Алексис Опсокополос

Отверженный III: Вызов

Глава 1

Весь остаток лета я провёл в интенсивной подготовке к предстоящему заданию. После того как я дал Милютину добро на участие в осенней операции в виде подсадной утки, моей подготовкой, помимо Гурьева, занялись ещё два преподавателя и один инструктор по выживанию. Занимался я с утра и до самого вечера по шесть дней в неделю.

Один новый преподаватель обучал меня исключительно ментальной магии. Помимо изучения ментальных заклятий, его главной задачей было — научить меня идеально скрывать уровень и факт прохождения инициации. Второй был специалистом по летальным боевым заклятиям и обучал меня исключительно им. С Гурьевым мы работали, как и раньше, на поднятие моего общего уровня.

Инструктор по выживанию не был одарённым и обучал меня исключительно навыкам, не связанным с магией, на случай, если я окажусь в ситуации, когда её использование невозможно или рискованно. Он учил меня выживанию в различных местах: от дикого леса до незнакомого города, объяснял, как выходить на связь, как заметать следы и прочим навыкам, что используют специальные агенты. В общем, готовили меня на совесть в ожидании отмашки от Егора.

Из телевизионных новостей я узнал, что генератором всем моих предыдущих неприятностей был мой дед. Причём он даже и не знал, что несколько раз чуть не погубил собственного внука. Дед боролся с кесарем и его людьми, в том числе и с Зотовым, а я просто постоянно попадал, как говорится, под раздачу. Удивительно всё вышло — мало того, что дед меня выгнал из дома, так ещё потом жизнь портил, хоть и не специально.

Но по иронии судьбы именно я, поймав Левашова и передав его КФБ, спутал деду все планы и запустил процесс, который в итоге привёл моего деда за решётку. И теперь ему грозил серьёзный срок — в первую очередь за организацию убийства родителей Левашова и теракт в центре столицы. Хотя, как я понял, там и других, более мелких, обвинений было достаточно.

Жалости к деду я не испытывал. Он был для меня чужим человеком и к тому же серьёзным преступником. Но и радости или какого-либо удовлетворения тоже не было. Я просто был рад, что всё закончилось — не более того. И ещё я надеялся, что теперь, избавившись от постоянного контроля деда, отец хоть немного изменится в лучшую сторону. Мне эти изменения были уже не нужны, но я постоянно думал о сестре и брате. Им явно, как и мне раньше, не хватало родительской любви.

Вообще, меня всегда удивляло, какое влияние дед имеет на моего отца. Папа был волевым, решительным, смелым, его побаивались все недруги нашего рода. Он всегда имел своё мнение и был готов его отстаивать. Но вот деду перечить почему-то боялся. И меня это всегда удивляло. Но теперь, в случае осуждения деда на длительный срок, отцу предстояло стать не номинальным, а фактическим главой рода. И я очень надеялся, что у него всё получится.

Суд над преступной группой, в которую входил дед, подходил к концу. Если верить новостям, то осталось буквально несколько заседаний. Меня три раза вызывали к следователю для дачи показаний, но в суд так и не вызвали. Так как Левашов по делу проходил как свидетель, то все мои показания ограничились коротким «ехал в машине — услышал и почувствовал взрыв — очнулся в подвале — сбежал».

То, как меня вывели из дела, а маньяка и преступника Левашова представили чуть ли не несчастной жертвой, немного смущало. Всё же не так я себе представлял правосудие. Но изменить что-либо я не мог, разве что намотать себе на ус — как оно бывает.

Глеба я так и не видел с того самого момента, как мы расстались в баре. И не созванивался с ним. Несколько раз были мысли позвонить, но делать этого я не стал. Решил, раз он сам не звонит, значит, так надо. Не стоило своим звонком ещё раз доставлять проблем его семье. Им явно и так досталось от орков за такого гостя.

С Милой я старался проводить каждую свободную от занятий минуту. А Гурьева даже уговорил, чтобы он разрешил Миле заниматься вместе со мной. Наставник был даже доволен — мне требовался партнёр для спаррингов, а Мила в плане боя давала мне фору. Так мы и провели август. Днём занимались, а по вечерам и в выходные наслаждались летом.

Первого сентября в девять утра вся академия собралась в здании арены. Мы, как обычно, расселись на трибунах и ожидали ректора. Анна Алексеевна появилась в сопровождении Петра, чем нас всех очень удивила. После инцидента во время моего боя с Левашовым помощника ректора никто не видел. Ходили слухи, что его обвинили в сотрудничестве с преступной группой и чуть ли не посадили в тюрьму. И вот он вышел на арену вместе с Милютиной. Анна Алексеевна оглядела трибуны, улыбнулась и сказала:

— Я поздравляю вас всех с началом нового учебного года в Кутузовской академии! И первое, что я хочу сделать в новом году — это принести извинения моему помощнику Петру, которого вы все хорошо знаете. После трагических событий, имевших место на весеннем турнире, Пётр оказался в числе подозреваемых в организации покушения на студента Романа Андреева. Но расследование показало, что Пётр не имеет к этому никакого отношения. Виновные найдены, и они понесут справедливое наказание. А Петру я приношу извинения и как ректор академии, и лично. Со вчерашнего дня он восстановлен в должности, и я надеюсь, не держит ни на кого обиду.

— Как можно, Анна Алексеевна! — воскликнул помощник. — Какие могут быть обиды? Если бы не вы, я не смог бы доказать свою невиновность.

— Ну вот и отлично! — сказала Милютина. — И раз уж речь зашла о безопасности, я хочу рассказать вам о нашем нововведении. С этого учебного года на территории академии и во всех её корпусах установлены видеокамеры. Они стоят везде, кроме туалетов, душевых, раздевалок и спальных комнат в общежитии. Прошу отнестись с пониманием. Это для вашей же безопасности и это не обсуждается.

Ректор ещё минут пятнадцать говорила о безопасности, учебном процессе, предстоящих мероприятиях и даже о весеннем турнире, в конце ещё раз всех поздравила и покинула арену. После этого и мы начали расходиться.

После собрания все отправились по аудиториям, а мне пришлось задержаться на арене, чтобы переговорить с Гурьевым о новом расписании наших занятий. Решив этот вопрос, я побежал в учебный корпус — не хотелось опоздать на первую в новом учебном году пару.

Успел с запасом. Когда подошёл к нашей аудитории заметил в глубине коридора Милу, разговаривающую с каким-то парнем, видимо, нашим новым одногруппником. Решил подойти к ним и познакомиться с новичком. Едва я к ним приблизился, парень резко повернулся в мою сторону и довольно грубо спросил:

— Что надо?

Парнишка оказался дерзким, но у меня было очень хорошее настроение, поэтому его поведение скорее развеселило меня, чем разозлило.

— Да ничего такого срочного, — ответил я. — Разговаривайте. Я подожду.

— Не надо здесь ждать.

— Почему?

— Ты не видишь, я с девушкой разговариваю?

Мила еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, я это заметил и решил немного подурачиться, чтобы повеселить её ещё.

— А о чём вы разговариваете? — спросил я дерзкого парня.

— Не твоё дело! — резко ответил новенький. — Иди отсюда!

— Какой-то ты агрессивный.

— Похоже, ты кое-что не понимаешь. Ты знаешь, кто я?

— Начинаю догадываться, — ответил я. — Ты дурачок, который решил распушить хвост перед моей девушкой.

— Я племянник губернатора! — гордо ответил парнишка, проигнорировав мои слова о том, что Мила является моей девушкой.

— Твой дядя — хороший человек, — сказал я. — И неплохой губернатор. Передай ему моё почтение. И ещё передай, что ему не повезло с племянником.

— Ты ответишь за эти слова! — заявил новенький.

— Не спорьте! — прервала нас Мила. — Хотите подраться, у вас будет такая возможность сегодня на арене во время практических занятий.

Мила явно провоцировала глупого новичка.

— Я могу хоть на арене, хоть на улице, — ответил племянник губернатора. — Мне разницы нет. Пойдём хоть сейчас!

— А разница есть, — ответил я. — На арене тебе помощь окажут, когда я тебе наваляю.

Новенький хотел что-то ответить, но в этот момент к нам подошёл ещё один парнишка и сразу же спросил племянника губернатора:

— Родион, я тебя потерял, думал, ты в аудитории. Что у вас здесь происходит?

— Да вот, — ответил Родион. — Тут у нас один безрод, судя по всему, из эльфийской выбраковки, решил, что он самый смелый.

Мне не понравилось, что меня назвали безродом, это было обидное слово, которым некоторые аристократы называли тех, кто ниже их по статусу. Слово это обычно произносилось с особым презрением и с ударением на букву Е. Но я тем не менее решил не усугублять ситуацию и «проглотил» оскорбление. Мне хватало конфликтов на подготовительном курсе и не хотелось с этого же начинать и первый.

— Ладно, уже не смешно, — мрачно сказал я новенькому и обратился к Миле: — Пойдём в аудиторию, сейчас звонок прозвенит.

— Сейчас, — ответила мне Мила и спросила новенького: — Так что ты хотел-то? Я внимательно слушаю.

Похоже, мою девушку тоже задели слова племянника губернатора.

— В ресторан тебя пригласить, — ответил парнишка. — Хочешь круто отметить начало учёбы?

— В какой ресторан?

— В «Тройку».

— Мы с Ромой были там неделю назад. Что-то нам не понравилось. Так что, наверное, нет. Откажусь я от твоего приглашения.

— Да не были вы там! — вспылил племянник губернатора. — Туда вход по записи и кого попало не пускают! А вы оба безродные жертвы выбраковки!

Новенький был высоким, широкоплечим, довольно симпатичным на лицо, да ещё и племянником губернатора. Такой однозначно не привык, что девушки ему отказывают, и поведение Милы его разозлило.

— А зачем ты меня тогда пригласил, если я безродная? — спросила тем временем Мила. — Я же тебе не подхожу.

Я отчётливо ощутил, как от Милы начали исходить волны ярости. Мне стало жалко парнишку, но было очень интересно посмотреть, чем всё закончится. По лицу подошедшего к нам знакомого Родиона было видно, что он тоже ожидает интересного зрелища.

— Хотел покормить тебя в приличном месте, чтобы тебе было что вспоминать, когда будешь со своим другом в дешёвой кафешке чебуреки есть, — ответил Миле племянник губернатора.

— Это такая благотворительность, что ли? — спросила моя девушка. — Ты всех кормишь?

— Я не только кормлю, — новенький очень неприятно ухмыльнулся и добавил: — Сиськи у тебя ничего такие.

— Нравятся? — спросила Мила, улыбнувшись, но улыбка эта была обманчива, я ощущал какой вулкан бушует у девушки внутри.

— Ну можно потрогать, — ответил Родион и громко рассмеялся, его друг тоже негромко захихикал.

Любой другой на моём месте бросился бы отстаивать честь своей девушки. Но я хорошо знал Милу и был уверен: ей в этот момент от меня нужно было лишь одно — чтобы не мешал. И ещё у меня должна была возникнуть к этому дурачку злость, но появилось совершенно другое чувство — жалость.

— Ну а чего тратить время на поход в ресторан? Сейчас потрогай, — сказала Мила и поправила блузку так, что её неотразимая грудь стала ещё прекрасней. — Чего растерялся? Не знаешь, как это делается?

Племянник губернатора снова неприятно ухмыльнулся и самодовольно протянул руку к груди Милы. Парень решил идти до конца.

«Какой же ты дурак», — только и успел я подумать.

Не дотянулся новенький буквально два сантиметра. Как Мила умудрилась перехватить его кисть и буквально за пару секунд сломать бедняге все пять пальцев, я не понял. Парнишка заорал благим матом на весь коридор. Моя девушка поправила блузку, как ни в чём не бывало, посмотрела на друга Родиона и спросила его:

— Тоже хочешь потрогать?

— Нет! Мне девушки не нравятся! — почти крикнул тот в ответ, но тут же понял, что сморозил глупость и попытался исправиться: — Такие как ты не нравятся!

— Это, конечно, обидно слышать, — вздохнув, сказала Мила, но я знал, что она уже дурачится, так как злости от неё уже почти не исходило.

Друг Родиона, видимо, понял, что может усугубить своё положение и честно признался:

— Я запутался. Я вообще ничего не хочу. Можно я пойду?

Не дождавшись ответа, он умчался прочь, а вот все остальные наши одногруппники и куратор, наоборот, прибежали на крики племянника губернатора.

— Что случилось? — спросил Андрей Николаевич, подойдя к нам.

— Она мне пальцы сломала! — завопил Родион.

— Это правда? — спросил у Милы куратор, та кивнула.

— Но зачем?

— Он меня за грудь хотел схватить.

— Ты разрешила! — заорал племянник губернатора.

Коржов, видимо, не захотел разбираться в этом цирке и сказал:

— Значит так! За пределами арены руки не распускаем! Чернова, тебе не стыдно? Ты полуфиналистка весеннего турнира и связалась с новичком.

— Ваш новичок вообще Рому звал на улицу драться, — ответила Мила.

— Это правда? — спросил куратор Родиона.

— А если правда, то что? — ответил тот. — Выгоните меня из академии за нарушение порядка?

Похоже, парень был невероятно наглым и невероятно глупым, если начал дерзить даже куратору

— Не бойся, за предложение подраться, не выгоняют, — ответил Коржов.

— А я и не боюсь! Это Вы бойтесь потерять работу! Мой отец и дядя входят в попечительский совет этой академии!

— Тогда тем более, не позорь их! — ответил Андрей Николаевич, проигнорировав нелепую угрозу. — Иди в лекарский пункт, и чтобы на второй паре был в аудитории. Со следующей пары я тебя отпускаю, а на практике чтобы был!

Родион одарил нас всех ненавидящим взглядом и ушёл.

— И чтобы ты знал! — крикнул ему вслед Мила. — Я люблю чебуреки!

— Вы с ним аккуратнее, — сказал нам куратор, когда племянник губернатора отошёл далеко.

— Простите, — сказала Мила. — Не сдержалась. Но я не понимаю, вот откуда такие берутся?

— Откуда и все — из древних аристократических родов, — вздохнув, ответил куратор. — Их дома балуют, а нам здесь потом расхлёбывай.

Пока мы разговаривали, прозвенел звонок, и куратор велел всей группе идти в аудиторию. Когда мы расселись по местам, Коржов лишний раз напомнил всем о недопустимости драк между участниками академии и рассказал о том, какие наказания за это бывают. Покончив с темой нарушений дисциплины, мы перешли к знакомству с новенькими.

Группа увеличилась значительно. Помимо тех, кто прибыл в академию на подготовительном курсе, то есть, таких, как мы с Милой, жертв выбраковки, учиться в академию пришли окончившие школы и гимназии одарённые люди и орки из нормальных, не испорченных предрассудками, семей.

Из всех новеньких, разумеется, не считая Родиона, моё внимание больше всего привлекла Дарья Корецкая — несостоявшаяся новая невеста Левашова. Она была довольно миленькой, я бы даже сказал, красивой. Было бы жаль, если бы ей пришлось связать свою жизнь с этим сумасшедшим маньяком.

После знакомства Андрей Николаевич рассказал нам о планах, предстоящем учебном процессе, а новеньким немного об академии, и пара закончилась. Мы отправились на историю магии, попрощавшись с куратором до практики, которая стояла в расписании двумя последними парами.

История магии и следующая за ней артефакторика пролетели быстро, мы ушли на большую перемену, перекусили в столовой и отправились на практические занятия на одну из малых арен. Там мы быстро переоделись и принялись ждать преподавателя.

Как обычно, на практике, помимо Коржова, присутствовал Игнатьев. Ярослав Васильевич рассказал новеньким, как будут проходить практические занятия и предложил провести пару показательных поединков. Андрей Николаевич неожиданно предложил начать с новичков.

— Я сегодня хочу вас научить одному из важнейших правил! — заявил куратор группе. — Но для начала давайте проведём первый спарринг. Кто из новеньких хочет выйти на арену? Поднимите руки!

Несколько новичков, в том числе и Родион, подняли руки.

— Отлично! — сказал куратор. — Я рад, что так много желающих. Троекуров, выходи на арену!

Племянник губернатора вышел на арену и демонстративно похрустел пальцами, которые ему быстро и качественно восстановили лекари академии.

— Родион, выбери себе партнёра для спарринга, — сказал Коржов. — Ты можешь выбирать не только из новичков.

— Он! — заявил Троекуров и указал пальцем на меня.

Кто бы сомневался в таком выборе. Парнишка был глуп и продолжал это доказывать. И похоже, Андрей Николаевич, обидевшись на нелепую угрозу увольнения, решил преподать избалованному дворянскому сынку хороший урок. Надо было не разочаровать куратора и подыграть.

— Андреев! — сказал Андрей Николаевич. — Выйди на арену!

Я быстро выполнил указание и через несколько секунд уже стоял на арене. Штатный лекарь, всегда присутствующий на практических занятиях, приготовился работать. Коржов расставил нас с Троекуровым на арене и дал отмашку начала поединка.

Племянник губернатора сразу же встал в стойку, и я почувствовал исходящую от него ко мне ненависть. Впрочем, она была не такой уж и сильной. Презрения ко мне было больше. Видимо, парнишку дома готовили к академии — он тут же стал ставить себе защиту в виде песочного вихря. Но вряд ли его подготовка могла сравниться с тем, как меня муштровал Гурьев.

Я быстро выпустил в Троекурова один за другим три ледяных шара, в принципе примитивных, но достаточно мощных, чтобы пробить его оборону. Родиону пришлось уводить эти шары руками в сторону, а пока он это делал, не до конца выставленная защита развалилась. Отведя в сторону последний шар и заметив, что я особо ничего не предпринимаю, племянник губернатора решил перевести дух буквально на три-четыре секунды и за то время поднять концентрацию.

Когда он решил, что готов драться дальше, то попытался сгенерировать какое-то заклятие, но у него ничего не получилось. Троекуров не смог даже нормально встать в стойку — ему было очень трудно двигаться. Потому что пока он переводил дух и полагал, что я жду от него каких-либо действий, я вовсю незаметно накладывал на него заклятие обездвиживания. Работало оно неплохо. В истукана Родион не превратился, но скорость движений я ему уменьшил процентов на девяносто.

Глядя в удивлённое лицо Троекурова, я спокойно подошёл к нему и не спеша упаковал его в ледяной панцирь, оставив лишь голову. Теперь он точно не мог шевелиться. Затем я приподнял обездвиженного противника, оторвав от поверхности арены, перевернул вверх ногами и поднял так, чтобы его голова находилась в районе моей груди.

Родион пыхтел, тужился, пытался разрушить ледяной панцирь, но у него ничего не получалось. Время от времени он бросал на меня ненавидящие взгляды. Меня это смешило, как думаю, и всю группу. А в какой-то момент мне захотелось дать ему щелбан по носу, но я сдержался. Всё же преподать урок, хоть и обидный — это одно, а унижать — совсем другое. Проучил — и хорошо, и на этом надо было остановиться. До унижений соперника опускаться не стоило.

Ещё немного подержав Троекурова в таком состоянии, я аккуратно положил его на пол и покинул арену под аплодисменты сначала Милы, а затем почти всех присоединившихся к ней одногруппников. Что ж, не повезло Родиону, если я от унижения удержался, то Мила нет. Впрочем, осуждать её я не мог.

Андрей Николаевич подошёл к Троекурову, одним движением руки разбил ледяной панцирь и сказал:

— Поднимайся!

Затем куратор обернулся к группе и громко произнёс:

— Одно из важнейших правил магического боя гласит: если не знаешь уровня противника и его истинной силы и если при этом нет необходимости вступать в бой — не вступай! Думаю, Родион это сегодня усвоил, а на его примере и все остальные.

А я ещё раз подумал, что зря Троекуров начал отношения с куратором с глупой и ненужной угрозы. Зная Анну Алексеевну, я был уверен: ни один член попечительского совета не заставит ректора уволить преподавателя, если тот ни в чём не провинился. Да и вообще, давить на Милютину, зная, кто её муж, имело смысл лишь в случае крайней необходимости. Желания избалованного дворянского сынка наказать куратора явно было бы недостаточно для развязывания конфликта с Милютиными. Видимо, и Коржов думал так же, потому и решил проучить новичка.

После практических занятий, когда мы с Милой переоделись и вышли на улицу, к нам откуда ни возьмись подскочил раскрасневшийся от злости Троекуров. Он оглядел нас ненавидящим взором и прошипел:

— Вам конец! Считайте, что уже отучились в этой академии! Можете уже сегодня собирать вещи, безроды!

Мы с Милой лишь рассмеялись. Родион, видимо, ожидал другой реакции, его лицо стало почти пунцовым, однако больше он ничего не сказал, а развернулся и быстро ушёл.

— Почему у нас никогда ничего не обходится без приключений? — спросил я, глядя вслед Троекурову.

— Смирись уже! — ответила Мила и опять рассмеялась. — Кстати, а что насчёт отмечания начала занятий? Почему бы не сделать это в «Тройке»? Думаю, племянник губернатора плохой ресторан не посоветует.

— Так вроде там по записи, — сказал я.

— Ну, позвони и запишись. И вообще, кто кого должен приглашать?

— Не знаю, кто кого. Вроде мы оба одинаково учиться начали.

— Да уж, повезло мне с кавалером, — театрально вздохнув, произнесла Мила. — Надо было с Троекуровым идти. Он так красиво приглашал.

— Ты вообще сказала, что любишь чебуреки! — заметил я. — Вот в чебуречную и пойдём отмечать!

Глава 2

Мы с Милой распрощались до вечера, и я отправился в свою комнату. Меня наконец-то ожидала встреча с Глебом. Не то чтобы я сильно переживал, но некоторое чувство вины перед Денисовыми было — всё же проблем я им явно доставил. На общем собрании мне с соседом по комнате пообщаться не удалось — Глеб пришёл за несколько секунд до начала вместе со своим куратором, а после уже я был занят — разговаривал с Гурьевым. И вот теперь нам предстояло увидеться впервые с того момента, как Глеб оставил меня одного в московском стриптиз-баре «Баунти».

Когда я вошёл в комнату, сосед по комнате лежал на своей кровати и что-то смотрел в телефоне. Заметив меня, он убрал гаджет, поднялся с кровати, улыбнулся и распростёр руки для объятий, из чего я сделал вывод: если не все Денисовы, то уж Глеб на меня точно обиды не держал.

— Здравствуй, возмутитель спокойствия! — громко сказал Глеб, обнимая меня. — Ну и задал ты жару, такой переполох устроил, мне аж завидно стало.

— Да чего завидовать, — отмахнулся я. — Ты лучше скажи, у вас проблем из-за меня не было? Я не рискнул по телефону об этом спрашивать.

— Нет, конечно. Какие проблемы? Ты же Москва-Сити не взорвал. Насколько я понял, просто погонял на машине, да блокпост разнёс. Но я тоже не стал тебе звонить на всякий случай, мало ли.

— Ты прости, там у меня история запутанная вышла, всё не могу рассказывать, — сразу предупредил я, чтобы Глеб не обижался.

— Да это ты прости, что я тебя одного бросил. Надо было подругу одну навестить. Думал, ненадолго отлучусь, а получилось как получилось.

— Ну я надеюсь, оно того стоило.

— Да если бы, — с досадой отмахнулся Глеб. — Лучше бы с тобой стриптиз посмотрел. Хотя, насколько я понял, тебе тоже не до того было. Но хорошо, что всё хорошо закончилось.

— Ну я очень надеюсь, что ты мне сказал правду, и у вас действительно из-за меня не было проблем. У тебя очень хорошие родители, мне бы очень не хотелось, чтобы они из-за меня как-то пострадали.

— Нормально всё. Не переживай даже! Сначала, конечно, следователи забыли, с кем дело имеют. Приехали, стали требовать, чтобы мы им показали комнату, где ты жил, меня, вообще, хотели на допрос вызвать в какое-то управление. Но папа позвонил деду, и следствию неожиданно хватило небольшой беседы со мной у нас в столовой.

Глеб рассмеялся и добавил:

— Не пойми кого набирают в следователи. Приехал в имение к члену Дворянской думы и решил права качать.

— А дедушка не ругался? — спросил я.

— Да как дед может внука ругать? — удивился Глеб. — Это родителям моим от него иногда достаётся, а меня он балует.

— Как дед может внука ругать? — повторил я и аж рассмеялся. — Это ты моего деда не видел. Он и убить внука может, глазом не моргнёт.

— Мне жаль.

— Ничего. Есть шанс, что он теперь встанет на путь исправления. Впрочем, ну его, не хочу о нём говорить. Главное, что у вас всё хорошо. И если твои родители на меня не злятся, то передавай им привет. Я никогда не забуду, как тепло они меня приняли в вашем доме.

— Обязательно передам, — сказал Глеб, оглядел комнату и добавил: — Кстати, о доме, точнее, об общежитии — что-то пока к нам никого не подселили.

— И не подселят, — успокоил я соседа.

— С чего ты решил?

— Просто поверь.

— Всё-таки прибрали тебя к рукам, — рассмеялся Глеб. — Звание уже присвоили?

Мой друг, похоже, не захотел делать вид, что не догадывается о моих «особых» отношениях со спецслужбами. Сам он это понял, или дед ему сообщил эту информацию — было особо и не неважно. Такое в любом случае не скроешь. Я устроил в Москве настоящий переполох, разнёс блокпост, похитил двух граждан, угнал машину и при этом спокойно вернулся на учёбу. Ясно что просто так подобные вещи не делаются и не прощаются. Выводы сделать было несложно, а Глеб не дурак. И ещё он так искренне смеялся, что я тоже решил отшутиться:

— Я ещё просил, чтобы и тебя отселили, а вместо тебя Милу сюда перевели, но не разрешили.

— Не надо меня отселять, — сквозь смех сказал Глеб. — Просто предупреждайте, и я пойду погулять. Кстати, сегодня вот ночую у дедушки.

Эта новость меня обрадовала — теперь предстоящий вечер имел все шансы стать совсем замечательным. Я хотел поблагодарить Глеба, но не успел — зазвонил мой телефон. Звонили из ректората, я принял звонок, и помощник Милютиной Пётр сообщил мне, что Анна Алексеевна просить меня подойти к ней в кабинет как можно быстрее. Я ответил, что уже бегу, и отправился к ректору.

Какие только мысли не лезли мне в голову, пока я шёл в ректорат. И в основном неприятные. Но я их все отгонял в надежде, что в этот раз ничего не случилось. Когда вошёл в приёмную и поздоровался, секретарь, кивком ответив на приветствие, указала на дверь в кабинет ректора. Собрался духом и вошёл. Милютина сидела за столом и что-то печатала на ноутбуке. Выглядела она, как всегда, отлично.

— Здравствуйте, Анна Алексеевна! Поздравляю Вас с началом нового учебного года!

— Не поможет, Андреев, — ответила ректор.

— Что именно?

— Подхалимаж. Рассказывай, что у вас там сегодня на занятиях произошло.

Племянник губернатора оказался шустрым парнем. Я, конечно, ожидал, что он так просто не забудет наш конфликт и не оставит меня в покое, но вот чтобы так быстро начать действовать — это удивило.

— Да ничего особенного, — ответил я. — А что?

— Мне звонил Троекуров.

— Губернатор?

— Хорошо, хоть не он. Брат его — отец твоего одногруппника. Признаюсь, при всём моём к тебе хорошем отношении меня уже немного утомляет, что ты постоянно попадаешь в различные истории.

— Анна Алексеевна, не было никакой истории! У нас была практика, он вызвал меня на поединок и проиграл. Видимо, обиделся. Потом угрожал, но я и подумать не мог, что он так болезненно воспримет поражение в тренировочном бою.

— Хорошо, я спрошу у Андрея Николаевича, что у вас там за поединок был. И не было ли ещё чего.

— Ну было ещё кое-что. Перед первой парой он хотел Милу за грудь ухватить. Она ему пальцы сломала.

— Ох уж эта Мила твоя, — вздохнула Милютина. — Ладно, иди, я примерно уже поняла, что произошло.

— А что теперь будет? — спросил я, оставшись на месте.

Ректор посмотрела на меня с удивлением.

— Ну Вы же сказали, что Троекуров звонил, — пояснил я. — Он ведь не просто так звонил.

— Не просто, — ответила Милютина. — Интересовался, кто ты такой. Просил выслать твоё личное дело. Как член попечительского совета академии он имеет на это право. Но, как я уже сказала, меня немного утомили твои приключения. Да и ответственность за тебя я официально больше не несу. И дело твоё засекречено. О чём я Троекурову и сообщила. И отправила его к Ивану Ивановичу, так как теперь за тебя отвечает он, точнее, его организация. Вот пусть у Ивана Ивановича и интересуются.

— А про Милу он не спрашивал?

— Нет. И если у тебя больше нет вопросов, то иди уже. У меня очень много дел в первый день учёбы.

— Один вопрос есть, Анна Алексеевна! Разрешите!

— Хорошо, но быстро.

— Вы сегодня сказали на собрании, что выяснили, кто меня записал на турнир и чуть не убил.

— Записала одна из практиканток. Это дело нехитрое. Она уже уволена и проходит по следствию. А вот кто чуть не убил, мы так и не узнали. Знаем, лишь, что это был сильный менталист, который сидел на трибуне, и он специально ради этого пришёл. Но больше такого не случится. Мы в несколько раз подняли уровень безопасности в академии.

— Но как практикантка жеребьёвку нужную организовала? — удивился я. — Если Пётр невиновен, то как это было возможно сделать?

— Как выяснилось — несложно. Пётр не одарённый. На него повлиять сильному менталисту — проще простого. Когда готовились к жеребьёвке, практикантка проследила, чтобы бумажки, на которых были твоя фамилия и Левашова, не попали в барабан. Их просто туда не положили. А потом во время жеребьёвки менталист в определённый момент внушил Петру, что он видит бумажки именно с вашими фамилиями. Вот он их и произнёс. А когда все бумажки закончились, два участника остались неназванными. Решили, что бумажки с их именами потерялись, и они составили последнюю пару. Вот так всё просто. А теперь иди.

— Спасибо, что рассказали. Я очень рад, что Пётр оказался невиновен.

— Я тоже, — ответила Милютина и вернулась к работе — её пальцы снова застучали по клавиатуре ноутбука, а я тихо и осторожно покинул кабинет.

Раз уж Глеб решил уступить нам с Милой комнату на вечер, мы отправились в ресторан пораньше, чтобы соответственно пораньше вернуться в общежитие. В «Тройку» попасть мы не смогли. Туда действительно нужно было записываться заранее — очень уж популярным оказалось место. Конечно, особо уважаемые члены общества могли прийти и без записи, или предупредив звонком за час, чтобы подготовили столик, но таким, как мы с Милой, записываться надо было примерно за неделю.

Конечно, если бы у меня была задача пустить своей девушке пыль в глаза, я мог попросить о помощи дядю Володю, а на крайний случай обратиться к Фёдору Сергеевичу, уж Зотову точно бы не отказали. Но это было бы очень глупо — дёргать таких людей по такой ерунде. Да и отношения у нас с Милой были уже не те, чтобы пользоваться такими дешёвыми приёмами для их укрепления.

В итоге мы пошли в чебуречную. И ни разу не пожалели. Разумеется, это была не привокзальная забегаловка, а дорогое заведение в центре города, но именно чебуречная с потрясающе вкусными сочными чебуреками и домашним лимонадом. И ещё там не нужно было заранее бронировать место. Правда, было немного шумно и людно, но это нас не расстроило — впереди были весь вечер и ночь, чтобы побыть в тишине и вдвоём.

* * *

Суд по делу убийства Левашовых, похищению княжны Зотовой, организации и осуществлению террористического акта в центре Великого Новгорода и по нескольким мелким делам закончился неделю назад, приговоры были оглашены, осуждённые отправились отбывать наказание. Но дело «Русского эльфийского ордена» вывели в отдельное производство и передали специальному трибуналу, рассматривающему дела особой важности.

Орден признали террористической организацией, имевшей целью дестабилизацию обстановки в обществе, разжигание межрасовой ненависти, убийство людей и орков на почве этой самой ненависти, организацию и проведение террористических актов. А так как все руководители ордена были государственными служащими самого высокого уровня, то их обвинили ещё и в государственной измене.

Весь процесс по делу «Русского эльфийского ордена» проходил в закрытом режиме. Все пятеро обвиняемых изначально отказались признавать свою вину и потребовали, чтобы их дело рассматривал суд в Санкт-Петербурге. Но им в этом было отказано, так как основные преступления, спланированные и организованные членами ордена, были совершены в Великом Новгороде.

После этого пять благородных эльфов заявили, что они не признают суд и отказываются давать показания. Отдельным оскорблением эльфийские аристократы посчитали тот факт, что их, князей, графов, глав древнейших и могущественных эльфийских родов, судили, мало того, что люди, так ещё и не дворяне.

Руководителей «Русского эльфийского ордена» каждый день привозили в суд, но они хранили молчание. А ещё, как ни возмущались эльфийские аристократы, а контролирующие обручи, презрительно называемые ими ошейниками, на них всё-таки надели.

И вот наконец-то судебный процесс подошёл к концу. Судья зачитывал приговор, его оглашение заняло почти четыре часа, пришлось даже делать один перерыв. Когда приговор был почти зачитан, и судье осталось произнести буквально пару последних предложений, он выдержал небольшую паузу, сделал два больших глотка воды из стоявшего на столе стакана и произнёс:

— Граждане Российской Федерации: Седов-Белозерский Константин Романович, Самойлов Афанасий Кириллович, Гагарин Фёдор Антонович, Жилинский Дмитрий Алексеевич и Уваров Тимофей Владимирович приговариваются к исключительной мере наказания с отсрочкой исполнения приговора на шесть месяцев. В течение этого срока у них есть право обратиться с апелляцией в Верховный суд.

Исключительная мера наказания для одарённых подразумевала отсечение головы — это единственный способ, который давал гарантию, что сильные лекари не вернут одарённого к жизни. Но даже и в этом случае тело и голову казнённого мага тут же в присутствии специальной комиссии кремировали, а родственникам выдавали уже урну с прахом.

Князь Седов-Белозерский выслушал приговор без внешнего проявления каких-либо эмоций, но внутри у него всё кипело. Константин Романович не признавал легитимность суда, который не соизволил обращаться к князю по титулу, но зато посмел вынести ему такой суровый приговор, князь презирал всех без исключения людей и в том числе безродного судью, посмевшего судить эльфийских аристократов, но больше всего старого хитрого князя бесил тот факт, что его самого и весь его орден переиграл относительно молодой кесарь.

Романов выиграл партию быстро, легко и изящно. «Русский эльфийский орден» проиграл неожиданно, разгромно и нелепо. Кесарь провёл через парламент принятие решения о реставрации монархии в России и теперь готовился к выборам императора. Ему остался всего один шаг, чтобы достигнуть заветной цели — стать самодержцем. А старому князю Седову-Белозерскому осталось лишь наблюдать за этим из тюрьмы, ожидая апелляции. Это было не просто фиаско. Это был грандиозный, сокрушительный, просто эпический провал.

Шансы на апелляцию у руководителей ордена были. Романов ни за что не рискнул бы лишать жизни пятерых уважаемых эльфов. Этого бы никто не понял и не простил. А вот подержать их за решёткой, до выборов императора — это запросто. На то и был, скорее всего, расчёт. И он сработал. «Русский эльфийский орден» — самая непримиримая сила в борьбе с кесарем фактически перестал существовать.

Теперь в России осталось лишь три влиятельных эльфа, которые могли хоть что-то противопоставить Романову. Одного — руководителя Дворянской думы и по совместительству председателя эльфийской фракции в этой думе, можно было не считать. По поведению князя Разумовского на заседании обеих дум, можно было сделать вывод, что он в лучшем случае будет соблюдать нейтралитет, а то и вовсе поддержит Романова. Постоянное пребывание в Новгороде дало свои результаты — Разумовский предал эльфийские принципы.

Остались двое — глава Конституционного суда граф Каменский и губернатор Санкт-Петербурга и области князь Вяземский на них были все надежды. Они ещё могли побороться с Романовым и не допустить возвращения представителя этой человеческой династии на российский престол. А князю Седову-Белозерскому осталось лишь наблюдать. Он был уверен, что рассмотрение апелляции в Верховном суде затянется до самых выборов императора.

Но даже в случае отмены исключительной меры наказания, особо рассчитывать князю было не на что. Это государственную измену можно было оспорить, а от организации похищения Зотовой и убийства Левашовых было не отвертеться. Самойлов младший на суде рассказал всё, что знал, и выдал все секреты ордена. Он дал показания даже против своего отца. Как такое было возможно и как от Бориса этого добились, Константин Романович понять не мог.

А какой удар это был для Самойлова-старшего — не описать. Граф от позора даже хотел покончить с собой — планировал прямо в здании суда использовать магию и вызвать срабатывание взрывных устройств на контролирующем обруче, но передумал, решив, что это может быть расценено, как признание вины, и усугубит участь собратьев по ордену.

Судья закрыл заседание и быстро ушёл, адвокат эльфийских аристократов что-то пытался доказать прокурору, пришли конвоиры, чтобы увести осуждённых, и ждали отмашки. А их начальник о чём-то разговорился с помощником судьи. В помещении сразу же стало довольно шумно. И лишь пять эльфов, сидевших в клетке для подсудимых, оставались спокойны и невозмутимы.

— Эльфийское выше государственного, — негромко произнёс магистр «Русского эльфийского ордена».

— Эльфийское выше государственного, — повторили за ним его братья по ордену.

* * *

Как это обычно бывает после бурной ночи, мы с Милой чуть не проспали первую пару. Это было немудрено — легли уже после рассвета, а когда проснулись, до занятий оставалось меньше двадцати минут. Быстро умылись, наспех оделись и помчались в учебный корпус.

В здание забежали под трель звонка — всё-таки двухминутного опоздания на пару избежать не удалось. Мы быстро добежали до нашей аудитории и натолкнулись на Троекурова, который стоял в коридоре и, казалось, кого-то ждал. Так как, увидев нас, он оживился, стало понятно: ждал он нас.

«Похоже, этот парень, решил, что спокойно учиться ему неинтересно», — подумал я, глядя, как племянник губернатора выдвинулся нам навстречу.

— Отойдём на минутку, — сказал Троекуров, когда мы сблизились.

— На улицу? — удивилась Мила.

— Нет, просто в сторонку, — ответил племянник губернатора.

Мне это совсем не понравилось.

— Что тебе ещё от нас надо? — спросил я. — Мы и так опоздали. Нет времени куда-то ходить. Если есть что сказать — говори здесь!

Троекуров кивнул, согласившись с моим предложением, вздохнул и произнёс:

— Ну здесь, так здесь. В общем, тут дело такое. Вчера я был неправ. Прошу вас обоих меня извинить.

Это было неожиданно, причём до такой степени, что я аж растерялся. Правда, быстро спохватился и сказал:

— Всё нормально, всякое бывает.

Я протянул Троекурову руку, он её крепко пожал.

— Извинения приняты, — произнесла Мила, но руку племяннику губернатора пожимать не стала, впрочем, после того как она ему сломала накануне пальцы, пожимание ему руки выглядело бы странно.

Племянник губернатора первый вошёл в аудиторию, а мы немного задержались. Ничего не понимающая Мила посмотрела на меня с нескрываемым удивлением. Я пожал плечами, будто тоже ничего не понял. Хотя чего тут было понимать? Троекуров-старший всего-навсего дозвонился до Милютина.

Глава 3

Первой парой у нашей группы стояла теория заклинаний. Когда мы с Милой вошли в аудиторию, занятие толком ещё не началось — преподаватель, Лидия Григорьевна Трофимова, что-то объясняла одному из новеньких. Поэтому, несмотря на опоздание, и нам с Милой, и вошедшему перед нами Троекурову удалось занять свои места, не привлекая особого внимания.

Теория заклинаний — интересный и важный предмет, но, к сожалению, половину сказанного преподавателем я пропускал, потому что прокручивал в голове ситуацию с Троекуровым. В день нашего знакомства племянник губернатора показался мне очень похожим на Левашова — такой же избалованный, уверенный в себе и чересчур наглый, но судя по последним событиям он оказался умнее. Или хитрее. Так или иначе, усугублять ситуацию он не стал.

Я, конечно, не знал, что именно сказал его отцу Иван Иванович, и что потом отец сказал Родиону, но извинения, если и были неискренними, то в любом случае выглядели как шаг к примирению. А большего мне было и не нужно. Дружить с Троекуровым я не собирался, нейтральные отношения без выражения открытой неприязни меня вполне устраивали.

А то, что Анна Алексеевна меня обманула, я понял сразу же — ещё у неё в кабинете. Не тот она человек, чтобы вызывать на ковёр студента, не выяснив заранее все подробности инцидента у преподавателя. И Троекурова-старшего она к мужу отправила не из-за того, что устала от меня, а потому что правильно оценила ситуацию и решила сразу задействовать тяжёлую артиллерию. Просто преподнесла мне это всё так, чтобы я не сильно зазнавался. И я был ей за это очень благодарен — проблем с очередным избалованным папенькиным сынком мне ещё только не хватало.

Ну а в реакции Милютина на звонок Троекурова можно было не сомневаться. От того, как я подготовлюсь к предстоящей спецоперации, зависела не только судьба похищенных подростков, но и ещё много чего — например, карьера Ивана Ивановича. И ему явно не хотелось, чтобы кто-то мешал мне готовиться — слишком высоки были ставки. И судя по поведению Родиона глава столичного отделения КФБ смог объяснить брату губернатора, что Троекуров-младший неправ.

Но рассчитывать на то, что Родион забудет о таком тройном унижении, было бы глупо. Сначала Мила ему сломала пальцы, затем я над ним откровенно поиздевался на арене, а потом ещё и отец заставил его пойти перед нами извиняться — такое не забывается. И явно не прощается. Соответственно и мне не стоило забывать о том, что в любой момент Родион мог сотворить какую-нибудь гадость в отношении меня или Милы. Перед отъездом в Москву стоило попросить Ивана Ивановича, чтобы он, пока меня не будет, не давал в обиду мою девушку и разрешил обращаться к нему за помощью, если ей будет что-то угрожать.

* * *

Сентябрь прошёл в занятиях и тренировках. Я много чего выучил и узнал. Гурьев, обычно скупой на похвалы, не мог не отметить огромного прогресса в моём развитии. Менталист и специалист по летальным заклятиям тоже были довольны. Выживальщик, правда, постоянно ругался и выражал недовольство уровнем моей подготовки, но как я потом понял, это было нормально — он был недоволен всегда и всеми. Единственное, что его устраивало — это моя физическая форма и мои навык рукопашного боя.

Но надо признать, заниматься с выживальщиком, несмотря на его постоянное недовольство, мне нравилось больше всего. Это было неожиданно, но вполне объяснимо — я просто устал от магии, её было слишком много в моей жизни. Магия сопровождала меня повсюду: на занятиях в академии, на дополнительных тренировках с тремя наставниками, даже с Милой мы постоянно говорили о том, кто какие заклятия выучил и навыки приобрёл.

А Захар Петрович учил меня водить различный транспорт: от мотоцикла до танка, стрелять из всевозможного оружия, ставить растяжки и обезвреживать их, ориентироваться в лесу и в горах и там же искать еду и обустраивать временное жилище и многим другим необходимым вещам. Всё это было невероятно интересно.

Но всё же основной упор в моей подготовке делался на магию, и это было логично. В нашем мире даже среднего уровня маг был намного более грозной силой, чем самый лучший спецназовец без Дара. А с магией были некоторые проблемы. Несмотря на мои явные успехи, кучу выученных заклятий и множество способов защиты от них, скрывать факт инициализации Дара я так и не научился. Как я ни старался, этот навык был мне недоступен.

В принципе это было некритично. У негативно относящихся к выбраковке орков бывало, что перед отправкой в академию одарённые дети проходили инициализацию у родовых источников. Поэтому моя инициализация выдать меня, как подсадного, не могла, но лишнее внимание со стороны похитителей обеспечила бы. И лучше было этого избежать, поэтому в последние дни я больше всего занимался с менталистом в надежде, что до отъезда в Москву я всё же приобрету необходимый навык.

Мы сидели в аудитории и слушали лекцию по основам лекарского дела. Было интересно, и я с удовольствием конспектировал полученные знания. Неожиданно открылась дверь, в аудиторию вошёл помощник ректора и обратился к преподавателю:

— Здравствуйте! Прошу прощение за вторжение, но это срочно. Вы не будете возражать, если я заберу Андреева к ректору?

Разумеется, преподаватель возражать не стал, и я отправился с Петром.

В кабинете ректора меня ждал сюрприз — вместо Анны Алексеевны, я застал там её супруга. Иван Иванович сидел в ректорском кресле и улыбался. Увидев меня, он произнёс:

— Здравствуй, Роман! Проходи, присаживайся.

Я поздоровался и сел на стул.

— Решил не дёргать тебя лишний раз, не вызывать в управление, — сказал Милютин. — Всё равно мимо проезжал.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Егор вышел на связь. Их операция назначена на двадцать шестое октября. Наша, соответственно, тоже. Двадцать четвёртого рано утром выдвигаемся в Москву. В этот же день отдадим тебя в распределитель. Пару дней там проведёшь, чтобы не вызывать подозрений приездом в последний момент. В общем, у нас есть ещё две с половиной недели, чтобы завершить подготовку. Но Егор Андреевич говорит, что тебя хоть завтра можно отправлять. Очень хвалит.

— Спасибо, — ответил я. — Приятно это слышать, но я ещё не научился скрывать факт активации Дара.

— Это не критично, и у тебя ещё больше двух недель в запасе.

Милютин достал из портфеля планшет — точную копию моего студенческого, протянул мне и сказал:

— Держи! Свой планшет пока оставь в этом кабинете. Этот такой же, но с одним небольшим отличием — в нём есть папка с информацией о парне, которого ты будешь изображать и его роде. Почитай, посмотри фотографии, запомни, как выглядят его родители и как зовут его ближайших родственников, где он живёт, где учился, что любит и так далее. Выучи всё, что успеешь — может пригодиться. Папка сразу на рабочем столе, прямо сейчас при мне спрячь её, переименуй и сразу же поставь на неё пароль.

Я взял планшет, сделал всё, о чём сказал Милютин, и понял, что очень нервничаю. Это было неудивительно — всё же не в парк аттракционов собирался, хоть Иван Иванович и назвал нашу предстоящую операцию — «Аттракцион». У шефа столичного КФБ было своеобразное чувство юмора. И ещё он заметил или ощутил моё волнение и сказал:

— Не переживай, ты хорошо подготовлен, да и сам по себе — парень не промах. Всё будет хорошо.

— Главное, чтобы Егор не выдал, — ответил я. — А там уж как-нибудь справлюсь.

— За Егора можешь быть спокоен. Перед отъездом в Москву я тебе кое-что покажу, и ты поймёшь, что этот парень наш с потрохами. А теперь нам обоим пора — Анна Алексеевна одолжила мне кабинет на пять минут.

Милютин рассмеялся, встал из-за стола и неожиданно протянул мне руку. Я подошёл и пожал её. Пожимая, почувствовал, какая от Ивана Ивановича исходит невероятная сила и уверенность. И мне от этого стало спокойнее.

— Всё будет хорошо, — сказал Милютин. — Ты справишься!

* * *

Константин Романович Седов-Белозерский с контролирующим обручем на шее и в сопровождении двух конвоиров шёл по тюремному коридору на встречу со своим адвокатом. Защитой магистра «Русского эльфийского ордена» и его четверых товарищей занимался один из лучших адвокатов страны — Клим Георгиевич Дроздов. Не являясь ни аристократом, ни одарённым, Дроздов благодаря своему таланту и работоспособности сделал невероятную карьеру. Он начал её на должности штатного консультанта юридической конторы в Гатчине и добрался до самых высот — стал одним из влиятельнейших и наиболее высокооплачиваемых адвокатов Санкт-Петербурга.

Но руководителей «Русского эльфийского ордена» Клим Георгиевич защищал бесплатно. Это было основным условием, при котором он согласился взяться за дело. Уважение Дроздова к князю Седову-Белозерскому и всему ордену было так велико, что адвокат просто не мог себе позволить брать с них деньги. Клим Георгиевич был сторонником «Русского эльфийского ордена», считал процесс над его руководителями политическим и считал своим долгом сделать всё возможное, чтобы помочь осуждённым эльфийским аристократам.

Встречи с защитниками проходили в специальной адвокатской комнате, где была запрещена аудио- и видеосъёмка. Когда туда привели Константина Романовича, Дроздов уже находился там. Адвокат сидел за столом и копался в стопке бумаг. Электронные устройства в комнату проносить запрещалось — только бумажные документы.

Дроздову было немного за сорок. Адвокат страдал от лишнего веса, имел большую проплешину на макушке, мешки под глазами и, несмотря на доступ к лучшим лекарям, выглядел невероятно уставшим. Со всем эти сильно контрастировали его идеальные белые зубы, безумно дорогой костюм и туфли из кожи аллигатора.

Конвоиры оставили Константина Романовича наедине с его защитником и удалились. Дроздов тут же вскочил и подбежал к магистру «Русского эльфийского ордена».

— Приветствую Вас, Ваше Сиятельство! — произнёс адвокат и пожал протянутую князем руку. — Желаете ознакомиться с текстом апелляции?

— Не стоит тратить время, — ответил Константин Романович и сел за стол. — Своими словами расскажи вкратце.

— Если совсем вкратце, то мы всё подготовили и подали, но мне уже намекнули, что толку будет мало.

— Я не удивлён, — князь тяжело вздохнул. — Как мы смогли упустить тот момент, когда Романов всё прибрал к своим рукам?

— Мне очень жаль, Ваше Сиятельство. Но такой серьёзный приговор не так просто обжаловать. Мы делаем упор на то, что были нарушены некоторые процедуры и в первую очередь отмечаем незаконность снятия депутатской неприкосновенности. Дворянская дума имеет право её снимать, но лишь на обычном заседании думы. Не на совместном! К нашему сожалению, в законе этот момент прописан не очень хорошо, и прокурор настаивает, что разницы нет на каком заседании. Но мы боремся. Это был бы идеальный вариант — признать незаконным снятие неприкосновенности и соответственно ваше задержание. Мы обратились по этому вопросу в Конституционный суд, но…

Адвокат запнулся, не зная, как преподнести князю неприятную информацию.

— Но Каменский тоже боится идти против Романова, и на него можно не рассчитывать, — усмехнувшись сказал Константин Романович.

— Я бы не сказал, что Леонид Васильевич прямо уж так сильно боится кесаря, но поведение его меня удивляет.

— Его или напугали, или купили, — мрачно произнёс князь Седов-Белозерский. — Других вариантов я не вижу.

— Но мы не сдаёмся! — продолжил адвокат. — И для нас признание незаконности ареста — лучшее, что может случиться. Ведь что касается самого дела, там, к сожалению, шансов сильно изменить приговор почти нет. Как ни прискорбно это признавать, но с показаниями Самойлова и Левашова у нас вариантов немного. Исключительную меру мы отменим, на этот счёт даже не переживайте, но лет десять — пятнадцать вам всё равно оставят. Просто не могут не оставить. Но исключительную отменят — кесарь просто не рискнёт приводить такой приговор в исполнение. Одно дела вас арестовать и заставить всех эльфов замереть в ожидании, чем это всё закончится, и совсем другое — казнить. Вы же представляете, что тогда начнётся в Петербурге?

— Представляю. И много на эту тему думаю в последние дни.

— Но есть ещё один вариант: мне тут намекнули, что после избрания императора, если его, конечно, изберут, будет амнистия.

— Если не помешаем — изберут, — со злостью произнёс Константин Романович.

— Так вот, — продолжил Дроздов. — Будет общая амнистия для некоторых категорий отбывающих наказание и, помимо этого, можно будет обратиться к императору с прошением о помиловании. И он точно не откажет. Он не сможет отказать. Ему нужно будет налаживать контакты и отношения со всеми расами и со всеми кланами. Он обязательно Вас помилует.

— Ты слышишь, как это звучит? — мрачно спросил Константин Романович. — Меня, князя Седова-Белозерского, магистра «Русского эльфийского ордена» помилует какой-то человечишко, пусть и взошедший по иронии судьбы на престол. Что может быть большим позором?

— Ваше Сиятельство…

— Посмотри на это! — перебил князь адвоката и указал на свой контролирующий обруч. — Люди надели на нас ошейники. На самых уважаемых и влиятельных эльфов Петербурга жалкие людишки надели ошейники, как на беглых каторжников! И теперь они хотят, чтобы мы приползли на брюхе просить милости у этого выскочки Романова. А он даже не прямой наследник бывшей правящей династии. По сути, он, вообще, никто! И я должен умолять это ничтожество меня помиловать? Не будет этого! Никогда! Князь Седов-Белозерский ещё не забыл, что такое — эльфийская гордость и эльфийская честь!

Старый князь разошёлся, его глаза сильно заблестели, а кожа приобрела неуловимый синеватый оттенок и стала немного светиться.

— Ваше Сиятельство! — испуганно затараторил адвокат. — Пожалуйста, не нервничайте! Ваше Сиятельство! Не стоит! Это опасно!

— Не бойся, — горько усмехнувшись, произнёс Константин Романович. — Не взорвёмся. Я контролирую себя и свою магическую энергию.

Князь на несколько секунд сомкнул веки, а когда открыл глаза — в них уже не было того неестественного блеска. Кожа постепенно вернула себе обычный цвет. Константин Романович собрался духом и твёрдо, отчётливо проговаривая каждое слово, произнёс:

— Прошение о помиловании мы подавать не станем!

— Я понял Вашу позицию, — сказал Дроздов. — Разрешите только, Ваше Сиятельство, донести полную информацию. Я, как Ваш защитник, просто обязан это сделать.

— Хорошо, доноси.

— Преимущество помилования перед выигранной апелляцией в том, что апелляция лишь уменьшит наказание, а вот помилованный получит свободу сразу же и без каких-либо условий. Я не уговариваю Вас, но если Вы подадите прошение, и император его удовлетворит, то Вы станете абсолютно свободны.

— Я услышал твои слова, Клим. И я отказываюсь от участия в этом позоре. И не вижу смысла подавать апелляцию. Гнить в тюрьме десять лет, да даже пять, у меня нет никакого желания. Особенно, осознавая всё это время, что Романов сидит на престоле.

— Но что мы тогда будем делать? — удивился адвокат. — Есть всего два варианта, и от обоих Вы отказались.

— Есть третий — не дать Романову стать императором!

— Но как это поможет Вам выйти на свободу?

— Никак.

Дроздов окончательно растерялся и сказал:

— Я не понимаю, Ваше Сиятельство.

— Да что тут понимать? — вздохнул князь. — Сейчас руководство нашего ордена является заложниками у Романова. Самыми обычными заложниками. Он надел на нас ошейники и посадил в тюрьму, чтобы мы не мешали ему провернуть его грандиозную аферу.

Надо признать — я его недооценил. Он невероятно умный и хитрый. И поступает очень грамотно. Если бы он нас убил, руки у эльфов были бы развязаны. Но нас приговорили к исключительной мере и обещают помиловать. И в ожидании этого ни мы, ни наши сторонники и союзники не можем ничего сделать. Мы боимся, а вдруг он передумает и не помилует?

— Не должен передумать, Ваше Сиятельство!

— Ты прав — он нас помилует. Романов обязательно нас помилует. Потом, когда он станет императором России, а мы уже ничем не сможем ему навредить. Помилует, потому что ему нужно будет зарабатывать очки, потому что захочет окончательно нас сломать. И мы тогда уже ничего не сможем поделать. Но пока ещё можем! Пока ещё у нас есть шанс ему помешать. И мы должны это сделать! Да, сейчас придётся это делать той ценой, которую раньше я был не готов заплатить. Но Романов не оставил нам выбора. Сейчас я готов платить самую высокую цену, лишь бы он не стал императором.

Князь несколько дней готовил себя к встрече с адвокатом и к этому разговору, но всё равно ему было очень тяжело озвучивать решение, которое он принял накануне. Но это было единственное решение, которое имело хоть какие-то шансы оказаться в итоге правильным.

— Я не знаю, что для меня страшнее — лишиться головы или жить и наблюдать, как Романов сидит на престоле, — продолжил Константин Романович. — Думаю, второе. За эти несколько недель я уже почти смирился с тем, что меня ждёт исключительная мера. И с тем, что это не самое страшное, что может случиться. Дело ведь не во мне и не в нашем ордене. Романов — угроза всей эльфийской расе. Поэтому я пойду до конца. И я продам свою жизнь по самой высокой цене. По такой цене, которая, надеюсь, окажется для Романова неподъёмной.

Князь достал из-за пазухи несколько мелко исписанных листов бумаги, положил их на стол и сказал:

— Здесь расписаны указания для тебя и моих собратьев по ордену. Романов считает себя победителем, но у нас ещё есть шанс не допустить, чтобы он стал императором. Давайте это сделаем.

Адвокат быстро забрал со стола листы, спрятал их в карман и сказал:

— Я всё сделаю, согласно расписанным указаниям, Ваше Сиятельство! Не извольте на этот счёт переживать! Для меня великая честь помогать Вам лично и всему «Русскому эльфийскому ордену».

— Я верю, что ты справишься.

— Может, Вы хотите что-то передать Вашей семье?

— Я всё написал. Вызывай надзирателей.

Адвокат нажал на кнопку вызова охраны, расположенную на столе, и почти сразу же открылась дверь и вошли конвоиры.

— Эльфийское выше государственного, — негромко произнёс князь Седов-Белозерский.

— Эльфийское выше государственного, — повторил Дроздов.

— Прощай, Клим! — сказал магистр «Русского эльфийского ордена» и встал из-за стола.

Глава 4

Две с половиной недели пролетели совсем быстро — из-за невероятно плотного графика казалось, что прошло трое суток. Бывало, что за весь день мы с Милой не виделись ни разу, так как от большинства предметов меня освободили, и я ходил на занятия через день. И меня это угнетало — перед долгим расставанием хотелось провести со своей девушкой побольше времени. Но с другой стороны, я понимал: чем лучше подготовлюсь, тем больше будет шансов вернуться.

Милютин запретил до двадцать второго октября рассказывать Миле о том, что мне предстоит уехать — лишь за два дня до отъезда я мог ей об этом сообщить, разумеется, без подробностей. Так как врать и изворачиваться не хотелось, я решил просто сказать, что Иван Иванович попросил меня помочь и что в связи с этим мне надо уехать. Я был уверен: этого Миле будет достаточно, и ненужных вопросов она задавать не станет.

Утром двадцать первого октября мы провели с Гурьевым очередное занятие. По его окончании Егор Андреевич неожиданно объявил, что на этом моя подготовка закончена, и оставшиеся до отъезда два с половиной дня я должен потратить на то, чтобы хорошо отдохнуть и психологически настроиться на непростое испытание.

— Сейчас я тебя ещё раз отведу к источнику подзарядиться, — сказал наставник. — А после этого с чистой совестью передам в руки Ивана Ивановича. Иди переодевайся, я жду тебя на улице.

Гурьев ушёл, а я побежал переодеваться. Быстро сменил тренировочный костюм на штаны и футболку, и уже через пять минут мы с наставником шли к храму источника Силы. Я так обрадовался двум предстоящим свободным дням, что думал не об источнике, а о том, как проведу эти дни. А так как мне было велено хорошо отдохнуть, а лучшего отдыха, чем провести время с Милой, я придумать не мог, то решил уже этим вечером сходить с ней поужинать в кафе. Там же можно было и рассказать об отъезде.

Когда вошли в храм, я остался стоять у дверей, а Егор Андреевич подошёл к артефакту Силы — камню, вокруг которого Сила была сконцентрирована. Гурьев положил на камень руки и начитал заклинание. Как обычно, воздух вокруг артефакта заискрился, а сам он начал немного светиться. Гурьев подержал руки на камне около двух минут, после чего отошёл и кивком подал мне знак, чтобы я подошёл к источнику.

Я приблизился к камню, положил ладони на его гранитную поверхность и сразу же почувствовал, как источник наполняет меня своей энергией. По всему телу разлилась приятная теплота и появилась невероятная лёгкость. Я открылся Силе, и источник забрал у меня весь накопленный за последние дни негатив. И сразу же после этого меня наполнило ощущение безмятежности и счастья. Я чувствовал, как источник наполняет меня энергией, и не спешил прерывать этот процесс.

Перед тяжёлым и опасным заданием стоило зарядиться, как говорится, под завязку. Лишь когда у меня начали неметь кончики пальцев на руках, а свечение артефакта Силы уменьшилось, стало понятно — больше энергии мне в себя уже не вместить. Тогда я оторвал руки от поверхности камня и немного приподнял их. Затем сконцентрировался и представил перед собой свой шар Силы.

Буквально через несколько секунд над поверхностью артефакта закрутился вихрь искорок, как обычно, воздух вокруг них помутнел, и всё это собралось в небольшой шар, который быстро вырос до своих стандартных размеров и приобрёл привычный молочно-белый цвет. Шар висел примерно в тридцати сантиметрах над поверхностью артефакта и светился.

Всё было, как всегда, но одна маленькая деталь сразу же привлекла моё внимание — на шаре было две полосы. Я еле сдержался, чтобы не закричать от радости — артефакт отреагировал на мои эмоции более ярким свечением. Быстро взяв себя в руки, я поблагодарил Силу и убрал ладони от артефакта. Почти сразу же исчез шар.

— Судя по твоей счастливой физиономии, можно тебя поздравить? — негромко спросил, наблюдавший за мной со стороны, Гурьев.

— Можно, — ответил я.

— Ну тогда поздравляю.

Наставник подошёл к артефакту, положил на него руки, начитал заклятие, дождался, пока камень перестанет светиться, после чего кивком позвал меня на выход. Когда мы оказались на улице, он ещё раз сказал:

— Поздравляю! Успел-таки!

— Спасибо! — ответил я. — Это благодаря Вам и остальным наставникам, благодаря Вашим занятиям.

— У меня к тебе есть один вопрос… — произнёс Гурьев.

— Позавчера проверял, — ответил я, догадавшись, о чём наставник хочет меня спросить и не дав ему договорить.

— Позавчера у тебя, возможно, ещё не было нового уровня. Проверь-ка ещё раз!

— Прямо здесь? — удивился я.

— А что такого? — ответил Гурьев. — Тебе кто-то мешает?

— Нет. Не мешает.

Я прикрыл глаза, сконцентрировался и проделал все процедуры для скрытия активации Дара — сделал всё, чему меня учил наставник-менталист, и что до этого дня не приносило результата. После чего открыл глаза и обратился к Егору Андреевичу:

— Ну что? Видно?

Сам я не мог увидеть, скрыл я активацию Дара или нет. Это же касалось и скрытия магических уровней. Я мог скрывать их и открывать обратно, а вот увидеть, насколько хорошо я это сделал, не мог. Здесь мне требовалась помощь — проверить всё это можно было лишь со стороны.

Как говорил Леонид Фёдорович, мой наставник по ментальной магии, это было связано с тем, что после изучения навыка закрытия активации, я просто не мог её не скрыть. Фактически я её скрывал с того самого дня, как мне показали, как это делается. Но вот насколько хорошо скрывал — это уже был другой вопрос. Чем выше становился мой уровень и чем лучше изучал я навыки ментальной магии, тем более высокоуровневого одарённого я мог обмануть.

Егор Андреевич внимательно посмотрел на меня, прищурился, напрягся, примерно минуту не сводил с меня взгляда, а потом улыбнулся и сказал:

— Для меня ты чист как младенец — никакой активации я не вижу. Но надо показать тебя Леониду Фёдоровичу. Он такие защиты намного лучше меня пробивает.

— Я сейчас пойду к нему, попрошу проверить.

— Погоди, — остановил меня Гурьев. — Я обещал позвонить Ивану Ивановичу, как только мы закончим. Он вроде хотел с тобой встретиться.

Наставник достал телефон, набрал номер Милютина и почти сразу же сказал в трубку:

— Приветствую! Мы закончили.

Секунд тридцать Егор Андреевич внимательно слушал, после чего произнёс:

— Понял. Будет ждать.

Затем наставник убрал телефон и обратился ко мне:

— В час пятнадцать ты должен быть у главного корпуса, Иван Иванович заедет за тобой.

— Сам? — удивился я.

— В час пятнадцать у главного корпуса, — повторил Гурьев, проигнорировав мой вопрос.

После этого наставник пожелал мне удачи, и мы распрощались. Я посмотрел на часы — до приезда Милютина оставалось около сорока минут. Мила была на занятиях, шансов за это время отыскать Леонида Фёдоровича было немного, поэтому я решил пойти в столовую и перекусить — неизвестно куда и насколько мне предстояло поехать с Иваном Ивановичем.

В тринадцать десять я стоял у главного корпуса. Ровно в пятнадцать минут второго подъехал автомобиль Милютина, и я быстро запрыгнул на заднее сидение и поздоровался с Иваном Ивановичем и водителем.

— И тебе не хворать, — ответил мне Милютин, и по этому приветствию я понял, что глава столичного КФБ пребывает в хорошем настроении. — Как успехи?

— Сила перевела меня на девятый уровень, — с радостью поделился я новостью. — Теперь надо проверить, насколько лучше получится у меня скрыть факт активации.

— Ну вот заодно и проверим.

— Заодно? — переспросил я. — А могу я поинтересоваться, куда мы направляемся?

— В резиденцию кесаря, — ответил Милютин.

— Зачем? — невольно вырвалось у меня.

— Александр Петрович хочет с тобой познакомиться, поговорить. И заодно проверит, как ты защиту ставишь. Если он её не пробьёт, то я не знаю, кому это будет по силам.

Это было неожиданно и очень волнительно — шутка ли, мне предстояло познакомиться с самим кесарем Романовым, возможно, будущим императором России. Я и представить не мог, что такое может случиться.

— А ничего, что я так одет? — спросил я.

— Мы же не на торжественный приём едем. У нас обычный рабочий визит. Не переживай.

Но я всё равно переживал. Слишком уж неудачно я был одет для такой важной встречи — в полуспортивные штаны и футболку.

В резиденцию мы приехали в час сорок, из чего я сделал вывод, что князь Романов назначил нам на два. Так оно и было, и без десяти два мы уже сидели в приёмной. Через пять минут к нам присоединился князь Глебов. Ровно в два секретарь кесаря предложила нам войти к нему в кабинет. И тут я совсем уже разволновался.

В детстве дома у отца и уж тем более у деда мне доводилось видеть много уважаемых и влиятельных персон — практически всю эльфийскую аристократию. Но это было не то. Маленьким мальчиком я просто наблюдал за влиятельными аристократами со стороны, а сейчас я специально приехал в резиденцию кесаря Российской Федерации, чтобы меня ему представили.

Как я ни старался, сдержать эмоции — ничего не получалось. Помимо естественного в таких случаях волнения, меня переполняла гордость за то, что я добился такой чести — быть представленным кесарю. А если уж выражаться точнее, быть приглашённым самим кесарем для знакомства.

Раньше я видел кесаря лишь по телевизору и на фотографиях, и он казался мне очень суровым и скупым на эмоции. Когда я входил к нему кабинет, то невольно ожидал, что Александр Петрович будет встречать нас, сидя за большим и очень дорогим столом, будучи одетым в костюм из самой дорогой ткани. Мне почему-то казалось, что первый человек в государстве обязательно должен жить и работать в роскоши. Возможно, сказывалось моё эльфийское воспитание — практически каждый эльфийский аристократ был тщеславен и стремился показать свой достаток и влияние любым доступным способом.

Когда мы вошли в кабинет и вместо всего, что я себе напредставлял, я увидел идущего к нам навстречу улыбающегося мужчину в обычных брюках и рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом, я растерялся. Кесарь совершенно не был похож на себя в телевизоре. Да и кабинет его не производил впечатления — вроде всё со вкусом, но без размаха.

— Добрый день, Александр Петрович! — почти хором произнесли Милютин и Глебов.

— Здравствуйте, Ваша Светлость! — сказал я.

— Приветствую вас, господа! — произнёс кесарь и пожал нам руки, причём начал с меня. — Проходите, присаживайтесь!

Александр Петрович подождал, пока мы рассядемся за большим овальным столом и сказал:

— Значит, вот ты какой, наш юный герой Роман Андреев, что в одиночку поймал в Москве и передал в руки комитета опаснейшего преступника. Похвально! Очень похвально, молодой человек!

Мне было приятно слышать слова кесаря, учитывая, что я действительно совершил почти невозможное для шестнадцатилетнего парня.

— А сейчас, значит, ты у нас готов принять участие в спецоперации?

— Совершенно верно, Ваша Светлость!

— Александр Петрович, — поправил меня кесарь и обратился к Милютину: — Иван Иванович, вы хотели, чтобы я что-то проверил?

— Да, — ответил Милютин. — Роман скрыл факт своей инициации, было бы неплохо, если бы Вы попробовали пробить его защиту.

— Если надо, значит, попробуем, — ответил кесарь.

Он подошёл ко мне, стал за спиной, положил руки мне на плечи, и я сразу же почувствовал лёгкое головокружение.

— Интересно… — пробормотал кесарь, и тут же к головокружению добавилась головная боль.

Кесарь продолжал держать руки у меня на плечах, а мне становилось всё хуже и хуже. Голова раскалывалась так сильно, что, казалось, вот-вот взорвётся. Меня тошнило, в глазах всё поплыло, и я понял, что сейчас потеряю сознание. Но всё же не потерял. Постепенно боль отступила, я начал приходить в себя и увидел перед глазами руку Милютина с носовым платком. Я удивился, но заметил на столе перед собой несколько капель крови, машинально провёл рукой по верхней губе под носом — рука окрасилась в алый цвет.

— Благодарю, — сказал я, взял платок, вытер от крови лицо, а затем протёр стол.

— Ну что я вам скажу, господа, — заявил тем временем кесарь. — У этого парня очень хорошая защита. Конечно, она ещё недостаточно хороша, чтобы противостоять сильному менталисту, который пожелает нанести нашему юному другу ущерб. Здесь ещё работать и работать, но оно и понятно — раньше пятого уровня особо на что-то рассчитывать не стоит. А вот что-либо вытащить из него даже я уже не смог. Признаюсь, меня это удивило.

— А что с инициацией, Александр Петрович? — спросил Милютин.

— Не увидел я её. Ощущение, будто передо мной сидел неодарённый пятнадцатилетний мальчик.

— Значит, можно закрываться перед отправкой? — уточнил Иван Иванович.

— Вполне. Не думаю, что его будет проверять кто-то более сильный, чем я, — ответил кесарь Милютину и обратился ко мне: — А с магическим уровнем как дела обстоят?

— Мы с наставником тренировали его сокрытие, — сказал я. — У меня девятый, и я могу сымитировать проведение инициализации, не раскрывая уровня.

— Ну что ж, отлично! Хорошую работу вы проделали, — похвалил меня кесарь.

— Это лишь начало, Александр Петрович, — заметил Милютин. — Основная работа у Романа впереди.

— Я уверен, что он справится, — сказал кесарь. — А у вас, Иван Иванович, всё готово?

Милютин вкратце отчитался о готовности к операции, на том встречу и завершили. А когда мы с Иваном Ивановичем и Родионом Степановичем собрались уходить, кесарь неожиданно сказал:

— Роман, задержись! Я хочу поговорить с тобой наедине.

— Я буду ждать тебя в приёмной! — бросил мне Милютин, и они с Глебовым вышли.

Когда мы с кесарем остались вдвоём, Александр Петрович посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но ещё не решил, стоит ли это делать. Некоторое время он молча меня разглядывал, а затем спросил:

— Боишься?

— Вас? — уточнил я.

Кесарь рассмеялся.

— То, что ты меня не боишься, я чувствую. Я про спецоперацию спрашиваю.

— Боюсь, — признался я. — Но не думаю, что с этим будут проблемы.

— А это хорошо, что боишься, — сказал кесарь. — Кто не боится, тот первым погибает. Потому что расслабляется. А кто боится, тот отовсюду подвоха ждёт и, как правило, живым возвращается. Так что не бойся бояться.

— Я Вас понял. Буду бояться, — ответил я, тут же осознал, как это нелепо прозвучало, и не удержался, чтобы не улыбнуться.

Александр Петрович усмехнулся, а затем неожиданно спросил:

— А как ты относишься к тому, что я посадил в тюрьму твоего деда?

Тут я растерялся — такого вопроса я никак не ожидал и не был готов быстро на него ответить.

— Ты ведь понимаешь, что мы знаем о тебе всё? — задал очередной вопрос Александр Петрович.

— Было бы странно, если бы не знали, — ответил я.

— Так что скажешь по поводу деда?

— Мой дед — чудовище.

— Тут и спорить не стану. Но он твой дед!

— Он выгнал меня из дома, а потом я несколько раз чуть не погиб из-за него.

— Тогда ты должен быть рад тому, какой приговор ему вынесли.

— Нет, — сказал я. — Дед получил по заслугам, и мне его совсем не жаль, но радоваться тут нечему. Дед совершил много ошибок, но я бы хотел, чтобы он их осознал, а не умер, веря в то, что всё делал правильно.

— Думаешь, он на это способен, осознать?

— Не знаю. Меня больше волнует, как это всё теперь отразится на моей семье. Я очень люблю брата и сестру и не хочу, чтобы у них были проблемы.

— На семье не отразится. Это я тебе обещаю, — сказал кесарь.

— Вы здесь ни при чём. У нашего рода достаточно врагов. Без деда отцу будет тяжело с ними справляться. Но тут никто не виноват, кроме деда.

— Как-то ты слишком по-взрослому рассуждаешь для шестнадцатилетнего парня, — заметил кесарь.

— С тех пор как меня выгнали из дома, я много думал на эту тему.

— И это тебя ранит, — сказал кесарь. — Я вижу.

— Вы же говорили, что не можете пробить мою защиту? — удивился я.

— Да при чём здесь защита? Ты сразу поник и взгляд у тебя потух, как только мы о твоей семье заговорили.

Я невольно тяжело вздохнул — сказать мне на это было нечего.

— И ещё, — продолжил кесарь. — Я вдвойне ценю, что несмотря на мой конфликт с твоей семьёй, ты решил мне помочь.

— Прошу простить меня, Александр Петрович, — сказал я. — Но я решил помочь Ивану Ивановичу спасти похищенных ребят. Моя семья к этому делу не имеет никакого отношения. И Ваша война с моим дедом — тоже.

— А ты смелый.

— Прошу прощения, если мои слова показались вам некорректными.

— Всё нормально, — сказал кесарь. — Твоя позиция достойна уважения. Но всё же я хочу тебе ещё раз сказать: я не собираюсь причинять какой-либо вред твоей семье. Я хочу, чтобы ты это знал и лишний раз не переживал на этот счёт. И ещё я хочу, чтобы ты знал, что как только я стану императором, то объявлю большую амнистию, и твой дед вернётся домой.

— Даже несмотря на все его преступления? — удивился я.

— Иногда ради общественного согласия надо закрывать глаза на некоторые вещи, порой даже очень некрасивые, и начинать всё с чистого листа. Разумеется, при условии, что все стороны готовы к диалогу. Не сегодня придумали поговорку, что худой мир лучше доброй войны. И я надеюсь, за три месяца в тюрьме твой дед осознает эту простую истину.

— Благодарю Вас, Александр Петрович! Теперь я смогу не переживать за брата и сестру.

— Тебе вообще сейчас ни за что не надо переживать. У тебя впереди серьёзное испытание. Думай о нём. И удачи тебе!

Князь Романов протянул ладонь для рукопожатия, и я снова растерялся — всё же не каждый день доводилось, как выражался мой дядя Володя, ручкаться с кесарем Российской Федерации и, скорее всего, будущим императором России.

Я пожал Александру Петровичу руку и почувствовал, насколько горяча его ладонь. Казалось, я схватился за раскалённую кочергу. Кесарь некоторое время не отпускал мою руку и смотрел мне прямо в глаза. И время будто остановилось. И как долго оно стояло, я не понял, но потом время снова побежало, Александр Петрович отпустил мою ладонь, усмехнулся и произнёс:

— Однако силён.

Как на это реагировать, я не знал, поэтому промолчал. Кесарь ещё раз пожелал мне удачи в предстоящей спецоперации, я его поблагодарил и вышел в приёмную. А через пять минут мы с Иваном Ивановичем уже садились в машину.

Глава 5

Николай Константинович Седов-Белозерский сидел в кабинете и ждал адвоката своего отца, который должен был приехать с новостями по апелляции старого князя. Клим Георгиевич Дроздов должен был приехать из столицы ещё неделю назад, но дела никак его не отпускали. А Николай Константинович, проходивший свидетелем по делу «Русского эльфийского ордена» предпочитал лишний раз Петербург не покидать. Обсуждать что-либо по телефону было опасно, поэтому уже около десяти дней князь не имел никакой информации об отце, кроме сообщений, что Константин Романович жив и находится в следственном изоляторе в ожидании апелляции.

Когда адвокат постучал в дверь, открыл её и вошёл, Николай Константинович от волнения даже встал.

— Здравствовать желаю, Ваше Сиятельство! — радостно заявил адвокат.

— Добрый день, Клим Георгиевич, — ответил князь. — Ну не томите, рассказывайте, что там?

— Пока всё идёт по плану, Ваше сиятельство, — ответил Дроздов. — Документы все подготовили, на днях будем подавать апелляцию. Но есть ещё хорошая новость! После выборов императора намечается большая амнистия. Это информация из очень надёжного источника. Если уж нам не удастся помешать Романову стать императором, то хотя бы используем его победу на выборах, чтобы вытащить Вашего отца из тюрьмы. Константин Романович планирует сразу же после выборов, кого бы на них выбрали, подать личное прошение императору о помиловании.

— Это действительно хорошая новость, Клим Георгиевич, — сказал князь. — Если честно, я боялся, что папа не пойдёт ни на какие компромиссы и уж Романову прошение о помиловании точно не станет подавать.

— Ваш отец всегда говорил и говорит, что задача номер один — не допустить победы Романова. Но если уж кесарь станет императором, то нужно будет создавать ему достойную оппозицию, а не прозябать в тюрьме. Ради этого ваш отец готов даже подать прошение о помиловании. Спасти жизнь ему и остальным руководителям ордена — значит продолжить борьбу!

— Как же мне приятно слышать Ваши слова, Клим Георгиевич. Я так рад, что папа решил проявить гибкость, и у нас появился шанс спасти ему жизнь.

— Магистр «Русского эльфийского ордена» — символ, — ответил адвокат. — Пока он жив, достойные сыны нашей расы будут равняться на него. Поэтому жизнь Вашего отца нужно сохранить любой ценой.

— Благодарю Вас, Клим Георгиевич за работу и за хорошие новости! Передайте папе, что мы гордимся им и остальными руководителями ордена. Несмотря на запрет деятельности ордена, мы уже начали работу по подготовке мероприятий, дискредитирующих кесаря перед выборами.

— Обязательно передам, Ваше Сиятельство! А помогать Вашему отцу и ордену — это большая честь для меня!

* * *

Иван Иванович высадил меня недалеко от академии. Покинув машину, я первым делом позвонил Миле и пригласил её на ужин. Кафе я решил заменить рестораном — захотелось красиво отметить достижение девятого магического уровня. Там же заодно можно было и рассказать о предстоящем отъезде. Мила с радостью приняла приглашение, и мы договорились встретиться в пять часов у входа в общежитие.

Немного пришлось помучиться с выбором ресторана. С одной стороны, хотелось отметить значимое событие в хорошем месте, а самым достойным из всех ресторанов, которые я посетил в столице, был «Кристалл». Но с другой стороны, заморачиваться дресс-кодом не хотелось. В итоге я выбрал «Медведь» — во время обеда с дядей Володей я отметил, что кухня в этом ресторане отменная, да и само место было известным. А вот Мила, насколько я знал, там ещё не была. Эту ошибку мы должны были исправить.

Когда мы приехали в «Медведь», народу там было немного — мало кто решил начать ужин в будний день в начале шестого. Поэтому нам достался отличный столик у окна с шикарным видом на осенний красно-жёлтый сквер. Мы не торопясь сделали заказ, и я попросил принести шампанского. Когда официант ушёл, Мила спросила:

— А шампанское по какому-то поводу или ты очень рад меня видеть?

— Я рад тебя видеть, но и повод есть, — ответил я.

— Ну тогда рассказывай, не томи!

— Нет, дождёмся шампанского.

Мила с наигранным возмущением начала говорить всё, что она думает о моей вредности и упёртости, а я принялся отшучиваться. Пока мы весело пикировались, официант принёс шампанское. Он открыл бутылку, разлил вино по бокалам и быстро удалился. Мы с Милой подняли бокалы, и она спросила:

— Ну, давай уже. Будешь рассказывать в честь чего это всё?

— Этот ужин в честь того, что мы давно не общались нормально, — ответил я. — А вот шампанское, потому что я получил девятый уровень!

— Да иди ты! — воскликнула Мила.

— Серьёзно! Сам до конца не верю, но сегодня после занятий мы с Егором Андреевичем ходили к источнику. У меня девятый уровень!

— Поздравляю! Иди-ка сюда!

Мила встала и потянулась ко мне через стол, чтобы поцеловать. Я потянулся ей навстречу. После короткого, но горячего поцелуя шампанское показалось совсем ледяным. Но мне понравился этот контрастный эксперимент. Особенно первая его часть. И ещё я подумал, что не стоит в самом начале вечера расстраивать свою девушку сообщением о моём предстоящем отъезде на неопределённый срок. Это можно было оставить на конец вечера, а то и наутро — портить Миле настроение такой новостью в разгар веселья совершенно не хотелось.

— Я очень рада за тебя! — сказала Мила. — Не зря ты так тренируешься на износ. Я горжусь тобой.

— Это особенно приятно, спасибо! — ответил я.

Мы немного поговорили о занятиях, уровнях и перспективах, а тем временем официант принёс горячее: Миле ягнёнка со спаржей и репой, а мне поросятину в брусничной глазури с печёным картофелем. Пожелав своей девушке приятного аппетита, я взял приборы и хотел уже приступить к трапезе, но обратил внимание, что к нашему столику идёт незнакомый высокий мужчина в чёрном костюме. На вид ему было лет сорок.

И ещё я заметил, как поменялась в лице моя девушка. На секунду мне показалось, будто Мила увидела самый страшный свой кошмар. И хоть она быстро взяла себя в руки, было видно, что этот мужчина ей неприятен. Незнакомец подошёл к нам и спросил:

— Вы не против, если я присяду за ваш столик?

— Против! — резко и очень грубо ответила Мила, но мужчина как ни в чём не бывало сел за стул рядом со мной.

Меня это, разумеется, разозлило, да так сильно, что я вскипел буквально за секунду.

— Быстро покиньте наш… — слово «столик» я произнести не успел — незнакомец быстро провёл рукой перед моим лицом, и я застыл.

Заклинание оказалось невероятно сильным — я не мог не то что пошевелится, я моргнуть не мог. А мужчина тем временем обратился к Миле:

— Не надо дёргаться! Нам не нужен шум. Мы просто поговорим.

После этого незнакомец передвинул к себе мою тарелку, отрезал кусок мяса, попробовал и одобрительно кивнул, а затем налил в мой бокал шампанское и выпил. Всё это мне очень не понравилось, но что я мог поделать, превратившись в истукана? Впрочем, то, что произошло дальше, не понравилось мне ещё больше. Мужчина отложил приборы, поудобнее устроился на стуле и обратился к Миле:

— Ну, здравствуй, Инга!

— Я не буду желать тебе здравия, Раймонд, — ответила моя девушка. — Потому что я хочу, чтобы ты сдох!

— А ты не изменилась! — ответил незнакомец и усмехнулся.

— Я сильно изменилась.

— Ну так-то да, всё же три года прошло. Блондинкой стала, да и вообще похорошела. На улице я бы тебя точно не узнал, но я чувствую: внутри ты всё та же.

— Не!

— Да.

— Как ты меня нашёл? И что это за цирк?

— На какой вопрос сначала ответить?

— Начни со второго. Если уж ты меня нашёл, то мог выследить в другом месте и поговорить с глазу на глаз.

— Ну уж нет. От тебя можно ожидать чего угодно, а в таком месте при большом скоплении народа у меня есть хоть какая-то гарантия, что ты будешь вести себя прилично. А насчёт парнишки не переживай — он ничего не видит и не слышит.

Я не понял, с чего незнакомец решил, что я его не слышу и не вижу, но, возможно, это его заблуждение могло спасти мне жизнь — мужик был явно непростой и разговор у него с Милой намечался не из приятных, и не факт, что он захотел бы оставить в живых свидетеля этого разговора.

— Перед уходом я верну его, — сказал незнакомец. — Насколько я понял, он тебе дорог. Я ведь угадал?

— Это не твоё дело. Как ты меня нашёл?

— Какая-то ты грубая. Так долго не виделись, а ты будто и не рада.

— Я тебя ненавижу. Как ты меня нашёл?

— Совершенно случайно. Мы уже списали тебя. Решили, что ты или погибла, или попала в очень плохую кампанию. Все списали, но только не я. Потому что я знал: моя лучшая ученица не может просто сгинуть — она слишком хороша для этого.

— Эмоции и комплименты можешь опустить.

— Я знал, что рано или поздно тебя найду. И этот день наступил. Недавно я был на одном званом ужине, и там кто-то из местных, кажется, родственник губернатора, возмущался, что его сыну в Кутузовской академии сломала руку однокурсница. Сам этот факт я бы пропустил, но он очень интересно сказал: «Набрали неизвестно кого, всяких эльфийских отбросов, которые даже имени своего не называют, и наши дети должны с ними учиться». И тут меня как током прошибло. Я ведь где тебя только не искал: и в Петербурге, и в Москве, и в Риге, но даже представить не мог, что ты чуть ли не под носом в Кутузовке можешь находиться.

Незнакомец снова налил шампанское в мой бокал, сделал два глотка и продолжил рассказывать:

— Кстати, быть блондинкой тебе идёт. Хотя, возможно, я просто за эти два года сильно соскучился. Как я уже сказал, на улице я бы тебя не узнал, но я навёл справки, и мне рассказали, что есть в Кутузовке некая Мила Чернова — девушка-загадка из эльфийской выбраковки. Что она ещё с весны учится в академии и участвовала в Весеннем турнире, где показала себя жестоким и отчаянным бойцом. И я понял: это моя Инга.

— Я не твоя! — прошипела Мила.

— Хорошо, не кипятись! Нем не нужно сейчас привлекать лишнее внимание.

— Всё-таки вышло мне боком, что я этому уроду пальцы сломала, — в сердцах произнесла моя девушка.

— Это судьба, моя дорогая! — сказал незнакомец. — И, возможно, это к лучшему.

— Я так не думаю.

— А зря. Вот посуди сама, что тебя ждало? Учёба в Кутузовской академии — это, конечно, хорошо, это очень грамотно с твоей стороны. Прикинуться выбракованной эльфийкой — чуть ли не единственная легальная возможность получить новые документы. Но что потом? Ты одна из лучших, если не лучшая моя ученица. Ты обладаешь невероятными навыками. Но что тебя ждало? Скажи, что ты умеешь делать лучше всего? Выслеживать врага, драться, убивать, устраивать диверсии и теракты, прятаться, заметать следы. Какой из этих навыков помог бы тебе в обычной жизни? С ними только в армии да в спецслужбах можно сделать карьеру. Но и в армию, и в органы доступ тебе закрыт. Там не Кутузовка, там проверят. И выяснят, кто ты такая, и в лучшем случае откажут в работе. Тебе оставалось по окончании академии лишь работать наёмницей или телохранительницей.

— Я не хочу ни убивать, ни драться, ни работать в спецслужбах. Я хотела тихой спокойной жизни, — мрачно произнесла Мила.

— С ним? — незнакомец кивнул в мою сторону и ухмыльнулся. — Смотрю, шампанское пьёте. Ладно тебе двадцать один уже есть, а ему ведь явно нет. Спаиваешь мальчишку?

— Заткнись!

— Тихо, тихо! Не кипятись! Вокруг много народа. А мальчик у тебя хороший, даже защитить тебя пытался. Правда, молодой совсем, инициализацию даже не прошёл. Знал бы он, с кем связался.

И тут до меня дошло: я так переволновался на встрече с кесарем, что забыл снять блокировку, и знакомый Милы решил, что я первокурсник Кутузовки, который даже не прошёл ещё инициализацию. Возможно, будь это так, я бы действительно полностью отключился и ничего не видел и не слышал, а так как у меня был девятый уровень, то заклятие лишь обездвижило меня.

Неприятный мужчина снова кивнул в мою сторону и сказал:

— Любит тебя, наверное.

— Наверное.

— А ты его?

— Это не твоё дело! — ответила Мила.

Знакомый моей девушки всплеснул руками и с искренним удивлением произнёс:

— Неужели, ты влюбилась? Инга, я не узнаю тебя!

— Я сильно изменилась.

— Возможно, в чём-то да, но я уверен: внутри ты прежняя.

— Я сильно изменилась, Раймонд. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Ну не начинай вот это вот всё! Не затем я тебя так долго искал.

— Я прошу тебя, оставь меня в покое. Так будет лучше всем.

— Кстати, расскажи, как тебе удалось попасть в распределительный центр? — спросил Раймонд, проигнорировав слова Милы. — Ты, конечно, не зря была лучшей ученицей, и то, что ты придумала такой план, меня не удивило. Но как ты смогла его реализовать?

— Это не важно. Я тебе ещё раз говорю: оставь меня в покое. Я почти забыла весь тот кошмар, что мне пришлось пережить. Я хочу нормальной жизни: окончить академию, выйти замуж, родить детей и жить спокойно, хочу обычного женского счастья.

— Инга, я тебе не верю! Какое обычное женское счастье? Какие дети? Ты не можешь этого хотеть. Ты создана для другого!

— Да, вы пытались вбить мне в голову, что я создана для другого, я это помню. Вы хотели сделать из меня монстра, и почти сделали. Но я смогла убежать, и знаешь почему? Потому что я хочу спокойной жизни!

— Для спокойной жизни, Инга, ты слишком хорошо умеешь убивать.

— Да, умею. И убиваю всех, кто встаёт на пути у моей мечты.

— Это угроза? — усмехнулся Раймонд. — Но хорошо, я тебя понял. Я вижу, что ты действительно изменилась. Хотя мне трудно в это поверить. И я готов забыть о тебе. Но у меня есть одно условие.

— Никаких условий, Раймонд!

— Так не пойдёт. Я потратил много сил и времени, чтобы тебя найти. Давай поступим по справедливости.

— Если ты говоришь о справедливости, значит, ты уже придумал, как меня провести.

— Ты моя лучшая ученица, в некотором роде ты моя гордость. Не забывай об этом. Если я дам тебе слово, я его сдержу. И я забуду про тебя, как только ты выполнишь одну мою просьбу.

— Нет, Раймонд, я слишком хорошо тебя знаю. Выполнив твою просьбу, я попаду на крючок.

— Но у тебя нет выбора, Инга.

— Выбор есть всегда, — мрачно произнесла Мила.

— Боюсь, тот выбор, что у тебя есть, тебе не понравится. Всего одна просьба, Инга. Всего одна.

— Мы ведь оба знаем, что потом будет вторая, а за ней третья.

Раймонд ухмыльнулся, опять налил шампанского, сделал несколько глотков и сказал:

— Я не планирую тебя часто использовать. Сейчас ты нужна мне действительно лишь для одного дела. Возможно, я после этого не обращусь к тебе год или два. А если обращусь второй раз, то щедро заплачу. Подумай, Инга. Ты же мечтаешь о спокойной жизни? Я обеспечу тебе такую жизнь. Подумай хорошо. Я могу разрушить всё, что ты с таким трудом создала. А ещё из-за твоей несговорчивости погибнет этот славный мальчик. А он тебе дорог, это я уже понял. Подумай. Одно, максимум, два задания в год — и у тебя будут деньги, защита, милый мальчик под боком и та жизнь, о которой ты мечтаешь.

— Ваша организация не ограничится двумя заданиями в год.

— Организация? А никто не знает, что я тебя нашёл. Ты слишком хороша, чтобы я тобой делился.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил Милу Раймонд. — Ты будешь работать только на меня. Глупо рассказывать о тебе кому-либо ещё. В конце концов, никто не вложил в тебя столько труда и сил, сколько я. Поэтому…

Раймонд резко замолчал и провёл рукой перед лицом Милы. Она тут же скривилась, будто почувствовала резкую боль.

— А ты хороша, — сказал Раймонд и рассмеялся. — Хороша, но не настолько, чтобы меня убить. Думаешь, я не ожидал, что ты попытаешься это сделать, узнав, что я никому про тебя не рассказал? Я был в этом уверен и подготовился.

— Впечатляет, — пробурчала моя девушка. — Что со мной?

— Я заблокировал твою возможность черпать энергию. Пока ты от меня бегала, я получил третий уровень. Но эта блокировка лишь дополнительная страховка — на мне сейчас столько защиты, что я неуязвим для всех заклятий, доступных тебе. Я стал очень сильным, и могу тебя научить многому.

— Я тоже многому научилась.

— А знаешь, мне бы хотелось на это посмотреть. Всегда интересно узнать, чего добился твой ученик, отправившись в самостоятельное плавание. Мне даже интересно, научилась ли ты чему-то, что сможет меня по-настоящему удивить.

— Научилась, — ответила Мила.

А дальше всё произошло так быстро, будто я посмотрел видеоролик на перемотке. Мила резко подняла правую руку и растопырила пальцы. Раймонд тут же изменился в лице, видимо, принялся усиливать магическую защиту. При этом он не сводил глаз в ладони Милы. Она же в это время быстро сунула левую руку в сумочку и достала оттуда пистолет — два выстрела прогремели в ту же секунду, один за другим.

— Я научилась всегда носить с собой пистолет, — со злостью прошипела Мила.

Раймонд, похоже, так ничего не понял. Несколько секунд он просидел на стуле с одним пулевым отверстием во лбу, а другим в районе сердца, после чего рухнул на пол. Защита от магического воздействия не помогала от пуль. Против них нужно было ставить какой-нибудь барьер, но его бы тотчас заметили посетители ресторана.

Сразу же после выстрелов в зале началась паника. Мила, не обращая на это внимания, встала и быстро сконцентрировалась. В её глазах вспыхнули синие огоньки, руки покрылись сверкающей холодной плазмой, как у высокоуровневого мага воды, и она буквально за несколько секунд поставила между нами и залом непроницаемый ледяной барьер. Он имел форму полукруга радиусом около пяти метров. Ледяная стена возвышалась от пола до потолка и была настолько толстой, что сквозь неё не было ничего видно. Получилось, что от зала нас отделяла эта полукруглая ледяная стена, а от улицы обычная стена с окном, которую Мила не тронула.

Я ещё во время разговора Милы с Раймондом несколько раз ловил себя на том, что не будь я обездвижен, моя челюсть упала бы на пол, а волосы встали дыбом, а после выстрелов и строительства ледяной стены, у меня просто не осталось сил удивляться происходящему.

Как только невероятно спокойная для такого момента Мила установила стену, у неё будто сгорели предохранители. Она подбежала к Раймонду и начала его яростно пинать, особо не разбирая куда: по голове, в живот, по ногам. Толку от этого уже не было никакого — одновременное ранение в голову и в сердце не мог пережить ни один одарённый. Возможно, если бы рядом оказался сильнейший лекарь, у Раймонда и были бы хоть какие-то шансы, но лекаря не было. Была Мила, которая пинала своего бывшего, как я понял, учителя и кричала:

— И чего ты добился, тупой самонадеянный урод? И сам сдох и мне второй раз жизнь испортил! Я же сказала, что я уже не та, что я изменилась! Тварь! Ненавижу!

После очередного пинка по голове Раймонда Мила остановилась, на секунду сконцентрировалась, сделала пассы руками в направлении своего знакомого, и его тело вспыхнуло. Раймонд сгорел за несколько секунд, превратившись буквально в горстку пепла. Мила из этого пепла достала две пули, расплавила их в ладони, и выбросила на пол. Также она расплавила и пистолет, превратив его в неровный металлический шар.

Почти сразу же, как погиб Раймонд, с меня слетело его заклятие. Но я всё равно сидел и не шевелился, потому что был ошарашен. Я смотрел на всё, что делает Мила, и просто не мог поверить, что это моя девушка. Я даже и не пытался проанализировать ту информацию, что вынес из разговора Милы с Раймондом — было не до того. Я просто смотрел на происходящее и пытался осознать, что это не сон.

Когда Мила уничтожила тело Раймонда и пистолет, она прекратила ругаться, немного успокоилась, посмотрела на меня и виновато развела руками.

— Можешь ничего не объяснять, я всё слышал и видел, — сказал я. — Его заклятие меня лишь обездвижило.

— Прости, Рома, — сказала Мила. — Мне очень жаль, что всё так получилось, но у меня не было вариантов. Он бы от меня не отстал. Раймонд был чудовищем, даже хуже. Он бы не дал нам быть счастливыми — меня заставил бы работать на него, а от тебя избавился, чтобы мне ничего не мешало.

— Я понимаю. Ты поступила по ситуации. И ещё я понимаю, что больше я тебя, наверное, не увижу. Но скажи мне, кто ты?

— Это не важно.

— Для меня важно. Я уже понял: всё, что ты о себе рассказывала — неправда. Но хотя бы скажи, кто ты?

— Надеюсь, ты понял, что правду о себе я рассказать в принципе не могла. Поэтому приходилось врать. Прости!

— У тебя хорошо получалось. Хотя мне интересно, что бы ты делала, если бы я решил поехать знакомиться с твоими родителями?

— Я знала, что ты не захочешь.

— Скажи мне, как тебя зовут? Инга — твоё настоящее имя?

— Это тоже неважно.

— Для меня важно.

— Прощай, Рома! Мне надо уходить. С тобой было весело. Жаль, что так недолго.

— И всё? — я искренне возмутился. — Было весело, но жаль, что недолго — это всё, что ты мне можешь сказать? После всего, что между нами было?

— Да не было между нами ничего. Я просто тебя использовала. Уж, извини! — Мила опять развела руками. — Ты был очень удобным вариантом. Но это всё уже не важно. Прощай!

Всё это она говорила так спокойно, будто между нами действительно ничего не было: ни пылких объяснений в любви, ни полных страсти ночей, ни счастливых минут, проведённых вместе, ничего того, что я так ценил и что было так дорого мне.

— А что для тебя важно? — спросил я.

— Успеть убежать из города, до того как его перекроют. Прощай, Рома! С тобой действительно было весело. Я надеюсь, тебе со мной тоже было хорошо. Не держи на меня зла, найди себе какую-нибудь девочку попроще и будь счастлив. С Зотовой только не связывайся. Она та ещё сучка. И если можешь, не рассказывай никому о том, что ты здесь услышал.

Я думал, после разговора Милы с Раймондом и последующего его убийства, более сильные эмоции меня в этот день уже не ждут. И я опять ошибся. Что ж, Мила, или кем там эта девушка была на самом деле, умела удивить. Но удивляйся не удивляйся, надо было как-то переварить всё это и пробовать жить дальше.

Пока я это всё переваривал, Мила подошла к окну и приготовилась его снести вместе со стеной, чтобы убежать, я даже заметил, как её руки снова покрылись холодной плазмой, но неожиданно Мила громко закричала. Настолько громко, что в замкнутом пространстве это сильно ударило по ушам. И ещё я почувствовал исходящую от неё боль. Удивительно, но до этого я не ощущал вообще никаких её эмоций — видимо, она умела отлично закрываться, а раньше выдавала мне лишь те эмоции, что мне полагалось ощутить. Сейчас же меня чуть не разорвало от потока боли и злости, которые исходили от моей девушки.

— Не-е-е-е-ет! Нет! Нет! — кричала Мила, разрывая мне перепонки.

А потом она обернулась. По её лицу текли слёзы, а от уверенного и равнодушного вида не осталось и следа.

— Нет! Я не хочу, чтобы ты запомнил меня сукой! — кричала Мила, срывая голос. — Я должна была быстро уйти. Должна, но не могу! Не хочу! Я хотела сделать тебе больно сейчас, чтобы ты быстрее меня забыл. Чтобы не вспоминал. Чтобы был счастлив. Но я не хочу, чтобы ты запомнил меня такой! Я была вынуждена тебе постоянно врать, потому что я хотела быть счастлива. С тобой счастлива! А с моим прошлым это было просто невозможно! Прости меня, если сможешь.

— Я всё понимаю, — сказал я. — Но скажи мне своё имя. Я бы хотел его знать.

— У меня было несколько имён. Но я их забыла. Я теперь Мила. Я навсегда оставлю себе имя, которым меня называл ты! Да, я много раз тебя обманывала. Но в одном я была честна всегда — я люблю тебя! Ты лучшее, что было в моей ужасной жизни. Я и представить не могла, что так бывает, что я так влюблюсь. Прости, что моё прошлое лишило нас будущего. Но я просто хотела быть счастливой. Я думала, что у меня получится. Не получилось. Прощай, Рома! И прости, если сможешь. И я прошу тебя, найди себе хорошую девчонку и будь с ней счастлив. Я очень хочу этого. Ты хороший. Только с Зотовой не связывайся. Ты достоин лучшего.

Мила быстро подошла ко мне и крепко поцеловала. В этот вечер меня ожидал не один такой поцелуй, но, к сожалению, жизнь в очередной раз внесла корректировку в мои планы — невероятно большую корректировку и не только в планы на вечер. После поцелуя Мила посмотрела мне прямо в глаза и прошептала:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я, проведя ладонью по щеке Милы, утирая её очередную слезу. — Всё будет хорошо. Я поговорю с Иваном Ивановичем, я попрошу его помочь.

Мила взяла мою ладонь, убрала со своего лица, через силу улыбнулась и сказала:

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть о том, что я не ушла минутой раньше. Прощай, Рома! Прощай!

Мила крепко сжала мою ладонь, тут же её отпустила, развернулась и пошла к окну. А я крикнул ей вслед:

— Мы обязательно ещё встретимся!

Мила на ходу ледяными молниями с двух рук разнесла стену и выбежала на улицу. Я почти сразу же вышел следом, но моей девушки уже нигде не было видно. А спустя несколько секунд к «Медведю» подъехали три полицейские машины с мигалками. Обычные полицейские машины на задержание опасной одарённой. Видимо, тот, кто звонил в полицию, рассказал о выстрелах, но не упомянул ледяную стену. Шансы Милы убежать из города увеличились.

Глава 6

Насчёт того, что приехали лишь полицейские, я ошибся. Просто сотрудники специального отдела КФБ по противодействию незаконному использованию боевой магии прибыли без лишнего шума. Несколько одарённых в неприметных серых костюмах возникли словно ниоткуда, и двое из них сразу же направились в мою сторону. Я на всякий случай поднял руки.

— Майор Сажин, — представился один из оперативников КФБ, подойдя ко мне. — Насколько я понимаю, Вы находились в эпицентре происшествия?

— Да, — ответил я.

— У Вас есть при себе какие-нибудь документы? Как Ваше имя?

— Роман Андреев. Документов при себе нет.

— Вы задержаны по подозрению в использовании боевой магии в общественном месте, — объявил майор. — Вы можете хранить молчание, попытка сбежать, используя магию, будет квалифицироваться, как отдельный случай её незаконного использования. В общем, настоятельно не рекомендую делать глупостей.

— Захотел бы сбежать, не стал бы вас дожидаться, — заметил я.

Сажин достал контролирующий обруч и сказал:

— Так как Вы одарённый, я должен надеть на Вас спецсредство и предупредить, что после этого в случае использования магии, Вы погибнете.

Тем временем к нам подошёл ещё один оперативник, а полицейские уже оцепили ресторан и прилегающую к нему территорию.

— Поднимите голову! — приказал Сажин.

— Я хочу сделать звонок, — сказал я.

— Кино, что ли, насмотрелся? — усмехнулся подошедший КФБ-шник. — Из управления будешь звонить, если следователь сочтёт это возможным.

— Я здесь не просто так, — соврал я. — Не хотите давать мне звонить, сделайте это сами. Я сейчас дам вам номер.

— Наша задача — арестовать всех подозреваемых и доставить их в управление, — сказал Сажин. — А вот из управления будете звонить своему адвокату. И позвольте мне уже надеть на Вас спецсредство.

С одной стороны, можно было доехать до управления, а там на месте потребовать, чтобы обо мне доложили Милютину, но с другой — а если бы меня привезли и закинули на пару дней в камеру? Это означало гарантированный бы срыв спецоперации. Деваться было некуда, и я сказал:

— Господин майор, я планирую звонить не адвокату, а Ивану Ивановичу Милютину.

Оба оперативника изменились в лице, а я добавил:

— Или давайте Вы наберёте его номер, я Вам его сейчас дам. Согласитесь, лучше сделать звонок, чем потом объяснять Ивану Ивановичу, почему Вы проигнорировали мою просьбу. Точнее, почему его имя для Вас ничего не значит.

— Насчёт ничего не значит, только не надо! — возмущённо сказал Сажин и достал телефон. — Диктуйте номер!

Я назвал номер телефона Милютина, майор набрал его на своём мобильном, а когда дождался ответа, сказал в трубку:

— Добрый вечер! Беспокоит майор Сажин! С кем имею честь разговаривать?

Майор выслушал ответ, его лицо стало совсем растерянным, после чего он сказал:

— В ресторане «Медведь» оперативной группой задержан по подозрению в убийстве и использовании боевой магии некий Роман Андреев, если парень, конечно, назвал настоящее имя. При попытке отвезти его в управление, Андреев попросил позвонить Вам и дал номер телефона.

Сажин снова замер, примерно полминуты слушал Милютина, затем ответил:

— Слушаюсь!

После этого оперативник передал трубку мне. Я приложил её к уху и услышал голос Ивана Ивановича:

— Что ты опять натворил?

— Ничего, — ответил я. — Просто оказался рядом с происшествием.

— Точно не виноват?

— Нет. Клянусь!

— Хорошо, если так. Но разбираться мы в этом будем позже. А сейчас не мешай людям делать свою работу. На тебя наденут обруч и отвезут в управление — так положено. В управлении сразу приведут ко мне, не бойся. Сажина слушайся! Дай ему трубку.

Я вернул телефон майору, тот выслушал ещё какие-то наставления Милютина, попрощался с Иваном Ивановичем и сказал мне:

— Обруч надеваем?

— Надеваем, — ответил я и задрал голову.

Сажин быстро надел на меня контролирующий обруч и отвёл в фургон для перевозки задержанных. Там я посидел минут двадцать, после чего мы уехали. Разумеется, кроме меня, никого больше не задержали.

Пока мы ехали в управление, я думал о Миле. Всё, что произошло в «Медведе», никак не укладывалось в моей голове. Вроде я всё это видел, слышал и прекрасно запомнил, но при этом произошедшее казалось мне чем-то нереальным, будто я сон вспоминал. Моя Мила оказалась какой-то Ингой, которая, мало того, что на пять лет меня старше и имеет минимум седьмой, а то и пятый магический уровень, так ещё и является профессиональным диверсантом и убийцей.

В принципе поверить в это было можно, зная Милу и её характер, но всё равно не верилось. Зато стало понятно, как у неё так легко получилось убить камнем бандита в лесу, почему она так спокойно проткнула вилкой руку агрессивной орчанке в реабилитационном центре, почему так дралась на поединках и, в конце концов, почему сломала пальцы Троекурову. И ещё я с сожалением подумал, что последнего делать точно не стоило.

Ещё я подумал, что Миле явно было непросто проиграть в полуфинале весеннего турнира с её желанием побеждать и такими навыками. Впрочем, я был уверен, попадись ей в полуфинале Арина, Мила дошла бы до финала. Очень уж она невзлюбила Зотову. Вообще, исходя из открывшихся фактов стоило признать: и Арине, и Троекурову очень повезло, что они не стали раздувать конфликты с Милой. Много кому повезло.

А ещё меня интересовал вопрос: как мне относиться к произошедшему? С одной стороны, я потерял любимую девушку, а с другой — было ли будущее у наших отношений? Возможно, мне даже повезло. Ведь если поверить, что Мила меня действительно любит, всё остальное у нас было построено на её обмане. Но при этом и обижаться на неё было глупо. Если исходить из той информации, что я вынес из её разговора с Раймондом, у неё не было вообще никаких вариантов говорить правду. Девчонка пыталась начать новую жизнь — и это надо было принять как данность.

Ещё я долго думал, почему она убежала несмотря на моё предложение подключить Милютина и попросить Ивана Ивановича помочь. Да, она раскрылась, да она использовала магию и убила человека. Но это можно было квалифицировать как самооборону. Да, скорее всего, из Кутузовки бы выгнали, но с таким багажом Иван Иванович её бы точно взял под своё крыло. Но Мила отказалась и убежала. Значит, не хотела сотрудничать с КФБ. Или не могла. Возможно, было в её прошлом что-то такое, что не оставило ей шансов на такое сотрудничество.

И чем больше я думал о Миле и о произошедшем в «Медведе», тем больше осознавал, насколько это всё сложно и понимал, что вот так наспех решить, повезло мне или нет, я не мог. Но Милу мне однозначно было жаль. Если она не врала Раймонду и действительно хотела лишь спокойной жизни, то её стоило пожалеть.

Но вот не врала ли? А если даже и не врала, то как надолго хватило бы её? Способна ли она жить спокойно с таким багажом? Я вспомнил её эмоции во время поединков — ну никак она не была похожа на любительницу тихой жизни.

Я думал о Миле всю дорогу и понял пока лишь одно: ещё не один час и не один день я проведу в раздумьях на предмет, чем в итоге для меня окажется расставание с ней. И может, когда-нибудь, я приду к выводу, что это был лучший финал наших отношений, а может, что самая моя большая потеря. А пока что было просто больно. Как ни крути, в последнее время ближе Милы у меня никого не было, а потеря близкого — это всегда потеря. И какие решения ты разумом ни принимай, на душе всё равно остаётся боль, а в сердце пустота.

Когда приехали в управление КФБ, Сажин лично сразу же проводил меня к Милютину. Перед кабинетом Ивана Ивановича майор снял с меня контролирующий обруч, после этого завёл меня, отчитался и быстро удалился.

Милютин сидел в своём кресле, барабанил пальцами по столу и, увидев меня, не стал скрывать своего плохого настроения и мрачно произнёс:

— Проходи садись!

Я быстро подошёл к столу и сел напротив Ивана Ивановича.

— В целом мне уже доложили о происшествии, — сказал Иван Иванович. — Что добавишь?

— Как я могу добавить, если не знаю, что Вам рассказали? — удивился я.

— Не умничай! — рявкнул глава столичного КФБ, лишний раз показав, что он не в настроении. — Ты знал, что твоя подружка на такое способна?

— Нет. Я очень удивился.

— Догадывался?

— Нет. Она, конечно, всегда меня удивляла, но такое я и предположить не мог.

— Знаешь, кого она там отработала?

— К сожалению, нет.

— Врёшь!

— Честно, не знаю. Первый раз его видел.

— Свидетели сказали, что твоя подружка и неизвестный мужчина о чём-то долго говорили. Ты слышал о чём? Она называла его имя?

Мне очень не хотелось рассказывать Милютину подробности разговора Милы и её знакомого, неизвестно чем это могло для моей девушки обернуться. Но и врать Ивану Ивановичу было глупо, особенно накануне важной операции. Милютин явно вычислил бы что я вру — не эмпатией, а просто благодаря своему огромному опыту. Врун из меня неважный. Обмануть генерала спецслужб — это можно было даже и не пытаться.

— Его звали Раймонд, — сказал я. — Он что-то требовал от Милы, угрожал ей. Я так понял, они раньше были знакомы.

— Что требовал?

— Он не сказал. Просто требовал, чтобы она выполнила какую-то его просьбу. Но не успел сказать какую.

— Что ж такого он мог захотеть, если она его за это убила? — задумчиво произнёс Милютин. — Ещё о чём говорили?

— Ни о чём особо важном. Он настаивал, Мила отказывалась.

— А на каком основании настаивал?

— Насколько я понял, считал, что она ему за что-то должна. Но Мила в итоге достала пистолет и выстрелила в него, а затем сожгла.

— Это все в ресторане видели. Что она тебе сказала после того, как его убила?

— Она попрощалась со мной и убежала.

— Что-то особенное или важное сказала?

— Что любит меня.

— Ну это да, — усмехнулся Милютин. — Как же без этого.

Слышать такое было неприятно. После того как я утаил некоторые детали про прошлое Милы, мне было немного неловко, но теперь это ощущение прошло. Насмешка Милютина над нашими чувствами, какими бы они ни были, меня даже разозлила. У меня всё ещё стояло перед глазами заплаканное лицо моей девушки, и в голове звучали её слова о том, как она мечтала о спокойной жизни.

— Ладно, надеюсь, далеко не убежит, — вздохнув, произнёс Иван Иванович.

«Надеюсь, уже убежала», — подумал я.

— Ты успел ей сказать, что тебе надо уехать?

— Не успел.

— Точно?

— Да. Хотел в конце ужина. Или вообще завтра. Не хотел портить вечер. Она бы расстроилась.

— Это хорошо, что не сказал.

Милютин встал, прошёлся по кабинету, нахмурился, будто принимал какое-то решение, а затем объявил:

— Сегодня переночуешь здесь, в управлении.

— Вы мне не доверяете? — удивился я. — Думаете, я тоже сбегу?

— Вообще-то, ты находишься в статусе задержанного по подозрению в соучастии в убийстве, — сказал Милютин.

— Но я никого не убивал. Или Вы мне не верите?

— Я тебе верю, но закон — есть закон! Ты официально задержан по делу, есть свидетели твоего задержания и свидетели того, что ты был вместе с убийцей, и я не могу взять и сразу отпустить тебя. Ты подозреваемый в соучастии. Неофициально, конечно, могу отпустить, но зачем, если ты не сможешь открыто нигде появиться? Не вижу смысла это делать. К тому же у меня появилась кое-какая мысль. Надо обсудить её с Родионом Степановичем.

— Вы меня теперь, наверное, и к операции не допустите?

— С ума сошёл? Там такое на кону стоит, аж страшно представить, что будет, если эта спецоперация сорвётся. Но как же ты не вовремя влез в очередные приключения! Просто слов нет!

— Да не влезал я никуда, — возразил я. — Я просто пригласил девушку в ресторан.

Иван Иванович подошёл ко мне, посмотрел на меня сверху вниз, и мне на стуле сразу стало неуютно.

— В обед я тебя знакомлю с кесарем, представляю Александру Петровичу как надёжного парня, а вечером твой поход с подругой в ресторан заканчивается сожжённым трупом неизвестного мужчины! — с раздражением произнёс Милютин. — И как мне на это реагировать? Как я кесарю вот это всё объясню?

Иван Иванович в сердцах ударил ладонью по столу, да так, что проломил столешницу — видимо, не заметил, как на эмоциях непроизвольно собрал в ладонях немного энергии.

— Твою мать! — выругался Милютин, глядя на сломанный стол, а затем на покрытые еле заметным свечением руки. — Давно меня никто так не злил.

— Простите, — только и мог я сказать. — Но я сам в шоке от произошедшего.

— В шоке он, — передразнил меня Иван Иванович. — Ты, вообще, осознаёшь, в какой я ситуации оказался? По-человечески я тебя понимаю, ты мне симпатичен даже в некотором роде, но как генерал КФБ я не должен тебе доверять после такого. Просто не имею права, пока не проверю тебя по полной программе. По уму тебя надо сейчас заставить снять все блокировки, чтобы хороший менталист прошарил твои мозги, и мы все были уверены, что ты не заодно со своей подружкой. Но как тебя после такого отправлять на спецоперацию? Ты можешь сломаться. И не отправлять тебя нельзя — слишком много на кону стоит, слишком много.

Милютин замолчал, прошёлся по кабинету, тяжело вздохнул и после этого негромко произнёс:

— Придётся рисковать.

— Благодарю Вас за доверие! — сказал я и, глядя на выражение лица Ивана Ивановича, понял, что надо было молчать.

— Не стоит благодарности! — с издёвкой произнёс Милютин, горько усмехнулся и добавил: — Иди уже, завтра утром продолжим разговор.

— А куда идти-то? — спросил я.

Иван Иванович проигнорировал мой вопрос и вызвал конвоира, когда тот пришёл, Милютин отдал ему распоряжение:

— Проводи нашего гостя в триста первую камеру!

— Слушаюсь! — ответил конвоир, и мы с ним покинули кабинет.

Прощаться я не стал — не хотелось лишний раз раздражать Ивана Ивановича. Длинными коридорами конвоир провёл меня к триста первой камере и запер в ней. К моей радости, внутри камеры всё было как в гостиничном номере. Разве что отсутствовал телевизор, и не было окон. Но это всё было не критично. Я снял обувь, завалился на кровать и снова вернулся мыслями в ресторан «Медведь».

Глава 7

Утром меня разбудили в восемь утра и дали завтрак — очень вкусный, явно не арестантский, а к девяти отвели в кабинет к Милютину. Князь Глебов уже был там.

— Здравствуй, любитель приключений! Заходи присаживайся, — сказал Иван Иванович, и по его тону я понял, что он уже не злится на меня так, как накануне, то ли отошёл, то ли что-то случилось.

Я поздоровался, прошёл и сел за стол.

— Ты точно не знаешь, где может скрываться твоя подружка? — спросил Милютин.

— Всё же смогла убежать? — вырвалось у меня.

— Пока где-то бегает, — пробурчал глава столичного КФБ. — А чего ты этому так радуешься? Вы точно не заодно?

— Да ладно тебе, Иван Иванович, — добродушно сказал Глебов. — Мальчишку можно понять, всё же подружка. Но я, конечно же, её поступок осуждаю.

— Ладно, всё равно мы её поймаем, — сказал Милютин Глебову, а затем обратился ко мне: — В общем, ситуация сейчас у нас такая: весь город говорит о вчерашнем происшествии в «Медведе». Подруга твоя в розыске, а ты у нас официально подозреваемый сообщник. И это нам на руку. Раз уж твоя подруга подняла такой шум, то выжмем из этого хоть какую-то пользу.

— Пользу? — переспросил я удивившись.

— Не перебивай! Ты понимаешь, что нельзя просто взять и исчезнуть из Кутузовки на неопределённое время? Там много ушей и глаз, которые всё отмечают, тот же сосед твой Денисов. У нас, конечно, была для тебя легенда, но мне она не по душе. Твоё официальное задержание по подозрению в совершении преступления намного лучше. Эту информацию сообщат в академию, и ни у кого не возникнет вопросов по твоему отсутствию.

— Я бы не сказал, что меня радует такая легенда, — вздохнул я.

— Подружке своей спасибо скажешь, когда мы её поймаем. Вопрос решён. Вещи твои заберут и привезут сюда, но я бы лишнего с собой не брал. Не думаю, что ты их сможешь сохранить при похищении. А всю одежду тебе дадут новую, московских фабрик. Вплоть до носков, чтобы даже по мелочи не подкопаться было.

— Я Вас понял, — ответил я.

— А ещё я тебе обещал показать, почему я так уверен, что Егор не выкинет сюрприз, — сказал Милютин. — Вот собственно Родион Степанович для этого и пришёл. Сейчас он тебе продемонстрирует уровень лояльности нашего Егорки, чтобы ты не волновался на этот счёт.

Глебов улыбнулся и поставил на стол небольшой чемоданчик. Затем он открыл его и достал из чемоданчика хрустальный сосуд с позолоченной крышкой объёмом около трёхсот миллилитров. На две трети он был заполнен кровью. Родион Степанович поставил сосуд на стол и отвернул у него крышку. Затем он достал из чемоданчика телефон, который положил на стол, пипетку и маленький флакончик с чёрной жидкостью. Глебов накапал в кровь пять капель этой жидкости, и сказал:

— Надо немного подождать.

Кровь в хрустальном сосуде забурлила и поменяла цвет с красного на тёмно-бордовый.

— Немного — пять капель? — спросил Иван Иванович.

— Нормально, — ответил Родион Степанович. — Быстрее позвонит.

И сразу же, словно в подтверждение его словам, зазвонил телефон. Глебов улыбнулся, подождал немного, а затем принял звонок и поставил аппарат на громкую связь.

— Что у вас там происходит? — раздался из трубки голос Егора.

— У нас всё нормально, — ответил Глебов. — А ты чего звонишь-то?

— Мне опять плохо!

— Как в прошлый раз?

— Не так, но всё равно очень плохо!

— Это проверка связи, не переживай.

— Вы издеваетесь надо мной, что ли? — чуть ли не взвыл Егор.

— Нет, но можем, — ответил Родион Степанович и добавил: — Сейчас нормально всё будет, успокойся.

Глебов сбросил звонок, усмехнулся, достал из чемоданчика флакончик с белой жидкостью и капнул пять капель этой жидкости в кровь — та тут же постепенно приобрела свой обычный цвет. Глава администрации кесаря сложил всё назад в чемоданчик и сказал:

— А если я накапаю в эту кровь двадцать чёрных капель, то наш Егорка минут за пятнадцать — двадцать превратится в чёрную эбонитовую статую. Без возможности обратного превращения. И он это знает.

— Ну что, Роман, какие выводы ты сделал из этого небольшого шоу? — спросил меня Иван Иванович.

— Никогда ни при каких обстоятельствах не сдавать кровь, — четно ответил я.

Милютин и Глебов расхохотались одновременно, причём Родион Степанович даже утёр слезу.

— Этот парень далеко пойдёт, — сказал он сквозь смех.

— Только выводы он делает неверные, — заметил на это Иван Иванович и обратился ко мне: — Есть ещё вопросы по теме?

— Есть, но не по теме, — ответил я. — Но очень хочется задать.

— Ну задавай, раз хочется.

— Закончился суд по делу о нашем похищении, всем вынесены приговоры. Но я ничего не слышал о том, что в итоге стало с Левашовым. Когда его отпустят? Хотелось бы знать, чтобы быть осторожнее.

— Не раньше, чем через десять лет будет первое переосвидетельствование, — ответил Милютин. — И не факт, что он его пройдёт.

— Вы хотите сказать, что его сейчас не выпустят?

— То, что он избежал уголовного преследования, не значит, что его не надо лечить. Оба его деда написали заявления с просьбой о лечении внука. Он невменяем. Его будут лечить хорошо и долго. А ты думал, что его отпустят? Чтобы завтра он приехал к Зотовым и устроил какую-нибудь ерунду? Да в его же интересах, чтобы его не выпускали до конца жизни. Он на свободе и недели не проживёт. Фёдору Сергеевичу сюрпризы не нужны.

— Понял, — ответил я. — Благодарю за информацию.

— Ну если понял, то иди отдыхай, завтра утром выезжаем в Москву, — сказал Милютин и вызвал конвоира.

* * *

Мила сидела за маленьким столиком в небольшом уютном петербургском кафе. Столик стоял у окна, через которое девушка в ожидании официанта любовалась величественным видом Казанского собора и жёлто-красным нарядом растущей возле него сирени.

Заведение только открылось, народу было мало, через некоторое время сонный официант принёс меню и спросил Милу, не хочет ли она сразу заказать напиток. Девушка попросила кофе по-венски и самый сытный комплексный завтрак.

— Омлет из двух яиц с копчёной грудинкой, гренки с жареным сыром, творожники со сметаной или вареньем на выбор — это самый сытный, — ответил официант. — Или можете составить любой по меню.

— Этот устроит, — ответила Мила. — Варенье клубничное есть к творожникам?

— Сделаем, — ответил официант и поплёлся выполнять заказ, на ходу окончательно просыпаясь.

А Мила снова посмотрела в окно. Невский проспект, в отличие от официантов этого кафе, давно уже не спал. Главная улица Санкт-Петербурга вообще никогда не засыпала, а уж в десять часов утра жизнь на Невском просто била ключом. Это Мила в полной мере ощутила, когда шла от метро до кафе. Мотоцикл, на котором девушка приехала из Великого Новгорода, она оставила в Купчино, а оттуда добралась до центра общественным транспортом.

Мила не боялась, что в городе на Неве её обнаружат и арестуют по запросу федеральных властей. Местным полицейским и сотрудникам прочих спецслужб было не до того. Эльфийский Петербург кипел и грозил в любой момент взорваться — и простые граждане, и аристократия, все были возмущены завершившимся недавно в столице судом над главами пяти уважаемых эльфийских родов и вынесенным приговором, по мнению эльфов, совершенно несправедливым.

В такой ситуации Мила могла не переживать за свою безопасность. Петербургская полиция, скорее всего, вообще не обращала внимания на присылаемые из столицы запросы. А если и рассматривала их, то явно не горела желанием бежать и выполнять распоряжения федерального центра.

Намного сложнее было сбежать из Великого Новгорода, так как все выезды из города контролировались полицией, и на любом из них можно было нарваться на проверку документов. Да и ориентировку на студентку-убийцу с фотографией явно разослали по всем постам очень быстро. Поэтому Мила решила не рисковать и выбираться из города пешком.

Отбежав от ресторана «Медведь» на несколько кварталов, Мила тут же поймала такси и поехала к западной границе города. Западное направление было оптимальным для побега. Если двигаться в сторону Луги, от Великого Новгорода до границы Санкт-Петербургской области было немногим более семидесяти километров.

Столицу Мила покинула пешим ходом. Двигаясь просёлочными дорогами и полями параллельно Лужскому шоссе, девушка шла почти до полуночи. Потом, решив, что она отошла достаточно далеко, и все блокпосты остались позади, Мила выбралась на шоссе, собираясь направиться по нему в сторону Луги. Она надеялась, что ей повезёт, и по пути её кто-нибудь подберёт и согласится отвести в западном направлении до границы области. Эту границу девушка тоже собиралась пересекать пешком и обходными тропами.

Но Миле повезло намного больше, чем она ожидала. Когда она вышла на трассу, заметила, что невдалеке находится заправка и мотель. А дойдя до мотеля, она обнаружила возле него придорожное кафе. Но главное везение заключалось в том, что в кафе отдыхала компания мотоциклистов. Ребята пили пиво и веселились на полную — было понятно, что до утра они никуда не собираются ехать.

Мила уже прикидывала, какой мотоцикл ей лучше выбрать для угона, чтобы был шанс его завести, как из кафе вышел один из мотоциклистов и направился на стоянку. Парень подошёл к ярко-синему «Уралу», открыл прикреплённый к мотоциклу кофр и что-то из него достал. Затем он закрыл кофр и пошёл в сторону леса. Возможно, решил прогуляться, а может, захотел справить малую нужду под звёздами.

Мила незаметно отправилась за мотоциклистом, а когда парень дошёл до леса, она наложила не него простейшее заклятие обездвиживания. Неодарённому много не требовалось — мотоциклист застыл. Девушка быстро подскочила к нему и аккуратно уложила на траву. После этого Мила проверила у парня все карманы и, найдя ключи, побежала к мотоциклу.

Заклятие должно было продержаться около часа, но даже если бы друзья любителя лесных прогулок хватились его раньше, это ничем бы Миле не помешало — вряд ли за ней сразу бросились бы в погоню, а до границы области доехать можно было примерно за полчаса. Девушка подошла к мотоциклу, осторожно откатила его подальше от кафе, достала из кофра шлем, надела его и сорвалась на «Урале» в сторону Луги.

К радости Милы, постов на границе областей не оказалось, и она на полной скорости перебралась на территорию эльфов. Не заезжая в Лугу, девушка направилась в Санкт-Петербург. Доехав к трём часам ночи до Купчино, она оставила на платной стоянке мотоцикл, сняла номер в небольшой гостинице, где рухнула на кровать и уснула.

Встав в девять утра и приняв быстро душ, Мила на метро отправилась в центр. Вышла на станции «Невский проспект», купила в киоске телефон, позвонила сестре и попросила её приехать как можно быстрее в небольшое кафе возле Казанского собора.

Для Милы это было не просто кафе — это была частичка её детства. Когда она была маленькой, её со старшей сестрой Ольгой родители часто водили в это кафе есть мороженое. И звали Милу тогда Лизонькой Никитиной и была она маленькой любимицей всей семьи. Несмотря на строгие эльфийские традиции, родители баловали Лизу и Олю. Их отец граф Родион Павлович Никитин не был влиятельным аристократом и не был одарённым, зато имел огромное состояние. Мать девочек, Анастасия Юрьевна, урождённая Орловцева, наоборот, происходила из простого рода, но зато была невероятно одарённой.

Учитывая безграничную любовь родителей и огромное богатство отца, Лиза и Оля с самого раннего детства ни в чём не знали отказа: им покупали лучшие наряды и самые дорогие игрушки, они получали всё, о чём только могли мечтать девочки в их возрасте. И родителям было плевать на то, что многие не одобряли их не эльфийское отношение к воспитанию дочерей. Родион Павлович не особо чтил традиции и придерживался либеральных взглядов. Он успешно вёл дела и с людьми, и с орками.

Анастасия Юрьевна всегда и во всём полностью поддерживала мужа, чем настроила против себя всю свою родню. Её братья: старший — Афанасий Юрьевич и младший — Захар Юрьевич, были ярыми сторонниками эльфийских традиций и уклада жизни. Они не одобряли поведение Анастасии Юрьевны и ненавидели Родиона Павловича, так как считали, что он превратил их сестру в позор семьи. Между Никитиными и Орловцевыми не было никаких отношений.

Всё закончилось, поздним зимним вечером, за три дня до Нового года, Лизе тогда было семь лет, а Оле девять. Девочки заранее вместе с родителями нарядили большую ёлку в гостиной, украсили весь дом и жили предвкушением праздника и ожиданием подарков от Деда Мороза, мамы и папы. И казалось, ничего плохого просто не может случиться в эти волшебные предновогодние дни.

В тот злополучный субботний вечер родители уехали в театр. Ровно в девять под присмотром гувернантки девочки легли спать. Сёстры были очень дружны, спали в одной комнате и любили поболтать перед сном. В тот вечер им было что обсудить — на воскресенье у Никитиных бал запланирован семейный выезд на Новогоднюю ярмарку, что традиционно развернулась на Манежной площади. Девочки долго обсуждали предстоящее мероприятие и гадали, какие карусели будут установлены в этом году и какие сладости будут продаваться.

Лиза проснулась от громких страшных звуков, похожих на взрывы, доносившихся с улицы. Когда она открыла глаза, Оля уже стояла у окна и пыталась рассмотреть, что же происходит снаружи. Лиза заплакала. Старшая сестра обняла её и попыталась успокоить. Было страшно, девочки не рискнули покинуть комнату. Страшные звуки больше не повторялись, а через пять минут пришла заплаканная гувернантка и сообщила, что на родителей девочек было совершено покушение. Неизвестные злоумышленники подкараулили Никитиных по возвращении домой из театра и расстреляли их машину из гранатомётов.

Это было дерзкое и циничное убийство. Петербург давно уже забыл о подобных происшествиях. Даже если кто-то и сводил с кем-то счёты, это делалось не столь демонстративно и шумно. И по большей части средствами магии. При расследовании дела об убийстве родителей Лизы не было выявлено следов использования магии. Вообще никаких следов не было выявлено — преступники разнесли машину Никитиных вместе с пассажирами в клочья и покинули место преступления.

Спасти Анастасию Юрьевну и Родиона Павловича не удалось — полученные ими в результате покушения ранения оказались несовместимы с жизнью. Прибывшие на место происшествия лекари скорой помощи лишь развели руками. После их официального заключения страшную информацию сообщили девочкам, и с этого момента у Лизы и Оли началась другая жизнь — полная боли, отчаяния и постоянных разочарований.

Сёстры проплакали у себя в комнате всю ночь, а рано утром в дом Никитиных прибыли братья Анастасии Юрьевны и сразу же взяли всё в свои руки. Так как Родион Павлович потерял родителей ещё в студенческом возрасте, а с остальной роднёй отношений не поддерживал, основными кандидатами на должность опекунов девочек стали братья Орловцевы. Но Захар Юрьевич, несмотря на приверженность эльфийским традициям, плохо подходил на роль опекуна, так как был связан с криминальным миром и особо не скрывал этого, поэтому опекуном был назначен Афанасий Юрьевич.

Старший брат Анастасии Юрьевны тут же перебрался с семьёй из своего скромного дома в роскошный особняк Никитиных и ввёл в нём новые порядки — строгие, а подчас даже жестокие. Изменилось всё и сразу. Девочек лишили всего, к чему они привыкли, а взамен ввели наказание розгами за малейшее непослушание или несоответствие представлениям дяди о благовоспитанных эльфийских девочках.

Жизнь Лизы и Оли превратилась в кошмар — братья Орловцевы вымещали на девочках всю свою злость, накопившуюся за годы ненависти к их родителям. Уже через неделю после оформления опекунства дядя впервые избил Лизу за то, что она без разрешения включила телевизор в неположенное время, чтобы посмотреть мультфильмы.

Несмотря на то что Афанасий Юрьевич распоряжался всем имуществом девочек и всеми деньгами, что остались им от родителей, он старался тратить на них как можно меньше. Лизу и Олю перевели из элитной дорогой гимназии в обычную бесплатную школу. Им покупали новую одежду, лишь когда полностью изнашивалась старая. Сладости девочки получали раз в неделю и то лишь при условии, что за эту неделю дядя не делал им замечаний. Подарки они получали очень скромные и всего два раза в год: в день рождения и на Новый год. При этом на себя и свою семью дядя Афанасий тратил деньги племянниц не считая.

Когда Лизе исполнилось десять лет, её отношения с дядей немного улучшились. Причиной тому было желание Афанасия Юрьевича, чтобы племянницы занимались спортом. Он считал, что физическая форма очень важна для эльфийки. И если Оля серьёзно заниматься спортом категорически отказывалась, то Лиза неожиданно нашла в нём отдушину. Девочка выбрала пятиборье и добилась в этом виде спорта определённых успехов. В четырнадцать лет она даже завоевала серебро в областных юношеских соревнованиях.

Глядя на успехи младшей племянницы, да ещё и в том виде спорта, который ему очень нравился, Афанасий Юрьевич значительно подобрел к Лизе. А вот Олю он стал ненавидеть ещё сильнее и срывал всю свою злость теперь в основном на ней. Лиза от этого сильно страдала — она чувствовала вину за то, что теперь сестре одной приходится сносить издевательства дяди.

Когда Оле исполнилось шестнадцать, Сила определила ей синюю эльфийскую ауру, а вот с Даром девушке не повезло — в этом плане она пошла в отца, а не в мать. А через два года шестнадцать исполнилось Лизе, и оказалось, что младшей сестре перешёл Дар матери. Правда, судьба сыграла с девочкой злую шутку — Лиза получила зелёную ауру.

Разумеется, Афанасий Орловцев не собирался жить под одной крышей с человеком. Лизу сразу же в день шестнадцатилетия объявили выбраковкой и сообщили девушке, что на следующий день она должна покинуть родительский дом и отправиться в реабилитационный центр для выбракованных детей. Ольга пыталась уговорить дядю, чтобы тот разрешил Лизе остаться на три месяца до совершеннолетия Ольги. В восемнадцать лет старшая сестра могла бы оформить опекунство над младшей, и они смогли бы жить вместе. Но дядя был непреклонен — к утру Лиза должна была собрать самые необходимые вещи и покинуть родной дом.

Отвезти девочку в реабилитационный центр вызвался её второй дядя. Захар Орловцев приехал за племянницей рано утром, сразу же после завтрака. Сёстрам дали десять минут на прощание, и Лиза с небольшим чемоданчиком покинула особняк своих родителей, в котором провела семь счастливых лет и девять несчастных.

Лиза не знала, где находится реабилитационный центр, поэтому всю дорогу мечтала о том, чтобы он оказался как можно ближе. Ей хотелось побыстрее туда добраться и расстаться с ненавистным дядей. Но они всё ехали и ехали, и через два часа после отъезда из дома девушка начала нервничать. А ещё примерно через час они въехали в какой-то небольшой городок. Дядя Захар привёз Лизу в грязный промышленный район, молча вытащил её из автомобиля и передал двум бородатым мужчинам со злыми лицами. После чего, не сказав ни слова, уехал. Так Лиза попала к торговцам людьми.

Глава 8

Лиза не знала, почему дядя с ней так поступил — возможно, за красивую девушку ему неплохо заплатили, а, может, ему просто было нужно, чтобы племянница исчезла. Торговцы живым товаром перевезли Лизу в распределительный центр, где она в компании ещё трёх девушек ожидала отправки в Прибалтику, а уже оттуда ей предстояло выехать на юг в Аравию или на восток в Каганат. В этих странах был большой спрос на молодых девочек и девушек из северных стран — наложниц в далёких гаремах постоянно не хватало.

На третий день пребывания в распределительном центре, в комнату к девушкам вломились два подвыпивших охранника, заявили, что хотят расслабиться и стали требовать, чтобы их «обслужили». В какой-то момент один из охранников повернулся к Лизе спиной, и она заметила, что у него расстёгнута кобура. Это был шанс.

Решение девушка приняла быстро — стрельба была у неё в пятиборье любимой дисциплиной, поэтому общаться с оружием Лиза умела, а страх придал ей решительности. Незаметно и тихо она подошла сзади к охраннику и выхватила пистолет из кобуры, за секунду сняла его с предохранителя, а ещё через секунду прогремел выстрел, и сразу же за ним второй. И два охранника с простреленными головами упали на пол.

Лиза попыталась сбежать, но не удалось. Выбежав на улицу с пистолетом и наткнувшись на двух вооружённых автоматами охранников, девушка поняла, что лучше опустить оружие. Её схватили. На такое ЧП сразу же приехал хозяин криминального бизнеса. Он без лишних слов бросился избивать Лизу.

Девушка, понимая, что силы не равны, хотела лишь максимально закрыться от ударов, но неожиданно внутри неё будто что-то полыхнуло, и она ударила обидчика кулаком в грудь. Криминальный авторитет отлетел от Лиза на три метра, да с такой силой, что проломил стену. Охрана хозяина центра наставила на Лизу оружие и ждала приказа от шефа, а внутри девушки вовсю полыхал огонь, и ей казалось, что она способна разнести всё вокруг в клочья.

Криминальный авторитет поднялся, охая, потрогал свою грудь и рёбра, скорее всего, сломанные, а затем неожиданно спокойно сказал:

— Ты одарённая, что ли?

— Я не знаю, — ответила Лиза.

— Ладно, конфликт исчерпан. Те два дурака получили по заслугам — нечего мне товар портить. А с тобой поговорим чуть позже.

Наутро соседок Лизы увезли, и следующие три дня она провела одна. А потом в распределительный центр приехал высокий худой мужчина в дорогом костюме, который представился Раймондом.

— Не бойся меня, девочка, я тебе не враг, — сказал Раймонд Лизе, немного помолчал и добавил: — Но и не друг. Пока не друг. Но могу им стать. Мне сказали, у тебя есть Дар. Это так?

Лиза кивнула.

— Ты ведь уже достаточно взрослая, понимаешь, что к чему, куда ты попала и что тебя ждёт. Если вдруг забыла, я напомню: тебя продадут в бордель или в гарем. Со всеми вытекающими. Но если у тебя есть Дар, то тебя могу выкупить я.

— А в чём разница? — спросила Лиза.

— Я работаю на частную военную компанию и ищу одарённых детей. Мы их обучаем в течение четырёх лет, затем они десять лет отрабатывают всё, что в них вложили и либо уходят, так сказать, в отставку с хорошим выходным пособием, либо остаются у нас служить дальше по контракту. Как тебе такая альтернатива борделю?

— Мне кажется, Вы что-то не договариваете.

— Врать не буду, есть нюанс — до тридцати доживают не все, а где-то две трети личного состава. Но ты должна понимать, что если ты выживешь, то получишь потом достойную обеспеченную жизнь. И думаю, не стоит объяснять, что ты получишь, покинув в тридцать лет бордель. В общем, решение за тобой. Против воли я никого не выкупаю. Товарищество, доверие и взаимовыручка — это то, на чём стоит наша ЧВК. Кто попало мне туда не нужен.

Лиза согласилась. Тренировочная база частной военной компании находилась в Латвии, недалеко от Даугавпилса. Около сотни парней и девушек, которых называли курсантами, постигали там азы военного дела. И далеко не все они были одарёнными.

Лизе дали новое имя — Инга, и первые три месяца она чуть ли не половину времени тратила на изучение немецкого языка. На нём велось обучение, и он же выполнял функции лингва франка для всех обучающихся, так как ребята были из разных стран.

Примерно через год Лиза-Инга достигла невероятных успехов в освоении магии и получила девятый магический уровень. Поражённый её прогрессом Раймонд перевёл девушку в другой лагерь. Он располагался под Юрмалой, и в нём готовили уже других специалистов — профессиональных диверсантов и наёмных убийц. И готовили исключительно из одарённых.

К середине третьего года обучения Лиза стала любимой ученицей Раймонда. Девушка тренировалась, не жалея себя и учителей, она освоила сложнейшие навыки как магические, так и просто боевые, выучила множество заклятий, получила седьмой магический уровень и уже почти в совершенстве владела немецким языком. Раймонд гордился своей лучшей ученицей, и лично повёл её на первое настоящее задание.

С четвёртого курса задания стали регулярными. В основном это были теракты на Ближнем Востоке и в Северной Африке или точечная ликвидация неугодных по всей Европе. ЧВК, в котором работал Раймонд, не испытывала проблем с заказами.

Лизе приходилось убивать, и ей это не нравилось. Теперь в девятнадцать с половиной лет она смотрела на мир иначе, чем в шестнадцать, и понимала, что если шансы дожить до тридцати на такой службе ещё имеются, то шансов не превратиться при этом в чудовище, почти нет. После каждого задания она очень долго приходила в себя — убивать незнакомых, возможно, ни в чём не повинных людей было не так легко, как пьяных охранников-насильников. Лиза твёрдо решила бежать при первой же возможности, только вот она никак не предоставлялась.

Однажды, во время ликвидации очень уважаемого орка в пригороде Марселя, группа попала в засаду. Почти всех убили, а немногие выжившие должны были добраться до Мюнхена — там их ожидал Раймонд. У каждого был латвийский паспорт с немецкой и французской визами и немного денег.

Это был шанс, и не использовать его Лиза не могла. Доехав до Мюнхена, она не пошла на встречу с Раймондом, а отправилась на вокзал и села в поезд. На следующий день девушка уже была в Риге, а ещё через сутки в Пскове.

Добравшись до Петербурга, Лиза первым же делом стала искать сестру. Ольга уже давно было совершеннолетней и должна была распоряжаться доставшимся в наследство от родителей имуществом и проживать в доме Никитиных. Но когда Лиза осторожно, не привлекая к себе внимания, пробралась к родительскому дому, то застала там дядю Афанасия и его семью. Удивлению девушки не было предела.

Открыто ходить по Петербургу Лиза опасалась, где искать сестру, не представляла. Но одно девушка знала точно — в день гибели родителей, Ольга точно приедет к семейному источнику. И дядя Афанасий просто не рискнёт её к нему не пустить. Надо было лишь подождать три недели.

Прожить почти месяц в Петербурге зимой без денег и жилья было непросто, но Лиза справилась, и двадцать восьмого декабря она увидела сестру. Ольга приехала в родительский дом на старенькой полуразваленной машине, оставила её за воротами и отправилась к источнику. Примерно через час сестра вернулась. Лиза ждала её в машине.

Когда радостные эмоции от встречи немного отпустили сестёр, Ольга рассказала, как она жила после отъезда Лизы. Примерно за месяц до её совершеннолетия дядя Афанасий объявил, что Оля не в себе и положил её в психиатрическую клинику на обследование. По его окончании получившие хорошее вознаграждение врачи, выдали нужное Орловцевым заключение — девушку признали психически нездоровой. У Ольги «нашли» отклонения, вызванные ранней потерей родителей и усиленные потерей младшей сестры — дядя Захар объявил, что Лиза сбежала от него во время поездки в реабилитационный центр. Её формально объявили в розыск, а через год признали без вести пропавшей.

Таким образом, из всей семьи Никитиных осталась лишь Ольга, которую Орловцевы положили на лечение в психиатрическую клинику, и на основании этого дядя Афанасий продлил над ней опекунство. Через год Олю выпустили на поруки, признав всё ещё недееспособной.

Орловцевы сразу же объявили племяннице, что если она начнёт отстаивать свои права, то снова попадёт в клинику, и уже оттуда не выйдет. Афанасий Орловцев продолжил распоряжаться всем имуществом Никитиных. Девушка, была подавлена и запугана и могла совсем пасть духом, если бы её не поддержал влюблённый в неё бывший одноклассник Андрей.

Дядя Афанасий ежемесячно выделял Оле небольшую сумму, на которую было очень трудно прожить в Петербурге. После долгих раздумий Ольга и Андрей переехали в Тихвин, где оба устроились на работу, сняли квартиру и жили в гражданском браке. Когда Оля всё это рассказывала младшей сестре, она пыталась крепиться, но без слёз на неё смотреть в этот момент было нельзя.

Лиза перебралась в Тихвин к сестре и её мужу, которым рассказала об обучении в военной организации, умолчав правда о своей специализации и о заданиях, которые ей пришлось выполнять. На семейном совете с Ольгой и Андреем было решено, что до весны Лиза будет прятаться, а потом Андрей попробует найти ей какую-нибудь работу. При этом все понимали, что в Петербургской области найти работу для человека без документов будет непросто. Но в любом случае другого плана не было, поэтому решили оставить пока этот.

Но помимо плана, принятого на семейном совете, у Лизы был ещё план «Б», который она не стала озвучивать сестре и её мужу, но для себя выбрала его приоритетным. План этот был очень простой и состоял всего из двух пунктов: вернуть свои деньги и наказать Орловцевых. Лиза дала себе четыре месяца на то, чтобы этот план воплотить в жизнь, и начала готовиться.

После долгих наблюдений за Орловцевыми Лиза выяснила, что каждую субботу в восемь вечера старший брат приезжал в гости к младшему и находился у него минимум до полуночи, а иногда и до самого утра. Иногда братья после полуночи вместе куда-то уезжали.

Лиза продумала всё до мелочей. На руку ей сыграло то, что Захар Орловцев недолюбливал одарённых и не держал их возле себя, в том числе и среди своих охранников. Это было безрассудно, но объяснимо — охрану Захар Орловцев держал больше для статуса, у него были недоброжелатели, но врагов не имелось. На своей ступени социальной лестницы он всем внушал страх, а выше своего уровня Орловцевы никогда не лезли. Это обеспечивало им спокойную безопасную жизнь. Полная уверенность в том, что в Петербурге ему ничто не угрожает, сильно расслабила как самого Захара, так и его охрану.

Не ожидавших нападения охранников Лиза «убрала» быстро и бесшумно — десятки изученных за почти четыре года заклятий хорошо помогли ей в этом. Так же быстро она обезвредила и пленила Орловцевых, те были вооружены лишь одним пистолетом Захара на двоих — это было несерьёзно и не работало против внезапного нападения одарённой седьмого уровня.

Своим появлением Лиза очень удивила дядю Афанасия и особенно дядю Захара, ведь они были уверены, что племянница давно уже сгинула где-то очень далеко от Петербурга. Но как оказалось, младшая из рода Никитиных умела удивлять.

Лиза убивала Орловцевых долго — до самого утра. Девушка не любила вспоминать ту ночь, но братья её матери по полной программе ответили за всё: за сломанную жизнь Лизы, за страдания Ольги, за гибель Анастасии Юрьевны и Родиона Павловича. В том, что в гибели родителей были виноваты Орловцевы, девушка не сомневалась, да они и сами признались в этом. Они просто не могли не признаться, ведь перед ними была уже не та девочка, которую дядя Захар увёз из дома четыре года назад — новая Лиза умела допрашивать и делать при этом больно.

После того как с обидчиками сестёр Никитиных было покончено, Лиза проверила в доме все тайники, о расположении которых ей любезно рассказал дядя Захар во время пыток. Вскрыть даже самый сложный сейф одарённой не составляло труда — девушка просто выжигала замки. Проверяя тайники, Лиза собрала столько наличности и драгоценностей, что забила ими под завязку большую спортивную сумку.

В одном из сейфов Лиза нашла несколько свидетельств о рождении, принадлежавших разным девочкам. Среди них она обнаружила и своё. Но больше всего Лизу заинтересовал документ на имя некой Софьи Волковой — судя по свидетельству о рождении, Софье не исполнилось даже шестнадцать. Глядя на этот документ, Лиза впервые подумала о том, чтобы начать новую жизнь под чужим именем. Она забрала свидетельство о рождении Волковой с собой.

Затем Лиза выбросила тела Орловцевых на улицу, чтобы их могли найти и опознать, и дотла сожгла дом. После чего удовлетворённо отметила, что братья матери наказаны. Свой поступок она называла именно наказанием, так как не любила слово «месть», а саму месть считала чем-то импульсивным и основанным на эмоциях.

Этим же утром Лиза уехала из Петербургской области в Вологду, где прожила три месяца. Денег из сейфов Захара Орловцева хватило, чтобы ни в чем себе не отказывать и спокойно жить без документов.

Убийство Орловцевых всколыхнуло весь Петербург. Все гадали, кто мог расправиться с довольно влиятельными братьями. Но расследование закончилось ничем. В его процессе два раза допросили и Ольгу, но в ночь убийства она была в Тихвине, поэтому под подозрение не попала. Да и сама мысль, что несчастная запуганная девушка способна убить или организовать убийство двух довольно влиятельных эльфов, казалась несерьёзной.

С гибелью Афанасия Орловцева Ольга официально лишилась опекуна. И сразу же встал вопрос о назначении нового или признании её дееспособной. Разумеется, без вмешательства Орловцевых медицинская комиссия признала Ольгу совершенно здоровой, и почти сразу же после этого она смогла распоряжаться всем своим имуществом и счетами, а также всеми кампаниями Никитиных. И главное — семья дяди Афанасия покинула имение Никитиных, и Ольга вернулась в родительский дом.

Стоило признать, Афанасий Орловцев оказался хорошим управляющим — за те четырнадцать лет, что он распоряжался имуществом и активами девушек, они сильно увеличились, и Ольга получила огромное состояние. Сразу же после этого в Петербург вернулась Лиза. Сёстры никогда не поднимали разговор на тему гибели Орловцевых, но Ольга была умной — она и без этого всё поняла.

А затем сёстры семь месяцев ждали, когда исполнится шестнадцать лет Софье Волковой — девочке, чьи документы Лиза обнаружила в сейфе у Захара Орловцева. За это время Лиза кардинально сменила внешность — она перекрасилась в блондинку и сделала несколько пластических операций на лице. С новыми финансовыми возможностями сестёр это было легко. К окончанию своего перевоплощения Лиза была уверена, что даже Раймонд не смог бы её узнать, встретив на улице.

Дождавшись шестнадцатилетия Софьи Волковой, девушки начали действовать. Ольга позвонила в петербургское отделение центра поддержки и реабилитации подростков, представилась тётей Софьи и договорилась с омбудсменом, что привезёт племянницу, которая получила зелёную ауру. Сёстры подгадали так, чтобы приехать к самому отправлению автобуса из петербургского отделения в головной центр, расположенный в Череповце.

Девушки специально немного опоздали, отправление автобуса задерживалось, водитель возмущался, омбудсмен нервничала, и в этой обстановке с Лизой толком никто и не поговорил. Омбудсмен мелком на неё посмотрела, задала пару дежурных вопросов, изучила свидетельство о рождении Волковой, после чего быстро заполнила сопроводительные документы и отправила Лизу в автобус.

И уже через минуту девушка села на последнее свободное место в автобусе, назвалась Милой и начала, как ей тогда казалось, новую жизнь. Она попала в Кутузовскую академию, где старательно делала вид, что постигает основы магии.

А ещё Лиза, точнее, уже Мила влюбилась. Впервые в жизни. Он был младше неё, но при этом удивлял своей серьёзностью и рассудительностью. И ещё не боялся принимать решения и брать ответственность на себя. И никогда не хвастался. А ещё был красив и спортивен. В такого просто нельзя было не влюбиться, вот Лиза-Мила и влюбилась.

И казалось, что вот теперь с новым именем, новой жизнью в новом месте с любимым человеком всё наконец-то будет хорошо. Иногда Мила даже чувствовала себя счастливой. Но встреча с Раймондом опять изменила всё. Снова нужно было начинать жизнь с чистого листа.

Мила пила кофе и наблюдала за идущими вдоль канала Грибоедова петербуржцами и ждала официанта, чтобы заказать мороженое. Во время учёбы в Новгороде ей не раз хотелось приехать в Петербург вместе с Романом, чтобы поделиться с любимым частичкой своего детства и самым вкусным, на её взгляд, мороженым. Но не получилось и было неясно, получится ли теперь когда-нибудь.

Официант принёс и оставил на столике меню десертов, а сразу же после него пришла Ольга. В последний раз сёстры видели друг друга в июне, когда по окончании Милой подготовительного курса в Кутузовской академии, девушки поехали в Сочи, чтобы провести там вместе неделю и отдохнуть.

Старшая сестра бросилась к Миле, крепко её обняла, расцеловала и сразу же начала задавать вопросы:

— Что случилось? Что привело тебя в Петербург, и почему ты просила никому не говорить о твоём приезде?

— Меня нашёл Раймонд, — ответила Мила.

— Он тебе угрожает?

— Раймонда больше нет. Зато меня ловит столичная полиция и КФБ.

— За что?

— Вот как раз за это — за то, что Раймонда больше нет. Меня объявили в розыск за убийство и применение боевой магии в общественном месте. Мне нужно какое-то время где-то отсидеться, привести мысли в порядок и придумать, как жить дальше.

— Я всё организую, сестрёнка. Андрюше лучше не говорить?

— Думаю, пока не стоит. И ещё мне понадобятся деньги.

— Ну с этим проблем точно нет. Денег у нас с тобой достаточно. Бери сколько нужно.

Мила крепко обняла сестру и спросила:

— Мы же не торопимся?

— Я нет, — ответила Ольга. — А что?

— Поедим мороженое?

— И ты ещё спрашиваешь?

* * *

Разбудили меня опять в восемь утра, выдали завтрак и сказали, что к девяти я должен быть готов к переезду в другое место. К этому я был готов ещё с вечера, поэтому просто позавтракал и стал ждать девяти.

Пришли за мной чуть раньше обещанного, вывели во внутренний двор, загрузили в микроавтобус без окон и захлопнули дверь. В салоне было темно, свет туда почти не проникал, но я заметил на потолке лампочку и выключатель. Включил свет — стало уютнее.

Минут через десять машина тронулась, и мы поехали, судя по всему, в Москву. Ехали около часа, может, немного меньше. Потом машина сбавила ход и затряслась, будто едет по грунтовой дороге, а затем и вовсе остановилась. Через минуту открылась дверь, и кто-то стоявший снаружи, не попадавший в поле моего зрения, незнакомым грубым голосом сказал:

— Выходи!

Тут мне стало неуютно, и даже страшновато. Отдельно страху добавляло ещё то, что в открытую боковую дверь микроавтобуса был виден лишь глухой лес.

— Долго тебя ждать? — раздалось снаружи.

В этот раз голос был хоть и раздражённый, но знакомый — Милютинский. Я быстро выскочил из салона на улицу. Мы действительно находились на поляне в глухом лесу.

— Быстрее садись в машину! — крикнул Иван Иванович, выглянув в окно чёрного представительского автомобиля.

Я открыл дверцу и залез в салон.

— Красивая машина, — сказал я, устраиваясь на заднем сидении.

— Ну не на служебной же мне в Москву ехать, — ответил Милютин. — Учитывая, что нам предстоит визит в имение нашего, так сказать, партнёра.

— В имение? — переспросил я. — А я думал, вы меня сразу в распределитель отвезёте.

— И лично тебя туда сдам, ещё и распишусь в ведомости, ага, — усмехнулся Иван Иванович. — Мы едем в имение графа Евдокимова. Там ты переночуешь, а утром Василий Семёнович отвезёт тебя омбудсмену под видом своего сына Алексея.

— А что-нибудь ещё произошло за то время, пока я у вас в камере сидел? — поинтересовался я. — В академии что-нибудь сказали насчёт моего отсутствия?

— А что они могут сказать? Ты официально задержан и находишься в следственном изоляторе КФБ для одарённых по подозрению в совершении преступления. Что на это можно сказать?

Вопрос был риторическим, и я на него отвечать не стал.

— Или тебя интересует, не поймали ли мы твою подружку? — спросил Иван Иванович и усмехнулся. — Нет, пока не поймали.

После этого Милютин достал планшет и погрузился в изучение каких-то документов, а я опять стал думать о Миле. Конечно, хотелось эти мысли отогнать, но пока не получалось. Как ни крути, а я за неё переживал, кем бы она ни была. И ещё я подумал, раз уж нашему расставанию было суждено случиться, то хорошо, что это произошло прямо перед спецоперацией. В академии мне было бы однозначно тяжелее в психологическом плане — всё напоминало бы о Миле. А так уже через два дня мне должно было однозначно стать не до того. Попытки выжить обычно хорошо отвлекают от ненужных мыслей.

Так мы всю дорогу и проехали: Милютин работал с документами в планшете да иногда кому-то звонил, а я размышлял то о Миле, то о предстоящей спецоперации.

Глава 9

Граф Василий Семёнович Евдокимов оказался очень гостеприимным хозяином. Я сразу же вспомнил Денисовых и подумал, что, возможно, это какая-то особая черта у московских аристократов. Сразу же с дороги нас пригласили за стол, учитывая, что подошло время обеда, это было очень кстати и отказываться мы не стали.

За обедом, помимо нас с Милютиным и хозяина, присутствовали графиня Евдокимова и молодой граф Алексей — сын Василия Семёновича, которым, разумеется, настоящую цель нашего визита не сообщили. Меня представили, как двоюродного племянника Ивана Ивановича, который приехал в Москву, чтобы посетить Третьяковскую галерею.

Исходя из озвученной цели моего визита, разговор за трапезой пошёл об изобразительном искусстве, и я с удивлением обнаружил, что Иван Иванович в нём неплохо разбирается. Они с графом в основном и вели беседу, а мы с графиней и Алексеем лишь иногда вставляли короткие предложения.

Лишь в самом конце обеда речь ненадолго зашла о политической ситуации в стране, предстоящих выборах императора и неспокойной обстановке в Петербурге. Граф Евдокимов очень переживал, как бы происходящее в эльфийской столице ни спровоцировало большой политический кризис в стране. А переживать было с чего — в Петербурге не прекращались волнения, митинги недовольных политикой федерального центра и приговором в отношении представителей пяти уважаемых эльфийских родов проходили почти каждый день. Губернатор Вяземский уже не справлялся с ситуацией — она ухудшалась с каждым днём.

Милютин старался убедить уважаемого орка, что всё под контролем, но даже мне его слова не показались убедительными. Но, возможно, я просто очень хорошо знал петербуржцев и их характер — эльфов было сложно раскачать на какое-либо действие, но если это удавалось, то остановить их было ещё сложнее. И если в Петербурге эльфы начали выходить на улицы и выражать недовольство, значит, ситуация действительно была накалена до предела.

Ещё во время разговора о живописи Василий Семёнович, как бы невзначай, предложил мне остаться в его доме на ночь, а утром он обещал собственноручно отвезти меня в Третьяковскую галерею. Предложение графа тут же поддержали его супруга и сын, а Милютин заявил, что это было бы замечательно, так как ему понадобилось срочно вернуться в столицу. Разумеется, я принял приглашение.

Под конец обеда, Василий Семёнович и Иван Иванович удалились, чтобы обсудить дела, а меня передали под опеку молодому графу, строго-настрого объявив ему, что я не должен скучать. Алексей был парнем, судя по всему, неплохим, но не очень общительным, поэтому просто предложил мне на выбор две экскурсии: в графские конюшни, посмотреть на победителя прошлогодних скачек на приз Москвы или в графский гараж, посмотреть на коллекцию автомобилей Василия Семёновича. Я предложил начать с гаража, где мы провели почти час, пока Милютин и Евдокимов обсуждали дела.

Алексей произвёл на меня хорошее впечатление, несмотря на некоторую замкнутость. Мы неплохо поговорили об автомобилях, и молодой граф даже пообещал вечером прокатить меня на любом из них. Разумеется, с водителем, так как сам он права ещё не получил.

Потом меня позвали проститься с моим лжедядей, и я проводил Ивана Ивановича до машины. Прежде чем сесть в неё и уехать, Милютин крепко меня обнял и проронил всего лишь два слова:

— Ты справишься.

Когда роскошный чёрный автомобиль увёз главу столичного КФБ в Новгород, я окончательно осознал, что пути назад уже нет. По большому счёту, его и раньше не было — не стало сразу же после того, как я дал согласие на участие в операции, но теперь я это прочувствовал особенно сильно. Я стоял и смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, через некоторое время ко мне подошёл Василий Семёнович и спросил:

— Волнуешься?

И, не дождавшись ответа, добавил:

— Понимаю. Непростое задание. Но Иван Иванович очень хорошо о тебе отзывается. Он говорит, что ты и не с таким можешь справиться несмотря на столь юный возраст.

— Надеюсь, — ответил я. — Проблема лишь в том, что я даже отдалённо не представляю, что меня ждёт.

— Но, если у тебя всё получится, ты сделаешь очень хорошее дело — спасёшь много детей.

— Только из-за этого я и согласился.

Мы ещё немного поговорили, граф задал мне несколько вопросов о своей семье и о сыне — проверил, насколько хорошо я выучил материал, предоставленный мне ранее Милютиным. На все вопросы я ответил правильно, чем заслужил похвалу.

После этого вплоть до ужина меня опять передали Алексею. Молодой граф устроим мне экскурсию по имению, и как ранее обещал, прокатил на самой роскошной машине из коллекции Евдокимова-старшего. Отужинал я с Евдокимовыми довольно поздно — в девять вечера, после чего сразу же отправился спать в предоставленную мне комнату.

Утром после завтрака в кругу семьи Евдокимовых мне выдали одежду, в которой я должен был на все сто процентов выглядеть, как молодой московский аристократ, и мы поехали с графом в Серпухов — в центр поддержки и реабилитации подростков. Там Василий Семёнович передал меня омбудсмену вместе с документами Алексея. Я выбрал себе новое имя, и меня отвели в гостиницу, сообщив, что отправка в головное отделение состоится через день. Всё это вызвало у меня стойкое ощущение дежавю.

В комнате, рассчитанной на четверых, меня ожидали два соседа, оказавшихся на удивление неразговорчивыми. Но это меня очень даже устроило — ни с кем общаться не хотелось. Я достал планшет с видеоиграми, выданный мне вместе с московской одеждой и решил немного поиграть — отвлечься. Так до обеда и играл.

Придя в столовую, я сразу же заметил Егора. Он был в центре внимания — хвастался своим Даром, выспрашивал, как с этим обстоят дела у остальных, в общем, работал. Я сходил на раздачу, взял еду и сел за столик в самом углу комнаты, в надежде пообедать в одиночестве. Но ничего не вышло — почти сразу же ко мне подсел со своим подносом невысокий пухлый паренёк с рыжими волосами и конопатым носом.

— Ты новенький? — спросил парнишка.

— А сам как думаешь? — довольно грубо ответил я, намекая, что никакого желания общаться у меня нет.

Вопрос был риторическим, ответа на него я не ожидал и сразу же приступил к супу.

— Думаю, что новенький, — ответил назойливый парень. — Как ощущения?

— Паршиво.

— А я здесь уже пятый день — привык.

Я продолжил есть суп, никак не отреагировав на эти слова. Парнишка тоже съел пару ложек, а затем сказал:

— Но кормят здесь хорошо. Это я сразу отметил. Как тебе супец?

Из-за нервного напряжения есть и так особо не хотелось, а уж в присутствии назойливого выбракованного орка аппетит пропал окончательно. Я отодвинул тарелку и спросил:

— Тебе что, больше поговорить не с кем?

— Ага, — честно ответил парень. — Никто не хочет со мной разговаривать.

— Я их понимаю.

— А как тебя зовут? — продолжил «доставать» меня рыжий. — Меня Филипп. Но родные называют Филипок. Потому что я с детства был очень маленьким.

— Да ты и сейчас не большой, — заметил я.

— Сейчас я вырос, а был совсем маленьким. Так как тебя зовут?

— Олег.

Я не знаю, почему выбрал именно это имя. Омбудсмен попросила назвать любое, я и сказал первое, что пришло в голову. Лишь потом в гостинице вспомнил, что так зовут Левашова, но менять уже не стал — очень рассчитывал, что это ненадолго.

— У меня одноклассника зовут Олег. Он в прошлом году угнал у отца машину и разбил её, его за это два месяца из дома выпускали только в школу и лишили видеоигр. А ты любишь видеоигры? Какая твоя любимая.

Я уже понял, почему никто не хотел общаться с Филипком. Рот у парня вообще не закрывался.

— А хочешь, покажу внучку генерального прокурора? — спросил разговорчивый парень.

— Генерального прокурора? — удивился я. — Ты уверен?

— Да. Вон она сидит одна за столиком у окна, ни с кем не общается. Сегодня утром приехала. Там такой скандал был. Её родители перепутали день отправки, думали, что он сегодня. Её оформили, оставили, а потом за завтраком она узнала, что отправка послезавтра. Грандиознейший скандал устроила, сначала требовала, чтобы позвонили родителям, а потом уже и деду.

— Зачем?

— Не хочет здесь два дня торчать.

Я внимательно рассмотрел внучку генерального прокурора. Она была миниатюрной синеглазой девчушкой с роскошными каштановыми волосами, вздёрнутым носиком и небольшой родинкой над верхней губой. Не сказать чтобы красавица, но довольна симпатичная. Стоило её хорошенько запомнить — мало ли как могли сложиться обстоятельства.

— Кстати, а от тебя родители не отказались? — навалился с очередным вопросом Филипок.

— Нет.

— И от меня нет. Но здесь есть ребята, от которых отказались. Но это такой бред — все эти выбраковки, мы просто другие, и всё. Я не понимаю, как можно отказываться от собственных детей. Мы же не больные на всю голову петербуржцы.

— Скажи это родителям тех ребят, от которых отказались, — буркнул я, оскорбившись за петербуржцев, если эльфом я себя не считал, то петербуржцем вполне.

Филипок продолжил болтать обо всём подряд, а я просто старался не обращать на него внимания и попробовал запихнуть в себя второе — лишать организм калорий я не имел права. И ещё я искренне порадовался тому, что рыжий прилипчивый паренёк не оказался моим соседом по комнате.

Полтора дня пролетели на удивление быстро, и вот я уже сидел в автобусе, глядел на то, как мы отъезжаем от серпуховского центра поддержки и реабилитации подростков и испытывал очередное дежавю. Как и в прошлой поездке Егор всю дорогу выступал в роли заводилы и хвалился своим Даром.

* * *

В кабинете руководителя КФБ России проходило совещание, темой которого была спецоперация по раскрытию преступной группы, похищающей подростков. На совещании, помимо самого Валуева, присутствовали глава столичного отделения КФБ Милютин, разработавший операцию и отвечавший за её проведение, и руководитель администрации кесаря Глебов.

— Так что Вы решили делать с неодарёнными детьми, Иван Иванович? — спросил глава КФБ у Милютина.

— Автобус нашпигован жучками, — ответил руководитель операции. — Мы будем вести его всю дорогу до того момента, как детей разделят. Ну и начиная с границы Московской области детей будут сопровождать наши специалисты. Когда их разделят и одарённых увезут, мы спасём остальных.

— А одарённых когда планируете спасать?

— Когда Роман даст отмашку. Захватывать перевалочный центр не имеет смысла. Мы хотим спасти не только эту группу детей, но по возможности и всех ранее похищенных.

— А почему сопровождение только от границ Московской области?

— Раньше рискованно. У нас нет железных доказательств, что за похищениями не стоит кто-то из орков. А все дороги в Московской области утыканы камерами — нас могут вычислить. Но и по этой же причине — обилию камер, мы уверены, что похищать детей будут за пределами области. Они должны выехать в южном направлении, но на всякий случай у нас на всех выездах готовы группы. В каком бы направлении ни выехал автобус, ему сразу же сядут на хвост.

— Очень хотелось бы, чтобы всё прошло так, как вы запланировали, — сказал Глебов. — Очень хотелось бы.

* * *

Примерно через сорок минут после выезда из Серпухова наш автобус остановился на большой стоянке грузовиков в лесу. Водитель сообщил, что у нас есть ровно десять минут, чтобы сходить в туалет, потому что следующий будет нескоро. В туалет мне не хотелось, но ноги размять не мешало, и я вышел на улицу. Заметил, как к какому-то парню прицепился Филипок, как направилась в сторону туалета внучка генерального прокурора, и отошёл поближе к лесу, чтобы вдохнуть его запах. Место было необычным — большая стоянка посреди глухого леса.

Пока я разглядывал берёзки да осинки, ко мне подошёл Егор и негромко сказал:

— Я тебя сразу узнал.

Это было неожиданно — неужели в пьяном виде он что-то смог разглядеть и запомнить?

— А я тебя первый раз вижу, — ответил я.

Даже если Егор меня и узнал, подтверждать это и раскрываться я не собирался.

— Да ладно, не прикидывайся. Я запомнил тебя с той поездки. Тебя и ту дерзкую девчонку, которая с тобой сидела.

Тут до меня дошло, что запомнил Егор меня по совместной поездке в автобусе, а не по нашим приключениям в Москве. А он тем временем задал мне довольно неожиданный вопрос:

— У тебя есть связь со своими?

Вот так на пустом месте расписываться, что я засланный, не хотелось — мало ли, вдруг Егор решил переметнуться на другую сторону.

— Я тебя не понимаю, — сказал я

— Короче! — Егор вспылил. — Нет времени на это всё! Если есть связь, срочно сообщи своим, что нас везут совершенно другой дорогой. Мы должны были поехать в сторону Тулы и давно покинуть Московскую область, но нас везут куда-то на восток.

— Нет у меня никакой связи, — ответил я и на всякий случай добавил. — Не понимаю я тебя.

И я Егора не обманул, связи у меня действительно не было. Мы все вернулись в автобус, расселись по местам, но никуда не поехали. Так мы просидели около пяти минут, а потом на стоянку подъехали две огромные фуры-рефрижераторы и большой внедорожник. Одна фура встала перед нами, а вторая сбоку, отгородив наш автобус от дороги.

Из внедорожника выскочили четверо вооружённых автоматами мужчин, подбежали к автобусу и предложили нам всем выйти и построиться возле впереди стоящей фуры. Мы сразу же выполнили требование. При этом я понимал, что могу одним быстрым и сильным заклятием уничтожить всех четверых за две-три секунды, но надо было выполнять задание.

Вооружённые мужчины открыли дверцу в задней стенке фуры и велели нам залезать внутрь. Мы снова выполнили всё, что нам сказали. К моему удивлению, фура внутри была очень похожа на большой автобус — такие же, как в автобусе, два ряда сидений, только окон не было.

Мы расселись, наши похитители заявили, что все, кто будет себя вести спокойно, останутся в живых, забрали у всех средства связи и закрыли дверь. Почему-то в этот раз нас не разделили на одарённых и неодарённых. Егор остался снаружи.

Через пять минут мы поехали. Было неприятно, страшновато, но терпимо. Ещё минут через десять я почувствовал, что у меня кружится голова и я засыпаю. Заметил, как «отключился» парнишка на соседнем сидении и девочка впереди. Видимо, похитители пустили усыпляющий газ. Стало неприятно, но особо я не испугался, так как был готов к чему-то подобному.

Глава 10

Александр Петрович Романов мерил шагами свой кабинет, быстро перемещаясь от одной стены к другой. У входа, как два провинившихся школьника, стояли Милютин и Глебов.

— Как? — вопрошал кесарь. — Как вы могли это допустить?

— Да кто же знал, Александр Петрович? — ответил Милютин.

— Почему вы не запросили список детей и не проверили его до их отъезда из центра?

— Да кто нам даст такой список в столь короткий срок? Это же надо через пятые руки всё делать, чтобы не раскрыть наш интерес. Тем более мы планировали операцию независимо от того, кто будет в этой партии детей. Иначе возникли бы вопросы, пошли слухи. Как бы мы это всё потом объяснили, если бы кого-то сняли с автобуса?

— А как мы теперь объясним Воронцову, что наблюдали, как его внучку воруют и ничего не сделали? Вы представляете, какой будет скандал?

— Представляем, Александр Петрович, — произнёс Глебов. — Теперь надо, чтобы Воронцов ни в коем случае не узнал об этой операции, пока мы не раскроем похитителей и не спасём его внучку.

— Неправильный Вы сделали вывод, Родион Степанович! — сказал кесарь.

— Прошу прощения, но какой ещё вывод я должен был сделать? — удивился Глебов.

Романов ещё два раза прошёлся от стены к стене, словно собирался мыслями, а потом объявил:

— Операция отменяется!

— Как отменяется, Александр Петрович? — удивился Милютин. — Но помилуйте, мы её уже запустили. Её просто невозможно отменить.

— Всё возможно. Встречайте автобус с детьми на выезде из Московской области и освобождайте их всех!

— Но у нас больше не будет такого шанса найти похитителей детей!

— И такого шанса полностью испортить отношения с орками у нас тоже не будет. Напомню, если вы забыли, что князь Воронцов не только генеральный прокурор, но ещё и председатель дворянского собрания Москвы. Вам мало проблем с эльфами? Вы хотите, чтобы ещё и Москва на уши встала?

— Но может… — попытался предложить какой-то компромисс Милютин.

— Нет! — перебил его Романов. — Никаких «но»! Я приказываю немедленно остановить операцию и освободить детей! Выполняйте!

— Слушаюсь, — ответил Иван Иванович. — Разрешите идти? Там на секунды отсчёт идёт.

— Идите выполняйте и отчитайтесь мне, как только, закончите. Воронцову пока ничего не говорить!

Милютин быстро покинул кабинет, а Романов обратился к Глебову.

— Раз уж речь зашла, Родион Степанович, как там в Петербурге обстановка?

— Если честно, Александр Петрович, обстановка там сейчас: спичку брось — взорвётся! Вяземский удерживает её из последних сил.

— Да, Георгий Васильевич — молодец, тут ничего не скажешь. Работает.

— Георгий Васильевич теперь уже точно в следующем году проиграет выборы. Тут к бабке не ходи. Уровень лояльности петербуржцев к губернатору на самой низкой отметке за всё время его нахождения на посту.

— Ничего, мы его не бросим. Так ему и передайте — министерский портфель или место в Дворянской думе у него будет.

— Обязательно передам.

— А что семьи осуждённых?

— Семьи осуждённых… — Глебов улыбнулся. — А вот здесь я в очередной раз не могу не отметить Вашу гениальность, Александр Петрович. Не сочтите это за подхалимаж, но должен сказать, что Ваш ход с помилованием руководителей эльфийского ордена после выборов — просто находка. Весь Петербург кипит, а эти пять родов призывают к благоразумию. Они, конечно, агитируют голосовать против Вас на выборах, или их бойкотировать, но при этом призывают действовать исключительно в рамках закона. И их можно понять, если они выйдут за его рамки, то как тогда подавать прошение о помиловании?

— Ну хоть какие-то хорошие новости, — сказал кесарь, тоже едва заметно улыбнувшись. — Правда придётся выполнять обещания и после выборов их выпускать. Но это стоит того, да и они, думаю, многое поймут за это время.

— Полностью с Вами согласен, Александр Петрович. Не скажу, что тюрьма их перевоспитает, но гонору и эльфийской спеси должно поубавиться.

* * *

— Вставайте! Быстрее! Просыпайтесь! — неприятный звонкий женский голос пронзал мой мозг словно игла.

Я осторожно разлепил веки, огляделся и тут же вспомнил, что нахожусь в рефрижераторе-автобусе. Дверца была открыта и в проём я увидел женщину лет тридцати в тренировочном костюме и с автоматом, которая снова закричала:

— Выходите быстрее!

Я поднялся с места и пошёл к выходу. Немного подташнивало, и кружилась голова. Когда покинул фуру, огляделся и обнаружил, что мы находимся внутри огромного ангара. Фура, на которой нас привезли, внутри него смотрелась как детский трёхколёсный велосипед в большом гараже. Я размял затёкшие руки и ноги, головокружение почти прошло, но всё ещё тошнило и очень хотелось пить. Видимо, это были последствия отравления газом, и наши похитители об этих последствиях знали. Бородатый мужчина принёс две больших упаковки бутилированной воды и бросил возле фуры.

— Можете попить, — сказала женщина и тут же опять закричала: — Все вышли? Если нет, то давайте быстрее!

Я достал из упаковки бутылку с водой, открыл её и сделал несколько глотков. Тошнота не ушла, но хоть жажда мучить перестала — уже хорошо. И ещё я не понимал, зачем было нас усыплять. Убежать из закрытой фуры мы точно не могли, на помощь позвать тоже — перед погрузкой у всех отобрали телефоны. Разве что, помимо усыпляющих веществ этот газ содержал ещё что-то.

Или на какое-то время мы нужны были похитителям спящими. Но для чего? Вариантов было много, например, чтобы взять кровь. Неприятный холодок пробежал по спине, и я через одежду прощупал локтевые впадины. Болевых ощущений, какие бывают, когда надавливаешь на ранку на месте забора крови, не было. Уже хорошо.

Тем временем мы все покинули фуру и встали возле неё испуганной кучкой. Многие плакали. Бородатый мужчина убедился, что внутри никого не осталось, и сообщил об этом своей сообщнице:

— Все вышли.

Женщина с автоматом оглядела нас и объявила:

— Слушайте меня внимательно! Повторять не буду. Вас похитили, но вашим жизням ничего не угрожает. Если, конечно, вы не будете делать глупостей. Мы не террористы и не преступники! Мы революционеры! Мы ненавидим такое отвратительное явление, как традиция выбраковки и боремся с ней всеми доступными нам способами, в том числе похищаем детей, которых их родители и общество в целом называют выбраковкой. Вы спросите: как ваше похищение поможет бороться с выбраковкой? Я отвечу: мы боремся за единый мир без деления на расы, и нам нужны бойцы. И часть из вас обязательно к нам присоединится. Но при этом мы никого не будем заставлять. Это решение вы примете сами.

Я слушал всё, что говорила эта женщина, и, разумеется, не верил ни единому её слову. Всё это говорилось лишь с одной целью — усыпить нашу бдительность. И это работало. Ребятам было страшно, и они были готовы поверить в ту информацию, которая даст им надежду на спасение. Те, кто плакал, потихоньку успокоились, все слушали женщину с автоматом, а та продолжала с ещё большим запалом:

— Вам с детства промывают мозги, вам внушают, что цвет ауры как-то влияет на её хозяина. Нет! Это как цвет кожи! Он просто такой, и всё! Люди, орки, эльфы… Мы все один народ! Мы не должны делиться на расы! Тот, кто нас делит, правит нами, это искусственное разделение позволяет нами манипулировать, стравливать наши так называемые расы друг с другом. Но мы должны покончить с этим! Наша организация взяла на себя ответственность уничтожить расовое деление на Земле! И мы это сделаем. И многие из вас помогут нам, вступив в наши ряды. Да, сейчас вам это всё кажется непонятным и даже страшным, но когда вы разберётесь, то заходите вступить на путь борьбы с этим ужасным злом — расовой сегрегацией!

Некоторые из ребят, видимо, те, кого родители выгнали из семьи, даже стали кивать, выражая согласие с говорившей, а та продолжала:

— В течение месяца мы дадим вам много ценной информации и докажем, что мир сам по себе не изменится. Но за это время он изменится внутри вас. Те из вас, кто по окончании этого месяца решит посвятить свою жизнь борьбе за лучшее будущее, будут приняты в наши ряды, остальных мы отпустим домой. Но уверяю, ваша жизнь уже не будет прежней. Я понимаю, что у всех вас сейчас возникло много вопросов, но задавать вы их будете позже и не здесь. А сейчас все, у кого есть Дар, отойдите метров на десять вправо, у кого нет — влево! Мы должны отметить всех одарённых и предоставить вам возможность в ближайшее время пройти инициализацию, иначе Дар может начать ослабевать. И не вздумайте обмануть, это не имеет смысла, позже всех вас тщательно проверят.

Слова женщина говорила хорошие, во многом я был с ней согласен. Мне тоже не нравились все эти расовые различия, и я, как никто другой, знал, что такое родиться с аурой не того цвета, что у остальной семьи. Только я ещё помнил, как во время первого похищения хотели убить всех неодарённых, и что не было ещё ни одного случая, чтобы хоть кого-то отпустили. Но ребят слова женщины успокоили, не всех, конечно, но многих. Мы начали делиться на две группы, и тут я услышал знакомый голос.

— А если Дара нет, но мне кажется, что он обязательно должен быть и скоро проявится? Тогда куда идти?

Это было невероятно — в ситуации, когда у большей части присутствующих от страха и стресса не то что дар речи отнялся, но и дыхание перехватило, Филипок продолжал задавать вопросы. Он был или очень глупым, или невероятно беспечным. Впрочем, комбинации этих качеств я тоже не исключал.

— Нет Дара — иди налево! — рявкнул бородатый мужчина, и расстроенный Филипок побрёл к неодарённым.

Когда мы разделились, оказалось, что одарённых среди нас пять — помимо меня и внучки генерального прокурора, с Даром оказались ещё две девушки и один парень. Неодарённых было девять.

Нас отвели вглубь ангара к небольшой палатке, велели встать возле неё и по одному заходить внутрь. Первым вошёл невысокий коренастый парнишка. Минут через пять он покинул палатку, и туда отправилась внучка генерального прокурора. Я вошёл пятым.

Внутри палатки за столом сидел мужчина лет сорока, а рядом на стуле молоденькая девушка. Перед столом стоял ещё один стул.

— Присаживайся, — сказал мужчина и указал на стул. — Как твоё имя?

— Олег, — ответил я и сел.

— Ну хорошо, пусть будет Олег, — мужчина усмехнулся. — У тебя есть Дар?

— Да.

— Уверен?

— Да, я его ощущаю.

— Хорошо, тогда через несколько дней мы проведём его активацию. Если ты обманываешь, то это раскроется.

— Я не обманываю.

— Похвально. А сейчас закатай рукав, мы должны ввести тебе один препарат.

После этих слов девушка встрепенулась и принялась набирать в шприц какую-то фиолетовую жидкость из ампулы.

— Что в этой ампуле? — спросил я.

— Не переживай, ты нужен нам живым, — ответил мужчина. — Это пока всё, что тебе стоит знать.

Деваться было некуда, я вздохнул, закатал рукав и протянул руку девушке. Она быстро обработала мне кожу спиртом, ввела в мою вену фиолетовую жидкость, и я снова почувствовал лёгкое головокружение.

* * *

Константин Романович Седов-Белозерский сидел за столом и смотрел на часы — они показывали одиннадцать сорок.

«Пора», — подумал князь и встал из-за стола.

Камеры следственного изолятора, куда поместили Константина Романовича и его товарищей по «Русскому эльфийскому ордену» сильно отличалась от обычных камер. Они больше походили на небольшие гостиничные номера. В каждой камере стояли удобная кровать, письменный стол и небольшой шкафчик для одежды. Но главное — имелся небольшой отдельный санузел.

Князь зашёл в санузел, умылся и побрился опасной бритвой. Затем он вернулся в основную комнату, достал из шкафчика заранее заказанный через адвоката костюм для торжественных случаев и новые лакированные туфли. Надел это всё, прошёлся по камере.

Затем Константин Романович осторожно потрогал, надетый на него контролирующий обруч. За всё время, что он его носил, князь разобрался, как эта штука действует. Обруч отслеживал всю исходящую от одарённого энергию и реагировал на неё. При этом если энергия не выходила, то и обруч не молчал. Например, примитивнейшее заклятие, направленное на кого-то другого, могло снести князю голову, а вот себе можно было хоть поставить сильнейшую защиту, хоть просто набрать из окружающей среды энергии под самую завязку. Лишь бы потом эта энергия в виде магии не вышла наружу.

Но и здесь всё было не так уж и страшно. На ошейнике стояли несколько предохранителей. От совсем незначительного магического воздействия слетал первый, и девайс начинал попискивать, от более сильного воздействия слетал второй, и обруч пищал громко и непрерывно. Ну а третий предохранитель взрывался вместе с обручем.

Князь много тренировался и научился накапливать в себе очень большие запасы энергии, не давая обручу повода даже пикнуть. Вот и сейчас Константина Романовича просто разрывало от накопленной энергии. Он опять посмотрел на часы — до полудня оставалось две минуты. Остальные руководители «Русского эльфийского ордена» ждали сигнала магистра. Князь должен был постараться, чтобы его услышали все — и товарищи по борьбе, и весь эльфийский Петербург.

Константин Романович вышел на середину комнаты, расправил ноги и руки, запрокинул голову и сконцентрировался. Да не просто сконцентрировался, а достиг пика концентрации своей магической энергии и громко произнёс:

— Эльфийское превыше государственного!

После этого магистр «Русского эльфийского ордена» невероятно быстро наложил на стены камеры самое сильное из всех известных ему взрывающих заклятий.

Взрыв, прогремевший в здании следственного изолятора, оказался настолько мощным, что его было слышно за несколько километров от тюрьмы. И почти сразу же после него раздались ещё три.

Глава 11

В кабинете кесаря проходило экстренное совещание с участием руководителя его администрации Глебова, главы КФБ России Валуева и руководителя провалившейся спецоперации Милютина. Александр Петрович не скрывал своего раздражения и на повышенных тонах делился новостями:

— Полчаса назад мне звонил Воронцов. Просил помочь с розыском его внучки, подключить всех, кого только можно, самых лучших наших специалистов. Обещал любое содействие со стороны Москвы. Разумеется, я не сказал, что наши лучшие специалисты его внучку как раз таки потеряли. Ситуация очень неприятная — мне приходится врать одному из самых влиятельных орков страны, да ещё в такой непростой ситуации. Если он узнает, что я был в курсе и мог предотвратить и что я ко всему этому причастен, то…

Кесарь развёл руками, не найдя сразу подходящих слов, и лишь через некоторое время заявил:

— Нет слов, просто нет слов! Ужасная ситуация!

— Позволю себе с Вами не согласиться, Александр Петрович, — сказал Милютин. — Вы к произошедшему совершенно непричастны. Вы не знали, что в центре находится внучка Воронцова, а когда узнали, дали приказ всё остановить. Просто было поздно. Вашей вины здесь нет.

— Полагаете, Игоря Константиновича устроит такое объяснение?

— Вы правы — не устроит, — согласился Милютин. — Значит, нам остаётся надеяться, что он никогда не узнает о нашей операции.

— Мне бы хотелось надеяться, что вы всё же найдёте пропавших детей! Лучше исправить ошибку, чем надеяться, что о ней никто не узнает!

— Александр Петрович, — вступил в разговор Валуев. — Поиски пропавших детей — это то, чем сейчас занимается вся наша организация и МВД тоже. Речь идёт о том, чтобы никто не узнал о нашей операции до того, как мы найдём детей.

— А вы найдёте? — спросил кесарь. — Сколько их уже похищено? Хоть одного нашли?

— Мы подошли совсем близко к раскрытию всех этих преступлений, — ответил Валуев. — Мы полагаем…

— Я это уже слышал! — кесарь перебил главу КФБ. — Не надо лишних слов, потратьте силы на поиски.

— Прошу прощения, Александр Петрович! — неожиданно взял слово Глебов. — Похищение детей — это, бесспорно, ужасное происшествие. И я понимаю, что наш генеральный прокурор, как любящий дедушка, рвёт и мечет. Но я не понимаю, зачем он внучку отдал в реабилитационный центр? Неужели председатель дворянского собрания Москвы не мог просто поручить кому-нибудь отвезти девочку в Новгород? Зачем было отправлять её через центр?

— Вы хотите от меня получить ответ на этот вопрос, Родион Степанович? — удивился кесарь.

— Это скорее риторический вопрос, — ответил глава администрации. — Но он у меня возник сразу же, когда я узнал, что среди детей в реабилитационном центре была внучка Воронцова.

— Так ведь традиции и правила, — вздохнув сказал Милютин. — Жители Московской и Петербургской областей не могут напрямую поступить в большинство учебных заведений столицы. Только через реабилитационные центры. Хотя Воронцов вполне мог передать через центр документы, а внучку отправить с персональной охраной. Но, видимо, решил не выделяться, чтобы не говорили, что председатель дворянского собрания для своей внучки делает исключения. Там-то на самом деле проблем нет — сели в комфортабельный автобус да доехали до Новгорода за четыре часа по скоростной федеральной трассе. Если бы не…

Иван Иванович тяжело вздохнул, а кесарь не удержался, чтобы его не «поддеть»:

— Если бы. Вот это «если бы» всё и портит.

— А что касается правил, — продолжил Милютин. — Анна Алексеевна уже несколько раз писала в министерство образования и просила их изменить. Им почти сто лет. Это анахронизм. Они мало того что устарели, так ещё и унизительны для студентов из Москвы и Петербурга. Но, мне кажется, в министерстве кому-то очень нравится существующий порядок.

— Я сегодня же поговорю с министром, — сказал кесарь. — И дам задание подготовить реформы в образовании. Надо менять этот подход, тут я с Вами согласен. Многое надо менять. Но всё же на первом месте у нас сейчас поиск детей по горячим следам. Есть у вас хоть какие-то зацепки?

— Есть, — ответил Глебов. — На трассе под Саратовом на стоянке грузовиков нашли брошенную фуру, внутри неё находился автобус, в котором везли детей.

— Под Саратовом? — удивился кесарь. — Это куда детей везут? Не в каганат ли?

— Никто не знает, Александр Петрович, — продолжил глава КФБ. — Автобус пустой. Детей из него высадили явно раньше, чем пригнали туда фуру. На стоянке сделать это незаметно не получилось бы, очень уж она оживлённая. Собственно, поэтому и обнаружили автобус — обратили внимание, что фура простояла полдня без водителя. Решили проверить, не угнана ли, вызвали полицию. Фура, кстати, полностью экранирована, поэтому мы и потеряли автобус из видимости, как только его туда погрузили.

— К сожалению, мы вынуждены признать, что особо нам эта информация пока не помогла, — сказал Милютин. — Где из автобуса высадили детей и куда повезли, мы ещё не выяснили. А повезти могли куда угодно. Я вполне допускаю, что автобус специально бросили к юго-востоку от Москвы, чтобы нас запутать, а детей могли увезти на север или на запад. Но мы сейчас подняли на поиски вообще всех, кого только можно.

— Да уж, Иван Иванович, — покачав головой, произнёс Романов. — Таких провалов у Вас ещё не было.

— Никаких не было, Александр Петрович, — заметил Милютин. — Это первый за все годы службы.

— Зато какой!

Глава столичного КФБ благоразумно решил не отвечать на последнюю реплику кесаря, вместо него высказался его руководитель.

— Позволю себе заметить, что вины Ивана Ивановича в случившемся немного, — сказал Глебов. — Нас не переиграли случайно или по причине нашей плохой подготовки. Преступники каким-то образом узнали про наши планы и просто всё время шли на шаг впереди.

— А что это, как не ваша недоработка, Игорь Денисович, если злоумышленники узнали про ваши планы? — спросил кесарь.

— Нельзя всего предусмотреть, — ответил глава КФБ. — Можно максимально минимизировать риски, но полностью убрать их нельзя. Мы не снимаем с себя ответственности, но несогласны, что это произошло в силу недостаточной проработки операции.

— Но как преступники узнали про операцию, если она была, как Вы говорите, хорошо проработана?

— Варианта два: или среди тех, кто готовил операцию, есть предатель, или Егор на чём-то прокололся. Возможно, за ним следили, или ему в голову залезли, когда готовили к отправке. Сейчас можно строить любые версии, но очень бы хотелось, чтобы информация ушла не от нас.

— Я очень на это надеюсь, — добавил Милютин. — Это даёт надежду, что преступники не знают про Романа.

— Но они знают, что засланный казачок есть, а значит, будут проверять каждого ребёнка с особой тщательностью, — заметил кесарь.

— Но это всё равно оставляет Роману шансы, — ответил Милютин. — А если среди тех, кто участвовал в подготовке операции, есть предатель, то шансов у Андреева нет.

Некоторое время все молчали, затем Глебов сказал:

— Конечно, рисковые они ребята — под нашим носом такое провернуть.

— Не такой уж там был и риск, — возразил Милютин. — Они знали, что на территории Московской области мы их трогать не будем. Поэтому могли там делать что угодно.

— И, видимо, им очень нужны дети, — сказал Валуев. — Возможно, не только одарённые, раз всех забрали.

— Или просто не было возможности разделить, — заметил кесарь.

— Неодарённых могли оставить в автобусе, — сказал глава КФБ. — Но их забрали. Значит, нужны. По крайней мере, хочется в это верить, ведь в таком случае все дети остались живы. Кстати, мы нашли водителя. Точнее, он сам нашёлся.

— Живой? — удивился кесарь.

— Невероятно, но да. Его ещё на пути в Москву остановили, как он думал, дорожные полицейские. Но это оказались одарённые участники похищения. Они обездвижили водителя и выбросили в овраг. Возможно, и не собирались ему жизнь оставлять — просто живучий оказался. Пролежал почти сутки и пришёл в себя.

— А что камеры в Московской области показывают? — спросил кесарь. — Вам орки предоставили доступ к записям?

— Да, сразу же, — ответил Валуев. — Наши специалисты все записи отсмотрели. Камеры по трассе стоят через каждые пять километров. В какой-то момент автобус исчез: под одной камерой проехал, а под следующей уже нет. Но это выяснили уже слишком поздно, лишь когда просматривали записи. Сейчас тот район прочёсывают. Но, вообще, моё мнение — систему надо менять и детей перевозить с охраной, чтобы ничего подобного больше не случилось.

— Чтобы ничего подобного больше не случилось, систему надо менять радикально, — произнёс Романов. — Сразу же после выборов займёмся этим. Хватит уже сдавать детей в реабилитационные центры будто какой-то неликвид. Когда я стану императором, одним из первых указов запрещу выбраковку и дискриминацию детей по цвету ауры.

— Это было бы замечательно, Александр Петрович, — сказал Милютин. — Но боюсь, этот указ будут игнорировать в Петербурге.

— Император на то и император, чтобы держать в руках серьёзные рычаги влияния, и в отличие от кесаря или президента, он имеет законное право лишать титула. И мы будем лишать всех, кто откажется от своих детей из-за другого цвета ауры. Лишать весь род по восходящей линии. Или мы уничтожим эти предрассудки, или Россия развалится на части. А глядя на то, что сейчас происходит в Петербурге, я понимаю, что разваливаться она начнёт совсем скоро, если мы не будем ничего делать, чтобы предотвратить этот процесс.

— Да, в Петербурге сейчас сложная ситуация, — согласился Валуев. — Она накалена просто до предела.

— Ну мне можете не рассказывать, — сказал Романов. — Час назад звонил Вяземский и сообщил, что уже практически не в состоянии контролировать ситуацию. Подстрекатели работают, народ злой, выходит на улицы, силовики недовольны. Полиция отказывается исполнять обязанности, присоединяется к бастующим. Из центра подразделения вводить опасно — ещё нам не хватало столкновений между петербургскими и федеральными частями МВД.

— КФБ пока держится, — сообщил Валуев. — По крайней мере, руководство областного департамента. Но среди личного состава много недовольных — есть такое. Не вовремя эти психи из эльфийского ордена подорвались, конечно. Раньше их роды как-то сдерживали ситуацию, а теперь Седов-Белозерский, сын магистра, едва ли не возглавил протесты. Адвокат их ещё масла в огонь подливает — организовал пресс-конференцию, на которой заявил, что все погибшие мечтали об апелляции или помиловании, и что это мы их убили, представив всё, как самоубийство. И весь Петербург, к сожалению, этому верит.

— Нет, бывшие руководители ордена были не психи, — тяжело вздохнув произнёс кесарь. — А умные и расчётливые эльфы, решившие идти до конца и пожертвовать жизнями ради своей борьбы. Правда, непонятно почему Самойлов так не поступил. Надо будет мне с ним лично поговорить. Но, признаться, в какой-то степени я даже восхищён поступком тех четверых — ход достойный уважения. Но проблем это нам доставит немало. Однако я надеюсь, что до открытых столкновений, как в одиннадцатом году, не дойдёт.

— Будем делать всё, чтобы до этого не дошло, Александр Петрович! — заверил Валуев.

— И будем искать детей, — добавил Милютин. — Мы понимаем, что сейчас как никогда важна поддержка Москвы и лояльность Воронцова.

* * *

Нас привезли в какое-то место, очень похожее на лагерь в лесу, но вот только лес казался очень уж ухоженным. Возможно, это было чьё-то большое имение — закрытая частная территория, куда не было доступа посторонним. Везли в этот лагерь нас примерно часа три-четыре, точно сказать было сложно — часов ни у кого не было, а гаджеты у всех забрали.

По приезде нас разместили в небольшом деревянном домике, больше похожем на барак. Внутри него было чисто и тепло, но обстановка угнетала — голые деревянные стены, два окна с решётками, тусклая лампочка под потолком, десять узких металлических кроватей и ширма, которая делила барак напополам.

В каждой половине стояло по пять кроватей, в левой расположились девушки, правую заняли мы с коренастым парнишкой, которого, как позже выяснилось, звали Артём. Имена девушек я так и не узнал — обстановка к походу на вторую половину барака и знакомству не располагала.

Примерно через час нас отвели на ужин. Покормили довольно сносно и сразу же вернули в барак. Затем пришли бородатый мужчина и девушка, которая ставила нам раньше уколы. Так как нам никто не представлялся, про себя я прозвал их бородач и медсестра.

Каждому из нас сделали ещё по одной инъекции — в этот раз вкололи что-то беловатое и мутное. Очень не хотелось, чтобы это попало мне в кровь, но вариантов не было — раз уж полез в дело, надо было терпеть. После этой инъекции я почти сразу же захотел спать. Мучить себя не стал, лёг на кровать и сразу же уснул.

Разбудил меня и всех остальных бородач громким криком в открытую дверь. Крик этот выполнял не только функции будильника — бородач сообщил, что у нас двадцать минут на утренний туалет, а потом нас ждёт завтрак. Своеобразный санузел, состоявший из двух душевых кабинок и двух туалетных, находился рядом с нашим бараком в отдельной небольшой постройке. Я продрал глаза и поплёлся туда.

Несмотря на довольно долгий сон, чувствовал я себя отвратительно, видимо, это были последствия неизвестных препаратов. Не было сил даже принять душ. Я умылся над раковиной холодной водой — стало немного легче. После этого вернулся в барак. Почти сразу же пришёл бородач и отвёл нас в столовую. Там нас ждал сюрприз — неодарённая часть нашей группы.

Ребята, судя по всему, уже заканчивали завтрак. Нас посадили в дальний от них угол столовой, а увели ребят ещё до того, как нам дали положенную в тот день на завтрак рисовую кашу, сосиску и чай. Поэтому пообщаться нам не удалось. Но, по крайней мере, теперь я знал, что они живы. Это порадовало.

За завтраком я много размышлял. Уже было понятно, что всё намного серьёзнее, чем я думал, когда готовился к операции. Впрочем, паниковать не стоило — я знал, что могу сбежать ближайшей ночью. Когда умывался, осторожно попробовал сконцентрироваться — проблем с этим делом не испытал. Хотел для проверки магической силы использовать какое-нибудь простенькое заклятие, но вовремя подумал, что на территории лагеря могут стоять артефакты контроля магической активности.

Но в принципе и концентрации хватило, чтобы понять: магией я владею. Значит, вводили мне что-то не связанное с блокировкой магии. Впрочем, это было логично, для похитителей мы все были подростками, не прошедшими инициацию — какой смысл было блокировать у нас магию? Но вот только в таком случае вставал другой вопрос — что же тогда мне вводили в вену?

После завтрака нас вернули в барак. И бородач опять привёл медсестру. Она снова ввела нам фиолетовую жидкость, такую же, как накануне. После этого я снова задумался о побеге — очень уж мне это всё не нравилось. Но всё же я себя пересилил и побег пока отложил. Ведь если мы находились в простом перевалочном пункте, то мой побег сорвал бы всю операцию.

Да, был шанс, что я смогу убежать, запомнить место и быстро сообщить о нём Милютину. Или можно было даже попытаться увести с собой ребят. Но от меня ждали явно не это — я должен был добраться до конечной точки нашего путешествия и выяснить, для чего воруют ребят и где держат всех ранее похищенных. Поэтому мысли о побеге пришлось снова прогнать.

Я неважно чувствовал себя ещё со вчерашнего дня, но после инъекции фиолетового раствора мне стало ещё хуже. Появилась какая-то рассеянность, трудно было собраться с мыслями. Нам велели находиться в бараке и выходить разрешили лишь в туалет. На улице поставили охрану.

Ближе к обеду пришёл бородач и заявил:

— Кто-нибудь один, пойдём со мной!

Желающих не нашлось, тогда бородач зашёл на женскую половину барака, указал пальцем на одну из его обитательниц и сказал:

— Ты! Пойдём!

— Куда? — испуганно спросила девушка.

— Не бойся, — ответил бородач. — С тобой только поговорят.

И они ушли. Примерно через полчаса вернулись, бородач забрал вторую девушку, а та, что вернулась, подтвердила, что её водили на какое-то странное собеседование, где задали кучу вопросов, но ничего страшного не было. Меня забрали четвёртым. Бородач отвёл меня довольно далеко от барака к небольшому каменному домику, завёл внутрь, в комнату, где находились двое незнакомых мне мужчин.

Комната выглядела странно. Из интерьера в ней были лишь яркая лампа на потолке, плотная штора на окне, да круглый деревянный стол и четыре стула вокруг него. Оба мужчины сидели за столом. Бородач подтолкнул меня в спину, чтобы я прошёл подальше от порога в комнату и запер дверь снаружи. Мужчины оглядели меня с нескрываемым интересом. Оба они были людьми, как и все остальные похитители.

— Проходи, присаживайся, — сказал один из мужчин — голубоглазый блондин лет тридцати пяти. — И не бойся. Всё не так страшно, как кажется.

Я молча прошёл и сел на один из двух свободных стульев.

— Как тебя зовут? — спросил второй мужчина.

Ему на вид было под пятьдесят, смоль его ещё густой шевелюры сильно разбавила седина, а взгляд был очень уставшим. Казалось, он не спал минимум дня три.

— Евдокимов Алексей, — ответил я.

— Из какого рода?

— Сын графа Евдокимова, Василия Семёновича. Внук Семёна Кирилловича.

— Из какого рода мать? Как её зовут? По какому адресу проживал?

Я ответил на все эти вопросы и на множество других, уставший мужчина записал ответы в планшет. Затем он встал со стула, подошёл ко мне сзади, обхватил пальцами мою голову и простоял так чуть больше минуты. После чего он хмыкнул и вернулся на место, а блондин сразу же спросил меня:

— У тебя есть Дар?

— Мне кажется, что есть, — ответил я.

— Кажется?

— Я точно не уверен, но есть такое чувство, что меня наполнило нечто странное, и оно будто окрыляет меня.

— Интересно описываешь, — блондин усмехнулся. — Необычно, но при этом в точку. Думаю, что есть у тебя Дар.

И тут я заметил, что он говорит с небольшим акцентом. Что это был за акцент я разобрать не мог, но он явно был.

— Но точно мы будем знать, через несколько дней, — добавил блондин. — После процедуры инициации.

Глава 12

Кесарь Романов в своём кабинете принимал с докладом руководителя Комитета федеральной безопасности Российской Федерации. Граф Валуев только что отчитался о ситуации в Санкт-Петербурге и ожидал реакции кесаря. Александр Петрович на некоторое время призадумался, затем нахмурился и сказал:

— И каковы ваши прогнозы, Игорь Денисович?

— Очень неблагоприятные. И самое печальное, что ситуация выходит за границы Петербургской области. В армии уже несколько инцидентов было — солдаты эльфы покинули части и уехали в Петербург. Многие пытались даже с оружием. И у некоторых получилось. Боюсь, переход от относительно мирных протестов к вооружённым стычкам может произойти хоть…

Валуев, замолчал, подбирая подходящее слово.

— Хоть завтра? — помог кесарь.

— Хоть сегодня, Александр Петрович, — ответил глава КФБ. — Ситуация накалена до предела.

— Да уж, — вздохнул Романов. — Недооценили мы эльфийский орден. Надо признать, они нас ловко перехитрили. Мы думали, они будут за жизни цепляться, а они решили ими пожертвовать, выставив нас палачами. Грамотно, ничего не скажешь. Теперь Петербург бурлит, а мы оказались во всём виноватые — убили несчастных эльфов, собирающих бумаги на помилование. И ведь как всё сошлось-то идеально. Молодцы! Просто нет слов.

— А как прошла Ваша встреча с Самойловым? — поинтересовался Валуев.

— Говорит, что ничего не знает, что Седов-Белозерский ему не доверял после того, как сын Самойлова дал показания против ордена. И здесь я склонен ему верить.

— Допросить с пристрастием не планируете?

— Пока нет. Возможно, он нам понадобится для другого. А вот кого я бы с удовольствием допросил, так это эльфийского адвоката.

— Мы уже прорабатываем варианты его ликвидации или поимки. Слишком уж от него вреда много. Но прячут эльфы его хорошо, — с сожалением сказал Валуев.

— Ликвидировать нельзя ни в коем случае! Он нам живым нужен, Игорь Денисович. Очень нужен. Адвокат — единственный, кто имел доступ ко всем четверым подорвавшимся. Если они что-то согласовывали, а без согласования такое не провернуть, то только через него. Другой связи у них не было. Надо поймать гадёныша и доставить его в Новгород для допроса!

— Я Вас понял, Александр Петрович. Сделаем всё, что только возможно. Но Вы же понимаете, это непросто, поэтому дать стопроцентной гарантии или назвать срок поимки я не могу.

— Знаю, что непросто, но надо это сделать. И не только это. Иначе кризис одиннадцатого года покажется нам детской вознёй в песочнице. Вяземский говорит, что уже появились призывы к отделению Петербургской области от Российской Федерации. Если мы такое допустим, Игорь Денисович, то потомки нам этого не простят. Приведите в боевую готовность силы быстрого реагирования, полностью укомплектованные из людей. А я завтра буду встречаться с орками.

— Рассчитываете на их помощь?

— Нет, помощи от них я не жду. Но хотелось бы получить твёрдые гарантии невмешательства в возможный конфликт. Кстати, что там с похищенными детьми? Как движется расследование? Воронцов меня обязательно об этом спросит

— Ищем, Александр Петрович. В лесу недалеко от Каширы обнаружили место, где предположительно состоялось похищение. Там находится старый объезд, который делали на время ремонта развязки. Им уже год почти никто не пользуется. Разве что иногда дальнобойщики заезжают переночевать, если засветло в Москву не успевают. Стоянка там большая осталась. Вот на ней, видимо, автобус остановили и детей перегрузили. Найдено много разных следов, возможно, некоторые дети специально выбросили свои вещи, чтобы оставить знак.

— Экспертизу вещей провели? Маги место обследовали?

— Всё делается, но там и без экспертизы всё ясно — в лесу недалеко от стоянки обнаружили тело Егора.

— Раскрыли, выходит, моего подопытного? Жаль. Где тело?

— Тоже на экспертизе.

— Отмените срочно! Никого к нему не подпускайте. Я сам хочу посмотреть.

— Сейчас же распоряжусь.

— Действуйте! Не теряйте время!

— К сожалению, это ещё не все новости, — сказал Валуев. — На белорусско-польской границе снова неспокойно. За ночь две небольшие провокации и ещё одна покрупнее. Но все пресечены.

— А хороших новостей у Вас нет, Игорь Денисович? — горько усмехнувшись, спросил кесарь. — Хоть одна бы не помещала разбавить поток негатива.

— Есть, Александр Петрович! — радостно ответил глава КФБ. — Не то чтобы она хорошая, но очень ценная.

Романов с интересом посмотрел на Валуева, ожидая подробностей.

— Нашёлся очевидец майского конфликта на границе — начальник заставы «Семёновка» майор Кузнецов. Он, как выяснилось, был в самом эпицентре событий.

— Начальник заставы нашёлся спустя почти полгода? И где же он был всё это время?

— На заставе и был, — ответил глава КФБ. — Полгода у него ушло, чтобы до меня добраться и передать информацию об увиденном.

Романов с удивлением посмотрел на Валуева, и тот поспешил объясниться:

— Там такая информация, что Кузнецов не рискнул отражать её в официальных отчётах. И на мой взгляд, правильно сделал. Рассказал лишь моему заместителю, когда попал к нему на приём.

— Давайте уж, не томите, выкладывайте.

— Полагаю, лучше будет, если Кузнецов сам Вам всё расскажет. Я взял на себя ответственность и привёл его. Он ожидает в приёмной.

— Да Вы просто мастер интриги, Игорь Денисович, — усмехнулся кесарь. — Ну давайте послушаем Вашего начальника заставы. Только примерно через часик. Мне нужно сделать несколько срочных звонков, а Вы пока распорядитесь насчёт Егора!

— Слушаюсь! — ответил Валуев и быстро покинул кабинет.

* * *

После обеда мы вернулись в барак, я завалился на кровать и принялся наблюдать через окно за падающими с деревьев листьями — в последнее время это было моим основным развлечением в перерывах между приёмами пищи. Я не мог точно сказать, сколько прошло времени с момента моего разговора с двумя незнакомцами в каменном домике — может, дня два, а, возможно, и неделя. В памяти появились серьёзные провалы. Я связывал это с препаратами, которыми нас кололи два раза в день. А может, и не два — дни и ночи окончательно смешались в моей голове.

Всё, что со мной происходило, казалось каким-то сном. Очень реалистичным, но всё же сном, в котором я иной раз даже забывал, кто я такой. Но иногда сознание ко мне полностью возвращалось. В эти минуты было сложнее всего — очень уж хотелось сбежать. Но я твёрдо решил держаться до конца, раз уж ввязался. Ещё в моменты такого просветления я проверял концентрацию — с ней всё было отлично. Это успокаивало.

В основном мы спали. Или просто сидели в бараке на кроватях. Я пытался наладить хоть какое-то общение с Артёмом и девушками, но с удивлением обнаружил, что они почти никак не реагируют на мои попытки завязать разговор. Что бы я ни сказал, о чём бы ни спросил — они отвечали односложно и равнодушно, вообще не высказывая никаких эмоций, будто я пытался общаться с какими-то зомби. Было неприятно и жутковато. И я не сомневался, что всё это было последствием введения нам неизвестных препаратов.

Также я заметил, что в какие-то моменты я сам начисто забывал кто я и где нахожусь. Я просто спал, смотрел часами в окно барака, да ходил в столовую. И это казалось мне чем-то естественным, не вызывающим никаких вопросов, будто я так всю жизнь провёл. Но время от времени я всё же приходил в себя — видимо, в силу полученного девятого уровня и развитого Дара мой организм сопротивлялся введённым препаратам, в отличие от ребят, которые полностью попали под их влияние. Ужасно пугала мысль, что в любой момент я могу дойти до такого же состояния.

И ещё я понял: в общении с нашими похитителями надо вести себя так же, как остальные ребята, иначе был велик риск того, что меня вычислят. И всё сильнее меня пугала предстоящая инициация, ведь я не знал, в каком состоянии я на неё попаду — в момент просветления или под действием препаратов. Во втором случае произойти могло всё что угодно. Но тем не менее мысли о побеге я всё ещё отгонял.

В редкие минуты полного самоконтроля я тренировал память, вспоминая всяческие подробности своей жизни и различные важные мелочи — например, телефон Милютина. И тренировал концентрацию. Мне казалось, это хоть немного поможет отсрочить мой переход в то состояние, в котором находились другие ребята. И я постоянно ломал голову, гадая, для чего нас обкалывают этими препаратами. Ведь вряд ли мы нужны были похитителям в состоянии овощей. Скорее всего, это было временно и с какой-то вполне определённой целью. Но пугало это сильно.

Я не заметил, как уснул. Разбудил меня бородач открыванием скрипучей двери. Он зашёл на мужскую половину барака, посмотрел на нас с Артёмом и сказал:

— Кто-нибудь из вас двоих, на выход!

Объявив это, бородач вышел на улицу. Артём сразу же поднялся и собрался идти за ним, но я преградил путь соседу по бараку и заявил:

— Я пойду первым.

Артём посмотрел на меня без каких-либо эмоций, а я добавил:

— Сядь на кровать! Ты пойдёшь, когда я вернусь! Я первый.

Сосед послушно вернулся на своё место, а я вышел на улицу. Не то, чтобы мне очень уж хотелось быть первым — просто я был уверен: куда бы меня сейчас ни повели, туда поведут всех пятерых по очереди. И ещё я подозревал, что половину времени я всё же проводил в состоянии овоща, и раз уж мне повезло в момент прихода бородача оказаться во вменяемом состоянии, то стоило это использовать и идти с ним, пока я мог себя контролировать.

Я вышел на улицу, молча подошёл к бородачу и с равнодушным видом встал рядом, стараясь копировать поведение ребят.

— Иди за мной! — сказал бородач и направился в сторону стоявшей неподалёку машины, я последовал за ним.

Когда мы подошли к небольшому внедорожнику, бородач открыл пассажирскую дверцу и кивнул мне, чтобы я залезал в салон. Сам он сел на водительское место и завёл двигатель. Лучшего момента, чтобы сбежать, у меня пока ещё не было, но я снова сдержался. Машина тронулась, а я стал прикидывать, куда меня везут. Долго думать не пришлось — ехали по грунтовой лесной дороге мы не больше пяти минут.

Подъехали к небольшой асфальтированной площадке, на которой остановились. Когда покинули машину, я заметил вдалеке большое трёхэтажное здание, похожее на старинный или отстроенный под старину особняк. Хорошо разглядеть его не получалось — мешали деревья. К особняку вела асфальтированная дорожка. И ещё одна вела в противоположную сторону. По второй мы и пошли.

Прошагав примерно полкилометра, мы вышли на берег небольшой речушки, возле которой располагались два здания на расстоянии примерно ста метров друг от друга. Одно было небольшим деревянным и очень красивым. Второе — массивное, бетонное, раза в два больше первого. У обоих стояли вооружённые люди. Я сразу же догадался, что деревянное было храмом источника и меня привезли на инициацию.

Мы подошли к бетонному зданию. Бородач велел мне остаться на улице, а сам зашёл внутрь. Через минуту он вернулся в сопровождении троих человек. Двух из них я уже видел в каменном домике. Третий был высоким худым стариком в очень странной одежде, похожей на ритуальную. Бородач сразу же ушёл, а троица уставилась на меня.

— Пойдём с нами! — приказал мне блондин с акцентом и добавил: — Не бойся. Мы просто проведём инициацию.

Не сказать, что эти слова меня успокоили. Наоборот — хоть я и готовился к этому моменту, было очень страшно. Но отступать было некуда, и я пошёл вместе с моими похитителями к деревянному зданию. Когда мы к нему подошли, блондин и черноволосый остались снаружи, а старик завёл меня внутрь.

Как это обычно бывает, пола у храма источника не имелось. Вместо него, мы ступили на ковёр из мягкой зелёной травы. Сначала я удивился её густоте и зелени в такое время года да в закрытом помещении, но затем разглядел в верхней части храма несколько больших окон. А размещённые на стенах факелы неплохо обогревали помещение. И вопрос о слишком хорошем состоянии травки сразу же отпал — условия в храме были как в оранжерее.

В самом центре помещения располагался участок, полностью лишённый травы — круг диаметром около метра. Внутри этого круга не было ни травинки, ни камешка, ни чего-либо ещё — только земля черновато-пепельного цвета, идеально ровная, без единого комочка.

В землю была воткнута большая металлическая тренога, на которой примерно на высоте полутора метров располагались две медные, а может, даже и золотые полусферы. В одной было масло и толстый фитиль, в другой — просто вода. Первая полусфера очень напоминала необычную масляную лампу. Фитиль горел, распространяя по помещению приятный запах благовоний — видимо, их добавили в масло.

Огонь странной лампы, вода во второй полусфере, земляной круг и окружавший нас воздух стандартно представляли четыре стихии. Но основной в этом храме явно была стихия земли. Старик это подтвердил — припав на колени и упёршись ладонями в землю, он начал начитывать заклинания. А я на это всё смотрел со стороны.

Примерно через полминуты воздух над кругом заискрился, а земля покрылась светящейся голубоватой дымкой. Маг ещё минуты две начитывал заклинания, после чего дал мне знак подойти. Я приблизился к кругу, а старик поднялся и сказал:

— Положи руки на землю!

Я выполнил указание — встал на колени и прижал ладони к земле, ощущая, как моё сердце просто выскакивает из грудной клетки от волнения. Старик не сводил с меня глаз, а я осторожно сконцентрировался и снял часть блокировок — в первую очередь блокировку факта инициации. Я ужасно боялся перестараться и раскрыть свой уровень, поэтому делал всё очень медленно. В какой-то момент старик тяжело вздохнул и мне показалось: он сейчас прекратит процесс, решив, что Дара у меня нет. От этого сердце забилось ещё сильнее, но пожилой маг ничего не остановил, а продолжил ждать.

Минут через пять воздух в круге наконец-то начал искриться и мутнеть. Секунд через тридцать после этого в двадцати сантиметрах над поверхностью земли материализовался светящийся шар синего цвета. Так как свои способности к эмпатии я скрыл, Сила показала склонность к магии воды — самой прокаченной мной из всех стихийных.

К моей радости, шар был без полос, а к неудовольствию старика — размером с апельсин, даже скорее, с мандарин. Маг, не скрывая своего сожаления, сказал:

— Ну хоть так.

После этого он ещё раз вздохнул и добавил:

— Дар активирован. Он очень маленький, но может, как-то получится развить. И у тебя предрасположенность к магии воды. Поднимайся!

Я встал на ноги и отошёл от круга. Старик начитал перед источником заклинание, синеватое свечение исчезло, и мы покинули храм.

Когда мы вышли на улицу, старик объявил своим товарищам результат инициации:

— Дар очень маленький, магия воды.

— Будем развивать, — ответил черноволосый. — Главное, что он есть.

По лицам моих похитителей было видно, что они ожидали большего, меня же просто разрывало от радости — у меня получилось обмануть похитителей. Огромный камень упал с плеч. Главное теперь было — на радостях себя не выдать. Я постарался сделать максимально отрешённый вид — какой постоянно наблюдал у Артёма. Это было непросто — эмоции распирали. Теперь надо было их обуздать и просто продержаться до отправки в следующую точку, туда, где похитители собирались развивать мой Дар, а оттуда связаться с Милютиным.

— Пойдём со мной! — приказал мне старик и направился в сторону бетонного здания, я послушно поплёлся за ним.

Войдя в здание, мы сразу же оказались в узком коридоре с множеством дверей. Проследовали к самой дальней двери, старик открыл её, и мы вошли в небольшую комнатку без окон. В центре комнаты стоял небольшой стол и два стула. Возле стены, напротив двери, располагался шкаф. Освещение было скудным и состояло из торшера, стоявшего в одном из углов.

Старик подошёл к шкафу и достал из него бутылку из тёмного непрозрачного стекла и два стакана. Поставил это всё на стол, присел за него и кивком велел мне сделать то же самое. Я сел за стол. Старик открутил крышку с горлышка бутылки и наполнил оба стакана примерно на треть неизвестной жидкостью розового цвета. Затем он подвинул один стакан мне и сказал:

— Пей!

Я хотел спросить, что это такое, но вовремя вспомнил, что должен находиться в состоянии, не располагающем к задаванию вопросов. Я должен был просто взять и выпить содержимое стакана, что бы это ни было — в конце концов, травить меня похитителям смысла не было, а любой другой урон моему здоровью лекари КФБ должны были потом без проблем исправить. Да и, судя по всему, второй стакан старик наполнил для себя — это тоже немного успокаивало.

Я взял свой стакан и осторожно начал пить. Жидкость оказалась кисловатой с едва заметным привкусом какой-то пряности, но какой именно я не разобрал. Я всё выпил и поставил стакан на стол. Мы молча просидели минут пять, затем старик взял второй стакан и его тоже подвинул ко мне. И тут же заявил:

— Пей!

Это было неожиданно. Почему-то я решил, что второй стакан маг налил для себя. Впрочем, это ничего не меняло — даже если бы я сразу понял, что оба предназначаются мне, всё равно пришлось бы пить. Я взял стакан и влил в себя кисловатую ароматную жидкость. После этого мы ещё минут пять просидели молча. Затем старик сказал:

— Посмотри мне в глаза!

Я выполнил его просьбу, но когда наши взгляды встретились, почувствовал себя плохо. У меня начала кружиться голова, а в глазах всё помутнело до такой степени, что я с трудом различал не то что лицо старика, но даже его силуэт. И лишь голос мага чётко и звонко звучал в моей голове:

— Слушай меня внимательно! Сейчас я сообщу тебе очень важную вещь!

* * *

Майор Кузнецов сильно разволновался во время доклада кесарю о событиях на белорусско-польской границе, свидетелем которых он в своё время оказался. Начальник заставы «Семёновка» постарался не упустить ни одной детали, рассказал обо всём, что увидел в тот майский день, и закончил свой доклад специально подготовленной фразой:

— Исходя из всего вышесказанного, я посчитал правильным не отражать данную информацию в официальных отчётах, Ваше Сиятельство!

— Правильно посчитали, — сказал Романов. — И впредь никому об этом не рассказывайте. Но почему так долго тянули с этим?

— Виноват, Ваше Сиятельство! — расстроенно произнёс Кузнецов. — Раньше никак не мог. Пять раз подавал прошение на предоставление трёхдневного отпуска — не удовлетворяли. А в выходной не имею права покидать заставу. Жёлтая степень террористической опасности — как в мае ввели, так и не отменяли. А почтой не рискнул. Вот очередное прошение вчера удовлетворили, так я сразу и выехал в столицу, на приём в главное управление.

Кесарь встал из-за стола, подошёл к начальнику заставы, пожал ему руку и сказал:

— Благодарю Вас, майор за такое ответственное отношение к делу. Вы сообщили невероятно ценную информацию. Я лично прослежу, чтобы Вас наградили. Может, Вы в чём-нибудь нуждаетесь?

— Никак нет, Ваше Сиятельство! — ответил Кузнецов. — Ни в чём не нуждаюсь. Разве что отпуск бы на недельку продлить.

— Почему бы и нет? — Романов улыбнулся и обратился к Валуеву: — Игорь Денисович, распорядитесь, чтобы майору дали отпуск. Он заслужил отдых.

— Мне не для отдыха, Ваше Сиятельство, — смущённо произнёс Кузнецов. — Точнее, не только для отдыха.

— А для чего? — поинтересовался кесарь.

Кузнецов замялся и ничего не ответил.

— Будьте добры ответить, майор, — сурово произнёс глава КФБ. — Вам кесарь вопрос задал.

— Хочу выяснить, что стало с моими прошениями, — ответил начальник заставы.

— С какими прошениями?

— Я несколько раз подавал прошение о переводе в Службу внешней разведки. На последнее не получил ответ. Боюсь, что затерялось, хочу заехать в управление, узнать что к чему.

— Даже так? — удивлённо воскликнул Валуев. — В Службу внешней разведки? А на каком основании?

— С отличием окончил Курганский пограничный институт, прошёл специализированную подготовку в Академии внешней разведки, отслужил четыре года в Комитете магического заслона, имею хорошие рекомендации и пятый магический уровень, владею тремя языками.

— Пятый магический уровень? — переварив информацию, спросил Романов. — Три языка? И служите начальником заставы?

— Разберёмся, Александр Петрович! Даже не представляю, как такого кадра можно было держать на границе, — тут же среагировал Валуев и обратился к Кузнецову: — Может, были какие-то взыскания, за которые на границу сослали?

— Никак нет! — ответил Кузнецов. — Отправили временно по причине нехватки кадров. Но что-то затянулось.

Валуев развёл руками и посмотрел на Романова, кесарь покачал головой и сказал:

— На границу, майор, можете не возвращаться, оставьте секретарю все свои координаты. Я лично позвоню руководителю Службы внешней разведки, с Вами свяжутся.

— Благодарю, Ваше Сиятельство! — произнёс уже бывший начальник заставы «Семёновка». — Я перед Вами в огромном долгу.

— Не стоит благодарности майор, — ответил кесарь улыбнувшись. — Вернёте этот долг хорошей службой на благо Родины.

Глава 13

— Роберт! Роберт, просыпайся!

Я давно уже не спал, но продолжал лежать с закрытыми глазами и делал вид, что досматриваю очередной сон. Агата довольно сильно толкнула меня в бок и совсем уж громко произнесла:

— Да просыпайся ты уже!

Но я продолжал делать вид, что крепко сплю. Тогда Агата сменила тактику. Она легла рядом со мной и прошептала мне в самое ухо, растягивая слова:

— Про-сы-пай-ся…

Это уже было лучше, чем толкание в бок, я хотел было обнять девушку, но в этот момент она сильно укусила меня за мочку уха. Видимо, не удалось мне скрыть улыбку, за что и поплатился.

— Что за внезапная атака зомби? — недовольно пробурчал я, открыв глаза, и потёр мочку уха. — Зачем ты пытаешься меня съесть? Так ведь всё хорошо начиналось.

— Давай уже собирайся. В любой момент может прийти пани Митрош! Ещё не хватало, чтобы она тебя здесь застала!

Пани Мартина Митрош преподавала у нас лекарское дело и по совместительству была заведующей медицинским пунктом нашего центра. По большому счёту никакой нужды в этом пункте не было: курсанты практически не болели, а если что-то и случалось, то пани Митрош быстро ставила на ноги любого за несколько минут. Эта невысокая, хрупкая, никогда не улыбающаяся женщина обладала сильным Даром и невероятными лекарскими способностями.

Пани Митрош присутствовала на всех занятиях по боевой магии и на всех турнирах и ставила на ноги курсантов с самыми тяжёлыми травмами. Казалось, чтобы наша целительница не могла кого-то спасти, этому несчастному нужно было полностью оторвать голову. В любой другой ситуации после пяти, максимум десяти, минут работы пани Митрош с пострадавшим, он уже был готов выходить на следующий поединок.

При такой лекарке медицинский пункт в нашем центре не особо был и нужен. Но он имелся — видимо, так просто было положено. Располагался медпункт в небольшом отдельно стоящем здании и состоял из смотровой, кабинета пани Митрош, двух маленьких палат и комнатки помощницы. Этой самой помощницей и была моя подруга Агата.

За всё время, что я помнил себя в центре, было лишь два или три случая, когда кровати в палатах медпункта были кем-то заняты. Во всех этих случаях курсанты получали неожиданные травмы в момент, когда пани Митрош была в отъезде. Ребят сразу же осматривала Агата, снимала особыми заклятиями у них боль и укладывала в одну из палат дожидаться лекарки. Кроме этих редких случаев, всё остальное время медицинский пункт по назначению не использовался. Даже инъекции стимулятора магической активности, которые мы получали каждый понедельник, нам делали в учебном корпусе — в медицинском пункте мы просто не поместились бы всем отрядом.

Таким образом, быть местом наших встреч с Агатой — стало основной функцией медпункта. Как единственная помощница пани Митрош, моя подруга имела право в любое время, кроме часов учёбы и практических занятий, находится в медицинском пункте. Агате даже разрешалось ночевать в своей комнате, чем мы постоянно и пользовались — каждый выходной, а иногда и среди недели моя подруга ночевала в медпункте, а с наступлением темноты я приходил к ней в гости.

При этом Агата ужасно боялась пани Митрош и каждый раз заставляла меня покидать медпункт в шесть часов утра, и никакие уговоры продлить это время хотя бы до семи, на мою подругу не действовали.

— Быстрее, Роберт, быстрее! — подгоняла меня Агата.

— Знаешь, что я думаю? — сказал я, потягиваясь на кровати. — А давай скажем пани Митрош, если она вдруг появится, в чём я сильно сомневаюсь, что мне неожиданно стало плохо, я пришёл за помощью в медпункт и потерял сознание. А ты перетащила меня на кровать и делаешь искусственное дыхание. Хороший же план? Давай потренируем искусственное дыхание!

Я протянул руку, взял Агату за ладонь и попытался приблизить её к себе. Ничего не вышло — моя подруга была настроено решительно и собиралась выставить меня как можно скорее.

— Ладно, ладно, одеваюсь, — сказал я, вставая с кровати. — Хотя погрызенное ухо — отличный повод, чтобы задержаться в медпункте!

— Там даже не до крови, — отрезала Агата. — Хотя надо было прокусить, чтобы ты ускорился.

— Значит, так ты со мной, да? — с наигранной обидой произнёс я, натягивая спортивные штаны. — Я тебе вчера огромный букет подснежников собрал, а ты меня ни свет ни заря выгоняешь.

— За подснежники тебе будет горячий кофе, — ответила Агата и тут же уточнила: — Может быть, будет, если успеешь быстро одеться.

— Да куда уж быстрее? — возмутился я. — Меня даже Вимберг так не гоняет, как ты.

— Не нравится — в следующий раз иди ночевать к Вимбергу! — заявила Агата.

Это было с её стороны уже слишком — пришлось отреагировать. Я схватил свою подругу в охапку, прижал к себе, крепко поцеловал и прошептал на ухо:

— Не хочу ночевать у Вимберга. Ты целуешься лучше!

Агата не выдержала и расхохоталась, я подхватил подругу на руки и попытался уложить на кровать, но она быстро спохватилась и затараторила:

— Роберт, ну не смешно! Я же серьёзно! Пани Митрош в любой момент может прийти. Уже без десяти шесть!

Пришлось уступить. Одно дело — дурачиться, другое — заставлять Агату нервничать.

— Ладно, ладно, где там мой кофе? — сказал я, отпустив подругу и начав надевать футболку. — Надеюсь, он крепкий, потому что букет я вчера собрал большой.

Кофе оказался крепким и вкусным, впрочем, как и всегда. В медпункте стояла кофемашина, и пани Митрош не имела ничего против использования этого аппарата Агатой. А я в свою очередь пользовался доступом своей подруги к кофемашине и постоянно просил её сварить мне замечательный напиток. В столовой нам кофе никогда не давали, а я его очень любил, хотя и не понимал: откуда такая любовь могла взяться.

Мы сидели в комнате Агаты и пили ароматный горячий напиток. Моя подруга уже не так переживала по поводу возможного прихода лекарки, так как успела навести порядок в той палате, которая служила нам спальней прошедшей ночью. Теперь, даже если бы пани Митрош и нагрянула внезапно, внешне всё выглядело вполне пристойно.

Агата сделала очередной глоток кофе, посмотрела на меня, немного прищурилась и спросила:

— Роберт, а кто такая Мила?

— Мила? — переспросил я. — Понятия не имею. А почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Ночью ты несколько раз назвал меня Милой.

От такого заявления я аж поперхнулся — кофе пошёл не в то горло. Выглядело это всё довольно нелепо, будто Агата меня в чём-то уличила, а я растерялся. Хотя на самом деле я не знал никакой Милы и не имел ни малейшего понятия, почему я мог этим именем назвать подругу.

— А ты уверена? — спросил я. — Может, тебе это приснилось? Я ничего не помню.

— Когда мы решили, что пора спать, я сразу же уснула. Но через какое-то время проснулась, оттого что ты ворочался и что-то бормотал. Мне показалось, что тебе снится что-то плохое, я тебя обняла. Ты меня тоже обнял, но до конца не проснулся. И несколько раз во сне сказал: «Нет, Мила, не делай этого!»

— Ещё что-нибудь говорил?

— Да, но всё остальное какое-то бессвязное. Я толком ничего и не разобрала. Так кто такая Мила?

— Да если бы я знал, — ответил я, и, видимо, у меня получилось сказать очень искренне, Агата поверила, что я не знаю никакой Милы.

— А что тебе снилось-то? — спросила Агата.

— Видимо, та самая Мила, раз я просил её чего-то не делать. Но я ничего не помню.

Я действительно, ничего не помнил, кроме каких-то несвязанных между собой обрывков, в которых незнакомые мне люди что-то говорили и размахивали руками, но слов их я не слышал. Да и ни одного эпизода толком не запомнил — рассказывать было нечего. Правда, я кое-что помнил из снов, увиденных накануне, но ничего такого, что могло быть интересным для Агаты, я в них не видел.

Эти странные сны приходили ко мне уже пятую ночь. Началось всё со среды на четверг. Я очень плохо спал, мне снилось что-то неприятное и непонятное, но наутро я мог вспомнить лишь небольшие обрывки этих снов. С четверга на пятницу всё повторилось. И с пятницы на субботу тоже. Правда, на третий раз сны стали уже более понятными, и утром в субботу я даже смог вспомнить два больших куска из просмотренных за ночь сновидений.

В одном из них я стоял и смотрел, как от меня куда-то вдаль уходит стройная блондинка. Она уходила, а я её разглядывал. Иногда девушка оборачивалась, и я мог разглядеть её красивое и невероятно грустное лицо. Возможно, это и была та самая Мила. Но кто она такая и почему мне снится, я не знал. И имя это не казалось мне знакомым.

А во втором сне, наоборот, разглядывали уже меня — какой-то незнакомый старик, от которого веяло ненавистью и презрением. Мы находились в красивом помещении, похожем на большой особняк. Вокруг нас стояло очень много красиво одетых людей, но я совершенно не запомнил их лиц, а вот старик отложился в моей памяти хорошо. Он кривился от недовольства и что-то говорил, тыча в мою сторону пальцем. Но слов его я не слышал.

Это вообще было отличительной особенностью всех снов последних пяти дней — они были, если можно так выразиться, без звука. А сны с девушкой и стариком я видел не один раз. Возможно, и другие повторялись, но лучше всего я запомнил именно те два.

Я допил кофе, поцеловал Агату и покинул медпункт. Было десять минут седьмого, до официального подъёма оставалось ещё пятьдесят минут. В жилой корпус я не пошёл — не хотел будить соседей по комнате, ведь последний час перед подъёмом — самый сладкий. Я отправился на спортивную площадку. Терять просто так пятьдесят минут не хотелось, за это время можно было неплохо размяться. Накануне я пришёл к Агате в спортивном костюме, поэтому был готов к зарядке.

Собственно, большого выбора в чём идти у меня и не было — у каждого курсанта имелось всего четыре комплекта одежды: повседневная форма, парадно-выходная, костюм для тренировок боевой магии и обычный спортивный костюм. В нём я преимущественно и ходил почти всё свободное время. Да и к Агате по ночам в нём бегать было удобнее — в случае чего всегда можно было сказать, что вышел на вечернюю пробежку. Так себе, конечно, оправдание, но хоть какое-то.

Позанимавшись минут сорок на спортивной площадке, полностью проснувшись и придя в себя, я не спеша направился в жилой корпус. Ровно в семь под объявление дежурным подъёма, я зашёл в нашу комнату, пожелал доброго утра своим соседям, взял полотенце и отправился в душ.

Завтракали мы в восемь, все отряды сразу — столовая была очень большая, вмещала нас всех и могла вместить ещё столько же. С понедельника и по субботу на завтрак и на обед мы должны были приходить исключительно отрядом и есть быстро. Это было связано с тем, что время с восьми до семнадцати считалось учебным, поэтому мы должны были следовать строгому распорядку. На ужин и на любой приём пищи в воскресенье можно было приходить с кем хочешь, допускались небольшие опоздания, и можно было не торопиться. Поэтому на ужин и по воскресеньям я ходил в столовую с Агатой.

Сейчас же я в компании своих товарищей по отряду быстро запихивал в себя овсяную кашу и сосиску с варёным яйцом, запивая это всё какао. А ребята, несмотря на небольшое количество времени, отведённое нам для завтрака, умудрялись даже пообщаться.

— Кто-нибудь уже записался на отбор к турниру в Белостоке? — спросил, прожёвывая сосиску, Пётр.

— А смысл? — ответил ему Адам. — Всё равно выиграют представители Южного. Там собрали самых одарённых. Говорят, в Южном даже с восьмым уровнем курсанты есть, а у нас на весь центр всего четверо с девятым. Если кому-то хочется съездить в Белосток, получить на турнире по полной программе, а потом вернуться и выслушивать от Нидербергера, что не оправдал надежд, то я такого желания не испытываю.

— Ещё бы ты его испытывал, — язвительно заметил Якуб. — У тебя и шансов-то даже минимальных нет, не то что на победу, а даже на поездку туда. Ты же никак уровень получить не можешь. Вас таких неудачников скоро всех отчислят.

Адам недовольно посмотрел на Якуба, но отвечать не стал. Зато не удержался мой друг Томаш.

— Ты сам-то всего неделю назад уровень получил, — сказал Томаш Якубу. — А выделываешься, будто уже отбор выиграл и едешь на турнир.

— А может, и выиграю, и поеду, — ответил Якуб. — В отличие от всяких неудачников, я заявку подал.

Он сказал это с таким презрением ко всем, кто не получил ещё уровень, что мне захотелось пойти и записаться на отбор, чтобы попасть на Якуба и навалять ему. Но это были лишь мечты — я был один из тех немногих, кто никак не мог получить заветный десятый уровень. Нас было около двадцати человек на все пять отрядов. Поговаривали, что тех, кто до конца учебного года так и не получит уровень, переведут в простое военное училище.

Для меня это означало потерю шанса стать настоящим боевым магом и потерю Агаты. Она, хоть тоже до сих пор не получила уровня, обладала сильным лекарским талантом, поэтому могла за своё будущее не переживать — пани Митрош никому бы её не отдала.

Мечтой каждого курсанта нашего центра «Ост», который мы между собой называли просто Восточный, было попасть по его окончании в военную магическую академию, которая находилась в Люблине. Куратор нашего отряда обер-лейтенант Вимберг рассказывал, что в академию ведут два пути: туда попадают лучшие три курсанта из каждого отряда и, помимо этого, все, кто во время учёбы получит девятый магический уровень.

Ребята поговаривали, что ещё в академию можно попасть, победив на турнире в Белостоке. Причём даже не обязательно было побеждать, иногда на заметку брали и тех, кто проигрывал, но показывал неплохие результаты и хорошее владение боевой магией. Но для меня, не имеющего пока ещё никакого уровня, всё это было недостижимо. И мечтой моей на данный момент было не в академию попасть, а хотя бы не быть переведённым в простое военное училище. Поэтому разговор об отборе на турнир я пропустил мимо ушей, сосредоточившись на завтраке, воспоминаниях о приятно проведённой ночи и не очень приятных снах.

* * *

Руководитель тренировочного центра «Ост» майор Карл Нидербергер, его заместитель по подготовке курсантов гауптман Томас Брандау и представитель Имперского комитета по исследованию магии и по совместительству один из идеологов и разработчиков проекта «Вархайт» доктор Маркус Штеблер стояли по стойке смирно в кабинете майора и не сводили глаз с высокого гостя.

Центр «Ост» посетил сам барон Людвиг фон Лангерман, депутат рейхстага Священной Римской империи и главный куратор проекта «Вархайт». Частью этого проекта центр «Ост» и являлся. Барон ходил по кабинету, нервно размахивая тростью, и высказывал недовольство результатами работы центра:

— Три дня назад я имел честь разговаривать с императором. В процессе нашего разговора зашла речь и проекте «Вархайт». На вопрос Его Императорского Величества о том, в каком состоянии находится проект, я был вынужден сообщить о наших неутешительных результатах. Император разочарован.

— Ваша Милость, на то есть объективные причины! — попытался оправдаться руководитель центра. — Мы тоже обратили внимание, что показатели нашего центра, и не только нашего, а всех центров проекта, по количеству сильных одарённых и отличников уступают показателям обычных магических академий. И мы обратили внимание на это давно. Но никак не могли понять причины этого явления.

— А теперь поняли? — спросил фон Лангерман.

— Я не возьму на себя ответственность утверждать, что поняли, Ваша Милость, но сейчас у нас хотя бы есть версия, которую мы пытаемся проработать. Думаю, доктор Штеблер лучше меня сможет об этом рассказать, если Вы позволите.

Барон кивнул представителю Имперского комитета по исследованию магии, давая тому разрешение говорить.

— Ваша Милость! — начал доктор Штеблер. — После долгих и тщательных исследований мы с коллегами пришли к выводу, что задержка развития магических способностей у курсантов наших центров связана с регулярным введением в их организм супрессантов восстановления стёртых воспоминаний, так любимого нами блокатора-7.

— Но все исследования блокатора-7 показали, что он никак не влияет на способности к магии, — возразил барон.

— Так и есть. На саму магию, её развитие и всё остальное, что с ней связано, супрессанты никак не влияют, да и не могут влиять. Мы регулярно контролируем уровень Дара у всех наших курсантов с момента их поступления в наше распоряжение. Ни у кого он не уменьшился. Да и развитие у всех хоть с задержкой, но идёт. Проблема в другом — у блокатора-7 есть побочный эффект, который сказывается на когнитивных функциях мозга и в том числе на способности к обучению и саморазвитию. Это влияние не критично, но достаточно для того, чтобы отразиться на наших результатах.

— Это серьёзное заявление, доктор.

— Но посудите сами, Ваша милость! Программы обучения, которые мы используем в наших центрах, интенсивнее и, на мой взгляд, продуманы лучше, чем в стандартных магических академиях. И подростки к нам поступают обычные, но результаты у нас хуже. И кроме как негативным влиянием побочного действия блокатора-7, объяснить это нечем.

— И какой выход из этой ситуации вы предлагаете? — спросил барон. — Вы же понимаете, что отменить инъекции блокатора-7 мы не можем. Я даже и представить не могу, что начнётся, когда всем курсантам вернутся стёртые воспоминания. У вас есть замена блокатору-7?

— К сожалению, никакого другого супрессанта мы не изобрели. По крайней мере, такого, что превзошёл бы по эффективности блокатор-7 или хотя бы был с ним одного уровня. Но отчаиваться рано. У нас есть одно предположение, которое в случае его подтверждения, поможет нам переломить ситуацию. Нам кажется, что дело не столько в самом использовании супрессантов, сколько в их чрезмерно высокой дозировке.

— Лучше подстраховаться, — заметил барон. — Из этого и исходили в своё время.

— Полностью с Вами согласен, Ваша Милость! — заявил доктор Штеблер. — Лучше подстраховаться. Но уровень подстраховки, возможно, имеет смысл немного снизить. Сейчас мы с одобрения учёного совета проекта проводим в нашем центре эксперимент — с прошлого понедельника мы уменьшили нашим курсантам дозировку блокатора-7.

— Насколько?

— Наши исследования и расчёты показали, что утверждённая дозировка супрессантов восстановления стёртых воспоминаний превышает необходимый минимум в двенадцать раз. Мы уменьшили её в четыре раза для курсантов, которые никак не могут получить десятый уровень и в два раза для тех, кто его получил. Тем, кто получил девятый уровень, вводим блокатор-7 в старой дозировке.

— Я так понимаю, вы считаете, что восприимчивость к препарату всё же зависит от магического уровня? — спросил фон Лангерман.

— Мы допускаем такую возможность, поэтому не рискуем. На данный момент дозировка блокатора-7 определена такая: для курсантов, не получивших никакого магического уровня — тройная доза, для получивших десятый уровень — шестикратная, для девятиуровневых всё осталось как раньше. Сегодня наши курсанты уже второй раз получат супрессанты в этой дозировке.

— Что ж, — вздохнув, произнёс куратор проекта. — Посмотрим, что из этого выйдет. Когда ожидаете увидеть результат?

— Если он будет, на что я очень надеюсь, то мы его заметим уже через месяц-полтора, — ответил доктор Штеблер.

— Надеюсь, через полтора месяца я смогу порадовать императора хорошими новостями, — сказал барон доктору, после чего обратился к руководителю центра: — Как у вас идёт подготовка к турниру? Кого планируете выставить? Есть среди бойцов менталисты или обладатели уникального Дара?

— С менталистами проблема, Ваша Милость! — ответил майор Нидербергер. — Менталистов ещё ни в одном центре не было выявлено. Полагаю, Вы это и без меня знаете. Доктор Штеблер допускает, что блокатор-7 сильнее всего тормозит именно развитие ментальной магии. А с уникальным Даром у нас четверо курсантов. Трое из них девятого уровня. Их всех, согласно распоряжению министерства, готовим к переводу в военную магическую академию в Люблине. Помимо этого, у нас есть несколько очень сильных стихийщиков. Не желаете на них посмотреть? Мы можем организовать показательные поединки.

— Эти ваши сильные стихийщики будут на предстоящем турнире? — спросил барон.

— Должны, Ваша Милость! Если выиграют отбор, то поедут на турнир. В этом плане ни у кого нет привилегий. Но всякое случается, поэтому я и предлагаю Вам их здесь посмотреть.

— Не вижу смысла, — отрезал фон Лангерман. — Если они не пройдут отбор, то нечего на них и смотреть!

— Вы правы, Ваша Милость! — согласился майор Нидербергер. — Не желаете ознакомиться с материально-технической базой нашего центра?

— Нет, не желаю. Я хочу поговорить с вашими сотрудниками. С каждым, кто занимает более или менее значимую должность. И планирую воспользоваться для этого Вашим кабинетом.

— Мой кабинет, как и его хозяин, всегда в Вашем распоряжении!

— В таком случае велите собрать сотрудников. Времени у меня немного, но я хочу поговорить с каждым в отдельности.

Глава 14

Утром в четверг я проснулся в плохом настроении. Две ночи не было этих непонятных снов, и вот на тебе — вернулись. Снова та же девушка-блондинка, тот же старик и ещё какие-то незнакомые мне люди. И снова «без звука». Сами по себе эти сны меня не тревожили, мало ли что может присниться, не кошмары и ладно. Настораживало другое — я понимал: просто так эти люди мне сниться не могут, тем более изо дня в день, значит, где-то я их уже видел. Но вот только понятия не имел — где.

Я прокручивал в голове всю свою жизнь и не мог вспомнить никого из тех, кто мне снился. И если старика я ещё мог где-то увидеть, да потом забыть, то уж такая красивая девушка точно отложилась бы в моей памяти. Но, увы, она казалась мне совершенно незнакомой. Впрочем, не стоило забывать, что с памятью у меня были проблемы — и немалые. И не только у меня.

Доктор Штеблер сказал, что это всё из-за Дара, и такое часто случается у одарённых — после шестнадцати лет мозг тратит часть ресурса на адаптацию к магии, и это отражается на некоторых его функциях, в том числе и на памяти. Поэтому нам и вводили каждый понедельник специальный препарат — стимулятор магической активности. Он позволял организму лучше адаптироваться к новым возможностям и снижал нагрузку на те участки мозга, которые отвечали в том числе и за память. И надо сказать, это неплохо помогало.

Детство своё я помнил плохо. Да и чего там было помнить? Родители мои были фермерами. Мы жили в Лодзинском воеводстве, и всё своё детство до трёх лет я провёл на ферме. А потом случилось то, что перевернуло всю мою жизнь — возвращаясь из Лодзи с осенней сельскохозяйственной ярмарки, родители попали в страшную аварию и погибли. Так как близких родственников у меня не было, а дальним я был не нужен, то меня определили в детский дом. Там и я прожил до шестнадцати лет, до момента, когда у меня открылся Дар.

Жизнь в детском доме я тоже помнил плохо, но почему-то был уверен, что недовольного старика из снов и девушки-блондинки я там не видел. После того как открылся Дар, у меня начались проблемы не только с памятью, но и в целом со здоровьем, и когда ситуация ухудшилась настолько, что я забыл почти всё, что знал, меня отвезли в Лодзь в военный госпиталь — там были одарённые лекари, которым меня решили показать. А дальше мне повезло — лекарь, к которому я попал, слышал о случаях, когда Дар влиял на некоторые функции мозга. Меня проверили, и оказалось, что я одарённый.

На следующий же день меня перевели в специальный реабилитационный центр, там я впервые увидел доктора Штеблера. Пробыл я в реабилитационном центре недолго — меня тщательно, но быстро обследовали и почти сразу же перевели в Восточный. Первые дни пребывания в нашем центре я помнил тоже плохо, но постепенно память пришла в норму. Хотя называть это нормой всё же не совсем правильно — детство на ферме и годы в детдоме я помнил очень смутно, можно сказать, совсем не помнил, и уже даже не надеялся, что память о первых шестнадцати годах жизни вернётся ко мне в полном объёме. Но зато всё, что произошло с момента, как я начал получать в Восточном инъекции стимулятора магической активности, я помнил просто прекрасно. И это не могло не радовать.

Раз в месяц с нами беседовал доктор Штеблер. Он задавал вопросы о самочувствии, интересовался, как идёт обучение магии, спрашивал не возникают ли у нас какие-либо странные видения. Доктор разговаривал с каждым из нас, и хоть курсантам запрещалась обсуждать друг с другом своё прошлое, я догадывался, что проблемы с памятью испытывали почти все.

Однозначно имело смысл рассказать Штеблеру о моих снах. Возможно, это чудодейственный стимулятор, который нам кололи каждый понедельник, наконец-то начал раскрывать тайники моей памяти. Я собирался попросить доктора увеличить мне дозу, если, конечно, это безопасно. Очень уж хотелось подробнее вспомнить своё прошлое.

Можно было обсудить это с Агатой и Томашом, возможно, и они испытывали что-то подобное. С кем-либо ещё разговаривать на эту тему было опасно — могли рассказать куратору нашего отряда обер-лейтенанту Вимбергу, и мне бы не поздоровилось. Ведь говорить о возвращении памяти и не коснуться темы своего прошлого было просто невозможно, а запрет на обсуждение личной жизни до приезда в Восточный был одним из главных. И это было логично — нас готовили к серьёзной государственной службе.

Лучшие из нас могли стать в будущем тайными агентами или разведчиками, остальные отправиться на менее престижные должности, но всё в те же секретные службы Его Императорского Величества. Мы должны были покинуть Восточный и забыть обо всех, с кем учились, и никогда в будущем при случайной встрече не показывать, что были знакомы. Разумеется, вспоминать годы совместной учёбы не возбранялась, встреться мы на службе в одной структуре.

Но хоть большинство из нас правила старались не нарушать, особо болтливые ребята всё равно рассказывали о своём прошлом, и я понял, что чуть ли не все мы были набраны из различных детских домов. Это было логично: бывший детдомовец, у которого нет семьи, и которому не за кого переживать — идеальный работник спецслужб.

Нам и отношения не рекомендовали заводить, хотя особо и не запрещали. Многие из курсантов крутили романы. Кто-то совсем тайно, а кто-то, как мы с Агатой, вполне открыто. Но все мы понимали: наши романы закончатся с окончанием обучения. Это было неприятно — знать, что у твоих отношений нет будущего, но без них жизнь была бы уж совсем серой и скучной.

Мысли о том, что при первой же возможности надо попросить доктора Штеблера увеличить мне дозу стимулятора магической активности и что это может помочь мне вспомнить прошлое, немного подняли настроение, и я направился умываться. И ещё надо было не забыть обязательно обсудить странные сны с Агатой и Томашом.

За завтраком поговорить с Томашом не получилось. Вопрос был серьёзный, не для пятиминутного разговора в спешке, и я решил перенести это дело на вторую половину дня. Да и стоило как следует перед этим всё обдумать, чтобы не сболтнуть лишнего. Томаш мне друг, но мало ли, куда мог повернуть разговор.

Первым занятием у нас стояла теория заклинаний, её преподавал куратор нашей группы — обер-лейтенант Михаэль Вимберг. Так как центр «Ост» находился в ведении Министерства имперской обороны, то почти все наши преподаватели были военными. Гражданских было всего трое: пани Митрош учила нас лекарскому делу, пани Милевска — артефакторике, а пан Ярош преподавал физкультуру.

Прежде чем начать занятие, господин Вимберг решил поговорить с нами о предстоящем турнире.

— Хочу напомнить, тем из вас, кто ещё не записался на отбор к ежегодному турниру в Белостоке, что вы ещё можете это сделать, — заявил куратор. — Участие в турнире помимо того, что само по себе почётно, может сильно повлиять на ваше распределение по окончании обучения в центре «Ост». Причём повлиять может не только победа, но и участие. Но полагаю, вы понимаете, что под участием я имею в виду не приехать и проиграть в первом же поединке, а достойное выступление. На данный момент от вашего отряда есть семь заявок. Негусто. Неужели больше никто не хочет?

Обер-лейтенант оглядел отряд, но желающих присоединиться к участникам отбора не увидел, вздохнул и сказал:

— Не за горами конец курса. Большинство из вас останется здесь, чтобы продолжить обучение в нашем центре. Некоторых, самые достойных, переведут в военную магическую академию в Люблине. Ну а кое-кто будет отчислен.

Последняя фраза относилась ко мне и ещё к двоим парням из нашего отряда. Хоть Вимберг и не назвал имена, но все понимали, что именно мы трое были эти самые кое-кто, потому что, несмотря на все наши старания, лишь мы трое до сих пор не получили начального десятого магического уровня. А без этого о переходе на следующий курс можно было и не мечтать. Нас ждало… Надо признать, я даже и не знал, что нас ждало, об этом почему-то никогда не говорили. Но было понятно, что ничего хорошего тех, кто оказался неспособен развить свой Дар, ждать не могло — в лучшем случае обычное военное училище.

Обиднее всего было то, что я старался изо всех сил. И это не оставалось незамеченным — преподаватели меня хвалили, я показывал неплохие результаты на занятиях по боевой магии. Некоторые заклятия выполнял едва ли не лучше всех в отряде, но почему-то Сила никак не хотела давать мне уровень, уж не знаю, чем я её разочаровал. А уровень был нужен. И для того, чтобы остаться в Восточном, и просто чтобы поднять самооценку — неприятно было входить в тройку главных неудачников отряда.

Пока я размышлял о своих перспективах, куратор закончил агитацию за участие в турнире, и завершил он это дело следующей фразой:

— Не забывайте! Если вы хотите достичь выдающихся результатов, то должны ставить перед собой самые сложные задачи! Только так вы сможете чего-то добиться. И в магии, и в жизни.

Обер-лейтенант перешёл к теме занятия, а я задумался о его словах. Возможно, имело смысл попытать счастья на турнире. Не исключено, что это и была та самая задача, которая могла помочь мне объединить все свои ресурсы, в том числе и скрытые, и стать сильнее, и может быть, даже получить наконец-то уровень.

Теория заклинаний прошла для меня незаметно, как и следующие два занятия — на них я почти всё время думал о турнире и моём возможном участии в нём. Лишь к занятиям по боевой магии эта мысль перестала меня терзать. И это было хорошо, потому что на лекции или семинаре можно себе позволить задуматься о чём-либо без особых последствий, а на тренировке это было чревато поражением в поединке.

Боевую магию у нас преподавал гауптман Мориц Айзеншмид — здоровенный широкоплечий блондин с суровым взглядом, рельефным телом и кулаками размером почти с мою голову. Такой гигант и без всяких заклятий внушал уважение, а пятый уровень владения магией делал его в наших глазах практически идеальным бойцом. Да и не только в наших и не только бойцом — я замечал, как на Айзеншмида заглядываются все женщины нашего центра, разве что за исключением пани Митрош. Та, похоже, не заглядывалась вообще ни на кого.

Когда мы с ребятами переоделись и выстроились на арене, гауптман Айзеншмид обвёл нас взглядом и объявил:

— Сейчас вы разделитесь на две группы. В первую войдут те, кто подал заявку на участие в предстоящем турнире в Белостоке, во вторую — все остальные. Так как хорошее выступление участников существенно поднимает престиж центра, я должен сделать всё от меня зависящее, чтобы вы выступили хорошо. Поэтому подготовкой наших участников я буду заниматься лично вплоть до самого турнира. Вторую группу я временно передам своему помощнику, штабс-фельдфебелю Фаузеру. После турнира снова вас объединю. Есть вопросы?

— Нет, господин гауптман! — ответили мы хором.

— Все, кто подал заявку на участие в отборе, выйти из строя! — отдал приказ Айзеншмид.

Из восемнадцати курсантов шагнули вперёд семеро. Я тоже хотел выйти, так как собирался принять участие в турнире, но учитывая, что заявку ещё не подал, решил пока остаться на месте. Впрочем, остался ненадолго, так как гауптман добавил:

— И кто планирует подать заявку в ближайшие два дня, пока не закончился приём, тоже выходите.

Я смело шагнул из строя.

— Тоже решил участвовать? — спросил меня Айзеншмид.

— Да, господин гауптман! — ответил я. — Сегодня же подам заявку, сразу же после занятий.

— А чего так долго тянул?

— Только три часа назад принял решение, господин гауптман!

— С одной стороны, это, конечно, похвально, Гроховски, — сказал преподаватель. — Но с другой — у тебя ведь никакого уровня ещё нет, если я не ошибаюсь.

— Не ошибаетесь, господин гауптман!

— И ты хочешь поехать на турнир?

Некоторые ребята в строю захихикали. Но всех превзошёл Якуб, который помимо ехидного смешка, ещё и расплылся в неприятной ухмылке и смерил меня очень уж вызывающим взглядом. Он был одним из тех, кто подал заявку.

— Обер-лейтенант Вимберг учит нас тому, что, только ставя перед собой самые сложные задачи, можно достичь выдающихся результатов! — ответил я, не обращая внимания на смешки.

— Полностью его в этом поддерживаю, — согласился преподаватель боевой магии. — Но надо отличать сложные задачи от невыполнимых.

И снова кто-то в строю захихикал.

— Господа курсанты! — повысил голос Айзеншмид. — Я, по-вашему, сказал что-то весёлое?

— Нет, господин гауптман! — ответил хор.

Преподаватель подошёл ко мне, оглядел меня с ног до головы, ненадолго призадумался, а затем сказал:

— Это Ваше право Гроховски — подать заявку на отбор, и ни я, ни кто-либо другой не имеет права запретить Вам это делать. Мне, как преподавателю, это даже на руку — удобнее готовить бойцов, когда их можно разбить на пары для тренировочных поединков.

После этого Преподаватель вновь обратился ко всем:

— Восемь претендентов на участие в турнире остаются здесь, все остальные марш на резервную арену! Там вас ожидает штабс-фельдфебель Фаузер.

Все, кроме нашей восьмёрки быстро убежали, мы же остались стоять на арене. Айзеншмид быстро разбил нас на пары — мне достался Якуб.

— Ну как всегда, — почти беззвучно пробурчал мой будущий соперник, однако преподаватель его всё же услышал.

— Шимчик, Вы чем-то недовольны? — спросил Азеншмид Якуба.

— Прошу простить меня, господин гауптман, но мне кажется, это не совсем честно, — сказал Якуб. — Все будут тренироваться с сильными партнёрами, а я со слабым Гроховски.

Меня это, конечно же, зацепило, но я сдержался и виду не подал.

— Ну, во-первых, пары у вас не постоянные, мы их будем менять, потому что вы не должны зацикливаться на одном партнёре, а во-вторых, Вы Шимчик сами получили десятый уровень совсем недавно. Не думаю, что у вас с Гроховски такая уж и большая разница в навыках, — преподаватель замолчал, призадумался и добавил: — И вот с выяснения этого момента мы и начнём! Ваша пара выйдет на арену первой.

Признаться, всё сказанное Якубом в мой адрес сыграло мне на руку — я очень захотел ему навалять. Но магический поединок такая штука, что одним желанием там не обойдёшься — требовались навыки. И я тут же принялся вспоминать всё, чему научился на уроках боевой магии.

Преподаватель тем временем выгнал всех, кроме нас с Якубом, с арены, назначил Петра ответственным за вызов в случае чего лекарки и объявил начало поединка. Мы с соперником встали друг напротив друга, каждый начал прикидывать, какую выбрать тактику на бой.

— Сейчас я покажу тебе, чего ты стоишь, пустышка! — с неприятной ухмылкой процедил сквозь зубы Якуб и начал концентрироваться, чтобы использовать одно из выученных заклятий.

Пустышками у нас презрительно называли тех, кто ещё не получил уровень. Называли в основном за глаза, потому что я, например, за такое мог легко надавать по шее. Эти дерзкие слова соперника меня взбесили, да так сильно, что мне просто захотелось дать ему в морду без всякой магии — просто врезать кулаком между глаз. Якуб с самого начала занятия вёл себя вызывающе, а теперь окончательно перешёл все границы.

Соперник стоял и самодовольно ухмылялся, готовясь наложить заклятие, а я со своими мыслями о мордобое потерял драгоценное время. Буквально через одну-две секунды Якуб мог начать атаку. Но две секунды — это тоже время, и его можно было использовать.

«Если уж так хочется дать в морду, то почему бы и не дать?» — подумал я и с этими мыслями подскочил к сопернику.

Такого Шимчик не ожидал и, как мне показалось, растерялся. Я пробил быстро и сильно, как и планировал — прямо между глаз. Якуб вскрикнул и отлетел примерно на метр — хороший удар получился. Будь у нас занятия по рукопашному бою, самое время было добивать, но это был поединок другого плана.

— Ты что творишь? — возмущённо заорал Якуб, поднимаясь с пола арены. — Так нельзя! У нас магический поединок!

— Я знаю, что магический, — ответил я, не скрывая улыбки. — Вот я тебе и сбил концентрацию.

Мой соперник посмотрел на преподавателя, ожидая от него поддержки, но гауптман Айзеншмид лишь развёл руками, показав тем самым, что правил я не нарушил. Якуб насупился, покраснел от злости и снова начал концентрироваться, на всякий случай отойдя от меня подальше.

Я бы с радостью ещё раз врезал ему по лбу и вообще просто отлупил, так как дрался намного лучше него, но это был бы уже перебор. Такой трюк ещё можно было попробовать на турнире, где все разрешённые средства хороши, но мы были на занятиях и важно было не победить, а тренировать магию. Поэтому я выбросил из головы ненужные мысли и принялся выбирать подходящие заклятия.

Якуб был магом земли, поэтому сразу же поставил себе простейшую защиту, доступную адептам этой стихии — песчаный щит. После того как он закончил с защитой, принялся за атакующее заклятие. Вариантов у него было два: песчаный поток или каменная глыба. Другим его не учили. В первом случае на меня двинулась бы стена песка, которая забилась бы мне в одежду, глаза, рот, уши и вызвала массу неудобств. Во втором — в меня полетел бы увесистый камень, который при определённом навыке соперника в последний момент мог разлететься на сотни острых кусочков и сильно меня поранить.

Но таким уровнем Якуб точно не обладал. Поэтому метать в меня камень смысла не имело — я увернулся бы от него с вероятностью в девяносто девять процентов, а сил на его запуск Шимчик потратил бы много. Песчаный поток был надёжнее — от него было не спрятаться. Но и победить с его помощью не представлялось возможным — слишком уж маленький урон наносило это заклятие.

Но песчаный поток мог отвлечь моё внимание и закрыть обзор. А в этой ситуации можно было уже и глыбу запускать. Такая последовательность заклятий моего противника выглядела наиболее грамотной, поэтому я был уверен, что именно этого и стоит ожидать.

Соответственно, надо было ставить защиту в первую очередь от песчаного потока. Лучшим средством из моего арсенала для нейтрализации такой атаки был водный барьер — заклятие, которое должно было окружить меня плотной стеной, состоящей из капель воды. Против песка это работало неплохо. Но надо было ещё как-то атаковать, а не имея никакого магического уровня, я не мог одновременно поставить сложную защиту и пытаться применить серьёзное боевое заклятие. Мне просто не хватило бы на это энергии и сил.

Конечно, я мог швырнуть в Якуба ледяной шар, но это было несерьёзно. А на что-то большее я был неспособен. Но как вариант можно было попробовать вместо водяного барьера поставить туманный, это требовало меньше энергозатрат, но и защита такая не оказала бы почти никакого сопротивления песку.

Пока я размышлял, как мне поступить, противник выставил песчаный барьер. Это меня удивило — вместо атакующего заклятия, Якуб усилил защиту, сменив очень слабый песчаный щит, не стену песка, способную поглотить большую часть магического урона среднего уровня. Это была непонятная мне тактика. Шимчик считал себя более сильным бойцом, чем я, поэтому понять, по какой причине он готовится не нападать, а обороняться, я не мог.

И ещё мне было интересно, сколько же сил и энергии осталось у соперника — создание песчаного барьера и его поддержание было не самым лёгким делом. А помимо этого, надо было найти силы для атаки. Но что-то мне подсказывало, что у Шимчика эти силы есть — очень уж довольная у него была физиономия. На ней просто читалась его уверенность в лёгкой и скорой победе. И я начал быстро устанавливать водный барьер. Но не успел — в меня полетела первая каменная глыба. Сразу же за ней вторая и третья.

Поняв, что соперник решил не тратить силы на песчаный поток, я отказался от защиты. Выставить что-то, что может остановить летящие камни, я не мог — оставалось лишь уворачиваться. Это мне удавалось довольно легко — камни летели не так уж и быстро. Без навыка, дающего возможность их взрывать, превращая в острые осколки, глыбы были не таким уж страшным оружием.

Через некоторое время Якуб, как мне показалось, выдохся. Песчаный барьер стал тоньше, а сам соперник сильно напрягся. Казалось, что он или потратил всю энергию, или так устал, что не может сконцентрироваться. Он пытался атаковать, но у него ничего не получалось. Мне нужно было это использовать и атаковать самому.

Я знал лишь два рабочих атакующих заклятия: снежный вихрь да ледяной шар. Но первый был способен лишь сбить противника с толку да нанести незначительный урон, а второй хоть и являлся более серьёзным, но разве что по сравнению с первым. Ещё я пытался изучить ледяные стрелы — совсем уж серьёзное заклятие, но получались они у меня лишь каждый десятый раз, да и то в режиме спокойной тренировки. О том, чтобы создать их в бою, можно было и не мечтать. Поэтому для атаки у меня оставались только ледяные шары.

И я начал атаковать. Чтобы добиться успеха при помощи ледяных шаров, нужно было запускать их без перерыва и с близкого расстояния. Впрочем, энергию я пока ни на что не тратил, а ситуация была подходящая — соперник устал, а его песчаный барьер истончился примерно в два раза. Я метал в Якуба один шар за другим. Самому Шимчику они не доставляли никаких проблем, пока работала защита, но вот барьеру урон наносился большой — он становился тоньше и тоньше буквально на глазах.

Пока я атаковал, Якуб продолжал собираться с силами и концентрироваться. Меня очень удивило, что боевое заклятие больше ему не даётся. А про защитное он, как мне казалось, забыл. И я уже был готов к тому, что чуть ли не следующий ледяной шар влетит Шимчику в грудь, но соперник смог-таки осилить заклятие. Его уставшее лицо растянулось в довольной улыбке, а в меня полетели… нет, не очередные глыбы, а острые каменные копья.

Теперь стало понятно, почему Якуб так надолго прервался — он пытался использовать новое, и, видимо, недавно выученное заклятие. И ему это удалось. В отличие от больших, но довольно медлительных глыб, копья летели так быстро, что я уворачивался от них интуитивно, на каких-то животных рефлексах. Разумеется, ни о каких ледяных шарах я уже не думал.

Как Шимчик умудрился изучить такое сложное заклятие, было для меня загадкой, но оно стало для меня очень неприятным сюрпризом. От первых трёх копий я увернулся, но четвёртое меня зацепило и довольно сильно — распороло левое плечо. Было больно, но я тут же подал знак преподавателю, что буду продолжать поединок.

Надо было что-то делать. Но что? Никакая защита, из тех, что я мог поставить, против каменных копий не работала. Ответная атака ледяными шарами могла разве что рассмешить Якуба и немного сбить ему концентрацию. Оставался только один вариант — бегать по арене и уворачиваться, пока соперник не устанет. Но я был уверен, что уже через минуту преподаватель прекратит поединок за явным преимуществом Шимчика.

Я находился в полной растерянности. С одной стороны, ужасно не хотелось проигрывать, но с другой — было по-настоящему страшно. Летящие в меня каменные копья были намного опаснее любых шаров и глыб. Ведь хоть пани Митрош и находилась всего в пяти минутах ходьбы, но всегда был шанс, что копьё попадёт прямо в сердце, а в этом случае не поможет ни один лекарь. Понимание этой простой истины добавляло нервозности.

Очередное каменное копьё прошло в пугающей близости от моего лица, а следующее за ним полоснуло по рёбрам. Вроде и несильно, но больно. На майке сразу же расплылось красное пятно, но я опять показал преподавателю, что буду продолжать поединок.

Шимчик на несколько секунд остановился, чтобы перевести дыхание. Такая серьёзная атака давалась ему нелегко — он выглядел измотанным, видимо, потратил много сил и энергии. Но он явно не собирался останавливаться. Передохнув, Якуб неприятно осклабился и приготовился снова атаковать.

Я смотрел на противника, который собирался запустить в меня очередные каменные копья, и ужасно нервничал, можно сказать, почти паниковал. Я не знал, что можно сделать в сложившейся ситуации, но несмотря ни на что усиленно пытался найти выход. Было ощущение, что моя голова вот-вот лопнет от напряжения. Пульс участился настолько, что казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди, а его удары отдавались гулким эхом в ушах. И тут со мной произошло нечто странное и необъяснимое.

Буквально за доли секунды весь мой стресс и страх как рукой сняло, и я почувствовал непривычное ощущение — будто через меня пропустили высоковольтный разряд или энергию нескольких высокоодарённых лекарей. После этого сердце моё забилось ровно и спокойно, головная боль прошла, а все мои чувства обострились и будто заработали по-другому. Казалось, даже течение времени немного замедлилось. Но главным было не это, а то, что я ощутил в себе какой-то запредельный уровень энергии и почувствовал способность к невероятной концентрации. Это меня потрясло.

Ну а то, что произошло дальше, поразило уже не только меня, но и всех присутствующих. Не знаю, как это у меня получилось, но молниеносным движением руки я выпустил в сторону Якуба ледяной диск. Диаметром около полуметра, бешено вращающийся, с острыми как лезвия краями диск за доли секунды долетел до моего противника и отрезал ему правую ногу чуть выше колена.

Шимчик с диким воплем упал на арену. Айзеншмид побежал оказывать бедняге первую помощь, а Пётр сорвался за пани Митрош. Я смотрел на это всё и не понимал, что же произошло и как я смог использовать заклятие, которому никогда не учился. Пятеро моих товарищей по отряду с открытыми ртами смотрели то на меня, то на Якуба, а я прикидывал, как буду потом объясняться с преподавателем.

Гауптман Айзеншмид быстро заморозил рану, чтобы остановить кровотечение, и ввёл Якуба в транс. Буквально через пять минут прибежала пани Митрош. Она осмотрела раненого, сказала, что ничего страшного не видит, и велела перетащить Шимчика и его отрезанную ногу в медпункт. Трое ребят отправились выполнять её поручение — Марек и Гжегож потащили моего бывшего соперника, а Пётр его ногу. Когда ребята скрылись за дверью, преподаватель подошёл ко мне и с нескрываемым удивлением спросил:

— Как ты это сделал?

— Прошу простить меня, господин гауптман! — ответил я и уставился на пол арены, ожидая взбучки.

— Мне не за что тебя прощать, — ответил Айзеншмид. — Ты не нарушил правила. Но мне очень интересно знать, как ты это сделал?

— Я тренировался, — соврал я. — Долго.

— Тренировался?

— Да, господин гауптман! Долго и упорно.

— Да ты хоть сколько тренируйся, но всему есть предел! У тебя ведь нет никакого уровня. А ледяной диск — это заклятие, доступное лишь одарённым девятого уровня, да и то не всем. Там просто запредельная концентрация нужна, чтобы он крутился со скоростью, способной отрезать ногу!

Преподаватель от волнения взмахнул руками, но понял, что говорит чересчур эмоционально, немного успокоился, ещё раз меня оглядел и продолжил:

— Я бы ещё понял, если бы ты запустил этот диск, и он просто влетел в Шимчика как ледяной шар. Запустить его можно и на десятом уровне. Допускаю, что и без уровня можно, если долго и усиленно тренироваться. Но этот диск у тебя крутился так, будто его запустил сильный одарённый, и отрезанная за доли секунды нога Шимчика тому подтверждение. Как ты это сделал?

— Я не знаю, господин гауптман.

Айзеншмид всплеснул руками, хотел ещё что-то сказать, но сдержался. После чего вздохнул и уже совершенно спокойно спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Неважно, — соврал я, так как совершенно не хотелось поразить преподавателя ещё и тем, что я чувствовал себя после произошедшего очень даже прекрасно.

— Иди отдыхай, на сегодня для тебя занятия окончены, — сказал Айзеншмид. — А ситуацию эту мы позже обсудим.

— Благодарю Вас, — ответил я и направился к выходу.

Преподаватель послал на арену следующую пару, а я вышел на улицу. Немного прошёлся по территории центра, присел на скамейку у старого каштана и призадумался. Мыслей в голове было много, они роились как осы в разворошённом хулиганами гнезде, мешая друг дружке, перебивая одна другую. Но в итоге одна из этих мыслей отодвинула все остальные на задний план и оформилась в виде простого и короткого вопроса: «Что это было?»

Ответа на этот вопрос у меня не нашлось.

Глава 15

Я долго думал о том, что произошло на поединке, но так и не нашёл объяснение случившемуся. Единственное, в чём я был почти уверен — это как-то связано с моими последними снами. Но вот только знать бы как?

Впрочем, сны я ещё мог хоть как-то объяснить. Несмотря на то, что все те люди, которые мне снились, казались совершенно незнакомыми, была вероятность, что когда-то я их всё же видел: может, в самом раннем детстве или уже в детдоме. Видел, но забыл — развивающийся Дар забрал все ресурсы моего мозга и задвинул воспоминания об этих людях в самые дальние уголки памяти, откуда они выглядывали лишь во сне.

Правда, в этом случае возникал вопрос: почему всё началось именно сейчас? Но и это можно было попытаться объяснить, хотя бы тем же взрослением организма или продолжительным воздействием на мой мозг стимулятором магической активности. А вот как объяснить то, что я использовал в бою ледяной диск, да ещё и на полную катушку, я не мог. Даже предположений никаких не было.

Навык владения сильным боевым заклятием — штука серьёзная, его надо тренировать и не один день. Да и прав был Айзеншмид — лишь тренировками здесь не обойтись, требовался необходимый магический уровень. Но я тем не менее смог, практически не напрягаясь, отрезать Якубу ногу в обычном тренировочном поединке. Как? Ответа не было, а мозг от всех этих раздумий начал уже закипать.

В жилой корпус я решил не идти — не хотелось ещё и от ребят выслушивать те же вопросы, которые задавал себе сам. Сначала долго гулял по территории центра, затем пошёл в библиотеку — попытался отвлечься чтением книг по истории магии. В библиотеке просидел до самого ужина. Он начинался в семь вечера и продолжался до половины девятого, мы с Агатой обычно приходили ближе к восьми, когда народа было поменьше и можно было сесть за какой-нибудь столик вдвоём и знать, что никто к нам не подсядет.

В половине восьмого я отправился в медицинский пункт за подругой, чтобы оттуда уже вместе пойти в столовую. Агата ждала меня на крыльце и, едва я подошёл, спросила:

— Это ты так Якуба отделал?

— Я, — ответил я и усмехнувшись добавил: — Задавай главный вопрос.

— Как ты это сделал?

— Понятия не имею.

— Что-то как-то неинтересно тебе вопросы задавать, — сказала Агата, и мы молча пошли в столовую.

Но любопытство — дело такое, что не у каждого получается с ним справиться. Не успели мы толком начать ужин, как моя подруга опять спросила:

— Но ты хоть примерно можешь рассказать, что у вас там произошло?

— Да что тут рассказывать? — ответил я. — Шёл поединок, я проигрывал и как-то случайно смог запустить в Якуба ледяной диск.

— Ледяной диск? Случайно? Ты смеёшься?

— Я же тебе сказал: не знаю, как это всё получилось. Ощущение — будто вспомнил старый навык. Но ясное дело, вспомнить такое я не мог. Поэтому и не понимаю ничего. Голова уже кругом идёт от всего этого.

— Приходи после отбоя, полечим голову, — улыбнулась Агата. — И не только голову.

— Благодарю, пани доктор! Непременно приду. Но ближе к полуночи, может, чуть позже.

— В полночь я собираюсь уже лечь спать.

— Ну вместе и ляжем.

— Нет, Роберт! Я хочу выспаться. Если у тебя на этот вечер есть дела поважнее, то ими и занимайся. А вот этого «приду, как смогу» мне не надо!

Похоже, Агата обиделась — она насупилась и полностью переключилась на уже немного остывший шницель. Не хотелось делиться с ней своими планами, но пришлось.

— Не обижайся, — сказал я. — После поединка с Якубом я только и думаю, что об этом ледяном диске. И мне кажется, я могу всё повторить. И хочу попробовать это сделать как можно быстрее, пока ещё помню, что испытывал в тот момент.

— Это можно сделать только ближе к полуночи? — спросила Агата.

— Дело не во времени, а в месте, — пояснил я. — Сама же знаешь, что боевые заклятия запрещены на территории центра и во всех его помещениях, кроме предназначенных для этого арен. А кто меня пустит вечером на арену? Вот я и хочу устроить проверку за пределами центра.

— Но почему так поздно?

— Так не могу же я прямо за забором это делать! Ты забыла, что центр охраняется и здесь понатыкано артефактов, улавливающих сильную магическую активность? Надо отойти хотя бы на пять километров, а лучше дальше. Не хватало ещё, чтобы возможный выброс магической энергии во время моих экспериментов, приняли за угрозу центру и объявили тревогу.

Агата кивнула, согласившись с моими доводами, и спросила:

— А тебе это точно нужно?

— Не знаю. Но мне кажется, если я сейчас не попробую это повторить, то потом буду жалеть.

— Тогда пробуй, — сказала Агата. — Но только не приходи после полуночи. Я не обиделась, просто очень хочу выспаться. У нас завтра сдача норматива по зельеварению. Надо быть в форме.

— Ты это серьёзно? — я не выдержал и рассмеялся. — Ты переживаешь, что не сдашь зельеварение? Ты любимица пани Митрош и лучшая по этому предмету во всём отряде, как ты можешь не сдать?

— Вот поэтому и переживаю, что любимица, — ответила Агата. — Я не могу подвести пани Митрош и должна сдать норматив лучше всех.

Логика в словах Агаты была, поэтому спорить я не стал и перевёл разговор на другую тему:

— А как там Шимчик? Мне аж неудобно перед ним теперь.

— За него не переживай. Уже бегает. Пани Митрош своё дело знает, — ответила Агата, призадумалась и добавила: — Вот бы мне научиться хоть десятой доли её навыков.

— Ты её ещё переплюнешь!

— Ага, — усмехнулась моя подруга. — Учитывая, что у меня ещё даже десятого уровня нет и неизвестно, появится ли он вообще когда-нибудь.

— Всё будет хорошо! Не грусти! — я пододвинулся к Агате и поцеловал её. — О нас ещё весь центр будет говорить. И не только он. Вот увидишь. Мы ещё всем покажем!

Покинуть Восточный на несколько часов я мог без проблем. Он особо не охранялся — в этом просто не было нужды. Нас походы за территорию не интересовали, разве что иногда мы выбирались в лес, чтобы немного прогуляться, а посторонним проникать в центр было попросту опасно.

В дневное время мы могли свободно выходить и возвращаться через главные ворота, ночью для этого приходилось пользоваться зазором между стоящей на границе территории центра хозяйственной постройкой и примыкающим к ней забором. Кто-то очень давно открутил болты крепления забора и теперь его можно было немного отодвинуть, а через образовавшуюся щель проскользнуть за территорию. Казалось, об этом способе знали все, в том числе и руководство центра, но все закрывали на это глаза.

Дождавшись отбоя, я пробрался к заветному месту и быстро выбрался за территорию. Погода была хорошая. Несмотря на конец февраля, снега не было, а температура днём доходила до плюс восьми. Судя по всему, дело шло к ранней весне.

По лесу в темноте идти не хотелось, на трассу выходить тоже — не хватало ещё наткнуться на кого-то из наставников, решивших куда-нибудь съездить по делам. Я знал, что примерно в километре севернее нашего центра проходила старая заброшенная просёлочная дорога. К ней и направился. По дороге было удобнее идти, и шанс заблудиться многократно уменьшался. Прошёл я по этой дороге полтора часа, после чего всё же свернул в лес.

Ещё через полчаса я уже был готов остановиться и приступить к экспериментам, но заметил вдали несколько высоких холмов и направился к ним. Издалека разглядел в одном из холмов вход в пещеру или штольню. Когда подошёл ближе, убедился, что это действительно заброшенная штольня. Вход у неё был ровный и аккуратный — около двух метров в высоту и столько же в ширину. Видимо, когда-то здесь добывали известняк.

Подойдя к входу, я заглянул внутрь. Видимость была — метров десять — пятнадцать, ровно до того места, куда проникал свет полной луны. Имело смысл проверить, что там внутри. Если штольня была большая, то лучшего места для экспериментов было и не придумать. От Восточного я отошёл достаточно далеко, но наставники рассказывали нам, что в лесах вокруг центра располагались базы партизан, и их внимание привлекать мне тоже не хотелось. А тот же ледяной диск светился так, что ночью в темноте его можно было заметить чуть ли не за километр. Что уж говорить о других, более эффектных, заклятиях.

Я осторожно вошёл в штольню. Сделал первый шаг, второй, а уже на третьем земля ушла из-под ног, и я полетел вниз. Летел недолго — почти сразу же наткнулся на что-то твёрдое и острое. Слева, где-то между плечом и ключицей, и в правом боку появилась резкая дикая боль, будто меня чем-то проткнули. Так оно и оказалось — я рухнул в яму с кольями, и два из них прошли сквозь моё тело.

Это был неожиданный и неприятный поворот — я лежал на дне ямы, испытывая сильнейшую боль, и не мог двигаться, нанизанный на деревянные колья. И теперь всё зависело от того, находился ли тот, кто установил эту ловушку, поблизости. Если нет, то я мог попытаться спастись, если да, то положение моё было крайне незавидным.

Понятно, что просто так никто не станет копать яму у входа в штольню и устанавливать на её дно колья, видимо, внутри находилось что-то такое, что прятали от посторонних глаз. И те, кто мог позволить себе такую защиту от незваных гостей, вряд ли стали бы церемониться с тем, кто вторгся без разрешения на запретную территорию.

Я прислушался — наверху было тихо. Это обнадёживало. Вспомнив навыки, которым меня обучали на занятиях по лекарскому делу, я попытался хоть немного уменьшить боль. Но почти ничего не вышло. Впрочем, оно было и понятно — я лежал, проткнутый кольями в двух местах — чтобы унять такую боль, нужны были навыки посерьёзнее моих.

Не меньше, чем боль, меня тревожило кровотечение, но с ним я тоже не мог ничего поделать. И это лишь подстёгивало к тому, чтобы побыстрее выбраться из ямы. Как это сделать, я не представлял, но лежать и ждать чуда было глупо — закончилось бы это или полной кровопотерей, или визитом тех, кто установил ловушку.

Мне повезло, что упал я на спину. Сверху, сквозь разрушенные перекрытия проникало немного лунного света, да и глаза мои уже привыкли к полумраку, поэтому я смог оглядеть яму. Диаметром она была чуть больше полутора метров, кольев я насчитал восемь штук. То, что я напоролся лишь на два, можно было считать большой удачей. Но с другой стороны, и одного бы хватило, упади я сантиметров на двадцать левее или правее. Это с проткнутым плечом можно рассуждать о способах выбраться, а вот с пробитой артерией или сердцем ничего подобного бы не получилось. Так что, в какой-то степени, мне повезло.

Несмотря на боль, я смог приподнять голову и посмотреть на правый бок — оказалось, там ситуация лучше, чем я предполагал. Острый кол пропорол бок и, скорее всего, сломал пару рёбер, но всё же можно было считать, что он меня лишь задел. Таким образом, я был нанизан лишь на один кол. Ещё я почувствовал боль в икроножной мышце левой ноги, видимо, её тоже зацепило во время падения, но это была уж совсем мелочь.

Прежде чем выбираться, надо было как-то снять себя с кола. Правая рука функционировала полноценно, а вот левой невозможно было даже слегка пошевелить — боль сразу же многократно усиливалась. Не обращать на это внимания было опасно — я мог потерять сознание от болевого шока.

Так как уменьшить боль при помощи заклинаний у меня не получилась, я стал искать другие варианты. Немного поразмыслив, решил попробовать заморозить рану. Мне казалось, это должно сработать, да и в любом случае ничего другого в голову не пришло. Я заморозил рану, и действительно немного полегчало, по крайней мере, было не так больно при попытках пошевелиться.

Затем я начитал простейшее заклятие, и в моей правой руке появился ледяной серп. Сил было не так уж и много, поэтому я выбирал лишь заклятия магии воды — они давались мне легче всего. Я наивно полагал, что при помощи ледяного серпа смогу что-то сделать с деревянным колом. Но не тут-то было — проткнувшее моё тело бревно не поддавалось. Резать дерево ледяное лезвие отказывалось, а при попытке разрубить, разлетелось на куски.

Нужно было что-то посерьёзнее серпа, но навыки мои были сильно ограничены. Владей я хоть немного магией земли, сгенерировал бы острый металлический клинок и перерубил бы кол. Он был не таким уж и толстым — не более пяти сантиметров в диаметре. Но мне была более-менее доступна лишь магия воды и связанная с ней магия холода. И несколько простейших заклятий магии огня — например, огненный шар или горящий кулак. Но не поджигать же было это бревно.

Перебрав ещё раз все доступные мне заклятия, я решил попробовать их сочетание. Сначала сильно заморозил кол — до такой степени, что почувствовал, как от него закоченело всё левое плечо. После этого, пока не замёрзла в камень сердечная мышца, быстро сконцентрировался, начитал заклятие, активирующее огненный кулак. Через несколько секунд моя правая ладонь была объята пламенем. Ещё она раскраснелась и казалось, будто покрылась слоем раскалённой плазмы. Это было то что надо. Я быстро схватил правой рукой замороженный кол чуть выше раны.

Шипение испаряющегося льда и треск дерева длились не больше двух секунд, после чего замороженное бревно упало в сторону — обломок выглядывал из раны не более, чем на пять сантиметром. Я быстро поднялся. Было больно, но терпимо, так как всё плечо и рана в нём были ещё сильно заморожены. Отогревать их я не собирался, так как боялся, что это спровоцирует кровотечение.

Теперь надо было выбираться из ямы. Здесь проблем я не видел, хоть ловушка и была глубиной около двух метров. Я начитал заклинание и прямо передо мной возник ледяной куб высотой сантиметров в семьдесят — восемьдесят. Я быстро на него взобрался, а на том месте, где стоял раньше, создал ещё один блок изо льда. Его высота была уже полтора метра. Осторожно, стараясь не соскользнуть, я перебрался на второй блок, выпрямился и край ямы оказался на уровне моего пояса.

Я огляделся — тех, кто установил ловушку, видно не было. Окончательно выбрался из ямы и рассмотрел её. Ловушка занимала весь проход. Лишь у стены справа осталась тропинка шириной в тридцать — сорок сантиметров, чтобы пройти. Слева яма доходила до самой стены штольни.

Разумеется, ни о каких магических экспериментах я уже не думал. Надо было поскорее возвращаться в Восточный. На секунду, конечно, возникла мысль пройти вглубь штольни и посмотреть, что же там такое находится. Но жить мне хотелось больше, чем удовлетворить любопытство, поэтому вглубь штольни я не пошёл.

Я осторожно обогнул яму и вышел наружу. И сразу же увидел идущих к штольне пятерых вооружённых мужчин. Наверное, это и были те самые партизаны, о которых нам рассказывали наставники и которые поставили ловушку на входе в штольню. До мужчин было не более тридцати метров, можно сказать, что мы столкнулись почти нос к носу.

Двое партизан сразу же, не проронив ни звука, подхватили свои автоматы и направили их в мою сторону. Не раздумывая, я побежал назад в штольню. В сторону бежать смысла не было — пять автоматов у партизан не оставляли мне шансов на успешный побег на открытом пространстве. Мыслей о том, чтобы попытаться договориться или оказать сопротивление, даже не возникло. Это гауптман Айзеншмид мог сразиться с пятерыми вооружёнными головорезами, мне с моими навыками, да ещё и раненому, лучше было убегать.

Я максимально быстро, насколько мне позволяли ранения, заскочил в штольню, чуть не упав при этом в яму. Пробежал метров двадцать и обернулся. Вооружённые мужчины в этот момент обходили яму. С раненой ногой и большой кровопотерей рассчитывать на то, что смогу оторваться от преследователей, было глупо — надо было срочно ставить на их пути какую-то преграду. К моему счастью, тоннель не расширился, я быстро начитал заклинание и между мной и партизанами возникла ледяная стена двухметровой толщины.

Сразу же стало совсем темно — лёд был не настолько прозрачным, чтобы через него пробился тусклый лунный свет. Надо было чем-то освещать дорогу. Если бы я шёл обычным шагом, можно было бы зажечь на ладони небольшое пламя, но удержать его на бегу было делом практически нереальным, а я собирался бежать. Поэтому я снова активировал огненный кулак — света от него вполне хватало, чтобы ориентироваться в штольне.

Мысли о том, что у штольни может не быть другого входа, я отгонял. Но когда, пробежав метров двести, увидел лестницу, ведущую вверх, понял, что рисковать и бежать дальше не стоит — тоннель вполне мог закончиться тупиком. Судя по всему, я наткнулся на запасной или пожарный выход. Без долгих раздумий полез наверх. До свода было метра четыре, затем лестница уходила в узкое отверстие, прорубленное в известняке. Метра через три я упёрся в деревянный люк.

Выбить люк огненным кулаком проблем не составило, я выбрался наружу и оказался на вершине невысокой горы. Надо было сориентироваться, по какому склоны с неё спускаться, чтобы не наткнуться на партизан. Судя по тому, что я не услышал шума в тоннеле, они предпочли не разбивать ледяную стену, и вернулись наружу. Это было логично, ведь я мог таких стен поставить далеко не одну.

Несмотря на то, что я бежал внутри горы, а партизанам пришлось её огибать либо карабкаться по склону, особо рассчитывать, что они сильно отстали, не стоило. Я посмотрел на небо в надежде по звёздам определить направление движения и в этот момент услышал треск автоматной очереди. Сразу же почувствовал жгучую боль в правой ноге и левом боку. Заметил, как из ельника, что рос у подножия горы, громко ругаясь, выбежал партизан с автоматом. Он остановился и начал целиться в меня.

И тут меня снова накрыло то же ощущение, что и на арене во время боя с Шимчиком. Снова будто какой-то разряд прошиб меня от пяток до макушки, снова обострились до предела чувства, и время будто замедлилось. Я ощутил запредельный уровень энергии, боль прошла, и ничего не мешало мне сконцентрироваться.

Ощущение было таким, будто в меня кто-то вселился и взял управление над моим телом и разумом в свои руки. Я выкрикнул незнакомое заклятие и выпустил в автоматчика множество ледяных стрел — сразу с двух рук. Стрелы просто изрешетили беднягу, и он рухнул на землю. Его товарищ, выскочивший в этот момент из ельника, тут же с жутким воплем бросился назад, уронив от страха автомат.

А я не останавливался. Ощущая какую-то животную ярость, я начитал очередное незнакомое мне заклятие, и ельник окутал ядовитый кислотный туман. Оттуда сразу же послышались крики, ругань и выстрелы. На это я ответил новой партией ледяных стрел. А ещё я почувствовал страх, исходящий из ельника. Это было не менее удивительно, чем стрелы или ледяной диск — способностей к эмпатии я за собой никогда не замечал.

Страх ощущался всё меньше и меньше, видимо, партизаны стремительно убегали от меня как можно дальше. Меня это не удивило — по ледяным стрелам и ядовитому туману они вполне могли предположить, что столкнулись с очень сильным магом. И судя по тому, что мне не ответили никакими магическими штучками, одарённых среди них не было.

А потом меня резко отпустило — я перестал ощущать чужой страх, сразу же вернулась боль, и на меня навалилась невероятная усталость. Раненая нога подкосилась, и я упал. Необходимость в выборе направления, в котором бежать, отпала — однозначно уходить надо было в сторону, противоположную той, куда убежали партизаны.

Сил, чтобы спускаться по довольно крутому склону, не было, и я просто скатился с горы. У подножия поднялся и, хромая, побрёл подальше от этого злополучного места, проклиная ту крайне неудачную мысль, что заставила меня зайти в штольню.

Глава 16

Силы таяли, можно сказать, на глазах, а боль стала просто невыносимой — видимо, во время наложения заклятий я выработал почти все остатки своего ресурса, и теперь меня «накрывало» по полной программе. А до нашего центра было около десяти километров — как их пройти, я не представлял. Но деваться было некуда, помощи ждать не от кого, поэтому надо было идти. План Б — «упасть и замёрзнуть» я мог осуществить в любой момент, поэтому имело смысл, пока я мог хоть как-то передвигать ноги, осуществить план А — «добраться до Восточного».

Как смог, сориентировался по звёздам и направился на юг. По крайней мере, мне так казалось. Примерно через час, добрался до заброшенной просёлочной дороги и понял, что звёзды не подвели. Стало немного проще — теперь я хотя бы знал, что иду в нужном направлении.

Едва я это осознал, страх заблудиться меня оставил, стресс почти прошёл, и в голову полезли различные мысли — в первую очередь, я наконец-то полноценно осознал, что убил человека. Или эльфа, а может быть, орка — издалека таких нюансов было не разглядеть. Впрочем, какой расе принадлежал убитый мной партизан, было неважно — главное, что я его убил. Но при этом убийцей себя я почему-то не ощущал.

Возможно, такие ощущения были из-за того, что мне пришлось всё это сделать по причине самообороны — разумом я понимал, что у меня в тот момент просто не было другого выхода. Да и сделал я это всё на рефлексах, не задумываясь, спасая свою жизнь. Поэтому угрызения совести меня особо не мучили.

Но, несмотря на это, всё равно было неприятно. Очень неприятно — практически до тошноты. Но опять же, эмоции эмоциями, а разум напоминал, что в Восточном я обучался на боевого мага. Рано или поздно подобное всё равно бы случилось. Мне пришлось бы выполнять какое-нибудь боевое задание, на котором пришлось бы убивать.

А сейчас надо было просто принять случившееся, хоть это было очень сложно сделать — всё же не кролика подстрелил. Но к моему счастью, на рефлексию тоже нужны были силы, как минимум эмоциональные, а у организма на остатки сил были другие планы — он собирался использовать их для движения. Да и других мыслей в голове роилось предостаточно. Например, меня очень интересовало, почему партизаны хотели меня убить.

Про обитателей окрестных лесов рассказывали разное. Одни говорили, что это ушедшие партизанить польские националисты, не признающие союза Польши со Священной Римской Империей, другие — что это обычные анархисты, отрицавшие любую власть, превратившиеся уже давно в обычных разбойников. А возможно, в лесах прятались и те, и другие, и кто-то ещё. Но всех их объединяло одно — они обходили стороной наш центр.

За всё время учёбы я не слышал, чтобы у кого-то из курсантов или работников Восточного были какие-нибудь конфликты или стычки с обитателями окружающих наш центр лесов. И с позиции партизан это была правильная тактика. У правительства Польши не было сил и средств, а возможно, и желания, чтобы очистить все леса от военизированных отрядов, а вот имперская армия зачистить отдельно взятый район вокруг Восточного могла легко. И, видимо, партизаны это понимали. Во всяком случае, центр «Ост», находившийся в ведении министерства обороны Священной Римской империи, все обходили стороной.

Поэтому я даже не сомневался, что мой конфликт с партизанами не будет иметь продолжения, несмотря на то, что они явно запомнили моё лицо. Скорее всего, они решили, что столкнулись с очень сильным магом, перепугались и предпочли бы поскорее забыть произошедшее.

А ещё я подумал о том, что, несмотря на все неприятности, выполнил то, ради чего отправился в лес. Свой эксперимент я провёл и окончательно убедился в том, что обладаю какими-то скрытыми навыками, которые недоступны мне в обычной жизни, но проявляются в экстремальных ситуациях. И теперь мне больше всего хотелось разобраться: что это такое, откуда взялось и почему я об этом ничего не знаю?

На то расстояние, которое я прошёл ранее за полтора часа, теперь понадобилось около трёх. Но и это можно было считать успехом — несколько раз мне казалось, что вот-вот я потеряю сознание. Однако каким-то чудом каждый раз я находил в себе силы прилечь на землю, немного отдохнуть, а потом продолжить путь. Конечно, идти по дороге было рискованно, но я прекрасно понимал, что по пересечённой местности я бы, во-первых, не дошёл, а во-вторых, скорее всего, заблудился.

Когда я дошёл по дороге до того места, от которого до Восточного оставался километр через лес, мне стало совсем плохо. Заморозка ран прошла, и ситуация грозила обернуться большой кровопотерей. И это не считая того, что боль была просто невыносимая. Рискуя потратить остатки энергии, я всё же заново заморозил основные раны, после чего решился на заключительный рывок.

С горем пополам дошёл-дополз до Восточного. На то, чтобы отодвинуть забор ушли все оставшиеся силы, на этот раз без преувеличения — едва я ступил на территорию центра, как тут же упал на землю и потерял сознание.

Сколько я пролежал — неизвестно. Когда пришёл в себя, было всё ещё темно, но заморозка на ранах почти прошла. Вполне возможно, что я пролежал так не менее двух часов. Можно было считать чудом, что очнулся. Но раз уж так получилось, глупо было этим не воспользоваться.

Попытался встать — ничего не вышло, зато чуть было опять не потерял сознание. Ещё раз отключиться и замёрзнуть в каких-то двухстах метрах от медпункта не хотелось. Но при этом я понимал, что вот так просидеть у забора до утра, пока меня не обнаружат — тоже не вариант. Кровопотеря опять усилилась, а сил на заморозку ран уже не было. При этом у меня оставалось ещё немного магической энергии, но физических сил, чтобы этой энергией воспользоваться, уже не было.

Посидев у забора минут пятнадцать, я решил ползти. При попытках встать сильно кружилась голова, а ползком вроде получалось. Правда, это дело сильно затрудняло то, что левая рука не работала, но я всё же приспособился. Первые сто метров я прополз довольно лихо, ещё пятьдесят совсем уж через силу, а потом будто отрезало — я упал на живот и просто не мог пошевелиться. Казалось — ещё одно движение через силу, и можно прощаться со всем белым светом. А это было бы обидно — совсем чуть-чуть не доползти до помощи. И признаться, было страшно.

Я не был уверен, что у Агаты хватит навыка привести меня в порядок, но она могла полностью остановить кровотечение, оказать первую помощь и вызвать пани Митрош. Это грозило серьёзным наказанием — покидать центр, да ещё и ночью, строго-настрого запрещалось. Но когда выбор стоял между наказанием, пусть даже и суровым, и гибелью от полученных ран, я был готов сделать его, не колеблясь — в пользу наказания.

Однако лимит физических сил был исчерпан — ползти я уже не мог. Правда, оставалось немного магической энергии, но как её использовать в сложившейся ситуации, я не знал. Глаза начала застилать мутная пелена, и казалось, что я потеряю сознание с минуты на минуту. Я приподнял голову и бросил взгляд на окно комнаты Агаты. Свет в нём, конечно же, не горел — моя подруга явно видела уже десятый сон.

Решил попробовать крикнуть — не самая лучшая идея, но ничего другого я всё равно не мог придумать. Набрал побольше воздуха в лёгкие, но это отняло мои последние силы, и я упал. Но всё же крикнул. Точнее, думал, что крикнул — из горла вырвалось лишь слабое невнятное блеяние.

Некоторое время я пролежал в пограничном состоянии — встать не мог, но и не отключался. Видимо, самая малость сил ещё осталась. Да и энергия как-то подпитывала моё сознание. С ней вообще была очень интересная ситуация — мне казалось, что я даже ещё мог накладывать заклятия. Надо было попытаться это как-то использовать.

Невероятным усилием я смог перевернуться на спину — так стало немного легче дышать. Совсем чуть-чуть, но даже этого хватило, чтобы я приободрился. Ещё раз посмотрел на окно Агаты. Дойти нереально, кричать бесполезно, что-то бросить — не хватало сил. Можно было лишь попробовать запустить ледяной шар. Самый простой, без магического урона — просто кусок льда размером с футбольный мяч или даже меньше. Если бы хватило сил и если не промахнуться, то это был неплохой вариант привлечь внимание Агаты. Конечно же, при условии, что она была в своей комнате.

Я осторожно приподнял правую руку и вытянул её в сторону окна ладонью кверху. На это ушла половина оставшихся сил. Затем сгенерировал ледяной шар. Это оказалось намного проще — энергии хватало. Теперь надо было этот шар запустить. Скорость и разрушительную мощь ему должна была придать энергия, а вот отправить шар в путь надлежало движением руки — вроде бы простейшим, но в моей ситуации невероятно сложным.

Когда полностью готовый, чтобы отправиться в полёт, шар переливался на моей ладони холодными серебристо-синими молниями, я собрал остатки сил и сделал-таки необходимое движение рукой. Ледяной шар улетел, а меня окончательно накрыла тёмная плотная пелена. Я уже ничего не видел и не чувствовал, лишь откуда-то издалека до меня донёсся звон разбитого стекла. И я даже не успел подумать, в то ли окно попал мой шар, как отключился.

Сколько я пробыл без сознания — неизвестно, но, когда очнулся, сразу же ощутил боль — довольно сильную и во всём теле. Затем услышал голос Агаты:

— Потерпи немного, скоро станет легче. Глаза только не открывай!

Эти слова означали, что я жив. Непонятно, в каком я находился состоянии, но однозначно был жив, и это не могло не радовать. Судя по спокойному голосу Агаты, ситуацию она контролировала. Это было главное, а боль я мог терпеть, сколько необходимо, тем более, не такая уж она была и дикая.

Несмотря на предупреждение, я всё же осторожно приподнял веки. Агата стояла напротив меня и держала в правой руке мокрую тряпку, а в левой — чашу с какой-то жидкостью.

— Я же сказала, не открывать глаза! — возмутилась моя подруга. — Мало того что разбудил, напугал, так ещё и не даёшь тебя нормально в порядок привести!

Я быстро закрыл глаза и тут же почувствовал, как Агата провела по моему лицу тёплой мокрой тряпкой. Затем по шее, по груди и дальше по всему телу. Тут до меня дошло, что я лежу совершенно голый. Но это было логично — если Агата смогла хоть как-то залечить мои раны, грязную окровавленную одежду перед этим она сняла.

Пока я размышлял, подруга закончила меня обтирать и сказала:

— Всё. Можешь вставать!

Я открыл глаза и интуитивно потянулся, будто после долгого сна. Тело послушно отозвалось, и в нём чувствовалась такая сила и бодрость, будто это не я ещё совсем недавно валялся на улице израненный и побитый.

— Одевайся! — сказала Агата и протянула мне комплект больничной пижамы. — И я жду объяснений!

Тон, на мой взгляд, был слишком уж менторский, но предъявлять претензии за тон девушке, которая только что спасла мне жизнь, было бы форменным свинством.

— Столкнулся в лесу с агрессивными грибниками, — попытался я нелепо отшутиться, надевая пижаму. — Ты же знаешь, в феврале с грибами не очень, поэтому грибники особенно злые.

— Я вытащила из тебя две пули и заживила пять колото-резаных ран, одну из них огромную и сквозную, — сурово сказала Агата.

Стало понятно, что придётся рассказывать правду или хотя бы её часть.

— Помнишь, нам говорили, что вокруг нашего центра есть базы партизан и анархистов? — спросил я.

— Да.

— А помнишь, мы ещё думали, что нам врут насчёт них, чтобы мы просто лишний раз не выходили за территорию?

— Помню.

— Так вот нам не врали. Я не знаю, на кого я наткнулся в лесу, но они хотели меня убить. Причём без каких-либо разговоров и объяснений.

— И как тебе удалось сбежать?

— Чудом. Использовал магию, выставил защиту. Одних ранил, других напугал. Повезло, что среди нападавших не было ни одного одарённого.

Я не хотел рассказывать Агате все подробности моего приключения и особенно то, что я убил одного партизана, поэтому перевёл разговор на другую тему:

— А что ты сейчас делала? Чем меня обтирала?

— Живой водой.

— А такая бывает? Ни разу не слышал.

— Так называют особый магический отвар, который полностью регенерирует кожу и восстанавливает силы. В основном его используют для омоложения. Но как средство восстановления организма после травм или ожогов он тоже очень хорош. И главное — после него не остаётся никаких шрамов. Одним своим лекарским навыком я пока такого эффекта добиться не могу. Ты разве не чувствуешь, что стал как новенький?

— Чувствую, — согласился я. — А что он вот прям реально помогает омолодиться?

— Ты знаешь, сколько пани Митрош лет? — спросила Агата.

— Ну, выглядит где-то на тридцать — тридцать пять.

— А ей семьдесят четыре. Только никому не говори. Я сама случайно узнала.

— Погоди! А тебе сколько? Только не говори, что сорок, я к такой новости не готов!

— Очень смешно, — сказала Агата насупившись. — Я рада, что к тебе вернулось чувство юмора, но может, всё же расскажешь поподробнее, что с тобой произошло?

— Да чего там рассказывать? — ответил я. — Отошёл от центра километров на десять, уже хотел попробовать повторить заклятие с ледяным диском, но наткнулся на партизан. Они без разговоров навели на меня автоматы — чудом удалось спастись.

— При помощи ледяного диска?

— Не только. И вот это меня сейчас волнует больше всего. Я за один день два раза использовал заклятия, которым меня никто не учил. Ну или я думаю, что никто не учил, а на самом деле кто-то учил.

— Я тебя не совсем понимаю, — сказала Агата.

— Да я сам себя не понимаю, — ответил я. — Но мне кажется, что мои сны и эти навыки как-то связаны. Такое ощущение, будто я это всё знал и умел, но почему-то забыл.

— Но как ты мог такое знать в твоём возрасте? Откуда?

— Понятия не имею. Но откуда-то же это всё взялось! Я выпустил в партизан кучу ледяных стрел и накрыл их ядовитым туманом. Откуда у меня такие навыки? Да ещё и без уровня. Всё это просто в голове не укладывается. Сначала сны, теперь эти заклятия, а что дальше?

— Ну со снами у меня есть предположение. Может, ты эмпат, и это не твои сны?

— А чьи?

— Не знаю, может, ты их как-то перехватываешь у кого-то.

— Вряд ли. И опять же, это никак не вяжется с навыками. У меня чёткое ощущение, что я это раньше знал, а потом эти знания, почему-то заблокировались вместе со всеми воспоминаниями. Но при этом я понимаю, что такое невозможно — не в детском доме же меня этому научили. В общем, голова идёт кругом — такое ощущение, что я сейчас сойду с ума. А во время боя с партизанами мне вообще показалось, что я это вовсе не я, будто в меня кто-то вселился и руководит моим телом.

Я замолчал, мысль, которую я высказал последней, уже несколько раз приходила ко мне и очень сильно пугала. Агата подошла ко мне, села рядом на кушетку, обняла меня и негромко произнесла:

— Страшные вещи ты говоришь. Мне очень жаль, что это всё с тобой происходит. Я очень хотела бы тебе хоть как-то помочь.

— Спасибо, — сказал я и поцеловал подругу. — Я бы от помощи не отказался. Только вот для начала надо выяснить, что мне, вообще, может помочь в этой ситуации.

Некоторое время мы просидели молча, затем Агата сказала:

— Когда я обнаружила тебя, ты был без сознания. Я перетащила тебя в процедурную. А чтобы ты не очнулся, пока я вытаскивала из тебя пули и заживляла раны, пришлось дать тебе кое-какой отвар. Он вводит в состояние лёгкого транса и хорошо обезболивает. И пока ты находился под действием этого отвара, постоянно требовал, чтобы тебе дали позвонить какому-то Ивану Ивановичу. Думаю, бесполезно тебя спрашивать, кто это такой.

— Бесполезно, — согласился я. — А ещё что-нибудь говорил?

— Опять звал какую-то Милу. Несколько раз. Ещё требовал, чтобы оно чего-то там не делала. Кто это, Роберт? Что за Мила?

— Агата, ты всерьёз полагаешь, что я вообще ничего не помню и не понимаю, но вот информация о том, кто такая Мила в моей памяти каким-то чудесным образом сохранилась? Ты меня ревнуешь, что ли?

Я рассмеялся, обнял Агату и поцеловал.

— Ничего я не ревную, — ответила подруга. — Просто интересно стало.

Прозвучало это не очень убедительно, но тему развивать я не стал, а просто ещё раз поцеловал Агату и сказал:

— Что бы там ни было и кем бы ни была эта Мила, тебя я ни на кого не променяю, моя персональная пани лекарь. Особенно после того, как ты из меня две пули вытащила.

Агата улыбнулась — похоже, ревность её немного отпустила. Некоторое время мы так и просидели — обнявшись и в тишине, а затем я спросил:

— Агата, скажи, а что ты помнишь про себя?

Мой подруга немного помолчала, затем вздохнула и с явной неохотой сказала:

— Детство плохо помню. Родители погибли, когда я была совсем маленькая. Затем был детдом, оттуда попала сюда.

— У нас у всех здесь, похоже, одинаковые биографии.

— Это логично, — заметила Агата. — Одарённые, у которых есть семьи, учатся в гражданских академиях, а всех детдомовцев собирают в такие, как наша.

— Ну да, удобно, — согласился я. — Из нас получатся бойцы, которые вообще ни к чему не привязаны. А ты хоть что-то помнишь из того, что было в детдоме?

— Очень мало. Всё, что было до Восточного, будто в каком-то тумане.

— Вот и у меня такая же история. Ты не находишь, что это странно?

— Это неприятно, — ответила Агата. — Но доктор Штеблер говорит, что это нормально, что это влияние Дара. Так что приходится с этим мириться.

— Я не хочу с этим мириться. Я хочу узнать, что со мной произошло в детском доме. Или не в нём, а где-то в другом месте. Но я уверен, в моей памяти есть что-то, что сейчас от меня скрыто.

— А ты уверен, что тебе стоит это знать? Возможно, твой организм заблокировал какие-то совсем неприятные воспоминания.

— Может и так, — согласился я. — И признаюсь, я тебе даже завидую, что ничего подобного тебе не снится. Но раз уж у меня это всё полезло наружу, то надо разобраться.

— Мне тоже снится, — негромко произнесла Агата.

Это было неожиданно.

— А почему ты мне об этом не говорила? — спросил я, сильно удивившись.

— Позавчера было первый раз. Вчера повторилось. Но сны настолько неясные, что я даже и не помню, что там было. Но тоже ощущение, будто это не мои сны. Раньше подобного не происходило. Меня это пугает, завтра я хочу рассказать об этих снах пани Митрош. Надеюсь, она сможет чем-то помочь или хотя бы объяснит, что это такое.

— Не надо ничего говорить пани Митрош! — твёрдо сказал я.

— Но почему?

— Не стоит спешить. Давай попробуем сами разобраться. Не хватало ещё, чтобы над нами какие-нибудь эксперименты в связи с этим начали ставить.

— Ты меня пугаешь, Роберт!

— Не пугаю, а хочу предостеречь от преждевременных поступков. Давай попробуем сами сначала разобраться.

— Но как?

— Ты ведь очень хорошо изучала зельеварение? Есть какое-нибудь зелье, которое может вернуть воспоминания?

— Такое мы не изучали.

— Но ведь явно такое зелье или заклятие должно существовать.

— В теории да, — согласилась Агата. — У пани Митрош много книг, и она разрешает мне ими пользоваться. Я могу поискать там информацию.

— Поищи в этих книгах рецепт такого зелья! Думаю, ты сможешь его приготовить.

— Приготовить-то, скорее всего, смогу, если найду рецепт, но это опасно. Малейшая ошибка может стоить очень дорого. Да и даже если всё сделать без ошибок, но зелье окажется немного неподходящим, то результат может быть каким угодно. Я не советую тебе так рисковать. Это действительно страшно, Роберт.

— А жить со стёртыми воспоминаниями не страшно?

— Страшно, — согласилась Агата. — Но не до такой степени. Ты просто не знаешь, что может случиться, если зелье подействует неправильно. Ты можешь лишиться всей памяти или вообще превратиться в растение.

— Значит, поставишь меня на подоконник и будешь поливать.

— Роберт, это не смешно!

— А я и не смеюсь. На самом деле разница не такая уж большая — стать, как ты выражается, растением в результате действия отвара или потихоньку сойти с ума от таких снов и постоянных попыток разгадать загадку своего прошлого.

— Хорошо, — негромко произнесла Агата, тяжело вздохнув, и добавила: — Я поищу рецепт нужного отвара. Но знай — мне это всё не нравится!

— Спасибо! — сказал я и обнял подругу. — И отдельное спасибо, пани доктор, что спасли меня и подлатали. Могу ли я за это как-нибудь отблагодарить Вас?

Я поцеловал Агату в шею и покрепче прижал к себе. Но моя подруга не была настроена на романтическое продолжение вечера, она аккуратно, но твёрдо убрала мои руки и сказала:

— Закрой чем-нибудь окно, которое ты разбил. Этой благодарности будет достаточно. Я его завесила одеялом, но это не спасает от холодного ветра.

— И всё? — с удивлением спросил я и попытался поцеловать Агату.

Однако у меня ничего не вышло, подруга встала с кушетки и сказала:

— Ещё, если дашь поспать хотя бы оставшиеся два часа до подъёма — будет совсем замечательно. Если, конечно, получится уснуть.

Я хотел предложить не тратить время на попытки уснуть, а провести эти два часа с большей пользой, но не решился ещё сильнее злить Агату.

— Могу закрыть окно ледяной пластиной, — предложил я. — Она хоть и холодная сама по себе, но комнату сильно не охладит. И не растает три дня. Но не могу гарантировать, что сквозь неё будет хорошо видно.

— Главное, чтобы до обеда продержалась, — сказала Агата. — Я после сдачи норматива зайду в администрацию и подам заявку на замену стекла.

Я быстро поставил в комнате Агаты на окно ледяную пластину, ещё раз поблагодарил подругу за спасение, аккуратно поцеловал её в щёку и отправился в свой жилой корпус. Так как мне было не до сна, я хотел немного прогуляться, но, выйдя на улицу, понял, что в одной пижаме не очень-то и погуляешь. Поэтому пришлось идти спать.

Глава 17

Уснуть мне толком не удалось, но это было неудивительно: Агата так меня взбодрила своей живой водой, что хотелось не спать, а бежать марафон. Да ещё и в голову лезли всякие мысли, одна мрачнее другой, что тоже не располагало ко сну. Мысли эти я переваривал до самого подъёма, а как только его объявили, рванул в душевую, чтобы под струями холодной воды немного охладить свою разгорячённую голову.

Чего в неё только не пришло за эти два часа до подъёма: от предположения, что я вовсе никакой не Роберт до версии, что в меня вселился дух какого-то сильного мага, и теперь он пытается забрать контроль над моим телом. Всё это сильно пугало, и больше всего я теперь мечтал, чтобы Агата нашла рецепты отваров, восстанавливающих память. В противном случае жизнь моя грозила превратиться в сплошную нервотрёпку.

В том, что у моей подруги были все шансы в случае обнаружения подходящего рецепта приготовить отвар, я не сомневался — Агата была лучшей на всём курсе и по зельеварению и по лекарскому делу. Пани Митрош не просто так выделила её из всех курсантов и благоволила ей — по словам преподавательницы, у Агаты был редкий лекарский дар, встречающийся у одного одарённого на тысячу. Единственное, чего я опасался — что Агата просто не станет ничего искать, потому что очень боится мне навредить.

Едва я вошёл в столовую, как сразу же поймал на себе множество любопытных взглядов — видимо, слух о моём вчерашнем поединке с Якубом уже разошёлся по Восточному.

«Знали бы вы, что было ночью», — подумал я, глядя на разглядывающих меня товарищей по учёбе, и от этой мысли мне стало не по себе — я даже и представить не мог, как на ночную прогулку по лесу и убийство партизана может отреагировать руководство центра.

Я прошёл на раздачу, взял поднос с завтраком и направился к столу, за которым сидели ребята из нашего отряда. Они тоже уставились на меня с нескрываемым любопытством, будто ожидали, что я им расскажу что-то интересное, и лишь один Шимчик смотрел на меня с опаской.

— Привет, Роберт! Говорят, ты вчера Якубу ноги подкоротил? — спросил Томаш сразу же, едва я сел за стол.

Мой приятель сидел возле меня, но вопрос он задал нарочито громко, чтобы его услышали все, кто был за столом.

— Так получилось, — ответил я, особо не желая развивать тему.

— Да, не повезло вчера Якубу, — сказал Адам. — Но выглядело эффектно — аж по самое колено ногу отрезало.

— Это, наоборот, повезло, — возразил Пётр с усмешкой. — Не повезло бы, если бы диск чуть выше прошёл и ещё кое-что, кроме ноги, отрезал. Говорят, эта часть тела не так-то просто наращивается.

Все расхохотались, Шимчик нахмурился, а мне даже стало как-то неудобно — всё же я был виноват в случившемся, хоть сделал это и не специально.

— Да ничего бы не отрезал, там от страха всё сжалось, — добавил масла в огонь Марек, и все снова рассмеялись — Якуба многие в отряде не любили за его скверный характер, поэтому никто не отказался позлословить и посмеяться над ним.

— Заткнитесь, придурки! — закричал Шимчик, который до этого держался, но тут его прорвало: — Использование летальных заклятий запрещено во время тренировочных поединков! Я буду жаловаться господину Нидербергеру!

— Пиши жалобу сразу императору, чего мелочиться? — предложил Томаш, и ребята снова рассмеялись.

Злой и обиженный Шимчик понял, что лучше молчать, и всю свою злость выместил на сосиске, разрезав её ножом чуть ли не вместе с тарелкой.

Учебный день прошёл быстро: история магии, немецкий язык и артефакторика пролетели для меня практически незаметно — все мои мысли были о боевой магии, я с ужасом ожидал очередного занятия. Этот предмет всегда стоял в расписании последним, так как после него у нас зачастую хватало сил лишь дойти до жилого комплекса и упасть на кровать.

Мне было боязно идти на боевую магию — я опасался, что из меня опять полезут навыки, которые я не изучал в Восточном, и я потеряю контроль над собой. Ведь если во время поединка с Шимчиком я хоть как-то контролировал ситуацию, хоть и выпустил непонятно как ледяной диск, то во время боя с партизанами, мной будто управлял кто-то другой. И мне очень не хотелось, чтобы подобное повторилось на очередном занятии — не хватало ещё чтобы мной заинтересовалось руководство центра. Мне это было не нужно — я хотел сам во всём разобраться.

Основная часть отряда отправилась на запасную арену, чтобы заниматься со штабс-фельдфебелем Фаузером, а мы, восьмёрка желающих попасть на турнир, пришли на основную. Переодевшись в тренировочные костюмы, стояли и ждали преподавателя. Гауптман Айзеншмид немного припоздал, поприветствовал всех, поинтересовался у Шимчика, как тот себя чувствует, выслушал ответ, а затем обратился ко мне:

— Гроховски, а как твоё самочувствие?

— Отличное, господин гауптман! — ответил я, вытянувшись по струнке.

— После вчерашнего занятия с тобой происходило ещё что-нибудь необычное?

— Нет, господин гауптман!

— Это хорошо. Надеюсь, больше у нас ничего из ряда вон выходящего не произойдёт. И если ты сам по себе ещё что-то подобное изучил, то прежде чем применять изученное самостоятельно заклятие, ты должен мне о нём рассказать. И я решу, что можно применять во время учебных поединков, а что нельзя. А ледяной диск использовать впредь я тебе запрещаю. Летальные заклятия недопустимы, если на поединке не дежурит сильный маг. Ты ведь вчера мог убить Шимчика. Повезло, что диск отрезал лишь ногу, и пани Митрош была на месте. А могло и не повезти.

При этих словах Якуб невольно поёжился, а мне опять стало неловко. Однако я решил уточнить и спросил:

— Ледяной диск запрещён на тренировках?

— Да, — ответил преподаватель.

— А на отборе и турнире?

— На турнире можно всё, на то он и турнир. Там и лучшие лекари присутствуют. А вот насчёт отбора будем думать. Но не во время занятия.

К моей радости, в этот день Айзеншмид решил не устраивать поединки, а посвятил занятие разбору всех изученных нами видов защитных заклятий. Сначала мы работали индивидуально, а затем в парах. Мне достался Марек, с ним мы отлично поработали и обошлись без инцидентов.

Вечером я, как обычно, зашёл за Агатой, чтобы пойти вместе с ней на ужин. Но подруга сначала предложила мне зайти в медпункт. А когда я вошёл, провела в кабинет пани Митрош.

— А сюда можно заходить? — поинтересовался я, огладывая кабинет, в центре которого располагался массивный деревянный стол, а вдоль стен стояли высокие шкафы с книгами.

— Тебе нет, мне можно, — ответила Агата. — Пани Митрош разрешает мне читать книги из её библиотеки. Но если ты ничего не будешь трогать, то считай, что и не заходил.

— Но с какой-то же целью ты меня сюда привела.

— С этой! — ответила Агата, указала пальцем на открытую толстую книгу, лежавшую на столе, и добавила: — Смотри!

Я подошёл к книге и попытался прочитать текст на открытой странице, но у меня ничего не получилось — книга была написана на незнакомом мне языке.

— Латынь? — спросил я.

— Она самая, — ответила Агата улыбнувшись. — А на открытой странице рецепт того зелья, которое тебе нужно.

— Это отличная новость.

— Нет, это всего лишь хорошая новость, — поправила меня Агата. — Отличная новость — это то, что у меня есть все ингредиенты, чтобы это зелье приготовить.

— Кстати, а почему ты не рассказываешь, как сдала норматив по зельеварению?

— Вспомнил, да? — подруга посмотрела на меня с укором и добавила: — Лучше всех в группе сдала.

— Что значит, вспомнил? — возмутился я. — Да я с утра только об этом и думал!

— Ага, так я тебе и поверила.

— А зря не веришь! Учитывая, что от твоего навыка в зельеварении будет зависеть, возможно, моя жизнь, меня действительно волнует, насколько хорошо ты знаешь этот предмет.

— Убедил, верю, — сказала Агата и улыбнулась.

— Я ещё хотел спросить: а ты латынь хорошо знаешь? Ничего не перепутала, когда рецепт переводила? А то вместо какой-нибудь травки положишь корешок, и покроюсь я шерстью, как хомяк.

— А это вариант, я люблю хомячков, — ответила моя подруга и рассмеялась.

— Нет, это не вариант! Я тебе куплю двух хомячков, только ты, пожалуйста, ничего не перепутай.

— Да нечего там путать. Сама по себе закладка ингредиентов и варка зелья — не такая уж сложная работа. Главное — правильно начитать заклятия и добавить зелью в процессе варки магической энергии.

— А когда ты сможешь это всё сделать?

— На варку зелья надо не так уж много времени, но долго хранить его не стоит. Чтобы зелье хранилось, его надо закрепить, а это дополнительные заклятия. Лучше этого не делать с моим не самым сильным навыком. Поэтому сварю за пару часов до использования.

— Тогда другой вопрос…

— Завтра вечером! — перебила меня Агата. — Завтра как раз суббота, пани Митрош в обед уедет, и я спокойно всё сварю. И уже вечером ты сможешь использовать зелье. А сейчас пойдём в столовую, пока ужин не закончился.

Весь вечер и большую часть следующего дня я думал лишь об одном — о предстоящем эксперименте по возвращению моих забытых воспоминаний. Было страшно. Не то чтобы я сомневался в том, что Агата неправильно сварит зелье, и это вызовет какие-нибудь побочные эффекты, скорее пугала неизвестность. Я очень хотел узнать, что же хранится в закрытых уголках моей памяти, но при этом опасался, не окажется ли там что-то такое, что заставит меня побыстрее искать способ, опять это забыть.

Но отступать было поздно, да и очень уж хотелось вспомнить лица родителей и узнать, откуда у меня такие сильные навыки в боевой магии при отсутствии даже десятого магического уровня. Поэтому субботним вечером, ровно в восемь часов, согласно договорённости с Агатой я стоял на пороге медпункта. Моя подруга отворила дверь, запустила меня внутрь, поцеловала в щёку и спросила:

— Не передумал? Не боишься?

— Боюсь, но не передумал, — ответил я.

— Тогда пойдём в процедурную. Думаю, после приёма зелья тебе лучше будет прилечь на кушетку, вполне возможно, что ты потеряешь сознание или войдёшь в транс.

Я отправился в процедурную и присел на стул, стоявший возле кушетки. Через минуту туда вошла Агата, в одной руке она держала коническую стеклянную колбу в другой — мерный стаканчик. В колбе плескалось примерно триста — четыреста миллилитров мутной зеленоватой жидкости.

— Мне надо это всё выпить? — спросил я, показывая на колбу с жидкостью.

— Нет, конечно. Тебе надо выпить всего пятьдесят семь миллилитров, а здесь почти триста, — ответила Агата и, заметив моё недоумение, пояснила: — Рецепт старый, из расчёта на десять унций, а доза, способная вернуть память, равна двум. Но уменьшать объём я не стала — в зельеварении лучше без самодеятельности. Учитывая, что ингредиенты не самые редкие и дорогие, проще лишнее вылить.

Моя подруга осторожно отлила в мерный стаканчик необходимое количество зелья и протянула его мне. Взяв стаканчик, я поцеловал Агату и после этого залпом выпил мутную жидкость. Я почему-то решил, что зелье обязательно должно быть противным на вкус, но ошибся — жидкость оказалась немного терпкой, но зато приятно пахла можжевельником.

— Ты зачем сразу выпил? — испуганно воскликнула Агата. — Ещё отключишься сейчас. Бегом на кушетку!

Я быстро перебрался на кушетку и лёг на спину. Агата села на стул, взяла меня за руку и негромко сказала:

— Не бойся. Рекомендуемая доза не должна вызвать каких-либо необратимых изменений.

— Боюсь я только одного — что это дело не сработает, — ответил я.

Агата погладила меня по щеке и лбу и сказала:

— Всё будет хорошо. А теперь закрой глаза и лежи молча.

Сколько я пролежал с закрытыми глазами — сказать сложно, но через какое-то время почувствовал, будто куда-то проваливаюсь, голова немного заболела и меня ослепила яркая вспышка. А потом перед глазами поплыли какие-то разноцветные пятна, которые потихоньку начали, как мозаика, складываться в картинки. Мне казалось, будто глаза мои вовсе не закрыты, будто я смотрю на большом экране какой-то яркий видеоклип со рваным монтажом и без звука.

Этот клип прокручивался в моей голове на довольно большой скорости. Множество лиц сменяли друг друга и почти каждое пыталось мне что-то сказать. Какие-то из этих лиц казались мне знакомыми, какие-то нет. Они открывали рты и что-то мне говорили, но «звука не было», как и в моих необычных снах.

Потихоньку вся эта чехарда в голове замедлилась, и картинка стала ровнее и понятнее — один за другим прокручивались различные моменты моего пребывания в Восточном. Они были очень яркие, и каждый из них был мне хорошо знаком. И главное — наконец-то «появился звук».

Я заново пережил несколько эпизодов из своей жизни в центре: сначала отрабатывал на арене с Томашом защитное заклятие, затем мы с Агатой гуляли ночью за территорией центра, потом обер-лейтенант Вимберг читал нашему отряду лекцию, затем мы с ребятами играли футбол, потом снова Агата, но в этот раз мы целовались в её комнате в медпункте.

Неизвестно как долго такие картины крутились в моей голове, со временем я сбился со счёта и перестал их запоминать. А потом они стали ускоряться, и опять «пропал звук». А ещё через некоторое время всё резко остановилось, и я отчётливо увидел перед собой лицо майора Нидербергера. Руководитель Восточного смотрел на меня, по-отечески улыбался и говорил: «Роберт Гроховски! Добро пожаловать в центр «Ост!»

Это слова прозвучали настолько громко и отчётливо, что я очнулся. И сразу же пришло понимание: именно с этого момента, с приветствия майора, начинались все мои воспоминания. А всё, что было до дня моего приезда в Восточный, оставалось недоступно.

— Роберт, ты как? — испуганно спросила Агата.

— Если ты о самочувствии, то хорошо, разве что немного подташнивает, — ответил я. — Если о результатах эксперимента, то паршиво.

— Ничего не вспомнил?

— Не скажу, что ничего, но все мои воспоминания не идут дальше первого дня пребывания в Восточном. А мне нужно залезть в мою память глубже, намного глубже. Хочется вспомнить если не период жизни с родителями, то хотя бы то, что происходило в детском доме. Ведь меня оттуда всего около года назад забрали, а я ничего не помню.

— Жаль, — сказала Агата и вздохнула. — Я надеялась, что это зелье тебе поможет. Оно самое подходящее для твоего случая и довольно сильное.

— А как мне жаль. Я надеялся, что хотя бы лица родителей вспомню, но, похоже, это всё не так просто. Обидно, конечно.

— Обидно, — согласилась моя подруга. — Меня тоже больше всего расстраивает, что я помню кое-что из своей прошлой жизни, а как выглядели родители, не помню. Да и вообще, если честно, ничьих лиц не помню. Может, Дар вытесняет в первую очередь именно такие воспоминания — образные?

— А может, это и не Дар вовсе их вытеснил.

— Но что тогда, если не он?

— Ну, вообще-то, чтобы найти ответ на этот вопрос, мы с тобой вот это всё и затеяли.

— Жаль, что не получилось. Надо поискать другое зелье, более подходящее.

— Зелье нормальное, — возразил я. — Надо увеличить дозу.

— Нет, Роберт! — категорично заявила Агата. — Это опасно!

— Думаю, если мы её увеличим раза в три, ничего страшного не произойдёт. А лучше просто допить остатки.

— Остатки — это увеличение в четыре раза! Да ещё и после одной принятой дозы. Максимум, на что можешь рассчитывать дня начала — в полтора! А потом посмотрим.

— А тебе не кажется, что лучше уж допить зараз остатки и добиться эффекта, чем добавляя по чуть-чуть, выпить это всё и без толку?

— Есть логика в твоих словах, — согласилась Агата. — Но четырёхкратную дозу выпить я тебе не дам. Давай хотя бы тройную. Ты просто не представляешь, чем чревата передозировка.

Я не стал спорить и сказал:

— Хорошо, тройную, но давай поторопимся!

Моя подруга вздохнула и перелила четверть от оставшегося количества зелья в мерный стаканчик, а колбу протянула мне. Я тут же всё выпил, после чего сразу улёгся на кушетку. Агата присела рядом на стул и опять взяла меня за руку.

В этот раз было не страшновато, а уже по-настоящему страшно — всё же тройная доза непонятного зелья, могла, если не убить, то сильно отразиться на психике, а с ума сойти мне не хотелось. Но и отступить я не мог — очень уж хотелось раскрыть тайну моих снов и магических навыков.

Во второй раз всё прошло, как и в первый, разве что картинки двигались быстрее, и голова болела сильнее. Снова пошли воспоминания о днях, проведённых в Восточном, и закончились они всё тем же майором Нидербергером. Только в этот раз голос руководителя центра на меня особого эффекта не произвёл — прозвучал он негромко, и картинка была словно в тумане.

При этом моё сознание словно смотрело на это всё со стороны. Ощущения были удивительные: вроде это было похоже на сон, в который я полностью погрузился, но при этом я одновременно мог анализировать увиденное, будто смотрел на всё как посторонний зритель.

— Роберт Гроховски! Добро пожаловать в центр «Ост!» — эту фразу я слушал уже раз десятый подряд, и каждый раз руководитель Восточного мне улыбался.

Правда, с каждым разом его голос звучал всё тише и тише, а картинка становилась всё расплывчатее. В итоге после очередного приветствия майор полностью растворился, а вместо его голоса я услышал непонятное гудение, очень быстро перешедшее в невыносимо громкий гул. Он сильно давил на уши, голову сковала невыносимая боль и мне показалось, что меня сейчас вывернет наизнанку.

Возможно, не находись я в этот момент в состоянии, близком к трансу и имей возможность пошевелиться, я бы попытался всё это прервать. Но я не мог. Единственное, что мне оставалось, слушать всё нарастающий гул и испытывать неприятнейшее ощущение, будто все мои внутренние органы кто-то вытащил наружу.

Сколько длилось моя пытка — сказать сложно, но прекратилась она резко. Я услышал громкий хлопок и стало очень тихо. И темно. И прекратилось ощущение, будто меня выворачивает. Лишь нестерпимая головная боль напоминала, что я всё ещё в сознании.

— А ты какое мороженое будешь? — звонкий детский, похоже, девчоночий голос пронзил мой мозг будто игла.

— Вы слишком долго выбираете, — прозвучало следом, в этот раз говорил взрослый мужчина.

Обе фразы доносились будто издалека, а вот уже третья прозвучала совсем рядом и очень отчётливо:

— Николай, мы ведь никуда не торопимся, пусть выбирают.

К окончанию этой фразы я уже видел, кто её говорил — мама. Я никогда раньше не мог вспомнить, как она выглядела, но сейчас понимал: это точно моя мама. Мужчина, сидевший рядом с ней, видимо, был моим отцом, а маленькие девочка и мальчик, тоже находившиеся за столом — моими братом и сестрой. Я был в этом уверен, я ощущал, что это мои родные, и это меня очень удивило — никто и никогда не говорил мне, что у меня есть брат и сестра.

Возможно, это сделали специально, когда определили меня в Восточный, чтобы у меня не было ни к кому привязанности. Но сейчас меня это ужасно злило — я хотел знать, что случилось с моими братом и сестрой, и где они теперь. Я попытался определить, что это было за кафе, в котором мы собрались, но ничего не вышло — на секунду снова возникло это неприятное ощущение, будто меня вывернуло наизнанку, послышался хлопок, недолгая острая головная боль, и картинка сменилась.

Дальше всё происходило очень быстро — я не понимал, что происходит и лишь смотрел видение за видением. Сначала я оказался в огромном зале какого-то роскошного особняка, вокруг было много красиво одетого народа, а напротив меня стоял какой-то старик. Я сразу же узнал его — он мне несколько раз снился и пытался что-то сказать. В этот раз я мог его слышать.

Старик хмурился и выглядел невероятно недовольным, его холодные синие глаза, казалось, были готовы меня испепелить, а на кончиках его пальцев я заметил небольшое голубое свечение. Он покачал головой, скривился так, будто увидел что-то крайне неприятное, и громко сказал:

— Он человек!

После этих слов меня опять будто вывернуло, и вновь я услышал громкий хлопок, и приступ дичайшей боли чуть не разорвал мою голову. Неприятный старик исчез, а я увидел перед собой красивую миниатюрную женщину лет тридцати пяти в строгом деловом костюме. Мы находились в каком-то кабинете, где, кроме нас с ней, присутствовали ещё два парня и одна девушка. Женщина оглядела нашу четвёрку, улыбнулась и сказала:

— А вот теперь добро пожаловать в Кутузовскую академию!

И снова я испытал ужасные ощущения выворачивания наизнанку и головную боль и услышал очередной хлопок, а после этого увидел смотрящую на меня красивую девушку. Ту самую блондинку, которая несколько раз являлась ко мне во снах, и которая была со мной в кабинете у миниатюрной женщины. Мы стояли на улице возле какого-то здания очень близко друг к другу, практически лицом к лицу. Девушка была заметно расстроена. Она смотрела мне прямо в глаза и шептала:

— Я люблю тебя.

После этих приятных слов я сразу же приготовился к неприятным ощущениям — уже привык, что каждый фрагмент воспоминаний длился лишь несколько секунд и заканчивался болью. Алгоритм не изменился — меня опять накрыли болевые ощущения. После них я оказался наедине с мужчиной лет тридцати пяти — сорока. Мы стояли возле роскошного чёрного автомобиля, мужчина выглядел так, будто был чем-то сильно озабочен, он оценивающе на меня посмотрел, крепко обнял и сказал:

— Ты справишься.

После этого мужчина сел в машину, а меня опять скрутило от боли. Когда отпустило, я уже сидел за столом в каком-то странном небольшом помещении. Напротив меня сидел худой старик в странной одежде, будто он представлял какой-то древний магический орден. Старик смотрел мне прямо в глаза и ровным чётким голосом говорил:

— Слушай меня внимательно! Сейчас я сообщу тебе очень важную вещь!

После этих слов я почувствовал себя совсем уж плохо, хотя казалось, что хуже уже некуда. Вдогонку к нестерпимой головной боли и тошноте всё вокруг поплыло, в глазах помутнело до такой степени, что я уже с трудом различал не то что лицо старика, но даже его силуэт. Мне казалось, что я сейчас потеряю сознание, но каким-то чудом я смог собраться и сконцентрировался. На пару секунд я даже смог разглядеть старика, в этот момент он произнёс:

— Тебя зовут Роберт Гроховски! Запомни! Ты Роберт Гроховски!

Голос старика звучал настолько звонко, что практически раскалывал мне голову. Боль стала уже просто нестерпимой, и я закричал. Раздался очередной хлопок, и я увидел потолок процедурной и склонившуюся надо мной подругу.

— Роберт! Что с тобой? Ты меня слышишь? — кричала взволнованная Агата и трясла меня за плечи. — Всё хорошо! Я рядом! Всё хорошо! Успокойся!

— Всё нормально, Агата, — пробормотал я. — Всё нормально. Я жив и вроде даже не сошёл с ума. Хотя второе утверждение ещё предстоит проверить.

Боль довольно быстро отступила, мне стало заметно легче, и я присел на кушетке. Агата выдохнула, улыбнулась и сказала:

— Если уже шутишь, то действительно всё нормально. Ну и напугал же ты меня.

— Признаться, я сам неслабо испугался.

— Ты увидел что-то настолько страшное?

— Если ты про крик, то я кричал от боли, — пояснил я. — Увидел я обычные воспоминания. Точнее, не совсем обычные. Скажу даже, что очень необычные, но без кошмаров.

— Расскажи мне о них.

— Обязательно расскажу, но позже. А сейчас нам нужно доделать то, что мы начали.

— Что доделать? — испуганно спросила Агата.

— Я увидел обрывки старых воспоминаний, но память ко мне так и не вернулась. А её надо обязательно вернуть. Теперь я точно знаю: мне есть что вспомнить. Нужно ещё зелье.

— Но у меня больше нет. Только две унции остались в стаканчике.

— Знаю. Пожалуйста, свари ещё.

— Нет.

— Агата! Я прошу тебя, свари зелье!

— Я не могу, Роберт! — упорно стояла на своём подруга.

— Почему не можешь? Нет ингредиентов?

— Они все довольно простые, разве что, кроме одного, но даже он есть в запасах пани Митрош в достаточном количестве. Она и не заметит, что я немного взяла.

— Так в чём тогда проблема? — удивился я.

— В том, что я просто боюсь за тебя! Если бы ты видел тогда себя со стороны. Ты так сильно кричал и извивался на кушетке, я подумала, что уже никогда не увижу тебя в здравом уме!

Как-то незаметно наш разговор перешёл на повышенные тона. Я выдержал небольшую паузу, подошёл к подруге, взял её за плечи и негромко произнёс:

— Агата, я прошу тебя, свари зелье. Если ты хочешь видеть меня в здравом уме, сделай это. Пожалуйста! Я теперь точно знаю, что моя память кем-то заблокирована. Я не знаю, кем именно и с какой целью, но я очень хочу узнать своё прошлое. Мысли на эту тему и различные догадки и предположения сведут меня с ума намного быстрее, чем какое-то зелье. Прошу тебя, свари его!

Подруга некоторое время молчала, затем вздохнула и спросила:

— Сколько тебе надо?

От радости, что Агата согласилась, я обнял её и расцеловал.

— Сколько зелья тебе надо? — переспросила подруга.

— У тебя же за один раз десять унций варится, этого будет достаточно, — ответил я. — Две у нас же ещё с прошлого раза остались.

— Ты собрался пить шестикратную дозу? — ужаснулась Агата.

— Смотри на это иначе. Не шестикратную, а всего лишь двойную по сравнению с той, что выпил перед этим.

— Даже если ты не тронешься после этого рассудком, я всё равно буду считать тебя сумасшедшим!

— И я не буду тебя переубеждать, — ответил я и снова поцеловал Агату, после чего прошептал ей на ухо: — Спасибо.

Подруга ещё раз тяжело вздохнула и пошла в лабораторию, а я прилёг на кушетку — силы ко мне ещё не вернулись в полном объёме, поэтому стоило их поберечь.

Пока Агата варила новую порцию зелья, я попытался вспомнить увиденное во время эксперимента и хоть как-то это всё проанализировать. Больше всего меня волновали мальчик и девочка. Неужели у меня были брат и сестра? Что с ними стало? Как их найти? Да только ради одного этого стоило вернуть память.

И ещё меня интересовала блондинка. Кто она такая? Неужели у меня был с ней роман? Учитывая слова, которые она произнесла, и тот факт, что она чаще всего приходила ко мне во снах, возможно, это и была та самая Мила, которую я звал, пока Агата вытаскивала из меня пули. Где эта девушка была сейчас? Почему мы расстались? На эти вопросы тоже хотелось бы получить ответ.

И ещё мне запали в душу слова про какую-то Кутузовскую академию. Возможно, там я и получил те навыки, что теперь вылезали наружу в стрессовых ситуациях. Но я никогда не слышал про такую академию. Где она находилась? Почему меня перевели из неё в Восточный?

Вопросов было очень много. А ответы на них лежали где-то в тайниках моей памяти. Настолько глубоко, что мне предстояло серьёзно рискнуть здоровьем и жизнью, чтобы их достать. Но если в начале вечера я ещё мог передумать и отказаться от эксперимента, то теперь, после всего увиденного, пути назад точно не было.

Примерно через сорок минут вернулась Агата и молча протянула мне колбу с зеленоватой жидкостью. Я встал с кушетки, взял зелье и сказал:

— Спасибо!

— Не за что, — ответила Агата. — Надеюсь, я не буду об этом жалеть.

Сначала я допил остатки первой порции зелья, а потом быстро влил в себя содержимое колбы и сразу же плюхнулся на кушетку. Агата в этот раз не стала садиться на стул, брать меня за руку и что-либо говорить. Она стояла посреди комнаты в белом лаборантском халате и молча наблюдала за мной.

Меня поразило лицо моей подруги — оно было белее халата. И я понял, что Агата была уверена, что мой эксперимент закончится трагедией, просто она не смогла мне отказать и поэтому сделала зелье. И тут мне стало совсем страшно. Но так как я уже выпил зеленоватую жидкость с можжевеловым запахом, то ничего другого, кроме как лежать и ждать, когда она на меня подействует, мне не оставалось.

Ждал недолго. Примерно через минуту я почувствовал головную боль и ощущение падения в пропасть. Ещё через какое-то время появились картинки и гул. Сначала всё было похоже на первые два раза, но затем, картинки в моей голове стали сменять друг друга с такой скоростью, что превратились просто в серый движущийся фон. Гул усилился, и появилось то неприятное чувство, будто меня выворачивает наизнанку.

Довольно быстро боль во всём стала просто невыносимой. Все мои чувства и ощущения ушли на какой-то даже не второй, а десятый план. А на первых девяти была боль — дикая, разрывающая моё тело, сводящая с ума. Я уже не видел никаких картинок, не слышал гула и каких-либо других звуков, не мог ни о чём думать, не мог кричать, не ощущал своего тела. Всё, на что я был способен — это чувствовать боль.

* * *

Я проснулся с ощущением тупой боли по всему телу и особенно в голове. Или не проснулся — возможно, я был без сознания и сейчас пришёл в себя. И ещё меня сильно тошнило. На всякий случай не стал сразу открывать глаза и шевелиться. Чувствовал, что лежу на чём-то твёрдом: на кушетке или столе. Ещё я ощущал, что был одет и не связан — это меня обрадовало. Прокрутил в голове последние события: от нашего похищения до визита в храм источника.

Вспомнил, как посетил этот храм с каким-то стариком и как мне удалось скрыть свой уровень и сымитировать инициацию. Затем мы прошли в комнату без окон. Там старик заставил меня выпить два стакана какой-то розовой жидкости и пообещал рассказать что-то важное. Возможно, от этой жидкости меня и тошнило.

Что старик мне рассказал, я вспомнить не мог. Возможно, и не рассказал ничего, потому что я потерял сознание и лишь сейчас очнулся. В любом случае, что бы там ни произошло, надо было открыть глаза и посмотреть, где я нахожусь.

Я осторожно приподнял веки и увидел девушку с огненно-рыжими волосами и испуганным заплаканным лицом. Она смотрела прямо на меня и, заметив, что я открыл глаза, воскликнула:

— Robert! Endlich bist du wieder bei Bewusstsein! *

Такого я не ожидал. Я не понял, что это был за язык, и кто была эта девушка. Оглядел помещение — оно казалось похожим на смотровую или процедурную комнату. Кроме меня и рыжей незнакомки, в помещении никого не было.

Девушка была красивая, но очень уж заплаканная, возможно, у неё что-то стряслось. И ещё я понял, что она ужасно рада меня видеть. Эту мою догадку незнакомка тут же подтвердила — она крепко обняла меня, а затем расцеловала. И не просто расцеловала, а буквально покрыла поцелуями всё моё лицо: губы, лоб, щёки, глаза. При этом она продолжала плакать.

Расцеловав меня, рыжеволосая красавица улыбнулась сквозь слёзы и сказала:

— Du hast mir Angst gemacht, Robert! **

Смысла этих слов я не понял, но был уже почти уверен, что девушка обращалась ко мне на немецком языке. И ещё она называла меня Робертом.

Всё это было очень странно.

Примечания:

* Роберт! Наконец-то ты пришел в сознание! (нем.)

** Как же ты напугал меня, Роберт! (нем.)

Глава 18

Рыжеволосая красавица продолжала мне что-то рассказывать на немецком, а я смотрел на неё и пытался вспомнить, где я мог её раньше видеть. Лицо девушки казалось мне до боли знакомым. И вела она себя так, будто мы с ней были не чужими друг другу людьми, и ещё она упорно называла меня Робертом.

На всякий случай я улыбнулся девушке, и ещё раз оглядел помещение. Знакомым мне оно не показалось. Но я очень хотел знать, как я сюда попал и зачем. И почему я себя так плохо чувствовал, и что это была за девушка. Слишком много набралось вопросов, а задать их было некому — я сомневался, что эта рыжеволосая понимает по-русски.

Попытался напрячь мозги и память, но от этого у меня сразу же заболела голова, сильно заболела — до тошноты. И меня тут же вырвало на пол возле кушетки. Стало ужасно неловко, но девушку это не смутило — она лишь покачала головой, но явно не в знак осуждения, а переживая за моё самочувствие.

Стоило пойти умыться, но где это сделать, я не знал. Можно было спросить у девушки, но вот только на каком языке спрашивать? Немецкого я не знал, а по-русски обращаться к ней почему-то опасался — было странное предчувствие, что лучше этого не делать.

Пока я размышлял о том, что надо умыться, меня снова вырвало, и, к моему сожалению, легче мне после этого не стало. Тошнота, конечно, немного прошла, а вот голова заболела ещё сильнее. Было такое ощущение, будто я чем-то отравился. Я присел на кушетку и сделал несколько глубоких ровных вдохов — тошнота прошла окончательно, и мне заметно полегчало. Правда, голова всё ещё болела.

Пока я приходил в себя, девушка откуда-то принесла полотенце, протянула его мне и сказала:

— Nimm das Handtuch, Robert! *

Даже без знания языка я понял, что она предложила мне полотенце, чтобы я мог обтереть лицо. Я взял его и кивком выразил девушке благодарность. Вытер лицо.

— Тебе надо умыться, — сказала незнакомка.

Я снова кивнул в ответ и… опешил. Это было невероятно — я понял всё, что она мне сказала, и не просто общий смысл фразы, а каждое слово. При этом я осознавал, что девушка продолжала говорить по-немецки.

«Ну вот, пошли слуховые галлюцинации», — с грустью подумал я и потёр виски, в надежде, что это хоть немного ослабит головную боль.

— Ты можешь идти? — снова спросила девушка, а я вдруг понял, что вполне способен ей ответить, причём на немецком.

Выражение «ja, natürlich», означавшее «да, конечно», крутилось у меня на языке. Я не мог понять, откуда оно взялось, но я был готов его произнести. Но рисковать не стал, а лишь снова кивнул.

Рыжеволосая взяла меня под руку и задала очередной вопрос:

— Тебе помочь?

И снова на немецком, и снова я понял каждое слово. И это уже точно не было галлюцинацией — похоже, я знал немецкий язык. Но как и когда я мог его выучить? На этот вопрос ответа не было.

«Спасибо, я сам дойду, просто скажи, куда идти», — эту фразу я прокрутил в голове на русском языке и тут же перевёл её на немецкий.

Получилось довольно легко. Либо я думал, что получилось, но в любом случае фраза на немецком языке у меня сложилась. Надо было попробовать её произнести. Девушка как раз меня к этому подтолкнула очередным вопросом:

— Роберт, тебе помочь дойти до туалета?

— Спасибо, я сам дойду, просто скажи, куда идти, — произнёс я на немецком и с облегчением выдохнул.

— Тебе что, даже ту память, что была, отшибло? — с ужасом воскликнула девушка.

— У меня кружится и сильно болит голова, — осторожно ответил я, боясь случайно перейти на русский. — Я сейчас плохо соображаю.

— Но ты меня-то хоть помнишь? — спросила рыжеволосая.

Вопрос был неожиданным и неприятным. Врать, что помню, не хотелось, это можно было легко проверить. Логичнее было сказать, что память у меня всё же частично отшибло, и таким образом попытаться уйти от серьёзного разговора пока действительно что-нибудь не вспомню.

— Извини, но не помню, — осторожно, всё ещё боясь перейти на русский, произнёс я.

— Надеюсь, ты шутишь? — спросила девушка испугавшись.

— Нет, Агата, мне не до шуток.

Сказав эту фразу, я ещё сильнее испугался за свой рассудок. Девушка казалась мне незнакомой, но имя её я, как выяснилось, знал. Всё это мне очень сильно не нравилось. А вот, девушка, наоборот, сразу же заулыбалась и сказала:

— Дурацкие у тебя шутки, Роберт! Я ведь поверила. Про туалет тоже соврал?

Я хотел сказать, что про туалет — чистая правда, но неожиданно понял, что отлично представляю расположение всех помещений в медпункте: от туалета до кабинета пани Митрош. Правда тут же возник вопрос: а кто такая пани Митрош? На него ответа пока не было. Но было ощущение, что ко мне большими кусками возвращается память, но при этом казалось, будто память эта не моя.

Я сходил в туалет и умылся над раковиной ледяной водой. Это помогло почти полностью прийти в себя и вспомнить ещё много чего. Умываясь, глянул в зеркало и обратил внимание, что белки глаз у меня красные. И ещё на мне была пижама. Это было странно, я хорошо помнил, что пил зелье и ложился на кушетку в майке и куртке.

Надо было возвращаться к рыжеволосой Агате, кем бы они ни была, но хотелось ещё немного потянуть время, в надежде, что я вспомню наконец-то кем она мне приходится и почему называет меня Робертом. А вот то, что в медпункте есть душевая, я уже вспомнил, поэтому вернулся в процедурную и обратился к девушке:

— Агата, мне всё ещё очень плохо — мутит, штормит и, кажется, я вот-вот потеряю сознание. Мне бы холодный душ принять. Можно?

— Да, пожалуйста, — ответила девушка.

Я отправился в душ. Голова уже почти не болела, но зато её буквально разрывало от возвращавшихся воспоминаний. Они, цепляясь одно за другое, кружились в голове и потихонечку располагались каждое на свою полочку в закромах моей памяти.

Пока стоял под прохладной струёй воды, вспомнил, как пил зелье для восстановления памяти, как перед этим уговаривал Агату его приготовить и как мне снились необычные сны. Вспомнил поединок с Шимчиком и бой с партизанами. Теперь я знал ответы на все вопросы, что мучили меня в последние дни.

Но как только я разобрался с этими вопросами, им на смену пришли другие. Сколько времени я нахожусь в Восточном? Почему у меня польские имя и фамилия? Почему я знаю немецкий язык? Когда и где я его выучил? И много-много других вопросов различной степени важности.

Ясно было лишь одно — спецоперация, в которой я принимал участие, затянулась, меня как-то перевезли в секретный подготовительный центр в Польше, и здесь меня и ещё примерно сотню ребят к чему-то готовили. И тут же пришло жуткое понимание, что в этом центре я нахожусь уже не один месяц — февраль на улице был тому подтверждением. Выходит, я проторчал в Восточном уже около полугода.

С другой стороны, немного прояснилась ситуация с немецким языком — за полгода его вполне можно было выучить, особенно если со мной поработали сильные менталисты, расширившие мою восприимчивость к новым знаниям, а после этого я пару месяцев только и занимался тем, что учил язык, а потом попал в языковую среду. Но при этом я хорошо помнил, как по прибытии в Восточный меня приветствовал на немецком майор Нидербергер, и я его понимал. Значит, я выучил язык до прибытия в центр «Ост». Но где я мог это сделать?

От этих нестыковок снова заболела голова, но уже не так сильно, как раньше. Я попытался отогнать лишние мысли и сконцентрироваться на Агате. Кто она такая, откуда я знаю, как её зовут, и почему она приготовила для меня зелье и помогает мне? Ответы на эти вопросы стоило получить до того, как я опять буду с ней разговаривать.

«Ты знаешь, как её зовут, потому что она твоя девушка», — неожиданный ответ на все вопросы, связанные с Агатой, возник в голове сам собой, и я тут же вспомнил, как и когда мы познакомились, как мы проводили время, какие были у нас отношения, что она любила и что её выводило из себя.

Агата была моей девушкой, а я её парнем. Точнее, её парнем был Роберт — я-то ощущал себя уже как Роман. Но вести себя с Агатой и всеми остальными в Восточном однозначно стоило так, будто я всё ещё оставался Робертом. И тут до меня потихоньку начало доходить, что во мне теперь будто живут две личности: Романа Андреева и Роберта Гроховски. Стало страшновато — я понял, что избавиться от Роберта и его приобретённых привычек будет нелегко.

При этом классического раздвоения личности я не ощущал — его и не могло быть, просто в памяти перемешалось много всего, воспоминания Романа легли на воспоминания Роберта, и я не сразу мог отличать, кому какое принадлежит. Поэтому я стоял под прохладной водой и продолжал раскладывать их по разным полочкам. И вроде, получалось.

Через какое-то время я всё разложил. Воспоминания Романа обрывались на разговоре со странным стариком на базе в лесу после похищения, а воспоминания Роберта начинались в Восточном с разговора с майором Нидербергером. И я чётко мог отличить одни от других. Это радовало. Раздвоения личности не произошло, внутри меня была одна личность — Роман. Просто в какой-то момент ей внушили, что теперь она Роберт, но теперь всё вернулось на свои места. Ну или почти всё.

Ещё обрывками просматривались ложные воспоминания Роберта — ничего конкретного и очень мало. Они были словно в тумане — немного про детство с родителями и немного про время, проведённое в детском доме. Их вложили в мою голову совсем мало — просто чтобы были, чтобы Роберт хоть что-то помнил о своём детстве.

Когда я разложил все воспоминания, то понял: должен быть ещё один период. И он однозначно был, но о нём, к сожалению, я ничего не помнил. Период, в течение которого меня перевезли из России в Польшу и обучили немецкому языку. Из этого периода я не вспомнил вообще ничего. Впрочем, это было некритично. Хоть мне и хотелось узнать всё, но и вернувшихся воспоминаний уже хватало, чтобы осознать, кто я такой и вернуться к выполнению задания.

Но сейчас мысли о задании стоило временно отогнать — ситуация не требовала срочных решений и поступков, поэтому нужно было окончательно прийти в себя, осмотреться, собрать максимально информацию для КФБ, оценить ситуацию уже с позиции Романа и составить план побега. И при всём этом не выдать себя.

Я с ужасом вспомнил, как сильно рисковал, используя заклятия, выученные в Кутузовке. И ещё мне стало интересно, почему именно сейчас, спустя полгода я начал это всё вспоминать? И ещё я вспомнил, как Агата говорила, что ей тоже снятся странные сны. Скорее всего, она тоже была вовсе не Агата. Но кто? Со всем этим надо было теперь разбираться и при этом не раскрыть себя. Десятый уровень в Восточном я так и не получил, значит, блокировки уровня всё это время работали, несмотря на то что мне заблокировали память. Это не могло не радовать.

Я выключил воду, вытерся, оделся и отправился к Агате. Надо было придумать, что ей рассказать, она явно ждала от меня подробностей. Главное было с непривычки в процессе разговора случайно не перейти на русский язык. Тогда был шанс, что Агата ни о чём не догадается.

«Интересно, как же тебя зовут на самом деле и откуда ты?» — с этой мыслью я вошёл в процедурную.

Агата тем временем помыла пол. Едва увидев меня, она спросила:

— Ну как? Тебе легче?

— Немного, — ответил я. — Тошнота прошла, сил вроде бы прибавилось, но в голове какая-то каша.

Тут я соврал, голова уже была достаточно ясной, но я представлял, как сейчас Агата накинется на меня с расспросами, и инстинктивно это дело оттягивал.

— Немудрено, что тебя и тошнило, и в голове каша, учитывая, сколько ты выпил зелья, — сказала Агата. — Но хоть не зря? Ты вспомнил своё прошлое? Выяснил, кто такие Мила и Иван Иванович?

— Почему ты спрашиваешь именно о них? — удивился я.

— Потому что ты опять вспоминал эту Милу и требовал, чтобы тебе дали позвонить Ивану Ивановичу.

— Я не знаю, кто они такие, — соврал я. — Точнее, не помню. Раз называл их имена, то явно должен знать. Видимо, не все воспоминания вернулись. Но всё же я вспомнил достаточно, чтобы считать наш эксперимент успешным.

— Ну я надеюсь, что это того стоило, — сказала Агата. — Сначала ты просто лежал на кушетке минут десять и всё это время стонал, да так, будто из тебя душу вытаскивают. А потом тебя скрутило и затрясло, ты упал на пол и стал громко кричать. Я даже подумала, что к нам прибежит охрана центра.

— Ужасные вещи ты рассказываешь.

— Потому что это действительно было ужасно. Я очень испугалась. Трясло тебя тоже минут десять, и главное, я ничего не могла сделать — просто боялась лезть во время действия зелья, всё же с головой и памятью связано — неправильное воздействие и…

Агата замолчала, подбирая слова.

— И я стал бы тем самым растением, о котором ты говорила, — предположил я.

— Ну не обязательно, что прямо растением, но память можно было сильно повредить и забыть ещё больше. А под конец ты кричал совсем уж громко, я бы даже сказала, рычал. Тебе, наверное, было очень больно.

— Ты даже представить не можешь насколько.

— А потом тебя будто отпустило, трястись и кричать ты перестал, но в сознание не пришёл. Пятьдесят четыре минуты так пролежал.

— Ты что время засекала?

— Да. Когда ты успокоился, но не пришёл в сознание, я решила, что подожду ровно час и побегу за помощью — попрошу дежурного, чтобы он срочно вызвал пани Митрош.

— Это был бы номер, конечно, если бы она приехала и это всё увидела, — сказал я усмехнувшись.

— Я боялась тебя потерять, Роберт! — возразила Агата, и на это сказать мне было нечего, кроме как, поблагодарить девушку за заботу.

— Спасибо тебе, дорогая! Я это всё очень ценю.

Я произнёс это на автомате, и вторая часть фразы была вполне уместна — я действительно был очень благодарен Агате за то, что она со мной возилась и переживала за меня. Но вот первая половина… Скажем так, это было непривычно — называть «дорогая» девушку, к которой я не испытывал никаких чувств. Возможно, они были у Роберта, и не возможно, а стопроцентно, но я-то уже опять стал Романом. А Роман всё ещё не отошёл от расставания с Милой.

Ситуация была дикая. Вроде бы с Милой мы уже расстались, и формально ничего страшного не было в моём романе с Агатой, тем более, как Роберт, я физически не помнил ничего, что было до Восточного. Но одно дело расстаться, а другое забыть — горечь от потери любимой девушки никуда не исчезла, ведь по хронологии Романа с расставания не прошло и двух недель.

Что теперь делать с Агатой, как себя с ней вести, я не знал. И не просто не знал, а у меня даже идей на этот счёт не было. Такие вещи надлежало решать исключительно на свежую отдохнувшую голову, а пока имело смысл играть роль Роберта. Играть, но не заигрываться.

— А ты не расскажешь, почему я в пижаме? — спросил я, переводя разговор на другую тему.

— Я тебя переодела.

— Зачем?

Агата не ответила, а лишь молча достала из бельевого ящика мои куртку и майку. Они были в крови.

— Это я так эффектно с кушетки упал? — спросил я.

— С кушетки ты упал без особых последствий, — ответила девушка. — Кровь не от этого. Она шла у тебя из носа и ушей, когда ты уже лежал на полу. От крика у тебя ещё полопались сосуды на лице, и оно почти всё стало синим. А глаза красными.

— Это я заметил в зеркале, когда умывался.

— Ещё ты их постоянно закатывал и будто смотрел на меня красными белками. Зрелище было ужасное. Я тебя потом немного привела в порядок — кровоподтёки на лице убрала, но сосуды в глазах так и остались лопнувшими. Туда лезть я просто не рискнула, пока у меня маловато для этого навыков. Но не переживай, это само пройдёт, может, даже к утру уже.

— Было бы неплохо — неохота ребят утром распугать.

Агата улыбнулась, я тоже улыбнулся, а потом возникла неловкая пауза. Девушка явно ждала, что я ей хоть что-то расскажу из того, что вспомнил, а я максимально оттягивал этот момент. В итоге после непродолжительного молчания Агата не выдержала и произнесла:

— Роберт, расскажи мне хоть что-нибудь из того, что ты вспомнил.

— Сейчас, — ответил я. — Дай ещё минут пять. Меня уже почти отпустило.

На самом деле меня почти отпустило давно, просто я никак не мог решить, что стоит рассказывать Агате. В идеале лучше вообще ничего не рассказывать, но так поступать было нельзя — это вызвало бы ненужные подозрения.

— Да, конечно, — сказала Агата. — Хоть пять, хоть двадцать пять. Я подожду сколько надо. Может, тебе пока травяного чаю принести?

— Если нетрудно, принеси, пожалуйста, простой воды.

Агата снова улыбнулась и вышла из процедурной. Через несколько минут она вернулась со стаканом воды, отдала его мне, села на стул и стала молча на меня смотреть. Это немного напрягало, но я её понимал — сам бы на её месте сгорал от нетерпения. Выпив воду, я поставил стакан на столик возле кушетки и начал врать:

— Я вспомнил родителей, вспомнил наш дом, много моментов из детства, родительскую ферму, пребывание в детском доме.

— А ты вспомнил, откуда у тебя эти навыки в боевой магии?

— Да. До Восточного я учился в какой-то магической академии. Целый год. Изучил много боевых заклятий, но меня оттуда по какой-то причине выгнали. Сейчас я не могу вспомнить ни причину, ни даже название академии, но, надеюсь, потихоньку все воспоминания вернутся, раз уж процесс пошёл.

— А как ты изучил эти заклятия без уровня? — удивилась Агата.

— Понятия не имею. Возможно, за это и выгнали, что уровень никак не мог получить.

Удивительно, как складно у меня получилось врать, но с другой стороны, в Кутузовке во время подготовки к заданию мастер-выживальщик учил меня, как следует вести себя на допросах, чтобы не сболтнуть лишнего, и врать так, чтобы не раскусили профессиональные контрразведчики. Не думаю, что, попав к таким в руки, я смог бы применить все полученные знания, но, чтобы обмануть обычную девушку, этого хватало.

— В общем, начало положено, — резюмировал я. — Теперь буду вспоминать детали и потихоньку тебе обо всё рассказывать, если тебе интересно.

— Конечно, интересно, — сказала Агата. — И особенно мне интересно, кто такие Мила и Иван Иванович.

— Ты что, меня ревнуешь?

— К Ивану Ивановичу нет.

— К Миле тоже можешь не ревновать — кем бы она ни была, она уже в прошлом.

— Судя по тому, что ты каждый раз о ней говоришь, не в таком уж и прошлом.

«Да уж, женское чутьё не обманешь, — подумал я. — Чувствует конкурентку каким-то седьмым чувством».

— Агата, мы в Восточном, из нас здесь готовят профессиональных боевых магов. Неужели ты думаешь, что кому-то из нас будет доступно возвращение к прошлой жизни? Нам явно не для того стирали память, чтобы потом…

Я осёкся. Однозначно сболтнул лишнего. Причём очень много лишнего. Надо было срочно выкручиваться. Я подошёл к Агате, обнял её, очень целомудренно поцеловал в макушку и сказал:

— Что бы там ни было до Восточного, это всё в прошлом. Я, конечно, хочу вспомнить всё, что со мной произошло раньше, но жить мне здесь и сейчас. С тобой.

Агата обняла меня, крепко прижалась к моей груди и прошептала:

— Мне страшно, Роберт.

— Не бойся, всё будет хорошо.

— Мы не можем этого знать, — возразила девушка. — Ты сам сказал, что нам стёрли память и неизвестно с какой целью.

— Это лишь одно из предположений, — попытался я оправдаться. — Вполне возможно, что никто ничего не стирал, и дело действительно в том, что на нас так влияет Дар.

— Нет, если бы дело было в Даре, ты бы ничего не вспомнил.

— Ну может, это просто зелье сейчас расширило возможности моего мозга, а завтра я опять всё забуду, — попытался я неудачно пошутить, однако Агату это не развеселило.

— Мне очень-очень страшно, Роберт, — негромко произнесла девушка, будто боялась, что её кто-то услышит. — Страшно как никогда. Мне ведь тоже начали сниться похожие сны, правда, очень редко, и я их почти не помню, но раньше такого не было. И ещё я почему-то раньше никогда не задумывалась о том, что с нами будет после учёбы в Восточном. К чему нас готовят, Роберт?

— Нас готовят к тому, чтобы мы стали боевыми магами.

— Это я понимаю, но для чего? Боевые маги со стёртой памятью — это ведь страшно.

Я не хуже Агаты понимал, что боевые маги со стёртой памятью — это очень сильное и опасное оружие в руках тех, кто нас готовил. А готовило нас имперское министерство обороны, и логично было предположить, что использовать нас собирались в интересах Священной Римской империи. Но почему у нас всех были польские имена и искусственные воспоминания о том, что мы поляки? На этот счёт не было даже предположений.

Но что бы мне там ни приходило в голову, какие бы жуткие перспективы ни рисовало воображение, с Агатой этим всем делиться не стоило. Её нужно было поскорее успокоить. Во-первых, потому что мне её просто было жалко, а во-вторых, чтобы она чего-нибудь не учудила — например, не пошла спрашивать у пани Митрош, почему всем курсантам Восточного стёрли память. Я ещё раз поцеловал девушку и сказал:

— Агата, мы оба перенервничали, устали, нам нужно отдохнуть, хорошо выспаться, а завтра на свежую голову это всё обсудить. Тем более завтра воскресенье, у нас весь день будет на это дело. Не накручивай себя раньше времени.

— Да, ты прав, — ответила девушка. — Надо отдохнуть. Ты ведь останешься?

— Нет, я хочу прогуляться часик, окончательно прийти в себя, а потом пойду спать в наш корпус.

— Не обязательно гулять, я могу обтереть тебя живой водой, будешь как новенький.

— Спасибо, но я хочу, чтобы всё восстановилось своим ходом. Не хочу вмешиваться в процесс.

— Не переживай! Живая вода на голову и память не влияет. Она лишь тело приводит в тонус и даёт силы.

— Это здорово, но я думаю, надо просто прогуляться на морозце, а потом хорошо выспаться.

— А кто тебе не даёт здесь выспаться? Обещаю, что сильно мешать не буду.

Агата погладила меня по щеке и улыбнулась, в её глазах появился особенный озорной огонёк, при виде которого ещё вчера я однозначно передумал бы уходить. Этот огонёк обещал яркую незабываемую ночь, если я останусь. Но удивительное дело — воспоминания о романе с Агатой у меня в памяти остались, а чувства к ней исчезли. Это было довольно необычно.

Впрочем, рыжеволосая красавица была невероятно сексуальна, особенно с этим огоньком в глазах и взглядом, уговаривающим остаться, и я был уверен: если останусь, ни разу не пожалею. Ещё я понимал: вполне возможно, в будущем мне придётся продолжать играть роль её парня. И я не исключал, что у меня могут опять возникнуть к ней чувства, и у нас будут отношения, как раньше. Я допускал всё что угодно. Но только не в этот вечер.

И дело было вовсе не в вернувшихся воспоминаниях о Миле — всё же мы с ней расстались не по моей вине и при расставании не давали друг другу каких-либо обещаний. Мы оба понимали: шансов ещё когда-нибудь увидеться, у нас практически не было, а жизнь продолжалась.

Но главное — я понял из разговора с Милютиным, что ей благополучно удалось сбежать и спрятаться. Зная после событий в ресторане «Медведь» об истинной силе и навыках моей бывшей девушки, я был уверен, что она не пропадёт и сможет ещё наладить свою жизнь.

И хоть такую девушку, как Мила, было не так-то легко кем-либо заменить, я не видел причин не пытаться устроить свою личную жизнь. И это стоило сделать, возможно, попытавшись заново разжечь чувства к Агате. Но точно не в эту ночь.

Я осторожно обнял Агату, поцеловал в щёку и сказал:

— Я очень хочу остаться. Очень. Но мне нужно побыть одному.

— Конечно, я понимаю, не проблема, — ответила Агата и поцеловала меня в губы, да так, что я на секунду подумал, что можно и остаться.

Но всё же я справился со вспыхнувшим позывом провести ночь с красавицей — не зря же сильнейший менталист Кутузовки почти два месяца учил меня контролировать эмоции. Я ещё раз чмокнул Агату в щёку и сказал:

— Спокойной ночи! Во сколько пойдём на завтрак?

— Я не пойду, хочу выспаться. Ты приходи сюда после десяти. И булочек в столовой возьми, я кофе сварю.

— Договорились!

Я улыбнулся Агате и покинул медпункт. На улице за последние сутки заметно похолодало — если во время моего похода в лес, я даже получал удовольствие от прогулки на свежем воздухе, то теперь я почти сразу же замёрз, хоть и накинул тёплую куртку поверх пижамы.

Но всё же от прогулки я не отказался и не пожалел об этом решении — холодный ветер расставил по местам остатки непристроенных воспоминаний, и теперь я уже точно знал, что в закромах моей памяти принадлежит Роману, а что Роберту. Однако если с воспоминаниями я, к моей радости, разобрался, то ситуация с навыками настораживала. Я подозревал, что с ними решить вопрос так просто не получится — особенно с боевыми.

Работая с наставниками в Кутузовке, я не один день потратил на то, чтобы натренировать владение боевыми навыками до автоматизма. Я мог в случае крайней опасности принимать решение использовать то или иное заклятие на подсознательном уровне — в бою была важна даже сотая доля секунды. Но теперь мне надо было как-то научиться себя контролировать и не выдать во время занятий какое-нибудь слишком уж сильное заклятие.

Я прогулялся по Восточному и осмотрел центр глазами Романа. Возникло много вопросов. В первую очередь меня интересовало, в какой части Польши находится центр «Ост». Чем дальше от белорусской границы — тем труднее и опаснее было бы добираться до дома.

Ещё я много думал о том, что за эти полгода дома могло многое измениться. В России уже должны были пройти выборы императора. Победил ли на них кесарь Романов? Как на это отреагировали вечно недовольные им эльфы? Какой теперь была обстановка в Петербурге и вообще в стране? Отпустил ли Романов на свободу моего деда? Как поживали Андрей и Маша? На все эти вопросы очень хотелось получить ответы как можно скорее.

Мне ужасно хотелось вернуться в Россию. Но в сложившейся ситуации горячку пороть не стоило — раз уж я провёл в Восточном полгода, то несколько дополнительных дней ничего бы не изменили. Надо было собрать как можно больше информации, да и побег подготовить максимально хорошо.

«Вот прямо с утра ты этим и займёшься», — мысленно сказал я сам себе и отправился спать.

*Держи полотенце, Роберт! (нем.)

Глава 19

Уснуть я не смог — до самого утра прокручивал в голове различные варианты своего дальнейшего поведения, да размышлял о том, что могло произойти в России за время моего отсутствия. Очень хотелось вернуться домой побыстрее.

После подъёма, стараясь ни с кем лишний раз не разговаривать, отправился умываться. В очередной раз взглянув на себя в зеркало, понял, что стоит побриться. Вид хорошо отросшей щетины удивил. Накануне вечером я на такую мелочь внимания не обратил, но сейчас это сильно бросилось в глаза.

Отправился за бритвенными принадлежностями и вспомнил, что, будучи Робертом, я брился через день, а в Кутузовке — раз в неделю. Такой прогресс за полгода меня обрадовал — мне очень хотелось отпустить бороду. У эльфов растительность на лице была не принята. Максимум, что могли себе позволить петербургские аристократы — это усы или совсем небольшая бородка, как у дяди Володи.

Мои отец и дед никогда не носили ни усов, ни бороды. Может, поэтому я так ждал, чтобы у меня побыстрее начала расти хорошая щетина — хотелось отпустить густую бороду и быть совсем уж непохожим на своё лицемерное эльфийское семейство.

Ещё я заметил, что отличаюсь от себя полугодичной давности не только щетиной — я стал более крепким, возмужавшим. Я и раньше был немаленький, но внимательно оглядев себя в большом зеркале, пришёл к выводу, что теперь я стал немного крупнее и шире в плечах. Впрочем, я мог ошибаться, а проверить эти предположения можно было, лишь вернувшись в Новгород и примерив оставленную в Кутузовке одежду.

До завтрака я ни с кем не общался — всё боялся, что в какой-то момент перепутаю, да и воткну в речь какое-нибудь русское слово. Но потихоньку страх прошёл и в столовой я смог сначала перекинуться парой фраз с Томашом, а потом и вовсе полноценно принять участие в общении. Болтали, как всегда, о предстоящем турнире да о девчонках. Марек, как и я, вернулся под утро, и теперь у него выпытывали, с кем и где он провёл ночь. Однако Марек не спешил делиться информацией.

По воскресеньям завтрак обычно сильно затягивался, так как мы не спешили на занятия. Ребята пытали Марека, а я смотрел на них и пытался по внешности угадать, все ли они были из России. Почти сразу же понял, что дело это бесперспективное — ребята вполне могли быть откуда угодно: из Беларуси, Украины, Литвы, Чехии, из любой страны, которая граничит с Польшей. А как по внешности отличить подростка чеха или литовца от русского, я не представлял.

Ещё было интересно: почему нам всем внушали, что мы именно поляки, несмотря на то, что говорили с нами на немецком? И был ли среди нас хоть один настоящий поляк? С одной стороны, всё было логично — центры подготовки находились в Польше, но с другой — обучали-то нас немцы. И нам упорно и неприкрыто, несмотря на розданные польские имена и ложные воспоминания, прививали верность к Священной Римской империи и её императору, а вовсе не к Польше.

Много было непонятного во всём этом. Куча вопросов и ни одного ответа. Уже полностью осознавая себя Романом, я проанализировал всё, что было известно Роберту о центре «Ост». Это было закрытое учреждение, функционирующее по типу военной магической школы. Подчинялось оно министерству обороны Священной Римской Империи. В Восточном обучалось около ста курсантов, разделённых на пять отрядов. Три состояли из парней, два — из девушек. Почему нас обучали раздельно, было неясно.

Непонятной была и цель нашего обучения. Для чего нас готовили? Сколько должно было длиться обучение? Как нас собирались использовать в дальнейшем? Оставалось лишь гадать. Но я почему-то был уверен, что готовили нас не для перевода в престижные магические академии. Возможно, о нас вообще никто не знал, кроме некоторых сотрудников имперского министерства обороны.

Судя по той информации, что до меня дошла в разное время, таких центров было четыре: «Ост», «Вест», «Норден» и «Зюд». С названиями в министерстве сильно не заморачивались — центры назвали по именам сторон света. Только было непонятно, располагались ли они на востоке, западе, севере и юге Польши или все находились примерно в одном месте, а названы были лишь по расположению относительно друг друга. Всё это надо было как-то выяснить, и в первую очередь — где находится центр «Ост».

Ещё я похвались себя за то, что записался на отбор к турниру. В случае удачного его прохождения поездка на соревнования стала бы отличной возможностью изучить обстановку за пределами центра. Надо было обязательно выигрывать этот отбор. Впрочем, теперь, с вернувшимися навыками, проблемой для меня становилось не выиграть, а сделать это, раскрыв как можно меньше своих умений.

Также меня очень волновал вопрос: снились ли ещё кому-нибудь в Восточном такие же сны, как мне и Агате? С одной стороны, если снились нам с ней, то почему бы другим не сниться? Но с другой — никто, кроме меня, не проявил никаких экстраординарных способностей. Впрочем, все остальные курсанты Восточного могли быть простыми ребятами, которых украли сразу же после шестнадцатилетия, и лишь я имел серьёзную подготовку и девятый магический уровень. Возможно, это очень влияло на способность видеть сны, ведь, по словам Агаты, ей снилось что-то совсем непонятное.

И ещё мне очень хотелось знать: почему меня начало отпускать именно сейчас? И как долго это могло продолжаться? Я подозревал, что моя «забывчивость» была связана с инъекциями, которые нам делали каждый понедельник, и сильно переживал, не вернётся ли всё обратно, после следующей процедуры.

Немного поразмыслив, пришёл к выводу, что никакой препарат не может убирать воспоминания выборочно. Если бы непонятные инъекции лишали меня памяти, я бы постоянно забывал всё, что происходит в Восточном, но этого не происходило. Скорее всего, память мне почистил странный старик, который впервые назвал меня Робертом, или кто-то после него, а препараты лишь не давали этим стёртым воспоминаниям вернуться. А теперь я восстановил память, и без участия очередного сильного менталиста, забыть прошлое будет не так-то просто.

И вообще, возможно, эти инъекции не имели к памяти никакого отношения и действительно как-то стимулировали магическую активность. Так или иначе, сильно их опасаться не стоило. Да и толку было бояться, если избежать процедуры, всё равно было нельзя.

В столовой мы проторчали больше часа, но Марек так и не выдал своей тайны, и мы стали расходиться. Я заранее взял на раздаче булочки, обещанные накануне Агате, и когда все ребята пили уже по третьему стакану чая, я просто сидел за столом и представлял, как буду совсем скоро наслаждаться вкусным ароматный кофе.

К моему приходу Агата уже проснулась, позавтракала и устала ждать обещанные булочки. Обо всём этом она сообщила мне с наигранным возмущением сразу же на пороге.

— Что-то я не чувствую запаха кофе, — сказал я, войдя в помещение и поцеловав Агату в щёку.

— Выпила я весь кофе, пока ты шёл, — ответила девушка. — Остался только травяной чай.

— Ещё скажи, что весь запах вынюхала, — усмехнулся я, протягивая подруге пакет с булочками. — Если бы ты его варила, я бы с порога почувствовал. Небось, пять минут назад проснулась.

На это Агата ничего не ответила, она молча забрала булочки и отправилась варить кофе. А через пять минут мы уже сидели в её комнате и насаждались горячим ароматным напитком, любовь к которому я никак не мог объяснить до возвращения памяти. Но теперь всё встало на свои места.

— Как ты? — спросила Агата, сделав очередной глоток из чашки.

— Нормально, — ответил я. — Голова больше не болит, но ощущение какое-то странное, будто во мне живут два человека. Надо как-то теперь к этому привыкать.

— Привыкнешь потихоньку, главное, что процесс пошёл. Ещё что-нибудь вспомнил?

— Больше ничего.

— А снилось что-нибудь интересное?

— Нет. Я так и не уснул до утра. А тебе снилось?

— Да. Опять какая-то ерунда. Особо и вспомнить нечего — какие-то обрывки, куски непонятные.

Агата тяжело вздохнула, затем нашла в себе силы улыбнуться и спросила:

— Ещё кофе будешь?

— Не откажусь.

Агата сварила ещё две чашки кофе. Выпили его мы практически молча. О чём бы мы ни пытались говорить — разговор не клеился. И это меня нисколько не удивило — Агата была приятной в общении и очень красивой девушкой, но, к сожалению, теперь совершенно чужой для меня. И, видимо, она чувствовала моё изменившееся отношение к себе. Девушка была растеряна и немного напугана. Теперь я это всё отлично ощущал, так как ко мне вернулись все мои навыки менталиста.

Конечно, я мог попытаться как-то исправить ситуацию, подобрать нужные слова, успокоить Агату, возможно, даже внушить ей что-то. Но я не был уверен, что это всё стоит делать — неизвестно что ждало нас впереди. Скорее всего, у наших отношений не было будущего — я должен был бросить все силы на выполнение задания, а не заниматься обустройством личной жизни в месте, которое должен был как можно быстрее покинуть.

Такое натужное общение тяготило нас обоих, поэтому, когда Агата сказала, что ей нужно выполнить поручение пани Митрош и подготовить травы для завтрашних занятий по зельеварению, я с радостью заявил, что не буду ей мешать, а схожу, вместо этого, лучше в спортзал. Агата была не против.

В спортзале я провёл почти два часа — надеялся, что физическая нагрузка хоть немного отвлечёт меня. Не помогло. Занимаясь, я только и делал, что думал о том, как бы мне не натворить глупостей и выполнить задание.

После спортзала немного прогулялся и пошёл на обед. За Агатой заходить не стал — если ей действительно надо было выполнить поручение пани Митрош, то она явно перекусила в медпункте, чтобы надолго не отвлекаться. И здесь я Агате даже завидовал — я бы с удовольствием сам выполнил чьё-нибудь задание, лишь бы немного отвлечься от постоянных мыслей про будущий побег и его организацию.

С одной стороны, мне повезло, что было воскресенье — у меня была возможность нормально прийти в себя после эксперимента по возвращению памяти, но с другой — занятия хоть чем-то заняли бы мою голову. А так я слонялся по Восточному и не знал, что мне делать. Я испытывал потребность сделать хоть что-то, что могло бы приблизить меня к завершению задания, но плана у меня не было. А ведь с его составления и следовало всё начинать.

Но для работы над планом побега у меня было слишком мало информации. Я даже не знал, где находится наш центр. Догадывался, что недалеко от границы, но хотелось бы знать точнее. Надо было это как-то выяснить, но спрашивать напрямую у работников центра я опасался. Можно было как-нибудь попробовать пройтись по дороге, ведущей от Восточного, она вполне могла перейти в более крупную, на которой могли стоять указатели.

«А почему как-нибудь? — тут же подумал я. — У тебя целый вечер впереди. Чем слоняться по центру, собирайся и иди искать указатели».

Сказано — сделано, я прибежал на ужин к самому началу, быстро перекусил, после чего отправился за территорию центра. Через ворота выходить не стал, чтобы не отвечать на вопрос охраны о времени возвращения — воспользовался, как обычно, щелью между забором и пристройкой.

Оказавшись за территорией, озадачился, по какому пути идти: по трассе или по заброшенной дороге. По трассе было логичнее, там вероятность встретить какой-нибудь указатель была выше. Впрочем, как и встретить кого-нибудь из преподавателей и сотрудников Восточного. По заброшенной дороге идти было безопаснее, но указателей на ней могло не оказаться.

А потом я вспомнил, что когда ходил заброшенной дорогой, то пересекал какую-то трассу, возможно, ту самую, которая в итоге приводила к центру, а может, другую. Это воспоминание предопределило мой выбор — я выдвинулся в сторону заброшенной дороги. Дошёл до неё минут за десять и направился к трассе.

До нужного мне перекрёстка дошёл примерно за час с небольшим, точнее, дошёл-добежал. За последние два дня значительно похолодало, поэтому я время от времени переходил на бег, чтобы согреться. На перекрёстке нормально рассмотрел трассу и пришёл к выводу, что такого серьёзного названия эта дорога всё же не заслуживает, хоть и выглядит намного лучше заброшенной.

Но другой в любом случае не было, и я стал прикидывать, в какую сторону идти дальше. Если эта дорога всё же вела к нашему центру, то отправившись на запад, я в итоге вышел бы к Восточному. Рисковать не хотелось, и я решил идти на восток.

Посмотрел на часы — было без пяти восемь. Решил, что смело могу потратить четыре-пять часов на исследование двенадцати — пятнадцати километров дороги — около двух часов на поход в одну сторону и столько же обратно. С учётом времени на возвращение от перекрёстка до Восточного, в центр я мог вернуться примерно к двум часам ночи, плюс минус полчаса. Это меня устраивало, и я быстрым шагом отправился в путь.

Примерно через три километра меня ждал сюрприз — дорога, по которой я шёл, упёрлась уже в полноценную трассу. Это было неожиданно, и шансы дойти до какого-нибудь указателя сильно увеличились. Пока я об этом размышлял, вдали показались фары автомобиля. Машина стремительно приближалась, поэтому я быстро спрятался в сугробе.

Когда автомобиль проехал, я выбрался на трассу и направился за ним. Мне было всё равно, в какую сторону идти, но почему-то казалось, что в такое позднее время было намного больше шансов, что люди в машине возвращаются в какой-то населённый пункт, а не покидают его.

Идти по трассе было приятно, видимо, её чистили от снега и льда. Машины мне больше не попадались, и это избавило меня от необходимости ещё раз нырять в снег и прятаться там. А примерно через полчаса я убедился в своей правоте относительно направления движения, уткнувшись в дорожный указатель. Он сообщал, что до города Домброва-Белостоцка было ровно десять километров.

Это можно было считать удачей — я не просто выяснил название одного из ближайших населённых пунктов, но ещё и сделал это довольно быстро. Был шанс вернуться в Восточный к полуночи. Я несколько раз прочитал и запомнил название города, после чего отправился назад.

На обратном пути я только и думал о том, где бы теперь достать карту Польши, чтобы узнать, как далеко находится центр «Ост» от польско-белорусской границы. От ощущения того, что я сделал первый шаг к полному выполнению задания, настроение у меня стало просто замечательным. Хотелось двигаться дальше и побыстрее попасть домой.

Когда я дошёл до заброшенной дороги, ещё раз вспомнил мои приключения в штольне и стычку с партизанами. Я находился относительно недалеко от этого места — примерно в трёх-четырёх километрах, и мне захотелось воспользоваться ситуацией и сходить на место боя. Время позволяло. Особо спешить в центр не стоило — я настолько переполнился эмоциями, что уснуть раньше, чем под утро, мне не грозило.

С другой стороны, рисковать лишний раз не стоило — если в той штольне была база партизан, то соваться туда было опасно. Хотя, конечно, хотелось проверить, вернулись ли партизаны за телом своего товарища, или я их напугал так сильно, что они предпочти этого не делать. В таком случае тело партизана, скорее всего, съели волки.

«А вот автомат волки сожрать не могли, и он там, возможно, лежит до сих пор. Даже два автомата», — эта мысль пришла довольно неожиданно, и я понял, что теперь она меня не отпустит, пока я не схожу и не осмотрю место боя, потому что магия — это хорошо, но магические навыки плюс хороший автомат — это всегда лучше, чем просто магические навыки.

Я подумал, что если к названию ближайшего населённого пункта можно будет добавить два автомата, то мой план полезных дел на вечер, будет перевыполнен. С этой мыслью я направился к штольне. Дошёл до неё быстрым шагом примерно за тридцать минут. К моему удивлению, ловушку так никто и не восстановил — яма была открыта. Невероятным усилием воли подавил желание войти внутрь и посмотреть, что находится в штольне дальше того места, откуда я вылез по лестнице, и пошёл в обход горы.

Место, где прятались партизаны и откуда они в меня стреляли, засыпало снегом. И хоть я примерно представлял, где убитый мной противник уронил оружие, искать автомат можно было долго. Особенно если его уже забрали другие партизаны. С телом было проще — его я нашёл довольно быстро. Определил его местоположение по небольшому снежному холмику. Раскопал холм и обнаружил под снегом убитого противника, его автомат и сумку.

Почему партизаны не вернулись за своим товарищем — осталось для меня тайной. Возможно, они его недолюбливали, а может, куда-то сильно спешили, решили вернуться позже, но по какой-то причине не смогли этого сделать. Вариантов было множество, но по большому счёту мне было всё равно: не вернулись, да не вернулись. А волки, судя по всему, в этом месте не водились.

Я стоял и смотрел на партизана, который лежал передо мной на снегу. Каких-либо угрызений совести за его убийство я не испытывал — этот человек сам пытался меня убить, и я был вынужден защищаться. На этот счёт я не переживал. А вот, то что он теперь лежал на снегу, словно убитое лесное животное, мне не понравилось. Кем бы этот человек ни был, это был человек, и я должен был предать его тело земле.

Оглядевшись, приметил неподалёку большой валун, размером с легковой автомобиль. Используя магию земли, сделал возле него яму. Вышла круглая, но тут уж какая получилась, такая получилась — вручную копать мне не хотелось. Диаметром яма была около двух метров и глубиной — метр.

Вернулся за партизаном. Решил проверить содержимое его сумки, возможно, там были какие-то личные вещи или документы, которые стоило оставить с ним. Однако ничего подобного в сумке не оказалось, зато там лежали два полных магазина к автомату, армейский нож и маслёнка с оружейной смазкой.

«Лучше бы здесь была карта», — подумал я, выворачивая сумку, в надежде обнаружить в неё хоть что-то ещё.

Но карты там не оказалось, и это было логично — партизаны явно прекрасно знали эти и ни в каких картах не нуждались. А вот мне она была нужна. Не желая расставаться с мыслью, что в этот день найти карту мне не светит, я решил проверить у партизана все карманы.

Начал с тёплой куртки. Её пришлось стащить с убитого. Во-первых, так было проще проверять карманы, а во-вторых, мне нужно было во что-то завернуть автомат, чтобы спрятать его. Не мог же я с оружием вернуться в Восточный.

В куртке я обнаружил лишь пачку купюр и фляжку с каким-то алкоголем. Фляжку бросил в яму, купюры пересчитал. Общая их сумма совсем чуть-чуть не дотягивала до четырёх тысяч злотых. Много это было или мало, я не знал, но догадывался, что слишком большой суммы у партизана с собой быть не могло. Деньги я забрал себе и принялся за карманы брюк. Удовольствия мне это не доставляло, но надежда найти карту не отпускала.

Но с картой мне опять не повезло, хотя в целом везение не прекратилось — в карманах брюк я обнаружил небольшой компас, дорогую золотую зажигалку и удостоверение личности на имя Тадеуша Сикорского. Документы и зажигалку я положил назад, а компас, разумеется, оставил себе. Хоть я и умел определять стороны света по звёздам или солнцу, но компас был надёжнее, особенно в облачные дни.

Уложив партизана в яму, я вызвал средних размеров смерч, которым собрал разбросанную вокруг землю и небольшие камни. Направил смерч на яму и там слабил его силу. Камни и земля тут же засыпали яму — получилось даже с небольшим холмиком. Это было всё, что я мог сделать для человека, который был убит при попытке убить меня.

После этого я отправился искать второй автомат. Найти его в сугробах было нереально, поэтому от снега нужно было избавиться. Я определил участок, на котором должен был находиться автомат, и простейшим заклинанием магии воды превратил весь снег на этом участке в пар. Автомат нашёлся сразу же.

Модель и марка оружия были мне незнакомы. Но во время занятий с выживальщиком в Кутузовке я разобрал и собрал столько всяких автоматов, что был уверен: с этим тоже справлюсь. Пока же мне хватило того, что я разобрался, как поставить их на предохранители. После этого я повесил через плечо сумку партизана, завернул оба автомата в его куртку и отправился со всем этим добром в Восточный.

Всю дорогу я думал о партизанах. Вспомнил, что ещё в Новгороде слышал о том, что в Польше районы их активной деятельности находятся в основном на границе с Беларусью, Украиной и Словакией. Это вселяло надежду. Но чтобы не гадать, а знать наверняка, нужно было побыстрее найти карту и узнать, в какой части страны находится город Домброва-Белостоцка.

Примерно за километр до центра я нашёл подходящее место и спрятал все свои трофеи, кроме компаса. Конечно, автоматы нужно было почистить, учитывая, что с них стреляли, а потом они лежали в снегу, но это однозначно стоило делать уже в другой раз. Хоть мне и не хотелось пока спать, но часы показывали половину первого, а две ночи без сна — это было бы слишком.

Я дошёл до Восточного, пробрался на территорию и направился к жилому корпусу. Когда подошёл к входу, услышал из темноты знакомый голос.

— Роберт.

Быстро обернулся и огляделся. Судя по всему, голос Агаты доносился из-за большой ели, что росла недалеко от корпуса. Но что она там делала?

— Агата, ты здесь? — спросил я, подойдя к дереву.

— Да, — послышалось из-за ели, и сразу же после этого появилась Агата.

Вид у девушки был несчастный и замёрзший, и я отчётливо ощутил исходящие от неё испуг и тревогу.

— Что случилось, Агата?

— Ничего.

— Ничего? Но что ты тогда здесь делаешь?

— Тебя жду.

— Давно?

В этот раз Агата вместо ответа лишь кивнула.

— Но зачем?

— Роберт. Мне страшно.

— Значит, всё-таки что-то случилось. Тебя кто-то обидел?

— Нет. Со мной всё нормально. Просто ты…

Агата запнулась и замолчала, будто не могла подобрать нужного слова.

— Что я?

— Ты сильно изменился. Я это чувствую. Ты ничего мне не рассказываешь, но я чувствую, что ты стал чужим.

Сказать на это мне особо было нечего, учитывая, что Агата была права. Но девушку надо было как-то успокаивать, поэтому я взял её за руку и сказал:

— Извини, я всё ещё прихожу в себя. Вот сейчас гулял допоздна за территорией. Пришёл спать, а тут ты. Пугаешь меня почём зря. Давай я тебя провожу. У тебя руки уже как ледышки. Сейчас заварим горячего травяного чая — отогреешься.

Ладонь у Агаты действительно была ледяная, поэтому я, не дожидаясь ответа, потащил её к медпункту.

— Я просто очень хотела тебя увидеть, — пробормотала Агата оправдываясь.

— Утром бы увидела. К чему было столько времени на морозе стоять?

— Я хотела сегодня.

Развивать тему я не стал, и дальше мы шли молча. И всю дорогу я ощущал, что испуг и тревожность Агаты не уменьшились даже на самую малость.

Как только мы пришли в медпункт, я сразу же сказал:

— Давай быстрее включай чайник.

— Я не хочу пить чай, — ответила Агата

— Но тебе нужно отогреться. Я понимаю, что если ты простынешь и заболеешь, пани Митрош уже утром приведёт тебя в норму, но мне больно на тебя смотреть — у тебя даже нос синий. Если не хочешь чай, прими горячий душ.

Но Агата меня даже не слушала, она сняла куртку, пристроила её на вешалку и сказала:

— Роберт, останься на ночь.

— На ночь? — удивился я. — А как же пани Митрош? Завтра ведь понедельник.

— Плевать. Я хочу, чтобы ты остался.

Я на секунду призадумался, как бы так отказаться, чтобы не показаться совсем уж невежливым, но не успел. Агата быстро подошла ко мне, вцепилась ледяными пальцами в мою голову и страстно меня поцеловала. Очень страстно. Горячий поцелуй холодными с мороза губами — это было необычно, такого я раньше не испытывал.

Агата целовала меня так неистово, будто мы не виделись сто лет. Она прижалась ко мне всем телом так сильно, будто нас кто-то собирался растащить. И я почувствовал, как её покидают страх и тревога, а основной эмоцией становится страсть.

«Да кто я такой, чтобы отказывать этой прекрасной девушке?» — это была моя последняя осознанная мысль в тот вечер, после неё я соображал уже не очень хорошо.

Проснулись мы одновременно, практически в одну секунду — видимо, нас что-то разбудило, возможно, какой-то шум с улицы. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем Агата улыбнулась, а я её поцеловал и спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже намного лучше, — ответила Агата.

— Я больше не чужой?

— Всё ещё какой-то другой, но уже не чужой.

Моя подруга расплылась в довольной улыбке, но буквально через несколько секунд её лицо стало бледным и испуганным, и она дрожащим голосом произнесла:

— Роберт, а почему до сих пор не звонит будильник?

— Не хочу тебя расстраивать, — ответил я. — Но он не звонит потому, что мы его забыли завести.

Агата вскочила как ужаленная и побежала в процедурную смотреть на висевшие там на стене часы. Через несколько секунд до меня донёсся чуть ли не вопль отчаяния:

— Через восемь минут начало занятий! Я должна была отнести заранее в лабораторию отобранные травы! Пани Митрош меня убьё-ё-ёт!

Я быстро вскочил с кровати и крикнул:

— Не волнуйся! Я тебе помогу!

Как мы так быстро смогли собраться и добежать с травами до учебного корпуса, я не понял, но на всё у нас ушло семь минут. Ровно за минуту до начала занятий Агата начала раскладывать наборы трав перед учащимися и закончила это делать под трель звонка. Успели. Я выдохнул и направился в свою аудиторию.

Опаздывать я не любил, поэтому практически бежал по коридору, надеясь, что преподаватель задержится или его отвлечёт кто-нибудь из ребят, и мне удастся просочиться на своё место. Шанс войти незаметно, даже если опаздываешь, был всегда. Или почти всегда, потому что в этот день его не было. Едва я вошёл в аудиторию, как на меня уставились не только обер-лейтенант Вимберг и все товарищи по отряду, но и адъютант руководителя центра «Ост» обер-штабс-фельдфебель Штольц.

— Курсант Гроховски! Потрудитесь объяснить, почему вы опоздали на занятие? — прорычал недовольный Вимберг.

Я хотел было сказать правду, что проспал, правда, без подробностей, что сделал это вместе с Агатой в медпункте, но адъютант Нидербергера не дал мне этого сделать.

— Курсант Гроховски! — заявил Штольц. — Вам следует немедленно явиться в кабинет к майору Нидербергеру!

— Прямо сейчас? — переспросил я, будто не слышал слово «немедленно».

— Прямо сейчас! — подтвердил Штольц. — Следуйте за мной, я Вас провожу.

Под удивлённые взгляды товарищей и возмущённое ворчание Вимберга я вышел из аудитории и в сопровождении Штольца проследовал в административный корпус. Подмывало спросить у адъютанта, зачем я понадобился майору, но обер-штабс-фельдфебель этого, скорее всего, не знал, а даже если и знал, то мне всё равно не сказал бы.

Штольц проводил меня до кабинета руководителя центра, открыл дверь, спросил, можно ли мне войти, получил утвердительный ответ и объявил:

— Курсант Гроховски! Господин майор ждёт Вас!

Я вошёл в кабинет, и за моей спиной тут же захлопнулась дверь. Руководитель центра «Ост» сидел в кресле за столом и с нескрываемым любопытством смотрел на меня. Я поздоровался.

— Проходи, Гроховски, присаживайся, — сказал Нидербергер, указывая на стулья, стоявшие напротив его стола.

Я осторожно прошёл вглубь кабинета и присел на крайний стул. Руководитель Восточного ещё раз меня оглядел и сказал:

— Сегодня утром я приехал из Кракова и обнаружил у себя на столе жалобу от Якуба Шимчика. Догадываешься, на что он жалуется?

— Нет, господин майор! — ответил я, хотя не то что догадывался, а точно знал, что Якуб жаловался на меня.

— Шимчик пишет, что ты использовал на занятиях по боевой магии очень сильное летальное заклятие, которые вы не изучали. Утверждает, что ты его чуть не убил, и просит защитить его от подобных выходок в будущем. Как ты это прокомментируешь?

Отпираться было глупо.

— Всё так и было, господин майор, — сказал я. — Прошу меня простить за этот инцидент, за то, что я подверг жизнь Шимчика опасности. Преподаватель после этого объяснил мне, что такие заклятия нельзя использовать на занятиях. Я всё понял, и такое больше не повторится. Уверяю Вас, жизни Шимчика ничего не угрожает.

Нидербергер внимательно выслушал мои слова, покачал головой, да так странно, что я не понял, что этот жест означает, призадумался, а потом неожиданно заявил:

— Мне плевать на Шимчика, Гроховски! Даже если бы ты его и убил, меня бы это сильно не расстроило. Открою тебе секрет: у меня на весь ваш курс есть официальная квота на несчастные случаи с летальным исходом. В министерстве понимают, что без этого боевых магов не воспитать. Эта квота — пять курсантов в год. Но благодаря профессионализму гауптмана Айзеншмида в этом году пока ещё не погиб ни один курсант. Поэтому если бы ты убил Шимчика, то всех неприятностей мне было бы — написать специальный рапорт. Понимаешь?

— Понимаю, господин майор!

— Я поговорил с Айзеншмидом, — продолжил руководитель центра. — Он сказал, что ты не просто использовал летальное заклятие, которое вы не изучали, ты использовал ледяной диск — заклятие, которое тебе просто физически недоступно в силу недостаточной подготовки и отсутствия необходимого магического уровня. Но ты его использовал и, по словам Айзеншмида, использовал практически идеально. И это меня волнует, Гроховски, намного больше, чем жизнь какого-то труса, пишущего жалобы на товарищей по учёбе и преподавателя.

Руководитель центра «Ост» посмотрел на меня так пристально, будто пытался залезть мне в голову, хотя никакого ментального воздействия я при этом не ощутил. Похоже, взгляд Нидербергера просто сам по себе был очень тяжёлым.

— Я должен отправить тебя, Гроховски, в Краков, а возможно, даже в Дюссельдорф, где тебя и твои уникальные способности будут исследовать специалисты, — продолжил майор. — Возможно, ты какой-то уникальный маг, я слышал, такие бывает. И я должен отправить тебя немедленно. Но я этого не сделаю. Знаешь почему?

— Нет, господин майор!

Мне очень не нравилось, как проходил наш разговор. Возникло ощущение, что руководитель Восточного к чему-то клонит, но к чему именно, я не понимал, и сильно от этого нервничал. Какие только мысли ни пришли мне в голову за то время, пока майор выдерживал очередную паузу, продолжая всё так же пристально меня разглядывать. В итоге Нидербергер негромко, будто опасаясь, что нас кто-то услышит, произнёс:

— За тобой есть должок, Гроховски. И теперь ты его отработаешь.

Глава 20

Сказать, что я был ошарашен словами руководителя центра — не сказать ничего. Первое, что пришло в голову: я что-то натворил в тот период, воспоминания о котором ко мне не вернулись. Но что именно?

— Прошу прощения, господин майор, — осторожно произнёс я. — Но я Вас не понимаю! О каком долге Вы говорите?

— Не долг, Гроховски, — ответил Нидербергер, неожиданно улыбнувшись. — Так, должок. Но тем не менее ты его отработаешь.

— А я могу узнать, какой это должок?

— Три месяца назад на тебя поступала жалоба. На тебя и на Агату Дудек. Мне сообщили, что вы с ней совершенно бесцеремонным образом сожительствуете в медпункте, куда Дудек имеет доступ, как помощница пани Митрош. Признаться, я от такой вашей наглости даже растерялся. Но ещё сильнее я растерялся, когда сообщил об этом Мартине, а она попросила вас не наказывать. Уж не знаю, чем Дудек заслужила такое расположение, но я давно знаю пани Митрош, уважаю и ценю её, поэтому не смог ей отказать, и вот уже три месяца закрываю глаза на этот бардак.

Это было неожиданно, я даже не знал, что на это ответить — лишь стоял и переваривал информацию. Руководитель центра «Ост» ненадолго замолчал, посмотрел на моё удивлённое лицо — я просто не смог скрыть эмоции — усмехнулся и добавил:

— Поэтому, Гроховски, ты мой должник. И сейчас у тебя появилась возможность свой должок отработать, оказав мне услугу.

— Что я должен сделать? Что-то незаконное?

Услышав мой вопрос, Нидербергер громко и неприятно рассмеялся, после чего спросил:

— Ты думаешь, я буду просить курсанта о чём-то незаконном?

— Прошу меня простить, господин майор, — ответил я. — Но я уже и не знаю, о чём думать. Это всё очень неожиданно, весь этот разговор.

— Ничего сверхъестественного и ничего незаконного, Гроховски, я от тебя не потребую. Лишь то, на что ты способен, судя по твоим открывшимся удивительным способностям.

Нидербергер снова сделал небольшую паузу, и я за эти несколько секунд попытался угадать, чего же он сейчас потребует. Но это оказалось непросто — никаких мыслей на этот счёт не возникло. А майор тем временем решил меня больше не томить и раскрыл карты:

— Ты должен выиграть предстоящий турнир, Гроховски! Ты сможешь это сделать, и ты это сделаешь.

Услышав, какую задачу мне предстоит выполнить, я обрадовался — почему-то думал, что всё будет намного хуже. Я тут же расслабился, да так, что чуть не пропустил мимо ушей следующие слова майора. А он тем временем продолжал меня мотивировать:

— Это очень важно, Гроховски! К сожалению, в наш центр курсантов отправляют по остаточному принципу — тех, кто не попал в другие. Поэтому у нас никогда не было сильных бойцов, и победа на турнире была для нас недоступна. Но у тебя есть шанс переломить ситуацию и добыть для центра «Ост» кубок. Я давно хочу поставить его на эту полку! Понимаешь меня, Гроховски?

Нидербергер указал по полку, висевшую на стене. На ней стояли в рамках три каких-то диплома, я не смог издалека прочитать, кто и за что их выдал.

— Это дело принципа, Гроховски, мы должны выиграть турнир. Если ты меня не подведёшь, я отправлю тебя в Краков с такой рекомендацией, которой позавидует любой курсант. Ну и, разумеется, там не будет ни слова о твоём аморальном поведении.

— Я выиграю турнир, господин майор! — заявил я, не скрывая улыбки. — Можете на меня рассчитывать! И благодарю за Ваше снисхождение ко мне и к курсанту Дудек.

— Мне нравится твой настрой, Гроховски, — улыбнувшись произнёс Нидербергер. — Можешь идти!

Выйдя из кабинета руководителя центра, я ещё раз облегчённо выдохнул — всё действительно оказалось не так уж и страшно. И можно сказать, мне повезло, что майор оказался одержим победой на турнире, иначе, вполне возможно, меня бы уже отправили в Краков. А так у меня было время на подготовку побега и гарантированная поездка в Белосток. То, что на всё про всё у меня осталось три недели, конечно, напрягало, но зато я мог все эти дни вообще не прятать свои способности и не переживать, что мной заинтересуются.

Мной уже заинтересовались. Конечно, совсем уж сильные заклятия показывать на поединках и тренировках не стоило, но за то, что случайно не рассчитаю силы и раскрою себя, можно было не переживать. И значит, все силы можно было бросить на организацию побега. Ну и часть их — на получение путёвки на турнир.

Пока возвращался в учебный корпус, думал об Агате, наших отношениях и о том, какие мы с ней наивные — думали, что никто, кроме товарищей по учёбе, не знает о нашем романе. А знали, как выяснилось, все. И в том числе грозная пани Митрош. Это меня особенно поразило. Агата ужасно боялась, что наставница узнает о наших отношениях и о том, что я иногда ночую в медпункте. А пани Митрош не просто знала, но ещё и защитила нас от санкций со стороны руководства центра. Это было поистине удивительно.

Разумеется, Агате я решил не рассказывать о том, что наша с ней тайна на самом деле тайной не является. Девушкой она была впечатлительной, поэтому не стоило ей добавлять стресса в и без того непростой ситуации. И вообще, надо было теперь как-то разбираться в наших отношениях. Прошлая ночь всё сильно запутала.

С одной стороны, особых чувств я к Агате не испытывал и собирался с нашими отношениями потихоньку покончить, но с другой — она была невероятно привлекательной девчонкой и очень умной. И похоже, она была в меня влюблена. Либо внушила себе это. Так или иначе, после ночи, которую я провёл с ней, осознавая себя Романом, а не Робертом, я уже ощущал некоторую ответственность. Теперь просто взять и расстаться с ней я не мог. Да и, признаться, уже не сильно-то и хотелось — очень уж яркой получилась эта ночь.

После обеда нам сделали положенные инъекции. Хоть я и настроил себя на том, что это для меня больше не несёт опасности, но всё равно нервничал. После процедуры до самого вечера вспоминал то детали нашего дома в Павловске, то последний разговор с Милой в подробностях, то телефон Милютина. Но к моей радости, память не подводила, а мысли о том, что это не обязательно должно действовать быстро, я отгонял.

Так как Агата ещё накануне вытрясла с меня обещание, что ночевать я буду у неё, то сразу же после ужина мы вместе отправились в медпункт. Раньше у моей подруги и мысли не возникло бы так рисковать среди недели, но теперь даже страх быть застуканной наставницей уступал страху потерять меня. Я же после разговора с Нидербергером вообще ничего не боялся.

Ещё за ужином Агата с возмущением поведала мне о том, что с ней флиртовал заместитель директора центра по административно-хозяйственной части — пан Ярош. И не просто флиртовал, а недвусмысленно предложил зайти к нему вечером в гости на чашечку чая и шоколадку. Войцех Ярош был одним из немногих поляков, работающих в Восточном. Лет ему на вид было не более тридцати, выглядел он привлекательно и, видимо, считал себя неотразимым, если думал, что одного приглашения на чай достаточно, чтобы очаровать девушку.

— Нет, ты представляешь, Роберт! Он решил, что я за шоколадку пойду к нему вечером! — продолжила Агата «тему дня» едва мы зашли в медпункт. — Представляешь? За шоколадку!

— Ну да, как-то несерьёзно, надо было хотя бы на торт приглашать, — пошутил я, но, как оказалось, неудачно.

— Ты полагаешь, за торт я бы пошла? — возмутилась Агата.

— Я полагаю, тебе надо остыть, — ответил я и поцеловал подругу. — Ты уже даже шуток не понимаешь.

— Если шутка дурацкая, то я отказываюсь её понимать! А Ярошу это так просто с рук не сойдёт! Если он думает, что раз не является преподавателем, то может себе позволить так нагло «клеить» курсанток, то он ошибается! Я это так не оставлю! Я завтра же всё расскажу пани Митрош!

Агата не на шутку распалилась, мне пришлось её обнять и ещё раз поцеловать, в этот раз долгим поцелуем. Сработало — после поцелуя подруга всё ещё хмурилась, но уже не возмущалась.

— Не надо ничего говорить пани Митрош, — сказал я. — Не стоит разжигать конфликт с Ярошем.

— Как это не стоит? — опять вспыхнула Агата.

— Так и не стоит. Ты ему что ответила?

— Чтобы засунул себе свою шоколадку в одно место!

— Я думаю, этого достаточно, чтобы он понял, что приглашать тебя больше не нужно. А если не понял и ещё раз пригласит, то я с ним поговорю.

— То есть, ты с ним поговорить можешь, а я пожаловаться пани Митрош не могу?

— Пойми, Агата, если ты расскажешь обо всём пани Митрош, Яроша, скорее всего, накажут. Несильно, конечно, но ему будет неприятно, и он попробует тебе отомстить, так как терять ему будет уже нечего. Скажи, ты хочешь, чтобы он в отместку рассказал пани Митрош, что я у тебя ночую?

Агата этого явно не хотела, поэтому ничего не ответила, лишь опустила глаза. А я продолжил доносить до неё свою мысль:

— А если я с ним поговорю и пообещаю рассказать о его выходках господину Нидербергеру, то ему будет что терять, и он оставит тебя в покое.

— Да, ты прав, — согласилась Агата. — Если он ещё раз со мной заговорит, я расскажу тебе.

— Умница! Я тобой горжусь!

Конечно же, я не переживал за то, что Ярош расскажет про нас пани Митрош. Я просто хотел избежать ненужного конфликта, так как был уверен, что в случае его развития, буду в нём задействован по полной программе. А мне было не до того — у меня оставалось три недели на сбор нужной информации и организацию побега. И на подготовку к турниру и победу в нём.

А в том, что турнир нужно было выигрывать, я не сомневался. Это стоило делать, даже если для этого мне пришлось бы использовать свои самые сильные навыки. Нидербергер ждал кубок, он мечтал о нём и хотел его заполучить во что бы то ни стало. Это я понял по его горящим глазам в момент, когда он говорил об этом кубке. Возможно, это было что-то личное, но меня это особо не интересовало. Я просто должен был добыть кубок для руководителя Восточного.

Я был почти уверен, что в случае моего поражения, разочарованный Нидербергер отправит меня в Краков или ещё куда-нибудь в тот же день. Он ведь обмолвился во время нашего разговора, что должен был это сделать незамедлительно, сразу же как узнал про мои способности. У него явно было предписание на такой случай. Но он его нарушил. И мне не стоило заставлять его сожалеть об этом поступке. Надо было добыть ему кубок. Я был уверен, что в этом случае смогу вернуться в Восточный и получить заслуженный отдых перед отправкой в Краков. Хотя бы сутки, в течение которых следовало бежать.

Конечно, чтобы совсем не подвергать себя риску, можно было убежать и до турнира, но я очень надеялся, что поездка в Белосток поможет мне раздобыть побольше информации. Поэтому решил рискнуть. Главное теперь было — выиграть кубок. В том, что я пройду отбор на турнир, я не сомневался.

Когда мы с Агатой закрыли тему любвеобильного заместителя Нидербергера, я хотел расспросить её о самочувствии после инъекции, но не успел — подруга неожиданно стала совсем уж серьёзной и сказала:

— Я сделала ещё восстанавливающее память зелье. Помоги мне его принять.

Это было неожиданно. Я даже растерялся и спросил:

— Какая именно помочь тебе нужна?

— Наверное, моральная, — ответила Агата. — Мне очень страшно.

— Если страшно, то, может, не надо?

— Надо. Я вижу, что ты всё вспомнил: кто ты, откуда и как сюда попал. Я же вижу, что ты мне многое не договариваешь. И я тоже хочу вспомнить. Но очень уж страшно.

— Боишься, что воспоминания тебя не обрадуют?

— Этого не боюсь. Страшно пить зелье. Я никогда не забуду, как тебе было плохо. Это было ужасное зрелище. Не хочу, чтобы меня так скрутило.

— Но без этого, как я понимаю, невозможно добиться эффекта.

— Думаешь?

Меня терзали противоречивые чувства. С одной стороны, мне хотелось, чтобы Агата вспомнила, кто она такая и откуда родом. Тогда мы бы вместе подготовили побег и вместе сбежали. Вдвоём у нас было бы намного больше шансов на успех. Но с другой стороны, я помнил, как мне было плохо и больно от этого зелья, как меня выворачивало, как я чуть не сошёл с ума. И я вполне допускал, что не лишился рассудка лишь благодаря моему девятому уровню, способностям к эмпатии и натренированному во время занятий в Кутузовке мозгу. А вот Агата вполне могла сломаться — и я бы себе этого не простил.

— Не то чтобы думаю, — вздохнув ответил я. — Практически уверен в этом.

— Но я очень хочу вспомнить своё прошлое! — воскликнула Агата, чуть ли не плача.

— Ты можешь выпить стандартную дозу, которую я пил первый раз. Возможно, тебе этого хватит.

— Тогда пойдём в процедурную, пока мне кажется, что я на это готова.

Мы пошли в процедурную, Агата достала из шкафчика колбу с зельем и мерный стаканчик. Отмерила две унции, вернула колбу на место. Села на кушетку и некоторое время смотрела на стаканчик, затем перевела взгляд на меня. И я увидел в нём полную растерянность. Но испуга в нём не было, значит, стоило поддержать.

— Всё будет хорошо! — сказал я и поцеловал Агату.

— Спасибо, — ответила подруга, залпом выпила зеленоватую жидкость, отдала мне стаканчик и сразу же улеглась на кушетку.

Я подошёл к Агате и взял её за руку, она закрыла глаза, и мы начали ждать. Минут через пять тело моей подруги едва заметно затряслось, и она негромко застонала. Это длилось всего несколько секунд, после чего Агата словно потеряла сознание — все её мышцы расслабились, и она не издавала больше ни звука. Испугавшись, я тут же проверил пульс, но там было всё в порядке.

Ещё примерно через десять минут Агата неожиданно дёрнулась, вскрикнула и открыла глаза. Я помог ей приподняться и сесть на кушетке. Вопросов задавать не стал. Агата некоторое время сидела молча, затем, не скрывая разочарования, произнесла:

— Ничего не получилось.

— Куча воспоминаний о жизни в Восточном промелькнули как в клипе? — попробовал я угадать.

— Ага.

— Всё, как у меня. Как самочувствие?

— Нормально, — ответила Агата и заплакала, да так сильно, что я аж растерялся.

Я обнял подругу и попытался её успокоить, но ничего не вышло.

— Роберт, я очень хочу вспомнить, своё прошлое, понимаешь? — сквозь слёзы почти прокричала Агата, а потом неожиданно успокоилась, посмотрела мне прямо в глаза и спросила: — А ты точно Роберт?

— Нет, я не Роберт, — ответил я и добавил: — Пей ещё. Теперь тебя всё равно не отпустит, пока не вспомнишь.

— Я боюсь, что не выдержу.

— Шестикратную, как я в третий раз пил, может, и не выдержишь, а тройную должна. Будет неприятно и даже больно, но терпимо.

— Но она же тебе не помогла, — возразила Агата. — Какой с неё смысл?

— Она не вернула все воспоминания, но показала намного больше, чем то, что ты помнишь сейчас. Возможно, тебе этого хватит. Вопросов будет много, но я попробую на них ответить. В любом случае тебя это теперь не отпустит, поверь.

Агата кивнула, соглашаясь с моим последним утверждением, и сказала:

— Подай зелье.

Я достал колбу, отлил две унции в стаканчик, а колбу протянул Агате. Та быстро выпила содержимое, словно боялась, что настрой на это дело может пропасть. После чего вернула мне колбу, улеглась на кушетку и закрыла глаза.

Минут через пять Агату, как и в первый раз, затрясло, только теперь сильнее, и застонала она громче — было видно, что в этот раз она испытывает сильную боль. Впрочем, я отлично помнил все эти ощущения, и мне было искренне жаль подругу. Но вариантов у неё не было, я знал, каково это — хотеть вспомнить своё прошлое — ты ощущаешь себя чем-то не настоящим, и готов на всё ради того, чтобы узнать, кто ты на самом деле.

Мучения Агаты длились минут двадцать — она то стонала, то кричала, то её мелко трясло, а то словно пробивало сильным одиночным электрическим разрядом. Под конец она ко всему прочему ещё и побледнела так, что стала походить на фарфоровую куклу. Но несмотря на такой эффект, к моему удивлению, она не произнесла ни слова. А я, по её рассказам, во время второго приёма зелья требовал Ивана Ивановича и звал Милу. А вот Агата молчала, и причины такой реакции на зелье я не знал. Оставалось надеяться, что ей хотя бы в видениях пришло что-то значимое.

Когда Агата пришла в себя, она тут же скривила лицо и застонала.

— Голова болит? — спросил я. — Тошнит?

Подруга ничего не ответила, а лишь опять закрыла глаза, и я заметил, что она начитывает какое-то заклятие. Это длилось примерно секунд тридцать, затем ещё минуты две-три Агата просто молча лежала. За это время её бледное, практически белое как мел лицо вернуло себе здоровый цвет. Затем она поднялась, встряхнула головой и потянулась как ни в чём не бывало, а я подумал, что свои плюсы однозначно есть в том, чтобы учиться на лекаря.

— Ты как, Агата? Всё нормально? — осторожно поинтересовался я. — Что-нибудь вспомнила?

— Я не Агата, — неожиданно прозвучало в ответ.

— Ну что ж, — сказал я, невольно усмехнувшись и протянув подруге руку. — Давай тогда знакомиться. Я Роман!

— Похоже, что я Анна, — ответила бывшая Агата и пожала мою ладонь.

Глава 21

Агата-Анна выглядела настолько растерянной, что я даже не сразу нашёл что ей сказать. Некоторое время я просто держал девушку за руку и смотрел ей в глаза, пытаясь считать эмоции. К моему удивлению, ничего яркого я не почувствовал, все эмоции были приглушены — видимо, очень уж ошарашила мою подругу такая новость. Но хоть у меня и не получилось нормально считать эмоции, я не смог не отметить, что среди них не было страха. Уж его я бы почувствовал — он считывается очень легко.

То, что Агата не испугалась, было мне на руку — можно было попробовать рассказать ей, что с нами происходит на самом деле, и не бояться, что она со страху наделает каких-нибудь глупостей. Впрочем, прежде чем что-то рассказывать, нужно было попробовать выяснить, откуда её привезли в Восточный.

— Мне знакомы твои ощущения, — сказал я. — Это всё нелегко принять. Но я рад, что ты смогла хоть что-то вспомнить.

— Не так уж и много, — с нескрываемой досадой уточнила Агата и вздохнула.

— Но ты вспомнила своё имя, а это не так уж и мало.

— Я его не вспомнила. Всё очень непонятно. У меня в голове будто прокрутили обрывки каких-то видеозаписей, и я не поняла, что на них было. Судя по всему, это были мои воспоминания, но я не смогла узнать ничего из того, что увидела. Какие-то люди, непонятные места, большой город, и всё это показалось мне совершенно незнакомым. Понимаешь?

— Пытаюсь понять. Скорее всего, память показала тебе в виде сна что-то из твоего прошлого, а вот вернуться полностью не вернулась. «Звук» был у твоих «видеозаписей»?

— Да, конечно. Иначе с чего бы я решила, что меня зовут Анной? Какая-то красивая женщина меня так называла. Несколько раз. И мне кажется, это была моя мама. Что-то родное ощущалось при виде неё.

— Она что-нибудь ещё говорила?

— Да. Много чего.

— А поточнее?

— Она говорила на каком-то непонятном языке. По обращению ко мне я поняла, что Анна — моё имя, а вот всё остальное…

Агата-Анна тяжело вздохнула, а я поймал себя на том, что называю её про себя двойным именем. Надо было это прекращать — пока мы не покинули центр, путаться в именах не стоило, имело смысл продолжать называть девушку Агатой, и от неё требовать, чтобы называла меня исключительно Робертом, несмотря на то, что я раскрыл ей моё настоящее имя.

Сначала я решил, что погорячился с этим признанием, но потом подумал, что так лучше — это должно было нас сблизить. А ещё после слов Агаты, что она не смогла понять, о чём говорила женщина в видениях, я лишний раз отметил, что мы продолжали разговаривать на немецком языке. Это лишний раз показывало, что память к Агате не вернулась.

— Будешь третий раз пить зелье? — спросил я.

— Нет, — ответила подруга. — Я боюсь.

— Тогда просто расскажи мне, что ты видела — попробуем определить откуда ты.

— Не думаю, что по этим обрывкам получится определить мой родной город.

— Речь не про город, а про страну.

После моих слов Агата невольно вздрогнула, и я поспешил объясниться:

— Я вполне допускаю такую возможность. Ты ведь уже поняла, что ты не Агата, правильно? Так вот, вполне возможно, что ты и не полька.

— А кто я?

— У меня есть некоторые предположения, но, чтобы их проверить, ты должна мне рассказать всё, что видела под действием зелья. И слышала. Особенно важны имена, фамилии, названия.

— Да ничего особенного я не видела и не слышала. Два раза меня назвали Анной. Всё остальное я просто не поняла. Видела большой красивый дом. Много людей. Надписи на незнакомом языке. Там было какое-то мероприятие, и висели надписи, такие торжественные на больших лентах.

— Попытайся хоть одно слово вспомнить.

— Я не могу, не обратила внимание. Помню лишь, что это не немецкий. Может, это был польский, — Агата замолчала, растерянно на меня посмотрела и добавила: — Если я полька, то почему я не помню польский язык?

— Потому что, как я тебе уже говорил, не факт, что ты полька. Попытайся вспомнить хоть одно слово. Это очень важно.

— Пытаюсь. Но там буквы были не совсем привычные.

— Кириллица? Некоторые буквы, как в немецком алфавите, но много других, да?

— Да.

— Мне нужна бумага и ручка.

Агата принесла письменные принадлежности, отдала их мне и спросила:

— Что ты хочешь сделать?

Я ничего не ответил, лишь написал на листе бумаги крупные буквы: Ч, Ш, Ы, Ф, Ц, Д, Ж, Я и Ю. Это были далеко не все отличающиеся от латиницы буквы русского алфавита, но этого вполне хватало. Протянув Агате листок, я спросил:

— Эти буквы там были?

— Вот эти точно! — радостно воскликнула Агата и показала на буквы Д и Ж. — Это что-то значит?

— Это значит, что ты, скорее всего, русская.

— Что?

— Я говорю, Анечка, что ты русская, и теперь, дорогая моя подруга, тебе придётся с этим смириться. Но поверь мне, это не страшно, — эту фразу я произнёс на русском, после чего добавил на немецком: — Похоже на ту речь, что была во сне?

— Вроде похоже, — ответила Агата и тут же спросила: — Это ты сейчас по-русски говорил?

— Да, дорогая моя, — я старался не звать подругу по имени, так как не мог выбрать, какое в этой ситуации лучше использовать. — Я говорил по-русски. Потому что я русский. И ты тоже. Мы с тобой русские.

— Русские… — растерянно пробормотала девушка. — А это хорошо или плохо?

— Это непросто.

Я обнял подругу, поцеловал её и добавил:

— Но не переживай, всё будет хорошо. Нас двое, мы не пропадём.

Агата, некоторое время сидела молча, пытаясь осознать и переварить информацию, затем спросила:

— Если мы русские, то что мы делаем в Польше?

— А вот это интересный вопрос. И мне кажется, что я могу на него ответить, но готова ли ты сейчас к этой информации?

— Не готова, — призналась Агата. — Но без неё я теперь вообще с ума сойду. Просто расскажи вкратце, без подробностей. Делали можно будет потом, завтра.

— Ну если вкратце, то кто-то нехороший похитил нас, стёр нам память, вложил вместо неё ложные воспоминания, что мы поляки, и вывез в Польшу. И теперь нас обучают боевой магии и к чему-то готовят.

— К чему?

— Знать бы.

— Мне это не нравится.

— У нас с тобой очень много общего, — сказал я улыбнувшись. — Мне это тоже не нравится. Поэтому мы с тобой отсюда убежим.

— Думаешь, у нас получится?

— Уверен. Но просто так бежать мы не можем. Здесь куча ребят, и, скорее всего, они тоже все русские. Когда мы вернёмся домой, нужно будет рассказать об этом центре, чтобы ребят спасли. Поэтому нам необходимо максимально собрать информацию о Восточном.

Агата смотрела на меня не мигая, пытаясь осознать всё, что я говорю. А я представил насколько ей было тяжело, ведь, в отличие от меня, вспомнившего свою прошлую жизнь, ей нужно было для начала поверить в то, что всё, рассказанное мной — правда. И я вполне представлял, как это было непросто.

Конечно же, был риск, что Агата мне не поверит и что-нибудь учудит. Но тут уж всё зависело от меня и моего таланта убеждать. А вот если оставить подругу в неведении и попытаться замять это дело, то ещё неизвестно во что бы всё вылилось. Агата вполне могла в таком случае рассказать о своих необычных видениях пани Митрош, а та руководству Восточного. И добром бы это точно не закончилось.

Да и, в конце концов, мне просто нужен был помощник, чтобы организовать и осуществить побег максимально эффективно. Дойти до белорусской границы, как бы далеко мы от неё ни находились, я мог и один, а вот отбиваться от польских пограничников, в случае встречи с ними, лучше было бы вдвоём. В этом случае напарница, да ещё и умеющая лечить, однозначно бы пригодилась.

— Думаю, тебе надо отдохнуть, — сказал я Агате. — Поспать, набраться сил.

— Сил у меня достаточно, — возразила подруга. — Но ты прав насчёт сна, поспать не помешает. Может, за ночь как-то это всё уляжется в голове. А может, ещё что-нибудь приснится. Ты ведь останешься на ночь?

— Разумеется, останусь, — ответил я, бросить девушку в таком состоянии было бы полным свинством.

— Спасибо, — сказала Агата и через силу улыбнулась. — У меня какие-то нехорошие предчувствия, что тебя нельзя отпускать. Как будто ты не вернёшься. Или вернёшься, но это будешь не ты.

Подруга обняла меня, да так крепко, что я лишний раз отметил — сил у неё действительно осталось много.

— У меня ведь, кроме тебя, никого нет, Роберт, — прошептала Агата и вцепилась в меня ещё сильнее, хотя я был уверен, что сильнее уже просто некуда. — Или ты хочешь, чтобы я звала тебя другим именем?

— Зови меня Робертом — так будет лучше, а я буду продолжать звать тебя Агатой. Это удобнее, и мы не проболтаемся, что всё вспомнили.

— Я не всё.

— Ты вспомнила главное!

— А хотелось бы всё. Без воспоминаний будет очень неприятно жить, но я так боюсь пить зелье в большом объёме.

— На этот счёт даже не переживай. Главное — вернуться домой, а там тебе любой сильный менталист восстановит память за полчаса максимум. И без всяких зелий. Важно, что ты вспомнила хоть что-то и в первую очередь детали, по которым мы смогли выяснить, что ты русская. Остальное мелочи. Дома вспомнишь всё.

Агата немного ослабила хватку, но руки не разжала. Она поцеловала меня и сказала:

— Как хорошо, что мы есть друг у друга. Пойдём спать.

— Не могу не поддержать такое разумное предложение, — ответил я улыбнувшись, и мы отправились спать.

В кровати Агата взяла меня за руку и сразу же уснула — видимо, действие бодрящего заклятия прошло и силы разом покинули мою подругу. А мне было не до сна — в голову лезли разные мысли как важные, так и о всякой ерунде. И ещё я много думал о словах Агаты про «хорошо, что мы есть друг у друга». Раньше я слышал такие же от Милы, и закончилось это всё не очень хорошо.

Мне не хотелось второй раз подряд наступать на одни и те же грабли. Я уже это проходил, и сейчас мне меньше всего хотелось заводить новые серьёзные отношения. Надо было по возвращении заняться учёбой, я ведь пропустил полгода, но было в этой рыжей красавице что-то такое, что заставляло моё сердце биться чаще. И что-либо с этим поделать было трудно.

Проснулся я оттого, что Агата толкала меня в бок и приговаривала:

— Да просыпайся ты уже! Сейчас пани Митрош придёт!

«Ничего нового, значит, всё нормально», — подумал я и улыбнувшись встал с кровати.

Одеваясь, прокрутил в голове вчерашний день в деталях, не упустив и полученную инъекцию. Тут же занервничал и принялся вспоминать телефон Милютина. Вспомнил — успокоился.

На завтрак Агата идти отказалась — сказала, что ей нужно прибраться после вчерашнего. Внешне она выглядела спокойной, но я на всякий случай всё равно попытался прочесть её эмоции. Ничего, что могло бы показаться подозрительным, не обнаружил — ни сильного волнения, ни страха, ни злости. Смело можно было её оставлять одну. Мы договорились вечером ещё раз всё обсудить и выработать план действий.

Весь день я готовился к трудному вечернему разговору, но как выяснилось, переживал я зря — Агата оказалась девушкой непугливой и, можно сказать, загорелась идеей побега. Ей хотелось побыстрее оказаться дома, и она была готова сделать для этого всё, что в её силах. Я рассказал подруге обо всём, что уже смог разузнать, указал сроки, привязанные к моему выступлению на турнире, и дал первое задание — найти карту Польши. Была большая вероятность, что среди огромного количества книг в медпункте окажется энциклопедия, или что карта найдётся среди личных вещей пани Митрош.

До начала отборочных боёв оставалось пять дней — тех, кому предстояло принимать в них участие, освободили от занятий. Предполагалось, что всё это время мы должны были лишь тренироваться и отдыхать между тренировками. Ребята этим и занимались, а вот я время между тренировками тратил ещё и на подготовку побега.

Карту Польши мы, к сожалению, так и не нашли. Агата обнаружила в медпункте лишь карту Европы, но на ней не было ни то что Домброва-Белостоцка, но даже Белостока. Оставалось надеяться, что мне удастся раздобыть карту во время поездки на турнир, в противном случае наша задача сильно усложнялась — искать белорусскую границу без карты было бы сложно, а оставаться в Восточном после соревнований я не мог.

За пять дней активной подготовки к отборочным боям я вспомнил почти все свои навыки и многие из них потренировал. Разумеется, на отборе я их использовать не собирался, не хотелось совсем уж насторожить преподавателей. Упор я решил делать на свои ментальные способности, на подавление воли соперника и на использование ледяного диска, раз уж всех устроила моя легенда, что я смог как-то изучить заклятие, вызывающее этот диск. Для отборочных поединков этого должно было хватить, ну а уж на турнире имело смысл действовать по обстоятельствам.

Ещё в одну из ночей я перетащил в медпункт автоматы. После того как из них стреляли, а потом они несколько дней лежали в снегу, их однозначно надо было почистить и смазать, благо в сумке партизана оказалась маслёнка со смазкой. Раньше я такие автоматы не видел, но смог довольно быстро выяснить, как их разобрать и собрать — спасибо «выживальщику» из Кутузовки, который научил меня обращаться с автоматическим оружием хотя бы на уровне новичка. Я почистил автоматы и смазал их. Затем достал из магазинов патроны, протёр это всё насухо, после чего заново «забил» магазины. Потом я упаковал почищенное и смазанное оружие в полиэтиленовые мешки и унёс за территорию центра, где надёжно спрятал.

Сам я во время побега рассчитывал использовать в основном свои магические навыки, но вот Агата в боевой магии была не сильна. Ей автомат точно не помешал бы. Да и мне, по большому счёту, тоже. Магия — это хорошо, но магия плюс автомат — в любом случае лучше, чем просто магия.

Также я попытался найти среди курсантов Восточного хоть кого-то из тех, с кем меня похитили в Подмосковье. Но из всех похищенных хорошо я запомнил лишь ребят из нашей пятёрки одарённых: Артёма, с которым некоторое время жил в одной комнате, да трёх девушек, в том числе и внучку генерального прокурора. Ещё я отлично запомнил болтливого Филипка — такого забыть невозможно. Но Филипок в Восточном находиться не мог — в центре обучались лишь одарённые. Оставалось надеяться, что болтливый парнишка всё же жив.

За пять дней я рассмотрел почти всех курсантов из других отрядов. В трёх из них, как и в моём, никого знакомого не оказалось, а вот в четвёртом я обнаружил внучку генерального прокурора. Это было очень кстати — девчонку однозначно надо было забирать с собой. Я ещё не знал, как это осуществить, но твёрдо решил: внучка прокурора пойдёт с нами.

Неизвестно как там складывались дела в России, и какие отношения были у кесаря с орками, но какими бы они ни были, спасение внучки столь уважаемого орка лишним точно бы не было. Да и ещё одна пара рук, способных держать автомат, при побеге не помешала бы. Надо было лишь придумать, как уговорить девчонку на побег — к моему сожалению, они с Агатой были из разных отрядов. Но время на решение этого вопроса у нас пока имелось.

Вообще, в процессе подготовки к побегу я понял, что много времени на подготовку непосредственно к побегу мне и не требуется — по сути, я был готов бежать в любой момент. Время требовалось лишь на сбор информации о центрах подготовки и поиск карты. И если по части карты я питал надежды на поездку, то где собирать нужную информацию, я не представлял — хоть бери да пытай Нидербергера перед тем, как покинуть центр.

Но конечно же, это был нереальный вариант. Уровень у майора был не меньше пятого. Шансов на то, что получится выбить информацию у такого сильного одарённого, не было. Можно было и не пытаться. Значит, информацию следовало добывать другим способом. Но каким, я не знал.

Мы ломали голову по этому поводу с Агатой почти круглосуточно. Разумеется, ночевал я теперь постоянно в медпункте. После принятия решения бежать моя подруга стала спокойнее относиться к тому, что про нас может узнать пани Митрош. Про то, что преподаватель и так всё знает, я Агате так и не сказал.

С каждым днём я прикипал к этой девчонке всё сильнее. И хоть формально причиной моих постоянных ночёвок в медпункте была просьба Агаты, сам я хотел этого не меньше, чем она. Очень уж я к ней привязался. И дело было не в том, что Агата была красива, сексуальна и умна, а в том, что теперь у нас появилось то, что нас объединило посильнее, чем ночи, проведённые в одной постели.

В своё время совместный побег от бандитов и скитание по лесу, сблизили нас с Милой, теперь же нечто подобное происходило у меня с Агатой-Анной. Мы теперь были больше чем друзья и любовники, мы стали на какое-то время единомышленниками. Я не знал, какое продолжение будет у этих отношений по возвращении в Россию, но я точно был не против, чтобы оно было.

Пять дней пролетели быстро, и наконец-то наступил ожидаемый всеми нами первый день отборочных поединков. Все отряды, в том числе и женские, собрали в десять утра в здании большой арены, сказали красивые слова о доблести и чести и напомнили, что запись на отбор к участию в женском турнире стартует уже через две недели, сразу же после окончания мужского турнира. После этого всех отпустили, велев участникам отборочных боёв ровно через два часа быть здесь же. Остальных освободили на этот день от занятий, разрешив всем желающим присутствовать на поединках в качестве зрителей.

Желающих поехать на турнир в Белосток было не так уж и много — всего двенадцать человек, из них семеро из нашего отряда. Это было неудивительно — именно у нас были собраны наиболее сильные курсанты Восточного. А так как выставить на турнир центр «Ост» мог лишь восьмерых бойцов, то четверых претендентов следовало отсеять.

Правила отбора были довольно просты. Он проводился в два тура за два дня. В первом туре нас разбили на шесть пар, и победители этих пар сразу же получали статус участников турнира. Проигравшие должны были продолжить борьбу за оставшиеся два места. В то, как эти два места разыгрывались шестерыми претендентами, я даже не стал вникать, так как собирался в первом же поединке решить вопрос.

К двенадцати часам все участники отборочных боёв были на арене, а желающие посмотреть на поединки — на трибунах. Руководитель центра майор Нидербергер сказал небольшую приветственную речь уже непосредственно участникам отбора, объявил мероприятие открытым и уступил место гауптману Айзеншмиду. Преподаватель боевой магии тоже всех поприветствовал и сообщил, что сейчас объявит результаты жеребьёвки. Это было неожиданно, я почему-то был уверен, что жеребьёвка будет открытой и состоится у нас на глазах. Но я ошибся.

Айзеншмид достал из кармана лист бумаги, сказал, что на арену мы будем выходить в той же очерёдности, в которой он будет объявлять пары, и тут же зачитал результаты жеребьёвки. И эти результаты удивили меня не меньше, чем в своё время жеребьёвка Весеннего турнира в Кутузовке — мне выпало драться с Шимчиком. На ринг мы должны были выйти третьими.

Такой жребий сам по себе выглядел маловероятным, а тут ещё Айзеншмид не удержался и слегка улыбнулся при объявлении наших фамилий. И мне сразу же стало понятно: даже если остальные пары и выбирали при помощи жребия, то нас с Якубом свёл в одну пару вовсе не жребий, а воля гауптмана или даже майора. Они знали, что против меня у Шимчика нет никаких шансов и, возможно, решили таким образом проучить любителя писать жалобы на товарищей и преподавателей.

Едва огласили нашу пару, Якуб побледнел и испуганно посмотрел на меня. Стало понятно: поединок он уже проиграл. Мне оставалось лишь выйти на арену и красиво это дело оформить.

Первая пара дралась долго, ребята продержались три раунда по десять минут и так и не выявили победителя на арене. В итоге поединок остановили, и решение о том, кто из соперников едет на турнир, пришлось принимать судейской бригаде. Те, что вышли вторыми, в плане скорости порадовали. Там всё решилось уже к середине второй минуты, когда один из бойцов смог заточить соперника в ледяную глыбу. После этого бой остановили и объявили, что через пять минут на арену выходим мы с Шимчиком.

Я даже и не мог припомнить, чтобы когда-либо ещё выходил на поединок настолько уверенный в своей победе. Перед жеребьёвкой мне даже было немного неудобно, всё же это не совсем честно — с моими навыками выходить на бой против обычного курсанта. Сведи меня жребий с кем-то другим, я постарался бы провести поединок так, чтобы проигрыш не выглядел унизительным для моего соперника. Но Шимчик — это другое дело. Здесь я мог себе позволить развернуться вовсю — я его и раньше недолюбливал из-за скверного характера, а после его жалобы майору мне прямо-таки хотелось его наказать.

Выйдя на арену, я оглядел трибуны. На первом ряду сидела администрация во главе с майором Нидербергером и преподаватели. Чуть в стороне располагались пани Митрош и доктор Штеблер, специально приехавший, чтобы посмотреть на поединки.

«Или посмотреть на меня», — эта мысль мелькнула у меня в голове, когда я встретился с доктором взглядом.

Выше на трибунах сидела улыбающаяся Агата и махала мне рукой. Увидев её, я не удержался и улыбнулся.

Прозвучал гонг. Мы с Шимчиком уставились друг на друга, решая с чего начать поединок. На месте Якуба, который явно не забыл остроту ледяного диска, я бы начал с сильной защиты. Впрочем, я сомневался, что он сможет поставить такую, которая остановит диск. Это в прошлый раз я активировал заклятие случайно, теперь же я мог полностью контролировать и полёт диска, и его силу.

Шимчик тоже понимал, что защищаться ему надо серьёзно. И если в прошлый раз он выставил простейший песчаный щит, то теперь он принялся ставить щит каменный. Получалось у него не очень. Видимо, Якуб недавно изучил это заклятие и ещё как следует его не отработал. Мешать ему я не стал — мне даже было интересно, сможет ли соперник поставить такую сложную защиту.

В итоге Шимчик справился, и над ним возник полупрозрачный купол серовато-бурого цвета. Выглядело это эффектно, но по тому, как тяжело и долго противник ставил защиту, я сделал вывод, что уровень у этого щита самый простой. И я сразу же решил проверить свою догадку, начитав заклятие, вызвавшее кислотный туман на то место, где стоял Шимчик. Как я и полагал, защита Якуба оказалась очень слабой, каменный щит развалился, не продержавшись и половины минуты. Сам Шимчик быстро выбежал из места поражения туманом.

Поведение противника меня не удивило — это было единственно верное на его месте решение. Удивил меня его вид. Из-за полупрозрачного купола я не заметил, что Якуб применил на себя заклятие каменной кожи или даже каменного доспеха — всё его тело выглядело так, будто было сделано из камня. Мне пришлось отметить, что Шимчик даром времени не терял и серьёзно готовился к отбору.

Пока я удивлялся, противник поднял правую руку, сжал кулак и грозно им потряс. И тут же каменный кулак опутали небольшие разряды молний. Признаться, я даже и не понял, что это было за заклятие, но смотреть мне надоело. Я сам принялся начитывать заклятие ледяного диска и уже через несколько секунд грозное оружие ждало, куда я его направлю.

А мне тем временем захотелось не просто выиграть поединок, я решил сделать это максимально эффектно. В прошлый раз я случайно отрезал Шимчику ногу, теперь же собирался начать с руки. Противник так яростно потрясал своим каменным кулаком, что я просто не смог не поддаться соблазну отрезать его по… самое плечо. Сказано, точнее, подумано — сделано. Я резкое выбросил перёд руку, направляя диск, и ледяное оружие полетело в противника.

И надо было так случиться, что в этот момент Шимчик дёрнулся. От испуга ли, а может, хотел начать атаку, это для меня осталось загадкой. Главное, что он немного сместился в сторону, буквально на каких-то пятнадцать — двадцать сантиметров, и там, где было его плечо, оказалась шея.

Ледяной диск рассёк шею Якуба и вонзился в защитное поле, окружавшее арену по периметру. Тут же на шее выступила кровь, Шимчик дико заорал и схватился за рану, а я решил, что сейчас его голова упадёт на покрытие. Я развернулся и посмотрел на пани Митрош и доктора Штеблера. Они вскочили со своих мест и ждали сигнала рефери. Тот спокойно подошёл к Якубу, осмотрел рану и дал команду… продолжать поединок.

Это было невероятно, но, видимо, ледяной диск лишь разрезал кожу на шее Якуба, может, немного задел мышцы, но так или иначе, рефери не посчитал это ранение стоящим того, чтобы остановить поединок. А раз так, то бой надо было продолжать. Правда, тактику я решил сменить. При всей моей нелюбви к Шимчику убивать мне его не хотелось, поэтому я решил больше не рисковать и просто, как в прошлый раз, отрезать ему диском ногу. Для победы этого было более чем достаточно.

Однако осуществить новый план у меня не получилось — едва я сгенерировал ледяное оружие, мой противник выпрыгнул за пределы арены. Такого я ещё не видел. И судя по реакции сидящих на трибунах, не видел никто. Сразу же раздались недовольные крики и свист, а рефери поначалу даже не знал, что делать. Потом он подошёл к краю арены и поинтересовался у Шимчика, как понимать его поступок.

— Это нечестно! — заорал в ответ Якуб. — Гроховски использует летальные заклятия! Он хочет меня убить! Я не буду продолжать бой! Я буду жаловаться!

— Жалуйся! — раздался громкий суровый голос Нидербергера, майор поднялся со своего места и вышел на арену. — Я тебя слушаю. Жалуйся!

— Почему он использует летальные заклятия? Это нечестно!

— На турнире ты тоже будешь жаловаться и убегать с арены, если кто-то тебя напугает?

Шимчик не нашёл, что на это ответить, а Нидербергер добавил:

— Хорошо, что ты не попал на турнир, не хватало ещё там такого позорища.

— Почему не попал? — удивился Якуб. — У меня ещё есть шанс. Я надеюсь, во втором раунде мне достанется нормальный соперник!

— Ты не прошёл во второй раунд! — отрезал руководитель центра. — Я отстраняю тебя от отбора. Наши курсанты не убегают с арены.

Сказав это, Нидербергер развернулся и пошёл на своё место. Растерянный Шимчик некоторое время не знал, что ему делать, а потом посмотрел на меня и заорал:

— Ты ещё пожалеешь об этом, Гроховски!

Что-либо отвечать на эту нелепую угрозу не хотелось, но мне и не пришлось этого делать. Идеальным ответом на слова Шимчика стал возмущённый свист с трибун. Зрители могли простить бойцу всё: и плохое владение заклятиями, и скучный поединок, и глупое поражение, и даже сдачу на милость победителя. Не могли они простить лишь одного — бегства с арены. По негласным правилам такой поступок считался самым постыдным. Хуже могло быть только такое же бегство, но в поединке два на два, когда убежав, боец ещё и оставлял напарника.

Якуб ушёл под свист трибун, я поклонился благодарным зрителям и тоже покинул арену. И тут же мне на шею бросилась радостная Агата.

— Это было невероятно, Роберт! — закричала она мне в самое ухо. — У меня просто нет слов! Пойдём отсюда быстрее! Мы должны отметить такую победу!

— В другой раз отметите, — раздался у нас за спиной голос Айзеншмида, от переизбытка эмоций мы не заметили, как он подошёл, гауптман же усмехнулся и добавил:

— Гроховски, через полчаса после окончания последнего боя зайди в кабинет к господину майору!

Глава 22

В назначенное время я явился в приёмную руководителя центра «Ост». Адъютант Нидербергера сразу же проводил меня в кабинет майора. Там, помимо руководителя центра, находился ещё и доктор Штеблер.

— Поздравляю тебя, Гроховски, — сказал Нидербергер, едва я вошёл в кабинет. — Но, признаюсь, я немного расстроен тем, что не смог увидеть настоящего боя. Этот трус Шимчик всё испортил. Не дал посмотреть, на что ты способен.

— Благодарю Вас за поздравления, господин майор! — ответил я, расплывшись в улыбке. — Я рассчитываю показать всё, на что способен, на турнире в Белостоке.

— Очень на это надеюсь, Гроховски, и не меньше тебя жду начала турнира. А сейчас с тобой хочет поговорить доктор Штеблер.

— Всегда к услугам господина доктора! — отрапортовал я.

— Я тоже поздравляю Вас, Гроховски, — сказал Штеблер, в отличие от руководителя центра, доктор всегда обращался к курсантам на Вы. — Даже то немногое, что Вы нам продемонстрировали, выглядело впечатляюще. Не расскажете, как Вы добились таких успехов?

— Долгими и упорными тренировками, господин доктор! И благодарю Вас за поздравления.

— Тренировками? — удивился Штеблер. — И кто же Вас так хорошо натренировал?

— Я тренировался сам.

— Сам? — Штеблер удивился ещё сильнее, он даже приподнял брови. — Вы хотите сказать, что изучили такое сложное заклятие, как ледяной диск, без посторонней помощи? Но как такое возможно? Если я не ошибаюсь, у Вас ведь даже нет десятого уровня.

— Вы правы, господин доктор, нет уровня!

Ситуация развивалась нехорошо. Доктор был не дурак, он прекрасно понимал, что изучить такие навыки самому и без уровня невозможно. Если бы я продолжил настаивать, что изучил это всё сам в Восточном, ни у кого не осталось бы сомнений в том, что я вру. Причём вру нагло, отдавая себе отчёт в своих действиях. А это могло закончиться обещанной поездкой в Краков до турнира. Возможно, меня увезли бы сразу же после этого разговора. Надо было как-то выкручиваться.

— Так Вы нам расскажете, Гроховски, как можно самому и без уровня добиться таких выдающихся результатов? Меня, как доктора, как учёного, это чрезвычайно волнует. Уникальные и редкие возможности одарённых — это моя специализация. А Ваш случай не без преувеличения можно назвать уникальным.

После этих слов стало окончательно понятно: доктор мне не верит. И я осознал, что если сейчас не придумаю что-то хоть немного правдоподобное, то добром это точно не кончится.

— Вы не посчитаете меня сумасшедшим, если я скажу, что мне кажется, будто я всё это знал и умел раньше? — осторожно спросил я.

— Думаешь, что ты реинкарнация какого-то великого бойца? — поинтересовался Штеблер.

— Нет. У меня такое ощущение, будто я просто это знал, но забыл. Не кто-то, не какой-то боец, а именно я. Знал, а потом вдруг вспомнил. И я действительно много тренировался. Но все эти тренировки давались мне легко, будто я повторял ранее изученный материал.

Это было рискованно, но другого выхода из сложившейся ситуации я не видел. В конце концов, и Штеблер, и Нидербергер знали, кто я такой и как попал в Восточный. Версия, что ко мне вернулись изученные до похищения навыки, была самой логичной. Потому что это была правда. Я, конечно, сильно рисковал, но посчитал, что лучше прикинуться простачком, который не понимает, откуда у него проявились навыки, чем лжецом, что-то скрывающим.

— Очень интересно! — заявил доктор и посмотрел на майора, Нидербергер лишь развёл руками.

Штеблер некоторое время молчал, а потом повторил:

— Очень интересно!

По такой реакции я понял, что раньше с подобными случаями доктор не сталкивался. Некоторое время мы все молчали, затем Штеблер сказал:

— А Вы чувствуете, Гроховски ещё какие-то изменения в себе, кроме этих навыков, которые вы якобы вспомнили? Может, Вам снятся какие-то необычные сны? Или приходят воспоминания о людях, которых Вы раньше не видели, о незнакомых местах.

— Нет, господин доктор, больше никаких изменений, — соврал я. — Снов я почти не вижу, никаких людей или мест не припоминаю. Разве что хочется постоянно тренироваться.

— Ну это объяснимо, — сказал Штеблер. — У Вас неплохо получается, а это всегда мотивирует.

— Я надеюсь, что победа на турнире откроет мне двери для продолжения учёбы в магической академии Люблина. Это лучшая мотивация!

— Похвально, Гроховски, очень похвально, — улыбнувшись сказал доктор и обратился к майору: — У меня к нему вопросов больше нет.

— Ты свободен, Гроховски! — объявил мне руководитель центра. Продолжай тренироваться и готовиться к турниру! Мы на тебя надеемся.

Я слегка преклонил голову, развернулся и покинул кабинет.

* * *

Руководитель тренировочного центра «Ост» майор Карл Нидербергер сидел за столом в своём кабинете и не сводил глаз с сидящего напротив него доктора Маркуса Штеблера. Буквально несколько секунд назад кабинет майора покинул курсант Гроховски, обладатель уникальных способностей и надежда Нидербергера на победу в предстоящем ежегодном турнире, его тёмная лошадка. Майору очень не понравилось, что Штеблер так сильно заинтересовался Робертом Гроховски.

А представителю Имперского комитета по исследованию магии, в свою очередь, не понравилось, что один из участников проекта «Вархайт» вспомнил навыки, изученные в «прошлой» жизни. Доктор Штеблер прибыл в центр «Ост» с обычным рабочим визитом и никак не ожидал, что во время посещения отборочных поединков увидит демонстрацию курсантом Гроховски столько уникальных для простого участника проекта способностей.

И вот теперь руководитель тренировочного центра, являющегося частью проекта «Вархайт», и один из идеологов и разработчиков этого проекта смотрели друг на друга, откладывая начало непростого и, возможно, неприятного разговора. Они просидели так примерно минуту, после чего доктор Штеблер решил взять инициативу в свои руки и произнёс:

— Вы понимаете, что это значит?

— Вполне, — ответил Нидербергер. — Это значит, что парень — уникальный одарённый и прибыл к нам, уже обладая определёнными навыками, а теперь смог их раскрыть.

— Откуда он прибыл?

— Скорее всего, из России или Украины, в нашем центре большая часть курсантов оттуда.

— А более точной информации у Вас нет?

— Вы же знаете, что более точная информация засекречена. Ведь Вы, а не я, разрабатывали этот проект.

— Но Вы, как руководитель центра, можете дать запрос по любому курсанту и получить его личное дело.

— Зачем оно мне?

— Господин майор, Вы меня удивляете! — воскликнул доктор. — В вашем центре курсант проявляет невероятные для своего уровня способности, а Вас даже не интересует, кто он такой? Вы не задавали себе вопрос: кто его этим навыкам обучил?

— Мне не нравится Ваш тон, господин Штеблер, — мрачно произнёс Нидербергер и демонстративно нахмурился. — У меня создаётся впечатление, что Вы решили, будто я у Вас на допросе.

— Ни в коем случае! — доктор всплеснул руками и очень искренне произнёс: — Прошу меня простить, если мои слова показались бестактными. Это всего лишь эмоции.

— Я задавал себе много вопросов, — сказал, смягчившись, руководитель центра. — И много думал о Гроховски. Судя по всему, он уникальный одарённый с невероятно сильным Даром. И я предполагал, что все его навыки — из прошлой жизни. Здесь в центре он такому научиться никак не мог. Эти предположения он сегодня подтвердил. А его личное дело я не запрашивал, потому что разбираться во всём этом — дело не моей компетенции. Я планирую отправить Гроховски в Краков, вот там пусть и разбираются.

— Вы же знаете, что в проекте «Вархайт» участвуют только подростки, которые, в силу возраста, просто не могут обладать обширными навыками. Сильным Даром — да, но не навыками. Именно поэтому мне стало интересно, откуда попал Гроховски в ваш центр. Пожалуй, я сам напишу рапорт на имя барона фон Лангермана, опишу ситуацию и попрошу доступ к личному делу Гроховски. Этот случай нужно очень тщательно изучить. Признаюсь, меня даже не столько волнуют навыки этого парня, сколько причина, по которой он их вспомнил. И кроме уменьшения дозы блокатора-7, в голову пока ничего не приходит.

— Что ж, тогда можно сделать неутешительный вывод: мы окончательно убедились, что блокатор-7 подавляет магические способности, — сказал майор.

— Не соглашусь с Вами! — возразил доктор. — Вы ведь знаете, что я сам был сторонником понижения дозы супрессантов из-за подозрения, что побочный эффект блокатора-7 сказывается на когнитивных функциях мозга и в том числе на способности к обучению. Но в случае Гроховски супрессанты не давали ему вспомнить изученные когда-то навыки, а не тормозили их изучение с нуля. Если бы он освоил заклятие ледяного диска после того, как мы понизили дозу, я бы с Вами согласился. Но он не изучил, а вспомнил это заклятие, хоть и на подсознательном пока уровне.

— Возможно, и так, — согласился Нидербергер.

— Поэтому я предлагаю до полного разбора этого случая вернутся к старым дозировкам. Не хватало ещё, чтобы Гроховски или кто-нибудь другой вспомнили что похлеще, чем магический навык.

— Я полностью поддерживаю Ваше предложение.

— Отлично, тогда я распоряжусь, чтобы со следующего понедельника в центр «Ост» поставляли блокатор-7 в прежней дозировке, — сказал доктор. — А что касается Гроховски, надо тщательно изучить всё, что с ним происходит. Я вполне допускаю, что у парня невероятно сильный Дар, который каким-то образом смог помочь ему вспомнить ранее изученные навыки.

— Неожиданные навыки для одарённого без уровня, — заметил Нидербергер.

— Меня это удивляет, пожалуй, даже больше, чем сам факт возвращения навыков. Что-то здесь не так. Мне нужно забрать Гроховски в Краков и уже с завтрашнего дня приступить к изучению этого феномена.

— Я не думаю, что стоит так спешить, — сказал майор. — Я сам доставлю Гроховски в Краков через две недели.

— Две недели? — удивился доктор. — Но зачем ждать две недели, если это можно сделать сейчас?

Вместо ответа, Карл Нидербергер молча достал из ящика стола курительную трубку. Она была набита заранее, майору оставалось лишь разжечь её. Будучи одарённым пятого уровня, да ещё и магом огня, руководитель центра «Ост» справился с этой задачей быстро. Затем он встал из-за стола и прошёл через весь кабинет к окну, по пути раскуривая трубку. Подойдя к окну, майор открыл его настежь, не обращая внимания на минусовую температуру снаружи. Казалось, Нидербергер вообще не ощущал холод. Он затянулся, выпустил в окно дым и лишь после этого ответил доктору:

— Сначала курсант Гроховски выступит на турнире в Болостоке, а затем я лично отвезу его в Краков.

— Но две недели — слишком большой срок! — возразил Штеблер. — Если у парня начался процесс восстановления памяти, то не стоит пускать это дело на самотёк.

— Сначала курсант Гроховски выступит на турнире в Болостоке, а затем я лично отвезу его в Краков, — майор повторил свою последнюю фразу слово в слово, но совершенно с другой интонацией — мрачной, даже немного угрожающей.

— Вы осознаёте все риски, господин майор?

— Вполне, — ответил Нидербергер. — Видите ту полку на стене?

Доктор посмотрел на полку с дипломами и утвердительно кивнул.

— Я очень хочу, чтобы на этой полке стоял кубок белостокского турнира, — продолжил майор. — Можно сказать, это моя маленькая мечта, и Гроховски — первый и, возможно, единственный курсант в моём центре, который способен её осуществить. Не надо лишать меня моей мечты, господин Штеблер.

— Никоим образом я не хочу лишать вас мечты, господин майор, но…

Договорить Штеблер не успел, так как Нидербергер довольно грубо его перебил:

— Так не лишайте! Курсант Гроховски будет в Кракове сразу же по окончании турнира, и давайте закроем этот вопрос!

— При всём уважении, господин майор, я отвечаю перед бароном за физическое состояние курсантов! — возмущённо заявил доктор, явно обидевшийся на то, что его так бесцеремонно перебили.

— Вы отвечаете за состояние, а я за самих курсантов. И я решаю, кого из них и куда отправлять. Хочу Вам напомнить, что все Ваши выводы и мнения носят для меня исключительно рекомендательный характер, а решения здесь принимаю я! А если Вы не согласны с каким-то моим решением, то у Вас есть право доложить об этом барону, но исполнять его Вы обязаны! И моё решение таково: курсант Гроховски представит центр «Ост» на турнире в Белостоке! Любое противодействие этому я буду воспринимать как целенаправленную попытку лишить наш центр возможной победы на турнире!

Возникла долгая и тяжёлая пауза, Нидербергер снова приложился к трубке, а Штеблер тяжело вздохнул и произнёс:

— Больше всего я не хочу, чтобы моё желание прямо сейчас отвезти Гроховски в Краков, воспринималось как попытка лишить вас возможной победы на турнире. Я не буду ничего писать барону, но я сегодня же подам Вам прошение о направлении курсанта Гроховски на обследование и рекомендацию сделать это как можно скорее. Я должен так поступить — это моя зона ответственности. Вы же можете действовать как Вам угодно.

— Я рад, что мы договорились, господин Штеблер, — произнёс руководитель центра и снова приложился к трубке.

— А я не рад, господин майор, — ответил доктор. — Но мы договорились.

* * *

Всем, кто прошёл отбор на турнир, продлили освобождение от занятий. Мы должны были до конца недели заниматься лишь тренировками и подготовкой к предстоящим поединкам. Мне же, помимо этого, пришлось готовиться к нашему побегу. Агата, как могла, помогала. Она навела справки о внучке прокурора, которую теперь звали Агнешка Радецкая.

К сожалению, девушки занимались в разных отрядах и не были близко знакомы, но Агату, как помощницу пани Митрош, знали в центре абсолютно все, поэтому ей не составило особого труда завязать отношения с Агнешкой. Правда, как уговорить внучку генерального прокурора на побег, мы пока не знали, и никаких умных мыслей на этот счёт к нам не приходило. Это, как и невозможность найти карту, нервировало, ведь времени до побега оставалось всё меньше и меньше.

Ещё я переживал из-за того, что выученные в Кутузовке навыки возвращались не так быстро, как мне хотелось. Если с боевыми заклятиями магии воды и огня всё было очень даже неплохо — я почти все их вспомнил и многие успел натренировать, то вот с ментальной магией дело обстояло гораздо хуже. Почему-то я не мог в полном объёме считывать эмоции.

Мне удавалось чувствовать лишь очень яркие — страх, ненависть, ярость. Более тонкие, такие как, недоверие или желание солгать, я уловить не мог. А уж чтобы на кого-то ментально повлиять во время боя, и речи пока не шло, ведь мне не на ком было это даже потренировать. Агата для этой цели не подходила — такие навыки отрабатывались лишь во время поединков, а проверять это на товарищах по отряду я не рисковал. Не хватало, чтобы ещё кто-то пожаловался на меня Нидербергеру, и майор заподозрил, что я ему и доктору очень много чего недоговорил.

Впрочем, и со стихийными заклятиями надо было ещё работать и работать. Для удачного выступления на турнире в Люблине, даже для победы в нём я вспомнил достаточно — всё же вероятность получить там совсем уж сильных соперников была не такая уж большая. В любом случае какими бы эти ребята ни были крутыми бойцами, все они имели в лучшем случае девятый уровень, как у меня. А вот среди польских пограничников, схватка с которыми была мне практически гарантирована при побеге, вполне могли оказаться одарённые с более высоким уровнем, чем у курсантов подготовительных центров.

Для встречи с пограничниками нужно было вспомнить и отработать самые сильные заклятия из тех, что я изучил, а сделать это на территории центра, на тренировочных площадках или аренах было физически невозможно. Чего стоил лишь водяной смерч, который я в итоге смог освоить, как и ледовую дорогу. Сначала, когда я изучал оба эти заклятия, готовясь к следственному эксперименту в рамках дела о моих приключениях в Москве, у меня ничего не получалось, поэтому после того как дело замяли, я с радостью бросил освоение этих сложных навыков.

Но когда я получил девятый магический уровень, решил довершить начатое — жалко было потерянного на изучение этих заклятий времени. И у меня получилось. Безусловно, мои водяной смерч и ледовая дорога выглядели лишь жалкой пародией на эти же заклятия в исполнении того же Ефима, но, по крайней мере, я их изучил и при желании мог использовать в боевых условиях. Хотя, конечно же, их надо было ещё отрабатывать и отрабатывать, и ради этого я в ночь со среды на четверг отправился за территорию центра.

Конечно, это было рискованно — партизан в лесу никто не отменил, но в сложившейся ситуации бой с ними мог оказаться очень даже кстати. Отработка заклятий в настоящих боевых условиях — что могло быть лучше? Главное, чтобы среди партизан не оказалось сильных одарённых.

Я отошёл довольно далеко в лес, примерно километров на десять, и там попробовал оба заклятия. С ледовой дорогой получилось совсем хорошо, возможно, сказывались погодные условия — по снегу она ложилась просто замечательно. А вот с водяным смерчем проблемы остались. Нет, конечно, небольшую группу противников я с его помощью раскидать смог бы, но не больше. Ефим, когда мы прорывались из Московской области, этим заклятием расчищал дорогу, вырывая с корнем деревья и создавая в лесу гигантскую просеку, я же максимум что мог — это свалить одно-два дерева, не больше.

Впрочем, у меня оставалась надежда, что в экстренной ситуации ресурсы моего организма мобилизуются и, как это уже не раз случалось, Сила позволит мне использовать скрытые ресурсы моего организма. Но строить планы, рассчитывая лишь на это, не стоило. Нужно было тренироваться и тренироваться, каждый день и на износ, чем я собственно и занимался.

Неделя пролетела довольно быстро. В субботу утром всех, кому предстояло защищать честь центра «Ост» на предстоящем турнире, собрал Нидербергер. Майор объявил нам, что в понедельник ровно в пять часов вечера мы выезжаем в Белосток, и рекомендовал до обеда воскресенья завершить все энергозатратные тренировки, а вторую половину воскресенья и понедельник посвятить отдыху и медитации. Все, кроме меня, послушались начальника лагеря, и лишь я в ночь с воскресенья на понедельник потащился в лес тренировать водяной смерч.

В этот раз получилось лучше. Конечно, не так, как у Ефима, но однозначно лучше, чем три дня назад — теперь я мог снести до десяти деревьев за один раз. В какой-то момент я даже испугался, что следы моих тренировок, если на них кто-нибудь наткнётся в ближайшие дни, могут сослужить мне нехорошую службу. Неизвестно как на такое могли отреагировать те же партизаны или егеря, если они имелись в этом воеводстве. Поэтому я оставил водяной смерч и переключился на другие, менее разрушительные заклятия, которые отрабатывал до самого утра.

Чрезмерно устать я не боялся, ведь, в отличие от остальных ребят, у меня имелся личный лекарь. Опыта подруги вполне хватало, чтобы полностью восстановить мои силы к началу турнира. Правда, в те ночи, что я не уходил тренироваться в лес, силы мои забирала уже сама Агата, но я был совершенно не против этого. Однако с воскресенья на понедельник я всё же отправился ночевать к себе в спальный корпус — надо было хорошо выспаться перед отъездом.

А в понедельник я наконец-то позволил себе отдохнуть и помедитировать. Перед обедом отправился за очередной инъекцией, но там меня ожидал сюрприз — медсестра заявила, что по распоряжению руководителя центра на этой неделе мне укол не положен. Выяснять причину такого решения Нидербергера я, разумеется, не стал.

В шестнадцать сорок пять я вместе с другими участниками предстоящего турнира стоял у главного административного корпуса в ожидании транспорта. Каждый из нас взял с собой спортивную форму, а я прихватил ещё и найденный в сумке у партизана компас, при помощи которого собирался выяснить расположение нашего центра относительно Белостока. С нами должны были отправиться Айзеншмид, Фаузер и ещё трое работников центра.

Без пяти пять приехал небольшой автобус — новый и с виду комфортабельный. Я заскочил в него одним из первых и устроился на сиденье сразу за водителем. С этого места было хорошо видно, что творится на дороге, в том числе и встречные указатели, но главное — я видел одометр. Первым же делом я запомнил его показания на начало поездки, а когда тронулись в путь, осторожно достал компас и определил направление движения.

Ехали мы на юго-восток. Через одиннадцать километров проскочили дорожный указатель, который сообщал, что через тридцать километров будет город Сокулка. В сам этот город мы не попали — немного не доехав до него, повернули направо. За всё время пути направление мы особо не меняли, из этого я сделал вывод, что центр «Ост» находится на северо-западе по отношению к городу Сокулка и в сорока одном километре от него. Теперь оставалось выяснить, где находится Сокулка.

После поворота мы отправились на юго-запад. Через четырнадцать километров проехали указатель на Белосток. А ещё через тридцать — подъехали к самому городу. Нас привезли в небольшую гостиницу на окраине, расселили по номерам и объявили, что в девять вечера будет ужин, в восемь утра завтрак, а в десять утра — общий сбор участников турнира и жеребьёвка.

Глава 23

Подняли нас ровно в семь утра. Мы с Мареком, который оказался моим соседом по гостиничному номеру, быстро привели себя в порядок, собрались и уже в половине восьмого отправились на завтрак. В столовой я заметил ещё восьмерых ребят, одетых, как и мы в спортивную форму — скорее всего, это были тоже участники турнира. Их стол стоял довольно далеко от нашего, поэтому познакомиться не получилось. Да если честно, не особо и хотелось.

После завтрака нас погрузили в автобус и повезли в белостокскую военно-магическую академию на жеребьёвку. Там же должен был пройти и сам турнир. По приезде в академию я сильно удивился — она оказалась огромной, на первый взгляд, раза в три-четыре больше Кутузовки. Всех участников турнира провели в большой зал для проведения торжественных мероприятий, где нас по очереди поприветствовали какие-то важные люди, после чего началась жеребьёвка.

Всего для участия в турнире прибыли тридцать два бойца — по восемь из четырёх центров. Ведущий мероприятия торжественно зачитал наши имена, и я заметил, что среди них попадались немецкие. Немного — всего четыре или пять, но это всё равно меня удивило.

Первый поединок мне предстояло гарантированно провести с курсантом из другого центра — по правилам турнира в одной шестнадцатой нельзя было попасть на своих. А вот со следующего тура все ограничения снимались, но до него надо было ещё дойти. Хоть я и не сомневался в своих способностях и силах, но случиться могло всякое.

Первым моим соперником оказался поляк, точнее, парень с польским именем. Кем он был на самом деле, русским или, например, литовцем — оставалось лишь догадываться. Бои одной шестнадцатой и одной восьмой должны были пройти на четырёх тренировочных аренах академии в этот же день, а вот четвертьфиналы и дальше — в следующие дни и на главной арене.

Мой поединок назначили на двенадцать тридцать. С соперником мне повезло, по меркам участников турнира он оказался довольно слабым — я даже не стал использовать серьёзных заклятий, чтобы заранее не привлекать к себе внимания. Применил лишь заклятия из того арсенала, что изучил в Восточном — этого хватило.

Доводить поединок до победы я не торопился — продержался положенные три раунда по десять минут и лишь в концовке третьего заморозил соперника и «упаковал» его в ледяную глыбу. Несмотря на почти получасовой бой, устал я не сильно, наоборот, разогрелся перед более серьёзными поединками. И ещё я несколько раз пытался использовать эмпатию, но ничего не вышло — возникло ощущение, будто все мои навыки в этой области заблокированы. И это не радовало.

По окончании боя меня отправили на обед, а затем отдыхать. Но я всё же вернулся на арену и посмотрел два поединка, чтобы иметь представление о будущих противниках. По откровенно слабому сопернику в одной шестнадцатой ориентироваться не стоило. Первый поединок из этих двух, меня не впечатлил, а вот участники второго, особенно победитель, казались вполне грозными бойцами — расслабляться не стоило.

Жеребьёвка одной восьмой состоялась в пять часов вечера, а мой поединок в рамках этого тура назначили ровно на шесть. Соперник в этот раз попался серьёзный, но всё же не настолько сильный, чтобы оказать мне достойное сопротивление. Я так же, как и в первом бою, продержался почти все три раунда, пытаясь хоть немного использовать эмпатию. Но к сожалению, с ней опять ничего не вышло, в конце третьего раунда я с этим смирился и при помощи трёх выпущенных подряд ледяных дисков закончил бой.

По результатам двух туров определились восемь бойцов, которые вышли в четвертьфинал. Из Восточного в эту восьмёрку попал только я, остальные наши ребята отправились назад в центр. По двум боям с участием моих товарищей я понял, что уровень курсантов с Восточного сильно уступает остальным бойцам, и мне сразу же стало понятно, почему Нидербергер так ухватился за неожиданно появившуюся благодаря мне возможность получить кубок.

В отель меня привезли перед самым ужином. Я быстро принял душ и сразу же отправился в столовую. Ужинал я в гордом одиночестве. За столиком, где утром завтракали восемь ребят, картина была такая же. Днём я выяснил, что это были курсанты из центра «Вест», и семеро из этих парней тоже уже закончили борьбу за кубок, а восьмой теперь, как и я, ковырял вилкой котлету совсем один.

Перед тем как я закончил ужинать, в столовую пришёл Айзеншмид. Гауптман подсел ко мне, ещё раз поздравил с двумя победами и сообщил, что утром приедет майор Нидербергер. Руководитель центра «Ост» собирался присутствовать на всех поединках начиная с четвертьфинала и рассчитывал лично поздравить меня с победой в турнире. Я понял намёк и лишний раз поблагодарил преподавателя за доверие.

После ужина я не сразу пошёл в номер. За мной никто не следил и особо не ограничивал моё перемещение, поэтому я прогулялся по отелю, по всем местам, куда можно было попасть — рассчитывал где-нибудь наткнуться на карту Польши. Но ничего не вышло, и в итоге я отправился спать.

Так как все четвертьфиналы проходили на главной арене и были разведены по времени, у меня появилась возможность посмотреть на своих будущих соперников. Мой бой стоял в расписании третьим, поэтому как минимум два поединка, предшествующих ему, я точно мог посмотреть. Что я и сделал.

Конечно же, уровень четвертьфинальных боёв отличался от предыдущих. Особенно меня впечатлил второй поединок — в нём оба соперника показали настолько высокий класс владения магией, что я чуть ли не засомневался в своей победе на турнире. А парнишка по имени Мориц Нойнер вытворял такие вещи, что я был просто уверен — в центрах, подобных Восточному, этому научить не могли.

Впрочем, этот Нойнер представлял на турнире центр «Зюд» и, возможно, в Южном процесс обучения был построен иначе. Может, ребят с немецкими именами, вообще, обучали по другой программе. Недаром из восьми участников четвертьфинала польские имена были лишь у двоих — у меня и ещё у того парня с центра «Вест», которого я видел в столовой.

Первый четвертьфинальный поединок начался в одиннадцать утра, а последующие должны были стартовать через каждые сорок пять минут. Таким образом, я вышел на арену в половину первого. Соперник в этом туре попался ожидаемо сильным, поэтому я решил не рисковать и с самого начала стал выкладываться на полную. Первый раунд мы провели, прощупывая друг друга, к середине второго мне удалось полностью захватить инициативу, а до третьего дело не дошло — этого соперника мне тоже удалось «упаковать» в лёд. Не имея возможности использовать ментальную магию, я делал упор на заклятия магии воды, так как из стихийных они получались у меня лучше всего.

В полуфинал, помимо меня, вышел тот самый Мориц Нойнер и ещё два парня с немецкими именами. Псевдополяк с Западного уехал к себе в центр. Жеребьёвка полуфиналов состоялась сразу же после последнего четвертьфинального поединка. Во время неё я поймал себя на мысли, что мне очень не хочется драться с Нойнером раньше финала. Парнишка был явным претендентом на победу в турнире, и далеко не факт, что я смог бы его победить. А если уж проигрывать, то лучше это делать в финале — и самому не так обидно и меньше разозлится Нидербергер.

В этот раз мне повезло — жребий развёл нас с Нойнером по разным парам. Мне в соперники достался некий Андреас Вагнер — очень крупный парень, мрачного вида и судя по его предыдущему поединку, адепт магии огня. Наш полуфинал должен был состояться первым, ровно в шесть часов вечера. А до этого времени у меня была возможность слегка перекусить и немного отдохнуть, и отказываться от такой возможности я не стал.

Выходя на полуфинальный поединок, я сразу настроил себя на то, что будет непросто, но вот до какой степени это «непросто» может дойти, я даже и не догадывался. Уже с первых секунд Вагнер меня удивил — он быстро начитал какое-то заклятие и вспыхнул ярким пламенем. Это было что-то совершенно незнакомое — я даже сразу не смог понять, заклятие защиты это или нападения. Судя по всему, это было и то и другое сразу. И я понял, что «непросто» будет в максимальной степени.

Пламя, которым был объят противник, излучало настолько яркий свет, что практически ослепляло — я физически не мог прямо посмотреть на Вагнера, приходилось щуриться и смотреть исподлобья. Соперник поднял руки, вытянул их в мою сторону и начал атаковать. С виду заклятие казалось простым — обычный поток пламени, но вот сила его была невероятной, и я, как ни старался, ничего не могу ему противопоставить.

Вагнер атаковал сразу с обеих рук — два мощных потока пламени били в меня из его ладоней, а я метался по арене, уворачиваясь от этого огня. Получалось плохо — потихоньку я покрывался ожогами. Было очень больно и, чего греха таить, страшновато. Чтобы хоть как-то оградить себя, я попытался поставить ледяной барьер, но он испарился раньше, чем я смог его выставить. Попробовал песчаную защиту, но песчинки вспыхнули словно порох до того, как защита приняла форму барьера.

Ничего из простой защиты не работало, а что-то серьёзное и сложное я поставить не мог — физически не успевал. А ещё соперник невероятно быстро двигался — видимо, активировал ещё и заклятие ускорения. Судя по всему, энергии у этого парня было с избытком.

После очередного ожога мне в голову пришла идея применить на себя защитное заклятие каменной кожи. Как только я это сделал, сразу же стало легче — урон от огня заметно снизился, и даже пламя стало казаться не таким ярким. Правда, движения мои немного замедлились, но это было некритично.

С начала поединка прошло уже несколько минут, а я ещё даже и не думал о том, чтобы начать атаковать — всё, что я предпринимал, было лишь попытками защитить себя. Как бороться с этим пылающим и сильным противником, я не то что не знал, у меня на этот счёт даже идей никаких не возникало. Явно были какие-то способы его победить, возможно, и не очень сложные, но мне они были неизвестны. И я быстро понял, что придётся импровизировать и действовать методом слепого подбора.

Начал я с ледяных дисков — первые два разлетелись на куски, даже не долетев до соперника. Ледяные колья постигла та же участь. Я не то чтобы начал паниковать, но выхода не видел. Необходимо было хорошенько всё обдумать, но времени не было — Вагнер двигался слишком быстро, а я успевал лишь уворачиваться от его ударов. Время от времени я ставил ледяные щиты. Толку от них в отражении атак противника не было никакого, но они хотя бы сбивали темп поединка.

Надо было любым способом продержаться до конца раунда, чтобы потом отдышаться и в спокойной обстановке попробовать придумать, что противопоставить этому парню с Южного. Дождавшись гонга, я радостно вздохнул и побрёл к выставленному на арену стулу с моим именем. С большим удивлением заметил, что стул мне поставил не штабс-фельдфебель Фаузер, который обычно этим занимался, а гауптман Айзеншмид.

— Ты молодец, Гроховски, догадался каменной кожей защититься, — негромко произнёс преподаватель боевой магии, протягивая мне бутылку с водой. — Но и Вагнер неплох, хотя все три раунда он так не продержится.

— А я и двух не продержусь, — заметил я. — Что это за заклятие у него такое? Как с ним бороться? Это, вообще, атакующее или защитное заклятие?

— Это не просто заклятие, это режим пироманта, и, похоже, что второго порядка, раз он может параллельно ускоряться почти в два раза.

— Режим пироманта? — переспросил я.

— Да. Очень сильная штука, но со своими слабыми местами.

— Я слабых мест пока не заметил.

— Они есть. Главное из них — огромные затраты энергии. И ещё по мелочи. Например, слабость к заклятиям магии земли. Поэтому и каменная кожа тебя так хорошо защищает. И ещё большая уязвимость к механическому урону. Бросать в него ледяные диски или колья с большим магическим уроном бесполезно, это всё разлетается на куски, даже не долетев до него, что ты и видел. Чем сильнее магический урон у заклятия, тем больше противодействие у защиты пироманта. Попробуй забросать его обычными камнями, самыми простыми. Думаю, на начальном уровне ты магию земли освоил и осилишь создание булыжников.

— Я не только на начальном освоил. Могу и каменные колья запустить, — ответил я.

— Ты, вообще, слушаешь, что я тебе говорю? — разозлился Айзеншмид. — Сгорят твои колья! Бросай камни, самые обычные! Чем они крупнее и чем чаще ты их будешь бросать, тем лучше — противник просто выдохнется их отбивать и уводить в сторону.

— Вы хотите сказать, что его можно победить обычными камнями? — удивился я.

Ответа на свой вопрос я не получил, так как прозвучал гонг. Я сделал ещё два глотка из бутылки, вернул её Айзеншмиду и направился на середину арены. По сигналу рефери Вагнер опять превратился в пироманта, а я быстро облачился в каменную кожу и последовал совету своего преподавателя — создал огромный булыжник и швырнул его в противника.

К моему удивлению и радости, с камнем ничего не произошло — он не рассыпался, не сгорел, а пролетел в непосредственной близости от противника, еда его не задев. Разве что, пролетая возле Вагнера, булыжник всё же вспыхнул ярким светом, и в этот момент пламя на поверхности моего противника на пару секунд стало менее ярким. Видимо, не хватало парню энергии поддерживать режим пироманта и отводить брошенные в него предметы. Значит, копать стоило в этом направлении.

Вагнер снова выпустил пламя из ладоней, но я тут же метнул в него два булыжника. Противнику пришлось отводить камни в сторону, и пламя на это время угасло. Это меня обрадовало, но ненадолго — Вагнер начал метать в меня сгустки огненной плазмы. Каменная кожа спасала от ожогов, но не от ударов — один из сгустков попал мне в грудь и сбил с ног.

Я даже не успел подняться, как в меня полетела очередная порция плазмы, после чего противник опять активировал потоки пламени. Пришлось перекатываться по полу арены, чтобы не поджариться. Это было уже совсем унизительно, но других вариантов не было.

Катаясь по арене, я заметил, что Вагнер замедлился. Он теперь передвигался с обычной скоростью — видимо, энергии на все эти трюки и ещё на ускорение не хватало. В какой-то момент противник решил перевести дыхание, и я, воспользовавшись этим, вскочил на ноги. И сразу же запустил в Вагнера несколько булыжников.

На какое-то время мне даже удалось перехватить инициативу — я забрасывал парня с Южного камнями, не давая ему меня атаковать. Но ближе к концу поединка всё вернулось к тому, с чего начиналось — я бегал по арене, уворачиваясь от потоков пламени.

Звук гонга позволил мне остановиться. Я выдохнул и побрёл к выставленному Айзеншмидом стулу.

— В целом неплохо, — сказал преподаватель, когда я присел на стул и вцепился в бутылку с водой. — Но, если ты не придумаешь, как переломить ход поединка, финала тебе не видать. Сейчас ему даже не обязательно побеждать, достаточно ещё один раунд погонять тебя по рингу, и по решению судей в финал пройдёт Вагнер. И это будет справедливо, по очкам он ведёт просто с неприличным отрывом.

— Я бы с удовольствием что-нибудь придумал, — сказал я, допив воду. — Только не придумывается ничего.

И это была правда — я действительно не знал, что предпринять против этого парня. У меня уже не осталось никаких сомнений, что ребят в Южном готовили по какой-то другой программе, и, возможно, не один год. Может, не всех, а только избранных, которым для отличия давали немецкие имена, но Вагнер точно не был простым курсантом.

Возможно, не будь у меня заблокированы способности к ментальной магии, всё было бы намного проще, и я спокойно разделался бы с этим пиромантом, нагнав на него страху. Но ментальная магия по какой-то причине была для меня недоступна. Искать эту причину во время боя смысла не было, оставалось принять это как данность и надеяться лишь на заклятия стихийной магии.

Пока я размышлял, что мне делать с противником, прозвучал гонг. Я поднялся со стула и отправился в центр арены. Пользуясь небольшой паузой, всё же попытался прочитать эмоции Вагнера. Считалось совсем немного ярости, и больше ничего. Это показывало, что мои ментальные способности в полном объёме пока не вернулись.

«Значит, придётся рассчитывать лишь на свои кулаки и на магию земли, раз уж она хоть как-то справляется с этим пиромантом», — подумал я, глядя, как противник покрывается пламенем.

Я быстро вспомнил самые сильные заклятия магии земли, что успел изучить в Кутузовке. Решил попробовать совместить их с обычным рукопашным боем. Раз уж огненная защита пироманта была слаба по отношению к механическому урону, можно было попробовать её пробить именно кулаками. Разумеется, кулаками усиленными.

Пока противник «разгорался», я быстро начитал заклятие «притяжение земли». Оно усиливало гравитацию для всех, кто находился в радиусе трёх метров вокруг меня, в три — пять раз в зависимости от уровня противника. А для тех, кто стоял ко мне вплотную — в десять раз. После этого я активировал на правой руке обычный каменный кулак — простое, но действенное средство в рукопашном бою.

А вот каменную кожу сменил на алмазную, она была намного прочнее и, как мне казалось, давала больше шансов не сгореть при приближении к Вагнеру. И я оказался прав — алмазная кожа дала почти стопроцентную защиту от огня и жары. Впрочем, радость моя оказалась недолгой — защиту алмазная кожа давала отличную, но… хватило её буквально на несколько секунд.

Под действием жара и огня моя алмазная защита потрескалась и осыпалась песком — я еле успел начитать заклятие и вернуть каменную кожу. Она помогала не очень, было жарко и больно. Я чувствовал себя так, будто меня поджаривали на гриле, но зато каменная держалась, не рассыпалась и выдерживала два прямых огненных потока мне в грудь.

Когда я подошёл к противнику на расстояние трёх метров, он ощутил влияние притяжения земли, правильно оценил ситуация и начал пятиться, покидая область заклятия. Допускать этого было нельзя, поэтому я занёс свой каменный кулак для удара и бросился на Вагнера.

Сразу же меня обожгло ещё сильнее, показалось, что сейчас я потеряю сознание от жары или как минимум ослепну от яркого пламени. Я закрыл глаза и наугад ударил каменным кулаком в ту сторону, где должен был находиться противник. Попал. Притяжение земли не дало Вагнеру отскочить.

Не открывая глаз, я нанёс ещё три удара и почувствовал, что жар стал меньше. Открыл глаза и увидел, что огненные потоки иссякли. Противник выглядел напуганным, он явно не ожидал такого развития событий и срочно начитывал какие-то заклятие. Я наотмашь ударил его по голове, и судя по тому, как исказилось лицо Вагнера, понял, что сбил ему концентрацию и не дал начитать заклятие.

Айзеншмид был прав, магия земли отлично работала против пироманта. Я начал быстро прокручивать в голове все заклятия этой стихии, которые знал. Вспомнил про зыбучий песок. Я не знал, может ли он сочетаться с притяжением земли, но на всякий случай решил его вызвать и начитал необходимое заклятие. Оказалось, что всё сочетается и очень даже неплохо: Вагнер не просто не мог сойти с места, теперь он начал проваливаться в возникшую под ним песчаную воронку.

И тут противник запаниковал — он стал выпускать в меня обычные огненные шары, один за одним. Часть из них я смог отвести в сторону, часть пришлось принять каменной кожей. Было больно, но терпимо. Буквально через минуту швыряния фаерболами, я заметил, как пламя вокруг Вагнера резко начало уменьшаться — видимо, энергия у парня заканчивалась. А когда боец с Южного стоял в воронке уже почти по пояс, пламя погасло полностью. После этого мне осталось лишь наложить на поверженного противника заклятие окаменения и выдохнуть, осознавая, что я прошёл в финал.

Полностью я пришёл в себя от звука аплодисментов, доносящегося с трибун. Я поклонился публике и отправился к ожидавшему меня на краю арены Айзеншмиду. Гауптман дал мне двухлитровую бутылку воды, которую я тут же осушил практически залпом. После этого преподаватель боевой магии усмехнулся и сказал всего лишь одно слово:

— Впечатлил.

После поединка я отправился в раздевалку, где переоделся и отдохнул, полежав двадцать минут на кушетке. К семи часам пошёл на трибуны, чтобы посмотреть второй полуфинальный бой и узнать имя своего следующего соперника. Как все и ожидали, им стал Мориц Нойнер, без особых усилий победивший своего оппонента в начале второго раунда.

В гостиницу меня привезли в половину девятого, я быстро принял душ и собрался отправиться в столовую, как услышал стук в дверь. Пошёл и отворил её — на пороге стоял обер-штабс-фельдфебель Штольц. Адъютант Нидербергера поприветствовал меня и заявил, что мой приём пищи в столовой отменяется и что руководитель центра приглашает меня на ужин в ресторанчике при отеле. Я быстро собрался, и Штольц проводил меня к майору.

Ресторанчик оказался небольшим и уютным. Народу в нём практически не было — помимо Нидербергера, я заметил лишь троих посетителей: пожилого мужчину, заканчивающего трапезу, и молодую парочку, ожидающую заказ. Руководитель центра поприветствовал меня, поздравил с выходом в финал и пригласил разделить с ним ужин. Я поблагодарил и присел за стол.

— Ты произвёл на этом турнире фурор, Гроховски, — сказал майор усмехнувшись. — Только о тебе все и говорят. Уже после одной восьмой всем стало ясно, что финальный поединок между тобой и Нойнером станет украшением этого турнира. Некоторые даже делают ставки, хоть это и запрещено.

— Мне очень приятно осознавать, господин майор, что пока всё идёт по плану, и я рад, что жеребьёвка оказалась такой удачной, и с курсантом Нойнером мне предстоит встретиться именно в финале.

— Сложилась, да, — произнёс Нидербергер и улыбнулся во весь рот. — Вот об этом я и хочу с тобой поговорить.

Руководитель центра «Ост» взял со стола бокал с красным вином, сделал два больших глотка и сказал:

— Вас с Нойнером не просто так свели в финале…

— Свели? — не удержался я и перебил майора.

Нидербергер простил мне эту бестактность и спокойно объяснил:

— Тобой заинтересовались, Гроховски. Ты показываешь просто невероятный уровень для курсанта нашего центра. После соревнований ты поедешь в Краков, там тебя обследуют, и, возможно, направят для продолжения обучения в одну из элитных академий в Германии. Завтра смотреть на финальный поединок приедет сам барон фон Лангерман. Это большая честь, Гроховски. Понимаешь?

— Да, господин майор, — быстро ответил я. — Понимаю и ценю. Но вот про то, что нас в финале свели, не совсем понял. Неужели жеребьёвка была ненастоящей? Признаюсь, я удивлён.

— Тебе ещё не раз предстоит удивиться, — вздохнув произнёс Нидербергер. — Собственно поэтому я и решил с тобой поговорить. Ты смелый парень, и я вижу, как ты хочешь победить на турнире, но, к сожалению, ничего не выйдет.

— Я Вас не понимаю, господин майор! Вы же сами хотели, чтобы я привёз кубок в центр «Ост».

— Что касается меня, я и сейчас хочу, но после четвертьфиналов доктора Фойгтманна срочно вызвали в министерство, якобы по какому-то важному делу.

— Простите, но я не знаю, кто это.

— Это один из тех трёх одарённых, что проверяют бойцов перед каждым поединком на предмет, не наложены ли на вас какие-либо внешние заклятия, что могут помочь в бою. Он единственный, в чьей честности и принципиальности я не сомневаюсь. Двое других — люди Келлера.

— Простите, господин майор, но…

Договорить мне Нидербергер не дал, он снова усмехнулся и сказал:

— Генрих Келлер — мой заклятый друг. Он руководит центром «Зюд» и сделает всё, чтобы его курсант не проиграл в финале. Раньше я допускал возможность честного поединка, но после отъезда доктора Фойгтманна всё изменилось. Я более чем уверен: замену Фойгманну выбирает лично Келлер.

— Вы полагаете, мой противник выйдет на поединок под действием внешних заклятий, и это намеренно не заметят на осмотре?

— Я не полагаю, я знаю, что так и будет. Нойнеру как минимум поставят хорошую защиту, а то и наложат заклятие, увеличивающее его силу. Поэтому твоя задача теперь просто выступить достойно — продержаться как можно дольше и проиграть, сохранив лицо.

— Я не собираюсь проигрывать, господин майор! — возразил я. — И признаюсь, меня удивляет, что этот Келлер имеет такое влияние. Неужели нельзя ничего поделать?

— Дело не в Генрихе, Гроховски. Дело во мне. Не думаю, что стоит тебе это рассказывать, но раз уж зашла речь…

Нидербергер замолчал, взял бокал, налил в него вино, осушил бокал почти залпом и продолжил:

— Ты ведь неглупый парень, должен понимать, что работать руководителем Восточного — это не то, о чём может мечтать боевой офицер, будучи к тому же одарённым четвёртого уровня. Я не могу назвать тебе причины, по которым меня перевели в центр «Ост», просто поверь, что я не испытал от этого радости. Я ждал от жизни немного другого, а вместо этого мне приходится заниматься вами. Впрочем, тебе этого не понять.

«А вот здесь ты ошибаешься, — подумал я, глядя, как Нидербергер опять наполняет бокал вином. — Уж я-то как раз понимаю, что такое обманутые ожидания. И про переезд куда-либо против желания тоже можешь мне не рассказывать».

— Ты заметил, что все твои товарищи вылетели уже в одной шестнадцатой? — спросил руководитель Восточного.

— Да, господин майор.

— Это потому что в наш центр отправляют самых слабых курсантов, лучших — в Южный. Ты уникальный случай, но выиграть тебе не дадут. Я сначала не хотел тебе всё это рассказывать, чтобы не сбить настрой перед боем, но потом всё же решил сказать. Так будет правильнее — лучше тебе заранее знать, что тебя ждёт. А про обещание добыть кубок забудь. Ты и так сделал достаточно, раз они испугались до такой степени, что убрали Фойгтманна. Я освобождаю тебя от твоего обещания. Оно невыполнимо. Моему курсанту не дадут выиграть. Это личное.

Всё это было довольно неожиданно, и мне даже стало немного жаль Нидербергера. Хоть руководитель Восточного и работал на тех, кто меня похитил и перевёз в Польшу, то есть, по сути, он являлся моим врагом, в глубине души я понимал, что майор просто выполнял свою работу. Ведь это не он нас выкрал, и явно не он придумал всю эту схему с похищениями подростков — он просто был военным и выполнял приказ.

И надо признать, выполнял свою работу Нидербергер хорошо. Он был справедлив и где-то даже добр к курсантам. Мне не в чем было его упрекнуть, как руководителя центра. И то, что он закрыл глаза на наши с Агатой отношения, как ни крути, делало меня его должником. А в том, что долги следует отдавать, я никогда не сомневался. Поэтому я выдержал небольшую паузу и уверенно произнёс:

— Благодарю Вас, господин майор, за то, что Вы так переживаете за меня, но я выиграю этот турнир, и вы сможете поставить кубок на полку в своём кабинете назло всем Вашим… нашим недоброжелателям. После всего, что я от Вас услышал, я не могу поступить иначе. Это стало и для меня теперь личным. Я не люблю, когда хитрят и нарушают правила.

— Мне нравится твой настрой, Гроховски, — улыбнувшись сказал майор. — И я могу лишь поприветствовать твоё решение идти до конца. Но от обещания я тебя всё равно освобождаю. Выиграешь — хорошо, нет — не страшно. Удачи тебе!

Нидербергер встал со стула, я тут же последовал его примеру, однако майор меня сразу же осадил:

— Ты куда собрался? Это мне уже пора идти, а тебе сейчас ужин принесут. Всё оплачено, заказывай по меню — не стесняйся!

Сказав это, руководитель центра «Ост» ещё раз пожелал мне удачи в финале и покинул ресторан. Почти сразу же после этого подбежал официант, выдал мне меню и тоже напомнил, что я могу заказать всё что хочу, кроме спиртного. Я решил последовать совету майора и стесняться не стал.

Глава 24

Нойнер был совершенно спокоен. Он даже слегка улыбался. Казалось, этого парня вообще не волнует предстоящий поединок. Впрочем, если Нидербергер был прав, и моему сопернику помогали, то ничего удивительного в таком спокойствии не было.

По полуфинальному поединку Нойнера я понял, что он является адептом магии земли. Но это ничего не значило, как любой сильный одарённый, мой соперник вполне мог устроить мне сюрприз и комбинировать заклятия разных стихий. Поэтому я решил строить свой план на поединок от обороны и дождаться, когда противник хоть немного раскроет свои намерения, а уже потом выбирать, чем защищаться и как атаковать.

Ждать долго не пришлось — сразу же после сигнала гонга тело Нойнера окутала светящаяся полупрозрачная дымка бурого цвета. Она спускалась с него на пол и покрывала часть арены, образуя вокруг противника круг диаметром около метра. Я не понял, что это было за заклятие, но ещё раз убедился, что ребят в Южном обучают серьёзно. Теперь надо было как-то дождаться перерыва и спросить у Айзеншмида, какую тактику мне лучше предпринять. Гауптманн, как и на полуфинале, вызвался быть моим секундантом.

А пока мне нужно было просто продержаться десять минут, хотя слово «просто» здесь однозначно не подходило. Так как я не представлял, от чего мне предстоит защищаться, то и защиту выставлять не стал. Вместо этого я решил провести разведку боем и выпустил в противника два ледяных диска. Они ожидаемо разлетелись на кусочки, не долетев до Нойнера. Значит, бурая дымка выполняла защитные функции и выполняла их хорошо.

Хоть я и не смог определить заклятие, используемое противником, но в том, что оно было связано с магией земли, я был уверен. А если какие-то сомнения и были, то они развеялись после того, как Нойнер сделал едва уловимое движение рукой, после которого покрытие арены подо мной задрожало. Седьмым чувством я понял, что нужно уносить ноги из этого места, и резко прыгнул в сторону.

Практически одновременно с моим прыжком из пола арены выскочили каменные колья, да так много, что пятачок, на котором я стоял, стал похож на ощетинившегося дикобраза. Это было серьёзно. Использовав каменную ловушку, начав поединок со сложного летального заклятия, Нойнер сразу показал, что шутить не собирается.

И теперь у меня не осталось сомнений, что упор соперник будет делать на магию земли. Значит, про заклятия магии огня можно было забыть. Впрочем, в ней я был не так уж и силён — то ли дело моя родная магия воды. От попыток как-то использовать лёд и его производные, я отказался сразу, а вот кислотный туман решил попробовать. Некоторый эффект это дало: противник был вынужден отбежать из области поражения, и это приблизило нас на полминуты к перерыву.

Следующие пять минут Нойнер пытался поймать меня в различные ловушки, которые я хоть и с трудом, но всё же избегал. Иногда он пытался атаковать в лоб, выпуская в меня то каменные стрелы, то горящие железные ядра, но это всё разбивалось о мою защиту — я выставил себе ауру холода, которая довольно неплохо справлялась со всеми попытками противника нанести мне механический урон, замораживая и превращая в ледяную пыль всё, что в меня летело.

Видимо, поняв, что в ловушки меня поймать будет сложно, а ауру холода обычными боевыми заклятиями не пробить, Нойнер сменил тактику — он вызвал смерч. С виду этот смерч был очень похож на песчаный, но я понимал, что это было бы слишком просто, и для проверки поставил перед собой сильный ледяной заслон. Эта защита, которой был не страшен песчаный смерч, мгновенно разлетелась на куски. Проверять, как против необычного смерча сработает аура холода, мне не захотелось, и я отскочил в сторону.

Я посмотрел на Нойнера и заметил, что он ухмыляется. Противник крутил непонятный смерч вокруг меня, то приближая его ко мне, то отводя. Он играл со мной и откровенно смеялся. Меня это бесило, но что-либо противопоставить Нойнеру у меня пока не получалось. Чем бы я ни пытался на этот смерч повлиять, всё перемалывалось его частицами в порошок. Максимум что я мог сделать — это бегать от смерча по арене до перерыва, чтобы потом спросить совета у Айзеншмида.

Наконец-то прозвучал гонг, и я отправился к выставленному на край арены стулу. Сел на него, взял воду и тут же принялся пить. Вопросы даже не стал задавать — Айзеншмид и так знал, что я хотел у него спросить.

— Интересный смерч, да? — усмехнулся преподаватель. — Ничто его не берёт.

— Я не могу понять, что это, — ответил я. — Если бы я знал, что это за песок, и что на него действует, было бы проще.

— Это не песок, а алмазная пыль. На неё практически ничем нельзя воздействовать, против неё почти ничего не работает. Алмазный смерч — исключительно неприятное заклятие. Вроде и не очень опасное, уклониться от него можно легко, но при этом остановить его магу твоего уровня невозможно. Проще повлиять на того, кто этот смерч запустил.

— Да я бы с удовольствием повлиял, если бы знал, как это сделать. Такое ощущение, будто этот гад со мной играет.

— Так и есть. Нойнер — любимец публики, он не может просто выиграть, он должен тебя помучить.

— А что за дымка вокруг него?

— Я уж думал, ты не спросишь — Айзеншмид снова усмехнулся. — Это сила земли. Нойнер — геомант. Если бы ты смог как-то разорвать его связь с землёй, это сильно бы усложнило его положение. Но у тебя явно не хватит сил и навыка поднять его в воздух и там продержать долгое время.

— А это сильно поможет? — поинтересовался я с некоторой надеждой.

— Он берёт от земли не только ресурсы, но ещё и энергию. У геоманта, как ни у кого другого, сильна связь с его элементом. Это его сила, но и его слабость одновременно.

— Я попробую что-нибудь сделать.

— Удачи! И не забывай про заклятия с простейшим механическим уроном!

Второй раунд я начал с запуска в противника простейших ледяных шаров — не помогло, их постигла та же участь, что и ледяные диски. Затем всё-таки попробовал заморозку — тоже ничего не вышло. А Нойнер тем временем снова создал алмазный смерч и отправил его на меня. И снова мне пришлось убегать.

Я ещё раз внимательно рассмотрел бурую дымку вокруг противника. Раньше я думал, что она окутывала его и просто расстилалась по поверхности пола, но теперь я понял, что она проходила сквозь покрытие арены до самой земли и являлась тем самым проводником, по которому земля питала Нойнера энергией. Речи о том, чтобы как-то оторвать этого парня от пола. не шло — это было физически невозможно, я прямо ощущал, какая силища и мощь исходит от противника.

А ещё я помнил слова Нидербергера о том, что на Нойнера, скорее всего, были наложены внешние защитные заклятия. Если это действительно было так, то ситуация казалась просто безвыходной. Правда, у меня в запасе было одно заклятие, которое могло сработать и которое я как раз хорошо натренировал — ледовая дорога. Это была моя последняя возможность переломить ход поединка.

Пока я прикидывал свои шансы, противник создал ещё два смерча. Их он тоже направил ко мне. Уворачиваться от трёх стало совсем трудно, алмазные песчинки больно ранили, когда попадали в меня. Времени терять было нельзя — я отбежал к краю арены, сконцентрировался и начитал нужное заклятие. И тут же весь пол арены покрыл крепкий толстый лёд — уж что, а ледовую дорогу делать я научился.

Нойнер не просто удивился — он растерялся, это было заметно по его лицу. И растеряться было с чего — ледовая дорога толстым слоем льда пролегла между геомантом и его элементом, разорвав связь между ними. Бурая дымка почти сразу же растворилась в воздухе, и Нойнер остался без защиты. Я тут же, не раздумывая, метнул в него с обеих рук два ледяных диска, а следом ещё два. Если от первых дисков противник увернулся, то один из второй пары сильно ранил ему плечо.

Нойнер взревел. Правда, я не понял, от боли или от злости, но выглядело это эффектно. Потом противник сконцентрировался, и арену сразу же затрясло. Видимо, геомант вызвал дрожь земли или какое-то похожее заклятие, которое должно было разбить лёд. Но я не стал этого дожидаться и наложил на покрытие арены ещё один слой ледовой дороги. После чего выпустил ещё два ледяных диска, а потом… ощутил дичайшую головную боль и сильную слабость.

Кто-то на меня воздействовал ментально, и это был точно не Нойнер. Кто-то из зала, и кто-то очень сильный. Я зашатался и на какое-то время потерял концентрацию. Противник тем временем смог на небольшом участке разбить ледовую дорогу и вновь обрести связь с землёй. Вокруг него тут же возникла бурая дымка, и Нойнер, набравшись сил и энергии, разбил остатки ледовой дороги. После этого он подошёл ко мне.

Я был настолько слаб, что даже сразу и не заметил, как противник наложил на меня заклятие окаменения. Я думал, что не могу ступить с места потому, что нет сил, а на самом деле мои ноги уже превратились в два каменных столба. Нойнер, глядя на меня, рассмеялся. При этом его смех нельзя было назвать неприятным или злым, он смеялся совершенно искренне, видимо, очень уж глупое было у меня выражение лица, когда я разглядел свои каменные ноги.

Но беззлобный смех противника не отменял его злых планов, на этот счёт обманываться не стоило. Нойнер обошёл вокруг меня, явно наслаждаясь своим триумфом. Он был очень близко, на расстоянии всего двух шагов — улыбался и смотрел на меня как на неудачника. Как же мне хотелось сделать эти два шага и просто дать ему кулаком в нос. Но, увы, мало того что ноги мои были каменными, так ещё кто-то очень нехороший из зала вытянул из меня все силы.

Тем временем Нойнер подошёл ко мне совсем близко, посмотрел прямо в глаза и прошептал:

— Прощай.

После чего он отдалился и начал начитывать какое-то заклятие. Это мне уже совсем не понравилось. А когда затрясся пол, и вокруг меня образовалась песчаная область диаметром примерно полтора метра, я почти запаниковал.

И паниковать было с чего — прямо перед моим носом из песка, с неприятным хрустом разрывая поверхность арены, появился хрустальный кол диаметром не менее тридцати сантиметров и высотой около двух метров. Он вылетел из песка невероятно быстро и так близко ко мне, что я невольно отклонил голову назад. В этот же момент за спиной тоже раздался хруст, и что-то задело мои волосы на затылке. И я сразу же догадался, что это было — такой же кол. Отклони я голову чуть сильнее, он раздробил бы мне её, да так, что ни один лекарь бы не собрал.

Это был уже перебор. И когда третий кол выскочил из земли справа от меня, оцарапав руку, я понял, что надо требовать у рефери остановки поединка. Пусть даже ради этого придётся сдаться — в такой ситуации точно не до гордости. У меня были далеко идущие планы — я собирался убежать домой, выполнить задание, окончить Кутузовку и, вообще, жить долго и счастливо в России. Погибать в польском Белостоке, защищая репутацию центра «Ост», мне не хотелось.

И пусть все присутствующие потом считали бы меня трусом, мне на это было плевать, ведь я дрался не только с Нойнером, а ещё с незнакомым могущественным магом из зала, который почти полностью лишил меня сил. Однозначно, в этой ситуации жизнь была дороже репутации курсанта Роберта Гроховски. Я собрался с духом, чтобы обратиться к рефери и попросить остановить поединок и… не смог произнести ни слова.

Горло перехватило. Дышать я ещё мог, но вот что-то сказать, к сожалению, нет. Было ли это дело рук Нойнера или загадочного мага из зала, я не знал, да и знать особо не хотел. Для меня важно было другое — я не мог объявить, что сдаюсь. А тем временем слева от меня из песка выскочил четвёртый кол. И я понял, что пятый вылетит по центру и пронзит меня насквозь. Сомневаться в этом не приходилось.

Сделать что-либо в этой ситуации я не мог. Разве что максимально отклонить назад голову, чтобы хрустальный кол не пронзил череп и не повредил мозг, да сдвинуться ещё не окаменевшей верхней частью тела левее, насколько это возможно, чтобы не зацепило сердце. Тогда был шанс, что приехавший посмотреть на финальный поединок доктор Штеблер сможет меня спасти.

Но всё это могло сработать, если пятый кол был бы такого же размера, что первые четыре. А этого мне гарантировать никто не мог. И тут мне стало совсем страшно. До такой степени страшно, что меня обуял натуральный животный ужас, как когда-то на арене в Кутузовке, когда меня тоже чуть не убили в нечестном поединке.

История повторялась, и мне это не нравилось. Меня охватила такая злость вперемешку со страхом, что казалось, вот-вот и меня разорвёт от испытываемых чувств. А Нойнер продолжал улыбаться и, как мне показалось, начал начитывать финальное заклятие. Но в этот раз его улыбку нельзя было назвать доброй, хотя улыбался он уже во весь рот — предвкушал скорую победу и триумф.

Как же это меня злило. Впрочем, «злило» было слишком мягким словом. Я испытывал настолько сильную ненависть к противнику, что был готов его натурально загрызть. Я ненавидел Нойнера всем сердцем. За то, что он нечестно вёл бой, за то, что хотел меня убить, за эту лицемерную улыбку. И моя ненависть к сопернику, перемешанная с животным страхом, вылилась в такую безумную ярость, что я забыл вообще обо всём на свете.

Весь мир сжался до размеров арены, а все мои чувства, эмоции и стремления — до неимоверного желания убить Нойнера. И чем больше я злился и боялся, тем сильнее болела моя голова — казалось, она вот-вот разорвётся от переизбытка эмоций. В какой-то момент боль стала просто невыносимой, в ушах зазвенело, в глазах помутнело, и меня будто пронзило мощным электрическим разрядом.

И после этого я ощутил чужую ненависть — сильную, яркую, направленную на меня. И не только ненависть — ещё презрение, отвращение и желание меня убить. Все эти эмоции были невероятно чистыми, сильными и исходили от Нойнера. И тут я почувствовал, что головная боль уменьшилась. Звон в ушах и пелена перед глазами исчезли.

Слабость прошла, я почувствовал, как энергия заполняет моё тело. Стало намного легче, я смог дышать полной грудью и даже издал яростный вопль. Была ли это поддержка Силы, которая решила ещё раз мне помочь в, казалось бы, безвыходной ситуации, или мои внутренние ресурсы так мобилизовались, что сорвали все предохранители, я не знал. Главное, я ощутил невероятный прилив сил и понял, что теперь смогу довести поединок до победного конца.

Блокировка эмпатии слетела, и я выплеснул всю свою ярость на противника. И не просто выплеснул — я вложил её прямо в душу Нойнера. С моей стороны пошла полноценная ментальная атака — я старался подавить волю соперника и внушить ему ужас. Но парень с Южного оказался крепким орешком. По его искажённому лицу было видно, что ему тяжело и, возможно, очень больно, но он продолжил начитывать заклятие.

И тут снова стало страшно мне. Ведь несмотря на прилив энергии и сил, заклятие окаменения меня не отпустило. Оно, конечно, стало слабее, и буквально за какие-то двадцать — тридцать секунд я бы от него избавился, но столько у меня не было.

Время словно замедлилось, я с ужасом наблюдал, как Нойнер заканчивает начитывать заклятие, и уже приготовился встретить телом хрустальный кол, но всё же несколько секунд у меня оставалось — и их надо было использовать с умом. Пусть я не мог сдвинуться с места, но я напрягся и представил, как подхожу к Нойнеру и хватаю двумя руками его за горло и душу. Представил ярко и передал эту эмоцию противнику.

Нойнер дёрнул головой, а потом потёр шею и тяжело задышал. Я смог это сделать! Способности к эмпатии вернулись полностью. Но противник неплохо держался. Я, конечно, сбил ему концентрацию, и Нойнеру пришлось начать заново, но он справился с моим давлением и продолжил начитывать заклятие. Возможно, ему помогал держаться неизвестный маг из зала, но, так или иначе, остановить дыхание противника я не мог, он покраснел, тряс головой, откашливался, но начитывал заклятие.

И тогда у меня не осталось выбора. Гурьев, когда обучал меня стопроцентно летальным заклятиям, говорил, что их можно использовать лишь тогда, когда ничего другого не остаётся, когда испробованы все другие способы. Но если сейчас был не такой случай, то я не представлял, что ещё должно было случиться, чтобы был такой.

Я встретился взглядом с Нойнером, он не отвёл глаз, и это было мне на руку. Я сконцентрировался и буквально вложил в его голову следующую картину: я подхожу к нему, резким и сильным ударом правой руки пробиваю ему грудную клетку и сжимаю его сердце. Сжимаю быстро и сильно, а затем вырываю.

Всё произошло очень быстро — я даже не успел почувствовать страх своего противника. Он просто рухнул на пол арены, уверенный в том, что я вырвал ему сердце. Рухнул и затих. Я же, всё ещё окаменевший по пояс, продолжил стоять и наблюдал, как рефери подбежал к Нойнеру, сразу же понял, что к чему, и дал знак лекарям.

Трое лекарей бросились на арену и принялись откачивать моего противника. Шансов у них было немного. Это «задохнувшегося» от внушения бойца можно привести в порядок за минуту, а остановка сердца — штука серьёзная, именно поэтому такой навык был запрещён на поединках и не изучался в обычных магических академиях. И мне бы его не показали, если бы не подготовка к спецоперации. Но как оказалось, изучил этот приём я не зря — он спас мне жизнь. Правда, неизвестно какое наказание теперь меня ожидало, но каким бы оно ни было, я был уверен, что это лучше, чем быть проткнутым хрустальным колом.

Рефери не стал дожидаться результата работы лекарей и объявил меня победителем. Трибуны отреагировали на это довольно сдержанно: то ли все болели за Нойнера, то ли таким образом выражали своё отношение к использованию мной летального заклятия. Но мне на это было плевать, единственное, что меня интересовало — накажут ли меня?

Пока я думал о своих перспективах, на арену вышел Айзеншмид. Он привёл меня в порядок, сняв остатки окаменения, и сказал:

— Ещё больше впечатлил.

Лаконичность преподавателя вызвала у меня невольную улыбку. Я хотел поинтересоваться у гауптмана, каких последствий мне теперь ожидать, но не успел — к нам подошёл Нидербергер. Руководитель центра «Ост» с уважением оглядел меня и произнёс:

— Не знаю, что ты с ним сделал, Гроховски, но это было эффектно. Поздравляю с победой на турнире!

— Благодарю Вас, господин майор! — ответил я. — Можете освобождать на своей полке место для кубка. Надеюсь, мне его дадут.

— Дадут его тебе в любом случае, — сказал Нидербергер. — Ты его заслужил. А вот насколько будет торжественной церемония, зависит от того, откачают ли Нойнера.

— Откачают, — заметил Айзеншмид. — Уже откачали.

С чего гауптман так решил, я не понял — с моим бывшим соперником всё ещё возились лекари, и со стороны особых улучшений заметно не было.

— Что ты с ним сделал, Гроховски? — неожиданно спросил меня Нидербергер.

— Не знаю, — соврал я, но потом подумал, что Нойнер всё равно расскажет о своих ощущениях, и добавил: — Я просто очень сильно захотел его убить, и он упал.

— Да ты у нас ещё и менталист? — удивился Айзеншмид.

— Возможно, — ответил я. — Не знаю.

Как и ранее с проявившимися навыками я решил не отрицать сам факт, что использовал ментальное воздействие на противника. Отрицать это было глупо, а вот сделать вид, что всё произошло само по себе, можно было вполне.

И всё же Айзеншмид оказался прав — Нойнера откачали, и спустя некоторое время он смог встать на ноги. Рефери ещё раз объявил результат финального поединка, и почти сразу же началась церемония награждения. Мне вручили медаль и кубок. Медаль, разумеется, я оставил себе, а кубок демонстративно передал Нидербергеру. Руководитель центра «Ост» выглядел счастливым.

После всех официальных и неофициальных церемоний и поздравлений, делегация нашего центра покинула гостеприимную белостокскую академию и направилась в гостиницу. Всё это время я опасался, что в любой момент мне объявят о необходимости ехать в Краков прямо из Белостока. Но к моей радости, Нидербергер сообщил, что мы должны забрать в отеле вещи и выехать в Восточный. Это меня успокоило.

Мы ехали в одной машине: Нидербергер, его адъютант, Айзеншмид и я. По дороге руководитель центра спросил меня:

— Гроховски, твоё выступление и победа в турнире доставили мне много приятных минут, и воспоминания об этом будут ещё долго доставлять. Я хочу тебя отблагодарить. Что я могу для тебя сделать?

— Мне ничего не нужно, господин майор, — ответил я. — Мне тоже победа в турнире доставила огромное удовольствие. И это был очень ценный опыт.

— Я всё понимаю, но всё же хочу тебя отблагодарить. Чего бы тебе хотелось, Гроховски? Не стесняйся, проси что хочешь. Твоя победа принесла мне, помимо всего прочего, тысячу марок. Поэтому я настаиваю на том, что должен тебя отблагодарить.

— Вы сделали ставку? — удивился я.

— Нет, кончено, — Нидербергер рассмеялся. — Ставки запрещены. А вот пари никто не отменял. Но скажу тебе честно, сама по себе тысяча марок — ерунда по сравнению с эмоциями, которые я испытал в тот момент, когда смотрел на лицо Генриха Келлера, отдающего мне эти деньги.

Руководитель центра «Ост» рассмеялся во весь голос, после чего сказал:

— Так что выбери, Гроховски, чем я могу тебя отблагодарить за эти прекрасные эмоции. Может, тебе что-нибудь нужно?

«Подари мне карту Польши», — подумал я, с досадой констатируя факт, что мы скоро отъезжаем в Восточный, а карту я так и не раздобыл.

Так как портить настроение Нидербергеру и, соответственно, отношения с ним мне не хотелось, я решил совместить полезное с приятным и сказал:

— Если Вы так настаиваете, господин майор, то я не отказался бы угостить ребят с нашего центра или хотя бы с моего отряда лимонадом и тортом в честь моей победы.

— Это очень достойное желание, Гроховски. Сегодня за ужином мы будем отмечать твою победу всем центром. С тортами и лимонадом. Я обещаю. Но может, тебе хотелось бы чего-то для себя?

— Нет, господин майор, для себя мне ничего не нужно.

— Хорошо, договорились, — сказал майор. — Пока мы будем собираться, Штольц заедет в кондитерскую на городском рынке и купит лучшие торты. Можешь даже сказать ему, какие ты больше любишь.

— А нельзя мне поехать с ним? — я понимал, что это невероятная наглость, но всё же решил попытать счастья, пока руководитель центра пребывал в хорошем расположении духа. — Мне на сборы надо всего пять минут.

Я знал, что уж на рынке точно можно раздобыть карту. Хоть у меня и не было денег, чтобы её купить, но тщательно рассмотреть её мне никто бы не помешал.

Нидербергер растерялся, но затем сказал:

— Почему бы и нет? Поможешь Штольцу это всё донести. А заодно купишь чего-нибудь себе или своей подружке.

Майор засунул руку во внутренний карман кителя, достал оттуда бумажник, из которого извлёк две купюры по сто марок. Руководитель центра протянул деньги мне и сказал:

— Держи! И не спорь.

Уж что-что, а спорить я не собирался. С такой суммой возможность вернуться с рынка, держа в руках карту Польши, становилась практически стопроцентной. Я забрал деньги и сказал:

— Благодарю Вас, господин майор!

В отеле я, как и обещал, уложился за пять минут — переоделся, сменив курсантскую форму на спортивный костюм, собрал сумку и выскочил на автомобильную стоянку ждать Штольца. Тот задержался ненадолго, а когда вышел, мы с ним сели в машину и поехали на рынок. Там мы быстро нашли кондитерскую и купили пятнадцать тортов из расчёта на все пять отрядов и преподавательский состав.

А потом Штольц встретил знакомого, с которым решил немного поболтать и заодно перекусить. Мне за это время было разрешено прогуляться по рынку и потратить полученные от майора двести марок. Отпущено на всё про всё мне было полчаса.

Никогда ещё я не был так близок к тому, чтобы раздобыть карту Польши. Поэтому первым делом побежал на поиски газетных киосков или книжного магазина. К моей радости, нужный магазин нашёлся довольно быстро. Польского я не знал, но это меня не смущало, на рынке многие говорили по-немецки, иногда встречались даже немецкие военные в форме.

А вот с оплатой случилась накладка — карта стоила сто злотых, что составляло около двух марок, и продавец хотел, чтобы я заплатил именно злотыми, так как с сотни марок сдачи у него не было. И я побежал менять деньги. Отделений банка на рынке не оказалось, поэтому я просто забегал в разные магазины и спрашивал, дадут ли мне сдачу со ста марок, если я у них что-то куплю. Везде отвечали отказом.

В итоге я плюнул на это дело и решил просто купить карту за сто марок, но заметил небольшую пивную. Зашёл в неё и сказал хозяину, что у меня есть сто марок, я тороплюсь, но хочу перекусить и получить на сдачу двести злотых. К моей просьбе отнеслись с пониманием, и уже через пять минут я сидел за накрытым столом, а в моём кармане лежали две тысячи злотых — хозяин пивной категорически не хотел брать с меня за обед больше, чем тот стоит.

Быстро покончив с эскалопом, порцией жареной картошки с грибами и сливовым пирогом, я побежал в книжный магазин. Там за две тысячи злотых приобрёл две большие подробные карты Польши и красочный фотоальбом с видами Белостока — надо было что-то показать Нидербергеру по возвращении, иначе майор сильно бы удивился, узнав, что я съездил на рынок и ничего там себе не купил.

Едва выйдя из магазина, я раскрыл карту и быстро нашёл на ней Белосток. К северо-востоку от него, как и ожидал, обнаружил Сокулку. Севернее Сокулки нашёл тот самый Домброва-Белостоцка, до которого чуть не дошёл ночью. Зная, что центр «Ост» расположен в сорока километрах от Сокулки и примерно в двадцати от Домброва-Белостоцка, я смог определить на карте примерное местоположение Восточного.

У меня перехватило дыхание — от центра «Ост» до белорусской границы напрямую было не более пятнадцати — двадцати километров. Я, конечно, предполагал, что граница недалеко, так как знал, что партизаны орудуют в основном в западной части Польши, но что она настолько близко, не ожидал.

Я сложил карту, спрятал её между страницами фотоальбома и прижал к груди, как свою главную ценность. Теперь по приезде в Восточный, я мог с этой картой обойти окрестности центра, определить его точное местоположение и проложить маршрут до границы. Поездка на турнир однозначно удалась.

Глава 25

В Восточный мы приехали перед самым ужином. Как и планировал Нидербергер, сначала всех курсантов собрали на большой арене, где объявили, что я выиграл турнир, и продемонстрировали кубок. После этого я принял кучу поздравлений, а руководитель центра пригласил всех курсантов в столовую, чтобы за ужином отпраздновать мою победу.

В какой-то момент я даже забыл, где нахожусь, настолько всё получилось душевно и искренне. Но расслабляться не стоило. По пути из Белостока Нидербергер сообщил мне, что в понедельник рано утром мы выезжаем в Краков. А пятницу, субботу и воскресенье я мог посвятить отдыху. Я пообещал так и сделать, понимая, что это время придётся посвятить подготовке к побегу.

Конечно, такая спешка напрягала, но вариантов не было — я понимал, что из Кракова в Восточный уже не вернусь. Значит, надо было бежать до поездки. А чтобы было легче смириться с такой спешкой, я даже смог отыскать в ней один плюс — возможность в случае успешного побега встретить свой день рождения в России. Впрочем, я бы с радостью от этого плюса отказался в пользу долгой подготовки, но, к сожалению, выбора мне никто не предоставил.

После торжественного ужина, приняв все возможные поздравления, ответив на вопросы самых любопытных товарищей по отряду, мне наконец-то удалось убежать в медпункт, где меня ждала Агата, которая смогла покинуть торжественные мероприятия пораньше. Едва я вошёл в медпункт, подруга протянула мне большую кружку с горячим кофе, улыбнулась и сказала:

— Я подумала, что спать мы всё равно сегодня нескоро ляжем.

— Однозначно нескоро, — ответил я, взял кружку и сделал несколько глотков ароматного напитка. — Мы сейчас будем рисовать маршрут, по которому нам через два дня предстоит бежать.

— Рисовать маршрут? — с нескрываемым разочарованием и излишней театральностью произнесла Агата. — Тебя не было три дня, и вот ты вернулся, пришёл ко мне на всю ночь и собираешься рисовать маршрут?

И тут подруга переварила окончание сказанной мной фразы и спросила уже совершенно другим тоном:

— Через два дня бежать?

— Да. В ночь с воскресенья на понедельник мы должны покинуть Восточный и пробиться через границу в Беларусь. У нас три дня на подготовку побега. Не много, но хоть что-то.

— А куда ты торопишься?

— Я никуда. А вот Нидербергер торопится отправить меня в Краков, чтобы там изучили мои удивительные способности. Сама понимаешь, в Краков не лучше не ехать.

— Это да, — согласилась Агата. — Но как-то это всё слишком неожиданно.

— Нормально всё. Главное, я привёз из Белостока карту! Даже две. И сейчас мы на одной из них попробуем отыскать и отметить место расположения нашего центра. Но сразу хочу тебя обрадовать, я уже примерно разобрался, что к чему. Мы совсем недалеко от границы, поэтому шансы на удачный побег у нас большие.

Агата радостно улыбнулась, кивнула, выражая согласие с моим оптимистическим настроем, и произнесла:

— Роберт, я боюсь.

Это было неожиданно.

— Я тоже боюсь, — сказал я. — Но мы справимся.

— Я не бежать боюсь, — пояснила подруга. — Я боюсь неизвестности. Что нас ждёт там, куда мы убежим?

— Странная у тебя формулировка. Не там, куда мы убежим, а дома. Нас ждёт нормальная жизнь на родине. А вот что нас ждало после Восточного — большой вопрос!

— Я постоянно и много думаю на эту тему. Какая у меня семья? Любят ли они меня? Будут ли рады мне? Почему так случилось, что я здесь? Может, это они меня сюда отправили?

— Не думаю, что они. Тебя похитили, как и всех нас.

— Почему ты думаешь, что похитили?

— Я не думаю, а знаю. Я-то, в отличие от тебя почти всё вспомнил.

— Всё равно страшно, когда не знаешь, какая у тебя семья, — стояла на своём подруга.

— Какая бы она ни была, главное, что она у тебя есть. Поверь мне, это уже немало.

Агата кивнула, вздохнула, после чего улыбнулась и более жизнерадостным тоном заявила:

— И ещё у меня есть ты! Мы ведь там в России тоже будем вместе?

— Ну если ты не передумаешь.

— Никогда!

Подруга бросилась мне на шею, крепко обняла, поцеловала и прямо в ухо сообщила:

— Я никогда не передумаю. Лишь бы ты не передумал. А если ты всё же передумаешь, я сварю тебе такое зелье, что ты тут же передумаешь обратно. И потом будешь думать только так, как я скажу.

Агата звонко рассмеялась, и я был рад, что её немного отпустило. Готовиться к побегу и при этом бороться с её упадническим настроем не хотелось.

— А если окажется, что мы с тобой живём в разных городах? — спросила Агата, и снова на её лице появилась тревога. — Ну, то есть, если наши семьи в разных городах живут, что тогда будем делать?

— Мы с тобой одарённые. Неважно, где живут наши семьи. Мы будем учиться в Великом Новгороде в Кутузовской академии. И жить в одном студенческом общежитии.

— Ещё скажи, в одной комнате.

Агата рассмеялась.

— Нет, в разных, — ответил я. — Даже на разных этажах. Но в одном здании.

— Откуда ты это всё знаешь?

— Потому что я там уже некоторое время успел отучиться. До похищения.

— А если меня не возьмут в эту академию?

— Возьмут. Я тебя уверяю.

— Ты так говоришь, будто сможешь, если что, на это как-то повлиять.

«Я нет, а вот Милютин сможет», — подумал я, но вслух, разумеется, этого не сказал.

Но я был уверен: одарённую с таким ярко выраженным лекарским даром, да ещё после того, как она поможет мне осуществить побег, в Кутузовку точно возьмут, мне и Милютина просить о помощи не придётся.

— Будет здорово, если всё случится так, как ты говоришь, — сказала Агата. — Я очень хочу, чтобы мы были вместе. Теперь главное, чтобы меня взяли в эту академию.

— Главное, чтобы у твоих родителей не было на тебя других планов. Вдруг ты из очень знатного рода, и тебе с раннего детства уже определили жениха.

— А ты из какого рода? — неожиданно спросила Агата. — Из знатного?

— Вот этого я, к сожалению, пока не вспомнил, — соврал я. — Лица родителей помню, ещё помню, что русский, что из Москвы и что меня похитили. А из какого я рода — не помню. Но уверяю тебя, моя семья точно не станет помехой нашим отношениям.

— А ко мне сегодня днём опять Ярош приставал, — Агата так резко сменила тему, что я даже растерялся. — Опять звал в гости. Вечером. На чай. Сказал, если я приду, то моё положение в центре сильно изменится в лучшую сторону.

Я рассчитывал, что, обсудив наше будущее, мы всё же приступим к тому, чтобы как-то его себе обеспечить — к изучению карты и разработке маршрута побега, но Агата, видимо, решила, сначала рассказать обо всём, что с ней произошло за время моего отсутствия.

— Он не очень умный, если считает, что как-то может улучшить в Восточном положение любимицы пани Митрош, — заметил я. — Надо признать, ты уже имеешь здесь всё, о чём только может мечтать курсант.

— Я тебе это рассказала не для того, чтобы ты оценивал шансы Яроша улучшить моё положение, — пробурчала Агата насупившись.

— Не дуйся, — сказал я примирительно. — Хочешь, я ему морду набью перед тем, как мы отсюда убежим?

— Ты хочешь набить ему морду? — сразу повеселев, спросила подруга

— Я не хочу. Но если ты хочешь, если тебе от этого станет легче, то могу.

— Мне стало бы легче, если бы ты сам захотел набить морду негодяю, который делает неприличные предложения твоей девушке! — заявила Агата и снова надулась.

— Ага. Только этот негодяй даже и не догадывается, что ты моя девушка. Он думает, что ты свободна. Хотя в любом случае сам факт приставаний сотрудника центра к курсанткам я не одобряю. Поэтому морду ему набью.

На самом деле хоть я и не одобрял приставания Яроша к курсанткам, но не настолько, чтобы тратить время на мордобой в столь ответственный момент, но от Агаты исходило такое возмущение и негодование, что я решил, сделать ей приятное.

— Только для этого тебе придётся мне помочь, — добавил я, прикинув варианты, как осуществить наказание любвеобильного поляка.

— Ты выиграл турнир в Белостоке, и тебе нужна моя помощь, чтобы справиться с неодарённым? — удивилась Агата.

— Нужна. Ты как себе это представляешь, вообще? Я пойду и у всех на глазах набью Ярошу морду? А потом меня арестуют и прощай побег, да? Нет. Так не пойдёт.

— А как пойдёт? — спросила подруга.

— Ярош тебя звал в гости? Звал! Вот скажешь ему, что придёшь. Назначишь время за час до нашего ухода. А приду, вместо тебя, я

— Погоди! Ты хочешь, чтобы я ему такое сказала? Что приду к нему вечером? Чтобы он потом представлял себе всякое? — возмутилась Агата. — Нет! Спасибо! Лучше уж без мордобоя тогда!

«Это действительно лучше, а «всякое» он и без твоих слов может представить», — подумал я, но вслух, конечно же, ничего говорить не стал, а лишь улыбнулся и поцеловал подругу.

— Давай посмотрим по карте, сколько нам до границы идти, — сказал я, переводя разговор на нужную тему. — Я уже понял, что она рядом, но хотелось бы уточнить.

Когда мы ехали из Белостока в Восточный, я начиная с Сокулки запоминал каждый поворот и сколько километров мы проехали на каждом участке, благо и в этот раз одометр оказался в зоне моей видимости. По приезде я сразу же, ещё до всех мероприятий, нашёл ручку с бумагой и записал всё, что запомнил. Конечно, обойти с картой окрестности в любом случае не мешало, но уже сейчас я мог определить местоположение центра «Ост» с точностью до километра — двух.

Я достал карту, развернул её и разложил на столе. Достал записи, сверился с ними и определил на карте точку, где должен был располагаться центр «Ост». В качестве проверки проложил от этого места маршрут, по которому ходил, когда чуть не добрался до Домброва-Белостоцка. Всё совпадало.

— Всё хорошо? — спросила Агата, видимо, встревоженная тем, что за всё время работы с картой я не проронил ни звука.

— Всё просто отлично, — ответил я. — От нас до границы идти около трёх часов, если быстрым шагом и напрямую через лес. Болота и овраги мне теперь не страшны — я научился прокладывать ледовую дорогу. Нужно будет только обувь подготовить для бега по льду. В принципе сам путь до границы меня не напрягает. Преодолеть эти пятнадцать километров действительно не проблема. Но есть три «но»!

— Какие?

— Первое — нам надо незаметно покинуть Восточный, чтобы за нами не отправили погоню. Второе — в лесу не наткнуться на партизан. Третье и главное — пробиться на белорусскую сторону мимо польских пограничников. Желательно, вообще, сделать это с минимальным шумом. Но если первые два пункта хоть как-то от нас зависят — мы можем и уйти осторожно, и по лесу эти пятнадцать километров пройти максимально незаметно, то ситуация на границе нам неподконтрольна. Может, она в прямом смысле на замке, а может, всё не так уж и страшно. В любом случае я вижу наши шансы оказаться дома очень высокими. Больше скажу: я даже не сомневаюсь, что у нас получится это сделать.

— Тогда всё замечательно! — радостно воскликнула Агата.

— К сожалению, не всё, — поспешил я охладить восторг подруги. — Я не собрал информацию. Вообще никакую. Мне нечего рассказать российским спецслужбам, кроме того, что в Польше есть четыре подготовительных центра, где одарённым подросткам стирают память и для чего-то их готовят. Разве что показать на карте расположение Восточного ещё смогу. Этого мало.

— Мало? — удивилась подруга. — А что ты ещё хотел узнать?

— Как минимум информацию о расположении трёх других центров.

— Но это нереально. Кто бы тебе её дал?

— Никто. Добровольно никто. Можно, конечно, перед побегом попробовать из кого-то её выбить, но не факт, что получится. Для этого нужно время. Да и не умею я пытать как надо.

— А кого пытать-то?

— И то верно — пытать особо некого. Не Нидербергера же. Но это не может быть оправданием. Я должен был добыть информацию.

— Должен? — удивилась Агата.

Я понял, что погорячился. Хорошо хоть, не ляпнул, что не имею морального права провалить задание.

— Конечно, должен, — попытался я оправдать свои слова. — Мы оба с тобой должны сделать всё возможное для спасения ребят.

— Это да, — согласилась Агата. — Ребят надо спасти. Но где ты нужную информацию за три дня добудешь?

— Нигде. Придётся тащить с собой носителя информации.

— Ты хочешь выкрасть у Нидербергера служебный компьютер?

— Я хочу взять «языка» и бежать вместе с ним.

— Языка?

— Да. «Языком» называют…

— Я знаю, кого так называют, — перебила меня подруга. — Но как ты потащишь с собой человека через лес? Как будешь с ним пробиваться через границу? Сама идея хороша, не спорю, но она же неосуществима!

— Значит, надо так всё продумать и организовать, чтобы была осуществима. У нас нет другого варианта. Мы не можем вернуться домой без информации.

— Но кого ты собрался брать?

— Будем думать. И кого брать, и как вытаскивать. Возможно, уходить придётся на машине.

— А где мы её возьмём? Это практически невозможно.

Меня все эти вопросы уже начали немного раздражать.

— Агата, сейчас мы с тобой для начала определим круг наших задач и проблем, а уже потом будем думать, как это всё решать. Не надо каждый раз говорить мне, что это невозможно. Наша задача — сделать невозможное возможным, как бы пафосно это ни звучало. И нам ещё надо с Агнешкой встретиться и уговорить её бежать с нами.

— Здесь я, вообще, не представляю… — начала было подруга, но замолчала.

— Попробуем уговорить её выпить зелье. Согласится — хорошо. Нет — значит, останется здесь.

— Но она сразу же побежит и расскажет про нас!

— Побежит. Но не сразу, а часа через четыре в лучшем случае — после того, как с неё спадёт заклятие обледенения. Поэтому разговор с ней отложим на самый конец.

— Ты так всё грамотно продумываешь, — с нескрываемым уважением произнесла Агата. — Так во всём разбираешься.

Я мог ей ответить, что меня к этому готовили, но это вызвало бы ещё больше вопросов, да и, вообще, лишнего болтать не стоило даже в разговоре с подругой. Поэтому я решил вернуться к разговору об Агнешке и обсудить, под каким предлогом заманить внучку генерального прокурора на разговор. Но сказать я ничего не успел, так как в дверь медпункта кто-то постучал. Я спрятался в процедурной, а Агата пошла открывать.

— Я хотел бы видеть курсанта Гроховски! — донёсся до меня через полминуты незнакомый мужской голос.

— А с чего Вы решили, что он здесь? — ответила незнакомцу Агата.

— У меня для него сообщение от господина майора.

Отпираться было бесполезно — Нидербегрер знал, что я в медпункте.

— Иду! — крикнул я и направился к входу.

У дверей стоял незнакомый мне молодой штабс-ефрейтор. Увидев меня, он сказал:

— Курсант Гроховски! У меня сообщение для Вас от господина майора!

— Я Вас внимательно слушаю.

— Господин майор просил передать, что завтра в девять часов утра Вам следует прибыть к административному корпусу для отправки в Краков!

— Благодарю! Передайте господину майору, что я буду там в восемь пятьдесят пять.

Посыльный кивнул и удалился, а удивлённая Агата посмотрела на меня и спросила:

— Что это значит, Роберт?

— Это значит, что у нас нет трёх дней на подготовку. Уходить будем сегодня ночью.

Глава 26

Агата пыталась переварить информацию. Потихоньку её лицо из удивлённого стало превращаться в испуганное. Я тут же поспешил успокоить подругу:

— Не переживай, это не самое страшное, что могло случиться.

— Но как они узнали, что ты здесь?

— Долго объяснять, потом расскажу, дома. А сейчас нам нужно максимально ускориться. Всё, что мы с тобой собирались сделать за три дня, теперь придётся делать за один вечер: найти языка, машину, уговорить Агнешку сбежать, проработать маршрут и ещё кучу всего по мелочи. Это сложно, но можно, если не терять попусту времени.

Я посмотрел на часы — они показывали двадцать пятьдесят две.

— Сейчас почти девять, а уходить надо в три, не позже. — сказал я. — Значит, на всю подготовку у нас максимум шесть часов. Начнём с языка, если его не найдём, то и машина будет не нужна.

— А где его искать? — осторожна спросила Агата.

Разумеется, кроме, как в Восточном, искать «языка» было негде. Но все офицеры уже уехали домой — они проживали не на территории центра. Остались лишь дежурные, да младший состав. И ещё, возможно, Нидербергер, раз он отправил ко мне посыльного. Но к майору лезть точно не стоило — одарённый пятого уровня, постоянно носящий табельное оружие, однозначно был мне не по зубам.

К дежурным офицерам тоже лезть не стоило. Выкрасть кого-то из них незаметно, было нереально. А младший состав явно не владел необходимой информацией. Получался какой-то замкнутый круг. Но неожиданно ко мне в голову пришла, как мне показалось, неплохая идея.

— Ты сказала, что Ярош приглашал тебя в гости на вечер? — спросил я Агату. — На сегодняшний вечер?

— Да. А что?

— А ты его даже отказом не удостоила, так?

— Ещё не хватало, чтобы я с этим негодяем разговаривала!

— Значит, в теории, он может тебя ждать, а из этого мы можем сделать вывод, что он сейчас у себя в доме. Он ведь, как и все поляки, кроме пани Митрош, в Восточном живёт?

— Да, но к чему ты это?

— К тому, что его мы и заберём с собой! Больше в любом случае некого, а он прямо очень подходящая кандидатура.

— Подходящая?

— Посуди сама: он заместитель директора центра по хозяйственной части, значит, он в курсе, как вообще вся эта система функционирует, и явно владеет информацией о других центрах. И думаю, не только о них. Он не одарённый. Схватить его будет легко. И обезвредить на долгое время — тоже. И ещё он поляк, к тому же гражданский — это значит, что у наших спецслужб не будет таких проблем с Империей, какие могут возникнуть, если мы выкрадем немецкого офицера. В общем, одни плюсы. И главное — его очень легко можно выкрасть. Но для этого тебе всё-таки придётся поговорить с этим, как ты его называешь, негодяем.

— О чём?

— О том самом. Он тебе обещал, что всё для тебя изменится?

— Обещал. Но…

— Не перебивай! Сейчас ты пойдёшь к нему и скажешь, что хочешь уточнить: что именно для тебя изменится и что от тебя для этого требуется.

— Понятно же, что! — возмутилась Агата.

— Пожалуйста, не перебивай! Ты прикинешься глупенькой. Он, конечно, постарается тебя сразу же, так сказать, напоить чаем, но ты скажешь, что до полуночи должна приехать пани Митрош за зельем, которое тебе ещё надо для неё сделать. Поэтому тебе необходимо спешить, но ровно в полночь он может тебя ждать.

— Это даже звучит ужасно — прийти к нему в полночь!

— На это и рассчитываю — что он слюнки распустит и будет тебя ждать.

— Хорошо, я это ему всё скажу, а что дальше?

— А дальше ты придёшь к нему в полночь и первым делом попросишь обещанного чая. И будешь с ним его пить, пока не получится подсыпать в чашку Яроша сонное или паралитическое зелье. Ты ведь сможешь такое сделать?

— Сделать-то смогу, но как я его подсыплю?

— Незаметно, Агата!

— А если не получится?

— Если не получится, то просто будешь тянуть время до половины первого. Приставать так быстро он к тебе явно не начнёт, а если и начнёт, ты с ним справишься. Он ведь даже не одарённый.

— Говорят, что да, а как оно на самом деле, я не знаю.

— Я уверен, что полчаса ты продержишься в любом случае, а там приду я и попробую нейтрализовать его уже другим способом.

— А почему аж через полчаса?

— Потому что в идеале его всё же усыпить зельем, чем устраивать шумный захват, а за десять минут ты не управишься. Агата, поверь, я за тебя переживаю и в обиду никогда и никому не дам, но сейчас не тот случай, чтобы бояться. Он тебе ничего не сделает. Только иди прямо сейчас, пока он никуда не уехал. А потом нам нужно будет сразу же решить вопрос с Агнешкой, пока она не легла спать.

— А даже не представляю, как ты будешь её уговаривать.

— Сам не представляю, решу по ходу дела. Ты, главное, найди её, попроси от имени пани Митрош помочь в чём-нибудь и приведи сюда. И, пожалуйста, иди к Ярошу! Поторопись! А я пока сбегаю за территорию и принесу автоматы.

Агата отправилась к любвеобильному заместителю Нидербергера по хозяйственной части, а я побежал за автоматами. Когда я вернулся с оружием, подруга уже ждала меня и ела шоколад.

— Тебе Ярош дал шоколадку? — спросил я совершенно, не подумав о последствиях этого, на первый взгляд, невинного вопроса.

Недоеденная шоколадка сразу же полетела в меня, а моя подруга гневно воскликнула:

— Ты вообще уже, что ли? Думаешь, я стала бы есть сладости, которые мне дал этот извращенец?

Я хотел было спросить, с чего любвеобильный поляк вдруг стал ещё и извращенцем, но вовремя спохватился и лишь заметил:

— Ты пошла к Ярошу, вернулась с шоколадкой. Что я должен был подумать?

— Да что угодно! Но только не это! Я просто заедаю шоколадом стресс. У меня всегда запас есть.

— Ладно, не кипятись, лучше расскажи, как сходила.

— Нормально. Ярош меня ждёт к двенадцати, а Агнешка через полчаса должна сюда подойти.

— Мо-ло-дец! — произнёс я по слогам, подошёл к Агате и поцеловал её. — Пока всё идёт по плану. Сейчас определимся с Агнешкой, потом утвердим два маршрута: пеший и для автомобиля, после полуночи «упакуем» Яроша, вынесем его за территорию, дотащим до ближайшей дороги и пойдём ловить машину. А там как повезёт. Если ничего не выйдет с транспортом, наложишь на меня заклятие богатырской силы, и потащу его на себе. В бою, конечно, будет сильно мешать, но в принципе не критично — нести его будет нетрудно.

Пока не пришла Агнешка, я показал Агате, как обращаться с автоматом. В принципе ничего особо сложного там не было. Ставить и снимать оружие с предохранителя Агата научилась быстро, как правильно держать автомат и целиться, я показал. Ну а нажимать на спусковой крючок подруге предстояло научиться уже, как говорится, в поле.

В начале одиннадцатого пришла Агнешка. Я в общих чертах, обрисовал внучке генерального прокурора ситуацию, рассказал, кто она такая, и предложил выпить зелье, чтобы убедиться в правдивости моих слов. Но девушка не просто не поверила мне — она запустила мне в лоб фаербол и попыталась убежать. Пришлось сбивать её с ног ледяным шаром и замораживать прямо на пороге медпункта.

После этого мы уложили Агнешку на кровать в одну из палат, накрыли одеялом и оставили так на время. Я очень хотел забрать её с собой, седьмым чувством понимая, что спасение внучки генерального прокурора лишним точно не будет. В случае если получится решить вопрос с «языком» и транспортом, я собирался закинуть в машину ещё и замороженную Агнешку.

Убедившись, что заклятие на внучке прокурора должно продержаться не менее трёх-четырёх часов, я вернулся к карте. Правда, Агата перед этим привела в порядок моё лицо. Фаербол Агнешки оставил на нём серьёзный и болезненный ожог, но персональная лекарка быстро всё исправила, ещё и поцеловала.

Я решил разработать два маршрута, так как вопрос, выдвигаемся мы своим ходом или на машине, мог проясниться лишь в последний момент. С пешим маршрутом всё было ясно — по прямой до границы через леса и овраги. А вот над автомобильным пришлось подумать.

В итоге оптимальным вариантом мне показался следующий: сначала доехать до трассы, что ведёт из Домброва-Белостоцка до приграничной деревни Сачковцы — от неё до границы было чуть больше километра. Потом по дороге, что проходит через Сачковцы и идёт вдоль границы, поехать на юг. А потом, выбрав подходящее место, свернуть в сторону Беларуси и доехать до границы.

При хорошем раскладе вполне можно было наткнуться на какое-нибудь поле, по которому смогла бы проехать машина. При плохом — километр-полтора можно было и пробежать. Возможно, с этой небольшой дороги были съезды, ведущие к самой границе, но приехать прямо на вооружённую заставу не хотелось. Там шансы пробиться за кордон уменьшались сильно.

Пока я это всё обдумывал, Агата приготовила парализующее зелье — сварила его, усилила необходимыми заклятиями, выпарила и в виде порошка засыпала в небольшой пакетик. Ближе к полуночи мы с ней ещё раз обговорили, что и как надо делать, и Агата отправилась к Ярошу. А я решил немного помедитировать и восстановить силы перед предстоящими испытаниями.

В двадцать минут первого я впервые за всё время пребывания в Восточном без разрешения сварил на чудо-аппарате пани Митрош кофе, выпил его и тоже выдвинулся к Ярошу. Подойдя к домику, в котором жил заместитель Нидербергера, увидел у входа внедорожник — довольно старый, но в хорошем состоянии. От досады аж сжал кулаки.

Раньше я не замечал, что у Яроша есть машина. Или он редко на ней ездил, или я просто не обращал на это внимания. Знай я заранее об этом внедорожнике, мы могли бы придумать другой план, по которому Агата уговорила бы любвеобильного преподавателя выехать за пределы Восточного, и мы получили бы транспорт. Но я не знал, а Агата не догадалась вернуться и рассказать мне о машине. В итоге, как говорится, этот поезд ушёл — выехать двум курсантам на внедорожнике сотрудника центра через центральный КПП было невозможно.

Я осторожно открыл дверь и проник в дом. Прошёл в гостиную и заметил сидящего за столом Яроша и Агату, которая сидела в кресле и листала какую-то книгу.

— Как всё прошло? — спросил я.

— Довольно легко, — ответила подруга. — Я попросила чаю, он предложил мне самой его приготовить и послал на кухню. В общем, помог.

Я усмехнулся и внимательно осмотрел хозяина дома. Войцех Ярош сидел за столом в довольно нелепой позе — ноги широко расставлены, одна рука на столе, вторая поднята и отведена в сторону, выражение лица очень удивлённое. Видимо, зелье сработало очень быстро, но доля секунды, чтобы удивиться, у поляка всё же была.

— Он нас слышит? — спросил я Агату.

— Не знаю, — ответила подруга и пожала плечами. — Но это вполне возможно. Поэтому если хочешь сказать что-то очень секретное, то лучше не надо.

— Не то чтобы секретное, да и плевать по большому счёту, пусть слышит. Всё равно он это уже никому не расскажет, кроме сотрудников наших спецслужб. По крайней мере, я на это очень надеюсь. Нам сейчас нужно здесь так всё оформить, будто мы его убили.

— Зачем? — удивилась Агата.

— Затем, что побег двух или, если заберём Агнешку, трёх курсантов вызовет переполох. Большой переполох, но это всё же побег. Мы с тобой сегодня обсуждали, что нам даже нечего рассказать дома спецслужбам. А вот похищение заместителя директора центра — совсем другое дело. Пусть лучше о нём не знают, пусть думают, что мы убили Яроша из-за машины. Это очень логично.

— Из-за машины?

— Да, я хочу попробовать уехать отсюда на его машине.

— А как ты выедешь за территорию?

— По порядку, Агата! Всё по порядку!

Я подошёл к Ярошу и попробовал вытащить его из-за стола. Это оказалось нелегко — поляк будто окоченел. Тащить его в такой позе за забор было бы очень сложно. Это стало ещё одним доводом в пользу использования машины Яроша. Она стояла практически у крыльца — в неё можно было перетащить из дома незаметно что угодно.

— Нам надо устроить здесь небольшой бардак и обязательно что-то оставить — какую-то часть тела Яроша.

— Часть тела? — удивилась Агата.

— Да. Я хочу всё представить так, будто мы его сожгли прямо здесь, в доме. Но для этого надо что-то сжечь и что-то оставить.

Я огляделся, ничего подходящего не обнаружил и отправился в спальню. Там на полу приметил большую медвежью шкуру, перетащил её в гостиную, бросил на центр комнаты и сказал:

— Шкуры будет достаточно. Если грамотно использовать заклятие, то по золе можно будет определить лишь, что сожгли что-то органическое, и всё. Именно поэтому и надо оставить часть тела Яроша.

— Можно отрезать ему палец или ухо, — предложила Агата.

— Палец или ухо не подойдут. Это будет выглядеть так, будто их специально оставили.

— Почему?

— Потому что я не могу представить ситуацию, при которой человек полностью сгорает в магическом огне, а вот одно его ухо при этом остаётся. Это точно не вариант. Надо оставить что-то посерьёзнее.

Я внимательно рассмотрел Яроша, прикинул различные варианты, немного подумал и сказал:

— Ноги!

— Что ноги? — переспросила Агата.

— Мы оставим здесь его ноги.

— Ты собираешься лишить его ног?

— Да, и это будет просто идеально!

— Ты с ума сошёл, Роберт?

— Не переживай, мы отрежем их по колено, и в России лекари нарастят их заново без проблем. Правда, для этого пану Ярошу придётся активно сотрудничать с КФБ, но нас с тобой это уже волновать не должно. А сейчас у нас попросту нет другого выхода. Это очень важно — чтобы никто не понял, что мы забрали его с собой. Главное, мне сейчас вспомнить заклятие, которое закупоривает большие раны и останавливает кровопотерю.

— Я знаю такое, — сказала Агата.

— Отлично! Значит, мне не придётся тратить на это время.

Я перетащил Яроша на медвежью шкуру. После этого начитал несложное заклятие, и моя правая ладонь трансформировалась в полуметровый ледяной клинок — невероятно острый и прочный.

— Роберт, ты меня пугаешь! — не сдержав эмоций, воскликнула Агата.

— Так надо! — ответил я. — Всё будет хорошо. Верь мне.

— Я тебе верю, но это ужасно.

— У нас нет выбора. К тому же ты сама хотела, чтобы я ему морду набил. А отрезать ноги — куда круче, чем набить морду.

Подруга хотела возразить, но я быстрым и аккуратным движением ледяного клинка отсёк Ярошу обе ноги чуть ниже колена и сказал:

— Займись ранами!

Агата бросилась к нашему пленнику и довольно быстро остановила кровотечение и закупорила раны. После этого я оттащил Яроша в сторону и выдал подруге очередное задание:

— Сними боль, он явно её чувствует. Мы всё же не садисты.

Агата кивнула и принялась начитывать необходимое заклятие. А я вызвал простейший эффект горения на небольшом участке в центре комнаты, бросил в этот огонь медвежью шкуру и фруктовую корзину со стола. Потом взял ноги Яроша и аккуратно положил их так, чтобы стороной разреза они попали в область огня.

Таким образом, в итоге должно было создаться ощущение, что мы бросили тело Яроша в огонь, и оно почти всё сгорело. Агата смотрела на мои действия раскрыв рот. Я понимал, что со стороны это всё выглядит довольно жутко, но ведь такая передо мной стояла задача — оформить всё так, чтобы выглядело жутко и правдоподобно.

Я дождался, пока всё прогорит до такого состояния, чтобы ни один анализ не обнаружил в оставшейся золе медвежью ДНК, и погасил огонь. Потом я обыскал Яроша и нашёл в кармане его куртки ключи от машины. Сходил и открыл внедорожник, после чего мы завернули нашего пленника в простыню и перетащили его в машину.

Теперь надо было погрузить во внедорожник Агнешку. Тащить её по территории центра было опасно, а вот подъехать к медпункту на машине можно было, не вызвав подозрений. Что я и сделал. Когда мы загрузили внучку генерального прокурора в объёмный багажник и уложили рядом с любвеобильным поляком, я сбегал за автоматами, и после этого мы были готовы покинуть центр «Ост».

Часы показывали половину второго — мы шли с опережением графика. Правда, у нас пока не было никаких идей, как покинуть территорию центра. Конечно, на худой конец можно было протаранить ворота и на полной скорости помчаться к границе, но всё же погони хотелось избежать. Поэтому я поехал в сторону главного контрольно-пропускного пункта, в надежде, что на месте искать выход будет проще. Не доехав до КПП примерно двести метров, я остановил машину, заглушил двигатель и спросил Агату:

— Ты водить умеешь?

— Нет, — ответила подруга.

— Плохо.

Я внимательно осмотрел ворота и лишний раз убедился, что внедорожнику Яроша не составит труда их снести, если его хорошо разогнать. И похоже, только этот вариант у нас оставался. На КПП было два вооружённых охранника — один сидел в будке, второй стоял у шлагбаума. Как их нейтрализовать, я не представлял. А вот как создать себе дополнительные проблемы при попытке нейтрализовать, представил легко.

— Пристегнись, — сказал я и завёл двигатель. — И возьми автомат, только с предохранителя пока не снимай.

— Почему?

— Потому что можешь случайно себе в ногу выстрелить, если я буду ворота таранить.

Я стал прикидывать, как лучше поступить: разогнавшись, снести ворота внедорожником и потом, не снижая скорости поехать к трассе, или остановиться перед воротами и уничтожить их каким-нибудь заклятием. А пока я думал, ворота… начали открываться.

Как только створки ворот полностью распахнулись, на территорию центра въехали три легковых автомобиля и микроавтобус с затемнёнными стёклами и без номеров. Я быстро заглушил двигатель и велел Агате пригнуться. Микроавтобус и две машины поехали в сторону административного корпуса, а третья остановилась, из неё вышел мужчина в военной форме и начал что-то говорить подбежавшему охраннику. Тот внимательно всё выслушал и отдал честь. Мужчина в форме сел в машину, и она тоже поехала в сторону администрации Восточного.

Мне это всё сразу не понравилось. А когда я увидел, как из микроавтобуса выскочила вооружённая группа, мои неприятные ощущения усилились. Ну а когда группа разделилась на две части, и первая побежала к спальному корпусу, а вторая к медпункту, у меня внутри всё похолодело — никаких сомнений в том, что это приехали за мной, не осталось.

Ворота тем временем почему-то не закрывались. Охранник стоял возле них и смотрел куда-то за территорию. Возможно, ожидал ещё одну машину. Я завёл двигатель и медленно поехал к воротам. В это время охранник зашёл в будку, чтобы что-то сказать своему товарищу. Упускать этот момент было нельзя, и я вдавил педаль газа в пол.

Конечно, у меня был довольно большой шанс столкнуться на выезде лоб в лоб с машиной, ради которой не закрыли ворота, но каждая потерянная секунда могла стать решающей. Мы вылетели за ворота чуть ли не на полной скорости, и я повёл внедорожник Яроша по утверждённому ранее маршруту.

До трассы доехали быстро, дорога была сухая и пустая, это позволила выжимать из внедорожника всё, на что он был способен. При таком раскладе до границы или до того места, от которого идти к ней пешком, мы могли доехать минут за двадцать — двадцать пять. И я очень надеялся, что за нами просто не успеют отправить погоню, а если и успеют, то она физически не сможет нас догнать.

Самой реальной опасностью в сложившейся ситуации были пограничники — их то уж точно должны были предупредить о нашем возможном появлении. Те, кто приехал за мной, явно не дураки, и догадались, что сбежать я мог только в одном случае — если ко мне вернулась память. А вспомнив, кто я такой, бежать я мог лишь в одном направлении — к границе.

К моей радости, в машине оказался навигатор. Я сразу же включил его. Выстраивать маршрут времени не было, да и необходимости тоже. Я и без этого знал, куда мне следует ехать. Но навигатор показывал, что я двигаюсь в нужном направлении, и это дополнительно придавало уверенности.

Когда я проехал указатель, извещавший что до деревни Сачковцы осталось пять километров, снизил скорость. Перед деревней был съезд на дорогу, по которой я собирался поехать на юг. Надо было его не пропустить.

Но до съезда я не добрался. Буквально через километр мы уткнулись в засаду — дорогу перегородила группа вооружённых людей и два военных внедорожника. А по магическому заграждению, выставленному перед всей этой братией, было понятно, что среди встречавших нас, есть одарённые.

Место для засады выбрали удачное — на мосту. Впрочем, как такового моста и не было — просто пересекающаяся с дорогой речушка «ныряла» в проложенный под асфальтом коллектор, а дорожное полотно над этим местом слегка возвышалась. Речушка была не очень широкой — метра полтора, но за счёт довольно обрывистых берегов она представляла собой совершенно непреодолимое препятствие для внедорожника. Съехать с дороги и как-то обогнуть засаду, было невозможно, а пробиваться с боем — страшно.

Глава 27

С тех пор как я стал одарённым, многое в моей жизни изменилось. Точнее, изменилось всё, в том числе и восприятие окружающего мира. Я давно уже понял, что в этом мире мало по-настоящему невозможных вещей — всё зависит лишь от твоих навыков. Когда тебе доступны сильные заклятия, многое становится возможным.

Слева от дороги рос небольшой лесок, а за ним стояли невысокие холмы. Где-то за этими холмами и брала своё начало речушка, ставшая для меня преградой. Она доходила до трассы, ныряла под асфальт и, появившись с другой стороны дороги, исчезала в полях, раскинувшихся справа. Вот по этим полям я и собрался ехать.

Я остановил машину примерно в ста метрах от засады, не глуша двигатель, вышел из салона и выпустил в сторону противника два водяных смерча подряд. После этого прыгнул за руль и съехал с дороги в поля. Сначала думал проложить ледовую дорогу, но оказалось, что ехать можно было и без этого.

Проехал около двух километров и снова остановился. Выскочил из машины и проложил ледовую дорогу через речушку. Заметил, что к нам по полю едет армейский внедорожник с установленным на нём пулемётом. Почти сразу же услышал звук выстрелов. Запрыгнул в машину и поехал по ледовой дороге.

Навигатор показывал, что я объезжаю Сачковцы с юга и приближаюсь к той самой дороге, что идёт вдоль границы. Примерно через три километра я до этой дороги добрался и выехал на неё. Теперь можно было прибавить газу, учитывая, что армейский внедорожник с пулемётом не отставал. В какой-то момент мне пришла мысль разворотить дорогу, но немного подумав, я понял, что смысла в этом нет — вокруг расстилались поля. Преследователи потратили бы меньше времени на объезд препятствия, чем я на его создание.

Я мчался по дороге в непосредственной близости от границы. Соблазн свернуть влево и поехать в сторону Беларуси был велик. Но я опасался преследователей — они в буквальном смысле шли за нами по пятам. Нас однозначно должны были встретить на границе, предстоял бой, и в этой ситуации получить ещё и удар в спину не хотелось. Поэтому надо было как-то оторваться от преследующего нас армейского внедорожника.

Навигатор показывал, что километров через пятнадцать нам предстояло пересечь крупную трассу. Это не радовало — на трассе нас вполне могли поджидать. А ещё я заметил на экране небольшое тёмно-зелёное пятно. Оно находилось примерно посередине между тем местом, где мы ехали, и трассой. Это был лес, и его надо было использовать.

Я выжал из двигателя внедорожника всё, на что он был способен, и через пять минут доехал до леса, который на самом деле оказался небольшим ельником. Но это было неважно. Главное, что деревья на довольно большом протяжении росли практически вдоль дороги. Ориентируясь на показания навигатора, я остановился в середине ельника, выскочил из машины и быстро наложил три сильных боевых заклятия одно за другим.

Сначала я направил навстречу военному внедорожнику водяной смерч, затем наложил на большую область дороги кислотный туман, а в завершение выставил огромный ледовый барьер, пересекающий дорогу и уходящий с обеих сторон в ельник. Даже если во внедорожнике ехали одарённые, им понадобилось бы некоторое время, чтобы преодолеть все эти преграды — время, которого мне могло хватить, чтобы оторваться.

Я прыгнул в машину и поехал дальше. Сразу же за ельником свернул налево, в сторону Беларуси. Судя по навигатору до границы было не более полутора километров. Ледовую дорогу накладывать не пришлось. Машина Яроша вполне справлялась с бездорожьем. Буквально через месяц в этих местах я бы не проехал из-за весенней распутицы, но сейчас холодная земля была немного хуже асфальта. Разве что неровная, но мы всё-таки ехали на внедорожнике.

Я не понял, откуда был произведён выстрел. Признаться, я его вообще не заметил, и лишь когда нашу машину подбросило вверх, понял, что нас атаковали. Внедорожник два раза перевернулся и лёг набок.

— Ты как? — сразу же крикнул я Агате.

— Живая, — ответила подруга.

— Выбраться сама сможешь?

— Должна.

Выстрел из гранатомёта пришёлся на колесо. Рамный внедорожник от кувыркания почти не помялся, а я был пристёгнут, поэтому отделался лишь ушибами. Я выбил остатки ветрового стекла и начал выбираться из машины. Сразу же раздалась автоматная очередь. И не одна.

Стреляли справа. Надо было быстрее ставить защиту, пока никому не пришло в голову опять использовать гранатомёт. Не вылезая из машины, я поставил справа от нас ледяной барьер. Звук стрельбы стал тише, и я снова попытался вылезти. Получилось.

Через лёд я увидел группу автоматчиков, которые оббегают выставленную мной стену. Быстро поставил ещё три, оградив таким образом нас со всех сторон. Пока я это делал, Агата вытащила из машины Агнешку и, не дождавшись моего вопроса, сказала:

— Не пострадала. Сейчас Яроша достану.

Я кивнул и принялся думать, что теперь делать. Ледяной барьер начали разрушать из гранатомётов — это означало, что в группе не было одарённых. Но они явно находились в преследующем нас внедорожнике. Времени было критически мало.

Я посмотрел на лежащих на земле Яроша и Агнешку и сказал Агате:

— Сейчас я наложу на каждого из нас зеркальный щит. Для отражения физического урона это почти идеально — все пули и гранаты полетят обратно в тех, кто их в нас выпустит. А магов я среди этих ребят не вижу. Потом ты наложишь на меня богатырскую силу, я возьму этих двоих, и мы побежим к границе.

— Наложи лучше ты на меня богатырскую силу, — предложила Агата. — Давай я их понесу, чтобы у тебя руки были свободны!

— Умница! — похвалил я подругу и приступил к наложению заклятий.

Менее чем через минуту каждого из нас украшала полупрозрачная зеркальная аура, а Агата подняла с земли Яроша и Агнешку и закинула их себе на плечи, словно два лёгких соломенных тюка. После этого я выпустил водяной смерч в сторону противника. Смерч разрушил ледяной барьер и разогнал автоматчиков, а мы с Агатой выскочили в образовавшуюся брешь и со всех ног рванули в сторону границы.

Сразу же послышались выстрелы, которые тут же прекратились — видимо, зеркальный щит отправил назад пули, и продолжать стрельбу дураков не нашлось. Вместо выстрелов, нам в спину донёсся лишь яростный вопль:

— Курррва-а-а!

Я не знал польского, но это слово мне было знакомо.

«По-тихому убежать не получилось», — подумал я и, усмехнувшись, ускорил бег, перепрыгивая через кочки и ямы.

Почти перед самой границей мы наткнулись ещё на одну вооружённую группу польских пограничников. Среди них был одарённый — возможно, начальник ближайшей заставы. Но уровень у него был не самый высокий — в нашу сторону полетели лишь простейшие каменные стрелы, да на нашем пути возникла широкая полоса с зыбучим песком. Одарённый пограничник оказался довольно слабым магом земли.

Я ради приличия выпустил в сторону этих ребят два водяных смерча — этого хватило, чтобы всех разогнать. Отдельно на мага время тратить не стал — с его каменными стрелами отлично справлялся зеркальный щит, а поверх зыбучи песков я проложил ледовую дорогу. Проложил хорошо — до самой границы. Под этой дорогой остались не только пески, но и контрольно-следовая полоса и все пограничные заграждения.

И мы побежали домой. Правда, бежать было трудно — про специальную обувь мы всё же забыли. Агата два раза даже падала, роняя Яроша и Агнешку. Но это уже были мелочи. Главное, что мы почти смогли убежать.

Когда до границы осталось около ста метров, я увидел группу российских пограничников. Среди них яркой оранжевой аурой какого-то защитного заклятия выделялся один одарённый — скорее всего, начальник заставы. Мы немного сбавили темп, а когда один из пограничников сделал предупредительный выстрел вверх, вовсе остановились. Я поднял руки и громко крикнул:

— Мы свои!

Приняли нас настороженно, но дружелюбно. Я рассказал пограничникам, что мы бежим из польского плена, не вдаваясь в подробности. Кто такие Ярош и Агнешка, и почему они в таком состоянии, рассказывать не стал — сослался на то, что это государственная тайна, и я не имею права разглашать подробности.

Агату, поляка и внучку генерального прокурора разместили в местном медпункте — других свободных помещений просто не оказалось. Конечно, был ещё карцер, но начальник заставы понимал, что это перебор. Я обновил на Агнешке заклятие заморозки и наложил такое же на Яроша. Агата осталась с ними, чтобы приглядывать, а я отправился общаться с начальником заставы.

Как я и предполагал, начальником оказался одарённым с оранжевой аурой. Он представился капитаном Воробьёвым и сразу сказал, что особо моим словам не верит, но и врагом меня не считает. Капитан доложил о происшествии на границе руководству, и теперь в его задачи входило дождаться распоряжений сверху, а до этого времени следить, чтобы мы не убежали.

В целом против такого плана я ничего не имел, но был риск, что раньше утра капитан ответ не получит. А это сильно напрягало. К моей радости, наши преследователи не рискнули идти через границу — понимали, что у них не хватит сил, чтобы отбить нас у российских пограничников. Но в любой момент к ним могло прийти подкрепление.

Я, конечно, надеялся, что наш трюк с ногами Яроша сработал, но какие гарантии у меня были, что на заставе нет предателя, и информация о трёх молодых людях и безногом мужчине уже не ушла в Германию? Таких гарантий не было. Значит, заставу могли атаковать в любой момент.

Мы сидели с Воробьёвым в его кабинете, и я уже минут двадцать уговаривал его разрешить мне сделать звонок.

— Господин капитан, — произнёс я чуть ли не в сотый раз. — Мне действительно очень надо позвонить.

— Сожалею, но это запрещено, — так же в сотый раз повторил свой ответ Воробьёв.

— Нам всем очень надо, чтобы я позвонил.

— Нам? — удивился начальник заставы. — Мне не надо.

— Надо. Очень надо. Есть большая вероятность, что в любой момент ваша застава будет атакована.

— Не думаю, что поляки посмеют.

— А я не говорю о поляках. Речь о немцах. Тот безногий пленник — настолько ценный кадр, что ради того, чтобы его отбить, немцы вполне могут решиться на атаку заставы. Вам нужна защита.

— Хорошо, я попрошу подкрепления.

— Вы не понимаете, вам нужна очень сильная защита и немедленно, а нам нужно как можно быстрее покинуть это место и уехать в столицу.

— Вы покинете это место, как только на этот счёт будут соответствующие распоряжения.

— Господин капитан! Не делайте глупостей, дайте мне телефон!

— Вопрос закрыт! Телефон я Вам не дам! — довольно грубо произнёс Воробьёв и хлопнул ладонью по столу, правда почти сразу же смягчился и добавил: — Но я могу напоить Вас чаем.

Мне очень хотелось сохранить в тайне, что я работаю на КФБ и выполняю секретное задание, но, похоже, это было невозможно. И если о задании я ещё мог умолчать, то о связях с КФБ имело смысл рассказать, иначе шансов на звонок просто не было.

— Хорошо, — сказал я капитану. — Я назову Вам имя человека, которому собираюсь звонить.

— Мне это совершенно неинтересно, — ответил Воробьёв.

— Но я всё же скажу. Я собираюсь позвонить генералу Милютину. Если Вы не в курсе, то это руководитель столичного управления КФБ.

— Я знаю, кто такой Милютин.

— Тогда Вы тем более должны мне дать позвонить!

— Я Вам ничего не должен. Если у Вас есть какая-то информация для генерала Милютина, можете нам её сообщить, утром мы передадим её в канцелярию столичного управления КФБ.

— Капитан! — я начал заводиться. — Вы действительно не понимаете, что в любой момент, здесь всё разнесут? Вас не спасёт ваша оранжевая защита! Сюда придут одарённые более высокого уровня. И для вас это будет полный конец — если не погибнете во время нападения, то пойдёте под трибунал!

— С чего это вдруг под трибунал? — совершенно спокойно поинтересовался Воробьёв.

— С того, что я Вам официально заявляю: мне нужно позвонить генералу Милютину и передать ему крайне важную информацию! Информацию исключительной государственной важности! Ваше нежелание мне помочь я расцениваю, как попытку саботировать передачу этой информации и желание поставить под удар заставу! И трибунал будет считать так же! Дайте мне телефон!

— Успокойтесь, молодой человек. Я ведь могу обидеться на Ваши угрозы.

— А я ещё и не угрожал! Если на заставу нападут и того безногого заберут, а Милютин узнает, что это всё произошло по Вашей вине, Вы и до трибунала не доживёте! Иван Иванович Вас порежет на кусочки! Дайте телефон!

Капитан покраснел от злости, запыхтел, хотел было что-то сказать, но пересилил себя и просто ударил кулаком по столу. Затем немного успокоился и сказал:

— Хорошо. Но только один звонок!

— Благодарю Вас. Сейчас Вы сделали большой шаг к следующему званию.

— Заткнись! — взревел Воробьёв, но тут же понял, что погорячился, достал телефон и молча положил его на стол.

Я тоже понял, что со званием перегнул палку, взял телефон и набрал номер Милютина. Из динамика донёсся механический голос робота, который сообщил, что данного номера не существует. Сказать, что это был большой сюрприз — считай, не сказать ничего. Я быстро набрал номер ещё раз — результат не изменился. А ошибиться цифрами я не мог — очень уж хорошо я их запомнил. Я набрал номер ещё три раза, три раза выслушал сообщения от робота, после чего сказал:

— Удивительно, но он отключил основной номер. Я должен позвонить на другой.

Я боялся, что капитан отберёт телефон, так как разрешил сделать лишь один звонок, но, похоже, Воробьёв уже смирился с тем, что я не верну трубку, пока не вызвоню Милютина. А я быстро вспоминал, куда и кому я ещё могу позвонить. В дежурную часть столичного отделения КФБ? Я не знал номера, но даже если бы капитан помог мне его найти через справочник, вряд ли в три часа ночи дежурный поверил бы неизвестно кому и бросился искать шефа.

Можно было позвонить Зотову, но я не помнил его номер. Ещё была Анна Алексеевна, но номер её телефона я вообще никогда не знал. Выходило, что позвонить мне некому. Но я должен был сообщить информацию Ивану Ивановичу. От невозможности это сделать я начал нервничать совсем уж сильно, но тут вдруг неожиданно вспомнил про Арину. Номер её телефона я знал. Быстро схватил трубку и набрал нужные цифры. Услышал гудки — уже хорошо. Пока шли гудки, я обратился к капитану:

— Генерал Милютин явно спросит у меня номер заставы, чтобы прислать сюда подкрепление.

— Если ты дозвонишься до того самого Милютина, то он узнает номер заставы за пару минут, — ответил капитан. — Отчёт об инциденте на границе уже передан в управление.

Я понял, что спорить бесполезно, логика в словах капитана была железная. А пока мы с ним разговаривали, княжна Зотова наконец-то приняла звонок, и из динамика донёсся её сонный голос:

— Я слушаю.

— Арина, это Роман, — сразу же представился я.

— Какой Роман?

— Тот самый. Проснись, пожалуйста! Мне нужна твоя помощь.

— Андреев? Это ты? — похоже, Арина начала просыпаться.

— Да, это я. И мне нужна твоя помощь!

— А ты откуда звонишь? Куда ты пропал так надолго?

— Неважно. Ты сейчас дома?

— А что?

— Арина! Просто отвечай на вопросы и делай, что я скажу! — я разозлился и практически заорал в трубку. — Я в опасности! Я тебе два раза жизнь спасал, вспомни, что Зотовы всегда отдают долги! Ты дома?

— Да.

— Фёдор Сергеевич дома?

— Да.

— Беги к нему как можно быстрее и передай трубку! Поторопись!

Я немного накрутил, но иначе Арина могла бы «тупить» до утра. Из динамика послышался шум, через какое-то время глухой недовольный голос Зотова, сбивчивое объяснение княжны и наконец-то из трубки донеслось:

— Роман?

— Фёдор Сергеевич, здравствуйте! Я прошу Вас о помощи. Эта помощь нужна не только мне. Прошу Вас любым способом как можно быстрее разыскать Ивана Ивановича и передать ему, что я сейчас нахожусь на нашей пограничной заставе на белорусско-польской границе, — выпалил я в трубку.

— И всё?

— Этого достаточно.

— На какой именно ты заставе?

— Мне не говорят номер, еле уговорил, чтобы дали позвонить.

— Хорошо, я попробую сейчас дозвониться до Ивана Ивановича, — согласился Зотов.

— Фёдор Сергеевич, надо обязательно дозвониться! Вы ведь знаете, что просто так я не стал бы будить Вас среди ночи и не просил бы будить Ивана Ивановича. Но это дело государственной важности. Это дело такой важности, что я просто боюсь сказать лишнего по телефону.

— Я понял твой намёк. Не переживай, я найду Ивана Ивановича. Если не дозвонюсь, то подниму на ноги всех, но найду.

Зотов сбросил звонок, и я отдал телефон капитану и сказал:

— Благодарю за помощь.

Воробьёв положил телефон в карман, покачал головой и сказал довольно миролюбиво:

— И что мне с тобой дальше делать?

— Я полагаю, в ближайшее время Вам позвонят и скажут, что со мной делать.

— Ну тогда давай, что ли, действительно чаю попьём, пока не позвонили, — сказал начальник заставы. — А то я что-то перенервничал.

— Не откажусь, — ответил я и неожиданно понял, что после разговора с Ариной и её отцом я впервые с момента возвращения ко мне памяти полноценно ощутил себя не Робертом, а Романом.

Глава 28. Эпилог

Капитан встал из-за стола, прошёл в угол кабинета и включил электрический чайник, стоявший на небольшом столике. Пока закипала вода, Воробьёв достал из навесного шкафчика две чашки и пачку пакетированного чая.

— Тебе с сахаром? — спросил он меня.

— Без, — ответил я. — Но, если у Вас вдруг найдётся кофе, я вообще буду счастлив.

— Растворимый будешь?

— Любой буду.

— Сейчас поищу, где-то был.

Начальник заставы некоторое время копался в выдвижном ящике шкафчика, затем достал из него маленький пакетик и произнёс:

— Повезло тебе. Нашёл кофе. Три в одном.

«Лучше бы не нашёл», — подумал я, так как пить то, что нашёл Воробьёв, мне не хотелось, но после того как капитан перерыл весь шкафчик, отказываться было неудобно.

Вода в чайнике наконец закипела. Воробьёв заварил себе чай, судя по запаху с бергамотом, а мне выдал чашку с не очень приятно пахнущей жидкостью, отдалённо похожей на кофе.

— Благодарю! — сказал я, взял чашку и сделал небольшой глоток.

— Счастлив? — спросил капитан, причём сделал он это совершенно искренне.

— Почти, — ответил я и отпил ещё немного.

— Почему почти? — поинтересовался Воробьёв.

— Вот Иван Иванович перезвонит, буду абсолютно счастлив.

Некоторое время мы сидели молча, а затем я не удержался и задал вопрос, который интересовал меня с того момента, как ко мне вернулась память:

— Вы мне не скажете, как прошли выборы? Я давно не был в России.

— Выборы? — удивился капитан. — Какие выборы?

— Что значит, какие? — в свою очередь удивился я. — Выборы императора.

— Так не было их.

— Как не было?

— Вот так и не было.

— Почему?

— Потому что не до выборов — в стране, считай, гражданская война уже сколько идёт.

— Гражданская война? — я удивлялся всё сильнее и сильнее.

— Ну официально это называется операция по наведению конституционного порядка, но по факту война. Только ты Милютину не рассказывай, что я так сказал.

— Не расскажу. А кто с кем воюет?

Капитан прищурился и посмотрел на меня с подозрением.

— Ты точно не знаешь?

— Я Вам клянусь! Я очень давно не был дома.

— Петербург против федералов воюет. А если уж простыми словами говорить, то эльфы с людьми.

Эта новость шибанула меня совсем сильно, а капитан продолжил:

— Сейчас хоть перемирие уже несколько месяцев, а первый год совсем тяжело было — чуть ли не каждый день столкновения.

Тут я почувствовал, что мне стало как-то совсем нехорошо.

— Первый год? Вы не шутите?

— Я похож на шутника? — пробурчал начальник заставы.

— Извините, это я на эмоциях сказал. А какой сейчас год?

— Ты издеваешься надо мной?

— У меня была амнезия, — поспешил я оправдаться. — Я недавно пришли в себя и до этого момента был уверен, что сейчас две тысячи двадцатый год!

— Немного ошибся. На годик.

Я просто не мог в это всё поверить. Капитан, увидев моё искреннее удивление, достал телефон и протянул его мне, показывая экран. На экране светилась дата: четвёртое марта две тысячи сто двадцать первого года. Когда я делал звонки, то просто не обратил на это внимания.

Но как я мог не обращать на это внимания в Восточном? Я начал вспоминать пребывание в центре «Ост», и до меня дошло, что я не видел там ни одного календаря с указанием года — только месяцы и дни. Я мог, конечно, узнать эту информацию в Белостоке, но там я тоже просто не обращал внимания на даты, если где-то их и увидел.

Это был сюрприз. И за пару минут такую новость переварить было трудно. Впрочем, на фоне остальных новостей, озвученных Воробьёвым, эта была ерундой. А вот война между Петербургом и центральной властью — это было уже из области чего-то действительно нереального. Я просто отказывался в это верить, у меня аж заболела голова и пересохло в горле.

— А что орки? — спросил я. — На чьей они стороне?

— Формально на стороне федеральной власти, но по факту держат нейтралитет.

— Это хорошо. Они всегда были более адекватными и благоразумными, чем эльфы.

— Да среди эльфов тоже есть хорошие ребята, у нас вон двое служат, — встал на защиту эльфов капитан. — И раньше я их часто встречал. Все нормальные были. И я не раз слышал, что война эта им не нужна. Это всё Седов-Блозерский. Он это всё начал, и пока его не ликвидируют, толку не будет.

— Седов-Белозерский? Он же погиб? — в очередной раз удивился я, хотя уже устал это делать.

— Это старик погиб, — пояснил капитан. — А сын его потом всю эту кашу и заварил. Сначала объявил о выходе Петербургской области из состава Российской Федерации, а когда его попытались угомонить, устроил провокации, которые в итоге и переросли в войну.

— А почему он объявил, а не губернатор?

— Так Седов-Белозерский губернатора в тюрьму посадил. С этого всё и началось — с попыток федералов отбить Кресты и освободить губернатора. Несколько раз пытались. С этих столкновений всё и пошло.

— А за что Седов-Белозерский посадил губернатора в тюрьму?

— Чтобы занять его место.

Я всё это слушал и не мог поверить, что речь идёт о моём отце. Всё вышеперечисленное был способен организовать и провернуть мой дед, тут я даже не сомневался. Но чтобы мой отец захватил власть в Петербурге и пошёл войной на федералов — это просто не укладывалось в моей голове.

— Простите, — осторожно спросил я. — А Вы говорите о Николае Константиновиче или о каком-то другом Седове-Белозерском?

— О нём. Будь он неладен и весь его род до седьмого колена! — гневно произнёс начальник заставы, и его последняя фраза мне очень не понравилась.

Я на автомате допил невкусный напиток и поставил чашку на стол. Надо было как-то осознать, что всё, о чём рассказал Воробьёв, действительно произошло. Но осознать, что я отсутствовал полтора года, было нелегко. Ещё труднее — осознать, что за это время мой отец развязал затяжную гражданскую войну между эльфами и людьми и сорвал выборы императора.

* * *

Атмосфера в кабинете руководителя тренировочного центра «Ост» была настолько гнетущей, что любой гиперчувствительный эмпат вынужден был бы поставить себе сильнейшую защиту, чтобы не сойти с ума, находясь в этом помещении.

Карл Нидербергер сидел за своим рабочим столом с совершенно отрешённым лицом. Помимо него, в кабинете находились главный куратор проекта «Вархайт» барон Людвиг фон Лангерман, один из идеологов и разработчиков проекта доктор Маркус Штеблер и старший инспектор службы внутренних расследований Имперского министерства обороны майор Рихард Вангенхайм.

Доктор Штеблер сидел за столом для посетителей, майор Вангенхайм стоял у окна, а барон фон Лангерман гневно расхаживал по кабинету и рассуждал:

— Побег трёх курсантов и убийство пана Яроша — это то, что мы уже имеем. Чем нам это обернётся в будущем — неизвестно. Вполне возможно, что сейчас под угрозой само существование проекта «Вархайт». Если русские про него узнают…

Барон осёкся, гневно посмотрел на Нидербергера и продолжил:

— Когда русские о нём узнают, а в том, что это случится, я не сомневаюсь, перед ними встанет непростой выбор: попытаться вернуть своих подростков или всё это проглотить. В первом случае это обернётся конфликтом в ближайшее время, во втором — тоже конфликтом, но позже, когда русские смогут себе его позволить. В то, что они это всё проглотят и забудут, я не верю.

Фон Лангерман подошёл к Нидербергеру, и не скрывая злости и неприязни, сказал:

— Не слишком ли высока цена Вашей халатности, господин майор?

— Я допустил большую ошибку, Ваша Милость, — произнёс руководитель центра «Ост». — Я признаю это и готов понести заслуженное наказание.

— Боюсь, цена Вашей, как Вы её называете, ошибки будет столь велика, что Вам будет не по силам вынести положенное за такое деяние наказание. Вы поставили под угрозу работу трёх министерств. Ещё две недели назад доктор Штеблер рекомендовал Вам срочно отправить мальчишку в Краков. Он собирался лично доставить его на обследование, но Вы этому воспрепятствовали.

— Курсант Гроховски готовился к турниру, — робко возразил Нидербергер.

— И в процессе этой подготовки демонстрировал уникальные способности, которые Вас, в отличие от доктора Штеблера, совершенно не смутили. Пусть доктор меня поправит, если я ошибаюсь, но Гроховски не мог вспомнить такие серьёзные навыки, без возвращения всей памяти.

— Вы совершенно правы, Ваша Милость! — подключился к разговору Штеблер. — Это всё взаимосвязано. И, судя по всему, курсант Гроховски давно вспомнил свою прошлую жизнь — его успехи в боевой магии явно указывают на это. Да и то, что беглецы отправились прямиком в Беларусь и сдались русским пограничникам — лишнее тому доказательство. Вспомнил ли Гроховски всё сразу, или вспоминал постепенно — этого мы не знаем, и теперь уже вряд ли когда-либо узнаем. Но в том, что он её восстановил полностью, у меня сомнений нет. Как восстановил, почему и при каких обстоятельствах — с этим нам ещё предстоит разбираться. Но восстановил. И похоже, не только он. Я сомневаюсь, что с ложными воспоминаниями курсантки Дудек и Радецкая составили бы компанию Гроховски.

— А у Вас, господин майор, была возможность всё это предотвратить! — заметил фон Лангерман.

— Не исключено! — поддержал барона доктор. — Возможно, две недели назад ситуация ещё не была столь запущена, и воспоминания мальчишки на тот момент ограничивались лишь боевыми заклятиями. Но даже если он уже вспомнил всё, неожиданная отправка в Краков вынудила бы его к спонтанному побегу. И не факт, что тогда он смог бы добраться до границы.

— В моих действиях не было злого умысла, — снова попытался оправдаться Нидербергер. — Я планировал доставить курсанта Гроховски в Краков завтра утром.

— Это уже трибунал будет решать, что было в ваших действиях — злой умысел, преступная халатность или что-то ещё! — не скрывая раздражения, сказал барон. — Министр обороны и министр имперской безопасности уже в курсе. Утром о происшествии доложат императору. Его императорское величество сам примет решение о дальнейшей судьбе проекта «Вархайт». До этого момента что-либо обсуждать не имеет смысла!

Договорив, главный куратор проекта «Вархайт» бросил на Нидербергера гневный взгляд, резко развернулся и вышел из кабинета. Сразу же после этого доктор Штеблер встал из-за стола, подошёл к полке с трофеями и грамотами, посмотрел на кубок, завоёванный курсантом Робертом Гроховски на турнире в Белостоке, затем подошёл к Нидербергеру и негромко спросил:

— Скажите, майор, Вам действительно так был нужен этот кубок? Вот это всё, что произошло и ещё произойдёт — не слишком ли это высокая цена, чтобы утереть нос Генриху Келлеру? Стоило ли это того?

Ответа доктор не получил. Он покачал головой и направился к выходу, по пути бросив ещё один взгляд на злосчастный кубок. Последним кабинет руководителя центра «Ост» покинул Вангенхайм, так и не проронивший ни слова за всё время недолгого экстренного совещания.

В приёмной старшего инспектора службы внутренних расследований ожидали пять вооружённых спецназовцев. Трое стояли у окна, двое у входной двери. Как только майор Вангенхайм вышел из кабинета Нидербергера, все бойцы вытянулись как по струнке и застыли в ожидании распоряжений командира.

— Арестовать, — негромко отдал приказ майор.

Но бойцы не успели даже сдвинуться с места, как приказ утерял свою актуальность — в кабинете руководителя тренировочного центра «Ост» раздался выстрел.

* * *

Прошло около получаса, как Воробьёв вывалил на меня основные российские новости, и я их всё ещё переваривал — думал о Петербурге, о том, насколько сильно затронули мой родной город боевые действия и, конечно же, о судьбе Андрея и Маши. Всё это было очень неприятно и страшно.

Из тяжёлых раздумий меня вывело неожиданное громкое дребезжание — это задрожал, стоявший на вибрации, телефона Воробьёва. Капитан быстро схватил аппарат со стола, принял звонок и рявкнул в микрофон:

— Слушаю!

После этого его лицо мгновенно стало очень серьёзным, он кого-то слушал, после чего ответил собеседнику:

— Так точно, господин полковник!

Затем начальник заставы протянул телефон мне и негромко сказал:

— Это Вас.

Я удивился, так как не представлял, какому ещё полковнику я мог понадобиться, и поднёс трубку к уху. Услышал мелодию, которая обычно сопровождает переключение с одного абонента на другого. Видимо, сначала с Воробьёвым поговорил кто-то из его начальства, а затем звонок направили на Милютина. Так оно и было. Буквально через несколько секунд из трубки раздался голос Ивана Ивановича:

— Доброй ночи!

— Здравствуйте! Это касса парка аттракционов? — произнёс я заранее оговорённую фразу-пароль.

— Да. Но сегодня работают только «Русские горки», — ответил Милютин по протоколу и добавил уже от себя: — Как же я рад тебя слышать. Затянулся аттракцион?

— Не то слово. Я думал, уже из него не выберусь.

— Ты выбрался. Всё будет хорошо. Я выезжаю.

Иван Иванович сбросил звонок, я вернул телефон Воробьёву и, заметив его растерянное лицо, повторил фразу генерала КФБ:

— Всё будет хорошо.

Content

Алексис Опсокополос
Отверженный III: Вызов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28. Эпилог