живет скульптор, способный соперничать с древними! Однако никакой опасности…

Я. — Роден как раз получил заказ на «Мыслителя», и «Виктора Гюго», и «Врата ада».

Ренуар. — Но кто вам сказал о Родене? Я говорю о первейшем скульпторе. Ведь это — Дега. Я видел сделанный им барельеф, который он уничтожил; это было прекрасно, как античная скульптура. И эта танцовщица из воска!.. У нее был рот — только намек, но какая форма! К несчастью, ему все твердили: «Но вы забыли сделать рот!»

Это все этот чижик… как его… я решительно не могу вспомнить сегодня ни одного имени… Этот друг Дега, который лепит голых женщин так, будто он делает просто слепки с натуры, да так оно должно быть и есть на самом деле… Ну, наконец, чтобы ему не надоедали с этим ртом, Дега его проработал, — и все пропало! Видали вы необыкновенный бюст Зандоменеги? Дега прятал его под предлогом, что он не окончен…

Я. — Мне казалось, что они трудно уживались вместе — Дега и Зандоменеги.

Ренуар. — Они были друзья. Но однажды, приглашая Зандоменеги позировать себе, Дега смертельно его оскорбил. Дега сказал: «Зандоменеги, так как вам все равно нечего делать…» Прежде всего Зандоменеги находил, что ему есть что делать. И потом прибавил: «С венецианцем не говорят подобным образом».

Я. — Зандоменеги был вашим соседом на улице Турлак?

Ренуар. — Отличный мужчина! Но в постоянной обиде. Мне приходилось ему говорить: «Послушайте, Зандоменеги, вовсе не моя вина, что Италия до сих пор не покорила Францию и что вы не смогли совершить ваш торжественный въезд в Париж в костюме дожа, на парадном коне».

Глава X

Салон мадам Шарпантье

Ренуар. В салоне мадам Шарпантье собирался весь цвет парижских знаменитостей в области политики, литературы и искусств. Завсегдатаями были: Доде, Золя, Спуллер, оба Коклены, Флобер, Эдмон де Гонкур… Портрет последнего, сделанный Бракмоном, поразителен… Холодный, претенциозный, колкий.

Я. — Гильме рассказывал мне о разрыве между Золя и Гонкуром. Гонкур внезапно перестал кланяться Золя и стал интриговать за его спиной. Золя огорчен и не в состоянии понять, чем он мог обидеть «патрона»… Шарпантье, затрудняясь приглашать одновременно обоих авторов, пробует быть посредником и обращается к Гонкуру в ответ на его увертки:

«Но, наконец, если бы Золя протянул вам руку, ведь вы не отвернулись бы от него?»

И вот торжественный обед примирения. Гонкур держится все время поодаль, так что к концу обеда Золя хочет объясниться во что бы то ни стало и увлекает Гонкура в маленький салон. Гильме видит его выходящим оттуда с остолбенелым видом:

«Ну что, как?»

Золя. — Я спросил его, что я ему сделал? «И вы спрашиваете, что вы мне сделали; вы — ограбивший меня и моего брата! Ведь это вы взяли заглавием для своей книги „Творчество“, после того как мы написали „Творчество Франсуа Буше“»!

Ренуар. — Я хотел вам сказать, что и Сезанна я также встретил у Шарпантье. Он пришел вместе с Золя; но такое, слишком светское, общество не могло ему нравиться. Во всяком случае, когда в этом обществе говорили о живописи, я обязательно вставлял, как Шоке: «А Сезанн?» Так что Золя наконец решил, что с намерением ему понравиться я нахожу талант у его «земляка».

Голова женщины. 1876

«Очень любезно с вашей стороны хорошо отзываться о моем старом товарище. Но, между нами, стоит ли заботиться об этом неудачнике?»

И так как я протестовал, Золя заключил: «Впрочем, вы хорошо знаете, что живопись — не мой конек!»

У мадам Шарпантье я познакомился с Жюльеттой Адам, Мопассаном и этой очаровательной мадам Клаписсон, с которой я писал два портрета, и с каким удовольствием! Мопассан был в расцвете славы, и все возрастающий успех его произведений наполнял ужасом Гонкура и даже Золя. Разговор между ними всегда начинался так:

«А, Мопассан! Какой талант! Но почему никто не объяснит ему, как опасно слишком много писать?»

Я вспоминаю, что видел и Тургенева у Шарпантье, и еще много других, имен которых не помню. Например, был некто, желавший обратить на себя внимание красным шарфом, который он надевал под фрак в виде пояса. Он привлекал к себе внимание также тем пылом, с которым он утверждал, что музеи необходимы для воспитания народа.

Народ в музеях — какая чепуха!.. Как-то в Лувре, сидя на скамье, я слышал от проходивших мимо посетителей: «Вот так рожа!» Я подумал: «Что же это такое со мной сегодня?» Уходя я встречаюсь с другими посетителями и невольно их наблюдаю. Они останавливаются как раз на том месте, которое я только что оставил; один из них восклицает: «Черт возьми, вот так мордашка!» Это — об «Инфанте» Веласкеса.

Я. — Этот человек с красным поясом, которого вы видели у Шарпантье, напомнил мне Барбе д’Орвильи…

Ренуар. — Я встретил его раз или два. Несмотря на все маскарадные костюмы, которые он на себя напяливал, какая торжественная поступь! Я даже помню, что, увидев его, я решил прочесть одну из его книг; но я сразу наткнулся на иллюстрации этого бельгийского Кабанеля… Ну, вы знаете, о ком я хочу сказать: Ропс… и тогда, честное слово, у меня не хватило храбрости читать текст.

Но возвращаюсь к мадам Шарпантье. Она не удовольствовалась приглашением художников на свои вечера. Это она подала мужу идею издавать для защиты искусства импрессионистов журнал «La vie Moderne», в котором мы сотрудничали. Мы должны были довольствоваться грядущими успехами, иначе говоря, мы не получали ни одного су. Но хуже всего была бумага, которую нам давали для рисунков… На ней светлые места достигались при помощи скребка: я никогда не мог с этим освоиться. Редактором «La vie Moderne» был Бержера. Позже, когда Шарпантье бросил свой журнал, мой младший брат Эдмон взялся за его издание. Но журнал был при последнем издыхании и вскоре угас.

Я. — Вы только что рассказывали о Золя. Что думаете вы о его книгах?

Ренуар. — Я всегда терпеть не мог то, что он писал. По-моему, если хотят изобразить среду, необходимо прежде всего воплотиться в своих персонажей. А Золя ограничивается тем, что открывает маленькое окошко, бросает взгляд вокруг и воображает, что изобразил народ, сообщив, что от него дурно пахнет. Ну а буржуа? А какую прекрасную книгу он мог бы написать, дающую не только историческую картину весьма оригинального художественного течения, но служащую также в качестве «человеческого документа» — ведь под этой маркой он торговал своим товаром, — если бы только он потрудился в своем «Oeuvre» просто рассказать, что он видел и слышал в нашем обществе и в мастерских, так как с нами он действительно жил жизнью своих моделей! Но на деле Золя наплевательски отказался представить своих друзей такими, какими они были, что послужило бы к их выгоде…

Я. — Я встретил однажды Демон-Бретона у Гильме.

«Твой Золя, — сказал он Гильме, — забавляет меня этим сеятелем, который разбрасывает семя широким жестом… Ты, знающий поля, мог заметить, какой это как раз размеренный и короткий жест. Золя мог видеть крестьянина, который унаваживал свое поле; и то, что он принял за зерно, был просто сухой толченый навоз!»

Я. — Мосье Ренуар, а знаменитый писатель, которого вы должны были бы встречать у Шарпантье: Флобер?

Ренуар. — Я помню его очень хорошо; он имел вид капитана в отставке, который сделался комиссионером по торговле вином.

Я. — А его произведения?

Ренуар. — Я пробежал «Госпожу Бовари». Это история кретина, жена которого хотела чем-нибудь стать, но когда прочтешь эти триста страниц, хочется сказать: «Наплевать мне на всех этих людей!»

Я. — А тип Оме?

Ренуар. — …

Я. — Гильме мне рассказывал о веселом недоумении друзей Флобера, когда в последние годы его жизни знаменитый автор «Саламбо» стал клеймить клерикализм, негодовать на влияние иезуитов и вооружился всем философским и политическим багажом своего аптекаря…

Ренуар. — «Саламбо» — вот книга, которую я находил очень хорошей; не настолько, впрочем, как «Роман мумии»[33], — по-моему, лучшая из всех книг подобного жанра. Я хорошо знаю, что «знатоки» упрекают Готье в том, что в его произведениях не чувствуется усилия, что он пишет слишком свободно и весело, словно рассказывает развлекательную историю. Ах, сколько раз мне самому делали такие же точно упреки! Можно подумать, что для того, чтобы нравиться, совершенно необходимо быть скучным. Можно подумать, что Франция перешла в протестантство! Мне кажется, кроме того, что публика постоянно боится, что ее «обвешивают». Она хочет быть уверенной, что мы достаточно потрудились над вещью, прежде чем она соблаговолит взглянуть на нее… А холсты Сезанна выглядят так, будто сделаны одним махом, тогда как на самом деле он возвращался к ним по двести раз!

Я. — Вы мне еще ничего не рассказали о Гюисмансе. Он не бывал у мадам Шарпантье?

Ренуар. — Много-много если я видел его несколько раз в «Новых Афинах». Очень почтенный человек, но, по-моему, он страдал тем недостатком, что судил о произведениях живописи не по самой вещи, а по сюжету. Поэтому именно он ухитрялся, перепутав Дега, Ропса и Густава Моро, одинаково восторгаться ими. Ах, этот Густав Моро! Подумать только, что могли серьезно относиться к художнику, который никогда не был в состоянии нарисовать даже ногу! Его прославленное презрение к свету я считаю просто ленью. Но это был основательный хитрец. Извольте додуматься писать золотом, чтобы поймать евреев… даже самого Эфрусси, которого все-таки я считал кое-что смыслящим! Прихожу как-то к нему и натыкаюсь на вещь Густава Моро!

Я. — Вы ведь делали декоративные панно для салона мадам Шарпантье?

Ренуар. — Росписи всегда были для меня несравненным удовольствием, начиная с тех, которые я писал в молодости прямо на стенах кафе. К сожалению, у мадам Шарпантье место было ограничено; приемные комнаты были, по моде того времени, целиком декорированы японскими изделиями. И может быть, как раз под впечатлением такого количества японских изделий меня одолел ужас перед японским искусством. Во время выставки 1889 года мой друг Бюрти потащил меня к японским гравюрам. Там были прекрасные вещи — что и говорить; но, выйдя из зала, я наткнулся на кресло эпохи Людовика XIV, крытое самой простенькой ковровой материей; я готов был его расцеловать!

Так как у мадам Шарпантье стен для росписи было мало, она предоставила мне поверхность двух высоких панно в пролетах лестницы. Я заполнил их двумя парными фигурами — мужчины и женщины. По окончании росписи был приглашен старый друг дома художник Геннер, от которого ждали одобрения работы. Расчувствовавшись, как это свойственно эльзасцам, он пожимал мне руки: «Это очень хорошо, очень хорошо, — только есть одна ошибка! Мужчина всегда должен быть смуглее женщины!»

Маленькая деталь: мадам Шарпантье имела некоторое сходство с Марией Антуанеттой. Поэтому на каждом костюмированном балу она обязательно появлялась в образе Марии Антуанетты. Лучшие подруги ее сгорали от зависти, и так как она была невысокого роста, одна из дам пустила такое выражение: «Это — укороченная снизу Мария Антуанетта».

Я. — Не встречали ли вы Гамбетту у мадам Шарпантье? Если о нем вспоминают, то либо для того, чтобы превознести до небес, либо чтобы изругать. Какие воспоминания связываются у вас с ним?

Ренуар. — Самые лучшие! Какая простота и какая обходительность! Как-то при случае, когда он с особенным вниманием выражал мне свое расположение, я осмелился просить у него помочь мне получить место хранителя провинциального музея с жалованьем в двести франков в месяц. При этом присутствовал Спуллер, которому мои претензии показались чрезмерными. Что касается Гамбетты, то его удивила совсем не моя требовательность, но странность моей просьбы.

«Как это вам пришло в голову? — воскликнул он. — Дорогой Ренуар, проситесь быть профессором китайского языка или инспектором зданий, наконец, просите чего-нибудь, что не касается вашей профессии, — и я вас поддержу, но сделать художника хранителем музея — нас подымут на смех!»

Но когда Гамбетта хотел услужить, — с какой готовностью он это делал! Во время одной из наших выставок я отправился в газету «Французская республика», чтобы попытаться поместить там несколько строк о выставке. Я попал на Шаллемеля Лакура, который мне тотчас же ответил:

«Мы ничего не можем для вас сделать, вы — революционеры!»

На лестнице я встречаю Гамбетту, который спрашивает, что привело меня сюда. Я рассказываю мое приключение.

«Ах, восхитительно! — говорит со смехом Гамбетта. — Шаллемель Лакуру не нравятся революционеры?»

И Гамбетта заставил написать о нас статью. Из всей банды он был самый простой.

Я. — И однако, как ему можно было вскружить голову!

Ренуар. — Когда он входил в салон, надо было видеть, какая подымалась там суматоха! Но министр, которому было не по себе от этой чрезмерной услужливости, уже с порога разрезал толпу теснящихся искателей и удалялся в курительную комнату, немедленно наполнявшуюся самыми изящными дамами, уверявшими в эти вечера, что им ничто так не нравится, как аромат сигар и трубок. Каково было мое удивление, когда однажды вечером я застал Гамбетту у Шарпантье в курительной комнате в полном одиночестве! Ни одной юбки!.. Потом я узнал, что в этот самый день президент совета министров, пытаясь «заткнуть глотку» палате депутатов, потерпел одну из тех неудач, от которых уже не оправляются.

У той же Шарпантье я встретил после многих лет разлуки моего друга — музыканта Шабрие. Это у него была моя картина «Выход из консерватории», написанная в саду на улице Корто. Мы долго были друзьями. Какой музыкант! Мне вспоминается вечер у меня на Монмартре. Шабрие, вернувшийся из Испании, привез характерные мотивы своей «Эспана». После обеда, усевшись за рояль, он весь вечер сочинял «Эспана». Какой несравненный пианист! Он играл всем своим существом: одновременно работали и руки и ноги в такт этим «олле», «олле»…

Я. — К какому времени относится портрет мадам Шарпантье?

Ренуар. — Он сделан в 1878 году, и только положение моей модели в обществе объясняет тот факт, что эта «революционная» вещь была принята в Салон 1879 года.

Вместе с портретом мадам Шарпантье и ее детей я послал портрет мадемуазель Самари во весь рост. Настоящее чудо, что эта вещь сохранилась! Накануне вернисажа один из друзей говорит мне:

«Я только что из Салона; какая беда: ваша „Самари“ как будто потекла!»

Бегу. Мою картину не узнать. Вот что случилось: парень, которому поручено было перенести мою картину, получил от рамочного мастера распоряжение покрыть лаком другую картину, доставленную вместе с моей. Сам я из осторожности не покрывал лаком свою, так она была еще совсем свежа. Посыльный, подумав, что я сделал это из экономии, решил облагодетельствовать меня остатками своего лака. Мне пришлось в какие-нибудь полдня переписать всю вещь. Можете себе представить, какая была горячка!

Я. — Дорого вам заплатили за портрет мадам Шарпантье?

Ренуар. — Я думаю, что, наверное, около тысячи франков.

Я. — Тысяча франков! За большое полотно с тремя фигурами?

Ренуар. — И это была совершенно исключительная по тому времени цена. Были ли вы знакомы с неким Пупэном, служившим прежде у Дюран-Рюэля? Он еще закупил целый фонд иерусалимских реликвий, продолжая в то же время «подрабатывать» картинами? Так вот, я вспоминаю, что видел у его магазина, на тротуаре, один из моих холстов — «Пажа», женскую фигуру в натуральную величину с ценой, обозначенной мелом: восемьдесят франков!

Я. — Не приходилось ли вам писать мадемуазель Самари в одной из ее ролей?

Ренуар. — Нет, едва ли я ее даже видел на сцене. Я не люблю, как играют на сцене «Французского театра». Вот однажды в Фоли-Бержер я видел Эллен Андре в одной пантомиме — просто кусочек роли, — но как это было сыграно! Я очень удивил Берара на другой день, выразив мнение, что государству следовало бы субсидировать Фоли-Бержер.

Я. — Значит, не стоит и спрашивать ваше мнение о пьесах Эрвье?

Ренуар сделал неопределенный жест.

Я. — Мне предстоит пойти посмотреть комедию Эрвье «La Course du Flambeau», которую расхваливают.

— Вы говорите об этом милом Эрвье? — сказал Фран-Лами, вошедший в мастерскую при последних словах.

Я. — Вы его знаете?

Фран-Лами. — Я встретил его во время чая в замке княгини X… Дамы окружали мэтра, восторженно переживали судьбы его героев, восхищались искренностью его искусства и т. д.

«Как вам удается, мэтр, так глубоко проникнуть в тайники человеческого сердца?»

Он отвечал: «Как я этого достигаю? Я открою вам мой секрет. Я опираюсь на природу…»

Это происходило в розариуме замка. Если бы ты видел, Ренуар, эти тысячи роз в цвету!

«Розы — моя страсть, — говорила княгиня, обращаясь к Эрвье, — и вы, так любящий природу…»

Через несколько дней княгиня тысячи роз получила по почте посылку от поклонника природы. Завернутый в золотую бумагу букет из роз, искусственно надставленных в цветочной лаборатории и насаженных на проволочные стебли.

Я (Ренуару). — Я никогда не слышал от вас о Саре Бернар.

Ренуар. — Женственность[34] — вот что трогает меня в женщине больше всего, но это редкость! Женственней всех была Жанна Гранье. Кто не видел ее в «Синей бороде», тот не может себе представить… Вот кого я бы писал с удовольствием!

Глава XI

Первые путешествия

Ренуар. — После Салона 1879 года я вместе с моим другом Летренгезом совершил шестинедельное путешествие в Алжир, откуда привез «Пальмы», «Вид сада в Эссе», «Кустарники», «Араба на верблюде», «Араба с ослами»…

Больше всего хлопот было с «Арабом на верблюде» — такая толпа теснилась вокруг меня. Но, впрочем, арабы — ничто по сравнению с французскими буржуа вообще и парижанами в частности. Вот, например, на этюде в поле около Боллье я был атакован целым семейством, только что сошедшим с парижского поезда… При этом невинность горожан в вопросах деревенской жизни!.. Пока мать и дети висели за моей спиной, подавая мне советы, отец, прошедший немного подальше за небольшой нуждой, принялся кричать перед грядкой артишоков, этого по преимуществу огородного овоща: «Эге, сюда, сюда, я открыл целое поле диких артишоков!»

А любопытство к работе художника у всех прохожих… вплоть до животных… Как-то на этюде в лесу Фонтенбло я слышу сопенье у себя за спиной; оборачиваюсь: это козы, вытянув шею, наблюдали, как я пишу.

* * *

Вернувшись из Алжира, я нанял мастерскую в улице Норвин (1880); оттуда я переселился на улицу Гудона. На следующее лето я отправился в Гернсей, где написал несколько «пляжей». Какие приятные места, какие патриархальные нравы! По крайней мере в то время, когда я там жил. Все эти английские протестанты не считали себя обязанными проявлять на даче ту стыдливость, которая свирепствует в их стране; таким образом, при купанье трусики еще не были в ходу. И ни одна из этих маленьких грациозных «мисс» не стеснялась купаться рядом с совершенно голым парнем. Благодаря этому я мог написать мой этюд «Купающаяся молодежь». Мы с женой занимали нижний этаж, а мой друг Лот — второй этаж дома, в первом и третьем этажах которого помещалась семья протестантского пастора из Лондона. Проходя мимо первого этажа, двери которого были всегда открыты настежь, мне случалось видеть, как все семейство волосатого пастора, включая и горничную Мэри, выстроившись в ряд и хлопая себя по ляжкам, исполняло какой-то индейский танец, чтобы согреться после купанья, распевая: «Il court, il court, le furet»[35] … Они также нисколько не стеснялись расхаживать нагишом по лестнице, переходя из первого этажа в третий. Случилось как-то, что Лот, который был близорук, как крот, наткнулся где-то на повороте лестницы на пару округлостей, которые он приписал Мэри: «Эх, Мэри!» — и он дал шлепка. Фигура обернулась. Это был сам пастор. То-то мы посмеялись!

Дама в черном. 1874

За чтением. 1977

Немного спустя, по возвращении в Париж, я предпринял путешествие в Италию. Я начал с Венеции, где написал несколько обнаженных фигур, эскиз «Большого канала», «Гондолу», «Дворец дожей», «Площадь Св. Марка». Большой неожиданностью в Венеции было для меня открытие Карпаччо — живописца с веселым и свежим колоритом. Он один из первых отважился писать фигуры прохожих, гуляющих по улицам. Я вспоминаю также одну из его картин с драконом, который похож был на привязанного за веревочку карнавального тараска[36], — один из тех драконов, которые, казалось, готовы мирно подать лапу… А этот Св. Георгий, который крестит «язычников» среди толпы, играющей на тромбонах и бьющей в барабаны!.. Карпаччо, наверное, выискивал свои модели на ярмарках! Я еще вспоминаю очень заинтересовавший меня пейзаж этого художника, показавшийся мне настоящим видом Прованса.

Если его прекрасная картина «Две куртизанки» точно изображает нравы его эпохи, то приходится думать, что современные Карпаччо куртизанки не всегда весело проводили время!

Мне очень нравилось в Венеции. Какое чудо — Дворец дожей! Этот белый с розовым мрамор, должно быть, когда-то казался несколько холодным, но какое очарование для меня, видавшего его теперь позолоченным солнцем нескольких столетий! А базилика Св. Марка! Вот что совсем не похоже на холодные итальянские церкви Ренессанса и в особенности на эту гордость итальянцев — Миланский собор с его крышей из мраморных кружев и всякой чертовщиной!.. Здесь, в Св. Марке, едва переступив порог, вы чувствуете себя в настоящем храме; этот мягкий, рассеянный свет, великолепные византийские мозаики и этот величественный византийский Христос в серебристом нимбе! Трудно вообразить, не побывав в Св. Марке, как это прекрасно, тяжелые пилоны и колонны без каннелюр… Наконец, когда холода прогнали меня из Венеции, я отправился во Флоренцию. Я просто не знаю места, где бы мне так наскучило. Мне показалось все очень грустным… Эти белые с черным постройки, — все кажется, будто находишься перед шахматной доской[37]! Поэтому я во Флоренции был исключительно занят музеями; так же и в Риме. Мне очень нравился в Ватикане рафаэлевский «Элиодор, изгнанный из храма». Там можно видеть маленькие невинные язычки пламени, которыми ничего не подожжешь, и, однако, как этого достаточно! Я должен признаться, что во Флоренции и Риме среди удивительного разнообразия шедевров, которые мне пришлось видеть, все-таки живопись Рафаэля… Особенно во Флоренции я вспоминаю чувство, испытанное мною перед «Мадонной в кресле»!.. Я подошел к этой картине с шуткой и оказался перед самой свободной живописью, самой солидной, самой чудесно простой и живой, какую только можно себе представить: руки, ноги, настоящее тело и какая трогательная выразительность материнской нежности!.. А когда, вернувшись в Париж, я рассказал Гюисмансу о «Мадонне в кресле», он стал кричать: «Подите вы! Еще один отравленный рафаэлевским бромом!»

А кто-то другой, не Жерве ли, по поводу моих восторгов перед Рафаэлем говорил: «Как, теперь вы ударились в помпезную живопись?»

Фарнезинские фрески тоже восхитили меня. Вы знаете, как я всегда интересовался фресковой живописью; где-то я читал, что эти фрески были первым опытом фресок на масле; действительно, ничего не может быть восхитительнее этих фресок, как бы они там ни были написаны.

Я. — Очень ли вас поразил Микеланджело?

Ренуар. — Мне больше нравится Донателло. Его персонажи разнообразнее, чем у Микеланджело, который, несмотря на весь свой гений, несколько повторяет свои фигуры: их мускулы слишком часто однообразны; он слишком много изучал анатомию, и из боязни забыть малейший мускул он наделяет ими своих персонажей в таком изобилии, что это должно их иногда очень стеснять.

Покинув Рим, я направился в Неаполь. Вы не можете себе представить, какой это был отдых для меня — попасть в этот город, полный искусства Помпеи и египтян! Я начинал немножко уставать от этой итальянской живописи — постоянно все те же мадонны и те же драпировки! Я так люблю у Коро, что он все подает с клочком деревьев. И в самом деле, в простоте помпейской и египетской живописи Неаполитанского музея я нашел самого Коро: этих жриц в серебристо-серых туниках можно принять за нимф Коро. Еще одно полотно, наконец, которое поразило меня в Неаполе, это тициановский «Портрет папы Юлия III». Надо видеть голову папы, эту белую бороду, этот жестокий рот!..

Будучи в Неаполе, я написал: большую вещь — «Сидящую женщину с ребенком на коленях», несколько видов, в том числе «Набережная с Везувием на фоне», «Торс женщины», который я продал Веберу; с него есть копия, сделанная мной в Париже для Галлимара.

Я. — Что привело вас к тому, чтобы написать портрет Вагнера?

Ренуар. — В Неаполе я получил письма от парижских вагнеристов, один из которых — судебный следователь Ласку — принадлежал к числу моих лучших друзей; он умолял меня сделать все возможное, чтобы привести хотя бы набросок с Вагнера. Я решил отправиться в Палермо, где тогда жил Вагнер, и, попав в его отель, я, по счастью, встретился там с симпатичнейшим молодым художником, неким Ионковским. Он следовал за Вагнером при всех его переездах, чтобы попытаться написать его портрет, а в ожидании удобного случая делал ему макеты для декорации. Этот Ионковский рассказал мне, что Вагнер не принимает никого даже на четверть часа, будучи очень занят окончанием оркестровки своего «Парсифаля». По крайней мере, я получил от моего коллеги обещание предупредить меня об окончании Вагнером своей работы. Как только я получил от Ионковского столь ожидаемое мною известие, что он сможет представить меня Вагнеру, я обнаружил, что потерял рекомендательные письма, которые мне переслали из Парижа мои друзья… Я рискнул все-таки представиться с пустыми руками, если не считать шкатулки с красками, которую я захватил.

Портрет Вагнера. 1882

Первые слова Вагнера были: «Я не могу уделить вам больше получаса!» Он думал таким образом отделаться от меня; но я поймал его на слове. Во время работы я делал всевозможные усилия, чтобы заинтересовать его, рассказывая ему о Париже. Он ждал многого от французов и не скрывал этого. Я сказал ему, что на его стороне аристократы духа. Он был очень польщен: «Мне очень хотелось бы нравиться французам, но до сих пор я думал, что угодить им может лишь музыка немецкого еврея (Мейербер)».

Через двадцать пять минут позирования Вагнер резко поднялся: «Довольно, я утомлен!» Но я успел закончить мой этюд, купленный у меня потом Робертом де Боньером. Я сделал копию с него, которая фигурировала на распродаже Шерами. Палермский портрет сделан в 1881 году — за год до смерти композитора.

Я. — А вам больше не пришлось встречаться с Вагнером?

Ренуар. — Нет, но если я почти не знал Вагнера лично, я, по крайней мере, был очень близок с некоторыми из первых «пилигримов» в Байрейт, как, например, Ласку, Шабрие и Мэтром, о котором я вам говорил.

Я. — А Сен-Санс?

Ренуар. — Я с ним не был знаком. Но, кажется, одно время не было более ретивого вагнериста, чем он.

Я. — Мэтр действительно рассказывал Визева, что в 1876 году, находясь в Байрейте в одной пивной с Сен-Сансом, он позволил себе обвинить «Тетралогию» в некоторых длиннотах… Сен-Санс не перенес даже этой невинной критики и, разбив свой стакан о стол, вышел из зала…

Ренуар. — И все-таки Сен-Санс не прочь был, кажется, сильно ругнуть своего прежнего патрона. Мне прочли его статью в одном ниццском журнале…

Я. — Я встретил у Визева директора одного музыкального журнала — мосье Экоршевилля, если не ошибаюсь, который слышал от одного друга Сен-Санса рассказ о ссоре, происшедшей между ним и Вагнером. Дело произошло тоже в Байрейте, но на этот раз в доме Вагнера, куда Сен-Санс получил доступ благодаря своему неистовому преклонению перед музыкой немецкого композитора. Как-то вечером на просьбу мадам Вагнер, обращенную к французскому ученику, сыграть что-нибудь на рояле большого салона в Ванфриде[38], Сен-Санс заиграл свой «Похоронный марш в память Анри Реньо». Тогда Вагнер с дружеским лукавством или, может быть, по неведению воскликнул: «Ах, парижский вальс!» — и, взяв за талию одну из присутствовавших дам, принялся вальсировать вокруг рояля!..

Обнаженная. 1876

Но вы сами, мосье Ренуар, — я не спросил вас, — вы были очень увлечены Вагнером?

Ренуар. — Мне очень нравился Вагнер. Я охотно поддавался влиянию своего рода страстных флюидов его музыки; но однажды один из друзей увлек меня в Байрейт, и признаться ли, что там меня доконали; крики валькирий прекрасны для начала, но если они продолжаются в течение шести часов, — можно сойти с ума, и я вспоминаю, как я оскандалился, когда нервы мои не выдержали и я чиркнул спичкой, чтобы выйти из зала. Я решительно предпочитаю итальянскую музыку; она менее «ученая», чем немецкая; даже в Бетховене мне иногда чудится пугающий меня «профессор». И в конце концов, ничто не может сравниться с маленькой песенкой Куперена, Гретри или любого другого из старой французской музыки. Вот что действительно «хорошо нарисовано»!

Ну, значит, я и не засиживался в Байрейте; с меня было довольно и трех дней, к концу которых я почувствовал потребность несколько размяться. Так что одним прекрасным утром я сел в поезд, отходивший в Дрезден, куда собирался уже давно, чтобы взглянуть на большую картину Вермера Делфтского — «Куртизанку». Несмотря на свое название, эта дама имеет вид самого невинного существа. Она окружена молодыми людьми, один из которых держит руку на ее груди, чтобы было понятно, что это — куртизанка, и эта рука, полная жизни и красок, могуче выделяется на лимонно-желтом корсаже… Есть еще другой знаменитый Вермер, в Вене, — «Живописец в мастерской». Мне так хотелось его увидеть!.. Так же, как и Афины: всю жизнь я мечтал попасть туда… Но чтобы вернуться к Дрездену, — там есть еще один Ватто с потрясающим пейзажем. Что касается монументальных красот, Дрезден, пожалуй, беден ими, если не считать двух построек в самом очаровательном стиле рококо: католической церкви и музея.

Я. — При вашем недостатке терпения к музыкальным длиннотам вы, должно быть, не особенный поклонник Оперы?

Ренуар. — В самом деле, меня трудно считать завсегдатаем этого театра. Друзьям удалось заманить меня туда раза два-три за всю мою жизнь. Вот, например, совсем недавно меня водили смотреть русские балеты. Это неплохо, но Опере следовало бы позаботиться об обновлении женского персонала: в зале встречаешь все тех же, что и тридцать лет назад.

Я. — Мосье Ренуар, вы остановились, рассказывая о ваших путешествиях, на пребывании в Италии, где вы сделали портрет Вагнера…

Ренуар. — Вернувшись из Италии, я отправился в Прованс. Было условлено с Сезанном, что там я встречусь с ним, чтобы вместе писать в Эстаке. «О! Не стоит ехать в Эстак, — вскричал при встрече Сезанн, только что вернувшийся оттуда. — Эстака уже больше нет! Там поставили парапеты! Я не могу этого видеть!»

Все-таки я отправился туда, несколько огорченный порчей красивых мест; но, приехав, я с удовольствием нашел все по-старому и даже не заметил бы ничего, если бы не был предупрежден Сезанном, так как знаменитые «парапеты» были не более как несколько камней, наваленных друг на друга. Из этой поездки в Эстак я привез великолепную акварель Сезанна — «Купальщики», которых вы видите там, на стене!.. В тот день мы были вместе с моим другом Лотом, с которым вдруг случился припадок жестоких колик. Он спрашивает меня, нет ли тут где-нибудь кустов. Обернувшись, я вскрикиваю: «Великолепно, вот тебе и бумага!» На земле валялась прекраснейшая из акварелей, брошенная Сезанном среди скал, после того как он надрывался над ней в течение двадцати сеансов!

Предательский климат Юга был причиной того, что я схватил воспаление легких, вследствие чего должен был совершить второе путешествие в Алжир. Там я сделал портрет в натуральную величину молодой девушки, мадемуазель Флери, в алжирском костюме, в обстановке арабского дома, с птицей в руках; потом «Алжирских женщин», маленького «Араба-носильщика из Бискры», «Мечети», «Фантазию». Когда я отдавал эту последнюю вещь Дюран-Рюэлю, она имела вид куска штукатурки. Дюран-Рюэль доверился мне, и через несколько лет, когда в красочных слоях закончились процессы, видоизменяющие соотношения, сюжет выступил на холсте таким, как я его задумал.

Вот мои главные путешествия, которые я совершил тогда, когда ноги у меня еще были вполне в порядке и с путешествием связывалась возможность останавливаться в настоящих туземных харчевнях и проводить дни в шатанье по деревням…

Позже я посетил и другие страны, в том числе Испанию, Голландию, Германию. Еще совсем недавно я был в Мюнхене, но на этот раз меня носили по музеям, а сам я уже не в состоянии был ходить… Ах, если бы я встретил доктора Готье[39], пока еще не было поздно. Видали вы эту даму, которая не могла сделать шагу, чтобы не свернуть себе лодыжку, и которую он вылечил только тем, что объяснил ей, как надо ставить ногу на землю? А когда я сказал одному очень знаменитому медику: «А доктор Готье…» — «Да, но он вылечивает без операций, а это не что иное, как эмпиризм!»

Глава XII

Теории импрессионистов

Мне хотелось узнать, что думает Ренуар об импрессионистских теориях; но так как я знал, что, если я поставлю вопрос в такой форме, он мне ответит ни больше ни меньше как: «Вы шутите!» — я счел благоразумным прочесть все, что критики современного искусства написали по этому вопросу, и однажды в разговоре с Ренуаром выдал за свои те из их утверждений, которые наиболее меня поразили.

— Какое счастье, — сказал я, — для современных художников, что они знают столько красок, о которых древние и не подозревали!

Ренуар. — Счастливцы древние, не знавшие ничего, кроме охр и коричневых! Ах, хорош этот прогресс!

Я. — Но, по крайней мере, вы не станете отрицать подлинного прогресса в том, что импрессионисты покончили с «плоским наложением тонов, которые мешают прозрачности».

Ренуар. — Где это вы видали, что плоско положенные тона уменьшают прозрачность? Это все идеи папаши Танги, который считал, что новая живопись заключается в том, чтобы писать «густо»!

У меня сначала был соблазн признаться, что я читал это в одном труде передового критика[40], но я счел более осторожным оставить эту тему и продолжал свою невинную хитрость:

— Ну, таким образом, единственное новшество импрессионистов в области техники — это отказ от употребления черной краски, которая не является цветом?[41]

Ренуар (пораженный). — Черная — не цвет? Откуда вы это взяли? Черная — да это королева всех красок! Вот загляните в эту «Жизнь художников»[42]. Найдите там Тинторетто… Дайте сюда книгу!

И Ренуар прочел:

— «Однажды Тинторетто спросили, какую краску он назвал бы самой красивой, и он отвечал: — Самая красивая — это черная!..»

Я. — Но как же это вы превозносите черную краску, когда сами «заменили жженую слоновую кость — прусской синей»?[43]

Ренуар. — Кто вам это сказал? Я всегда был в ужасе от прусской синей. Я действительно пробовал заменить черную смесью красной и синей, но употреблял для этого синий кобальт или ультрамарин и в конце концов вернулся к черной жженой слоновой кости!

Мне решительно не повезло с моими цитатами. Я подумал, что мои авторы, не будучи сами живописцами, могли быть невеждами в вопросах техники, но что в других вопросах, по крайней мере, они должны быть вполне компетентны в качестве художественных критиков, как, например, в вопросе о влиянии одних художников на других. В этом направлении я и решил раскинуть наивные сети моих цитат. Я незаметно перевел разговор на Моне и самым убежденным тоном спросил Ренуара, не предчувствовал ли приемов Моне Ватто, когда в своем «Отплытии на Киферу» применил разложение цвета путем противопоставления рядом положенных мазков, которые на расстоянии, соединяясь в глазу зрителя, давали необходимое представление о цвете написанных вещей…

Ренуар. — Прошу вас, перестаньте! Я вспоминаю, что уже слышал нечто подобное… Должно быть, вы никогда не рассматривали «Отплытие на Киферу». Можно взять лупу — там одни только смешанные цвета!

Я. — Следовательно, до Моне лишь один Тернер в своем «светлом» периоде применял цвета спектра?

Ренуар. — Тернер?.. Вы называете это светлым? Вы? Эти краски, которыми кондитеры раскрашивают свои изделия!.. Оставьте, это все та же шоколадная живопись!

Я (продолжая выкладывать мой багаж). — Но разве Клод Моне и Писсарро не были «прозелитами» Тернера?

Портрет Жанны Самари. 1877

Ренуар. — Писсарро перепробовал все, — даже маленькие точки, которые он бросил в конце концов, как и все остальное, а что касается Моне… Кто это рассказывал мне, что слышал от него после одного из его путешествий в Лондон: «Этот Тернер начинает меня раздражать». В конце концов, единственное влияние, испытанное Моне… это Йонкинд! Он послужил для него отправной точкой. Вообще, что касается влияний в живописи, я могу привести вам мой личный пример. Вначале я крыл густыми слоями, зеленым и желтым, думая получить таким образом больше «валеров». И вдруг однажды в Лувре, рассматривая Рубенса, я заметил, что он простыми протирками достигает больше, чем я со всеми моими густотами. В другой раз я открыл, что черной краской Рубенс достигал впечатления серебра. Отсюда следует, что два раза я извлек для себя урок, но следует ли поэтому говорить, что я испытал влияние Рубенса?

Я начинал спрашивать себя, не были ли все эти вещи, так изумлявшие меня, просто «литературой».

Я сделал последнюю попытку:

— Но, во всяком случае, что касается живописи на основании «случайно испытанного чувства и могущественной проницательности инстинкта»[44], кто лучше импрессионистов…

Ренуар (перебивая меня). — Случайные чувства, могущество инстинкта, чертовщина, что там еще! Вот постойте, нас хвалили еще за то, что мы умеем давать нашим моделям экспрессивные позы[45]. Эти молодчики не знали, что Сезанн называл свои композиции «музейными воспоминаниями». Что касается меня, я всегда старался писать людей так, как прекрасные плоды. И посмотрите на величайшего из современных мастеров — Коро: похожи ли его женщины на мыслителей? Попробуйте-ка сказать всем этим писакам, что самое важное для живописца — это знать, какие краски долговечны, так же как для «каменщика»[46] знать, какое месиво лучше.

Портрет актрисы Жанны Самари. 1878

И эти первые «ремесленники импрессионизма» работали, никогда не помышляя о продаже! Это единственная вещь, в которой наши последователи забывают подражать нам.

На столе лежала еще не разрезанная маленькая книга: «Правила импрессионизма согласно мнениям виднейших критиков».

Ренуар. — Этот постоянный раж навязывать вам набор непреложных формул и приемов! Чтобы им понравиться, нам следовало бы иметь всем одинаковые палитры; какой-то социализм в искусстве! Живопись в двадцать пять уроков!..

Я принялся перелистывать «Правила импрессионизма» и громко прочел: «Мане умер, не успев воспользоваться всеми колористическими возможностями разложения цвета…»[47]

Ренуар. — Вот удачник этот Мане, что умер вовремя!

Я (продолжая). — Большинство из них (импрессионистов) — исключительно одаренные художники, несомненно, могли бы оставить превосходные произведения, даже если бы они придерживались обычных способов живописи…

Ренуар (останавливая меня жестом). — Но ведь как раз, когда я смог избавиться от импрессионизма и обратиться к музеям…

Я. — Значит, самое ясное из «теорий импрессионизма» — это желание литературы наложить свою лапу на живопись; но вы не можете отрицать пользы, которую извлекли некоторые живописцы из трудов Шеврейля о солнечном спектре? Разве неоимпрессионисты, применившие столько научных открытий…

Ренуар. — Какие?..

Я. — Вы ведь знаете эти картины с противопоставленными чистыми тонами?

Две женщины с зонтиками. 1879

Ренуар. — А! Да, живопись маленькими точками. Мирбо водил меня как-то на выставку подобных вещей… Но самое замечательное!.. Уже при входе вас предупреждали, что необходимо держаться на расстоянии двух метров пятидесяти сантиметров от картины, чтобы понять, что она изображает. А каково мне, когда я люблю вертеться вокруг картины и брать ее в руки! И затем, что гораздо важнее, — как все это почернело! Вспомните большую картину Сёрá «Модели в мастерской», которую мы с вами смотрели вместе, — холст, писанный точечками — последнее слово науки! Печальный вид! И кто-то рядом со мной рассуждал: «Какое дело нам до того, что с нею сталось, если мы могли восхищаться картиной в тот момент, когда она была написана!» Нет, а представляете ли вы себе «Тайную вечерю» Веронезе, сделанную пуантелью? А когда Сёра работал красками, как все остальные, — все эти кусочки холста, писанные без претензий, без «чистых тонов», как они хорошо сохранились!

Истина в том, что в живописи, как и в других искусствах, нет ни одного, хотя бы самого маленького способа, который мог бы быть превращен в формулу. Вот послушайте: я вздумал определить раз навсегда дозу масла для разбавки краски, — и что же! Я не мог этого добиться. В каждом отдельном случае приходится решать заново. Можно подумать, что вы стали очень осведомленным, научившись от «теоретиков», что фиолетовые тени происходят от противопоставления желтых и голубых, но в действительности, узнав все это, вы еще ничего не знаете. В живописи есть кое-что сверх того, самое существенное, необъяснимое. Вы обращаетесь к природе с вашими теориями, природа же все опрокидывает…

Раздался звонок: «Дома мосье Ренуар?»

Я поднялся.

Ренуар. — Вы можете остаться, я узнаю голос З. Вы знаете, что, за исключением, разумеется, Роже-Маркса, З. — единственный в министерстве искусств, кому нравятся наши работы.

Я не упустил случая поздравить мосье З. с энергией, с которой он «воевал» в защиту нового искусства, рискуя всякий раз своим прекрасным положением старшего вице-инспектора в министерстве изящных искусств.

Тогда З. — Перед вами человек, не потерявший даром дня. Мне только что удалось через голову моего министерства получить формальное обещание ордена Почетного легиона для Эрнеста Лорана, одного из лучших популяризаторов искусства импрессионистов при помощи своих «комнатных пленэров».

Когда мосье З. ушел:

Я. — Пленэр в комнате?..

Ренуар. — И популяризация искусства!.. От этого можно послать все к черту… Но, по счастью, никакие глупости на свете не заставят художника бросить живопись.

Глава XIII

Период «жесткой» манеры Ренуара

Ренуар. — В тот раз, когда у меня был З., я собирался рассказать вам, что около 1883 года в моей живописи как бы произошел перелом. Я дошел до пределов импрессионизма и констатировал, что не умею ни писать, ни рисовать. Словом, я был в тупике.

Я. — Но вам так удавались все эффекты света!..

Ренуар. — Да, пока я не заметил, что пришел к такой запутанной живописи, с которой приходится все время плутовать. На воздухе разнообразия света гораздо больше, чем при постоянном освещении мастерской, но как раз на воздухе вы находитесь во власти света; у вас нет времени заниматься композицией, и, кроме того, вы не видите того, что вы делаете. Я вспоминаю отражение белой стены на моем холсте во время одного этюда на воздухе: сколько я ни старался поднять цвет, все выходило белесо, а когда я перенес холст в мастерскую, все оказалось черно. Или в другой раз, когда я писал в Бретани, под сенью каштанов, осенью. Что бы я ни положил на холст, черное или голубое, все было великолепно, потому что все пропитывала прозрачная золотистость древесной тени; а как только этюд попал в нормальное освещение мастерской — все превратилось в какую-то брюкву!

Больше того, как я уже сказал вам, работая непосредственно с натуры, художник начинает ограничивать себя передачей действительности, перестает компоновать и скоро впадает в монотонность. Я спросил как-то одного из друзей, который выставил целую серию «деревенских улиц»: «Но почему вы пишете всегда пустынные улицы?» — «Потому, что в часы, когда я работаю, на улицах никого нет», — отвечал приятель.

Я. — Разве Коро всю жизнь не писал на открытом воздухе?

Ренуар. — Этюды — да. Но картины его написаны в мастерской. И кроме того, Коро умел делать все, что хотел, — он еще из стариков; он поправлял натуру… Все, кто упрекает Коро за то, что он проходил свои этюды в мастерской, выдают себя с головой.

Я имел счастье однажды быть в обществе Коро; когда я пожаловался ему на затруднения, которые я испытываю, работая с натуры на открытом воздухе, он мне ответил: «Это потому, что, работая на воздухе, никогда нельзя быть уверенным в том, что делаешь; необходимо всегда после этого проходить этюд в мастерской». И это не помешало Коро передавать природу с такой правдивостью, какой никогда не мог достичь ни один импрессионист!

Каких трудов мне стоило попробовать передать, подобно Коро, тоны камней Шартрского собора и красные кирпичи домов Ла-Рошели!

Портрет сидящей на стуле Жоржетты Шарпантье. 1878

Я. — Разве передачей тех же самых эффектов света не занимались уже старики? Кажется, у Дюранти я прочел, что венецианцы, в частности, уже предусматривали их.

Ренуар. — «Предусматривали?» Это — шедевр! Посмотрите-ка Тициана в Мадридском музее! И даже оставляя в стороне Тициана, если взять Риберу с его репутацией одного из самых «черных» живописцев, — вспомните его луврского «Иисуса-ребенка» — это розовое дитя, эту соломенную желтизну, — знаете ли вы еще что-нибудь более сияющее?

Я. — Но позвольте мне последний вопрос: мне приходилось читать, что, «изучая музейные картины, даже в тех из них, которые отличаются наиболее умелым размещением масс, соблюдением перспективы, движением облаков, правильным рисунком, игрой света, — можно заметить условность, или, скорее, неумение, следствием которого является помрачение природы. У Рюисдаля, в частности, и у Хоббемы — петрушечная листва, металлические деревья чернильного цвета, угасший солнечный свет».

Ренуар. — Да, но у других листва вовсе не чернильного цвета и свет не угас; и это еще задолго до Рюисдаля. Ваш автор плохо выбрал свои примеры. В Италии, жаркой стране, природа совсем не тухлая. В тициановских обнаженных женщинах и «Браке в Кане» — этакий чертовский свет, до которого далеко любой из наших современных картин.

Я. — Но что касается пейзажей, писанных на открытом воздухе?

Ренуар. — Взгляните на «Виллу Эсте» Веласкеса или «Деревенский концерт», чтобы ограничиться этими двумя картинами… И даже если, оставив южные страны, вы обратитесь к печальной Голландии, захочется ли вам допытываться перед Рембрандтом, написан он в мастерской или на открытом воздухе?

Чтобы покончить с тем, что называли «открытиями» импрессионистов, надо сказать, что все это уже давно было известно, и если старики этим не занимались, то потому, что все великие художники отказывались от эффектов. Передавая природу более простой, они делали ее более величественной. В природе мы поражаемся зрелищем заходящего солнца, но если бы этот эффект продолжался постоянно, он утомил бы нас, тогда как все, что не эффектно — не утомляет. Поэтому-то древние скульпторы выражали в своих произведениях возможно меньше движения. Но если их статуи не движутся, мы чувствуем, что они могли бы двигаться. Когда смотришь на «Давида» Мерсье, который вкладывает меч в ножны, хочется ему помочь, между тем как у древних — сабля в ножнах, но верится, что ее можно извлечь!

* * *

Я рассматривал начатый этюд нагой женщины, стоявший на мольберте.

— Послушать вас, мосье Ренуар, так выходит, что только черная слоновая кость стоит внимания, но как поверить, что такое вот тело вы написали «грязью»?..

Ренуар. — Только не сравнивайте меня с Делакруа… Ведь это его слова: «Дайте мне комок грязи — и я напишу вам тело женщины!»

Я. — Но не подразумевал ли он при этом, как замечают критики, «прибавляя туда дополнительные тона»?

Ренуар. — Не приписывайте Делакруа того, чего он никогда не думал! Если он говорит о дополнительных тонах, то это тогда, когда он проектирует плафон, который должен быть таков, чтобы его отчетливо видели на большом расстоянии. В этом случае, да, можно было бы рассуждать о тонах, которые должны смешиваться в глазу зрителя. Во всяком случае, одно, что мне запомнилось из дневника Делакруа, это что он непрестанно говорит о коричнево-красной… Делакруа и в голову не приходило слыть за новатора… Например, когда он расписывал плафон палаты депутатов, один библиотечный служащий хотел сделать ему комплимент:

«Маэстро, вы — Виктор Гюго живописи».

На что Делакруа сухо ответил:

«Вы, мой друг, ничего не смыслите в живописи! Я — чистейший классик!»

Я. — Знали ли вы, что это отвращение Делакруа к «новшествам» в искусстве простиралось и на музыку? Гильме мне передавал свой разговор с Коро. «Папаша Коро, — спросил Гильме, — что думаете вы о Делакруа?» — Коро: «Делакруа — вот необыкновенный художник! Сильнейший! В одном мы никак не могли сговориться — в музыке. Он не любил музыки Берлиоза, музыки революционеров, как он говорил, и я об этом очень жалел, считая это ущербом для него».

Ренуар. — Я вам рассказывал о моем большом открытии, сделанном около 1883 года, что единственная наука для художника — музеи. Я сделал это открытие, читая маленькую книжку, купленную Фран-Лами в лавчонке на набережной, — книгу Ченнино-Ченнини, дающую такие драгоценные указания о способах живописи мастеров XV столетия.

Меняя манеру, к которой публика уже привыкла, всегда попадаешь в сумасшедшие; даже мои лучшие друзья оплакивали меня наперебой: «После таких красивых тонов — этот свинцовый колорит!»

Я предпринял большую картину «Купальщицы», над которой барахтался в течение трех лет…

К этому времени относится также портрет «Мадемуазель Мане с кошкой в руках». Перед этой картиной говорили: «Какое месиво красок!» Но я должен признаться, наоборот, что некоторые из моих работ этого времени не очень прочны, потому что, весь углубившись в изучение фресок, я вообразил, что можно обойтись совсем без масла. Таким образом, краски пересыхали и последовательные слои живописи мало связывались друг с другом. В то время я еще не знал элементарной истины, что масляная живопись должна быть сделана на масле. И, разумеется, никто из утверждавших правила «новой» живописи не догадался дать нам это драгоценное откровение. И что еще меня побуждало лишать живопись масла — это забота найти средство помешать краскам чернеть, но только позднее я открыл, что как раз масло предохраняет краски от почернения; надо только уметь его употреблять.

Около того же времени я сделал пробы живописи на извести, причем мне так и не удалось отвоевать у древних секрет их неподражаемых фресок.

В саду. 1875

Я помню еще некоторые холсты, на которых мельчайшие детали были предварительно нарисованы пером, чтобы потом писать поверх них, — вещи необычайно сухие, — так хотелось мне быть точным все из той же ненависти к импрессионизму. Когда «Купальщицы», которых я считал своей главной работой, были окончены после трех лет колебаний и переписываний, я послал их на выставку у Жоржа Пти (1886 г.). Каким ревом меня встретили! На этот раз все, во главе с Гюисмансом, окончательно согласились, что я — отпетый человек. Кое-кто даже считал меня лентяем. А я-то бог знает сколько пыхтел!..

Но, кстати, по поводу выставки 1886 года у Пти. Я должен обратить ваше внимание на статью Визева, который в то время рецензировал книги в «Revue Independante». На время выставки он оставил книги ради живописи и написал о моих вещах кое-что, очень меня утешившее.

По этому случаю я познакомился с Визева, через которого позже Робер де-Бонньер заказал мне портрет своей жены. Вот уж, признаться, не вспомню, чтобы какой-нибудь другой холст больше меня извел! Вы знаете, как я не люблю писать блестящее тело! Кроме того, мода того времени требовала, чтобы женщины были бледны. И мадам де-Бонньер, разумеется, была бледна, как воск. Я все время думал: «Ах, если бы она могла хоть разок позволить себе хороший бифштекс!» Не тут-то было!

Я работал по утрам, до завтрака; таким образом, я имел случай видеть то, чем кормили мою модель: какую-то маленькую штучку на дне тарелки… Подумайте, могло ли это вызвать румянец. А руки! Мадам де-Бонньер совала их в воду перед сеансом, чтобы они были еще белее. Если бы не Визева, который все время старался меня ободрять, я выбросил бы за окно все тюбы, кисти, коробку для красок, холст, всех чертей и их свиту. Подумайте! Я попал на одну из самых очаровательных женщин, и, черт возьми, она не желает румянца на щеках!

Но сказав, что я не знаю портрета, который приводил меня в большее бешенство, я забываю еще о портрете мадам С., прелестной молодой женщины, муж которой держал гостиницу в окрестностях Парижа.

Я. — Таким образом, у вас был случай найти модель, руки которой еще не остыли от работы, такие именно, как вы любите писать?

Ренуар. — Да, конечно; но в ней было еще кое-что, чего я не мог понять. Это не было одно из тех существ, которые ни о чем не думают, как того можно было бы ожидать от хозяйки гостиницы. Казалось, у этой голова как раз набита целой кучей мыслей. Кончилось тем, что однажды терпенье мое лопнуло и я вскочил: «Но, ради бога, что же там такое у вас в голове?» — «Эх, мосье, какой вы недогадливый!.. Я думаю о том, что, пока я сижу вот здесь без дела, там, может быть, уже подгорает на сковородке!»

Глава XIV

Путешествие в Испанию

Ренуар. — Окончив портрет мадам де-Бонньер, я совершил с моим другом Галлимаром поездку в Испанию. Слишком давно я уже собирался посмотреть Мадридский музей! Но сама Испания — какая страна! В продолжение целого месяца, проведенного там, я не встретил ни одной красивой женщины! И это полное отсутствие растительности! Но при всем том у них вовсе не республика… этот восхитительный режим, отменивший право старшинства, вследствие чего малейший кусочек земли делится между всеми наследниками, сколько бы их ни было, таким образом, что скоро в Испании не останется ни деревца на полях, ни рыбы в реках, ни птицы в воздухе!

Я. — А знаменитые испанские танцы?

Ренуар. — Я их достаточно видел в Севилье, но так как они уже были не в моде, мне пришлось идти ради них в самые грязные кварталы предместья. Какие чудовищные женщины! А эти столь хваленые литераторами сигары — настоящий ужас! Я бы сбежал из Испании тотчас же, если бы не Мадридский музей. Какие Веласкесы!

Я. — А Греко?

Ренуар. — У меня был с визитом один испанский художник, который задал мне этот же вопрос. Чтобы оказать ему честь и вместе с тем чтобы доставить себе удовольствие поговорить о художнике, которого я люблю больше всего, я произнес имя Веласкеса. Мой гость стремительно, почти вызывающим тоном возразил: «А Греко?» Банальная вещь, конечно, говорить, что Греко — очень большой художник, если простить ему искусственное освещение, постоянно одни и те же руки и шикарные драпировки… Из-за всего этого, а также по природе своей я предпочитаю Веласкеса. Аристократизм этого мастера, проявляющийся в малейшей детали, во всем, в каком-нибудь простом банте, — вот что я ценю в нем больше всего!.. Розовый бантик инфанты Маргариты — в нем заключено все искусство живописи! А глаза, тело вокруг глаз — какие прекрасные вещи! Ни тени сентиментальности, размягченности!..

Я знаю, что художественные критики упрекают Веласкеса за слишком легкое письмо. Какое, наоборот, прекраснейшее свидетельство того, что Веласкес вполне владел своим ремеслом! Только владея ремеслом, можно дать впечатление, что вещь сделана в один прием. Но, если говорить серьезно, какая изысканность в этой живописи, такой легкой на первый взгляд!

А как он умел пользоваться черной краской! Чем дальше, тем больше я люблю черную краску. Ищешь, ищешь, напрягаешься, наконец какая-нибудь черная точка, и — как это прекрасно!

В ложе Парижской оперы

Я. — По поводу черной: тридцать лет назад, когда Эмиль Бернар занимался у Кормона[48] в Академии художеств, маэстро сказал ему: «Как, у вас на палитре нет черной краски? Вы составляете черную из синей и красной? Я не могу вас терпеть в моей мастерской, так как вы будете разлагающе влиять на ваших товарищей!»

Но вот теперь, совсем недавно, один молодой художник, который получил первые уроки у Эмиля Бернара, изменившего с тех пор под влиянием Сезанна свое мнение о черной, отправился учиться у Кормона. Обходя работы учеников, Кормон остановился перед новичком: «Это что еще за грязь на вашей палитре? Разве вы не знаете, что черная краска — не цвет?.. и что в настоящее время установлено, что черный цвет надо составлять из красной и синей?..»

Но, мосье Ренуар, вы остановились на воспоминаниях о Мадридском музее. Какие Веласкесы вам понравились больше других?

Ренуар. — Черт возьми, мне было бы очень трудно сделать выбор среди такого великолепия! Живопись этих картин — божественна! Пользуясь только лессировками черного и белого, Веласкес находит средство изобразить богатое тяжелое шитье… А «Ткачихи»! Я ничего не знаю прекраснее. Фон этой картины писан бриллиантами и золотом! Кажется, Шарль Блан сказал, что Веласкес был слишком прозаичен, без полета? Вечно эта необходимость искать философию в живописи! Перед шедевром я наслаждаюсь, и с меня этого достаточно! Это профессора находят недостатки у мастеров. Но, может быть, эти недостатки даже необходимы. У рафаэлевского «Архангела Михаила» бедро длиной в километр! А может быть, иначе было бы не так хорошо! И даже сам Микеланджело, признанный анатомист! Я все боялся, не слишком ли расставлены груди у моей «Венеры», и вдруг мне попадается на глаза фотография «Авроры» с гробницы Юлия Медичи. Я мог убедиться, что сам Микеланджело не побоялся сделать еще большее расстояние между грудями. А посмотрите на «Брак в Кане»… Если бы в этой картине все было построено по правилам перспективы с совсем маленькими фигурками на фоне, — она была бы пуста; и если она так парадна и насыщена, так это потому, что персонажи заднего плана так же крупны, как и переднего. И даже паркет не уходит по правилам: может быть, поэтому-то она так хороша!..

Еще одно, что меня восхищает в Веласкесе: его картины дышат радостью, которую художник ощущал, работая над ними. Для живописца недостаточно быть ловким ремесленником; в картине должна сказаться любовь, с которой он обрабатывает свой холст. Этого недоставало Ван Гогу. Говорят: «Какой живописец!» Но его холст не обласкан влюбленной кистью… И потом, все это немножко экзотично… Но попробуйте-ка объяснить этим типам, которые способны так ловко «отбрить» вас в вопросах искусства, что сверх ремесла в искусстве необходимо еще нечто, секрет чего не откроет никакой профессор… тонкость, очарование… а это надо иметь в себе самом.

Посмотрите, как Веласкес пишет придворных испанского короля! Все это были, вероятно, обыкновенные, посредственные люди. А какое он им придал величественное достоинство! Это достоинство самого Веласкеса… А его картина «Копья»! Не говоря уже о качестве живописи, как восхитителен жест победителя! У другого он вышел бы напыщенным… Я проводил все время перед этой картиной, то приближаясь, то удаляясь… А эти лошади — их хочется обнять!

Лягушатник. 1879

И даже изображая персонажи такими, каковы они есть, художник, обладающий темпераментом живописца, может доставить своей живописью бесконечное удовольствие. Когда рассматриваешь «Королевское семейство» Гойи — картину, ради которой одной стоит съездить в Мадрид, впечатление не исчерпывается тем, что король похож на колбасника, а королева кажется выскочившей из винного погреба, чтобы не сказать похуже… Но королева — вся в бриллиантах! Никто не сумел написать бриллианты лучше Гойи! А маленькие атласные туфельки королевы!

В Испании в маленькой церкви есть плафон Гойи, изображающий людей, глядящих вниз. Видя, как я поражен этой вещью, гид рассказал мне, что «один знаменитый художник из Парижа» (Жюль Ш.), некоторое время рассматривавший церковь, поднял затем голову вверх, увидел плафон, пожал плечами и вышел вон из церкви.

После завтрака. 1879

Оранжерея

Я. — Вы не рассказали мне о Тицианах Мадридского музея.

Ренуар. — Тициан!!! Все за него; прежде всего непостижимость… глубина… Рубенс рядом кажется внешним, поверхностным… Кираса Филиппа II написана так, что хочется посмотреться в нее, но в то же время это вовсе не какой-нибудь тромплейль[49]. А потом — тела… «Венера и органист» — сияние этого тела соблазняет потрогать его! Как чувствуется перед этой картиной вся радость живописи Тициана… Когда я вижу у живописца страстное наслаждение процессом живописи, я заражаюсь сам его радостью. Я положительно прожил вторую жизнь в наслаждении, которым я заражаюсь при виде шедевра!

Вы видите, до какой степени я люблю Тициана; но, несмотря на все, я неизменно возвращаюсь к Веласкесу. Я очень далек от желания поставить Веласкеса выше Тициана; но в Мадриде собран весь Веласкес, тогда как прекрасные Тицианы разбросаны по другим местам. Например, в Лувре «Портрет Франциска I» — какое богатство, какая простота, какая изысканность! Вот где действительно королевская осанка! А как написаны рукава, атласные прорезы!..

Еще одна вещь особенно поразила меня в Мадридском музее — это Пуссен, сохранившийся свежим, как Буше, тогда как в Лувре и других местах Пуссены так почернели!..

Я. — Чем вы объясняете такую сохранность?

Ренуар. — Я думал, что это может быть потому, что Мадрид расположен на возвышенности, где воздух чист. В Мюнхене тоже чистый воздух, и живопись там хорошо сохраняется, тогда как в Лувре от близости Сены живопись портится. Но действительная причина, наверное, в том, что в Испании нет хранителей музеев!..

Так как я очень удивился, Ренуар продолжал:

— Да, вы понимаете слово «хранитель» в обычном смысле. Ружон[50] тоже принял мое замечание в вашем смысле и удивился подобно вам. Но под словом «хранитель» я вовсе не подразумеваю господина, который только и делает, что прогуливается по залам; эти-то не опасны. Я понимаю «хранителя» в его настоящем смысле, как реставратора картин. Испания по бедности не могла их оплачивать, поэтому-то картины, однажды повешенные, оставались там спокойно висеть.

Я. — В качестве душеприказчика Кайеботта вы должны были иметь не одну стычку с Ружоном в связи с принятием в Люксембургский музей картин импрессионистов.

Ренуар. — Сказать по правде, я никогда не мог сговориться с Ружоном не потому, что он был глуп или неприятен в обращении, но потому, что он даже слышать не мог имени ни одного из любимых мною художников. Вы можете себе представить наши дискуссии перед коллекцией Кайеботта. Ружон принимал благосклонно Дега и Мане; не все, впрочем, — одного или двух он отбросил… Моя же живопись, наоборот, была для него источником беспокойства, которое он не старался скрыть. Единственный холст из моих, который он принял с доверием, — это «Мулен де ла Галетт», потому что в ней фигурировал Жерве. Присутствие этого мастера среди моих моделей он считал чем-то вроде моральной гарантии. С другой стороны, ему приходились по вкусу — не слишком, впрочем, — Моне, Сислей и Писсарро, которых начинали признавать «любители». Но когда он увидел Сезаннов! Эти пейзажи, уравновешенные, как Пуссены, картины «Купальщиков», краски которых кажутся похищенными со старых фаянсов, наконец, все это в высочайшей степени мудрое искусство… Я, как сейчас, слышу Ружона: «Вот этот, например, разве он понимает, что такое живопись?!»

Уходя из мастерской, я задержался перед начатыми «Розами».

— Это — поиски тонов тела моей модели, — сказал Ренуар.

Глава XV

Лондон, Голландия, Мюнхен

Я. — Вы еще ничего не сказали мне об английской живописи.

Ренуар. — Английской живописи не существует. Они копируют всех: то это Рембрандт, то Клод Лоррен. Интересен лишь один, о котором много не говорят, — Боннингтон.

Курьезно, в первый раз я отправился в Лондон ради Тернера. Однажды я увидел репродукцию с «Портрета Тернера в молодости»; это был совсем я. Но когда я оказался перед самой картиной… Какая разница между Тернером и Клодом Лорреном, которому он так стремился подражать! Тернер — он не построен. То, что называют его дерзаниями… эти гондолы под лондонским небом! Во всем его творчестве нет ни на грош искренности! Насколько больше мне нравится примитив, простодушно копирующий какую-нибудь драпировку! С воображением, видите ли, далеко не уедешь, если не опираться на натуру! По счастью, в Лондоне я мог любоваться Клодами Лорренами, что разгрузило меня от Тернеров, Лауренсов и даже Констеблей.

Я где-то читал, что Клод Лоррен писал инстинктивно, как поют птицы. Это было бы совсем странно для человека с таким могучим мастерством. Впрочем, все странно в том, что приходится читать о Клоде Лоррене; разве не дошли до того, что считают, будто фигуры в его картинах писаны не им самим! Но если правда, что его персонажи иногда не очень прочно сидят в картине, то в большинстве случаев они выглядят прелестно! А корабли! Конечно, он — счастливец, жил в эпоху, когда еще плавали на кораблях, которые писать было гораздо интереснее, чем теперь… А военные корабли — какая чудесная вещь для живописи!.. Только архитектура в картинах Лоррена порою несколько скучновата; но и там — как хорошо циркулирует воздух между колоннадами! До какой степени художники того времени были только живописцами! Они даже не заботились приискивать для своих картин подходящие названия! Обратите внимание на картину Лоррена в Лувре: «Осада Ла-Рошели»! Несколько солдат беседуют между собой под прекрасными деревьями — и больше ничего!

Это заставляет меня вспомнить, что я сам назвал «Прачечной» один холст, несмотря на то что там не было ни тени прачечной, ни признаков воды. Я просто дал это название (которое я забыл потом снять) только для того, чтобы запомнить место, где я писал эту вещь, сидя спиной к прачечной.

Если вы попадете когда-нибудь в Лондон, рекомендую вам посмотреть картину Лоррена «Отплытие святой Урсулы» в Национальной галерее. Какая поразительная вещь! Но все, кто утверждают, что Лоррен был неуч, должны были бы отметить также, что весь свет черпал полными пригоршнями из его творчества… Возьмите первую попавшуюся его картину. Вы знаете его «Пастуха» в Кабинете эстампов? Руссо был не более как последователем, хотя и делал иногда прекрасные рисунки. Очень хорошо знали Лоррена Констебль и Тернер. И даже Коро! Но не скрою от вас, что я люблю Коро больше Лоррена. У Коро всюду так отражена его личность! Вот кто создал свои собственные деревья, тогда как деревья Клода Лоррена отдают некоторой условностью. Тем не менее за Лорреном остаются чистый воздух его пейзажей и его глубочайшие небеса!..

Я. — Приехав в Голландию, вы так же были поражены Рембрандтом, как Веласкесом в Мадриде?

Ренуар. — Вы знаете, как я люблю Рембрандта; но я нахожу его немного «мебельным». Я отдаю предпочтение живописи, которая оживляет стену[51]. И когда я стою перед «Проказницей»[52] … Вам скажут: «Ватто не так-то силен, как Рембрандт…» Я это хорошо знаю, черт возьми! Но удовольствия от картин несоизмеримы. И кроме того, когда я смотрю картину одного живописца, я забываю всех других живописцев. Но вот с кем вместе невозможно спокойно восхищаться — это Галлимар. В Мадриде он постоянно торчал за моей спиной со словами: «Рембрандт мне нравится больше!» Я кончил тем, что закричал: «Надоели вы мне с Рембрандтом! Когда я в Испании, не мешайте мне преклоняться перед Веласкесом; когда я буду в Голландии, я буду поклоняться Рембрандту».

Завтрак гребцов. 1881

Я. — «Ночной дозор»?

Ренуар. — Если бы эта картина была моя, я вырезал бы женщину с курицей… и разбазарил бы остальное. Это не то, что «Святое семейство»! Или вот, например, эта «Жена плотника» в Лувре, которая кормит грудью! Там луч света проходит сквозь створки окон и золотит грудь!

Я. — Во время моего путешествия в Голландию я больше всего был увлечен картиной «Еврейская невеста»…

Портрет Альфреда Берара. 1881

Ренуар. — «Еврейская невеста» — вот Рембрандт такой, какого я люблю! Но приходится дорого расплачиваться за удовольствие повидать музеи Голландии, и я не понимаю, как люди могут сохранить здоровье в стране с этими отравляющими каналами! И затем, за исключением трех-четырех великих живописцев, какие «надоеды» все эти голландцы! Тенирсы и малые фламандцы. Не так уж глуп был Людовик XIV, когда приказал: «Уберите всех этих уродов!»

И однако ж, в этой самой печальной Голландии я нашел модель, позировавшую вот для этой вещи, там, на стене: настоящая мадонна! Какая девственная кожа! Вы не можете себе представить грудь этой девушки, тяжелую и крепкую… и прекрасную складку под ней с золотистой тенью… К несчастью, она совсем не имела времени позировать из-за своей работы, которой она не могла пренебрегать; но я так был доволен ее терпеливостью и ее матовой кожей, что мне хотелось увезти ее в Париж, и я уже подумывал: «Только бы ее там сразу не соблазнили и она не потеряла бы эту свежесть персика!» Я просил ее мать поручить ее мне, обещая, что буду следить, чтобы мужчины не смели коснуться ее дочери.

«Но что же ей и делать в Париже, как не работать?» — спросила меня изумленная мать.

Я понял, каким «трудом» занималась моя девственница! Само собой разумеется, что я отказался от моих проектов.

Я. — Вы мне не рассказали о своем путешествии в Мюнхен.

Ренуар. — Это было мое последнее путешествие. Я отправился в Мюнхен около 1910 года. Я написал там несколько портретов. Там я видел очень знаменитую вещь Рембрандта: «Снятие со креста». Но, несмотря на чрезвычайную славу этой картины, признаюсь, что я нашел ее немного белесой; мне также не нравится чернота внизу картины… Но зато в Пинакотеке я видел вещь, которая меня необыкновенно заинтересовала: «Женскую голову» Рубенса, писанную густо, в отличие от обычного тонкого его письма… Кстати сказать, что касается Рубенса, нам некому завидовать, так как мы имеем у себя в Лувре «Елену Фурман с детьми». Ее белое платье запакощено дрянными лаками… И все равно оно остается великолепным! Вот живопись! Когда краски так ослепительны, на них могут наляпать что угодно! Ах, Рубенс, какой щедрый художник! Его нисколько не затрудняет бросить на холст сотню фигур! Вот уж кто не остановится перед тем, чтобы изобразить лишнего человека! Кстати, какой это был для меня сюрприз, когда в Лувре открылся новый зал Рубенса! Все говорили: «Картины вставили в рамы слишком нового золота!»… И что же, не стоит и говорить, что при всех этих позолотах Рубенс выглядел лучше, чем когда-нибудь![53] В особенности Рубенсы выиграли, когда их повесили без наклона, прямо, как фрески!..

Глава XVI

Ренуар в Понт Аване

Ренуар. — В 1892 году я отправился с Галлимаром в Понт Аван. Мне хвалили его как одно из самых красивых мест Бретани; и к тому же он достаточно удален от моря. Я вам говорил уже, что мне никогда не был на пользу воздух морского побережья; и именно во время одного из моих путешествий на море у меня начались первые серьезные приступы ревматизма.

Я уже подумывал: «Так далеко от Парижа, не правда ли, мне не придется слушать разговоры о живописи, и я смогу несколько дней отдохнуть». Не тут-то было! Приехав в Понт Аван, я прямо попал на «Международную художественную выставку». И надо сознаться, что никогда еще выставка не оправдывала лучше своего названия, так как Жюлиа и Глоаннек, два хозяина местных гостиниц, собрали у себя произведения художников всех стран. Я заметил у Глоаннека молодого человека, который делал очень интересные рисунки для ковров, — Эмиля Бернар. Там был также Гоген, забивший себе в голову «просветить» художников, которые писали черно. Таким образом, он увлек на дорогу «живописи будущего» одного несчастного горбуна по имени де-Гаанн, который до того зарабатывал, подражая Мейссонье; но он перестал продаваться с того самого дня, как, поддаваясь властным советам Гогена, заменил свой битум вермильоном.

Но самое удивительное существо в Понт Аване был некто… ну, все равно кто! Это был один из тех маленьких буржуа, которые одеваются по моде времен Луи Филиппа. Слыша постоянно разговоры о живописи, он и сам пожелал заняться живописью. Но по недостатку способностей он должен был ограничиться тем, что подписывал свое имя на неудавшихся холстах, подаренных авторами. Разумеется, одно из его произведений фигурировало на этой «интернациональной» выставке: пейзаж, на котором кто-то ради шутки приписал корабль к верхушке дерева. Простак, уверенный, что дал организаторам выставки пейзаж без корабля, никак не мог понять, каким образом корабль выбрал себе такую мель.

За все время, проведенное мною в Понт Аване, я писал только пейзажи, так как единственная местная модель бросила свое ремесло, сделавшись публичной женщиной.

У Жюлиа, где я остановился, я встретил американку, занимавшуюся живописью и еще в Париже обратившуюся ко мне за советами. Я не мог ничем ей помочь, так как она питала склонность к живописи Пюви-де-Шаванна, а меня, разумеется, считала виновным в том, что она слишком медленно овладевает «направлением моей живописи». Я постоянно заставал ее копающейся в моей шкатулке с красками: «Я уверена, что вы скрываете от меня что-то!..» Однажды я обрезался мастехином. Я никогда не мог спокойно видеть текущую из раны кровь, тем более свою собственную, и мне показалось, что я падаю в обморок. Моя «ученица» поспешила ко мне на помощь, но в тот самый момент, когда нужно было перевязать палец, ее взгляд упал на мою палитру, и, выронив бинт, она воскликнула с негодованием в голосе:

«Как, я вижу у вас на палитре венецианскую красную, которой раньше не замечала!..»

Глава XVII

Портрет мадам Моризо

Я заглянул в ящик, куда Ренуар укладывал свои холсты.

— Пастель, которую вы держите в руках, Воллар, сделана как раз в период моей «жесткой манеры». С тех пор как любители перестали считаться с тем, как сделана вещь, и смотрят только на подпись, меня не раз просили продать эту пастель, но я решительно не мог расстаться с ней: это портрет мадам Моризо с дочерью.

Я. — Вы хорошо знали мадам Моризо?

Ренуар. — Да, и должен сказать, это был надежнейший из всех моих друзей. Я вспоминаю прекрасные вечера, проведенные у нее вместе с Маларме, общество которого я так любил, так как если я и не мог никогда постичь величие того, что он писал, — зато какое наслаждение было его слушать!

Что касается самой мадам Моризо — какая странная судьба: живописец с ярким темпераментом родится в самой суровой «буржуазной» среде, какую только можно найти, в эпоху, когда ребенок, желающий заниматься живописью, считается почти бесчестьем семьи! И притом какая аномалия, когда в нашу натуралистическую эпоху появляется живописец, отмеченный тонкостью и грацией XVIII века; словом, последний со времени Фрагонара «элегантный» и «женский» художник с оттенком чего-то «девичьего», что было в высшей степени присуще всей живописи мадам Моризо. Вы знаете, что первым учителем мадам Моризо был Коро. Он очень подружился с ней, так что однажды, когда она спросила его о цене одной из его картин, такого Коро, какой теперь стоит двести тысяч, он ей ответил: «Для вас — тысяча франков!» Вы можете себе представить физиономии родителей, когда девушка, сияя, сообщила им о «чести», которой удостоил ее профессор…

Вот вам черта, указывающая, до какой степени Коро почитал натуру: однажды, когда ученица принесла ему копию, которую она сделала с его картины, он сказал: «Вам придется начать снова: на моей картине у лестницы ступеней на одну меньше, чем у вас!»

Зонтики. 1879

* * *

— Скажите, Воллар, хотите сослужить мне службу? До меня дошло, что Общество друзей Люксембургского музея хотело бы приобрести у меня кое-что. Правда, большинству этой публики совсем не нравится все, что я делаю. Один из них… ну, один известный коллекционер признался мне: «Я не знаю почему, но от вашей живописи я чувствую себя больным!» Если они хотят принять меня в число своих протеже — это только увеличит их заслуги, вы не находите?..

Рисунок к картине «Зонтики». 1879

Словом, я хотел бы подарить им этот портрет мадам Моризо; но это было бы слишком похоже на то, что я стремлюсь пролезть в музей. Вы знакомы с президентом Общества друзей Люксембургского музея — господином Шерами. У него есть Коро. Я даже вспоминаю, что видел у него «Террасы в Генуе» — бриллиант, тициановская живопись. Так вот, не согласитесь ли вы предложить этому мосье Шерами мою пастель и сказать ему, что я продам ее Друзьям Люксембурга за… ну, скажем, сто франков! Так будет лучше всего.

Я иду к мосье Шерами, несу Ренуара. Едва только я назвал имя художника, как Шерами: «Очень талантлив! Он хотел бы, конечно, чтобы я рекомендовал его „любителям“ из нашего Общества? Передайте ему о моем расположении; я знаю его прекрасные рисунки в „Illustration“»[54].

Я. — Но я говорю о Ренуаре-живописце.

Шерами. — Он тоже очень талантлив в отношении колорита! Передайте ему о моем расположении. Я знаю «Мулен де ла Галетт», и я даже поощрил вашего Ренуара личной покупкой «Портрета Вагнера». Ах, Вагнер, какой это тоже талант!

Я объяснил цель моего визита. Когда я назвал цифру в сто франков, Шерами:

— Разумеется, сто франков не бог весть что… только приобретения нашего Общества не решаются вот так, мимоходом. Пусть мосье Ренуар подаст прошение. Не знает ли он кого-нибудь из окружающих Бонна? От него зависит окончательное утверждение наших приобретений. И он очень строг в отношении рисунка…

Когда я прощался, принесли старательно завернутую вещь в раме, которую Шерами сам помог поставить на мольберт.

Он обратился ко мне: «Вы увидите работу мастера, который умеет сочетать рисунок и цвет!» — и обеими заботливыми руками развернув картину, президент Общества показал мне «Сцену с обнаженными» Латуша…

Глава XVIII

Семья

— Тебе не нужны Габриэль и «булочница»?[55] — спрашивал Ренуар у жены. — Я хочу написать «Купальщиц».

И мадам Ренуар «устраивалась».

— Это замечательно, — сказал мне однажды Кайеботт, брат коллекционера, — у меня никогда не могут приготовить такой буйабесс, каким нас кормят у Ренуаров… а между тем у меня настоящая кухарка, тогда как от кухарки Ренуара требуется только, «чтобы у нее была кожа, хорошо поглощающая свет»…

Да, но там еще была мадам Ренуар… А известно ли также, что все эти прекрасные букеты цветов Ренуар написал благодаря жене? Мадам Ренуар знала, с каким удовольствием он пишет цветы, но если бы ему самому приходилось их искать… Поэтому в доме были постоянно цветы в горшках по четырнадцать су, того красивого зеленого цвета, которым Ренуар всегда любовался в витринах магазинов.

И как она радовалась, когда художник говорил по поводу какого-нибудь из этих букетов, составленных с такой заботой: «Какая красота — цветы, поставленные как попало! Надо это написать!» Другая, не менее значительная часть произведений Ренуара — этюды, деланные с детей, — кто знает, были ли бы они написаны, если бы вместо своих «моделей», которым материнское молоко обеспечило такие прелестные щечки, у него были бы дети, вскормленные кормилицей или рожком, как те маленькие богачи, которых ему приходилось писать в те времена, когда он был принужден принимать заказы.

— Удивительно, как вы со всем справляетесь, — сказал я мадам Ренуар, застав ее однажды за шелушением горошка, в то время как на коленях у нее сидел Жан, не особенно послушный, так как у него прорезались зубы.

— И подумать только, что вы еще находите время послушать мессу!

Маленькие жонглерши в цирке Фернандо. 1875–1879

Спящая Анжель. 1880

Дело в том, что, приходя проведать Ренуара утром в воскресенье, я всегда слышал около одиннадцати часов вопрос: «Тебе больше ничего не нужно, Ренуар? Я иду слушать мессу…» И вдруг мадам Ренуар вскочила: «Ах, боже мой! Я еще не помыла кисти». И, бросив горошек и Жана, который внезапно замолк, — потому что с детской проницательностью сейчас же почувствовал, что капризы ему не помогут, мать его все равно не услышит… — мадам Ренуар поспешила в соседнюю комнату. Вернулась она с пачкой кистей: «Ренуар находит, что я умею мыть кисти лучше, чем Габриэль»…

А потом наступила для Ренуара полоса славы[56], благополучия, даже счастья. Но как раз в то же время у него начались приступы ревматизма, который через несколько лет окончательно пригвоздил его к креслу.

Мадам Ренуар рассказывала как-то при мне об их путешествии в Италию.

— Как мне жаль того времени!.. — говорила она.

Я хотел было ответить: «Но Ренуара еще не покупали тогда?» — но остановился, поняв причину грусти: Ренуар в то время был еще совсем здоров!

В конце концов сам Ренуар, весь поглощенный своим искусством, которое развертывалось, несмотря на его болезнь, и, может быть, как это ни парадоксально, как раз в связи с болезнью, как он сам утверждал (потому что, принужденный оставаться без движения, он не рассеивался ничем и ни о чем, кроме живописи, не помышлял), Ренуар кончил тем, что примирился со своей участью[57], со своими скрючивающимися руками и день ото дня коченеющими ногами. И когда острые страдания первого времени почти исчезли и общее состояние здоровья Ренуара даже укрепилось, мадам Ренуар могла считать себя почти счастливой; как вдруг вспыхнула война… Оба старших сына — Пьер и Жан тотчас же отправились на фронт. Я пошел справиться о них. У Ренуара были гости. Все были оптимистически настроены. Друг дома актер Дориваль принес «экстренный выпуск», сообщавший о «молниеносном» наступлении в Лотарингии. Все еще были под впечатлением радостных новостей, когда появился второй вестник — депутат З.

— Я прямо из военного министерства, — сказал З., не успев отдышаться, так как он только что взбежал по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки, — сейчас состоялся совет министров, правительство рассчитывает, что наступление русских докатится до Берлина не позже первых дней октября[58] …

Когда все разошлись, Ренуар сказал:

— Вот теперь я начинаю бояться… Все сходят с ума…

Я. — Однако же это верно, что они отступают…

Ренуар. — Вот потому-то как раз… Вы никогда не смотрели «Горации и Кюриации»[59] во Французском театре?.. Правда, что это должно быть плохо сыграно!..

Я. — Но наступление русских — это не шутка! Все газеты говорят об этом с первых же дней войны.

Ренуар (пожимая плечами). — Вы только посмотрите на карту, какое расстояние надо пройти…

Совсем как мой друг Н. Вот еще кто постоянно хотел взять ружье и бежать на Берлин… Однажды, встретив его близ Оперы, я говорю ему: «Как приятно пройтись, не прогуляться ли нам в Аньер?»

«Как, вы хотите идти в Аньер пешком?»

Ренуар взялся за кисти, но он был так занят мыслями о детях, что не мог довести до конца маленький натюрморт: «Чашка и два лимона».

— Я брошу живопись, — произнес он, и рука его бессильно повисла…

Мадам Ренуар, вязавшая солдатское кашне, приподняла очки, посмотрела на мужа и молча, сдерживая вздох, наклонилась над работой. Ренуар со своей стороны, желая скрыть беспокойство, принялся за холст и, работая машинально, — в первый раз я видел его пишущим без увлечения, — стал напевать, чтобы рассеяться, одну из своих любимых арий — арию из «Прекрасной Елены». Но и это не выходило.

* * *

Между тем новости от «детворы» приходили регулярно и письма подтверждали то, что писалось в газетах о веселой жизни «Пуалю»[60]. Так что Ренуар с женой начали приходить понемногу в себя, когда вдруг получилось известие, что старший сын Пьер лежит в госпитале в Каркассоне с раздробленной рукой.

— Если подумать о том, что еще могло случиться, то надо считать, что мне везет, — говорила мадам Ренуар, возвращаясь из Каркассона. — И если то же случится с Жаном…

Но вот, потеряв терпение от бездействия, на которое была обречена кавалерия, Жан перешел в альпийские стрелки! «Подумай, мама, теперь у меня берет…» Тот самый берет, которым так гордились «синие черти», но который не мог успокоить родителей.

А потом в один прекрасный день было получено известие, что Жан находится в госпитале в Жерардмере.

— Ну, по крайней мере, он не сильно ранен, — сказала мадам Ренуар, читая письмо мужу.

— Да, наверное, — ответил Ренуар, силясь казаться спокойным.

Свою рану в бедро навылет Жан считал пустяком. «Доктор, — писал он, — обещает мне на некоторое время небольшую хромоту. Вот удачно! Я приобретаю „офицерский шик“»! В тот же день мадам Ренуар уехала в Жерардмер.

— Вы увидите, — сказал Ренуар, — если я получу очень подробную телеграмму, это будет значить, что от меня хотят что-то скрыть!..

Была получена краткая успокоительная телеграмма, но Ренуара она ничуть не удовлетворила.

— Я уверен, что ему отрежут ногу… Что, если бы я написал Клемантелю?.. Вы смеетесь, что я прошу помощи министра торговли, чтобы запретить отрезать ногу?! Вы же отлично знаете, что в эту войну все находятся не на своих местах[61]: директор театра — главный врач госпиталя… а доктор Абель Дежарден получил выговор от государственного секретаря охраны здоровья за то, что на одинаковое число кроватей в его ведомости отрезанных рук и ног было меньше, чем в соседнем секторе…

Спальня Ренуара была рядом с моей, и я слышал всю ночь его жалобы. Малейшая озабоченность лишала его сна, а во время бессонницы немощи особенно мучили его; это, однако же, не убивало его энергии.

В 78 лет, простонав всю ночь, он заставлял нести себя в мастерскую: работой он восстанавливал свои силы. Позвонил телефон: почтовое отделение Кань, довольно удаленное от Колетт, сообщало депешу, только что полученную на имя Ренуара. Жану сохранили ногу. Он попал в руки врачу, который предпочитал вылечивать, а не резать, не искал чинов и «плевал» на выговоры.

* * *

После всех волнений, причиненных Пьером и Жаном, в Колетт восстановилось спокойствие. К мадам Ренуар вернулась охота ухаживать за кроликами и курами. Было как раз время сбора апельсинных цветов. Я вспомнил, как Ренуар, покупая Колетт, говорил мне, что одной только продажи «цвета» достаточно, чтобы отлично прожить. Я спросил мадам Ренуар, как дела с «доходами» от имения.

— Конечно, — ответила она, — будь Ренуар моложе, работай мы в саду вдвоем… Но все-таки, как бы там ни было, я думаю, вернее всего рассчитывать на живопись моего мужа!

Глава XIX

Эссой, Кань

Около 1912 года Ренуар как-то рассказывал мне о восхитительном уголке в двух шагах от Парижа.

— Но не говорите об этом никому… Это исключительное место для художника: пруд с песком вокруг, настоящим песком, понимаете, и лилиями на воде! И при всем этом почти ни души в гостинице, очень хорошей гостинице! Я буду там, как в сказке, творить шедевры!

Этот уголок, так хорошо спрятанный от всех, как ему казалось, был не более как Шавилль, место воскресных прогулок парижан. Отправившись туда, чтобы повидаться с Ренуаром, ноги которого в то время уже отказывались служить, я застал его в гостинице с такой лестницей, что утром его приходилось спускать на руках, а вечером подымать наверх, что было гораздо труднее.

У него положительно отсутствовал инстинкт комфорта, уюта. Но окружающие, по счастью, обладали этим инстинктом за него. Таким образом с 1898 года он стал собственником деревенского дома в Шампани, на родине мадам Ренуар.

— Настоящая случайность, — сказала мадам Ренуар мужу. — Хороший крестьянский дом из песчаника!

Ренуар всегда остерегался «случайностей», следуя принципу, что соус обходится дороже рыбы. На этот раз, однако, по старой ненависти к «буржуазному» он дал себя соблазнить этим объявлением о «крестьянском доме»; но по своим расходам он увидел, что скрывалось за этой «настоящей случайностью», так как, чтобы сделать это жилище пригодным для жилья, его пришлось почти целиком перестроить. Как бы там ни было, однажды, став собственником в Эссойе, он проводил там месяц или два в году, и при его легкой уживчивости он был очень скоро признан в округе своим человеком, что является высшим знаком уважения, какой может заслужить горожанин в деревне.

Девушки в черном. Нач. 1880-х

И если, по единодушному мнению жителей Эссойя, Ренуар не умел «снимать портреты» так хорошо, как фотограф соседнего городка, то, по крайней мере, в умении дать добрый совет «художник», по столь же единодушному заявлению эссойцев, не отставал от Фирмена, мызника из соседнего замка.

Я забываю сказать об одном качестве земли в Эссойе: она производит вино, которое конкурирует с лучшими марками шампанского. Так что, когда в палате депутатов был поднят вопрос о «размежевании виноделия», эссойцы были в восторге. Но в конечном счете, так как местные депутаты не были настолько влиятельны, чтобы заставить признать, что вино, сделанное из винограда, собранного в Шампани, будет называться «шампанским», — то Ренуару пришлось защищаться от уговоров своих новых земляков, которые твердо верили, что человеку, который так хорошо говорит, достаточно будет сказать лишь одно слово в Париже, чтобы добиться возвращения их вину его настоящего имени…

А в другой раз обитатели соседней деревни пришли жаловаться, что их учительница лишилась места за то, что отказалась «спать» с мэром! На этот раз Ренуар поверил в свое могущество, так как имел знакомого члена парламента, который при случае предлагал ему свои услуги. Возвратившись в Париж, Ренуар рассказал о событии представителю народа; тот, потирая руки, ответил: «Как я одерну этого мэра через моего друга Бриана[62]!..»

Через несколько дней депутат является к Ренуару и сообщает, как нечто естественное: «Ничего нельзя сделать для вашей учительницы! Мэр — член нашей партии!..»

* * *

До тех пор, пока врачи не предписали Ренуару проводить зиму на юге, он отправлялся на лето в Эссой; но когда он был вынужден по велению науки с октября по июнь жить в солнечной полосе, он стал проводить лето частью в Шампани, частью в Париже.

— Что, если я отправлюсь немного освежиться в Париж, — сказал он однажды.

Девушка с веером. 1881

Я. — Но в Париже вы перестаете есть; вы не сможете работать с увлечением…

Ренуар. — Как хотите, но все-таки этот воздух Парижа!

Возвратившись опять на юг, художник любил «бродить» по дорогам, останавливаясь где вздумается. Таким образом, однажды он заметил через окно вагона две маленькие арки римского моста в Сен-Шама и не мог расстаться с мыслью, что должен это написать.

Когда Ренуару пришлось почти совершенно переселиться на юг, он сначала выбрал себе местом жительства Маганьоск. Маганьоск — это провансальский городишко, странно прилепившийся к склону горы и напоминающий испанский городок. Ренуар в то время еще мог ходить. Какие хорошие прогулки мы совершили вместе в горах! А дрозды, которых мадам Ренуар жарила на вертеле, вертевшемся над костром из сухих лоз!

Проведя два-три года в Маганьоске, Ренуар стал жаловаться, что на горе холодно, и переселился сначала в Каннэ, а затем окончательно в Кань, хороший воздух которого ему так хвалили.

Но воздух чист в верхнем Кань, а Ренуар осел в болотистой равнине нижнего Кань. И так как, раз поселившись в одном месте, он уже не решался «сняться с якоря», то проводил бы здесь свои зимы и впредь, если бы в один прекрасный день не пустили в продажу кусок земли с оливковой рощей на склоне горы — Колетт. Наверное, эти деревья, которым, по уверению местных жителей, было по крайней мере по тысяче лет, превратились бы очень скоро в пресс-папье, ложки, кольца для салфеток и прочие «иерусалимские сувениры». Для художника была нестерпима мысль об этом, и, чтобы спасти оливковые деревья, Ренуар купил Колетт. Но когда земля была куплена, решили построить дом — это уютное жилище, искусным архитектором которого была сама мадам Ренуар.

Приехав в Кань во время постройки дома — «замка Колетт», как называли его соседи, — я застал Ренуара, который тогда уже перестал ходить, подкатившимся в кресле к окну и не отрываясь разглядывавшим пейзаж.

— Вам хочется написать отсюда этюд? — спросил я.

— Нет, не то: меня обнадеживают, что сегодня я увижу верхушку моего дома там, за этими деревьями вверху!

Но кто может ускользнуть от власти вещей?! Когда «замок» был выстроен, Ренуар мало-помалу стал находить, что приятно пользоваться удобствами и что в этом отношении Колетт не похож на дом в нижнем Кань, который он занимал пополам с почтовым отделением. Однако в своем новом жилище, таком благоустроенном, но уединенном, художнику случалось жалеть о «почтовом доме» с его постоянной сутолокой приходящих и уходящих людей, вносившей столько оживления.

Наконец, несмотря на свой ужас перед всем «механическим», новоиспеченный помещик решил завести автомобиль. Прежде всего он видел в этом удобное средство отправляться на пейзажи, — что было для него сопряжено с такими трудностями с тех пор, как он лишился ног!

* * *

— Вы видите, как мой муж утомляется! — сказала мне однажды мадам Ренуар, когда художник возвращался с «пейзажа» в своем кресле на колесах, резиновые шины которых не спасали от толчков на каждом камне. — Публика его ценит; эти торговцы наперебой готовы купить его картины… Но почему же, когда пишут о нем… Вот мне только что показали газету… Ведь даже если не разбираться в этом… Вот, посмотрите, приехав вчера, я подумала: какая скучная столовая!.. Я привезла из Парижа три-четыре кусочка холста — «Розы», «Головку Габриэли»… вещи, над которыми Ренуар работал по часу! Когда я прибила их на стену, столовая изменила вид; стало так весело!

Мадам Ренуар умолкла. Я никогда не слышал, чтобы она так долго говорила о живописи.

Глава XX

Модели и служанки

Ренуар. — Габриэль! Габриэль!.. Она опять ушла! А палитра моя не вычищена!

Я. — Разрешите мне?..

Ренуар. — Оставьте, я не буду работать сегодня утром.

Старая дама, гостья. — Кажется, этой девушки постоянно нет?..

Ренуар (когда дама ушла). — Эти «хозяйки» удивительны! И даже самые неплохие!.. Эта мадам И… о ней говорят: «Это ангел!» Гм, попробуйте-ка объяснить такому «ангелу», что у служанки те же потребности, что и у всякой женщины… Правда, надо признаться, что Габриэль ведет себя, как ей заблагорассудится! По крайней мере, не замешивала бы она меня в свои дела! Хотите держать пари, что сейчас, когда она вернется, если я спрошу, почему ее так долго не было, она как с луны свалится. Она мне скажет: «Но, мосье, я ведь никуда не уходила! Я только справлялась о новостях матушки Машен, которая вернулась из больницы».

Вы ведь хорошо знаете нашу поденщицу матушку Машен и ее мужа, папашу Машен, с его тирольской шляпой и красным кушаком?

Я. — Когда я был у вас в первый раз, я слышал, как матушка Машен говорила Габриэли: «Да, детка, папаша Машен бросил эту работу, чтобы показать другим, что значит долг… Его хозяин заставлял рабочих „ходить в церковь“… Папа сказал товарищам: „Я не стану есть такой хлеб… Вы — бездельники, если остаетесь работать…“»

Послышались шаги на лестнице.

Ренуар. — Это Габриэль. На этот раз мне следует рассердиться!

Габриэль (заметив, что хозяин силится принять строгий вид). — Но, мосье, я никуда не уходила; я лишь спустилась на пять минут справиться о новостях матушки Машен, только что вернувшейся из госпиталя; я даже и не застала ее…

Ренуар. — Пять минут! Она просто помешалась! Габриэль, я вам сто раз говорил: вы ничем не отличаетесь от других, и я не намерен удерживать вас насильно…

Но тут появилась сама матушка Машен. Пока она, ползая на четвереньках по мастерской, собирала оловянных солдатиков Клода, Ренуар спрашивал ее: «Ну как? Должно быть, ваша дочь довольна местом, которое я ей устроил у моего друга?»

Матушка Машен. — Нет, мосье, потому что ваш друг поступил как невежливый человек! Недавно он ей вдруг прямо заявляет: «Завтра надо сварить варенье». Моя дочь, которая не была предупреждена об этом капризе, ответила ему коротко и ясно: «Это мы отложим до другого раза ввиду того, что на завтра я приглашена за город». Тогда ваш друг сказал ей: «Нет, моя милая, мы это не отложим до другого раза, так как вы немедленно вылетите от меня!» Вот как говорят с приличной молодой девицей! Да, мосье.

— Верно, вашему мужу наскучило ничего не делать с тех пор, как кровельщики объявили забастовку? — спросила Габриэль матушку Машен.

Матушка Машен. — Нет, моя милая, папа даже очень устает теперь ввиду того, что товарищи поручили ему на время забастовки защищать интересы вдов и сирот, а это нелегкое дело, когда «шпики» совершают убийства беззащитных рабочих… Но когда папаша Машен появляется, «фараоны» кланяются ему очень почтительно, потому что он по виду не похож на рабочего… Да, милая… У него те же склонности, что у людей «высшего общества», он требует каждое воскресенье жиго, хорошо натертое чесноком.

Вдруг послышалось: «Га… Га…» Это маленький Клод звал Габриэль.

Ренуар (оставшись наедине со мной, так как матушка Машен ушла вслед за Габриэлью). — Слышали вы матушку Машен… Но мне во сто раз приятнее все эти глупости, чем разговор с какой-нибудь «философкой». Вот вроде той, которую я встретил в какой-то гостинице на водах… Когда я обратил ее внимание на безжизненность, тишину, отсутствие «резонанса» в этой гостинице, она сейчас же набросилась на рояль!

Раздался звонок и вслед за тем послышался голос Габриэли, кричавшей кухарке: «Большая Луиза, если это тот маленький со странным лицом, который говорит в нос, выставь его за дверь. Он все время спрашивает мосье! У него вид художника!»

Ренуар. — Скорей взгляните, Воллар! Нет, подождите! «Булочница» пошла. Эта Габриэль невозможна с ее манией «выставлять» за дверь всех, похожих на художников. Если бы это ей всегда удавалось, сколько бы раз уже она мне вставила палки в колеса! Знаете, какую штуку она сыграла со мной на днях?

«Тут приходил один, — говорит она мне, — который во что бы то ни стало хотел вас видеть, но, несмотря на то что он сбрил бороду и надел свой праздничный костюм, я его отлично узнала: это был деревенский сторож! Я его не впустила».

А этот деревенский сторож был не кто иной, как мосье де-И — префект.

Или в тот раз, когда она написала З., награжденному орденом Почетного легиона, о том, с какой радостью у нас дома узнали, что он сделан кавалером ордена «иностранного легиона»…

В этот момент вошел гость. Это был маленький господинчик, говоривший в нос. В одной руке у него была лилия, а в другой — лорнет. Он обратился к Ренуару:

— Я бы хотел, чтобы вы меня написали… Сходство мне безразлично, только бы передать мой характер.

Я было встал, но Ренуар:

— Не уходите, Воллар, сейчас придет кто-то, кому вы будете рады…

Вслед за тем резко человеку с лилией:

— Идите к Бенару. Портреты, которые я пишу, всегда не нравятся.

И когда тот, уже немного смущенный видом этой мастерской, совсем не похожей на музей, прощался с Ренуаром, называя его «мэтром», от чего Ренуара обычно передергивало, появился наконец друг, которого ждали. Это был поэт Леон Диркс[63], мой земляк, с которым я еще не был знаком.

Портрет неизвестной. 1882–1885

Когда-то Ренуар сказал мне:

— Диркс никогда ничего не хочет для себя и никому не завидует — в этом он весь! Только раз я слышал, как он ругнул кого-то: «Это самая ужасная скрипунья». Это он говорил о мадам Севиньи!

В творчестве Ренуара Диркс целиком принимал первую манеру художника.

«Какая прекрасная картина „Ложа“, — сказал он как-то. — Ах, если бы Ренуар не ударился так в красноту!»

И когда кто-то заметил, что эта новая манера Ренуара очень ценится публикой, поэт сказал:

«Один мой друг, художник, у которого очаровательная жена, — он пишет тоже очень красно, как Ренуар; скоро, значит, и его тоже будут покупать».

Диркс вошел в мастерскую с сияющим видом:

— Ренуар, если бы вы знали, какую интересную вещь мне пришлось сейчас услышать! Один молодой поэт читал мне стихи, где говорилось о девственном юноше. Моя служанка, находившаяся в комнате, вдруг замерла в экстазе: «Мосье, простите, что я вмешиваюсь не в свое дело, но я слышу разговор о молодом человеке, еще сохранившем девственность, и это напоминает мне счастливейшие моменты моей жизни! Мне, вот такой, как я здесь перед вами, если не считать, что прошло уж больше сорока лет с тех пор, мне тоже была принесена в жертву девственность одного молодого человека!» — «И какое же это производит впечатление, — спрашиваю я ее, — когда вам приносят в жертву девственность молодого человека?» А она в ответ: «Ах, мосье, этого не передашь словами, но это просто ослепительно!»

Габриэль, как мне казалось, не была расположена разделять чувства служанки поэта; она, по-видимому, считала мужчин обманщиками, но была не менее снисходительна к сильному полу!

Как-то вечером, когда я приехал к Ренуару пообедать в Лувесьенне, мадам Ренуар сказала мне:

— Посмотрите на Габриэль и ее солдат!

И я увидел двух солдат, уцепившихся за раму кухонного окна, и Габриэль, которая протягивала им тартинки с вареньем. Через минутку, зайдя в кухню, мадам Ренуар застала военных уже там за супом, которым их кормила Габриэль.

— Но, Габриэль, вы с ума сошли: суп после варенья!

Купальщица. 1883–1884

Габриэль спохватилась, но я ее успокоил, сказав, что есть люди, которые едят суп на третье, и что это особенно принято в Лионе.

— Как раз, — вставил один из солдат, — наш полк назначен в Лион.

Теперь уже, не опасаясь за их здоровье, Габриэль придвинула к солдатам миску с супом, оставшимся про запас.

Ренуар попросил после кофе наливки: графин был пуст.

— Я дала капельку солдатам, — объяснила Габриэль.

— Но, как вы думаете, смогут они найти теперь свой форт в лесу, после того как они выпили? — спросила мадам Ренуар.

Габриэль накинула на голову косынку.

— Куда вы? — спросил Ренуар.

— Ага, я догоню солдат; втроем мы легче найдем дорогу к форту!

* * *

Габриэль очень любила яркие цвета. Когда однажды Ренуар попросил галстук, Габриэль повязала ему шею большим красным с белыми горошками платком. «Приведенный в порядок» таким образом, Ренуар отправился в Лионский кредит в сопровождении Габриэли, которая и сама не менее бросалась в глаза своим нарядом. Когда Ренуар подал чек, служащий отказался платить.

— Но, — протестовала Габриэль, — ведь это мосье Ренуар! Он даже награжден!

И, открыв свое портмоне, она вытащила оттуда офицерскую розетку ордена Почетного легиона.

Я вошел в этот момент. Ренуар продолжал держать в руке чек, но больше был заинтересован молодой работницей, ожидавшей у соседнего окна.

— Посмотрите, Воллар. Это совсем тип Марии. Вы помните, когда у нее еще была кожа с оттенком персика. Мне так хотелось бы написать такую кожу. Не попытаетесь ли вы спросить ее, может быть, она согласится прийти позировать.

Габриэль было рванулась, но Ренуар ее удержал. Он испугался, что слишком большая поспешность обратит в бегство молодую особу.

Что касается меня, то, затрудняясь начать переговоры, я не нашел ничего лучшего, как:

— Мадемуазель, я обращаюсь к вам с добрыми намерениями!

— Какие добрые намерения? — недоверчиво спросила она.

— Этот господин, которого вы там видите, хотел бы сделать с вас портрет в красках.

— Мосье, я еще девушка…

Я уверял ее, что целомудрию ее ничто не угрожает.

— Да, так всегда говорят для начала… Я еще посоветуюсь со старшей сестрой…

Я был в мастерской, когда она пришла, недвижная, как столб.

— Я с ней ничего не могу поделать — она проглотила железный прут… — сказал Ренуар.

Но в этот момент другая модель, надевавшая шляпу, уколола палец булавкою и вскрикнула: г… Это слово, по-видимому, вернуло самообладание вновь пришедшей, так как она сейчас же изменила свой вид посаженной на кол — на позу, полную естественности.

* * *

Однажды Габриэль любовалась бриллиантом на своем пальце.

— Взгляните, мадам, как он сверкает! Кольцо с улицы де ла Пэ. Так написано на коробочке!

— В самом деле, я никогда не видала такого красивого кольца, — сказала мадам Ренуар, которой никогда и в голову не приходило иметь драгоценности.

Меня удивило, что Ренуар очень внимательно рассматривал кольцо.

— Посмотрите, Воллар, теперь даже камня не умеют оправить! — И, обращаясь к Габриэли: — Это опять Е… подарил вам кольцо? Вот! Я сверх обещания прибавил его маленького сынишку в картину, которую он мне заказал, а кольцо получили вы!.. — И засмеявшись: — Вы не находите, Воллар, что мне скоро придется поступать подобно этому голландскому художнику Ван-дер… какому-то там, который, написав в своем «Пастбище» одним бараном больше, чем было условлено, и не добившись за него доплаты, стер его, прежде чем отдать свою картину!

Одна мадам Ренуар занялась вопросом о будущей судьбе кольца.

— Что вы с ним будете делать, Габриэль? Вы его потеряете, а ведь это немалые деньги.

— Мне даже сказали, когда дарили, — ответила Габриэль, — что, если я его верну в магазин, мне дадут за него тысячу франков!

— Ах, я очень рада за вас, Габриэль. Спешите на улицу де ла Пэ; эти деньги вы положите в сберегательную кассу или купите виноградник у себя на родине.

Но Габриэль:

— Я не доверяю правительству. В виноградник я тоже не верю: на этом растении слишком много болячек! А потом — это так красиво: бриллиант! Как он сверкает! — И с кольцом на пальце Габриэль продолжала стирать пыль с мебели…

Предусмотрительность не была главным качеством Габриэли. Однажды в Коллет она впустила двух бродяг на кухню. Увидев, что Габриэль отрезает им по куску пирога, мадам Ренуар сказала ей:

— О чем вы думаете, Габриэль? После этого они потеряют охоту есть свой хлеб с сыром, а ведь пирога они больше не найдут.

Мадам Ренуар ошиблась. Бродяги ночью вернулись в кухню, которая запиралась просто на задвижку, и доели остаток пирога. Так как это были добрые воришки, они, уходя, не подожгли дома.

* * *

Однажды вечером мадам Эдвардс заехала за Ренуаром, чтобы повезти его посмотреть русский балет. Ревматизм его уже прогрессировал настолько, что Ренуар едва мог ходить.

Само собой разумеется, что никто не требовал, чтобы он был во фраке: даже ради того, чтобы посмотреть русский балет, он не согласился бы напялить на себя костюм, который считал смешным и неудобным.

Представьте себе изумление в зрительном зале, когда в ложе бенуара появился некто в сером пиджаке и велосипедном кепи…

Внезапно открывается дверь ложи: это Габриэль.

У моря. 1883

— Там наверху, куда меня усадили, плохо видно; здесь мне будет лучше! И никто не может сказать, что я здесь буду бельмом на глазу, не правда ли?..

Габриэль в черном закрытом платье заняла место рядом с «хозяином».

* * *

«Профессиональных» моделей Ренуар терпеть не мог и поэтому находил себе модели среди своих служанок.

А когда модель у него хорошо «загвоздилась» в кисть, ему уже трудно было ее менять.

Однажды он с увлечением собирался писать красивую девушку, которую видел в первый раз.

— Я напишу замечательную нагую фигуру!

Он пишет картину, но поза, очевидно, слишком натянута, и он приглашает другую, очень красивую девушку; переписав заново, он также не удовлетворяется.

— Устал воевать, — говорит он, — придется поискать Луизон… Досадно вот только, что у нее нет уж ни грудей, ни сзади… и этот отвислый живот… А если вспомнить, какой она была, когда я встретил ее в первый раз на бульваре Клиши с синей ленточкой на шее… Тридцать лет тому назад! Какая линия живота!

И Ренуар приглашает Луизон, под дряблой формой находит линию живота и пишет прекраснейшую из своих картин.

Габриэль позировала очень много раз, — то одна, то с Жаном на руках, то позже с Клодом. Она фигурирует также в большой картине «Семья».

Однажды я застаю Габриэль в мастерской во фригийском колпачке, с распущенными волосами.

Ренуар. — Посмотрите, Воллар, как она похожа на юношу. Мне всегда хотелось написать «Париса», и я никогда не мог найти модель. Какой у меня получится «Парис»!

И в самом деле, он сделал с Габриэли несколько рисунков и два или три холста, изображающие «Париса, отдающего яблоко Венере».

Во время работы над этими картинами ему пришла в голову мысль сделать барельеф «Суд Париса» и большую статую «Венера-победительница».

Скульптура соблазняла его всю жизнь. Я, со своей стороны, спросил его как-то перед одной из его «ню», почему бы ему не заняться скульптурой.

— Я уж слишком стар! — ответил он.

Но уж когда Ренуару что-нибудь приходило в голову…

* * *

Однажды, когда я был у Ренуара в мастерской, он рассказал мне о том, какие бывают неожиданности, когда модели раздеваются. Женщины, о которых думается, что они хорошо сложены, — никуда не годятся, тогда как другие, совсем «дрянь», раздевшись, превращаются в богинь.

В это время — звонок у двери. Это пришла показаться модель: настоящий мешок! Она стояла перед Ренуаром, заложив руки в карманы передника:

— Мосье, я «работаю» на рынках, но дела не идут по причине «охраны нравов» и конкуренции замужних женщин! И вот, так как мне говорили, что ремесло натурщицы — хорошее ремесло…

— Ладно, как-нибудь в другой раз посмотрим, — сказал художник, чтобы отделаться, и, когда она исчезла, он заметил: — Я неприхотлив, но всему есть границы…

Но вдруг в глубине мастерской за какой-то ширмой послышалось робкое покашливание и в то же время оттуда показалась голова будущей модели.

— Что вы там делаете? — закричал Ренуар.

— А вот, мосье, вы мне сказали: посмотрим, я и разделась!..

Я ушел. Назавтра, вернувшись в мастерскую, я застал художника у мольберта…

— Я жду модель, ну, знаете, ту, вчерашнюю.

Я. — Этот ужас!

Ренуар. — Вы говорите: ужас… Это — сама Венера!..

* * *

Уже несколько лет как Габриэль ушла от «хозяина», а также и матушка Машен, ставшая консьержкой.

Проходя как-то по Монмартру, я встречаю эту последнюю прохлаждающейся у дверей «своего» дома.

— Ваша недвижимость имеет очень приличный вид! — говорю я ей в виде комплимента.

— Нет, мосье… в доме как раз недостает приличия. Дамочка из шестого наставляет рога своему мужу, честное слово, очень хорошему человеку; старик из первого — сатир; жилец из третьего бросил свою жену… Да, мосье.

— А Габриэль? — спросил я. — Видаетесь вы с ней?

— Нет, мосье… Габриэль живет в Атен, очень хорошем городишке… Рассказывают, что у Габриэли есть горничная и бархатное манто… Да, мосье!..

Глава XXI

Ренуар и любители

Нет более докучного занятия для Ренуара, как продавать картины. Не то чтобы ему слишком не хотелось расставаться с ними: но необходимость просматривать холсты, заделывать пробелы, подписывать…

Саша Гитри пришел просить разрешения снять Ренуара киноаппаратом (я еще буду говорить о его неумении в чем-нибудь отказать).

— Если бы я мог вас снять с кистью в руках! — сказал Саша.

Ренуару как раз надо было подписать картину. Он просил поставить ее на мольберт и принести краски.

Из глубины комнаты я видел, как он водил кистью по холсту…

Когда оператор перестал вертеть, Ренуар протянул руку маленькому Клоду, чтобы он вынул кисть из пальцев.

— Но, папа, ведь ты не подписал картину!..

Ренуар. — Ну, в другой раз.

Я. — Глядя, как вы двигали рукой, я подумал, что вы дважды подписались.

— Нет, — ответил Ренуар, — я приписал розочку…

Когда Ренуар наконец решался положить последний мазок на холстах и торговцы совсем уже рассчитывали их получить, неожиданно на сцену появлялся любитель… Так как у Ренуара была репутация человека, не желающего «прямо» продавать, этот любитель начинал выпрашивать портрет своей жены, или дочери, или маленького сына, что бывало гораздо реже, так как мальчики в картинах продавались не так выгодно.

— Если бы вы знали, мосье Ренуар! Уже три года как моя жена экономит на туалетах, чтобы иметь свой портрет, сделанный вами в вашей «новой манере». Она только что разбила свою копилку, и там оказалось три тысячи франков! Конечно, за такую цену мы не смеем и мечтать о портрете маслом!.. Но даже простая пастель нас бы так осчастливила!

Танец в городе. 1883

При этом, упрашивая сделать пастель, прекрасно знают, что своими парализованными пальцами Ренуар не может рисовать карандашами и что, условившись сделать рисунок, он, само собою разумеется, берется за холст и краски. Нечего и говорить, что, когда согласие получено, дама не преминет явиться сильно декольтированной: чем больше тела, тем холст будет стоить дороже… Может случиться, что она придет в сопровождении «своей дочурки» (которую, бывали случаи, одалживали у подруги), и затевается новая атака, чтобы заручиться согласием написать и ребенка с «матерью»…

Легко представить себе, что Ренуар совсем забывает во время такой осады о торговцах картинами, которые даже и не имеют возможности напомнить о себе, потому что первое условие для торговца заполучить что-нибудь от Ренуара — это не надоедать ему. Но так как служанки, чтобы избавиться от лишнего беспокойства, не запирают двери на ключ, предоставляя кухарке отбор посетителей, любители заходят к Ренуару, как на какую-нибудь мельницу, стоит только «большой Луизе» заняться жарким.

Когда же и купцам наконец улыбнется счастье, когда торг заключен, Ренуар как бы посылает проклятие:

«Кончено! Берите!..»

А те, даже не посмотрев на холсты, которые снимают со стен, всегда произносят одно и то же:

«Мосье Ренуар, в следующий раз возьмите с меня подороже, но дайте побольше!»

«Вам не нравится, что я продаю любителям?»

«Поскольку мы предлагали вам более высокую цену…»

Тогда Ренуар, на которого деньги не производят никакого впечатления:

«Подождите немножко; при такой спешке они скоро насытятся»…

Но любитель никогда не сыт, так как картина для него — лишь акция в бумажнике…

Если Ренуар «охладевает» к любителю, тот бросает на художника в атаку нанятых им же других «любителей».

Являясь к Ренуару, они стараются подражать его суждениям о религии, политике, литературе, преувеличивая даже в случае надобности; додумался же кто-то сказать, чтобы сравняться с Ренуаром в его преклонении перед Дюма, что «Дама из Монсоро» — выше «Илиады»! А кто-то другой кроме багажа «ренуарских» взглядов запасся глубочайшим знанием «манер» мэтра и тем обеспечил себе еще более выгодное поле деятельности. Он принес холст, с которого заботливо стер дату и подпись: «Мосье Ренуар, вот не подписанная вами картина! Я нашел ее случайно, и как только я ее увидел, я воскликнул: это Ренуар! И даю руку на отсечение, что писана она в таком-то году». И когда Ренуар, подтвердив сказанное «любителем», снова подписывает и датирует свой холст, — сколько взволнованной благодарности: «И вот наконец я — у Ренуара! Вы мне разрешите сказать просто: Ренуар? Как говорят по привычке: Тициан, Веласкес, Ватто!.. (Хороший пройдоха должен знать вкусы своей жертвы, и этому господину небезызвестно, что Тициан, Веласкес и Ватто — божества Ренуара, так же как и то, что, если бы он сказал вместо „Ренуар“ — „мэтр“, — это не послужило бы ему на пользу.) С тех пор как я нашел эту картину, я только и делал, что ходил от моего дома к вашему, но каждый раз у ваших дверей меня покидало мужество. Раз я даже поднялся до вашей площадки, но, когда пришлось позвонить, я опять спустился. Сегодня я собрался с духом и сказал себе: „Я знаю кого-то, кому укажут на дверь!..“»

Но как указать на дверь такому милому человеку?.. «Любитель» со слезами в голосе говорит о том, как счастлива будет его жена, если он когда-нибудь принесет домой еще одного Ренуара. И тут уже дело доходит до портрета.

«Вы мне позволите привести с собой мою жену? С тех пор как она видела вашу выставку у Дюран-Рюэля, она лишилась сна!» «Если бы я могла иметь свой портрет, писанный Ренуаром!» Напрасно я ей твержу: «Но может быть, ты будешь противна мосье Ренуару, когда он тебя увидит!..»

И, смущенный мыслью, что «бедная женщина» может думать, что «она ему противна», Ренуар в конце концов соглашается на знакомство, надеясь лишь, что испытание не будет слишком тяжким, что модель не слишком стара и что ее кожа «поглощает свет»…

Стоит ли говорить, что все его опасения напрасны? К нему приводят блондинку, лучшую из блондинок, — такую именно, каких любит писать Ренуар.

Но все эти ловкачества не сравнятся с хитростью одного китайца, который написал Ренуару о том, каково будет его «небесное счастье», если он сможет получить хотя бы лишь один штрих «мэтра» (Ренуар легче переносит «мэтра» в письменном виде, чем устно) за скромную сумму…

Ребенок с кнутиком. 1885

Ренуар читал вслух. Дойдя до этого места, прежде чем перевернуть страницу:

— Вы увидите, Воллар, что мне предложат триста франков. Но с тем, чтобы иметь свою картину в Китае…

Оказалось, что этот «дяденька» предлагает пятьсот фунтов стерлингов.

И Ренуар отдал за такую цену холст, который он отказывался продать за цену вдвое большую.

* * *

— Какое симпатичное лицо у человека, который только что ушел! — сказал я Ренуару.

Художнику принесли прекраснейшую раму времен Людовика XIV.

«Это наша семейная рама. Как будет хорош в этой раме обещанный вами портрет моей жены…»

Условлен был самый маленький формат холста, но Ренуар не так уж придерживался условий.

— О! Насчет него я все больше и больше убеждаюсь, Воллар, что это второй мосье Шоке.

На следующий день я был у одного антиквара. Я увидел входящего в магазин того же «любителя», с той же «семейной» рамой. «Я возвращаю вам раму, которую брал, чтобы показать…» Так как Ренуар из-за своего ревматизма был навсегда пригвожден к креслу, «любитель» не подвергался риску, что художник явится к нему с визитом проверить, как выглядит картина в раме. Но всего не предвидишь… Как велико было удивление Ренуара, когда немного спустя он встретил в каталоге одного из аукционов портрет, который он позволил выманить у себя «второму мосье Шоке».

Глава XXII

Тип «крупного любителя»

Наряду с любителями, постоянно ищущими выгод и оставляя в стороне такие «типы», как Шоке, де-Беллио и Кайеботты (если говорить только о покойных), которые любили купленные ими картины, — существует еще «разновидность» коллекционеров, которые, несмотря на непреодолимое безразличие, даже отвращение к искусству, имеют коллекции подобно тому, как другие содержат скаковых лошадей. К этому классу «крупных любителей» принадлежал, вне сомнения, Шошар, который, стараясь показать все свои богатства, завещал, чтобы перед его гробом несли самые дорогие картины из его коллекции… Но этот «крупный любитель» умер прежде, чем цены на живопись Ренуара достигли того уровня, который давал им право попасть в «его галерею», и, таким образом, я избавлен от необходимости говорить о мосье Шошаре… Наоборот, о графе Исааке де-Камондо будет здесь речь не потому, что он имел несколько Ренуаров, купленных к тому же против воли, но в связи с усилиями, проявленными им, чтобы получить вкус к этой живописи.

Около 1910 года граф Исаак де-Камондо посетил мой магазин. Я вообразил, что знаменитый коллекционер был «задет» одной «ню» Ренуара, выставленной в витрине моего магазина, но оказалось, что этим визитом я был обязан рисунку Дега.

Со скучающим видом он рассматривал Дега и между двумя зевками спросил о его цене. Пока я заворачивал рисунок, который он в конце концов купил:

— А вот эта «ню» Ренуара, — попробовал я… И повернул к нему мольберт, на котором стоял холст Ренуара.

Мосье де-Камондо отошел на два шага:

— Будь «ваш» Ренуар моложе, пожалуй, он мог бы еще вылечиться от этих излишеств цвета и научиться рисовать; но когда художнику уже за шестьдесят и он рисует руку вот так и бедро вот этак… Нет, вы только взгляните на цвет этих щек!.. (И он указывал концом трости на разные места картины.) И потом, знаете ли вы, чего еще недостает Ренуару?.. Традиции! Чувствуется, что этот человек не может любить Лувр! Это совсем не то, что его «однофамилец» рисовальщик Ренуар, которого я на днях встретил в музее созерцающим Хольбейна.

Большие купальщицы. 1883–1885

У меня как раз были вещи этого самого Ренуара (Renouard), в частности «Папский камерарий», и я показал его моему клиенту раньше рисунков Дега, которые он хотел посмотреть.

— У меня есть гораздо более значительные Дега, — заметил де-Камондо, внимательно разглядывая Ренуара и снова принимаясь зевать.

На этот раз нетрудно было понять, что зевки должны были симулировать его безразличие, но зато непонятным оставалось, почему он говорит мне о своих Дега, когда я предлагаю ему Ренуара…

Однако же все мои Ренуары были проданы, и я показал на ящик конторки:

— Кроме этого, у меня нет больше рисунков Ренуара, который умеет рисовать!

Зевок сразу прервался, и лицо де-Камондо приняло недовольное выражение. Несмотря на подпись и сюжет рисунка, он принял Ренуара за Дега.

Чтобы переменить тему разговора, я спросил мосье де-Камондо, всегда ли ему нравился импрессионизм?

— Конечно нет, старые традиции нашей семьи сделали меня с ранней молодости классиком до мозга костей. И даже теперь, будучи погружен по горло в новое, я не могу отделаться от восхищения творчеством наших предков[64], нашими большими соборами, например, и даже такими, наименее известными из наших церквей, как Сен Жермен д’Оксерруа! Сколько раз я останавливался перед ней по дороге в Лувр или когда Франц Журден водил меня смотреть его Самаритен. Хотя Франц Журден и тянул меня дружески за рукав, но я как вкопанный оставался стоять перед старым памятником.

И это родство старого с новым, такое реальное и вместе с тем так долго для меня непостижимое, открылось мне полностью лишь тогда, когда, увлеченный Францем Журденом на крыши Лувра, я одним взглядом обозрел оттуда Сен Жермен д’Оксерруа и Самаритен…

Что касается импрессионизма, я впервые открыл его для себя несколько лет тому назад, будучи в гостях у одной княгини — моего друга — и любуясь из окна замка эпохи Генриха II отблесками вечерней зари на пруду. Со мной как раз приехал Франц Журден; я давно уже обещал представить его настоящей княгине. По его указанию старший лакей нашей любезной хозяйки принес раму Людовика XIV самого чистого стиля, которую Франц Журден сам вызвался держать между косяками окна, и, когда я отошел на должное расстояние, часть пруда, отрезанная рамой, произвела впечатление картины, написанной импрессионистом. Приблизительно около того же времени мне случилось увидеть в моем клубе картины Латуша, которые мне напомнили — и с какой правдивостью! — виденный мною пруд!

Я. — Латуш?..

Де-Камондо. — «…Великий новатор!» — как назвал его не помню кто из критиков. Таким образом, через Латуша я дошел до понимания Моне, подобно тому как Вагнера я понял уже после того, как оценил Сен-Санса. Турецкая пословица гласит: «До Мекки в один день не добраться». И в самом деле, оценив однажды импрессионизм, я не чувствовал потребности сворачивать с этой дороги; но, однако ж, необходимо, чтобы импрессионизм оставался живописью, а без рисунка нет живописи!

И, клянясь, что он никогда не сможет иметь у себя Ренуаров, мосье де-Камондо забыл другую поговорку, не турецкого происхождения: «Не плюй в колодезь — пригодится воды напиться».

Наступил момент, когда живопись Ренуара начала беспокоить его. Вопрос теперь заключался уже не в том, умеет ли Ренуар рисовать или нет, а в том, может ли коллекция импрессионистов быть полной без Ренуара? Надо воздать должное мосье де-Камондо: он умел жертвовать своими личными вкусами, если понимал, что определенные имена необходимы для полноты солидной коллекции.

Полуфигура девушки. 1885–1890

Девушка с муфтой. 1881–1885

— В конце концов мне придется купить некоторые из самых сумасшедших вещей Ренуара! — объявил он однажды кому-то из своих близких, поразив его этой новостью. Мосье де-Камондо так объяснял свой план: «Когда я наконец научусь спокойно смотреть на этот купорос, уж после этого я справлюсь с чем угодно!»

«Сумасшедшие Ренуары» были куплены[65], однако Камондо никак не мог «переварить» излишества цвета в соединении с таким отсутствием рисунка.

— Что, если бы вы попробовали другой кусочек творчества Ренуара? — вставил я как-то в разговоре.

— Но только не 1900 и даже не 1896 годов! — протестовал де-Камондо.

Я уговаривал его купить прекрасный холст 89-го года — портрет мадам де-Боньер.

Де-Камондо. — Нет, я не хочу также и 89-го года, потому что это как раз самый расцвет «жесткой эпохи», о которой один знаменитый передовой критик сказал: «Эти вот Ренуары — это плоды, которые никогда не созреют». Но я решил иметь Ренуаров; найдите мне хорошие картины 70-го года, даже 65-го, женские Ренуары, разумеется! Только обратите внимание на руки! Чтобы не было этих рук кухарок, которые он так любит писать. И будьте внимательны к фасону платья, — постарайтесь, чтобы ваш выбор пал на что-нибудь изысканное. Само собой разумеется, не правда ли, что это не должны быть слишком «ренуаристые» Ренуары! Не забывайте ни на минуту, что все это впоследствии должно быть передано в Лувр… Я не запрещаю вам спуститься до самых 60-х годов. Но что для меня важно прежде всего — это рисунок!

Я. — Я знаю один холст 1858 года, необыкновенно законченный холст, первую картину, написанную Ренуаром!

Де-Камондо. — Женщина?

Я. — Нет, натюрморт.

Де-Камондо. — Только без натюрмортов! Я уже отказался от «Рыбы» Мане… В моей столовой уж больше нет места… Не могли ли бы вы как-нибудь ловко выведать у Ренуара, не найдется ли у него «ню» какой-нибудь великосветской дамы, написанной в его старой манере? Я отлично знаю, что дамы аристократических кварталов не очень-то…

«Не очень-то аппетитны», — хотел я досказать, но мосье де-Камондо добавил:

— Не очень-то легкодоступны!.. Однако ж я слышал, что Ренуар был принят у одного родственника Ротшильда… Вы что-то хотели сказать?..

— Я в самом деле хотел сказать… Не могу ли я предложить вам работы молодых?

Де-Камондо (улыбаясь). — И вы тоже! Вы — не первый! Как будто сговорившись, все предлагают мне одно и то же: «Если вы предпочитаете приобретать юношеские произведения известных художников, то почему бы вам не покупать картины художников, которые сейчас молоды?» Но пора бы знать, что я не могу допустить в мою галерею спорные вещи. Я знаю, вы мне сейчас же возразите: а «Дом висельника» Сезанна? Прекрасно, да, в этом случае я действительно купил картину, еще не признанную всем светом. Но совесть моя чиста: у меня есть собственноручное письмо Клода Моне, в котором он дает мне честное слово, что этой вещи суждено стать знаменитой. Если вы зайдете когда-нибудь ко мне, я покажу вам это письмо. Я сохраняю его в маленьком конвертике, прибитом сзади картины, в назидание злонамеренным, которые пристают ко мне с моим «Домом висельника».

Надо добавить, что граф де-Камондо позже купил несколько других Сезаннов, убедившись по аукционным ценам, что не ошибся в авторе. Быть может, он покупал бы еще, но у Сезанна в цене были главным образом натюрморты, а мосье де-Камондо, как уже сказано, считал, что натюрморты предназначаются для украшения столовых. Столовая же де-Камондо была уже полна.

Де-Камондо собирался уйти. Он обернулся:

— Я все-таки хочу сделать что-нибудь для ваших «молодых». Так как они с обожанием относятся к Ренуару, я поручаю вам сказать, что я просил вас показать мне Ренуаров!

Я. — Я уже говорил, что вы приобрели Дега.

Де-Камондо. — Ах, никогда не разглашайте о моих покупках без моего разрешения! Разве вы не заметили, что все следят за мной и стоит мне купить чью-нибудь картину, как цена на этого автора повышается и это мешает моим дальнейшим приобретениям… так как современные торговцы до такой степени проникнуты «семитизмом»! Но если вы мне обещаете не рассказывать о моих приобретениях и не обращаться со мною по-арабски, я приведу к вам моих друзей. Постойте, вот для начала я сделаю знак тем двум, которые идут там по тротуару напротив. Они никогда не покупают, но это все-таки стоит кое-чего, когда у вас в магазине видят барона и маркиза…

Когда эти две персоны вошли:

Де-Камондо. — Маркиз? У вас вид…

Маркиз. — Произошла такая неожиданность… Мой сын Жак в прошлом году получил в наследство от своей матери миллион пятьдесят тысяч франков. Представьте себе, мой биржевой агент сообщает мне, что на его счете осталось три франка восемьдесят пять сантимов!.. И это дитя, за которое я был так спокоен! Я поручил ему, когда он достиг восемнадцати лет, управлять маленьким имением, чтобы он мог приобрести жизненный опыт. И что же?! Он заставлял коров подтягивать животы, когда сено дорожало!

Де-Камондо. — Если бы он вместо того, чтобы кутить, покупал импрессионистов, он в несколько лет утроил бы свой миллион.

Маркиз. — Вы сами знаете, как я интересуюсь светлой живописью. Вы заметили, что я не пропускаю выставок у Дюран-Рюэля; но, говоря откровенно, мне все-таки приятнее, что все эти деньги перешли кокоткам, чем если бы они достались Ренуарам, Мане, Писсарро, Моне, Гильоменам и Сислеям… Наблюдали вы всех этих покупателей импрессионизма? Наш друг Ф… с тех пор, как стали опасаться падения цен на Сислеев, впал в такую неврастению, что по предписанию врачей распродает свою галерею[66]. А другой, этот Д…, какой у него обеспокоенный вид, даже когда он говорит о неожиданном повышении цен на его Мане. Мой Жак прокутил миллион, он не нажил на нем трех. Но по крайней мере он весел… Когда он бросается мне на шею и говорит: «Мой старенький папка, как я тебя люблю!» — я вижу его прежние добрые глаза и чистый лоб!..

Некто вошел в этот момент. Я узнал виконта де-Ж…, силуэт которого видал в альбоме Сэма. Он пожал руку барона:

— Поздравляю вас, Филипп, с вашей картиной «Пирог» на выставке «Л’Эпатан». Как живо!

Барон. — Прежде чем взяться за кисть, я изучил манеру Бонна в его «Портрете Куанье». Эта гармония красного и черного, как он ее нашел? Такой чарующий вермильон и такие глубокие битумы! И как чертовски это все прорисовано!..

Виконт де-Же… — …Я тоже просто влюблен в рисунок и цвет Бонна, хотя я и упрекаю мэтра в некоторой склонности к импрессионизму в его последних работах[67].

Слова виконта де-Ж… поразили меня: не он ли купил Сезанна на распродаже коллекции Теодора Дюре десять лет тому назад? И на мои слова об этом он отвечал: «Это не я, это — виконтесса».

Я. — Ну а вы, мосье виконт, как вы находите этот холст Сезанна?

Виконт де-Ж… — Я не видал его; он висит у виконтессы в спальне…

* * *

Мосье де-Камондо, очевидно, относился ко мне хорошо. Он зашел однажды в мой магазин с М. Б., очень «серьезным» покупателем. Оба эти коллекционера встретились здесь с «коллегами»: сербским королем Миланом, «эклектиком» (он колебался между Бугеро и Ван Гогом), и Сарленом, любителем, «специализировавшимся» на 1830-х годах (1830 год — «высокого класса»). Ему ошибочно сообщили, что видели у меня одного Добиньи «с утками».

Де-Камондо (Сарлену). — В клубе говорили о вашем последнем приобретении: Коро… С водой, конечно?..

Сарлен (смутившись). — Нет, Коро без воды…

Де-Камондо и М. Б. (вместе). — Коро без воды?

Сарлен. — Да, без воды, это правда, но тон этой вещи…

Я. — Цвет многое искупает…

Де-Камондо. — Берегитесь цвета… Стоит раз в нем увязнуть и тогда уж…

Король Милан с интересом рассматривал бинокль, надетый через плечо М. Б.

— Вы на скачки? — осведомился его величество. — У вас бинокль?..

— В этот бинокль я рассматриваю картины, которые мне предлагают!

Король Милан был поражен таким неожиданным ответом.

— Вот, — продолжал М. Б., разглядывая холст через большие стекла бинокля, — я уменьшаю вещь и таким образом лучше могу судить о рисунке… Я не принадлежу к тем, кто покупает по слухам… Всегда нужно иметь в виду возможную продажу.

— Как, разве вы собираетесь продавать? — спросил де-Камондо.

— Это зависит от возможного в будущем брака моей дочери! Я не хочу сказать, что у нас нечего дать ей в приданое, если бы она вышла замуж за герцога, князя или даже за королевского сына. (Здесь легкая гримаса появилась на спокойном лице короля Милана.) Но в этом последнем случае мои Ренуары, мои Мейссонье, мои Сезанны, мои Бенары, мои Рембрандты мне будут уже совсем не нужны… Вы понимаете, что в качестве тестя короля я буду привлекателен для общества и без всяких картинных галерей!

Тогда король Милан с любопытством, которое удивило меня, после гримасы, замеченной мною раньше, осторожно осведомился о возрасте дочери М. Б.

— О! — ответил М. Б., — у малютки еще не прорезались зубки; вы видите, что я еще не кончил коллекционировать!

Глава XXIII

Ренуар пишет мой портрет

(1915)

Я уже несколько раз позировал Ренуару. Он сделал с меня литографию и три живописных этюда, из которых один очень законченный: на нем я изображен облокотившимся на стол и держащим в руке статуэтку Майоля (1908).

Тогда я думал, что на этом мы покончим. Но Ренуар в то время еще не написал портрета Бернштейна (1910), отличающегося такой необыкновенной синей гармонией.

С этого момента моим сильнейшим желанием стало иметь свой портрет в такой же синей гармонии.

Ренуар согласился, но поставил такое условие: «Когда у вас будет костюм того синего цвета, который мне нравится: вы хорошо знаете, Воллар, этот металлический синий, с серебристым отливом!»

Итак, я обрек себя в жертву синему; но каждый раз, когда я появлялся во вновь сделанном костюме, Ренуар говорил мне: «Нет, это еще не то!»

В 1915 году я поехал провести несколько дней в Колетт. Я больше не думал о портрете. Когда я пересекал участок, засаженный апельсиновыми деревьями, которые тянутся от дороги до дома, я услышал:

— Эй, Воллар!

Это был Ренуар, которого несли в кресле-носилках Большая Луиза и Батистен, садовник. Модель шла перед ними, держа в руках холст. Ренуар возвращался с этюда. Носильщики остановились.

— Не торопитесь, Мадлэн, — крикнул Ренуар модели, — я рассматриваю мою картину. (Обращаясь ко мне.) Вот уже две недели, как мне нельзя было выходить, и мне необходимо прочистить глаза… мне оставалось сделать еще несколько мазков, я рассчитывал написать кое-что с Мадлэн, но они забыли пристроить зонтик. Какой чародей солнце! Однажды в Алжире мы с другом моим Лотом замечаем вдруг, что к нам приближается верхом на осле какой-то сказочный персонаж. Он подъезжает и оказывается просто нищим, но издали солнце превратило его лохмотья в драгоценные камни!

Модель поставила картину на землю, прислонив ее к дереву.

— Не плохо, не правда ли? — сказал мне, подмигнув, Ренуар. — Беда в том, что в освещении мастерской моя картина окажется черной. Но я «пройду» ее в мастерской, — еще маленький сеанс, и я верну ей весь блеск!

Когда мы пришли в мастерскую:

— Воллар, пожалуйста, позовите мою «медицину»!

И так как я был очень удивлен и не понимал:

— Я никак не могу привыкнуть к слову «сиделка»… У вас замечательная шляпа! Я хочу написать кое-что с вас… Садитесь вот там, на этот стул… Вы очень странно освещены; но хороший живописец должен приспособляться ко всякому освещению!.. Кажется, вы не знаете, куда девать руки; постойте, вот там картонный тигр Клода или, если вам больше нравится, возьмите кошку, которая спит там, у камина.

Я предпочел кошку и постарался заслужить ее расположение. Помурлыкав немного, она уснула у меня на коленях. «Медицина» приготовляла палитру. Ренуар называл краски, она выжимала тюбы. Когда палитра была готова и сиделка принялась вставлять кисти между пальцами Ренуара:

— Вы потеряли мой «большой палец»![68] — воскликнул Ренуар.

Я уж оплакивал мой портрет, но «медицина» нашла «большой палец» в кармане своего передника.

Ренуар «атакует» свой холст, как кажется, без малейшей заботы о предварительном распределении композиции. Все пятна и пятна, и внезапно несколько ударов кисти заставляют «выступить» из этой «мазни» сюжет. Даже своими окостенелыми пальцами ему удается, как прежде, сделать голову в один сеанс[69].

Я не мог оторвать глаз от руки, которой он писал. Ренуар это заметил: «Вот вы отлично видите, Воллар, что вовсе и не нужно рук, чтобы писать!»

* * *

В отличие от Сезанна, который требовал от своих моделей неподвижности и молчания, Ренуар позволяет двигаться и разговаривать. Случается, что он даже перестает пользоваться моделью, если находит ее слишком для себя неподвижной. Таким образом, мы сразу же принялись болтать. Вдруг с дороги донеслось пение: «Свобода, свобода дорогая, сражайся в рядах защитников своих!..»

Купальщицы. 1884

Ренуар. — Вы слышите?.. И эта самая свобода, которую они приветствуют, имя которой высекают на памятниках и вписывают в книги, если бы вы знали, какой ужас она внушает им в глубине души! Одному человеку я как-то задал вопрос: «Скажите мне откровенно: что вам так не нравится в моей живописи?» Он мне ответил: «В ней есть какая-то излишняя свобода!..» В другой раз я прочел в газете, что на каком-то конгрессе объединенная партия социалистов исключила из своей среды одного из своих членов, несмотря на бурные протесты этого последнего. По поводу протестов этого «объединенного»[70] я подумал, что у этого бедного малого отнимают, таким образом, кусок хлеба; но, однако, оказалось, что этот социалист богат и поддерживал партию из своего кармана. Вы подумайте! Ему возвращали свободу, а он, несчастный, не мог примириться с мыслью, что больше он не будет ничьим лакеем! Только при «тиранах» и были свободны! Например, этот папа, который счел вполне естественным позволить Рафаэлю написать историю Психеи; попробуйте-ка в наши дни в государственном заказе написать историю «Девы». Да вот еще на днях я открываю «Басни Лафонтена», которые Клод принес из школы. И вот в басне «Маленькая рыбка станет большой» вместо «если бог продлит ее жизнь…» поставлено: «если ей продлят жизнь…» Просто возмутительно! Повсюду написано: «свобода» и сейчас же под этим: «светское образование обязательно…» В старые времена, когда не было «свободы», обязательного обучения не было; но по-французски умели говорить… и писать…

Ренуар засмеялся:

— Чтобы убедиться, какое отвращение все питают к свободе, взгляните на нас самих! Как только мы установили правила для наших первых выставок, вернув каждому право писать, как ему хочется, мы постановили сейчас же вслед за этим, что выставлять в официальном Салоне воспрещается…

Постучались в дверь: это был доктор из Парижа, который проездом на юг заехал повидаться с Ренуаром.

— Со мной сейчас произошла интересная вещь! — сказал он нам. — Один из моих больных, некто «потерпевший крушение», объявил мне, что на все время войны он отказывается от уколов «606», так как это — немецкое изобретение!

— А вы сам верите в новейшие средства? — спрашивает Ренуар.

— Верю ли я? Да, если бы «606» открыли во времена Франциска I, он бы не умер!

Ренуар. — Я вспоминаю книгу моего друга Ж. о Лувре; как он пишет о Франциске I! «Этот сатир», «этот красавчик!..» Вы понимаете, эти республиканцы не желают, чтобы короли спали с женщинами!..

Девушка с овцой и коровой. 1887

Доктору показалось, что Ренуар затрагивает «режим…», и с видом превосходства он обратился к художнику:

— Но я не поклонник попов!

Ренуар. — Во время первого причастия Пьера я видел женщину, только что приобщившуюся господа бога: она возвращалась на свое место со сбившейся набок шляпой, спотыкаясь между скамейками, совсем не владея собой… Я понял могущество попов, если они могут довести до такого состояния. Франкмасоны, протестанты — словом, вся эта банда охотно переманила бы женщин от попов, но силенок у них не хватает: отсюда их ярость… Но мне нравится все, что ясно: у попов есть определенный костюм, их можно сразу заметить и вовремя удрать… А все эти ваши проклятые социалисты, с их пиджаками, как у всех, от них не убережешься, а если попадешься им, то изведут окончательно!

Дверь мастерской открылась, и вошла мадам Ренуар с голубой бумажкой в руке:

— Ренуар, телеграмма от Родена! Он — в Кань. Сегодня он будет завтракать с нами. Ты помнишь, что тебе нужно сделать его портрет для книги Бернгеймов? Но он приедет не для этого. Он телеграфирует, что приедет около полудня и что он сможет пробыть очень недолго. Я сказала, чтобы подали автомобиль; я съезжу в Ниццу купить курицу, гусиный паштет и лангуст. Через час я вернусь!

И, обращаясь ко мне:

— Что бы Ренуар ни говорил, в автомобиле много хорошего!

Доктор поднялся:

— Я тоже в Ниццу; я воспользуюсь автомобилем.

Мадам Ренуар. — Я забыла отдать тебе письмо. Наверное, это просьба, чтобы ты участвовал в «Триеннале»[71].

Когда мы остались одни, Ренуар сказал:

— Я уверен, что вы думаете так же, как и моя жена… Но представьте себе, что не существует ни автомобилей, ни железных дорог, ни телеграфа; Роден должен был бы приехать в дилижансе, я был бы предупрежден за месяц, курицу откормили бы в нашем птичнике и дома сделали бы паштет; подумайте, разве этот паштет не был бы лучше того раскрашенного картона, который сейчас привезет из Ниццы моя жена! И мне не пришлось бы, как недавно, найти борную кислоту в одной птице. И кроме того, мне не надоедала бы постоянно целая толпа людей, которые преспокойно оставались бы дома, если бы мы жили в нормальную эпоху, без железных дорог, трамваев и автомобилей!

Белошвейка с сыном. 1886

Трамваем мадам Л. в сорок минут добирается ко мне из Ниццы. И она пользуется этим, бездельница! (Имитируя носовой выговор мадам Л.) «Мой муж заставил меня поклясться при отъезде из Парижа, что я буду часто вас навещать!..» Валяй, милочка! И знаете ее пунктик? Это правоверная протестантка, которая смеется над пышностью католических церемоний!.. Вы меня знаете, Воллар, я вовсе не сектант, но в присутствии протестанта я делаюсь бешеным католиком! Если бы вы слышали мадам Л.: «Протестантская религия, мосье Ренуар, имеет по крайней мере то качество, что она проста!..»

«Простая религия!» Тоже изобрела, дуреха!

«Но, мадам, — говорю я ей, — вы хотите, конечно, сказать: религия — бесцветная, скучная. Дикарь, например; никто не скажет, что он не прост, но посмотрите, в какие блестящие, яркие цвета он одевается!»

И после того как она вдоволь поизведет меня своей «простой религией», она вдруг принимается говорить о музыке! О музыке своего друга Б… Чем я виноват, что мне не нравится музыка литератора? Галлимар как-то повел меня на оперу Б… На другой день, придя ко мне, он застал меня за работой над «ню».

«Ну, а музыка Б…?» — спрашивает Галлимар.

«Что поделаешь, — ответил я, — мне это меньше нравится, чем писать задницу!»

* * *

— Этот несчастный Реймский собор! — продолжал Ренуар. — Какой ужас эти обезглавленные ангелы, которые напечатаны в журналах! И какое несчастье, что после войны все это будут реставрировать!.. Достаточно посмотреть на фасад церкви Везелэ, как они ее починили!..

Возьмите, например, готическую колоннаду, главный мотив которой — капустный лист; и вот вы ни за что не найдете ни одного листа, который был бы вполне похож на другой и так же расположен. То же самое с колоннами: ни одна не тождественна с другой и не поставлена точно против другой. Ни один современный архитектор, начиная с Виоле ле-Дюка, не понял, что дух готики — в неправильности. Они предпочитают объяснить неправильность неумением. Однажды я заставил прыснуть со смеха толпу архитекторов, которым сказал, что Парфенон — сама неправильность. Я сказал это на авось, но я отлично чувствовал, что иначе быть не могло. И позже я узнал, что был прав. Но никогда ни один архитектор не согласится, что правильность должна быть в глазу, а не в исполнении. В Риме есть новая церковь Св. Павла, — она гнусна, потому что колонны ее безукоризненны. Когда видишь подобные колонны в Парфеноне, приходишь в восторг от их точности, но, приближаясь, замечаешь, что нет двух тождественных колонн. Эту неправильность встречаешь во всех примитивах, даже в Японии и Китае. Это дух современности, и профессора изобрели точность по циркулю…

Материнство. 1886

Читали вы статью Пелльтана, предлагающего восстановить совсем заново Реймский собор рядом со старым силами пленных германцев? И в глубине души этот добрейший Пелльтан убежден, что новый будет прекраснее старого!

Я вспоминаю на одном из порталов Реймского собора двух пророков с орнаментом из листьев над одним из них: какая в нем удивительная фантазия! И с обеих сторон другого пророка две головки, — какая очаровательная грация!

Просто невероятно богатство этих порталов! Этот тяжелый материал превращен в такой легкий, что вспоминаешь о кружевах! Суметь придать тяжеловесной массе такое богатство, соединенное с такой легкостью… И если вы скажете всем Пелльтанам на свете, что, имея миллиарды и еще миллиарды, ничего не сделаешь даже приблизительно похожего, они вам хором ответят: «А прогресс?..»

Среди множества шедевров Реймского собора есть три фигуры: «Христианская религия», «Царица Савская» и «Улыбка Реймса». Их красота сводит с ума. Когда видишь такие вещи, как глубоко чувствуешь скудость и прежде всего глупость современной скульптуры! Например, эти лошади на Большом дворце, которые тянут в разные стороны, безумные лошади. Вот сюда бы упасть бомбе, но нет опасности, что нам так повезет!

И рядом с репродукциями из Реймса постоянно помещают Латуров! Достаточно картине пострадать от германцев, чтобы ее сейчас же произвели в шедевр!

Я. — Значит, вы не считаете Латура великим художником?

Ренуар. — Да, если хотите…

Я. — Так же, как и Натье?

Ренуар. — Нет, сильнее все-таки… Но забавно, что живописец не любил писать рук!..

* * *

Я разглядывал холст, стоявший на стуле; на нем были написаны многочисленные мелкие сюжеты один около другого: «Фиги», «Голова с птичьим профилем» и маленькая неоконченная «ню».

Ренуар. — Эту начатую «ню», которую вы там рассматриваете, я попробовал написать с маленькой натурщицы, присланной мне мадам Фрей. «Я вам ручаюсь, — писала мадам Фрей, — что эта девушка очень хороша в моральном отношении». Но когда она разделась, я подумал, что лучше бы в моральном отношении она была очень плоха, лишь бы у нее груди были покрепче! Не эта «ню» и не «фиги» интересуют меня в этом холсте; я сохранил его из-за этого этюда женской головы: это иностранка, с которой позже я написал большой портрет. Здесь она очень похожа, это как раз то, чего я не мог достаточно хорошо передать в законченной картине, — этот характер нежности!

Забавная подробность: муж этой дамы только и знал, что повторял: «Мне хотелось бы, чтобы вы написали мою жену совсем интимно!» Но я открываю ворот платья всего на два пальца от шеи. «Еще интимнее», — говорит мне муж. Я убираю остаток тела и прибавляю воротничок. «Но, мосье Ренуар, я же прошу вас „интимнее“, „очень интимно“: чтобы по крайней мере была видна грудь!..»

Ах, у меня кончилось масло. Послушайте, Воллар, маленький пузырек в углу ящика.

Сколько бы я ни совал масла, я все боюсь, что живопись моя остается слишком постной! Какая бесконечная трудность писать блестяще и жирно, не так постно, как писал Энгр. Время работало на него, но, когда его вещи были только написаны, какое неприятное впечатление они производили! Будто стальные клинки вонзались в глаза!

Я. — Вы знали Энгра?

Ренуар. — Мне было лет 12 или 13, когда хозяин мастерской, где я расписывал фарфор, послал меня в Национальную библиотеку срисовать портрет Шекспира, чтобы повторить его на тарелке. Выискивая себе место, где бы пристроиться, я забрался в угол, где находилось несколько мужчин и в том числе архитектор дома. Я заметил в этой группе коротконогого, неистового человека, рисовавшего портрет архитектора. Это был Энгр. В руке у него была кипа бумаги, он делал набросок, бросал его, начинал другой, и, наконец, одним взмахом он сделал рисунок такой совершенный, будто он работал над ним восемь дней!

Жюли Мане с кошкой. 1887

Когда Энгр сидел, он производил впечатление высокого, но, стоя, он казался опустившимся на колени.

Вернемся к картинам Энгра. Я не знаю ничего несноснее его «Эдипа со сфинксом», и, кроме того, там есть такое ухо… Но действительно прекрасная вещь — это «Наполеон на троне». Какое величие! А шедевр Энгра — это «Мадам де-Сенон»: цвет этой вещи!.. Это как будто писано Тицианом. Но чтобы до конца почувствовать эту картину, надо отправиться в Нант; она не принадлежит к числу тех произведений Энгра, которые хорошо передает фотография, ее обязательно надо видеть в оригинале…

Коса. 1887

Мне гораздо меньше нравится «Мучение Св. Симфориона»: в нем можно найти прекрасные вещи, но в то же время там много «хлама». Вот из-за таких его произведений или из-за картин, подобных «Фемиде, умоляющей Юпитера» (какая странная вещь!) Энгра находят абсурдным! Но сказать о художнике, что он то абсурден, то гениален, — недостаточно: надо еще понять, почему?

Странное дело: Энгр может казаться нелепым, как раз когда он слишком подчиняется своему вдохновению. Например, в картине «Франческа да-Римини» ему так хотелось выразить страсть в движении молодого человека, что он непомерно вытянул шею своему герою. А кто усомнится в умении Энгра нарисовать шею?.. Например, шея мадам Ривьер в Лувре! И в то же время в «Рожэ и Анжелике» — шея Анжелики! Она до такой степени странна, что вам могут сказать: «У этой женщины зоб!» Энгр, чтобы выразить горе Анжелики, так перегнул ее шею назад, что сместил шейные мускулы. И после этого говорят, что Энгр писал без вдохновения!

Я говорил вам уже, что считаю «Мадам де-Сенон» его шедевром. Но у него есть еще «Источник»: какая очаровательная вещь! Вот настоящие молодые маленькие груди, и этот живот, и ноги, и ни о чем не думающая головка!

Я. — А Бертен?

Ренуар. — Совершенно верно, это великолепно, но за «Мадам де-Сенон» я отдам десять Бертенов. Рядом с «Мадам де-Сенон» Бертен — просто шоколад!

Только услышав, как Хеннер разбирал этот холст…

Я. — Ж. рассказывал мне, что, будучи у Коро, он задал ему вопрос: «Папаша Коро, что думаете вы об Энгре?»

И Коро отвечал: «Конечно, большой талант, но он был на неверном пути: он думал, что жизнь заключена в контуре, а истина как раз в обратном, потому что контур расплывается при всматривании».

Ренуар. — Слышали вы, как этот дурак З. на днях принялся противопоставлять Энгра Делакруа, чтобы показать, что и он кое-что смыслит в живописи.

Я. — Ж. мне рассказывал также, что Делакруа в то время, когда расписывал отель де-Виль, прогуливаясь с Шассерио по залу Энгра, говорил:

«Это хорошо, это очень хорошо! Очевидно, там есть недостатки, но, боже мой, конечно, это так же, как и у меня: хорошо, но полно недостатков… Ах, я представляю себе, что оба мы после смерти попадем за эти ошибки ненадолго в чистилище; но если Энгру будет дано в виде испытания исправить мою живопись, а мне — его, то держу пари, что я все-таки первый выйду из испытания…»

Но вы, мосье Ренуар, вы предпочитаете Делакруа?

Ренуар. — Да, очевидно, у меня природное влечение к Делакруа… «Алжирские женщины» — на свете нет лучшей картины! До чего эти женщины действительно восточные женщины!.. Та, у которой роза в волосах… А негритянка… Это такое негритянское движение! От этой картины пахнет пастилками из сераля; рассматривая ее, я чувствую себя в Алжире. Но значит ли это, что я не могу восхищаться Энгром?!

* * *

Ренуар решительно отказался продолжать сегодня мой портрет. Он приоткрыл газету, лежавшую перед ним, но сейчас же отбросил ее, рассердившись:

— Опять они со своим спортом! Сегодня у них теннис… Не поймите, что я специально настроен против тенниса, но мне пришлось видеть однажды молодых людей, посылавших друг другу мячи: с каким дурацким, претенциозным видом они это делали! В мое время играли в волан — грациозная игра, и, если кто-нибудь занимался игрой в мяч, он вовсе не воображал, что делает что-то необыкновенное, и отлично обходились с ракеткой в три франка. На днях сын моего друга С. просил у отца семьдесят пять франков на теннисную ракетку!.. Нет, то ли дело игра в пробку![72] В ней надо все время сгибаться, печень сжимается и освобождается от ядов. Но попробуйте сегодня предложить игру в пробку… Хоть бы уж девушек не сбивали с толку! На днях я писал портрет десятилетней девочки. Я пытался занять ее историей маленького горбуна, который превратился в прекрасного принца и женился на дочери короля…

«Это неправда, — сказала она мне, — для чего вы мне это рассказываете?..»

«А что же ты сама читаешь?»

«Но, мосье Ренуар, поучительные вещи: „Надгробные проповеди“ Боссюэ, „Искусство поэзии“ Буало».

Шутки в сторону, Воллар, покажите-ка мне еще эту газету; мне показалось, что перед статьей о теннисе там была еще другая, посвященная Искусству с большой буквы.

Но едва бросив взгляд на нее, Ренуар воскликнул:

— Это слишком! Проклятая мания поручать статьи о живописи авторам, обычно занятым хроникой раздавленных собак… И вот извольте им объяснить, что искусство нельзя расшифровать до конца и что, если бы оно подчинялось анализу, она перестало бы быть искусством![73]

Ренуар снова отбросил газету. Он не назвал мне автора статьи и, без сомнения, не полюбопытствовал и сам узнать его имя.

Я вовремя схватил лист, упавший в камин и начинавший тлеть, и заметил, что статья была подписана: Анри Бергсон. Но это имя ничего не говорило Ренуару[74].

Я. — Вот чем вы будете довольны: я вижу в этой газете объявление о романе Анатоля Франса…

Ренуар. — Нет, он без изюминки.

Я. — Кто мне нравится — это Рони.

Ренуар. — Однажды во время путешествия я слышу рядом со мной: «Поезд здесь остановится? Мне хочется съесть пирожное».

На остановке я вижу, как говоривший возвращается из буфета. Он держит что-то подвешенное на веревочку. «Это, наверное, литератор», — думаю я, судя по его манере нести пакетик. И в самом деле, я тут же слышу: «Сюда, Рони!»

Ворчанье автомобиля. Это мадам Ренуар возвращается из Ниццы.

В тот же момент «медицина» является предупредить, что уже за полдень. Она собрала кисти и закрыла ящик с красками…

Вслед за «медициной» вошли Батистен и Большая Луиза с креслом-носилками.

— Придется как следует всмотреться в Родена, — сказал мне Ренуар, в то время как его подымали, — я уже делал кое-что с него… У него такая особенная голова…

Портрет девочки с охапкой цветов в фартуке. 1888

Я. — Фальгиер во время работы над бюстом Родена сказал: «Так трудно передать лицо, в котором одновременно есть что-то юпитерское и что-то от заведующего канцелярией».

Ренуар (служанке). — Луиза, напомните мне об этом торговце трубками, который собирался снова прийти. Еще один, который не может обойтись без моих картин! А когда я говорю тому, который его всегда приводит ко мне: «Объясните же ему, пожалуйста, что я терпеть не могу продавать…» — «О, мосье Ренуар, он такой добрый!»

«Доброта», да я прежде всего ненавижу ее… то-то будет веселье, если цены на меня начнут падать[75]. Я представляю себе: «Этот свинья Ренуар, сколько верескового дерева[76] я мог бы запасти для своих трубок на деньги, которые я ухлопал на его живопись!»

Глава XXIV

Завтрак с Роденом

Когда мы выходили из мастерской, раздался автомобильный гудок. Это приехал Роден, сияющий, улыбающийся Роден.

Ренуар. — А, и вы тоже не могли «отделаться» от автомобиля. Это вот так же, как и я: все кричу против него, а понадобится съездить хотя бы в Ниццу, и я очень доволен, что он у меня есть.

Роден. — Это автомобиль одной из моих почитательниц — графини X…

Ренуар. — Одна из замечательнейших женщин, не правда ли?

Роден. — Редкое сочетание сердца и ума. Вот вам последняя подробность о ней: мы были с графиней в мастерской, мне подстригали волосы, мы разговаривали о том, какая осторожность необходима при реставрации соборов и вообще когда дело идет о национальной собственности. В это время входит один из моих друзей, министр, чтобы сообщить мне, что государство принимает мой «дар»…

«Жюль, — воскликнула моя добрая приятельница, обращаясь к парикмахеру, — стригите осторожнее, мэтр становится национальной собственностью».

Мадам Ренуар показывала Родену портреты маленьких Жана и Клода.

Роден. — Какие у вас прелестные дети, мадам! Чем вы их кормили?

Мадам Ренуар. — Моим молоком, конечно, мосье Роден.

Роден. — Но раз вы кормили сами, как же ваши светские обязанности?

Мадам Ренуар (сдерживая смех). — Можно садиться за стол. Сейчас вы попробуете оливки из Колетт, мосье Роден.

Шляпка с булавкой. 1893

Роден держал оливку большим и указательным пальцами:

— Вот чем жили греки! Куском черного хлеба, козьим сыром и водой соседнего ручья! Как греки были счастливы в своей бедности и какие чудеса они нам оставили! Этот Парфенон! Я, кажется, открыл наконец происхождение всех этих шедевров. Секрет греков в их любви к природе… Природа! На коленях перед ней я создал лучшие из моих скульптур!.. Меня часто упрекали в том, что я не сделал голову «Идущему человеку»; но разве ходят головой?

Ренуар. — Видали вы русский балет?

Роден. — Какие танцоры эти русские! Мне позировал один, стоя на колонне… с протянутыми вперед руками и подобранной ногой. Мне хотелось сделать улетающего гения… Но в тот день я был далек мыслями от действительности, я думал о греках… И мало-помалу я задремал с куском глины в руках. Вдруг я просыпаюсь: мой натурщик исчез… без стеснения! Где те времена, когда художника уважали!.. Кто это мне рассказывал историю об античном скульпторе, который, намереваясь сделать Актеона, растерзанного собаками, спустил на свою модель голодную свору… Нет, но вы представляете себе весь этот шум, если бы я только…

Ренуар. — А папа? Довольны вы им? Он хорошо позировал?

Роден (покачав головой). — Этот папа[77] ничего не понимает в искусстве. Я бился над кончиком уха, но папа принял позу, которую считал наиболее выгодной, и это проклятое ухо нельзя было увидеть! Я все старался переменить место, но по мере того, как я менял точку зрения, он также поворачивался… Далеки те времена, когда Франциск I подавал кисти Тициану!..

Роден рассматривал «ню», висевшую против него, и вдруг:

— Я понимаю, Ренуар, почему вы сделали правую руку этой женщины толще левой: правая рука — это рука действия, рабочая рука!

Вид на Антибы. 1892–1893

Я. — Мэтр, будет ли мне позволено когда-нибудь посетить ваше уединение в Медоне и вашу келью в Отеле Бирона?[78]

Роден. — Да[79] … Я вижу, что нет подробностей моей художественной жизни, которая не стала бы общим достоянием! Я так избегаю рекламы!

Я. — О вас говорят, что, несмотря на всю вашу гениальность, вы не гнушаетесь сами работать молотком и резцом, по примеру древних каменотесов!

Роден (запустив руку в бороду). — Лучшая мечта скульптора — самому побеждать и мрамор и камень!

Я. — Говорят еще…

Роден (добродушно). — Что же там еще такое говорят, а ну-ка?

Я. — Что Академия, несмотря на все свои улыбки…

Роден (неистово). — А, вот что! И что же? Почему же они не желают избрать меня в Академию?

Я. — Ваши друзья, мэтр, любят вас такой ревнивой любовью…

Роден. — Прекрасно, пусть они любят меня поменьше, но не мешают мне быть избранным! Правда, их там целая банда, тех, кто хотели барышничать на моем «Бальзаке»: «Мэтр, с вашим гением!»… Мой гений! Если подумать, что в министерствах, при погребениях, повсюду какой-то Сен-Марсо имеет преимущество передо мной! Вы увидите скоро, что и Бартоломе… Да разве Клемансо заставил бы меня переделывать четырнадцать раз свой бюст, если бы я был членом Академии?

Тут вдруг маленький Клод, вскакивая из-за стола:

— Тьфу! Я опять пропущу муравьев! — и, не обращая внимания на замечание мадам Ренуар: «Перестанешь ты, Клод?» — он останавливается перед Роденом, засунув руки в карманы:

— Мосье Роден, вы не пойдете посмотреть, как работают муравьи?

— Это просто какой-то дурачок, — сказала мадам Ренуар, когда Клод, не дождавшись ответа Родена, юркнул в дверь. — В тринадцать лет он проводит время в наблюдениях за муравьями!

Роден. — В тринадцать лет Микеланджело уже проявил себя; также и я в этом возрасте вылепил свою первую вещь. Какая трудная вещь скульптура! Если великие живописцы могли появляться во всякие времена, что же странного, что я появился, когда скульптура почти угасла?

Ренуар (Родену). — Воллар показывал мне необыкновенные репродукции ваших акварелей…

Роден. — Я делал это при помощи Кло. Когда его не станет, можно сказать, что тогда кончено с литографией. Но мне не нравится его образ мыслей. Как-то я оставил его одного и, вернувшись, застал увешанного орденами, которые он вынул из моей шкатулки… Есть вещи, с которыми нельзя шутить.

Мадам Ренуар. — Любите вы цветы, мосье Роден?

Роден. — Да, очень! Мирбо рассказывал мне о хризантеме необычайного темно-красного цвета, которая на смертном одре княгини У… заменяла букс; я восхищался на днях у виконтессы де-З. редчайшей гвоздикой: она была черна, как чернила, и очень плохо пахла.

Мадам Ренуар. — Здесь нет редких цветов; но все-таки сад наш очень красив. Вот там, за окном, видны маргаритки рядом с мимозой!.. И я вам должна сказать, что мой муж предпочитает простые цветы.

Роден. — Совсем как Малларме. Такой изысканный поэт, и вдруг я вижу его восхищающимся букетом полевых цветов!

Ренуар. — Кстати, о Малларме. Мадам Моризо однажды, слушая, как он читал ей одну из своих поэм, обратилась к нему с вопросом:

«Послушайте, Малларме, что, если бы вы написали когда-нибудь вещь в расчете на вашу кухарку?»

«Но, — отвечал Малларме, — и для моей кухарки я напишу точно так же!..»

— Если некоторые поэмы Малларме, — продолжал Ренуар, — мне недоступны, то до какой степени он был тонок и оригинален как человек! Я вспоминаю, с какой восхитительной простотой он рассказывал об одном негре, ученике колледжа, где он преподавал английский язык:

«На каждом уроке я посылаю его к доске писать мелом слова, и вы не можете себе представить, какое наслаждение мне доставляет видеть, как черный проводит эти белые линии».

— Я предлагаю, — сказала мадам Ренуар, — выпить кофе в саду возле роз.

— Да, — сказал Роден, — а мой портрет?..

Ваза с хризантемами. Середина 1890-х

Вынимая из жилетного кармана прекрасные золотые часы:

— Без пяти два?! Автомобиль графини заедет за мной точно в три часа, и мой секретарь предупредил меня утром, что в моем распоряжении нет больше ни минуты до отъезда на Север.

— Ну, тогда скорей, — сказал Ренуар, — несите меня в мастерскую. Воллар, приготовьте мне лист бумаги на доске!

Я немного задержался в мастерской; мне хотелось видеть, какую позу примет Роден! Но в конце концов мне и не пришлось уйти, так как Ренуар никогда не стеснялся работать в присутствии кого бы то ни было. Что касается Родена, то, усевшись, он стал так же неподвижен, как Роден из Музея Гревен. Без десяти три Ренуар положил сангину и попросил папиросу; портрет был окончен.

— У меня есть еще время посмотреть сад. В моем распоряжении еще десять минут!

Но в этот момент в дверь постучались и на пороге показался выездной лакей:

— Автомобиль ее сиятельства ожидает господина маэстро!

Тогда Роден, обращаясь к мадам Ренуар, вошедшей в мастерскую:

— Если я вернусь когда-нибудь на юг, я попрошу вашего разрешения пройтись по вашему саду. Я так люблю природу!

* * *

Я проводил Родена до автомобиля. Но стартер испортился, и шоферу не удавалось пустить в ход мотор.

Господину маэстро придется подождать четверть часика, — сказал лакей.

Роден. — Четверть часа: у меня остается время, чтобы посмотреть сад. Это доставит удовольствие мадам Ренуар.

Но, посмотрев на свои лакированные туфли, он покачал головой:

— Впрочем, там нет ничего достопримечательного, — те же цветы, которые можно видеть вдоль полотна железной дороги.

Я воспользовался счастливым случаем этой беседы с глазу на глаз, чтобы заполучить еще несколько новых «откровений» на тему «Роден наедине с собой».

Я начал с вопроса: — Как приступаете вы к творчеству, мэтр?

Роден. — Я отдаюсь вдохновению!

Я. — Когда же оно охотнее посещает вас? Натощак? Или во время пищеварения?..

Роден. — Я «мыслю» всегда с одинаковой легкостью и за исключением короткого отдыха…

Я. — В какое время дня?

Роден. — После завтрака. Это доктор, увидя, как моя кошка уснула после чашки молока, посоветовал мне: «Надо следовать примеру животных».

Я. — Я не помню, чтобы мне приходилось читать описание вашей спальни. Вот, однако ж, чем можно было бы соблазнить известнейших репортеров… Какая у вас кровать? Старинная или в стиле «модерн»?

Роден. — Кровать у меня обыкновенная. Я боюсь, что старинная или просто стильная кровать повела бы к своего рода изнеженности. Я испытываю непреодолимую потребность отдыхать глазами на чем-нибудь прекрасном, и поэтому в моей спальне находится произведение искусства — это один из моих «граждан из Кале».

Я. — Раздеваетесь вы или остаетесь одетым во время отдыха?

Роден. — Всегда вполне одет. Стоило бы мне снять воротничок, как это расположило бы меня к безделью, а художнику некогда отдыхать.

Я. — Легко вы засыпаете?

Роден. — Очень легко, если я не обременен идеями.

Я. — Говорят, что легко уснуть, сосредоточив взгляд на блестящем предмете.

Роден. — Восточные люди смотрят на свой пупок… А у меня рядом с кроватью стоит музыкальная шкатулка, подаренная мне одной из моих нью-йоркских поклонниц. Когда мне трудно уснуть, я нажимаю кнопку на крышке и вскоре засыпаю сном ребенка.

Я. — Любите ли вы музыку?

Роден. — Ах! Вагнер! Надо иметь храбрость признаваться в своих взглядах: на днях в разговоре о музыке я защищал Вагнера перед Сен-Сансом…

Я. — Я не знаком с музыкой Сен-Санса, но я слышал, что он многим обязан Вагнеру. Откуда же эта жестокая ненависть его к своему благодетелю?

Роден. — Только подлинно оригинальный ум не восстает против учителя, творчеством которого питался. Слыхали вы когда-нибудь, что я чернил греков?

Я. — Я еще не спросил, мэтр, как вы хотели бы, чтобы вас называли потомки?

Роден (со скромностью, столь свойственной великим людям). — Не мне подсказывать это. Могу вам, кстати, сказать, что во время моей последней выставки в Буэнос-Айресе все тамошние газеты называли меня «Виктором Гюго скульптуры».

Виктор Гюго! Он был окружен действительно друзьями, которые заботились о славе учителя! Башни Нотр-Дам образуют начальную букву его имени! Никто из бегающих за мной не нашел ничего подобного в отношении меня!.. Какая слава — навеки соединить свое имя с Нотр-Дам!..

Я. — Слава… Леон Диркс рассказывал мне однажды о задуманной им поэме: попугай, последний обитатель нашей охлажденной планеты, пролетает в пространстве с криком: «Почести, доблести, слава!»

Роден (строго). — Держу пари, что вашего Диркса никто не читает.

Я. — Я встретил Диркса в конце его жизни: «Я очень доволен, Воллар, — за тридцать лет мои произведения стали настолько популярны, что теперь я уже покрываю расходы по печатанию!»

Роден. — Вот видите! Только те, кто не знал славы…

Шофер наконец справился со своим мотором, и выездной лакей графини доложил:

— Господин маэстро может отправиться, когда ему будет угодно.

Я (в то время как Роден усаживался в автомобиль). — Еще слово, мэтр. Если вы не выражаете ваших пожеланий относительно эпитафии, то не пришли ли вы к какому-нибудь решению в отношении места вашего упокоения?

Роден. — Я всегда был простым человеком. Какая-нибудь нора в моем саду… и прежде всего (здесь он сделал жест рукой, будто обезглавил что-то) без попов… Мы должны быть достойными наследниками Революции, детьми XX века, как говорит мой друг Франц Журден…

Машина тронулась. Лицо великого художника показалось в рамке дверцы:

— Я-то ведь не боюсь дьявола!..

Глава XXV

Художники прошлого

Вернувшись в мастерскую после отъезда Родена, я застал Ренуара с альбомом на коленях.

Ренуар. — Вы рассматриваете камин в моей мастерской? Не правда ли, он не такой дрянной, хоть и новый? Модель этого камина я нашел в том альбоме, который купил у торговца на улице Бонапарта в Париже. В нем всевозможные старинные мотивы, начиная от самых сложных орнаментов вплоть до самой простой лепки.

Я. — Как вы любите все старинное!

Ренуар. — Есть люди, которым нравится все новое, я же люблю старое. Я люблю древние фрески, такие радостные, и древние фаянсы и гобелены, поблекшие от времени… Патина времени — это не пустое слово; но все дело в том, чтобы вещь выдерживала эту патину. Ее выдерживают лишь замечательные вещи. Новое искусство меня утомляет, и, когда я вижу в Люксембурге слишком белые и слишком оживленные статуи, мне хочется бежать, словно от каких-то ударов кулаков и пинков. И до тех пор, пока я не перестал ходить, я больше всего любил прогулки по залам Лувра; нет более освежающего удовольствия. Там я встречал на всех стенах старых друзей, с которыми так приятно побыть и у которых я открывал все новые качества…

Я. — Правда ли, что вы не признаете ни малейшего прогресса в живописи?

Ренуар. — Конечно нет. Я не признаю прогресса в живописи! Ни в идеях, ни в технике — никакого прогресса! Вот, позвольте, мне понадобилось однажды изменить желтый цвет в моей палитре, и что же: я путался в продолжение десяти лет. В общем, палитра современного художника — та же, что и у живописцев Помпеи; я хочу сказать, что она не обогатилась, побывав у Пуссена, Коро и Сезанна. Древние употребляли земли, охру, жженую слоновую кость, которыми можно всего достичь. Теперь попробовали прибавить несколько других тонов, но как легко можно было бы обойтись без них! Например, я рассказывал вам о великом открытии, которым считали замену черной посредством синей и красной. Но как далека эта смесь от тех тонких эффектов, которые достигаются просто черной краской, без риска для несчастного живописца заблудиться в трех соснах! С ограниченной палитрой художники древности достигали столь же хороших результатов, как и нынешние (я вежлив с современниками), не говоря уже о том, что живопись их прочнее.

Я. — Да, но если для художника неразумно мечтать о новой палитре…

Ренуар. — То какова должна быть цель его стремлений? Он должен постоянно укреплять и совершенствовать свое ремесло; но к этому путь лишь через традицию. Сегодня у нас у всех — талант, разумеется, но что правда — то правда: мы не умеем рисовать руки и мы не знаем своего ремесла. Только владея ремеслом, древние могли достичь этого чудесного вещества живописи и этих ясных красок, секрет которых мы тщетно ищем. Боюсь, что теории не помогут нам овладеть этим секретом. Но если ремесло — основа и опора искусства, то это не все. Есть еще нечто другое в искусстве древних, что делает его прекрасным: это — ясность, никогда нас не утомляющая и внушающая представление о вечности произведения. Эту ясность они носили в себе не только потому, что просто и спокойно жили, но еще и благодаря своей религиозности. Они сознавали свою слабость и во всех своих действиях — удачах и неудачах — видели соучастие божества. Повсюду на первом плане у них божество. У греков — Аполлон и Минерва. Живописцы эпохи Джотто тоже избирали себе небесного покровителя. Таким образом, их произведения приобретали то ясное спокойствие, которое делает их столь глубоко чарующими и бессмертными. Но современная гордость человека побудила его отказаться от этого сотрудничества с божеством, которое умаляло его в его собственных глазах. Он изгнал божество и вместе с тем потерял счастье…

Требу близ Дуарниниза

Художники тех завидных времен, конечно, имели свои недостатки, — к счастью для себя, — но теперь, созерцая их произведения, сохранившие в течение веков столько свежести, мы находим в них лишь достоинства. Эти произведения, которые хочется потрогать, как прекрасные мраморы, это чудесное живописное тесто, эта божественная работа переполняют меня невыразимой радостью. Во Франции в течение нескольких веков длилось состязание фантазии и вкуса: из земли вырастают замки; бронзы, фаянсы, ковры кажутся сделанными руками каких-то фей; все сотрудничают, обогащая Францию изделиями из железа, глины, дерева, шерсти, мрамора. Все было прекрасно у нас до самого конца XVIII века, начиная с замка вельможи до самой скромной хижины. Надо видеть альбомы музея Трокадеро, чтобы составить себе представление о силе этих художников, о крепости их рисунка, сказывающейся в мельчайших деталях, вплоть до задвижки, до дверных ручек! Уж они-то не работали, чтобы выставляться в Салоне! Трудно поверить, как велико зло, причиненное салонами! Вы слышали, помните, эту даму, на днях: «Мой сын усвоил манеру „Осеннего салона“»… Кажется, вы, Воллар, рассказывали мне, что как раз «Осенний салон» не принял Матисса? Любопытно, что они отталкивают всякий раз того, в чьей живописи найдут живописные качества. Но кто, наверное, больше всех привел их в ужас — это таможенник Руссо! Эта «Сцена из доисторических времен» и посредине охотник в костюме из магазина готового платья и с ружьем в руках… Но прежде всего разве нельзя наслаждаться в картине лишь сочетанием красок, которые образуют гармонию? Разве необходимо понимать сюжет? А какой красивый тон этой картины Руссо! Помните вы женскую нагую фигуру против охотника?.. Я уверен, что сам Энгр не погнушался бы такой вещи!

Я. — Каким же образом ремесленник прежнего времени мог так внезапно исчезнуть?

Ренуар. — Почему все так внезапно затормозилось? Это мне объяснил невольно один столяр: «Мосье, я делаю ножки стульев, другой делает спинки, кто-то их собирает. Но никто из нас не может сделать целого стула». Вот здесь весь секрет! Не пользуясь своим произведением, рабочий потерял вкус к работе. Ведь это он прежде ковал железо, делал вазы и мебель. Он умел работать в дереве, камне, мраморе. И он стал поденщиком, трудящимся исключительно «ради куска хлеба», без идеала, к тому же с головой, забитой массой мыслей, чуждых его задаче, и, больше того, — с ненавистью к мастерской, где вы не слышите больше ни смеха, ни пения. Наконец, рабочий убит прогрессом и наукой!

Где сила, способная задержать этот поток, захлестывающий нас? Это — всеобщее безумие! Ничто не в силах его остановить, и, однако ж, счастье может вернуться только вместе с работой, дающей счастье, вместе с медленной ручной работой![80] Увидим ли мы когда-нибудь возврат к традициям? Надо надеяться, но в это не очень верится. С тех пор как вихрь революции иссушил все, у нас нет больше ни керамистов, ни столяров, ни литейщиков, ни архитекторов, ни скульпторов. По счастью, осталось несколько художников, как семена, брошенные в покинутом поле и прорастающие, несмотря ни на что.

Откройте окно, Воллар, чтобы солнце светило в мастерскую. Видите рядом с фонтаном эту заросль роз?.. Не правда ли, сюда так и просится скульптура Майоля? Жанна Бодо однажды предложила мне: «Я покажу вам кое-что, что вам понравится». Мы поехали в Марли и нашли Майоля, работающего в саду над статуей. Он добивался формы без всякой предвзятости; я это видел в первый раз. Некоторые стараются приблизиться к древним, копируя их; Майоль же, не заимствуя ничего у древних, так сроден им, что, видя, как рождается его форма, я стал искать вокруг оливковые деревья. Я чувствовал себя перенесенным в Элладу.

Глава XXVI

Последние годы

Через несколько дней после визита Родена мой портрет был почти совершенно готов[81].

— Еще один небольшой сеанс, и я окончу, — сказал Ренуар.

Но он никак не мог назначить этот сеанс сейчас же. Ренуар в Кань занят еще больше, чем в Париже, так как в деревне в хорошую погоду он любит погулять.

В Эссой, где почти нет автомобилей, он ездит в кресле на колесах по дороге или по берегу реки. В Кань, где автомобили так и шныряют, его носят в кресле-носилках по его имению с такими разнообразно-приятными видами: поле роз, каре апельсиновых и мандариновых деревьев, виноградник, «участок Файяра» с его японскими чашковыми деревьями, вишнями и возвышающимися над Колетт серебристыми оливковыми деревьями.

— Я имею право теперь немного пошататься, — говорил Ренуар.

Во время этих-то «шатаний» и возникли все эти его многочисленные пейзажные заметки, так как нечего и говорить, что за Ренуаром постоянно следовала модель, неся ящик с красками…

Когда он писал портрет мадам де-Галеа, потребовавший у него пятьдесят сеансов и увлекший его до такой степени, что Ренуар не отрывался от него до конца, — работая над ним, однажды, в невыносимый зной в мастерской, он сказал:

— Я дорого плачу за удовольствие, которое мне доставляет этот холст, но так приятно целиком отдаться наслаждению живописью!

Когда же наступают холода и от них не защитишься козьим мехом, Ренуару остаются лишь прогулки в автомобиле. Особенно к Антибу он чувствовал непреодолимое влечение. Когда он проезжал по обрыву, окружающие холмы, овеянные всепроникающей нежностью воздуха, всякий раз снова внушали ему чувство глубокого покоя.

— Придется остановиться здесь месяца на два, чтобы писать! — воскликнул он во время одной прогулки, особенно увлеченный очарованием пейзажа.

И сейчас же, забывая, что ревматизм принуждал его жить в доме, специально оборудованном, как теплица, он приказал шоферу останавливаться перед каждой надписью: «Вилла сдается в наем».

Доктор, лечивший Ренуара, советовал ему проводить как можно больше времени на воздухе.

— Ничего нет лучше для очищения бронхов, как дышать на открытом воздухе! — говорил он своему больному.

В том случае, когда врач рекомендует Ренуару что-нибудь приятное, Ренуар точно следует предписанию.

Так, например, однажды, когда собирались в Ниццу есть буйабесс, проливной дождь, начавшийся в этот момент, не остановил его.

— Ба, — сказал Ренуар, — доктор говорил, что на воздухе мне полезнее дышать, чем в комнате… И вообще, теперь, когда мне уже больше семидесяти пяти лет, перестаньте надоедать мне с этим! Несите меня в автомобиль!

Купив Колетт, Ренуар не сразу провел дорогу для своего автомобиля! Мадам Ренуар садилась в автомобиль у подошвы склона, а Ренуара носили в кресле вниз и обратно.

— Может быть, это немножко и неудобно, — говорил он, — но те, кто любят меня по-настоящему, охотно сделают маленькое усилие, чтобы повидать меня, зато это отличное «препятствие» задержит кое-кого из «надоед».

Но парижане обоего пола, добравшись до вожделенного юга, начинают так скучать, что нет препятствий, которые они не решились бы преодолеть, лишь бы убить время. Я хочу сказать, что, как только Ренуар поселился в Колетт, он тут же нашел армию своих верных клиентов из парижских «надоед», подкрепленных новым пополнением.

Я вспоминаю тот день, когда я видел Ренуара в саду под большой липой с длинной палочкой в руках, поправляющего скульптора, исполнявшего его «Венеру-победительницу».

Пейзаж в Белье. 1893 (?)

После купания. 1900

— Наконец-то я справлюсь со своей статуей! В такую прекрасную погоду я могу работать на воздухе до самого вечера!

— Только бы вам не помешали, — сказал я на всякий случай.

— О, что касается этого, хотел бы я знать, у кого хватит дерзости…

Не успел он окончить фразу, как автомобиль подвез трех незнакомых дам.

— Портье «Палас де-Нис», — объясняет одна из них, — сказал нам, что в Кань стоит посмотреть мастерскую Ренуара.

— Но если маэстро занят, мы можем немного подождать! — бросила в свою очередь другая, стараясь понравиться.

Семья Ренуара

И за спиной Ренуара три путешественницы делились впечатлениями от «Венеры».

Ренуар не сдавался, но тут появились новые визитеры: мосье З. — толстый торговец зерном в сопровождении молодой дамы. На этот раз Ренуару пришлось бросить статую.

Одна из трех дам из Ниццы сообщила, что в Париже у нее литературный и художественный салон.

— Если мэтр пожелает посетить нас в один из моих приемных дней, я бы организовала маленькую «беседу» о передовой живописи…

— Но почему же ты ничего не говоришь? — сказала спутница мосье З. ему на ухо, но так, чтобы я мог слышать.

— Я еще не нашел, что сказать!

И он наконец нашел:

— Маэстро, если бы вы занимались акварелью вместо живописи маслом, у вас хватило бы чем разводить краски при том количестве воды, которое пролилось на нас за последние восемь дней сплошных дождей.

И так как Ренуар тряхнул головой, он продолжал:

— Как вы должны скучать в этой дыре!

Ренуар. — Я занят живописью…

Тогда мосье З. — Живопись… ну да, я тоже пишу!..

Когда все уехали, Ренуар начал дремать (так как визиты утомляют его больше, чем сеанс модели), но почтальон принес письмо. Ренуар начал читать его довольно равнодушно.

Потом, вдруг оживившись:

— Вот это — друг! Он интересуется даже тем, нашлась ли собака Жана!.. Его дочери вяжут мне одеяло.

Лицо его омрачилось:

— Нет, любят не меня, а мою живопись… Мосье У… напоминает мне, что он хочет картин…

И очень печальным голосом:

— Я преуспел, как ни один живописец при жизни; отовсюду сыплются почести; художники хвалят мои работы; стольким людям мое положение должно казаться завидным… И я не могу приобрести ни одного настоящего друга!

* * *

Ренуар умер в Кань 17 декабря 1919 года.

Из письма, адресованного одним из его сыновей Дюран-Рюэлю, мы извлекаем следующие строки:

«Мой отец только что перенес бронхиальное воспаление легких, длившееся пятнадцать дней. В последние дни прошедшего месяца он, казалось, поправился и вновь принялся за работу, как вдруг 1 декабря он почувствовал себя довольно скверно. Врач определил легочное кровоизлияние, не столь, впрочем, серьезное, как в прошлом году. Мы не ожидали такого исхода. Два последние дня он не покидал своей комнаты, но и не ложился окончательно в постель.

Время от времени он повторял нерешительно: „Ну, мне крышка!“ Но это он говорил часто и раньше, три года тому назад. Постоянные ухаживания несколько раздражали его, и он не переставал над этим подшучивать.

Во вторник он лег в семь часов, спокойно выкурив перед тем папиросу.

Он захотел нарисовать модель вазы, но под рукой не нашлось карандаша. В восемь он вдруг начал немного бредить. Мы были этим очень удивлены, и наше относительное спокойствие сменилось величайшей тревогой. Бред усилился. Пришел врач. Отец метался до полуночи, но ни минуты не страдал. Совершенно очевидно, что он не сознавал, что умирает.

В полночь он успокоился и через два часа тихо угас».

Послесловие

Первое достоинство всякой картины — быть праздником для глаз.

Э. Делакруа

О природа! Кто когда-либо настиг тебя в твоем беге?..

О. Бальзак

Декабрьской ночью 1919 года на юге Франции, в местечке Кань, в доме, расположенном на склоне горы Колетт, умер Огюст Ренуар — художник, страстно влюбленный в жизнь.

С тех пор минуло семьдесят пять лет… С позиции истории — небольшой срок. Но никогда в прошлом человечеству не выпадало за столь короткое время пережить и перечувствовать так много. Войны, унесшие миллионы жизней, великие научные открытия, технический прогресс, информационный бум — все это в корне изменило представление человека о мире и о самом себе. Казалось бы, эти коллизии неизбежно должны были отодвинуть в нашем сознании безмятежно радостное искусство Ренуара куда-то на второй план. В действительности же получилось иначе: XX век сделал славу Ренуара поистине всемирной. Его картины распространились буквально по всему свету, став гордостью собраний крупнейших музеев мира, их увидели миллионы людей, в сознании которых Ренуар предстал одним из классиков мировой культуры. Причина этого — подкупающая искренность его искусства, запечатленная в солнечных красках, в живой обаятельности юных парижанок, в веселом многоцветье монмартрского праздника, в шумных пикниках и танцах, в жемчужной мягкости и теплоте обнаженного женского тела, в искрящихся светом пейзажах. Само имя Ренуара сделалось синонимом красоты и молодости, той лучшей поры человеческой жизни, когда душевная свежесть и расцвет физических сил пребывают в гармоническом согласии.

Стремление отражать жизнь, сохранив прежде всего естественность и непредвзятость, как раз и было цементирующей основой нового художественного направления — импрессионизма, одним из создателей которого стал Огюст Ренуар.

Целый век отделяет нас от того дня, когда на бульваре Капуцинок в Париже, в ателье фотографа Надара, открылась выставка никому не известных молодых живописцев, встреченная издевательским смехом толпы и яростным возмущением прессы: «Импрессионисты производят впечатление кошки, которой вдруг вздумалось прогуляться по клавишам фортепьяно, или обезьяны, которая овладела ящиком с красками» (газета «Фигаро»); «Искусство, павшее столь низко, недостойно даже осуждения» (критик Поль де Сен-Виктор); «Какой-то сумасшедший, который пишет картину, трясясь в белой горячке…» (критик де Монтифо). Все это кажется нам теперь вздором и нелепицей, в которые с трудом можно поверить. Но разве не точно так же было встречено все наиболее талантливое во французской живописи XIX века, разве не травили и не осмеивали Делакруа, разве не издевались над картинами Домье и Курбе, разве не захлопывалась дверь официального Салона перед Милле и барбизонцами и разве не будут с еще большим остервенением преследовать поколение постимпрессионистов!

Пришедший в ателье Надара на выставку обыватель столкнулся с чем-то для себя непонятным и новым, что не укладывалось в рамки обычных представлений и так разительно отличалось от прилизанной занимательной живописи обожаемых им академических мэтров, никогда не опускавшихся до «вульгарной современности». Его раздражала не только манера исполнения (это уж само собой), но и тот факт, что молодые художники осмелились допустить в сферу искусства совершенно незначительные, банальные и непристойные, с точки зрения «порядочной публики», события повседневной жизни, сделать героями картин каких-то клерков, модисток, кордебалетных девочек или жокеев.

Избрав единственным сюжетом своего искусства динамичный поток реальной жизни, молодые художники не желали более замыкаться в стенах мастерских, предпочитая установить непосредственный контакт с объектом своего творчества. Отныне мастерской сделались для них лес, берег реки, залитое солнцем поле или забитая людьми и экипажами городская улица. Выход на пленэр помог им выбросить из этюдников черные, серые, коричневые краски, которыми так дорожили респектабельные салонные мэтры, и заменить их яркими, спектрально чистыми цветами. В бесконечной смене световых и воздушных нарядов природы им открылся мир ее вечного преображения, бесконечно длящийся, изменчивый и неповторимый, делающий ее лик вечно молодым и прекрасным. В отличие от своих предшественников барбизонцев они вовсе не собирались становиться добровольными затворниками уединенных лесов Фонтенбло и врагами «современной цивилизации», справедливо полагая, что солнечный свет и дрожание воздуха одинаково прекрасны и красочны и в кроне цветущего дерева, и в звенящей ряби реки, и на загорелых лицах гребцов, завтракающих на террасе кафе где-нибудь в Аржантейе, и на скромном платьице молоденькой горничной, и на прокопченном металлическом кожухе дымящего под сводами вокзала Сен-Лазар паровоза. Умение извлекать поэтическое из обыденного — одна из достойнейших черт импрессионизма.

Пейзаж. 1902

Не менее оригинально и новаторски была разрешена и проблема человеческой личности — одна из центральных в европейском искусстве XIX века. В те дни, когда импрессионисты работали над ее решением, в салонной живописи все еще царил герой, облаченный в заметно обветшавшие доспехи классицизма. Ренуаровский современник, буржуа, накинув на себя тунику Гермеса или латы Роланда, тем самым лишь еще больше подчеркивал тщедушие и прозаизм своего облика (вспомните замечательные карикатуры Домье), ибо они и составляли сущность его личности. Порожденные им нормы жизни уже обрели ту страшную силу, под воздействием которой все обращалось в посредственность. В посредственность обратился и классический герой в облике ряженого натурщика с постным лицом, разыгрывающий в претенциозных полотнах академических гениев драматические спектакли по мотивам наиболее ходких в обывательской среде исторических анекдотов. Бесстыдная мораль чистогана, обесценивание человеческой личности, чудовищный прозаизм — все это сделало само понятие героического бессмысленным. И именно поэтому передовое французское искусство все свое внимание отдало повседневному течению человеческой жизни. Бальзак и Флобер приступили к изучению «человеческой комедии», сделав проблему «человек и среда» проблемой века. Именно литература побудила живописца более пристально вглядываться в окружающий мир, увидеть его не через призму отвлеченных идеалов и догм, а в самой что ни на есть конкретной реальности. Вслед за Домье и Курбе импрессионисты предложили свое прочтение этой задачи. Сюжеты своих картин они находили, по существу, в готовом виде на парижских улицах, в кабачках и на танцевальных площадках Монмартра, в роскошных залах дорогих фешенебельных ресторанов, на берегу Сены в Аржантейе или Буживале, в будуарах дам полусвета, в мастерской художника, в каморке прачки, в театральном зале и за кулисами, в кафешантанах, на скачках, в шляпной лавке, в шикарной гостиной, в опере, на морском побережье… Если мыслимо было бы собрать в каком-то одном месте картины импрессионистов, то перед глазами возникла бы хроникальная лента, с кинематографической подвижностью, с естественностью и непринужденностью моментального снимка рисующая разнообразнейшие аспекты жизни конца XIX столетия. Но это не было бы только хроникой. Если литературой была узаконена актуальность современной жизни в качестве сюжета для художественного произведения, то импрессионистам предстояло выявить ее красоту, оправдать эстетически.

Медальон с портретом Коко. 1907

И Ренуару, и его друзьям были бесконечно отвратительны равнодушие и лицемерие мещанина, чья узколобая мораль ломала судьбы героев Флобера, Бальзака и Мопассана, и поэтому в своих героях, людях с мещанской точки зрения незначительных, они хотели видеть поэтичность, чистоту и духовную полноценность — качества, которые в их искусстве противостояли обывательщине. По словам известного историка искусства Лионелло Вентури, «импрессионизм по-своему способствовал признанию достоинства обездоленных классов, выбирая самые простые мотивы, предпочитая розам и дворцам капусту и хижины…»

Главный инструмент восприятия окружающего в импрессионизме — визуальное наблюдение. Его девиз «вижу — изображаю», явившийся логическим следствием всего хода развития европейского искусства нового времени, первым звеном которого был Ренессанс, а последним выпало стать импрессионизму. Не потому ли импрессионисты так остро ощущали свое родство с основными художественными течениями XIX столетия? Ренуар говорил, «что балдел от изумления перед Руссо и Добиньи… Сердце мое принадлежало Диазу…». Так же горячо он любил Прюдона, Делакруа и Курбе, а после посещения Италии полюбил и Энгра. Мане преклонялся перед Гойей, Давидом, Энгром, Курбе, Домье и Коро. Дега увлекался Домье и Энгром, Шассерио и Делакруа. Знаменательно, что первыми импрессионистов приветствовали защитники и ценители великих реалистов середины века: Бодлер, Теофиль Торе, Золя, Дюранти и Поль Дюран-Рюэль.

Но это ощущение родства вовсе не предполагало слепого копирования. Используя опыт предшественников, импрессионисты трактовали проблему реализма исключительно по-своему. Это сразу же становится очевидным, если сравнить их метод с методом Курбе и барбизонцев. Реализм последних статичен. В человеческом характере и природе они старались отыскивать наиболее постоянные моменты, способные противостоять изменчивости среды и времени. Руссо писал: «Дерево, которое шумит, и вереск, который растет, — для меня великая история, которая не меняется». Такой характер мышления делал логичным их тяготение к уединению в провинциальной глуши с ее устойчивым и неменяющимся бытом. Отсюда и неприязнь к изменчивой и динамичной жизни Парижа, который казался им новым Вавилоном, вертепом современной цивилизации, разрушающей патриархальную жизнь природы и человека, — позиция, которую трудно назвать перспективной. Импрессионистам такой взгляд на мир был глубоко чужд. Их восприятие живее и динамичней. В нем больше творческого темперамента. «Твоя цель, о художник, — это живое и реальное общение с внешним миром и господство над ним, и от этого любовного слияния с природой возникает новое существо, творение, в котором видны черты отца и матери — природы и художника…»

Импрессионисты в большей степени, чем их предшественники, последовали этому призыву Торе. Творческая взволнованность, многообразие обликов и состояний, неисчерпаемая наполненность и неповторимость мгновений, радость и тревожность постоянных изменений в природе и человеке — все это сделалось самой сутью их видения мира. Городским, сельским ли был сюжет — это не имело для них никакого значения. Они абсолютно убеждены в равноправии любого аспекта современности. В каждой изображаемой ситуации они в первую очередь стремились запечатлеть черты индивидуально-неповторимого, проявляющегося в своеобразии каждого мгновения. Отсюда их сугубый интерес к оттенкам, нюансам, едва заметным движениям души, к изменчивой, подвижной стихии обновления в природе, ко всему, что помогало им воплощать увлекательное многообразие мира. В их видении отчетливо соединялись две тенденции: тяготение к точному анализу действительности, не оставляющему в ней ничего не замеченного, придающему глазу художника почти фантастическую зоркость, и всепоглощающее чувство единства жизненного потока, поэтического дыхания жизни.

Жан Ренуар в костюме Пьеро. 1906

Каждому из них она виделась по-разному. Мане, например, необыкновенным образом умел соединить в своих героях цельность натуры, лиризм и душевную тонкость, проявляющиеся в самой прозаической и банальной ситуации. Взгляды на жизнь Дега пессимистичнее и скептичней, в его картинах в поэтический мир вторгаются грубые разрушительные силы реальности, привносящие в бытие «маленького человека» драматическую интонацию. Что касается Ренуара, то он считал своим моральным долгом отыскивать в любом человеке и ситуации, сколь бы мгновенной она ни была, счастливые минуты жизненной полноты, радости поэтического озарения, трепетного света молодости.

Портрет Вольта. 1904

Первые шаги Ренуара в искусстве типичны для будущего импрессиониста. В его ранних картинах желание видеть современность по-новому соединяется с ощутимым влиянием предшественников. В пейзажах, например, это выражалось в желании воспринимать природу на манер барбизонцев, из числа которых Ренуару был особенно близок Диаз («Молодой человек с собаками на прогулке в Фонтенбло», 1866). В сфере художественных интересов Ренуара оказалось и раннее творчество Эдуарда Мане, в скандальной «Олимпии» и «Завтраке на траве» предпринявшего попытку примерить на своих современников одежды старого, классического искусства. Подобно Мане, в «Диане-охотнице» (1867) и «Обнаженной с собакой» (1870) Ренуар запечатлел подлинные, неидеализированные черты своей первой натурщицы Лизы Трео, желая, как и Мане, измерить современное представление о красоте меркой «вечного». Правда, в отличие от Мане у него все это выглядит гораздо менее декларативно.

В 1866 году Ренуар написал довольно большую по размерам картину «Кабачок матушки Антони», в какой-то степени программную для раннего периода его деятельности. В ней он попытался возможно более точно изобразить как бы случайно возникшую ситуацию, выхваченную из потока современной жизни, интересную разве что своей обычностью, но в то же время обладающую неповторимостью, неспособную возникнуть в таких же формах в какое-либо другое время. В ней он, хотя и робко, попытался уловить естественность и поэтичность. Люди, беседующие за столом, запечатлены как бы вскользь брошенным взглядом. И вместе с тем этот взгляд достаточно зорок, чтобы зафиксировать непринужденность их поведения и манеру держаться. Желание быть естественным и правдивым заставило Ренуара со всем вниманием отнестись к штрихам и деталям, рисующим и антураж заурядного кабачка, и конкретность временного момента. Чрезмерное увлечение деталями придало этой ранней ренуаровской композиции несколько протокольный характер, лишавший ее немалой доли живости и непосредственности. Эта же черта присуща «Завтраку на траве» (1866) Клода Моне, «Семейному портрету» (1866) Базиля, ранним пейзажам Писсарро и Сислея. Неумение найти разумные пропорции между наиболее существенным и второстепенным в значительной степени лишало первые картины молодых импрессионистов внутренней жизни, сделав запечатленные в них ситуации более статичными, чем этого хотелось им самим. Развивая принципы правдивости, достигнутые поколением Домье, Курбе и Милле, они чрезмерно увлеклись на первых порах документальностью, при которой главное и второстепенное оказалось взятым в одинаковом масштабе. Кроме того, достаточно отчетливо осознавая, чего они, собственно, хотят, молодые художники еще не располагали всеми необходимыми живописными средствами, чтобы достичь желаемого. И это объясняется не столько творческой незрелостью, сколько общим состоянием искусства в данный период, явно обнаруживающий черты переходности. Курбе и барбизонцы были уже вчерашним днем, а новый день еще только брезжил.

Творческая зрелость приходит к импрессионистам примерно в одно и то же время, с наступлением 70-х годов, положивших начало лучшему десятилетию в их искусстве. Наиболее плодотворным этот период оказался и в художественной судьбе Ренуара. «Лягушатник» (1869), «Семья Анрио» (1871), «Понт Неф» (1872), «Всадники в Булонском лесу» (1873), «Ложа» (1874), «Большие бульвары» (1875), «Прогулка» (1875), «Качели» (1876), «Бал в Мулен де ла Галетт» (1876), «Портрет Виктора Шоке» (1876), «Первый выезд» (1876), «Выход из консерватории» (1877), «Мадам Шарпантье со своими детьми» (1878), «Чашка шоколада» (1878), «Зонтики» (1879), «На террасе» (1879), «Бульвар Клиши» (1880), «Завтрак гребцов» (1881) — далеко не полный список созданного за эти годы Ренуаром. Сюда входят практически все лучшие его работы. Поражает не только их количество, но и удивительное жанровое разнообразие. Здесь и пейзажи, и натюрморты, и обнаженная натура, и портреты, и бытовые сцены. Трудно любой из них отдать предпочтение. Для Ренуара все они звенья одной цепи, олицетворение живого, трепетного потока жизни.

Ренуар — певец радости. Его привлекало все, в чем ощущается биение жизненных сил, в чем способна проявиться мажорная сторона бытия, упоение жизнью, те моменты существования человека, когда сам этот факт наполняет его душу ликованием и счастьем. Понятно, почему Ренуар особенно любил писать сцены отдыха и веселья. Его герои всегда очаровательны и безмятежны. Им чужды глубокие и сильные страсти, горькие раздумья, сложная психологическая жизнь. Зато в них непринужденно блещет обаяние молодости, увлекающая красота цветения. Это всегда только расцвет и никогда — увядание. Смысл ренуаровского искусства, по существу, сводится к поиску прекрасного в обыденном и современном. Ренуар сам заявил об этом: «Я однажды восхищался „Пастушкой“ Фрагонара, очаровательная юбка которой сама по себе стоила целой картины. Кто-то заметил, что пастушки тех лет были такие же грязные, как и сейчас. Во-первых, мне на это наплевать. А во-вторых, если бы и так, разве не должны мы преклоняться перед художником, который претворяет грязные, засаленные модели в настоящие драгоценности?» Способность отыскивать эти драгоценности в самом прозаическом и даже вульгарном в еще большей степени была присуща самому Ренуару. Его кисть, нисколько не погрешив против правды, с удивительной легкостью могла превратить самую скромную горничную или модистку в пеннорожденную богиню красоты. Это качество проявляется в творчестве Ренуара почти с первых его шагов в искусстве, о чем свидетельствует такая относительно ранняя работа, как «Купание на Сене» (ок. 1869), из ГМИИ им. А. С. Пушкина.

Суд Париса. 1914

Ее сюжетом послужила оживленность отдыхающей на берегу реки публики, очарование солнечного дня, серебристый блеск воды, прозрачная голубизна воздуха. Внешняя красивость никогда не увлекала Ренуара. Он хотел быть не красивым, а естественным. Чтобы этого достичь, он отказался от традиционного толкования композиции, придав своей картине вид моментально сделанного снимка. Прием, ставший у импрессионистов почти что правилом, послуживший поводом к обвинению со стороны официальной критики в неумении строить, в беспомощности и несделанности композиционного решения. Ей виделось в этом отсутствие способностей, ибо в академическом салонном искусстве царили композиционные законы классицизма, основанные на совершенно иных принципах, с обязательным помещением главных действующих лиц в центре картины, со строгой трехплановостью построения пространства и обязательной кулисностью. Конечно, несмотря ни на какую свою «случайность», импрессионистическая композиция вовсе не имеет спонтанного характера. Такова лишь видимость. На самом же деле в ее основе лежит глубоко продуманная система. Она не предполагает выделения центра. В ней равнозначен любой участок холста. Перед нами как бы фрагмент происходящего события, выбранный с кажущейся произвольностью, ничем не навязанный и случайный, а потому и подкупающе естественный. Ренуар запечатлевает всю сцену, словно бы он сам один из ее участников. Он не хотел смотреть на гуляющих глазами стороннего наблюдателя, желая как можно ярче передать ту легкость и раскованность, которые свойственны отдыхающему человеку. Способность как бы смешаться с толпой, проникнуться ее настроением — одна из характернейших черт Ренуара-художника. Эдуард Мане был слишком денди, чтобы увлечься подобной стихией, и потому его картины на сходные темы более холодны. Эдгар Дега слишком хорошо знал своих современников и поэтому не был склонен разделять ренуаровский оптимизм. Что касается Клода Моне, то он, будучи пейзажистом, не мог отвести восхищенного взора от бесчисленных световых и воздушных эффектов. Вот и получилось, что из всех импрессионистов лишь одному Ренуару удалось увидеть толпу не с привычной для его современников позиции «сверху вниз», откуда она представлялась им безликой, шокирующей и вульгарной, а как бы изнутри ее, что дало ему возможность разглядеть в ней большую жизненную энергию, здоровье и бодрость. Ренуаровская толпа — своеобразный и запоминающийся образ, в основе которого заложены оптимизм и демократичность. Первое проистекало из свойственной только Ренуару способности улавливать красочность и динамизм людского потока, его оживленность, нарядность и праздничность. Второе заключается в том, что в его толпе все одинаково молоды, прекрасны и веселы. В ней нет места каким-либо условностям и предрассудкам.

Лучшее из произведений подобного рода у Ренуара — «Бал в Мулен де ла Галетт», — пожалуй, самая крупная жанровая картина в импрессионизме. Характерность избранного художником мотива несомненна. Танцующая, веселящаяся толпа, типичные фигуры и лица завсегдатаев парижских увеселительных садов — они примелькались парижанину, они привычны его глазам, они частичка большого многолюдного города. Ренуар и здесь остается самим собой. В этом пестром мелькании фигур, жестов и лиц, в весело мчащемся потоке красочных пятен недорогих нарядов, в солнечных бликах, заставляющих их сверкать и переливаться, его, как и прежде, привлекала своеобразная поэтичность современного, атмосфера живого общения людей, смеющихся, флиртующих, беседующих, прекрасных и банальных в одно и то же время. И здесь во всем как бы царит случай. Случайно, словно на мгновение вспыхивают блики света, рождаются, чтобы тут же исчезнуть, контрасты пятен фигур и силуэтов. Именно это мелькание связывает открывшуюся взору сцену единой световой и воздушной атмосферой, своим мажорным ритмом оказывается на редкость созвучным настроению, охватившему собравшихся здесь людей, соединяет их в монолитный организм толпы, так естественно существующий именно в данный момент и вместе с тем такой привычной и знакомой, какой мы не раз видели ее в каких-то иных, похожих ситуациях. Таким образом, Ренуару удалось осуществить, казалось бы, невозможное: созданный им образ перерастает сиюминутность, обретая масштаб высокого художественного обобщения.

Восприятие «Бала в Мулен де ла Галетт» обладает одной особенностью: Ренуар не позволяет нашему глазу подолгу задерживаться на отдельных деталях композиции, взгляд как бы скользит, не цепляясь за частности, улавливая лишь общую атмосферу открывшегося ему зрелища. Именно так человек видит в реальной жизни, когда бросает первый взгляд на что-то заинтересовавшее его. К этой особенности человеческого зрения и апеллируют импрессионисты, именно в ней суть так называемой «мгновенности впечатления», открывающей им возможность фиксировать дыхание жизненного потока в любой ситуации, сколь бы кратковременной она ни была. Возможно, такой способ видения приводил к обеднению художественного образа, мешая проникновению во внутреннюю сущность изображаемого. Но в этом не было пренебрежения к мотиву. Был просто иной способ отыскания красоты и поэзии мира. С его позиций любой уголок природы, любой фрагмент жизни, сколь бы крошечным и внешне незначительным он ни был, обладал равноправной ценностью в сравнении с любым другим компонентом мироздания. Естественная поэтичность природы потому и естественна, что существует во всех ее проявлениях.

Венера. 1914–1916

Скульптура «Прачка»

Новаторская суть видения Ренуара и других импрессионистов заключалась в том, что впервые в мировом искусстве в изображении реального мира отразилось не только то, что видит зритель, но и то, как он видит. Таким образом, в художественное произведение оказался включенным сам ход восприятия человеком данного сюжета. В этом восприятии, помимо чисто зрительных моментов, принимают участие моменты эмоциональные и психологические. У Ренуара, например, визуальное восприятие любого мотива почти всегда имеет ярко выраженную чувственно-эмоциональную окраску, делающую его произведения неповторимо своеобразными.

Важнейший выразительный компонент ренуаровского искусства — цвет. Сочность и яркость красок, чистота тона, великолепие цветных рефлексов, динамизм стремительных мазков — то сочных и хлестких, то тягуче-пластичных, то мелких и вибрирующих — еще более усиливали эмоциональную окраску его картин, заставляли поверить в реальность переливов солнечного света, делали вибрацию воздушной среды зрительно ощутимой. С помощью чистого цвета Ренуар создает и светотеневые эффекты, и объемы и формы предметов, и ритмический рисунок, и в конечном счете настроение — как, например, в картине «В саду», небольшой, но для Ренуара чрезвычайно характерной. Впрочем, с таким же успехом ее можно было бы назвать и этюдом. Дело в том, что импрессионисты практически не делали почти никакого различия между двумя этими понятиями. Впервые в истории искусства они соединили их, прежде всегда существовавших раздельно, в один процесс. Картина от начала до конца создавалась под открытым небом. Художник уже не обдумывал заранее ее цветовое и композиционное решение, находя его готовым в естественном бытии изображаемого объекта. Это объясняет, например, тот факт, почему у Ренуара отсутствует подготовительный материал даже для самых крупных его произведений. Для художника-импрессиониста будущая картина рождалась в непосредственном контакте с натурой, в том виде, в каком ее фиксировало его зрение, и это общение делало живописную манеру более динамичной и обобщенной. Ренуар не желал терять времени на выписывание деталей, ибо спешил охватить наиболее существенное и характерное для данного момента.

Картина «В саду» написана широкими свободными мазками, нанесенными быстрыми движениями кисти, отчего формы предметов выглядят достаточно обобщенными, и это не лишает работу впечатления завершенности. Цвет картины удивительно гармоничен, и его спокойная тональность как бы созвучна неторопливой дружелюбной беседе расположившихся под деревом молодых людей и их очаровательных подруг. В милой обаятельности лиц, в грациозной простоте движений, в тонком великолепии пейзажа, во всей атмосфере этой сцены не ощущается ли что-то уже виденное и знакомое? Свежесть, красота и изящество, в такой степени свойственные прежде, быть может, лишь дамам и кавалерам Ватто или Патера, вдруг сделались достоянием ничем, кроме своей молодости, не примечательных парижан.

То же самое можно было бы сказать и о двух молоденьких модистках, расположившихся за столиком небольшого парижского кафе, послуживших Ренуару моделями для картины «Девушки в черном». Два миловидных личика, мечтательные глаза, скромные черные платья — и больше ничего. Этого, конечно, недостаточно для публики, воспитанной на занимательной живописи Салона, где все строилось на повествовательном моменте, всегда было действие, занимающие зрителя перипетии сюжета. Этого нет у Ренуара. Но зато сколько у него обаяния юности, поэтичности чувств и красоты цвета, как по волшебству преобразивших будничную сцену. Как никто, Ренуар обладал восхитительной способностью превратить простенький наряд модистки в лилово-синие шелка и бархат. Там, где выученик Академии видел лишь скромное платье, пригодное разве что только послужить моделью портнихе, Ренуар создавал поэму из красок. И происходило это еще и потому, что, будучи, как и все импрессионисты, теснейшим образом связанным с натурой, он тем не менее никогда не был ее рабом. Он черпал из действительности лишь то, что оказывалось созвучным и необходимым его сугубо индивидуальной трактовке образа. Он вглядывался в хорошенькие лица своих моделей чутким взглядом влюбленного в красоту и молодость художника. Ему удалось (а это в мировом искусстве удавалось не многим) создать свой тип женской красоты, который с одинаковым успехом можно было бы именовать и ренуаровским, и французским. Женские образы, которым Ренуар на всем протяжении своей жизни отдавал явное предпочтение, — одна из самых прекрасных и запоминающихся страниц его творчества. Именно в них ему удавалось наиболее органично и полно воплотить свое преклонение перед физической и душевной красотой человека.

«Обнаженная» (1876) из ГМИИ им. А. С. Пушкина — одна из лучших картин этого плана. Созданная в пору высочайшего расцвета ренуаровского искусства, она воплотила в себе совершенно новое представление об идеале женской красоты, разительным образом не совпадающее с понятием о ней в среде поклонников официального Салона. В отличие от Эдуарда Мане, за несколько лет до этого в своей знаменитой и скандальной «Олимпии» решавшего практически ту же самую задачу, Ренуар не прибегнул к сюжетным одеждам, чтобы оправдать свою героиню. В его полотне натурщица (мадемуазель Анна) так и осталась натурщицей. Она открыто демонстрирует свое нагое тело на фоне сине-лиловых и зеленоватых драпировок, но в том, как она это делает, нет и намека на вызов. Цель ренуаровского образа — показать прекрасное в облике современной женщины, ничего не меняя и не исправляя в нем. Ее красота проистекает не из утонченных форм и линий, не из идеализированной красивости черт, а из здоровья и молодости, из той милой и безыскусной обаятельности, без которой невозможно себе представить ренуаровских героинь. Помещенное среди мерцающего шелковистого потока драпировок, ее молодое плотное тело как бы приняло на себя тончайшую вуаль нежных, прозрачных рефлексов, наполняющих его упругие формы живым трепетом и теплом. В свою очередь, и золотистые отсветы этого тела согревают голубоватую зелень смятых тканей. Этот поразительный эффект, кстати подаривший картине еще одно название («Жемчужина»), достигнут за счет сложнейшего переплетения прозрачных, почти акварельных слоев масляных красок. Просвечивая один через другой, они создают восхитительное зрелище, доставляя глазу истинное наслаждение.

Мастерская Ренуара в Кане

Однако почитателей академической красоты в лице и фигуре этой женщины неизбежно коробило отсутствие идеализации. Ее живая и естественная красота казалась им шокирующей и непристойной. Раздражала и манера живописи. Один из апологетов салонной критики позволил себе сравнить «Обнаженную» с куском гниющего мяса, тронутого зеленью. Этому господину совершенно искренне казалось, что искусство Ренуара грубо и вульгарно, а его вкус низмен и безнадежно испорчен. Ему и в голову не приходило, что он избрал мишенью своих острот живопись, глубоко уходящую корнями во французскую почву. В зыбком трепете лессировок, в изяществе розового, сиреневого, зеленоватого и голубого не чудятся ли отзвуки нежного и хрупкого искусства Ватто, артистичности Фрагонара, художественной тонкости Шардена, темпераментности Делакруа, воздушной легкости Коро?

Поль Дюран-Рюэль. Фотография 1910 г.

О. Ренуар, его жена и сын Клод. Фотография 1909 г.

«Не следует из любви к прогрессу совершенно отрываться от веков, которые нам предшествовали…» «Только в Лувре есть чему поучиться». «Когда я гляжу на картины старых мастеров, то кажусь себе карликом рядом с ними. И все же, думаю, среди моих работ найдется достаточно таких, которые обеспечат мне место в ряду художников французской школы. А я очень люблю эту школу — ясную, обаятельную и представленную такими великолепными мастерами… И столь бесконечно далекую от всякой шумихи!» «Я не придумал ничего нового, это какое-то продолжение искусства XIII века…»

Эти высказывания Ренуара, взятые из его бесед и писем, неопровержимо свидетельствуют о самом пристальном изучении им и наследовании высоких традиций французской художественной культуры, которой он был обязан очень многим. Но, впитывая в себя достижения искусства Франции прошлого, Ренуар понимал этот процесс как возведение фундамента собственного творчества и потому всегда оставался враждебен малейшему проявлению эпигонства. Он прекрасно понимал, как мало имеет общего с французской культурой спекулятивный ретроспективизм официального искусства. «Любопытнее всего, что героическая живопись Салона не имеет ничего общего с подлинно французской традицией. Есть ли какая-нибудь связь между Мейсонье и Клуэ, Кормоном или Ватто!» «Я за Ватто, против месье Бугеро!»

Осознание своей причастности к генеалогическому древу французской художественной культуры, творческое отношение к наследию прошлого — неотъемлемые черты каждого из импрессионистов. Ни одно художественное течение XIX столетия не опиралось в своих исканиях на столь прочное и широкое основание.

Но интересы Ренуара и его соратников отнюдь не замыкались рамками искусства Франции, и мы легко можем проследить, с какой жадностью художники воспринимали все, чем могла обогатить их художественный опыт европейская культура в целом. Ренуар, например, обожал Рубенса, полнокровное, жизнелюбивое искусство которого оказалось на редкость созвучным его вкусу и темпераменту. Античность, творения Рафаэля, открывшиеся ему уже в зрелые годы, пробудили в нем желание обрести в современности чувство ясного гармонического покоя, естественного и свободного бытия человека в мире. В какой-то степени это предопределило черты торжественности, которые несколько неожиданно возникли в его интимизированном и лирическом искусстве — «Зонтики», «Танец в Буживале», «Большие купальщицы».

Одна из очаровательнейших черт ренуаровской живописи — это пристрастие изображать состояния переходные, в коих отсутствует определенность настроения и действия, что позволяет дразнить воображение зыбкостью и неустойчивостью чувств, возможностью неожиданного поворота событий. В картине «После завтрака» запечатлен момент, когда беседа за столом на какое-то мгновение оборвалась. В образовавшейся паузе как бы перемешались между собой сразу несколько эмоциональных интонаций: это и переживание уже услышанного, и ожидание продолжения оборванной мысли, и много других чувств, о которых можно лишь догадываться, смутных и неопределенных, но обладающих магической способностью очаровывать и увлекать.

Купание. 1894

Умение сказать вскользь, как бы намеком, причудливо переплести ясное и неясное, сказанное и недоговоренное, уже происшедшее и лишь ожидаемое — одна из ярчайших сторон чисто ренуаровской чувственности восприятия, делающей рожденные им образы необыкновенно живыми и манящими.

Эта особенность сохраняется и в портретном искусстве Ренуара. Интерес к тонким движениям души, к легким, едва уловимым оттенкам настроения в значительной мере предопределил и выбор объектов для портретирования. В этом смысле явный перевес оказывается на стороне детей и женщин, в чьих чертах Ренуар в изобилии находил все, что было созвучно его восприятию человека. В лицах детей и хорошеньких женщин его привлекали мягкость черт, лучистый свет глаз, безоблачность и улыбчивость, сердечная простота и игривая кокетливость — все, из чего складывается лирическое прочтение личности. В любом ренуаровском портрете (все равно, мужском или женском) анализ неизменно уступает быстрому впечатлению и живому, непосредственному отклику на него. Его в первую очередь занимает игра оттенков.

Как вспоминает Воллар, «…на просьбу написать мадам Л. он ответил, что не умеет писать хищных зверей», ибо неизменно предпочитал писать модели, близкие ему эстетически и духовно. Такой была Жанна Самари, известная актриса «Комеди Франсез». Молодая, красивая, обаятельная, женственная, с живыми блестящими глазами, она прямо-таки была создана для ренуаровских полотен. Недаром Ренуар писал ее трижды. На всех этих портретах ее манера держаться проста и естественна. Она не позирует, а словно беседует с художником, готовая вот-вот улыбнуться или вставить слово. Во всем ее облике светится приветливое внимание и доброжелательность. Ничто даже намеком не выдает, что перед нами прославленная актриса, лучшая во Франции исполнительница ролей мольеровского репертуара. На замечательном портрете из ГМИИ им. А. С. Пушкина ее лицо, обнаженные плечи и руки почти так же светоносны, как и розовый фон, на котором они написаны. Но они не сливаются с ним. Золотистые волосы, синее сияние глаз и зеленые переливы платья как бы отделяют ее от этого цветного марева. Портрет написан сочетанием мелких вибрирующих и широких пластичных мазков, позволивших Ренуару вплавить в живописную поверхность десятки разнообразнейших оттенков цвета. Матовая кожа рук, плеч и лица подернута нежной пеленой рефлексов, самой своей трепетностью заставляющих безошибочно почувствовать живое тепло человеческого тела. Силуэт фигуры почти погашен. Нет ни одной четкой линии. Все зыбко, неуловимо и подвижно. Ренуара по праву называют певцом розового и зеленого. В портрете Жанны Самари он создал из этих красок целую поэму, используя, казалось бы, самые невозможные и рискованные цветовые комбинации. Зеленый и розовый — эти два дополнительных, а следовательно, и контрастных цвета неизбежно должны были свести колорит портрета к диссонансу. Но кисть Ренуара как дирижерская палочка: взмах — и расстроенные звуки сливаются в чудесную успокаивающую и гармоничную мелодию. Ренуар обладал великолепным чувством цветового равновесия, именно это сделало его замечательным живописцем.

Сидящая купальщица. 1905

Живопись Ренуара легка и стремительна. Она порождает у зрителя иллюзию того, что возникла без особых усилий и труда, как бы играючи. Ощущение, которое дается, как и всякое проявление артистизма, лишь путем невероятного, но хорошо скрытого напряжения, без которого немыслимо подлинное мастерство. Для Ренуара в этом отнюдь не желание блеснуть совершенством глаза и руки, а проистекающая из характера его образов и манеры видения необходимость настоятельно добиваться впечатления непринужденности. В достижении абсолютного слияния его художественной манеры с образной сутью изображаемого как раз и кроется яркость ренуаровской поэтичности, лишенной психологической подосновы, в существе своем безыскусственной и импульсной.

Нельзя сказать, чтобы творчества Ренуара не коснулся ветер противоречий и сомнений. Их появление можно отнести к самому началу 80-х годов. К этому моменту у Ренуара обнаружились первые признаки неудовольствия достаточно жесткими границами импрессионистической системы. Впоследствии он сам вспоминал об этом: «…в моих работах словно произошел перелом, я дошел до конца импрессионизма и пришел к констатированию факта, что не умею ни писать, ни рисовать. Словом, я очутился в тупике». И в другом месте: «…на лоне природы свет порабощает художника, и у вас нет времени заняться композицией. И потом, на пленэре не видишь, что делаешь». Эти слова, конечно, не следует понимать слишком уж буквально. Но все же в них кроется отражение вполне реальной ситуации, начало которой, скорее всего, положило путешествие по Италии в 1881 году. Эти новые настроения отнюдь не были характерны только для Ренуара. Сходные мысли все чаще посещали и его единомышленников, и это дает основание считать их отражением общего процесса, происходившего в то время в импрессионизме.

Неудовлетворенность неизбежно влечет внутренние разногласия. Состоявшаяся в 1886 году выставка импрессионистов оказалась последней. Прежде монолитная группа, по существу, распалась. Для импрессионизма наступили дни кризиса, постепенно уведшего его к концу века с магистральных путей европейского искусства. Его историческая миссия оказалась исчерпанной.

По-разному происходил перелом в творчестве импрессионистов, но он происходил. Писсарро, например, посвятил себя нарождавшемуся пуантелизму, хотя и вышедшему из недр импрессионизма, но по сути своей ему противоречащему. Дега все более увлекался пристальным изучением профессиональных навыков и поведения человека, постепенно подменяя живое, непосредственное наблюдение холодным аналитизмом. Моне бросился в погоню за ускользающим и непослушным «мгновением», стараясь в бесчисленных вариациях одного и того же сюжета возможно более точно зафиксировать малейшие изменения его световоздушной характеристики. И даже Сислей, в это время из всех наиболее преданный импрессионизму, проявил очевидную склонность к обобщению и углублению образа совершенно в ином ключе, нежели это предполагала импрессионистическая система.

Как это ни парадоксально звучит, но, чем совершеннее она становилась, чем детальней и полней разрабатывалась проблема визуального восприятия, тем все меньше свободы для самовыражения оставалось художнику. Визуальные законы видения жестко ограничивали диапазон разрешения психологических и эмоциональных аспектов, мешали более философскому осмыслению природы и человека.

Становление и обретение совершенной формы выражения импрессионистической системы состоялось за относительно короткий промежуток времени. Не менее кратким оказался и расцвет. Чем совершеннее становилась система, тем определеннее она себя изживала. Дальнейшее существование творчества в ее рамках либо неизбежно вело к повторяемости, что для таких творцов, как Ренуар, было совершенно неприемлемым, либо настоятельно требовало перемен, ведущих к изменению самой системы.

К середине 80-х годов в искусстве Ренуара складывается так называемый «энгровский период», наиболее полно воплотившийся в художественной манере исполнения «Больших купальщиц», которые создавались на протяжении двух лет, с 1883 по 1885 год. Даже беглого взгляда достаточно, чтобы заметить, насколько изменилось вдруг видение Ренуара. Композиция картины уже не оставляет впечатления моментально сделанного снимка, ибо в ее основе лежит хорошо и всесторонне продуманное решение. Именно этим и объясняется большое число подготовительных рисунков и эскизов, которых прежде Ренуар никогда не делал. Линии рисунка стали четкими и определенными. Исчезла их характерная особенность — растворяться в световоздушном потоке, они даже несколько жестковато прорисовывают контуры каждой формы. В позах и жестах фигур появляется некоторая скованность и статичность. Краски утратили прежнюю яркость и насыщенность, живопись в целом стала выглядеть сдержанней и холоднее. В ней появилась никогда ранее у Ренуара не встречавшаяся фарфоровость. Прежде живые и трепетные, рефлексы теперь кажутся искусственно вплавленными в эмалевидную поверхность. Естественность и непринужденность как-то незаметно покинули ренуаровскую кисть.

Сюжет «Купальщиц» подсказан Ренуару одним из версальских барельефов Жирардона. Художественная манера исполнения вызывает в памяти полотна Энгра, научившие Ренуара певучей тонкости линий и умению придать краскам изысканность эмали.

Гораздо в меньшей степени оказался затронут эстетический идеал Ренуара. Увлечение античностью, Рафаэлем и Энгром не убило в нем способности находить «вечное» в любой попавшейся на глаза хорошенькой горничной или кухарке, из среды которых происходили все его натурщицы, с сильными, плотными фигурами, массивными бедрами и большой грудью.

В начале 90-х годов в ренуаровском искусстве новые перемены. Ослабевает жесткость цвета. Вновь смягчаются и растворяются в красочной стихии линии рисунка. Мазок обретает ранее не встречавшуюся размашистость и пластичность. В живописной манере появляется переливчатость цвета, отчего этот период иногда именуют «перламутровым».

В эти годы к Ренуару наконец приходит официальное признание. Теперь он достаточно обеспечен, чтобы путешествовать. Алжир, Испания, Голландия, Англия… и снова работа. В эти годы его кисть рождает десятки купальщиц, чьи юные, пышущие здоровьем тела обрамлены в драгоценную оправу солнечной природы южного Прованса. Ренуар пишет цветы, портреты, пейзажи, пробует силы в античной мифологии. «Перламутровый» период уступает место «красному», названному так из-за предпочтения оттенкам красноватых и розовых цветов. Меняется и отношение Ренуара к натуре: «Модель должна присутствовать, чтобы зажигать меня, заставить изобрести то, что без нее не пришло бы мне в голову, и удержать меня в границах, если я слишком увлекусь».

Алина Шариго, жена художника. Фотография 1915 г.

О. Ренуар. Фотография 1916 г.

Практически в поздние годы Ренуар варьировал одну и ту же тему: купальщицы, одалиски, аллегорические фигуры, чередующиеся с портретами детей, — все они представлялись ему символическими образами молодости, красоты и здоровья. Южное солнце Прованса, красота женского тела, милое лицо ребенка — в них воплотилась для Ренуара радость жизни, то, чему он посвятил свое искусство.

Девушка в саду. 1916

Предвоенные годы, а затем первая мировая война нарушили привычную жизнь монмартрских кабачков и парижских предместий. Вокруг было много горя, но Ренуар в силу своего характера не мог отказаться от радостного, неомраченного искусства. И если реальная жизнь уже не давала для этого пищи, ее в изобилии могли предоставить ренуаровские натурщицы и разросшийся сад на склоне горы Колетт. Семидесятивосьмилетний старец до последнего вздоха остался неисправимым почитателем солнечного света и человеческого счастья.

Н. Смирнов

Список иллюстраций

Портрет бабушки Ренуара. 1857. — 14

Портрет отца. 1869. — 15

Ф. Базиль. Портрет Ренуара. 1867. — 15

Лиза с зонтиком. 1867. — 20

Диана-охотница. 1867. — 25

Поль Сезанн. — 30

Эдгар Дега. — 30

Камиль Писсарро. — 31

Анри Тулуз-Лотрек. — 31

Титульный лист каталога 1-й выставки импрессионистов. — 33

Портрет папаши Фурнезе. 1881. — 36

Одалиска (Алжирская женщина). 1870. — 38

«Гарем» на Монмартре (Парижанки в костюмах алжирских женщин). 1872. — 39

Купание на Сене. Около 1869. — 40–41

Фантен-Латур. Мастерская на бульваре Батиньоль. 1870. — 42

Клоун в цирке. 1868. — 46

Танцовщица. 1874. — 54

Выход из консерватории. 1877. — 55

Бал в Мулен де ла Галетт. 1876. — 56–57

Портрет Шоке. 1876. — 62

Портрет Берты Моризо. 1872. — 63

Ложа. 1874. — 68

В раздумье. 1876. — 71

Голова женщины. 1876. — 77

Лодка. 1878. — 72–73

Дама в черном. 1874. — 86

За чтением. 1877. — 87

Портрет Вагнера. 1882. — 91

Обнаженная. 1876. — 93

Портрет Жанны Самари. 1877. — 99

Портрет актрисы Жанны Самари. 1878. — 101

Две женщины с зонтиками. 1879. — 103

Портрет сидящей на стуле Жоржетты Шарпантье. 1878. — 107

В саду. 1875. — 111

В ложе Парижской оперы. — 115

Лягушатник. 1879. — 118

После завтрака. 1879. — 119

Оранжерея. — 120–121

Завтрак гребцов. 1881. — 126

Портрет Альфреда Берара. 1881. — 127

Зонтики. 1879. — 132

Рисунок к картине «Зонтики». 1879. — 133

Маленькие жонглерши в цирке Фернандо. 1875–1879. — 136

Спящая Анжель. 1880. — 137

Девушки в черном. Нач. 1880-х. — 143

Девушка с веером. 1881. — 145

Портрет неизвестной. 1882–1885. — 151

Купальщица. 1883–1884. — 153

У моря. 1883. — 157

Танец в городе. 1883. — 162

Ребенок с кнутиком. 1885. — 165

Большие купальщицы. 1883–1885. — 168–169

Полуфигура девушки. 1885–1890. — 172

Девушка с муфтой. 1881–1885. — 173

Купальщицы. 1884. — 181

Девушка с овцой и коровой. 1887. — 183

Белошвейка с сыном. 1886. — 184

Материнство. 1886. — 187

Жюли Мане с кошкой. 1887. — 190

Коса. 1887. — 191

Портрет девочки с охапкой цветов в фартуке. 1888. — 195

Шляпка с булавкой. 1893. — 198

Вид на Антибы. 1892–1893. — 200–201

Ваза с хризантемами. Середина 1890-х. — 205

Требу близ Дуарниниза. — 211

Пейзаж в Бьеле. 1893 (?). — 216–217

После купания. 1900. — 218

Семья Ренуара — 219

Пейзаж. 1902. — 224

Медальон с портретом Коко. 1907. — 225

Жан Ренуар в костюме Пьеро. 1906. — 228

Портрет Вольта. 1904. — 229

Суд Париса. 1914. — 232

Венера. 1914–1916. — 235

Скульптура «Прачка». — 235

Мастерская Ренуара в Кане. — 238

Поль Дюран-Рюэль. Фотография 1910 г. — 239

О. Ренуар, его жена и сын Клод. Фотография 1909 г. — 239

Купание. 1894. — 241

Сидящая купальщица. 1905. — 243

Алина Шариго, жена художника. Фотография 1915 г. — 247

О. Ренуар. Фотография 1916 г. — 247

Девушка в саду. 1916. — 248–249

На переплете — Купальщица. 1883–1884.

На первом форзаце — Завтрак гребцов. 1881.

На втором форзаце — Бал в Мулен де ла Галетт. 1876.

На фронтисписе — На террасе. 1879.

На авантитуле — О. Ренуар. Фотография 1901 г.

На титуле — Две купальщицы. 1895.

Оглавление

От издательства … 5

Глава I Как я познакомился с Ренуаром (1894) … 7

Глава II Начало … 12

Глава III В мастерской Глейра … 19

Глава IV Кабачок матушки Антони (1865) … 29

Глава V Гренуйер (Лягушатник) (1868) … 35

Глава VI Во время войны 1870 г. и при Коммуне … 44

Глава VII Выставки импрессионистов … 49

Глава VIII Серьезные покупатели … 59

Глава IX Кафе Гербуа, «Новые Афины», кафе Тортони … 67

Глава X Салон мадам Шарпантье … 76

Глава XI Первые путешествия … 85

Глава XII Теории импрессионистов … 97

Глава XIII Период «жесткой» манеры Ренуара … 106

Глава XIV Путешествие в Испанию … 114

Глава XV Лондон, Голландия, Мюнхен … 124

Глава XVI Ренуар в Понт Аване … 129

Глава XVII Портрет мадам Моризо … 131

Глава XVIII Семья … 135

Глава XIX Эссой, Кань … 142

Глава XX Модели и служанки … 148

Глава XXI Ренуар и любители … 161

Глава XXII Тип «крупного любителя» … 167

Глава XXIII Ренуар пишет мой портрет (1915) … 179

Глава XXIV Завтрак с Роденом … 197

Глава XXV Художники прошлого … 209

Глава XXVI Последние годы … 214

Н. Смирнов Послесловие … 222

Список иллюстраций … 251

Амбруаз Воллар — торговец картинами, коллекционер, издатель. Многие годы, проведенные рядом с Ренуаром, позволили ему воспроизвести достоверный образ обаятельного человека и великого живописца. Ренуар дома, среди друзей, у мольберта; его суждения и привычки — все видел и слышал сам Воллар. В этом ценность его книги.

Примечания

1

См. список иллюстраций в конце книги, где даны уточненные даты.

2

Квартал в Париже.

3

Прозвище другой горничной Ренуара. Примеч. авт.

4

Старая служанка Ренуара. Примеч. авт.

5

Роман Александра Дюма-отца.

6

Роман Поля Бурже.

7

Роман Поля Эрвье.

8

Роман Марселя Прево.

9

Роман Марселя Прево.

10

Роман Поля Бурже.

11

Сборник стихов Бодлера.

12

Стихотворения из книги «Цветы зла» Бодлера.

13

Роман Пьера Лоти.

14

Автор — Жан Ришпен.

15

Роман Виктора Гюго.

16

Роман Александра Дюма-сына.

17

Персонажи романа «Кузина Бетта» Бальзака.

18

Лимож — город во Франции, славившийся в XIV–XVIII вв. выделывавшимися там эмалями (так называемая лиможская эмаль).

19

Бистро — маленький ресторанчик, закусочная.

20

«Отплытие на остров Киферу» — картина Антуана Ватто.

21

Автор картины «Разбитые надежды», находящейся в Лувре. Примеч. авт.

22

Картина салонного академического художника Бугеро.

23

Кабанель — один из лидеров салонного академизма.

24

Бонна — официальный салонный портретист. Директор Академии художеств.

25

О Кабанере см. кн. А. Воллара «Сезанн». Л., 1934.

26

Фигура в карточной игре (бубновый валет).

27

Я видел сам, как Б. выходил от торговца картинами со своей «маленькой подругой» и ее портретом. Увидев меня: «Поверите ли, такой невыгодный портрет! Бедной Анне не дают за него более пяти тысяч франков». Примеч. авт.

28

Зайдя однажды к Леви Броуну (около 1888 г.), я застал его в большом возбуждении; продолжая начатый разговор, он сказал: «„Ну да, я видел прежде… „Анжелюс“ Милле всю в трещинах… а теперь она оказалась совсем новой!“ Наконец в одном из последних номеров какого-то журнала (1920) — вопль о помощи: „Анжелюс“ начинает трескаться…» Примеч. авт.

29

Пристойной.

30

По-французски оспа — petite vérole, а сифилис — просто vérole.

31

На распродаже Азара в 1919 году эта самая картина «Новый мост» была продана приблизительно за сто тысяч франков. Примеч. авт.

32

Сезанн жил в возвышенной части Парижа.

33

Роман Теофиля Готье.

34

Ренуар видел Сару Бернар в «Даме с камелиями», и, так как он питал отвращение к пьесе, артистка навсегда не понравилась ему. Примеч. авт.

35

«Он бежит, бежит, хорек» — припев, употребляющийся во Франции при игре в колечко.

36

Тараск — манекен, изображающий чудовище, которое носят в Тарасконе в дни местных празднеств.

37

Во Флоренции есть собор из белого и черного мрамора. Должно быть, проходя мимо него, Ренуар навсегда сохранил впечатление шахматной доски. Примеч. авт.

38

Ванфрид — вилла Вагнера в Байрейте.

39

Доктор Анри Готье. Бернгейм-младший привел его однажды в мастерскую. Уже несколько лет Ренуар не покидал своего стула. Доктору Готье удалось заставить его сделать несколько шагов без посторонней помощи. И доктор стал настаивать, что при ежедневном упражнении и концентрации всей своей воли…

— Но а как же моя живопись?.. — перебил художник.

И Ренуар сел в свое кресло, чтобы больше не вставать. Примеч. авт.

40

Georges Lecomte. L’art impressioniste. Chamerot et Renouard. Paris, 1892. P. 22.

41

Georges Lecomte. L’art impressioniste. 1892. P. 16.

42

Речь идет о книге Вазари — «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих».

43

Camille Mauclair. I’impressionisme. Librairie de l’art ancient et moderne. Paris, 1904. P. 117.

44

Georges Lecomte. L’art impressioniste. P. 22.

45

«Он (Ренуар) передал нежную гибкость женщины, тревожное обаяние ее лукавых взглядов, шаловливость ее улыбок, ее гримасы, ее кошачью кокетливую грацию. О! Долгие, бархатные, хитрые взгляды, шаловливые, задорные носики, эти губки, раскрытые в безумном смехе…

При таких качествах Ренуар должен был писать портреты, выразительно характеризующие интеллектуальность…» (G. Lecomte. L’art impressioniste. P. 142, 143).

Камилл Моклер, рассматривая творчество Ренуара, приходит к другим выводам: «Тип его женщины, без всякой духовности, исключает проявление мысли на ее лице: счастливое животное с головой на своем месте, с неосмысленными глазами и выражением покорной грубости…» (С. Mauclair. L’impressionisme. P. 124).

Моклер находит извинение этому отсутствию интеллектуальности: «Импрессионизм истратил одну половину своих сил на убеждение своих противников и другую половину на изобретение новой техники. Поэтому неудивительно, что ему недостает интеллектуальной глубины» (С. Mauclair. L’impressionisme. P. 203).

Не меньше Моклер сожалеет о том, что «симфонии великолепных красок были растрачены на изображения гребцов и уголков кафе…»

«Мы достигли той ступени общего умственного развития, когда эти примитивные темы уже не могут больше удовлетворять» (С. Mauclair. L’impressionisme. P. 207).

46

«Моклер не поддерживает тенденции импрессионистов сделать из живописца прежде всего ремесленника» (Defauts de l’impressioniste. P. 107).

47

Georges Lecomte. L’art impressioniste. P. 27.

48

В словаре Ларусса сказано: «Кормон Фернан, франц. живописец, род. в 1845 г. Он обладает замечательной мощью колорита».

49

Тромп-лейль (обман зрения) — картина, где предметы изображены с таким натурализмом, что производят впечатление настоящих.

50

Анри Ружон — директор министерства изящных искусств. Примеч. авт.

51

Ренуар признался мне однажды:

— Вот вам словечко Жуаяна, которое мне доставило большое удовольствие. Некто, рассматривая мою картину «Ручей», сказал: «Этот Ренуар… Серьезной живописи — никогда… постоянный праздник…» «Но, черт возьми, — ответил Жуаян, — когда вот этакий, как он, пишет женщину, это возбуждает его еще больше, чем если бы он ее ласкал!..» Примеч. авт.

52

Картина Антуана Ватто.

53

Ренуар рекомендует для своих собственных картин: «Лучше всего — рама блестящего золота». Примеч. авт.

54

Шерами говорит о рисовальщике Ренуаре (Renouard).

55

Две служанки семейства Ренуаров. Примеч. авт.

56

На продаже Дориа в 1899 г. «Мысль» достигла цены двадцати двух тысяч ста франков. За двадцать лет до того Ренуар продал ее за сто пятьдесят франков. Примеч. авт.

57

Я никогда не забуду удивления мосье Берара: «Если бы вы знали, в каком состоянии я застал Ренуара. И вот среди разговора он мне сказал: „В конце концов, в общем, я — удачник!“» Примеч. авт.

58

Октябрь 1914 г. Примеч. авт.

59

Трагедия Корнеля.

60

Прозвище французских солдат. Примеч. авт.

61

Ренуар преувеличивал: метрдотели и старшие повара всегда попадают на свои места. Примеч. авт.

62

Президент совета министров. Примеч. авт.

63

Диркс, несмотря на тридцать лет службы, оставался по-прежнему экспедитором. И когда кто-то этим возмутился, «король поэтов» улыбнулся: «Нет, поверьте, для серьезного дела поэт не годится. Вот, например, меня как-то на службе попросили написать письмо. Вскоре мы получили возмущенный протест. Письмо нужно было адресовать какому-то архивисту, а я написал: „мосье анархист“». Примеч. авт.

64

Мосье де-Камондо был так расположен к французской культуре, что в конце концов забыл о своем турецком происхождении. Примеч. авт.

65

Ренуары коллекции де-Камондо — в Лувре. Примеч. авт.

66

Любитель «плохой» живописи, наоборот, приобретает картины вовсе не для того, чтобы на них заработать, он покупает из любви — любви, соединенной с таким уважением к приобретенной вещи, что мне показывали владельца публичного дома, отказавшегося от своей профессии, чтобы не краснеть перед приобретенными Бугеро!

За границей наблюдается обратное: факт приобретения «плохой» живописи не вызывает возвышенных чувств, но тот, кто, коллекционируя Бугеро, так и оставался бы неважным человечком, становится совершенным джентльменом, лишь только дело коснется импрессионизма.

Я знал одного мюнхенца, обладателя Пико, Делароша, Мейссонье, Бугеро и вместе с тем всех пороков…

Через некоторое время я застаю его совершенным отцом семейства, примерным мужем…

И так как я был поражен, супруга его пояснила: «О, теперь Фриц покупает Сезанна…» Примеч. авт.

67

Уже Куанье раньше опасался, что Бонна «вступил на дурную дорогу». Некая почтенная старая дева де-З. вспоминала при мне один обед, на котором она была с Куанье: «У мэтра был совсем похоронный вид, и, так как хозяева участливо расспрашивали его, он сказал: „Мне приснился ужасный сон, дорогие друзья… Я видел, что мой любимый ученик Леон Бонна рисовал на стене…“ „Малыш, — сказал я ему, — труба у тебя на крыше не стоит прямо, посмотри на натуру…“ А он мне отвечает: „Это не труба, это голова молодой итальянки…“ И Куанье обратился к одному из гостей, бросавшему на него тревожные взгляды: „Да, мой дорогой Абель де-Пюжоль, нам угрожает модернизм. Если бы вы видели, как Леон сегодня, только что, положил на свой холст чистый вермильон!“» Примеч. авт.

68

Повязка из свернутой материи, в которую вставляли большой палец художника. Примеч. авт.

69

Портрет Вагнера он написал в двадцать пять минут. Примеч. авт.

70

Невозможно точно определить, что значит «объединенная»; несмотря на название, говорящее о единстве доктрины, там есть «большинство» и «меньшинство». Примеч. авт.

71

«Триенналь» — периодическая выставка, устраивавшаяся каждые три года.

Перед следующей выставкой «Триенналь» (в год смерти художника, в 1919 г.) Ренуар мне сказал: «Воллар, они организуют выставку для Америки; у меня просят что-нибудь. Эти несчастные избрали меня почетным председателем. Не возьмете ли вы на себя заботу доставить им статую моей „Венеры“?»

Когда я пришел в Большой дворец, один из сторожей сказал мне: «Эти господа как раз сейчас судят скульптуру». Я вошел в зал, где за письменным столом сидели три человека. Рядом на весах взвешивали бронзу: «Двадцать пять килограммов — принято. Тридцать пять килограммов — пересмотреть. Сорок килограммов — отказать. Сколько весит Ренуар?» — спрашивают все трое сразу. «Я думаю, около ста семидесяти пяти кило». — «Сто семьдесят пять кило для перевозки в Америку — и всего только одна статуя! — воскликнул один из судей. — Но это значит пожертвовать 5 или 6 товарищами в связи с лимитами веса, которые мы не можем переступать». И так как я поднялся, чтобы уйти, председатель жюри обратился ко мне: «Ну хорошо, послушайте, эту несправедливость я беру на себя. Для Ренуара мы пойдем на семьдесят пять кило». И, поднимая указательный палец: «Но только не рассказывайте об этом никому, мы только что отказали в семидесяти кило одному академику!» Примеч. авт.

72

Французская народная игра, состоящая в том, что положенную на пробку монету сбивают особым диском.

73

Когда Ренуар узнал, что я пишу книгу о нем, он сказал:

— Все, что угодно, Воллар, но прошу вас ни слова о моей живописи: я и сам бы очень затруднился объяснить ее.

Я. — Мосье Ренуар, я встретил недавно Б., он шел от М. «Я ничего не понимаю, — говорит он мне, — когда картина уже кончена, тогда он меняет фон…»

Ренуар. — Это — как я. Мой холст «Купальщицы» я писал в продолжении пятнадцати дней с красным фоном. Сегодня утром я попробовал голубой.

Я. — О Дега рассказывают, что он вечно пробовал.

Ренуар. — Мы все таковы. А меня еще спрашивают, сколько у меня манер!..

Я. — Жорж Леконт в вашем творчестве нашел четыре манеры, а Камилл Моклер — три.

Ренуар. — !!! Примеч. авт.

74

Что такое произведение искусства? Если бы реальность прямо поражала наши чувства и наше сознание, если бы мы могли установить непосредственную связь между вещами и нами самими, — я уверен, что искусство стало бы бесполезным или, вернее, мы все стали бы художниками, так как наша душа постоянно вибрировала бы в унисон природе. Наши глаза с помощью нашей памяти выделяли бы в пространстве и фиксировали бы во времени неподражаемые картины. Наш взгляд схватывал бы на ходу фрагменты статуй, высеченных из живого мрамора человеческого тела, столь же прекрасные, как классические скульптуры. Мы слышали бы в глубине наших душ подобие музыки, иногда веселой, чаще печальной, всегда оригинальной, непрерывную мелодию нашей внутренней жизни. Это все вокруг нас, это все в нас самих, и, однако ж, мы не постигли отчетливо ничего. Между Природой и нами, — что я говорю! — между нами и собственным нашим сознанием повисла завеса, густая для профанов и легкая, почти прозрачная для художника и поэта. Что за фея соткала эту завесу? Сделано это из лукавства или по дружбе? Надо жить, и жизнь требует, чтобы мы опасались вещей, влияющих на наши потребности. Жить — значит действовать!

(Извлечение из «Rire» Бергсона, изд. Алькан.) Примеч. авт.

75

И даже когда не падают цены, бывают такие случаи: один знаменитый писатель продал своих Ренуаров, купленных у художника за несколько месяцев перед тем. Он нажил на холстах втрое. «Да, — сказал он поздравлявшему его другу, — так как я ничего не писал в продолжение целого года, пока увлекался живописью, то, если подсчитать, это знакомство с Ренуаром обошлось мне в двести пятьдесят тысяч франков». Примеч. авт.

76

Очень ценное дерево для производства трубок. Примеч. авт.

77

Бенедикт XV. Примеч. авт.

78

В Медоне (под Парижем) Родену принадлежала вилла с мастерской, где он работал, а в Париже он жил в принадлежавшем ему старинном особняке — Отеле Бирона (XVII в.); оба здания в настоящее время — музеи.

79

Можете себе представить, что, вернувшись в Париж, я воспользовался столь любезно данным мне разрешением. Я встретил у Родена мадам де-Теб (знаменитая гадалка), Камилла Фламариона (астроном) и Лоэ Фуллер (эстрадная танцовщица). По мастерской разгуливала запросто, без шляпы, как у себя дома, какая-то молодая женщина. «Вот уже два года по крайней мере, баронесса, как я заставляю вас ждать!» — сказал Роден. И, взяв фригийскую шапочку, он надел ее на голову баронессы. «Мне придется на днях нарисовать символ моей „Республики“»…

Посреди мастерской возвышалась статуя, завернутая покрывалами. Роден сбросил повязки, и я увидел фигуру совершенно нагой женщины. Скульптор взял молоток и резец: он отбил руки, голову, ноги. Мэтр созерцал обломки, покрывшие пол. «А теперь надо найти названия для всего этого! К счастью, я придумываю легко».

Он поднял кусок живота: «Как это прекрасно! Как бы это назвать?» — «Мэтр, — осмелился я, — что, если вы назовете голову — „голова“, руку — „рука“, живот — „живот“, ногу — „нога“… Ведь вот группа нагих женщин, — как их назвать иначе, чем „нагие женщины“?»

Роден. — Конечно, но это слишком доступно всем называть вещи их именами. Сначала я нашел для этих женщин название: «Вызов», но, подумав, изменил на «Музыку»…

В этот момент вошла женщина с младенцем на руках. Она кинулась в слезах к ногам Родена. Она пешком прошла Сибирь, чтобы передать мэтру привет от интеллигентных ссыльных. В городе у нее родился ребенок… Она протянула его Родену: «Благословите его, мэтр». И Роден возложил на ребенка руку.

Но вот является господин с тележкой, нагруженной бронзовой группой. Это было «Объятие», подлинность которого надо было подтвердить. «Восхитительная бронза!» — воскликнул Роден.

Господин. — Я сразу же увидел, что она подлинная…

Роден (живо). — Нет, это подделка!.. Всякий, немного знакомый с ремеслом, сейчас же увидит по тонкости зерна, что форму для литья снимали с гипса. Я же давал для этого бронзовую модель.

«Объятие» должно было быть отлито серией (в большом количестве) для Америки, а гипс имеет то неудобство, что размягчается, после того как с него сняли несколько форм.

Я. — Таким образом, подлинное — это подтвержденное художником; фальшивое — когда художник не признает авторства; и может случиться, что фальшивое будет прекраснее подлинного… Как же разобраться в этом любителю, который хочет иметь подлинное?

Роден. — Он должен принести ко мне вещь… Я только раз ошибся в случае, когда действительно невозможно было не ошибиться. Мне сообщают: «В одном магазине видели вашу вещь — „Хаос“… Я справляюсь в моей таблице названий и ничего похожего не нахожу. Для очистки совести иду посмотреть… Словом, я подаю жалобу и требую возмещения убытков, когда вдруг находят мою расписку, удостоверяющую подлинность… Да, но там я ее называл „Улетевшая“»!..

Мне пришлось слышать однажды, как некий скульптор, намекая на все эти статуи, проданные по кускам, называл своего коллегу — «торговец потрохами». Лицо, близкое Родену, узнав об этом, объяснило мне, что такое «дробление», как раз наоборот, является доказательством высочайшей художественной добросовестности. «Рука не поспевает за мыслью… Постоянно обремененный множеством замыслов, мэтр, чтобы по возможности не потерять ни одного из них, принужден оставить крупные вещи и творить небольшие, которые затем увеличивают. Вот и получается, что отдельные части одной и той же статуэтки, будучи увеличены, не совпадают, хотя при этом сами по себе они не теряют совершенства форм и линий».

80

Не ошибается ли Ренуар, думая, что, если бы рабочий мог пользоваться своим произведением, он бы имел вкус к работе? Я видел в одной мастерской художника, которому печатали альбом офортов. «Я помещу вашу фамилию на альбоме, — сказал он рабочему, — вы получите удовольствие от вашего произведения». — «Ну, на это мне наплевать!» Тогда, пробуя взять его с другого конца: «Оттиск с хорошо тиснутым черным — это настоящее наслаждение для глаз. Эх, мой друг, когда вы стоите у своего станка…» И он замолчал, так как рабочий зло посмотрел на него. А когда он ушел из мастерской, рабочий кивнул товарищам: «Паршивые буржуа, им еще нужно, чтобы мы их забавляли!» Следует добавить, что, когда рабочий подходит со вкусом к своей работе… Я знал в одном провинциальном городке, в Сомюре, мастерскую, хозяину которой удалось сделать для своих рабочих их работу «интересной». На выставке в Анжере эта мастерская выставила витрину изделий из кованого железа. Когда комиссия проходила мимо, один из членов жюри сказал: «Как веселы эти вещи!» А другой член жюри: «Держу пари, что все это сделано для забавы. В этом не чувствуется усилия». (Как раз в том же всегда упрекали Ренуара.) Но так как витрина все-таки имела успех, хозяин осмелился просить государственной поддержки — очень небольшой, больше из принципа. О нем справляются, и первый вопрос, который ему задают: «За кого вы голосуете?»

«Вы не отвечаете? Это потому, что вы избираете не тех, кого нужно. А в каком вы синдикате? А, вы плохо голосуете и не состоите в синдикате? И держу пари, что ваша жена ходит в церковь. Будем знать — и для этого-то вы просите поддержки?»

Хозяин заметил, что все это не имеет отношения к ковке железа.

«Не имеет отношения? А, вот как. Ну, это вы поймете в тот день, когда спровоцированные товарищи придут вас громить!» Примеч. авт.

81

Ренуар еще раз писал мой портрет. Для него я позировал в костюме тореадора (Эссой, 1917). Примеч. авт.

Content

Амбруаз Воллар
Ренуар

От издательства

Глава I Как я познакомился с Ренуаром

Глава II Начало

Глава III В мастерской Глейра

Глава IV Кабачок матушки Антони

Глава V Гренуйер (Лягушатник)

Глава VI Во время войны 1870 года и при Коммуне

Глава VII Выставки импрессионистов

Глава VIII Серьезные покупатели

Глава IX Кафе Гербуа, «Новые Афины», кафе Тортони

Глава X Салон мадам Шарпантье

Глава XI Первые путешествия

Глава XII Теории импрессионистов

Глава XIII Период «жесткой» манеры Ренуара

Глава XIV Путешествие в Испанию

Глава XV Лондон, Голландия, Мюнхен

Глава XVI Ренуар в Понт Аване

Глава XVII Портрет мадам Моризо

Глава XVIII Семья

Глава XIX Эссой, Кань

Глава XX Модели и служанки

Глава XXI Ренуар и любители

Глава XXII Тип «крупного любителя»

Глава XXIII Ренуар пишет мой портрет

Глава XXIV Завтрак с Роденом

Глава XXV Художники прошлого

Глава XXVI Последние годы

Послесловие

Примечания