Кожедуб Александр Константинович

Чёрный аист

Алесь КОЖЕДУБ

ЧЁРНЫЙ АИСТ

РОМАН

Часть первая

Мольфар

1

Фольклористом я стал на первой своей практике в университете.

На практику, которая и называлась фольклорной, мы всем курсом отправились на Полесье — в Столинский район Брестской области. За плечами остались две экзаменационные сессии первого курса, и я уже считал себя бывалым студентом.

Я учился на филологическом факультете, почти сплошь состоящем из девиц. В моей второй группе ребят было четверо из тридцати, в остальных группах дела обстояли не лучше.

«Куда я попал?!» — иногда с недоумением, смешанным с ужасом, озирался я по сторонам. Девиц было так много, что запомнить лицо какой-нибудь из них не представлялось возможным. К тому же все они были разного размера и окраса, что только увеличивало кавардак в моей голове. Первое время я различал их исключительно по ногам. В год моего поступления в университет в моду вошли мини-юбки, все новоявленные студентки щеголяли только в них, и я был вынужден запоминать ноги. Не скажу, что все они были одинаково хороши, но некоторые можно было выделить. Странно, но лучшие ножки в моей группе были у старосты Светки Карпович. В остальных группах старосты были ребята, а у нас Светка.

— Ты сколько баллов набрала? — спросил я Светку при знакомстве.

— Двадцать! — вздернула она и без того курносый нос.

Это была максимальная сумма при поступлении.

— Понятно, — сказал я.

У самого меня было девятнадцать, у остальных студентов и того меньше.

Но я знал и то, что старостами назначали ребят, отслуживших в армии, и баллы здесь не имели значения.

«Неужели за ножки?» — покосился я на круглые коленки Светки.

— А в нашей группе в армии никто не служил, — сказала Светка и показала язык.

Я понял, что Светке палец в рот не клади.

— Я скоро замуж выхожу, — вздохнув, сказала Светка. — Это вы тут все детский сад.

Похоже, она меня утешала, что было еще обиднее.

— Валера Дубко на два года старше, — пробормотал я.

— А двадцати баллов не набрал! — фыркнула Светка. — Уйду в декрет, тебя старостой назначат.

— Больно надо! — тоже фыркнул я.

Я хорошо знал, что на роль старосты не гожусь. Знали об этом, видимо, и в деканате.

Как бы то ни было, на фольклорной практике Светка считалась еще полноценной старостой группы.

Руководителем практики была преподаватель устного народного творчества Татьяна Николаевна Петрова. Под ее началом мы все доехали до райцентра Столин, а дальше каждая группа отправилась в заранее выбранную деревню. Нам достался Теребежов, на самой границе с Украиной.

Суть практики состояла в том, что студенты должны были найти людей, знавших старинные песни, сказки или обряды, и записать исполнителей на магнитофон.

2

В Теребежове нас разместили по два-три человека в хате. Бригадир колхоза Николай, занимавшийся обустройством студентов, упарился, разводя девчат по хатам.

— Эта не хочет с той, а та с этой, — пожаловался он нам с Валерой.

Нас он отвел в хату на краю деревни последними.

— Другие хлопцы на том конце, — махнул он рукой.

Бригадир не объяснил, почему две пары парней он поселил в разных концах Теребежова. Видимо, по принципу петухов. Эти двое топчут куриц в этом конце, другие в том.

Вечером мы отправились к Светке на совещание.

— Кто умеет с магнитофоном обращаться? — спросила она, глядя почему-то на меня.

— А сколько у нас магнитофонов? — спросил Валера.

— Три.

— Значит, главный тот, у кого магнитофон?

Светка пожала плечами.

— В принципе я знаю все марки магнитофонов, — дернул себя за ус Валера. — Из-за границы постоянно поступает что-то новенькое.

— У нас отечественные, — успокоила его Светка. — Мы берем лучший и идем записывать вчетвером — вы, я и Ленка.

Ленка Кофман, сидевшая рядом с ней, подпрыгнула на стуле в знак согласия. Стул затрещал. Они обе были видные девушки, на полголовы выше меня. У Ленки, кстати, тоже длинные ноги, но немного иксом.

А Валера все крутил усы. Они у него свисали, как у западноукраинского парубка. Но Валера и родом из Рахова. Я хоть и не дока в географии, однако знал, что это у черта на куличках, в Закарпатье.

— Тебя как в Минск занесло? — спросил как-то я его.

— Тетка здесь живет, — уклончиво ответил Валера.

Валера никогда не отвечал на поставленный вопрос впрямую. Сейчас тоже в чем-то сомневался.

— Ладно, — наконец сказал он. — У тебя адреса есть?

— Есть, — достала бумажку из кармана халатика Светлана. — В сельсовете дали. Ефим Петрович Дерунец, девяносто лет. Живет через три дома от нашего.

Мы засиделись у девушек дотемна.

— Здесь спать рано ложатся, — сказала Светка. — Вы договорились с хозяйкой, что поздно придете?

— Нет.

Мы с Валерой посмотрели друг на друга.

— Там, между прочим, собака, — сказал я.

— Они на своих не бросаются, — хмыкнул Валера.

Уверенности в его словах я не услышал.

К своему дому мы подошли в кромешной темноте.

— Этот? — спросил Валера.

— Вроде этот.

Валера подергал калитку. Она была заперта на засов с той стороны.

— Надо лезть через забор, — сказал я.

Во дворе залаяла собака. Судя по тому, что лай то удалялся, то приближался, собака свободно бегала по двору. Днем она сидела на цепи.

— Что будем делать? — спросил Валера.

— Надо как-то хозяйку разбудить, — сказал я.

— Эй! — крикнул Валера. — Мы пришли!

Собака перестала лаять, но чувствовалось, что она где-то рядом.

— Надо передремать до утра, — сказал я. — Здесь вроде кустики неподалеку. И ночь теплая. Перебьемся.

3

Мы побрели по дороге к кустам.

— Давай здесь, — сказал Валера, отходя в сторону от дороги. — Хорошо, куртки догадались взять.

Я устроился в ямке между двумя холмиками, прикрыл лицо воротником куртки и закрыл глаза. Валера, повозившись, притих рядом со мной.

Проснулся я от острого чувства тревоги. Казалось, кто-то в упор смотрит на меня из темноты. Я тихонько открыл глаза. Небо над головой уже начинало светлеть, и я разглядел в нем неясные очертания креста.

«Господи! — с ужасом подумал я. — Это же могильный крест…»

— Валера! — растолкал я товарища. — Мы с тобой спим на кладбище!..

— Что? — подскочил тот. — Какое кладбище?

Однако вид крестов, которые толпой проступили из темноты, рассеял все сомнения. Мы действительно устроились ночевать на деревенском погосте, пусть и не в самом его центре, с краешку, но головой на могильном холмике с покосившимся деревянным крестом.

Мы рванули с кладбища со всех ног.

— Кто предложил переночевать в кустиках? — спросил на бегу Валера.

— А кто меня в них привел? — парировал я.

На дороге мы перешли на шаг. Светало, и мир уже перестал казаться черной прорвой, наполненной оборотнями и вурдалаками.

— Наш дом, — остановился у знакомой калитки Валера.

Крадучись я подошел к ней и толкнул рукой. Калитка не была заперта. Собака мирно сидела на цепи в глубине двора.

— А я думала, вы уже сегодня и не придете, — вышла из хаты хозяйка. — Завтракать будете?

— Еще даже солнце не встало, — посмотрел я на Валеру. — Ты есть хочешь?

— Нет, — помотал тот головой. — А можно, мы будем ночевать в сарае?

— В сарае?! — уставилась на нас хозяйка.

— Ну да, на сене. Возьмем одеяла, подушки, и никто никого не будет беспокоить. Ты как?

— Двумя руками «за», — сказал я. — Всю жизнь мечтал спать на сене.

— Дак замерзнете! — всплеснула руками хозяйка. — Уже ночи холодные!

— В самый раз, — ухмыльнулся Валера. — Мы даже под кустами можем.

Он взглянул на меня. Я отвел глаза в сторону. Пожалуй, сегодняшняя ночь запомнится мне навсегда.

— Как хотите, — пожала плечами хозяйка. — Пойдете досыпать или все же позавтракаете?

— Спать! — хором сказали мы.

Хозяйка выдала нам тощие одеяла и подушки, и мы отправились на сеновал.

— С сараем ты классно придумал, — сказал я, зарываясь с головой в сено. — Надо еще сказать, чтобы не спускала собаку на ночь. При ней она даже не гавкнула.

— Как думаешь, она специально закрыла калитку и спустила с цепи собаку?

— Конечно… — пробормотал я, проваливаясь в сон.

4

Светка нас разбудила в полдень.

— А вы тут неплохо устроились, — сказала она, поднявшись по лестнице к нам на сеновал. — Я бы тоже не отказалась.

— Залезай, — сдвинул я с головы одеяло. — Здесь места хватит.

— В другой раз, — спустилась на одну ступеньку вниз староста. — Спать до обеда — это настоящее свинство! Мы ведь договаривались прямо с утра идти к деду.

— Пойдем, — донесся из-под сена голос Валеры. — Позавтракаем и сразу отправимся. Который час?

— Уже двенадцать пробило!

— Если бы ты знала, где мы ночевали… — смахнул я с лица сенную труху.

— Здесь мы ночевали, здесь! — перебил меня Валера.

Он вылез из-под сена и сидел, выбирая из густых усов травинки. Их туда набилось немало.

Мы умылись из рукомойника, съели холодную яичницу, оставленную на столе, и вышли на улицу.

Девчата терпеливо дожидались нас на лавочке у ворот.

— Явились не запылились, — сказала Светка, внимательно оглядывая нас с головы до ног. — Почему хозяйка сказала, что вы пришли только под утро?

— Потому, — ответил Валера. — Где магнитофон?

— Вот, — показала глазами Ленка.

Магнитофон был громоздкий на вид. Девушки, видимо, немало попыхтели, притащив его сюда.

— Чудо отечественной радиотехники, — кивнул Валера, щелкая тумблерами. — Пленки достаточно?

Светка подала ему пакет с катушками.

— Ну что, на кладбище? — подмигнул мне Валера.

— Какое кладбище? — навострила ушки Светлана.

— Знаем мы тут одно, — сказал Валера. — Ну, где этот ваш дед?

Девушки помчались впереди нас. От мелькания перед глазами голых ног у меня голова пошла кругом.

— Кого они здесь своими мини-юбками охмуряют? — спросил я Валеру. — Одни бабки кругом.

— Наверное, деда Ефима, — пропыхтел Валера.

Кроме магнитофона, в руках у него на шее болтались два фотоаппарата, а на плече сумка с объективами, блендами и прочей дребеденью. У меня в руках был блокнот для записей и шариковая ручка.

— Зачем тебе столько фотоаппаратов? — поинтересовался я.

— Для съемки.

— А съемки зачем?

— Я этим с первого класса занимаюсь, — серьезно сказал Валера. — Уже в двух международных конкурсах участвовал.

— Я тоже в школе марки собирал, — сказал я. — Была одна палестинская и несколько с портретами Гитлера. Но сейчас бросил.

— Я еще и радиоприемники собираю, — полушепотом сказал Валера. — Вечером дам Битлов послушать.

— Кого?

— Ансамбль «Битлз», сейчас самый известный в мире. Тебе какая музыка больше нравится — быстрая или медленная?

Я вспомнил танцульки в нашем новогрудском парке. Там больше скакали под быструю музыку.

— Быстрая, — сказал я.

— А мне медленная. Пришли, кажется.

Девушки поджидали нас у старой хаты за полусгнившим плетнем.

— Здесь, — сказала Светка. — Ну, кто у нас самый смелый?

Я безропотно шагнул в дыру, зиявшую в плетне вместо калитки.

5

Дед Ефим сидел на табуретке за пустым столом. Чувствовалось, он уже был извещен о приходе студентов.

— Кто такие? — строго спросил он.

Девушки стали выталкивать друг дружку вперед, и все равно первым перед его глазами предстал я.

— Студенты, — доложил я.

Дед, прищурив один глаз, оглядел сначала меня, затем девушек, прыскающих от смеха. Валера наводил на него объектив фотоаппарата от порога.

— Садись, — похлопал он рукой по табуретке, стоящей рядом. — Чего надоть?

Перебивая друг друга, мы сумбурно изложили суть своих ожиданий от носителей народной мудрости. Внятно это не получилось ни у меня, ни у девушек. Валера, исполняющий обязанности техника, отмалчивался.

— Песни? — разгладил белые с желтой полосой под носом усы дед Ефим. — И частушки?

— Можно сказки, — кивнул я.

Усы деда, кстати, были одного фасона с усами Валеры.

«Он тоже из Закарпатья?» — подумал я.

— Тутошний я, — сказал дед. — Теребежовский. Который уж год один живу. Померла Мария.

Воцарилась пауза, которую не решались прерывать ни я, ни девушки.

Валера водрузил на стол магнитофон и включил его.

— Готово? — шепотом спросил дед.

Валера кивнул.

Дед Ефим набрал в грудь воздуха, чуть откинулся назад и загорланил:

— Трам-та-ра-рам, Чапаев герой, за Родину, за Сталина, на бой, на бой, на бой!

«Трам-та-ра-рам» было самым известным на Руси ругательством, заканчивающимся словом «мать».

Светка с Ленкой подпрыгнули и выкатились за дверь. Ни одна из них не задела подругу рукой или ногой, а они у них были длинные.

Валера, в отличие от девушек, не суетился. Он щелкнул тумблером магнитофона, накрыл его крышкой, аккуратно положил в сумку и направился к двери.

— Ждем тебя на улице, — сказал он, не повернув головы.

— Куды это они? — спросил дед Ефим.

— Туды, — хмыкнул я.

— Ну и правильно, — тоже хмыкнул дед.

Он наклонился и достал из-под стола большую бутыль, до половины наполненную мутной жидкостью. Я в домашних напитках разбирался слабо, но сразу понял, что это самогон.

— Принеси стаканы, — кивнул в сторону буфета, похожего на комод, дед. — И хлеб с огурцом прихвати.

Я повиновался. Отчего-то я понимал, что прохожу обряд некой инициации, проще говоря, посвящения в фольклористы.

— Пятьдесят пять градусов, — сказал дед, наливая в стаканы. — Лучше тут ни у кого нема.

Я промолчал. Обряды дают результат только в том случае, если их выполнять неукоснительно и с глубокой верой в душе.

— Кто такой Ленин, знаешь? — спросил дед, когда мы продышались.

Я в изумлении уставился на него. Ленина у нас знали даже грудные дети.

— Я его видел как тебя, — сказал дед. — Слабо выступал.

— Где?! — чуть не подавился я хлебом.

— В Петрограде, — снова налил в стаканы дед Ефим. — Революция началась, а я матрос на линкоре. К нам и император приезжал, и великий князь. Но лучше всех выступал Керенский. От это оратор! Как выступит, матросы его качать рвутся! А Ленин картавый. Правильно говорил: долой войну, власть народу, земля крестьянам, экспроприация, шаг вперед, два назад… А Керенский лучше. Если б не сбёг, у нас бы и земля, и заводы… Ну, давай!

Мы чокнулись.

Несколько раз за окном показывалась физиономия Валеры с вопросительно обвисшими усами. Я его не замечал.

— Чекають? — показал пальцем в окно дед.

Я пожал плечами.

— Ты заходи ко мне, — сказал дед Ефим. — Выпить уже нема с кем. Я тебе и про Ленина, и про Троцкого. Дзержинского бачив. Он из наших поляков, а они вредные…

— Песни надо записывать, — сказал я.

— Это вам бабы напоют, — махнул рукой дед. — Хоть бы ваша Вульяна, она богато песень знае.

— Какая Ульяна?

— Хозяйка ваша, — снова показал пальцем в окно дед. — Первая теребежовская певунья, хоть и молодая. Память добрая.

Он произнес «памьять».

Я пожал негнущуюся руку деда Ефима и вышел из хаты.

6

День за днем мы стали обходить здешних баб и записывать песни: купальские[1], зажиночные[2], кустовые[3], волочёбные[4]. Больше всего было свадебных песен, и знатоком их, как и говорил дед Ефим, была наша хозяйка.

— С детства пою, — объяснила она. — Взрослые сидят за столом, и я рядом, запоминаю. Баба Стэфа много песен знала и мама. Я уже вслед за ними. Моя Нинка не хочет запоминать.

— Кто? — спросил я.

— Дочка, пятый класс кончила. С батькой на Украину поехала, к его родне в гости. Уже третью неделю сижу одна, как кукушка…

Она быстро взглянула на Валеру и покраснела. Он этого взгляда не заметил.

Валеру вообще интересовала исключительно техника. Но это и хорошо. Без него мы бы вряд ли что-нибудь записали. У меня бы точно вся лента порвалась. У девиц и того хуже, они бы даже не смогли ее в магнитофон заправить.

— Тебе кто больше нравится — Светка или Ленка? — спросил я, наблюдая, как Валера перематывает ленту.

Тот, как обычно, не торопился с ответом — обдумывал, видимо. А что тут думать?

— Наташка, — сказал он.

У меня отвисла челюсть.

— Какая еще Наташка?

— Кожура.

Наташка и Анька Ковалёва жили по соседству с нашими девицами. Эти еще выше ростом, чем Светка с Ленкой.

— Молодец… — уважительно покачал я головой. — Она хоть знает об этом?

— Конечно, — пожал плечами Валера. — Осенью замуж собирается, но мы этого не допустим. Сами возьмем.

А жизнь-то, оказывается, бурлит. Одного меня нет в этом потоке.

— А как же Людмила? — почесал я затылок.

Людмила была аспиранткой, которую назначили руководителем нашей практики. Первые два дня она пряталась от нас, потом все же вышла на улицу. Валера принялся ее обучать работать с магнитофоном, но оказалось, что ей этого не надо.

— Я же руководитель! — сказала она.

— Ладно, — согласился Валера, — магнитофон мы включим сами. Но ты чем будешь заниматься?

Люда была аспиранткой, но по виду она мало отличалась от наших девушек.

— Наблюдать, направлять и проверять.

«Ишь ты, — подумал я, — а ее не зря взяли в аспирантки».

Так вот, взгляды Ульяны и Людмилы, которыми они одарили Валеру, были одинаковы. Во всяком случае, на себе таких взглядов я еще не ощущал. А хотелось бы.

— Между прочим, я кандидат в мастера спорта по фехтованию, — сказала, слегка покраснев, Людмила. — Могу магнитофон носить.

— Ты и в самом деле кандидат?

Я смотрел на девушку во все глаза.

— Можем левой рукой побороться, — протянула мне руку Людмила. — Я почти всех наших ребят побеждала.

— Шпажистка? — спросил Валера.

— Рапиристка.

Я хоть и занимался полгода вольной борьбой, от соперничества отказался. Пусть Валера борется, он в своем Рахове штангой занимался. Да и смотрят на него, а не на меня.

— Вы тут боритесь, — сказал я, — а я к деду Ефиму. Он мне про Троцкого обещал рассказать.

— Старый коммунист? — спросила Людмила.

— Революцию в Петрограде совершал. Но насчет коммуниста я не уверен…

— Матерщинник он, а не коммунист! — заржал Валера. — Думаю, и про Петроград врет.

7

У деда Ефима я проходил курс молодого бойца.

Бутыль с самогоном у нас на столе стояла больше для вида. Дед уже не мог пить эту гарь, я еще не умел. Выпивали по глотку в час, и ладно.

— Еще не женишься? — спросил дед, когда я устроился за столом.

— Только первый курс закончил, — сказал я. — В этом возрасте еще не женятся.

— Сколько тебе годов?

— В сентябре будет восемнадцать.

— Ну, может, еще и рано, — вздохнул дед. — А я женился сразу после революции.

— Февральской или Октябрьской? — уточнил я.

— Революция у нас была одна — в феврале семнадцатого года, — пристально посмотрел на меня дед Ефим.

Оказалось, ему было не девяносто лет, а всего лишь семьдесят пять. Для меня обе цифры были в равной степени запредельны, и я не придал им большого значения. А дед решил расставить все по местам.

— Я девяносто пятого года рождения, — поднял он вверх крючковатый указательный палец правой руки. — Сейчас какой у нас год?

— Семидесятый.

— Вот и считай.

— Семьдесят пять, — согласился я.

— До таких годов у нас Теребежове никто из мужиков не дожил, — приосанился дед. — И в соседних деревнях нету. Повыбило в войнах мужиков, что в городе, что в деревне. Вот был у нас дед Сашка, тот еще с турками воевал. При царе Миротворце в рекруты забрили.

— При Александре Третьем?! — удивился я.

— Ну да, Александре. И он тоже Александр, а у нас его все звали Сашкой. Так ему точно девяносто годов было, даже больше. С турецкой войны шашку привез. Чуть что не по нем — сразу за шашку хватался. Но никого не зарубил, мирный был дед. Ваша Ульяна его правнучка. Или праправнучка, я в родстве уже стал путаться. У самого ведь никого не осталось.

— А женились вы когда?

— Я же тебе говорю — после революции. В Петрограде сначала начальником стал Керенский, потом большевики взяли Зимний. Был в Петрограде?

— Нет, — сказал я.

— Ну вот. У Ленина сначала Брестский мир с немцами, потом с Юденичем стал воевать. А я матрос на линкоре. Нас сняли с линкора и отправили на Юденича. Меня ранило, я в госпитале отлежался и до хаты. Жениться надо было.

— Какая здесь власть была?

— Тогда у кого оружие, у того и власть. А у меня трехлинейка. Сначала я ее показывал, а потом сховал. Пришли тутошние комиссары, стали допытываться, куда девал. Но я не признался. Нехай пока полежит…

«Стало быть, винтовка где-то до сих пор прячется», — подумал я.

— А тебе зачем? — сказал дед. — Призовут в войско, свою дадут. Тебе когда на службу?

— Студентов не забирают.

— Иди ты! — удивился дед. — Так вы все переженитесь. И этот усатый, и ты. Девки уж на вас поглядывают, видел.

«Никто на меня не поглядывает», — подумал я.

— Это ты не видишь, — усмехнулся дед. — А мне видно. Хочешь, свой горан покажу?

— Какой горан?

— Печь для обжига. У нас тут все самому надо делать — горшок, жбан, кринку. Миску, и ту негде взять. А у меня все под рукой — глина, гончарный круг, уголь. В печи в жару спать хорошо. Жинка, бывало, добудиться не могла. Ходит вокруг печи, а залезть боится.

— В другой раз, — сказал я. — Фольклор надо записывать.

— Кого? — скосился на меня дед Ефим.

— Народное творчество, в науке это называется — фольклор.

— А ты кто при этом?

— Фольклорист.

Вот тогда я впервые произнес это слово по отношению к себе. Фольклорист.

8

— Самый главный на свадьбе — каравай, — сказала Ульяна.

— А невеста? — засмеялся я.

Валера тоже ухмыльнулся. Для него главным, конечно, был жених.

— Нет, каравай, — твердо сказала Ульяна. — Его печет лучшая в деревне хозяйка. И это не простой каравай.

— Что значит — не простой? — внимательно посмотрел на нее Валера.

Людмила, присутствовавшая при нашем разговоре, молчала, но было видно, что самая заинтересованная здесь она.

Мы все сидели на лавке у нашего дома.

— А на нем шишечки, — спрятала улыбку Ульяна.

— Какие шишечки? — спросил я.

— Вот она знает, — показала на нашего руководителя хозяйка.

Людмила густо покраснела.

— Фаллический символ? — подмигнул мне Валера.

— Не знаю какой, но раньше на него невесту сажали. Считалось, что после этого она скоро понесет.

— Забеременеет? — уточнил Валера.

— Да.

«Уж не издеваются ли они надо мной?» — подумал я.

— Не над тобой, — шепнула Людмила.

— Каравай с рогами — это уже бык, — сказал я.

Людмила незаметно для других ткнула меня пальцем в бок. А она действительно рапиристка, ее железный палец чуть не сломал мне ребро.

— Хотите, я для всех вас испеку завтра каравай? — предложила Ульяна. — Без рожек, конечно.

— Хотим! — захлопала в ладоши Людмила.

Мы с Валерой переглянулись.

— Свадебный? — спросил Валера.

— Нет, обычный. Вы когда уезжаете?

— Послезавтра, — сказал я.

— Вот и будут отъездины.

Ульяна почему-то все время смотрела на меня. Мне под ее взглядом было неуютно.

— Деда Ефима позовем? — спросил я.

— Ни в коем случае! — испугалась Людмила. — Будет как в тот раз.

«А откуда она знает про “тот раз”? — подумал я. — Ее ведь с нами не было».

— Руководитель всегда все знает, — вздохнула руководитель. — Между прочим, завтра Татьяна Николаевна приезжает, так что каравай будет уместен.

— Из чего его пекут? — спросил Валера.

— Из муки, — засмеялась Ульяна. — Сегодня замешу тесто, за ночь подойдет, поставлю в печь — и на стол. Я уж и привыкла к вам.

Теперь она смотрела на Валеру, и тому тоже было не по себе.

— Могу дедову гарь принести, — предложил я. — Если закрыть глаза и задержать дыхание — можно пить.

— Не надо! — хором отвергло мое предложение собрание. — В магазине вина купим.

— Сельпо закрыто, — упорствовал я.

— Я скажу, и Ганна откроет, — поставила точку Ульяна. — Пойду тесто замешивать.

Я, Валера и Людмила остались сидеть на лавочке у наших ворот. Без Ульяны нам не о чем было говорить.

9

— А эта ваша Ульяна интересная женщина, — сказала Светка, поочередно глядя то на меня, то на Валеру. — Для глухой полесской деревни вообще…

— Не такая уж она и глухая, — запротестовал я. — Асфальтированная дорога, клуб, сельпо. Живи в свое удовольствие.

— Говорят — она ведьма… — прошептала Ленка, округлив от ужаса глаза.

— Кто? — опешил я.

— Ваша хозяйка.

— Нет, кто говорит?

— Все… И наша хозяйка тоже. Сказала, что никто с ней связываться не хочет. На Украину через трубу летает.

— Через какую трубу?

— Печную.

— А почему на Украину? — поднял от магнитофона голову Валера. — Я, между прочим, тоже с Украины.

— Ты с Закарпатья, — сказал я. — Ну-ка, скажи что-нибудь на вашей мове.

В Рахове, откуда приехал Валера, была причудливая смесь украинского, венгерского, польского и немного русского языков. Гуцулы, одним словом.

— Придем до газды, вин будзом почастуе, — сказал Валера. — Потом на дрымбе чи трембите згуляемо.

Из всей этой тирады я понял только слово «трембита». Откуда-то я знал, что это длинная деревянная труба.

— Переведи, — потребовал я.

— Придем к хозяину, он овечьим сыром угостит. Потом на дрымбе или трембите сыграем.

— Что такое дрымба?

— Губная гармошка.

Дальше говорить на гуцульском Валера отказался. Может, и правильно сделал. Между прочим, здешний полесский говор тоже не всем понятен. Я хоть и родился в Ганцевичах, что тоже в Брестской области, однако теребежовские «вин», «був» и «пишов» воспринимаю с трудом.

— Так у нас же Украина рядом, — растолковал мне вчера дед Ефим, к которому я заскочил на минутку. — Пыво пыв чи не пыв?

— Чего?! — разинул я рот.

— А еще хвальк… Як там по-вашему? — засмеялся-закашлял дед.

— Фольклорист, — буркнул я.

Я уже догадался, что он спросил: «Пиво пил или не пил?» Пиво я не любил, как и дедову гарь.

— Ведьмы старые и страшные, — сказал я, — а наша хоть куда. Валера, скажи.

Валера меня не услышал. Он был глух и нем, когда занимался магнитофоном.

— Между прочим, она правнучка одного знаменитого здешнего казака с саблей, — выдал я добытую от деда Ефима информацию. — Приличная женщина.

Светка с Ленкой во все глаза пялились на меня. И я не чувствовал неловкости от их взглядов.

— Ведьмы чаще всего красавицы, — полушепотом сказала Людмила. — И зовут их от слова «ведать», «знать».

— Вот это точно! — подал голос Валера. — У нас в Закарпатье их мольфарками называют. Но в жены никто не берет.

— Почему? — спросила Ленка. Губы у нее дрожали.

— Боятся, — пожал плечами Валера.

— Это если знаешь, — сказал я. — Мы вот про кладбище не знали и хорошо спали…

Валера грозно взглянул на меня. Я замолчал.

— Что вы делали на кладбище? — взяла меня за плечо и повернула лицом к себе староста. — Признавайся!

— Не были мы ни на каком кладбище, — сказал Валера.

— Не были, — подтвердил я.

— Мы никому не скажем, — шепнула мне в ухо Светка и прижалась к плечу упругой грудью. — Вурдалаков выслеживали?

Я отодвинулся от нее.

— Завтра на каравае все скажем, — засмеялся Валера. — Между прочим, Полесье похоже на Закарпатье. Здесь все зачаровано.

Я с этим был полностью согласен.

10

Утренним автобусом в Теребежов приехала руководитель фольклорной практики Татьяна Николаевна Петрова, и мы всей группой отправились в нашу хату.

— Почему не в клуб? — осведомилась Татьяна Николаевна.

— Будем есть каравай! — хором ответили девчата.

Татьяна Николаевна была женщина крупная, в жару ей приходилось нелегко.

— Далеко до хаты?

— Рядом!

Татьяна Николаевна вздохнула и повлеклась вслед за студентами. Валера предупредительно взял из ее рук сумку с вещами.

— Магнитофоны сломались? — спросила преподаватель.

— Все починил, — доложил Валера.

Похоже, его слова были для Татьяны Николаевны полной неожиданностью.

— Как это — починил? — остановилась она. — До конца практики они еще ни разу не дотягивали.

— Пришлось повозиться, — согласился Валера. — Но у меня с собой инструмент, запчасти… В общем, записали столько, что и за зиму не расшифруем.

Новость была столь впечатляюща, что у Татьяны Николаевны разгладилось лицо. На нем даже появилось что-то похожее на улыбку.

— Не хотите пойти ко мне в семинар? — сахарным голосом спросила она. — Золотые руки нам нужны.

— Вот с ним пойдем, — показал на меня пальцем Валера. — Диплом будем по фольклору писать.

Татьяна Николаевна, до сих пор сталкивавшаяся с чудесами только в сказках, не верила своим ушам.

— И вы тоже?.. — посмотрела она на меня.

«Похоже, до сих пор парней в ее семинаре не было», — подумал я.

— Были, но очень давно, — махнула рукой преподавательница. — После каждой практики за свой счет магнитофоны ремонтировала… Как вы на филфак попали?

В ее словах я уловил нотки подобострастия.

— Поступили, — хмыкнул Валера.

— Что здесь поют, кроме частушек?

— Свадебные песни, — сказал я.

— Частушки вообще не поют. Это же Полесье, — добавил Валера.

— Ну да… — Татьяна Николаевна заискивающе заглянула ему в лицо. — Я вижу, у вас фотоаппарат…

— У меня несколько камер, — сказал Валера. — Сейчас сниму вас в процессе работы. Пригодится.

По пылающему лицу Татьяны Николаевны стекали капли пота, но она на них не обращала внимания.

«Интересно, какую тему диплома выберет Валера? — подумал я. — Сам-то я займусь солдатскими песнями».

Вчера дед Ефим спел мне солдатскую песню.

Ой да ишли хлопцы с ярмарки,

Ой да заломали яблоньки,

Ой да заломали грушечки,

Ой да по девичьи душечки.

Ой да ты дивчина молода,

Ой да иди замуж за меня.

За тебя я замуж не пойду,

Ой да я молодчика люблю…

Песня мне понравилась.

— Надо было вместо матерной частушки ее спеть, — сказал я. — Всех девок перепугал.

— А девки любят пужаться, — засмеялся дед. — Хлебом не корми, дай повизжать.

Здесь он был прав. Все наши барышни, включая старосту Светку, хотели чего-нибудь остренького. Хоть встретить того же вурдалака.

— Вурдалаков у нас немае, — закряхтел дед. — Вовкулаки и тые збегли.

— Кто?

— Оборотни. Раньше их богато було. Всю землю распахали — они и сгинули.

Интереснее всего было бы написать диплом про вурдалаков или оборотней, но, боюсь, Татьяна Николаевна эту тему не утвердит.

— Мой диплом будет об использовании технических средств на фольклорной практике, — сказал Валера. — Мне кажется, актуальная тема. И современная.

Татьяна Николаевна промолчала. Она не была еще готова к обсуждению тем наших с Валерой дипломов.

11

— Заходите! — встретила нас на пороге своей хаты Ульяна. — Только-только из печи достала.

Каравай стоял на рушнике посреди стола. Даже я понимал, что это особенный каравай. Был он высокий, пышный, украшенный узорами из глазури, а главное, с двумя рожками в виде шишек.

— Я такого еще не видела! — шепнула мне в ухо Светка.

Я тоже не видел, но не стал в этом признаваться.

— И я не видела, — шепнула мне в другое ухо Ленка.

— А я видел, — сказал Валера. — У нас в Рахове…

Я снова подумал, что Полесье и Гуцулия, откуда Валера родом, во многом похожи. Вот и караваи такие же.

— Сколько просуществовала ваша Гуцульская республика? — спросил я Валеру.

— Полгода.

— И наша Белорусская народная республика столько же, — кивнул я. — Потом ее большевики ликвидировали. А вас кто?

— Нас то ли мадьяры, то ли чехи. Мы же в Австро-Венгрии были.

— Понятно, — сказал я. — Интересно было бы проанализировать ход событий у нас и у вас после Брестского мира. Или хотя бы провести сравнительный анализ каравайного обряда белорусов и гуцулов. А, Татьяна Николаевна?

По затравленному взгляду Татьяны Николаевны я понял, что она мечтает лишь об одном: чтобы мы оба заткнулись.

— А что это мы стоим? — пришла ей на помощь Ульяна. — Каравай чекае[5]!

Она взяла в руки большой нож и воткнула его в каравай, как охотник вонзает нож в затравленную им дичь. Студентки с воплями рванулись к столу, и теперь подобраться к нему можно было только с боем. Но и здесь выручила Ульяна. Она принесла по большому куску каравая Татьяне Николаевне, Валере и мне.

— Хлопцы за девками никогда не угонятся, — улыбнулась она мне. — Вон какие они у вас ладные да высокие.

— Березки, — хмыкнул Валера.

— Или осинки, — поддакнул я.

Татьяна Николаевна с видимым облегчением опустилась на широкую скамью, стоявшую у стены.

— Жарко, — сказала она.

— Сейчас я холодного молочка… — метнулась в сени Ульяна.

Подошла Людмила и отвела нас в сторону.

— Тебя еще не вызывали в комитет комсомола? — спросила она меня.

— Нет, — сказал я. — А что?

— Ничего, — усмехнулась она. — Разговоры про Белорусскую народную республику добром не кончатся.

— Мы про Гуцулию, — сказал Валера. — Про нее ведь можно?

— Как дети малые, — вздохнула аспирантка. — Не слышали, что из Брестского пединститута нескольких филологов выгнали?

— За что? — насторожился Валера.

— За то самое, — строго сказала Людмила. — Вам, наверное, в армии послужить хочется. Вне очереди.

— В армию я не хочу, — помотал головой Валера. — Я и так в воинском городке вырос.

Я с любопытством посмотрел на него. В Новогрудке, где я кончал школу, половина моих одноклассников были как раз из воинского городка. В основном это были девочки, и все симпатичные. Ни одну из них, правда, в белорусском национализме обвинить было нельзя. А вот Валера в своем Рахове, похоже, воспитывался под западенским уклоном. Или перегибом.

— Никак нет, — сказал Валера. — Перегибов у меня нет. Между прочим, у нас в Киеве родился знаменитый лингвист Иллич-Свитыч. Не слышала?

— Слышала, — сказала Людмила. — Кажется, он умер совсем молодым.

— Погиб в тридцать с небольшим лет, — полушепотом сказал Валера и оглянулся по сторонам. — Занимался праязыком. А сам знал больше ста.

— Чего больше ста? — спросил я.

— Языков. Гений! Карпатский диалектологический атлас составлял. Но главное — восстанавливал праязык. Слыхал о таком?

— Никак нет, — отчеканил я, вслед за Валерой превращаясь в воспитанника воинского городка.

— Человеку такое не под силу, — сказала Людмила. — Потому и погиб.

— Кожедуб, идите сюда! — позвала Татьяна Николаевна, смахивая с подбородка крошки. — Каравайным обрядом не хотите заняться?

— Нет, — сказал я. — Дед Ефим мне одну солдатскую песню спел.

— Одной она в этой экспедиции так и останется, — усмехнулась Татьяна Николаевна. — А каравайный обряд дошел до нас из глубокой древности.

— Соглашайся, — толкнул меня своим мощным плечом Валера. — Это хорошая тема для диплома.

— И для диссертации, — поддержала его Людмила.

Я обреченно вздохнул. Как позже выяснилось, конформизм вместе с неспособностью к английскому языку были главными моими недостатками.

12

Перед отъездом я заскочил к деду Ефиму.

— Выпивать будемо? — спросил он.

— Нет! — решительно отказался я.

— Дак за отъезд! — удивился он.

— Тем более. Еще развезет по дороге.

— Ну, як хочешь. Но при твоей работе без горилки не обойдешься.

— Почему?

— А кто же просто так спевае? Дитя, к примеру, покрестили, привезли из церквы в хату, сели за стол, выпили — и заспевали. Закон жизни.

Дед сидел за столом и крутил цигарку. У него была стопочка аккуратно разорванных на четвертушки листов ученической тетради, кисет с табаком, кресало. Но сейчас он зажег цигарку спичкой.

— Табак сами выращиваете? — спросил я.

— А як же… — закашлялся дед. — Вон грядка тытуня под окном.

— Курить тытунь еще вреднее, чем пить самогон, — нравоучительно сказал я. — Тем более в вашем возрасте.

— Мне уже все вредно, — махнул рукой дед. — Дак ты, значить, в Петрограде не был?

— В Ленинграде я еще не был.

— И Зимний не бачив?

Я не стал отвечать. Если человек не был в бывшей столице царской империи, как он мог видеть Зимний дворец? Теперь он, между прочим, называется Эрмитажем.

— Обязательно съезди. Пройдись там по Невскому и Морской, подивись на колонны с русалками, до Кронштадта доедь. Может, еще и мой линкор стоит там на якоре. Передай ему привет с Полесья. Я от все собирался, а уже и ноги не ходят. Съездишь?

— Хорошо, — сказал я. — Если не этим летом, то следующим.

Я никак не мог привыкнуть к выговору деда Ефима: «обьязательно», «Полыссе», «подывысь».

— И Полесье не забывай. Красивая наша земля…

От этих слов у меня будто пелена спала с глаз. Я увидел играющую под солнцем рябь на темной воде Горыни. Гнездо аистов на старом вязе у хаты деда Ефима. Ровные шнурки цветущей бульбы на огородах. Розовые граммофончики высоких мальв под окнами каждой хаты. И услышал песню жаворонка в сквозящем глубоком небе. Почувствовал горький запах лозняков, наплывающий с реки. И разобрал слова песни, которую пела вчера Ульяна: «Караваю, мой раю, я тебя в печь сажаю, ручками да беленькими, перстнями золотенькими…»

— В следующий раз научите меня гляки делать, — сказал я, с трудом проглотив комок в горле. — Горан еще можно разжечь?

— Можно, — закивал дед. — Главное, чтоб глина добрая була. Ты аистов бачив?

— Видел, — сказал я.

— Белых?

— Белых.

— А бывают черные. От коли убачишь черного, тогда все и получишь.

— Что все? — спросил я.

Дед не ответил.

Я пожал твердую, как подошва, ладонь деда Ефима и отправился за своими вещами к Ульяне.

Валера уже сидел с сумками на лавочке. Из хаты, вытирая руки передником, вышла Ульяна.

— Ну, со всеми попрощался? — спросила она.

— Только с дедом Ефимом, — сказал я.

— Самогонки налил?

— Я не захотел.

— У него крепкая, — с видом знатока кивнула Ульяна.

— Откуда вы знаете?

— Да уж знаю.

— А вы вправду ведьма? — шепотом спросил я.

Этот вопрос занимал меня с первого дня, и мне не хотелось уезжать из Теребежова, не получив на него ответа.

— Ходи сюда.

Ульяна твердо взяла меня за руку и увела в глубь двора. «Как бы не совратила паренька», — подумал я, остро желая этого.

— Цел будешь, — сказала Ульяна. — Ты еще ни о чем не догадался?

— Нет, — помотал я головой.

— И про своего деда Александра не знаешь?

Про деда Александра я знал. Отец мне рассказал, что в годы Гражданской войны дед пришел на Гомельщину откуда-то из-под Чернигова. С напарником они ходили по деревням и распиливали бревна на доски. В деревне Велин на Днепре Александр углядел черноглазку на выданье, которую звали Анной, и остался здесь навсегда. Расписались, поставили хату, родили трех сыновей — Макара, Диму и Костю. Но самое главное — дед Александр был знахарем, слава о котором разнеслась далеко по Днепру.

— Зачем искать ведьму, коли сам ведьмак? — пристально глядя мне в глаза, сказала Ульяна. — Еще не пробовал?

— Нет.

Я обнял ее правой рукой за талию.

— Эх ты, дитё горькое… — отвела она мою руку. — Не о том думаешь. Но если захочешь перейти к нам, дорогу найдешь.

— Буду фольклористом, — сказал я.

— Ну-ну… Ночевалось добре у нас?

— На сене спать хорошо.

— А на кладбище?

Мне стало не по себе. Неужели она с первого дня следила за нами? Точнее, с первой ночи?

Ульяна вдруг притянула меня к себе и крепко поцеловала. Ее губы были влажные и мягкие. Мои твердые и сухие.

— Иди… — оттолкнула она меня от себя.

На прощание она сунула в руки Валере небольшой узелок.

— Что там? — покосился на него Валера.

— Каравай.

Мы пошли по улице к сельсовету, где нас уже дожидался автобус. Мягкая пыль проминалась под ногами. Я вдруг подумал, что по этой пыли лучше всего идти босиком или хотя бы в лаптях, но никак не в городских туфлях.

Часть вторая

Самшитовый лес

1

Следующая наша практика была после второго курса университета, и называлась она «пионерская».

Валера, как и обещал, женился на Наташе, и теперь его практика проходила в другом месте.

— Поедешь в Закарпатье? — спросил я.

— Какое Закарпатье… — тяжело вздохнул Валера. — Здесь остаюсь.

— А я в Сочи, — легко сказал я.

— Куда? — удивился Валера.

— На Черноморское побережье Кавказа. Родители переехали из Новогрудка в Хадыженск.

— Хадыженск — это что?

— Город. По-адыгски «хадыжка» — яма. Сто километров от Туапсе. Рядом Белореченск, Апшеронск, Горячий Ключ. На зимние каникулы я уже туда ездил. Как раз в Хадыженске начинаются горы.

— Похоже на Карпаты? — заинтересовался Валера.

— Наверное, — пожал я плечами. — Отец договорился с нефтяниками, что я буду проходить практику в их пионерлагере под Сочи.

— Кто здесь упомянул мой родной город? — подошел к нам Саня Лисин из четвертой группы.

«Надо же, человек умудрился родиться в Сочи!» — подумал я.

— Надо говорить — в Сочах, — сказал Лисин. — Нормальный город.

Он посмотрел на меня большими черными глазами навыкате и пожал плечами.

— Мой пионерлагерь в Дагомысе, — сказал я.

— Этого не может быть! — фыркнул Саня. — В Дагомысе мой лагерь. Как и родительская квартира, и пляж, на котором меня дожидаются Пират с дружками. Ты ничего не перепутал?

— Нет, — помотал я головой. — Моя практика в пионерском лагере нефтяников в Дагомысе.

— Ладно! — махнул рукой Саня. — Мне тоже дадут справку о прохождении практики из этого лагеря. Но работать воспитателем я там не буду.

— Почему? — одновременно спросили я и Валера.

— Потому что мой отец главврач местной больницы. И на лето они с мамой уезжают в Красную Поляну, там не так жарко. В нашей квартире я тебе могу выделить застекленную лоджию. Ты согласен спать на раскладушке на лоджии?

— Конечно, — сказал я. — Но только после прохождения практики. В отличие от тебя, мне просто так справку о прохождении никто не выдаст.

— Проходи, — великодушно разрешил Саня. — Но после отбоя мы тебя из лагеря будем выкрадывать.

— Это как? — спросил Валера.

— Как Печорин Бэлу, — объяснил ему Саня. — Это же Кавказ.

Я понял, что с этого момента у меня появился новый напарник по практике. Одновременно он стал и наставником вроде деда Ефима.

— Так ты пока мольфаром становиться не хочешь? — подмигнул мне Валера.

— Нет, — сказал я. — Пока что я учусь в университете.

— Одно другому не мешает.

Валера вздохнул. После женитьбы он стал гораздо чаще вздыхать, чем до нее. Я догадывался, что это связано с грузом ответственности, который возлег на его плечи. С другой стороны, он не мог не знать об этом грузе, добиваясь взаимности от Наташки. А домогался он ее истово. И начал с того, что собственноручно связал ей шерстяное платье. Пусть оно не было свадебным, зато связано не спицами, а крючком. Валера невозмутимо сидел на лекциях по истории КПСС или языкознанию и вязал. Девушки из нашей группы, прикрывающие его своими спинами, сначала хихикали, потом привыкли. А когда увидели на Наташке платье, остро позавидовали ей. Даже староста Светка, собирающаяся в декретный отпуск, прищелкнула языком:

— Классное платье! Шурик, ты еще не научился вязать?

— Нет, — покраснел я.

— А зря. Без такого платья Наташки тебе не видать как своих ушей.

Она имела в виду, конечно, не Наташку Валеры, а Калмыкову. Все знали, что та мне нравится. Сама Калмыкова об этом не догадывалась. Она была девушка серьезная и об амурных отношениях задумалась бы не раньше четвертого курса.

Итак, Валера женился и остался проходить пионерскую практику в Минске, а я сел в поезд и покатил в Сочи.

2

Дагомыс встретил меня ливнем, и это был какой-то особенный ливень. В Белоруссии дождь шел преимущественно мелкий и нудный, а здесь он грохотал водопадом. Вода обрушивалась с небес, превращая улицы в сточные канавы. За окном подходящего к станции поезда не было видно даже пальм.

Я стоял под хлипким навесом станции, растерянно озираясь по сторонам. Не таким мне представлялось прибытие на благословенный берег Черного моря.

Но вот ливень кончился, выглянуло солнце, и я увидел, что это настоящее черноморское побережье. Мелькали загорелые ножки курортниц, зычно перекрикивались хозяйки, зазывающие на ночлег отдыхающих, обмытые дождем пальмы распрямляли свои веера, стряхивая на головы людей крупные капли.

Я подхватил сумку и бодро побежал к лагерю, время от времени сверяясь с адресом, который мне дали в управлении нефтяников в Хадыженске.

— Практикант? — озадаченно взяла в руки направление директриса. — У меня вакансия пионервожатого только в первом отряде.

— Пусть будет первый, — сказал я.

Директриса с сомнением оглядела меня, вздохнула и что-то написала на направлении.

— Идите заселяйтесь, — сказала она.

В принципе я понимал ее сомнения. По виду я не сильно отличался от воспитанников первого отряда.

После обеда я пришел знакомиться с пионерами. В основном это были старшеклассницы, многие из которых уже вышли из пионерского возраста.

— Как они попали в пионерлагерь? — спросил я воспитательницу Людмилу Петровну.

— По блату, — не стала она юлить. — Здесь дети нефтяников из Москвы, Тюмени, Краснодара. Всем ведь хочется отправить ребенка на море.

— Понятно, — сказал я. — А что мы с ними будем делать?

— Отдыхать! — засмеялась воспитательница. — Это же Сочи!

— Александр Константинович, вы вправду из Минска? — спросила на собрании отряда одна из отроковиц.

— Из Минска, — кивнул я.

— Никогда не была в Минске! — томно сказала вторая. — Если бы меня кто-нибудь пригласил туда…

Девицы дружно захохотали.

Я понял, что с ними надо ухо держать востро. Но я уже имел дело со Светками, Ленками, Наташками и прочими одногруппницами. Не пропадем.

Вечером в лагерь явился Саня Лисин. В руках у него был пакет с банкой, в которой что-то подозрительно побулькивало.

— Вино? — спросил я.

— А что же еще, — ответил Саня. — Вас здесь с территории выпускают, или надо уходить в самоволку?

— После отбоя делай что хочешь, — сказал матрос-спасатель Николай, с которым меня поселили в одном домике. — По соседству поварешки живут.

— Какие поварешки? — заинтересовался Саня.

— Посуду на кухне моют, Валька и Танька. Одна очень даже ничего.

— Уже познакомился? — посмотрел на меня Саня.

— Нет, — сказал я.

Знакомиться с посудомойками я считал ниже своего достоинства. А зря. Позже я разглядел, что Танька была намного симпатичнее не только многих моих воспитанниц, но и однокурсниц.

А Саня в этом вопросе оказался профессионалом. Симпатичных девиц он вычислял с первого взгляда. Вернее, они находили его сами.

— Так я же сочинский, — объяснил он мне. — Сегодня я тебя познакомлю со своим одноклассником Пиратом. Вот кто ас! — Он уважительно покачал головой.

Вместе с матросом мы выпили по стаканчику вина и отправились на ближайшую турбазу на танцы.

— Потанцуем? — схватила Саню за руку одна из девушек.

— В другой раз, — отмахнулся он.

— Ты ее знаешь? — спросил я.

— Нет, — сказал он. — А вон та тебя точно знает. — Он показал на девицу, которая неотрывно пялилась на меня.

— Я здесь вообще никого не знаю, — пожал я плечами.

Саня подозвал к себе одного из местных парней и что-то шепнул ему.

— Это Пират, — сказал он мне.

Пират улыбнулся и пожал мне руку.

Я во все глаза смотрел на толпящихся на танцплощадке курортников. В основном это были тридцатилетние старики. Молодежь вроде нас с Саней укрывалась в тени кустов.

К нам подошел Пират.

— Чувиха из соседнего пионерлагеря, — сказал он Сане. — Вожатого боится.

— Какого вожатого? — спросил я.

Саня с Пиратом заржали.

— Позовем? — подмигнул мне Саня.

— Не надо, — вздохнул я. — Еще директрисе настучит.

— Не настучит, — сказал Саня. — Она как раз боится, чтобы ты не стукнул. Вы все здесь на птичьих правах.

Они с Пиратом снова заржали. А мне захотелось в домик к матросу-спасателю Николаю. Отплясывать на сочинских турбазах мне еще было рано.

3

Как я узнал, Дагомыс был одним из поселков, входящих в большой Сочи.

— Лазаревское, Лоо, Чемитоквадже, Адлер — это все Сочи, — сказал, присвистывая, Саня. — Но мы к центру города ближе других.

— А Хоста с Мацестой? — спросил я.

— Это совсем Сочи, — перестал свистеть Саня. — Там санатории, а здесь пионерлагерь. Нормальное место.

Место вообще-то было чудесное. Домики лагеря прятались в зарослях фундука, вокруг слоновые и какие-то другие пальмы, вдали переливается на солнце расплавленная масса моря.

— Ты здесь родился?

— Ну да. Хотя мои родители из Белоруссии. После войны познакомились.

— А как в Сочи попали?

— Приехали, — хмыкнул Саня. — Кто-то на целину, а мои сюда. Сочи все знают.

Это было правдой, Сочи в нашей стране знали все. В отличие, между прочим, от Ганцевич, где я родился.

— Знаешь такую песню: «Друзья, купите папиросы, подходи, солдаты и матросы, подходите, пожалейте, сироту, меня согрейте, посмотрите, ноги мои босы…»? Сочинская.

— Иди ты?! — удивился я. — Про тебя, что ли?

— Немножко, — засмеялся Саня. — Мы ее с детства поем.

— Сироты?

— Конечно, особенно мы с Пиратом. У него отец директор школы.

Постепенно я приноровился к работе пионервожатого. Самое большое неудобство заключалось в том, что из тридцати воспитанников двадцать были голенастыми девицами с уже сформировавшимися взглядами на жизнь.

— Сразу после школы я выйду замуж! — заявила мне Катя.

— Ты в каком классе? — спросил я.

— В девятый перешла.

— А где живешь?

— В Москве! — подбоченилась Катя.

С москвичками я еще не сталкивался, но откуда-то знал, что это народ особенный. И знал, что Катя обладает твердой валютой в виде тяжелых ядрышек груди. В торговой сделке, которая уже не за горами, она не продешевит.

— В институт, значит, не пойдешь? — по инерции продолжил я расспрашивать Катю.

— Может, и пойду, — пожала она плечами, — но не это главное.

— А что главное?

— Жить в квартире с видом на Кремль.

Я понял, что далеко отстал от девчушки, которая намного младше меня.

— Будете плохо себя вести — утопим, — предупредила меня вторая Катя, сочинская.

— Что значит — плохо себя вести? — уточнил я.

— Ну… — повела она круглым плечом. — Директрисе на нас стучать.

«Вот кого я видел на турбазе, — сообразил я. — Похоже, университеты здешних девиц — это как раз танцы. И плавают они хорошо».

— Лучше вас, — усмехнулась Катя. — В Минске ведь нет моря?

— Нет, — сказал я.

— Переезжайте сюда — научим, — в упор уставилась на меня черными глазищами Катя. — Откуда вы Пирата знаете?

— Оттуда, — сказал я. — Любопытной Варваре нос оторвали.

— У меня маленький носик, не то что у москвички.

«Все-то они замечают, — подумал я. — Ведьма не хуже теребежовской Ульяны».

— Мы не ведьмы, мы русалки, — показала мне язык Катька. — Таких вы еще не видели.

С этим я был полностью согласен. Пионерки из моего отряда сильно отличались от русалок, которых я знал до сих пор. А я их знал.

4

После седьмого класса на Троицу я приехал к родственникам в деревню Липняки. Там у меня были две троюродные сестры, Валя и Люда, и брат Валик.

— Пойдем русалку провожать, — на следующий день после приезда предложили мне сестры.

— Кого? — удивился я.

— Русалку, сегодня Иван-да-Марья.

У нас в Речице, где я жил с родителями, иван-да-марьей назывались желто-синие цветки.

— Первый понедельник после Сёмухи называется Иван-да-Марьей, — объяснила Люда, которая была на два года старше меня. — В этот день провожают в лес русалку.

— Зачем?

— Чтоб не вредила. Они до смерти защекотать могут.

Мы собрались возле хаты, сразу за которой начинался лес. Больше всего было девушек и молодых женщин, ребята вроде меня куда-то исчезли.

— Где Валик? — спросил я Люду.

— Скоро придет, — отмахнулась она. — Ну, кого назначим русалкой?

— Тебя! — хором закричали подруги.

— Не хочу! — стала отбиваться Люда. — Я уже в прошлом году была…

Но ее не слушали, схватили за руки и потащили в лес. Заправляла всем Люба, почти старуха, как я позже узнал, местная знахарка. Она показывала, куда вести русалку, во что ее наряжать, сама же и пела: «Сидела русалка на белой березе, ой, рано-рано, на белой березе…»

Я близко к девушкам не подходил, наблюдал издали. Люду украсили зелеными ветками, на голову надели венок из луговых цветов, который, наверное, сплели загодя, распустили ей волосы. Она, хоть и неохотно, подчинялась, шла туда, куда ей велели, подставляла голову под венок.

— Ведем русалку в деревню! — велела Люба.

Шествие направилось к тому же месту, откуда начиналось. Там все встали в хоровод, в центре которого находилась непривычно тихая Люда, и запели:

Проведу русалку да й осинкой заломлю,

Проведу русалку да й осинкой заломлю,

Проведу русалку в щирый бор, сама вернусь в таткин двор…

— Теперь выбирай жениха! — распорядилась Люба.

— Вон стоит, — махнула в мою сторону Люда.

Девчата со смехом бросились ко мне, и только теперь я понял, почему ни одного парня вблизи хоровода не было. Но было поздно. Меня затащили в середину круга, и солнце в небе померкло. Одно дело — смотреть за проводами русалки издали, совсем другое — стоять истуканом в центре живого кольца. Неизвестно откуда появились парни, их в Липняках было не меньше, чем девчат. Я разглядел рыжую физиономию Валика, и мне сильно захотелось по ней врезать. Но вырваться из плотного девичьего окружения не представлялось возможным. Кстати, все мои липняковские родственники были рыжие, особенно Люда.

— Не бойся, — толкнула она меня локтем. — Ночью отпустят.

— Ночью?! — ужаснулся я.

— Это же граная неделя, — хмыкнула Люда. — Теперь до вечера будем ходить под ручку.

До вечера было еще далеко, а я уже захотел есть.

— Сейчас Валик хлеба с салом принесет, — сказала сестра. — Он всегда приносит.

«Сидел бы сейчас на Днепре и ловил рыбу, — с грустью подумал я. — Зачем я сюда приперся?»

— Не журись, хлопче! — как бы в шутку прижалась ко мне Люда. — Пойдем, поле покажу.

— Какое поле?

— Житнёвое! — удивилась Люда. — Ты что, жито никогда не видел?

— Видел…

— Нас с тобой здесь вечером найдут и отведут в лес. Нельзя, чтоб русалка оставалась в жите.

— Почему?

— Урожая не будет, — пожала плечами Люда.

Плечи у нее были крутые, впрочем, как и бедра. В отличие от меня, она уже была зрелая девушка.

Поле ржи простиралось до горизонта.

— Красует жито, — сказала Люда.

— Что?

— Цветет. Колосья еще до пояса не достают, не спрячешься.

Она вздохнула.

«А зачем во ржи прятаться? — подумал я. — Лес рядом».

— В лесу так не спрячешься, как в колосьях. Собака, и та не унюхает. В жите хорошо лежать.

Она снова вздохнула.

Мы сели под кустом на краю поля, и тут же на велосипеде прикатил Валик.

— Возьми, — протянул он узелок Люде.

В нем действительно было нарезанное толстыми кусками сало, хлеб и зеленые перья лука. Люда разделила еду на троих, и мы все принялись жевать.

— Что в деревне? — спросила Люда, быстро разделавшись со своей порцией.

— Скоро за вами придут, — промычал Валик. — Уже солнце низко.

— Надоело все, — сказала Люда. — Надо было в город уехать.

— В техникум? — спросил я.

Я знал, что она собиралась поступать в торгово-экономический техникум.

— В техникум осенью, — хмыкнула Люда. — Надоела деревня.

— Идут!

Валик подскочил, прыгнул на велик и умчался.

Люда взяла меня за руку и завела на несколько шагов в поле.

— Русалка, выходи! — послышался зычный голос Любы.

Мы вышли из жита.

Девчата взяли нас в круг и затянули песню:

На граной неделе русалки сидели,

Ой, рано-рано, русалки сидели,

Русалки сидели, на бога глядели,

Ой, рано-рано, на бога глядели.

А бог сына женит, Илья дочку отдает,

Ой, рано-рано, Илья дочку отдает…

Песня была длинная. Люда подпевала тонким голосом, как пшеница стояла, колоском махала, а ее надо сжать, в снопы повязать, цепами обить, жерновами смолоть, проскурки испечь, в храм отнести и людей накормить.

На подходе к лесу девичье окружение рассыпалось, и я наконец очутился на свободе. Подкатил на велосипеде Валик.

— Садись! — крикнул он.

— А Люда? — спросил я, устраиваясь на багажнике.

— Сама дойдет.

— Вы каждый год провожаете русалку?

— Уже почти никто из хлопцев не приходит. В этот раз ты попался…

Да, в Липняках я попался в русалочьи сети. И то же самое произошло в пионерском лагере в Дагомысе.

5

Сегодня первый и второй отряды отправились в поход с ночевкой.

— Ты тоже с нами? — спросил я матроса-спасателя Николая.

— А кто ж вас спасать будет? — удивился тот.

— Но мы же с палатками в лес отправляемся. Твое рабочее место — шлюпка.

— Не имеет значения, — махнул тот рукой. — Танька с Валькой тоже идут.

— Поварешки?

— Ну да, кормить детей. Некоторых грудью. — Николай заржал.

— Я забыл, тебе которая нравится?

— Валька. У нее грудь больше. — Он опять заржал.

На мой взгляд, грудь Таньки была отнюдь не меньше, но я не стал развивать эту тему.

— Я первый раз иду с рюкзаком в лес! — призналась мне московская Катя.

— Лес никогда не видела?! — поразился я.

— Видела на даче в Фирсановке. Но там меня няня за ручку водила.

— Мы тебе дадим самый легкий рюкзак, — утешил я ее. — Замуж надо выходить налегке.

— Замуж я пойду после школы, — поправила меня Катя. — В нашем лагере нет достойного кандидата, ну, кроме вас.

— Ишь ты!

Я осмотрел девушку с головы до ног. Она была хороша. Тонкая, стройная, с лукавым взглядом серых глаз. Пожалуй, в девках она не засидится. Но что мне до московской жизни, в своей минской разобраться бы. А там не все было хорошо.

Наташка по-прежнему в упор не видела меня. Староста Светка родила ребенка. Валера неустанно фотографировал Ленку.

— Ты почему свою Наташку не снимаешь? — спросил я.

— Ленка фотогеничнее, — ответил Валера. — Я с ней не один конкурс выиграю.

— В стиле ню?

— Ленка для портрета, — строго посмотрел на меня Валера. — Для ню у меня другие.

— Кто? — не отставал я.

— Кто надо. Ню только в Прибалтике можно выставлять. Я знаю в Литве несколько классных ребят.

— В Минске, значит, нет подходящих натурщиц?

— Они всюду есть, — махнул рукой Валера. — Ради хорошего снимка любая разденется. Но у нас другая традиция.

— Какая?

— Сельская, — ухмыльнулся Валера. — У меня после Теребежова отличная серия старух получилась.

— Ульяну тоже снимал?

— Ульяна, во-первых, не старуха, а во-вторых, она на тебя глаз положила. О чем вы с ней в хлеву шептались?

— Не в хлеву, — покраснел я. — Сам говорил, что она мольфарка.

— Вот именно, — подмигнул мне Валера. — Но я ухожу из фольклористов. Лингвистика гораздо перспективнее.

— А я?

— А ты оставайся. Диссертацию по каравайному обряду напишешь.

Этот разговор с Валерой состоялся перед моим отъездом в Сочи.

Здесь, в окружении целого табуна длинноногих пионерок, его предательство мне уже не представлялось роковым. Хочет в лингвисты — пусть идет. В конце концов, не всем докапываться до праязыка. И не всем вязать платья женам.

— Куда отправляемся? — спросил я в автобусе Володю, воспитателя второго отряда.

— В самшитовый лес, — ответил тот.

Самшита я никогда не видел. Но мало ли чего я не видел в свои неполные восемнадцать.

Я сел рядом с сочинской Катей.

— Занято, — сказала она.

— Кем? — удивился я.

— Анжеликой.

— Нет здесь никакой Анжелики.

— Она забыла купальник. Сейчас придет.

— А зачем купальник в лесу?

Катя вздохнула и стала подчеркнуто смотреть в окно.

— Пристроится где-нибудь, — утешил я ее. — Зато с тобой целый воспитатель сидит.

— Полвоспитателя.

— Почему пол?

— Практикант.

Всё-то они знают. И всё видят.

— Ну-ка, взгляни на меня, — приказал я.

Катя взглянула.

— Так я и знал, — кивнул я.

— Что знали?

Я видел, что Катя заинтригована до крайности, и держал паузу насколько это возможно.

— Что, что знали? — прижалась она ко мне горячим плечом.

— Так и обжечься можно, — отодвинулся я. — Глаза у тебя русалочьи.

— Ну-у… — разочарованно протянула Катя. — У Анжелки они совсем черные.

— У русалок прозрачные, я это на проводах русалки видел.

— Где?

— Так у нас обряд называется. Про фольклор слышала?

— Нет.

— Ну да, откуда в Сочи обряды, здесь одни курортники.

— Мне бабушка все время говорит, что я русалка. Такого, как вы, запросто утоплю. — Катя пренебрежительно махнула рукой.

К счастью, автобус тронулся и наш диспут закончился. Начался поход.

6

Мотор автобуса надсадно выл на серпантине, забирающемся в горы.

«Хорошо, что мы едем на автобусе, а не идем пешком», — размышлял я, глядя в окно.

— Пешком я бы вообще умерла, — сказала Катя.

«Она что, мысли читать умеет?» — подумал я.

— Конечно, — фыркнула Катя. — Все русалки умеют.

— А еще что?

— Скоро узнаете. — Она снова фыркнула.

Я сделал вид, что мне это не интересно.

— Познакомите меня с Пиратом? — искоса посмотрела на меня Катя.

— Еще чего! — теперь фыркнул я. — У него таких, как ты, целый пляж.

— Я знаю. — Катя вздохнула. — А с Саней?

— И с Саней нельзя. Испортишь мне парня.

Катя хихикнула. Похоже, моя мысль ей понравилась.

— Я вам взамен Анжелку отдам, — сказала она. — Она хорошая. К тому же армянка.

— Армянка? — теперь я искоса посмотрел на нее.

— В Сочи полно армян, — пожала плечами Катя. — И у вас в Хадыженске.

«Откуда она знает про Хадыженск? — подумал я. — Я вроде никому не говорил о нем».

— Спасатели говорили, — усмехнулась Катя. — Анжелка в сто раз лучше этой поварешки.

«И про Таньку знает! — в очередной раз поразился. — Ну и девица…»

— Приехали, — толкнула меня коленом Катя. — Или вы в автобусе остаетесь?

Пионеры с визгом высыпали из автобуса и принялись разбирать рюкзаки, которые приехали на грузовике. Их выдавали Николай и Володя. Мне, конечно, достался один из самых тяжелых.

— С консервами, — сказал Володя. — Поровну на троих разделили. Пацаны спальники потащат. Мы и так проехали сколько смогли, теперь ногами.

— Далеко? — спросил я, взваливая на плечи рюкзак.

— Километра три по тропе между скал, — сказал Николай. — Тут надо смотреть в оба, они любят сверзиться с обрыва.

— Кто?

— Пионеры, кто ж еще. В прошлом году двоих в больницу возили. А ты что, во вьетнамках в горы отправился?

Да, у меня на ногах были шлепанцы. Николай и Володя были обуты в кеды.

«Могли в лагере предупредить», — подумал я.

— А тебя на собрании перед походом не было, — сказал Володя.

Во время собрания я встречался с Саней. Перенести нашу встречу на какое-то другое время, конечно, было нельзя.

— Как-нибудь перебьюсь, — сказал я.

Николай хмыкнул. Володя пожал плечами.

Мы выстроили пионеров в длинную цепочку и пошли по узкой тропинке, петляющей между скал. Я и Володя замыкали процессию.

— Ты здесь уже бывал? — спросил я Володю.

— Конечно, — ответил он. — Уже третье лето ишачу в лагере.

— Зачем?

— Во-первых, зарплата, а во-вторых, работа не бей лежачего. Главное, в первый отряд не попасть. Директрисе, между прочим, не нравится, что ты вокруг девиц скачешь.

— Это они скачут! — оскорбился я.

— А какая разница?

Действительно, с точки зрения директрисы разница была невелика. Да и воспитатель из меня еще тот.

Разговаривать, таща тяжеленный рюкзак, нелегко, но я не унимался.

— Учишься?

— Перешел на четвертый курс пединститута, — пропыхтел Володя. — Ты под ноги смотри.

Я в очередной раз споткнулся о камень. Быстрее бы привал…

— Уже рядом, — сказал Володя. — Ущелье видишь? В нем наш самшитовый лес.

— И что мы в нем будем делать?

— Отдыхать, — хихикнул Володя. — Ты старайся дышать носом. Так легче.

Это я знал. С первого курса я стал заниматься вольной борьбой, и самой ненавистной частью тренировки для меня был бег.

— Носом дыши, носом! — подгонял тренер. — Без дыхалки борцом не станешь.

Но все когда-нибудь кончается, даже неприятности. Мы вышли на берег горной речушки и сбросили рюкзаки.

— Видал, какая красота? — повел рукой Володя.

Я вытер полой рубашки с глаз пот и оглянулся по сторонам. Место действительно было отменное. До самого неба громоздились поросшие кустарником скалы. Внизу бурлила на перекатах кристально чистая речная вода. С узловатых деревьев свисали лианы, и где-то в их переплетении ворковали горлицы.

— Самшит? — похлопал я по гладкому стволу ближайшего дерева, растущего почти параллельно земле.

— Он самый, — кивнул Володя. — Говорят, тысячу лет растет, пока станет деревом. Тверже его только железное дерево.

— И такое есть?

— Есть. У нас говорят: это было так давно, даже самшит не помнит.

— Где это — у вас?

— В Майкопе. Самый чистый воздух в самшитовом лесу. Слышишь, какой запах?

Запах и правда был сильный. Я его никогда не вдыхал прежде, но откуда-то знал, что он целебный. Листья самшита тоже красивые: округлые, глянцевые, плотные на вид.

— Пошли палатки ставить, — сказал Володя. — В горах быстро темнеет.

Я сделал шаг — и ойкнул. Обе ноги были сбиты в кровь.

— Перед сном в речке промой, — посоветовал Володя. — Горная вода лечит.

Хромая на две ноги, я отправился с Николаем и Володей ставить палатки.

В спальники забрались уже глубоко за полночь.

7

Проснулся от ощущения, что меня кто-то душит.

Я лежал, заваленный грудой спальников, и где-то вдалеке затихал девичий смех.

«Пионерки», — догадался я.

Я выбрался из палатки. Утро уже было в самой красе. Светило солнце, пели птицы, журчала река. И ноги не так болели, как вчера.

— Завтракать! — донесся громкий голос поварешки Тани.

Как это я ее вчера не увидел. Впрочем, вчера мне было не до нее.

Завтракали по-походному, и от этого ложки по тарелкам стучали гораздо бойчее, чем в лагерной столовой.

— В горах аппетит лучше, — подмигнул мне Володя.

— И сон.

«Порыбачить бы, — подумал я, глядя на пенящуюся среди камней воду. — Говорят, в горных речках ловят форель».

— Здесь неподалеку водопад, — сказал Володя. — Если ребята о нем узнают — пиши пропало.

— Почему? — удивился я.

— Будут с него прыгать, — пожал он плечами. — Я и сам прыгал. Там вода выбила в камнях глубокую яму.

— Айда на водопад! — закричал кто-то из мальчишек.

— Ну? Я же говорил, — вздохнул Володя.

— А у нас есть матрос-спасатель, — сказал я. — Пусть спасает.

— Я тоже пойду, — поднялся с камня, на котором мы сидели, Володя. — Мало ли что.

Я решил, что приду на водопад позже. У меня ноги.

Подошла сочинская Катя, крепко держа за руку симпатичную девушку.

— Вот, — сказала Катя, — берите. Это Анжелка.

Анжела стояла потупившись, на смуглых щеках играл румянец. Ни дать ни взять девица-красавица из народных сказок.

— Зачем она мне? — спросил я.

— Ну… Будете гулять за ручку.

Анжела едва слышно шмыгнула носом, видимо засмеялась.

— А мне, может, ты нравишься, — сказал я. — А ей — какой-нибудь армянский парень.

— У нее еще никого нет, — посмотрела на подругу Катя. — А вы для меня еще маленький.

Поведение четырнадцатилетней отроковицы выходило за рамки приличий, и ее следовало поставить на место.

— Не видать тебе ни Пирата, ни Сани, ни вообще нормального парня, — сказал я. — Девицы, которые не умеют себя вести, вообще плохо кончают.

— Ох-ох-ох! — скорчила рожу Катька. — Без вас найду кого надо! А вы так и останетесь один как пень!

Она повернулась и быстро ушла, таща за собой оглядывающуюся Анжелу.

— Александр Константинович, пойдемте на водопад! — помахала мне рукой московская Катя.

Еще одна искательница приключений. Чего им всем надо?

— Не обращайте на них внимания, — остановилась возле меня пионервожатая Валентина. — На юге дети созревают гораздо раньше, чем на севере.

— А вы откуда? — спросил я.

— Из Сургута.

— Ого! — присвистнул я. — Настоящий нефтяник?

— Да, — порозовела Валентина. — Первый раз в Сочи. Сначала было страшно, теперь привыкла. Вы тоже привыкнете.

Спасибо, утешила.

Почти все дети под присмотром воспитателей ушли к водопаду. Кухонная бригада бренчала посудой.

Я поднялся с камня и, прихрамывая, подошел к самшитовому дереву, которое заметил еще вчера. Оно росло под наклоном к земле, будто преодолевая земное притяжение. Судя по толщине выбеленного солнцем и ветрами ствола, а также высоте метров в пять, оно было старым. Очень старым. Под ним я чувствовал себя человеком-невидимкой. Существовала какая-то связь между этим самшитовым лесом и мольфарами, которых я никогда не видел.

Отец мне рассказывал, что дед Александр, в честь которого я получил свое имя, лечил людей травами. Он знал, в какое время их собирать, как их высушивать, как варить отвар и в каких дозах давать. Откуда он это знал? Он что, тоже был мольфаром? Спросить об этом было некого. Дед умер во время войны, за семь лет до моего рождения.

Валера говорил, что мольфары делятся на целителей-травников и громовников. Последние считались самыми могущественными. Они повелевали громами, наводя на поля тучи или разгоняя их. У них были священные ножи, секрет которых знали только они. Что было у моего деда?

Готовясь стать фольклористом, я читал старинные научные труды, в том числе о жрецах. Верховный жрец кривичей Криво-Кривейто, живший в Кривом городе, нынешнем Вильнюсе, владел сакральным посохом из турьего рога. Вероятно, он тоже был мольфар, только у славян он назывался жрецом.

Здесь, в самшитовом лесу, тоже когда-то был свой мольфар, я в этом был уверен. И большой валун, на котором мы сидели с Володей, тоже вполне мог быть камнем из древнего капища. А капище одновременно было жертвенником…

— Сань, иди к нам пить чай! — донесся до меня голос поварешки Тани.

Я обнял ствол самшита, прижавшись к нему грудью, и несколько раз глубоко вздохнул. Дерево давало силы, в этом не было никаких сомнений.

8

Лагерная смена кончилась, и я снова был свободен как птица. Но следовало все же получить справку о том, что я прошел практику в пионерском лагере.

Директриса расписалась на бланке, поставила на нем печать и отдала мне.

— На следующую смену не останетесь? — спросила она.

— Нет, — сказал я.

— А матросом-спасателем?

— Николаем? — удивился я.

— Он же инструктор по туризму. Я и так еле уговорила его одну смену отработать. В горах платят больше.

— Понятно, — сказал я. — Но мне надо возвращаться в Минск.

На самом деле ни в какой Минск я не собирался. Саня, как и обещал, предоставил мне лоджию в своей квартире.

— В большой комнате живет Танька с подругой, — объяснил он.

— Какая Танька?

— Родственница из Москвы. Она каждое лето приезжает.

— Близкая родственница?

— Дальняя.

— Мы им не помешаем?

— Если не будем приставать — не помешаем, — засмеялся Саня.

— Не будем, — согласился я. — Денег, правда, мало.

— Тебе же зарплату дали.

— Всего сорок рублей.

— Да на эти деньги год можно прожить. Ты же теперь сочинец.

Как выяснилось, все сочинцы жили исключительно за счет курортников. В первый же день мы познакомились на пляже с армянином Лёвиком из Тбилиси, и он с удовольствием платил за нас во всех кафе и барах, куда мы заходили.

— Сдачи не надо! — говорил он, расплачиваясь.

— Здесь все не берут сдачи? — спросил я Саню.

— Только курортники из Тбилиси и Еревана, — хмыкнул Саня.

— Их, наверное, немного.

— Нам хватает.

У Лёвика деньги закончились через три дня.

— Идем на почта, — сказал он, изучив опустевший бумажник.

— Зачем? — поинтересовался Саня.

— Давать телеграмма.

— Кому?

— Для папик.

— Твоему отцу? — уточнил Саня.

— Конечно, моему! — рассердился Лёвик. — Пусть шестьсот рублей шлет!

— Может, хватит трехсот? — вмешался я.

— Семьсот! — затрясся от негодования Лёвик. — Я еще месяц отдыхать!

«Видимо, в семье Лёвика живут строго по плану, — подумал я. — Ему лучше знать, сколько надо денег».

Текст телеграммы на почте писал я.

— Могу ошибка делать, — признался Лёвик. — Пиши: пришли семьсот пятьдесят рублей. Очень надо.

Я подумал и нацарапал на бланке: «Дорогой папа, кончились деньги, вышли, пожалуйста, шестьсот рублей». Без запятых, конечно.

Лёвик взял бланк, прочитал написанное и яростно вычеркнул «дорогой», «кончились деньги» и «пожалуйста». Запрашиваемую сумму при этом он менять не стал.

— Я говорил — очень надо?! — спросил он, что-то добавив по-армянски.

— Говорил, — согласился я и дописал телеграмму, от волнения едва не поставив два «а» в слове «надо».

— А я думал, ты и читать по-русски не умеешь, — сказал Саня.

— У меня красный аттестат! — скосил на него большой круглый глаз Лёвик.

— А где учишься?

— Политехнический! — гордо сказал Лёвик.

— Там русский язык не нужен, — кивнул Саня. — Ты по какому предмету будешь писать диплом?

Последние слова уже относились ко мне.

— По фольклору, — сказал я.

— А я по зарубежке, — сплюнул Саня. — Возьму Хэма или Ремарка.

Я не стал ему признаваться, что с восьмого класса «Три товарища» Ремарка мой любимый роман. Но писать диплом по нему я бы не стал. Вот если бы вырос в Сочи…

— Сочи здесь ни при чем, — снова сплюнул Саня. — У Ремарка вообще другая жизнь.

Здесь я был с ним полностью согласен. Наверное, мы потому и воевали дважды с немцами, что абсолютно по-разному смотрели на жизнь.

— Куда пойдем? — вмешался в наш разговор Лёвик.

— Мы в бар, а ты, наверное, домой. — Саня ухмыльнулся. — Подождем, когда из Тбилиси деньги придут.

Мы ушли, оставив Лёвика у почтамта.

«Свинство, конечно, — думал я. — Но, с другой стороны, в сочинской жизни я не понимаю точно так же, как и в немецкой или американской. Буду заниматься фольклором».

9

На улице я неожиданно столкнулся с Анжелой.

— Ты что здесь делаешь? — уставился я на нее.

— С родителями отдыхаю, — пожала она плечом.

— А Катя?

— Какая Катя?

— Твоя подруга.

— Она же из Адлера, — сказала Анжела. — Это далеко отсюда. А вы по-прежнему в лагере?

— Я тоже отдыхаю.

— Да ну? — удивилась Анжела. — С другом Пирата?

«И эта все знает, — тоже удивился я. — Прям ученики разведшколы, а не пионеры».

— Я уже комсомолка, — усмехнулась Анжела. — А вы в Хадыженске на танцы ходите?

— Нет, — сказал я.

— Приходите в техникум, где ваш папа работает. Там хорошие вечера.

— Ты собираешься в нем учиться?

— Папа еще не решил, куда мне поступать. А вы мне поможете?

— Посмотрим.

Мы шли по улице с частными домами. Возле каждой калитки стояла табуретка с трехлитровой банкой красного вина и стаканом. Я остановился возле одной из них, налил в стакан вина, выпил и положил на табуретку пятнадцатикопеечную монету.

— Здесь стакан стоит двадцать копеек, — сказала Анжела.

— Это для курортников. Местным можно пить за пятнадцать.

— Вы не местный.

— За длинный язык тебя нужно из комсомолок разжаловать в пионерки. В школе небось на тройки учишься.

— Отличница!

— Отличницы носят бюстгальтеры.

Анжела густо покраснела и застегнула кофточку на все пуговицы.

— А вы не подсматривайте, — прошептала она.

— Больно надо. Там и так все видно.

— Правильно про вас Катя сказала…

Она замолчала.

— Что сказала?

— Вы ни одной из наших девочек не нравитесь!

— Ну, одной я точно понравился, — хмыкнул я. — В Москву в гости зовет.

— Вот и езжайте в свою Москву.

— Заеду к родителям в Хадыженск — и на самолет. А ты в школу или техникум. Замуж еще не собираешься?

— Нет.

Улица кончилась, за ней начинались поросшие кизилом горы. Мы повернули назад, дошли до первого перекрестка и разошлись в разные стороны.

На пляже я разыскал Саню. Они с Пиратом стояли в толпе, окружавшей Лёвика и какого-то носатого человека.

— Кто это? — спросил я.

— Папик.

— Какой еще папик?

— Тот самый, кому ты давал телеграмму.

Лёвик медленно укладывал в большую сумку свои вещи, папик громко его отчитывал. Он ругался по-армянски, но в принципе все было понятно.

— Нужно было триста рублей просить, а не шестьсот, — сказал я Сане.

— За триста он так быстро не прилетел бы, — ответил тот.

Лёвик вдруг швырнул себе под ноги сумку и тоже стал орать по-армянски.

— Пойдем отсюда, — обнял нас за плечи Пират. — Не люблю чужие семейные разборки.

Мы выбрались из толпы и направились к группе девушек, призывно машущих руками.

— Они тебя зовут или Пирата? — спросил я Саню.

— Конечно, Пирата. Мы с тобой ему в подметки не годимся.

Девушки были разного размера и цвета волос, но все они с одинаковой преданностью смотрели на нашего рослого товарища.

— Каким видом спорта он занимается? — поинтересовался я.

— Волейболом.

— Пляжным?

— В местной команде главный забивала. Смотри, вон Аршак. Теперь он вместо Лёвика.

— А тот куда?

— В Тбилиси, — пожал плечами Саня. — Сегодня Лёвик, завтра Аршак, послезавтра Армен. Круговорот водки в природе.

Он засвистел.

Я подумал, что мне пора в Хадыженск, к родителям. Да и по нашему дождливому Минску соскучился. Саня здесь отнюдь не скучает, но он сочинский, ему можно.

Часть третья

Княжна за бортом

1

Валера из фольклористов перешел в лингвисты.

— Иллич-Свитыч мне ближе, чем Афанасьев, — объяснил он мне. — «Поэтические воззрения славян на природу» хорошая книга, но этимологический словарь!.. — Он глубоко вздохнул.

В принципе я уже знал, что предательство — неотъемлемая часть жизни человека, и все равно мне стало обидно.

— А как же технические средства? — спросил я. — В лингвистике не нужны ни магнитофоны, ни фотоаппараты.

— Это да, — согласился Валера. — Но фотографией я буду заниматься в свободное от науки время. Я тебе уже говорил, что портрет Ленки занял второе место на выставке в Испании?

— Нет, — сказал я.

И здесь Валера меня обскакал. Я тоже занял второе место на первенстве города по вольной борьбе, но где Испания — и где Минск.

Мои успехи в борьбе стали полной неожиданностью не только для меня самого, но и для тренеров. Полгода я походил в спортзал на шестом этаже главного корпуса университета, выучил несколько приемов, узнал, как сгоняют вес в парилке, и меня заявили на участие в спартакиаде, которая проходила в тот год в стране.

— Записали, что у тебя первый разряд, — сказал Владимир Иванович, мой тренер. — Без разряда к соревнованиям не допускают, но кто будет проверять? Главное не побеждать, а участвовать.

Владимир Иванович был оптимист, мне это нравилось.

Второй наш тренер, Соколовский, недавно вышел из тюрьмы, и его вид был далек от оптимизма. Рассказывали, что он застал жену в постели со старым другом, снял со стены ружье и застрелил то ли любовника, то ли жену. Его, конечно, посадили, но ненадолго, суд учел смягчающие обстоятельства.

Мы все инстинктивно сторонились Соколовского и льнули к Владимиру Ивановичу. А тот еще недавно был чемпионом республики в полутяжелом весе и пребывал в уверенности, что его воспитанники тоже вполне могут стать чемпионами.

— Ты, главное, никого не бойся, — учил он меня. — Килограмм в парилке сгоним — и вперед.

Во мне было пятьдесят три килограмма. Меня завернули в шерстяное одеяло, засунули на верхний полок в парилке, и на взвешивании перед соревнованиями я уверенно вошел в категорию до пятидесяти двух килограммов. Утешало меня лишь то, что была категория, в которой борцы весили меньше сорока восьми килограммов.

На соревнованиях я как-то выиграл одну схватку, вторую — и вышел в полуфинал. Борцов в легких весах, впрочем, как и в тяжелых, было немного.

— В полуфинале борешься с Котолыгиным из «Трудовых резервов», — сказал Владимир Иванович, почесывая затылок. — Не боишься?

— Нет, — сказал я.

— И правильно, — кивнул тренер. — Главное, руки не выставляй, он «мельницу» хорошо крутит.

«Мельницей» назывался прием с захватом одной руки и ноги соперника. Во время броска вторая рука и нога напоминали крылья ветряной мельницы. В любом случае во время схватки я вспомнил про этот прием, и он у меня прошел. Я вышел в финал.

— Я тебе говорил не выставлять руки?! — бушевал тренер Котолыгина после схватки.

Мой тренер ничего мне не говорил. Он чесал затылок и рассматривал меня, как редкий экспонат в музее.

— А ты уже второй, — сказал он.

— Могу стать первым, — заявил я.

Владимир Иванович, вероятно, уже встречался в своей жизни с нахалами, но я в чем-то превосходил их.

— Там же Игнатьев, — положил он мне на плечо тяжелую руку.

— И что? — попытался я ее сбросить.

— Мастер спорта, — сказал он, слегка надавив на плечо, отчего у меня подогнулись ноги. — В вашей категории только один мастер.

Я понял, что со стокилограммовым человеком лучше не спорить, и промолчал.

— Молоток! — отпустил меня Владимир Иванович. — В университете серебряных призеров по вольной еще не было. Мы тебе премию выпишем, а на занятия можешь вообще не ходить.

Прогуливание занятий пока не входило в мои планы, и я снова промолчал.

Игнатьев, конечно, в легкую выиграл у меня финальную схватку. Только на ковре я понял, что по сравнению с ним я птенец.

На церемонии награждения мне повесили на шею серебряную медаль на красивой ленте и вручили диплом.

— Послезавтра приходи сюда на тренировку сборной, — сказал человек, раздававший медали.

Судя по комплекции, он был тяжеловес.

— Кто это? — спросил я Владимира Ивановича.

— Александр Медведь, трехкратный олимпийский чемпион. Будешь хорошо тренироваться, тоже чемпионом станешь.

Борцовская стезя уводила меня от фольклористики, но я решил пока с нее не сворачивать. Авось пригодится, рассуждал я. Впереди еще много подсечек и бросков через себя прогибом, и умение бороться отнюдь не повредит.

2

— Борьба хорошее дело, — сказал Валера, узнав о моем фуроре. — Ты вольник или классик?

— Вольник, — сказал я.

— Это хорошо, подножкой тебя уже не возьмешь.

Я промолчал. Как раз Валера своим уходом из фольклористов поставил мне классическую подножку. Осталось только не разбить нос при падении.

На первой же тренировке в сборной республики я узнал о себе много нового.

— Ты еще совсем необученный, но дашь результат, — сказал мне Корецкий, старший тренер.

— Откуда вы знаете? — заносчиво поинтересовался я.

— На таких, как ты, я собаку съел, — усмехнулся Корецкий. — У тебя пропорциональное сложение, у нас это важно. Но задирать нос тебе еще рано. Из «Буревестника» уходи, лучше в «Динамо».

«Буревестник» было студенческое спортивное общество, «Динамо» курировал могущественный Комитет госбезопасности. Что мне там делать?

— Обучаться, — еще раз хмыкнул Корецкий. — Ладно, иди в спарринг к якуту, а мы тут подумаем.

В сборной Белоруссии в легких категориях было полно выходцев из Якутии, которые учились в местном институте физкультуры. Это были гибкие и неуступчивые ребята. Я вздохнул и отправился на ковер отрабатывать «мельницу» в паре с якутом.

После тренировки я проследовал в парилку мимо двух тренеров, которые были еще старше Корецкого.

— Жирненький, — сказал один из них, глядя на меня.

— Согнать пару килограммов — и можно засунуть в сорок восемь, — согласился с ним второй.

«Не пару, а все пять! — с ужасом подумал я. — Если заставят сгонять вес, останусь простым студентом. Не нужны мне триумфы такой ценой».

Но к счастью, со сгонкой веса ко мне больше не приставали, в сборной хватало и якутов. А вот общество пришлось сменить.

— Так и будешь прозябать в «Буревестнике»? — подошел ко мне тренер, который по возрасту был моложе остальных.

— А вы кто? — спросил я.

— Виктор Семёныч из «Трудовых резервов», — представился тот. — Дом физкультуры на Парковой магистрали знаешь?

— Конечно, — сказал я, — рядом с моей общагой.

— Вот! — обрадовался Семёныч. — На тренировки далеко ездить не надо. Ты из университета?

— Да.

— Ничего, перевоспитаем. Среди студентов тоже иногда нормальные попадаются. Но до наших им далеко, школы нет. Короче, приходи завтра в спортзал, оформим. Хоть будешь питаться как человек.

Оказалось, в «Трудовых резервах» мне предлагали тридцать рублей в месяц инструкторских плюс столько же талонами на питание. Это намного перевешивало мою стипендию в университете, пусть и повышенную.

— А как же «Буревестник»? — спросил я.

— А что «Буревестник», — махнул рукой Семёныч, — там тренерами Хайкин, Лейкин и Мойкин, а также примкнувший к ним Кац. Нищета! На первенстве среди вузов выступишь за свой университет, Володя получит золотые баллы, и все будут довольны. Я ему уже все сказал.

— Кому? — удивился я.

— Твоему тренеру.

Я подошел к Владимиру Ивановичу, который беседовал с такими же крупными мужчинами, как и он сам.

— Это чемпион Европы Китов, а это мастер спорта по вольной борьбе и штанге Фролов, — представил он своих собеседников.

Мужчины, которым я едва доставал макушкой головы до плеча, осторожно пожали мне руку.

«Ну и бугаи! — подумал я. — Откуда такие берутся?»

— Местные, — сказал Владимир Иванович. — Мы тут охоту с Медведем вспоминаем.

Китов и Фролов засмеялись. Похоже, мое появление прервало воспоминания на самом интересном месте.

— Кого подстрелили? — спросил я.

— Волгу, — сказал Китов.

Мужики снова покатились от смеха.

— Какую Волгу? — опешил я.

— Машину, — объяснил Владимир Иванович. — Приехали на «Волге» в лес, ходили-ходили — ни одного зайца. Пришли к машине, а Медведя все нет. Зима, холодно. «Давай согреемся», — говорит Лёня. Один взял машину за передний бампер, второй за задний, и отнесли за елку. Сколько она весит?

— Ерунда, — сказал Фролов. — Медведь пришел и спрашивает: «Где машина?» — «Не знаю, — говорю, — сами ищем».

От смеха он не мог рассказывать.

— Но он догадливый, — пришел ему на помощь Китов, — сразу пошел к елке. Там снега по колено, едва вытолкали на дорогу.

— По дороге назад бурчал, что больше не возьмет нас на охоту, — обнял меня за плечо Владимир Иванович. — Ты чего пришел?

— Меня в «Трудовые резервы» переманивают, — сказал я.

— Иди, — легонько оттолкнул меня от себя тренер. — Хоть бороться научишься.

И я стал тренироваться в Доме физкультуры на Парковой магистрали.

3

Зал в Доме физкультуры был разделен большим занавесом на две половины. В одной тренировались борцы, во второй гимнастки-художницы. Надо сказать, очень часто из девичьей половины доносился плач.

— А их там растягивают, — объяснил мне Слава Котолыгин, с которым нежданно-негаданно я стал одноклубником.

— Как это?

— Приставляют к стене и одну ногу задирают до уха. Некоторые малышки плачут.

Сам Славик был растянут фантастически. Он садился, закладывал на затылок сначала одну ногу, потом вторую, становился на руки и прыгал на них к художницам. Увидев такую лягушку, плачущие девочки тут же начинали смеяться.

«Как я у него выиграл на соревнованиях?» — недоумевал я, проиграв ему две тренировочные схватки подряд.

— Один раз и палка стреляет, — объяснил мне Семёныч.

— И что делать? — спросил я.

— Ничего, — пожал плечами Семёныч. — Иди в спарринг к Корнеюку.

Мишка Корнеюк был уже призером Союза по юношам, он мог многому научить.

Как и говорил Семёныч, в «Трудовых резервах» было полно хорошо обученных ребят. В первые дни после тренировки я едва доползал до постели в общежитии.

— И зачем так мучиться? — спросил меня сочинский Саня, которому на третьем курсе тоже выделили место в общежитии.

— Чтобы на пляже в Дагомысе никто не обижал, — вяло огрызнулся я.

— Там и так не обидят, — хмыкнул Саня. — Ты всех местных знаешь, даже Пирата.

— А кто тебе фингал поставил?

— С приезжими в баре девушку не поделили. Они потом три дня проставлялись.

— Вот я и не хочу, чтобы в меня кулаком попадали.

— Ну-ну. — Саня присвистнул и ушел играть в карты.

К третьему курсу я наконец стал разбираться в девицах, которые учились вместе со мной. В основном это были дочери учителей из глубинки. Они старательно конспектировали лекции, хорошо работали в поле «на картошке» и не пропускали вечера танцев на филфаке, не позволяя, правда, ничего лишнего курсантам ракетного училища.

— Зачем тогда они на эти вечера ходят? — спросил я Валеру.

— Мужа ищут, — пожал тот плечами.

— Но если не разрешать, то ничего и не найдешь.

— Это вопрос философский, — усмехнулся Валера. — Пойдем лучше газету делать.

Валера, Володя Петров и я выпускали газету «Слово филолога». Я писал юморески, Володя рисовал карикатуры в стиле Бидструпа, Валера осуществлял общее руководство. Мы расстилали большие листы ватмана на полу аудитории и ползали по ним на коленях.

Пришел Серёга Карпухин, по прозвищу Крокодил.

— Буква «о» кривая, — сказал он Володе.

— Нарисуй прямую, — протянул тот фломастер Крокодилу.

— Я не умею, — заржал тот.

— А чего пришел?

— Позвать на танцы, — ухмыльнулся Крокодил.

— Мы рисуем, — сказал Володя.

— И пишем, — добавил я.

— А я вообще женат, — пробубнил в усы Валера. — Говори, кто тебя прислал?

— Поклонская, — признался Крокодил. — Ей борец нужен.

Я в изумлении уставился на Крокодила. Поклонская на нашем курсе держалась особняком. Лишь недавно я узнал, что родители снимают для нее отдельную квартиру.

— Так и сказала: приведи Шурика, хочу с ним танцевать.

В разговоре Крокодил постоянно цыкал зубом, меня это раздражало.

— Больно надо, — сказал я.

— Иди, мы и без тебя справимся, — поднял голову от ватмана Валера.

— Да, тексты уже все готовы, осталось оформление, — поддержал его Володя.

— Ты хоть знаешь, кто отец Поклонской? — снова цыкнул Крокодил.

— Не знаю и знать не хочу.

— Секретарь Крымского обкома партии. Первый! Или второй.

Мы все посмотрели друг на друга.

— Да, это меняет дело, — сказал после паузы Валера. — Тут поможет только мольфар.

— Или Ульяна из Теребежова, — согласился я. — Крокодил, иди к ней и скажи: скоро буду.

Крокодил вышел из аудитории.

— Ну? — выпрямился во весь свой немаленький рост Володя. — У меня, между прочим, отец тоже в ЦК работает. Заведующим отделом!

Мы расхохотались. Вопрос с танцами был закрыт.

4

— Какое дело для тебя в жизни самое важное? — спросил Валера. — Чем ты хочешь заниматься больше всего?

— Литературой, — пожал я плечами.

На самом деле больше всего мне нравилось ловить рыбу, но говорить об этом Валере не имело смысла. Я догадывался, что в горах, откуда приехал Валера, рыболовами становились немногие.

— А я фотографией, — вздохнул Валера. — Это даже интереснее, чем этимологические словари.

Я внимательно посмотрел на него. Неужели отвергнута и лингвистика?

— Нет, диплом я буду писать по языкознанию, — успокоил меня Валера, — но вот потом…

— Пойдешь в фотографы?

— Простым фоторепортером работать неинтересно. Я новый проявитель изобрел.

— Зачем?

— Чтобы делать более качественные фотографии. Какой портрет лучше: цветной или черно-белый?

— Цветной.

— Нет, суть человека передает только черно-белая фотография. Мой проявитель вытягивает мельчайшие детали. Ребята из Литвы говорят, что я гений.

Он сказал это очень просто — гений. Я почесал затылок. Иметь дело с гениями до сих пор мне не приходилось. Как с ними обращаться?

— Да никак, — сказал Валера. — Это только слова. Но такого проявителя нет ни у немцев, ни у американцев. И я им его не продам.

— Один будешь пользоваться?

— Конечно. Пусть завидуют. У них Битлы, у нас проявитель, и партия закончится вничью.

Я знал, что Валера считает «Битлз» лучшей в мире группой. Но так многие считают, может, она и лучшая.

— А «Creedens Clearwater Revival»?

У Валеры от неожиданности округлились глаза и встопорщились усы.

— Откуда ты ее знаешь? — потрясенно спросил он.

— Да уж знаю, — небрежно сказал я.

На самом деле мне стоило немалых трудов выучить это название. Об этой группе мне сказал парень, с которым я проходил медицинскую комиссию в университетской поликлинике. Он с таким придыханием говорил о ней, что я заставил несколько раз повторить, пока не выучил название.

— Приходи ко мне домой, дам послушать. У меня есть пластинка, — сказал он.

— Хорошо, — кивнул я.

Я записал на бумажке его адрес, но так и не выбрался на прослушивание. А Валера, наверное, побежал бы в тот же день.

— Конечно, — сказал Валера. — Это классная американская группа.

— Если объединить Битлов и этих «Криденс», они победят, — хмыкнул я. — У нас одни «Лявоны».

— Они уже не «Лявоны», а «Песняры», отстаешь от жизни, — тоже хмыкнул Валера.

На концерте «Лявонов» в главном корпусе университета мы с Валерой были этой зимой. В отличие от Валеры, мне группа понравилась, особенно Леонид Борткевич. После бегства Валеры из стана фольклористов я уже знал, что мы с ним разные. Это касалось и музыкальных пристрастий.

На следующий день ко мне подошла Покровская. Выглядела она потрясающе: джинсики, футболка с какой-то английской надписью, хвост белокурых волос, достающий до лопаток.

— Это ты подослал ко мне Крокодила?

— Я?! — поразился я.

— На танцы меня тащил, сказал, ты меня ждешь. Ждал?

— Нет, — признался я.

— Мог бы и ждать. Но я не танцую, так что придумай что-нибудь другое.

Я внимательно посмотрел на Олю. Ясный взгляд серых глаз. Матовый оттенок гладкой кожи, который достигается многодневным пребыванием на пляже. Умеренная упитанность. Из хорошей семьи девушка.

— Ты ведь крымчанка? — спросил я.

— Да.

— А я люблю Черноморское побережье Кавказа. Не совпадаем.

— Но море-то одно, — пожала она плечами. — Поместимся. У нас дача в Ялте.

— Ялта хорошее место, — кивнул я, — читал у Чехова. Ты там с собачкой?

— Есть и собачка.

— Доживем до лета, там и посмотрим на твою собачку.

— До лета много воды утечет.

— Да уже три месяца осталось! — фыркнул я. — Финал КВН отыграем — и в Ялту.

— Ладно, — сказала Ольга, резко повернулась и ушла.

Я понял, что сказал что-то не то. Но это со мной часто бывало — говорить не то. Я к этому привык.

5

В команду КВН меня затащил Виталик, с которым я жил в одной комнате в общежитии.

— Хватит бороться, нужно и о родном факультете подумать, — сказал он.

— А что такое?

— Создаем команду для Клуба веселых и находчивых. Нужно первенство университета выигрывать.

— Хорошее дело, — согласился я. — Покажешь, кого надо положить на лопатки, и я вам помогу.

— Нет, ты нам нужен для другого. С мозгами у нас слабовато.

— Нашел Эйнштейна! — хмыкнул я. — По математике в школе я едва на четверку вытянул.

— Здесь нужна не математика. Ты у нас будешь княжной.

— Кем?!

— Песню «Из-за острова на стрежень…» знаешь?

— Знаю.

— Мы поем, а вы в лодке с Ленкой Кофман. Она на голову тебя выше, стало быть, Стенька Разин. А ты княжна. И тебя по ходу действия выкидывают в набежавшую волну.

— Ты придумал?

— Саня Каплунов. Хорошо?

— Очень. Но княжной лучше сделать Крокодила, в нем почти два метра.

— Как ты не понимаешь, — доверительно взял меня под руку Виталик, — мы же филфак, у нас Стенька Разин девица, а княжна борец, пусть и маленький. Аллегория!

Быть княжной мне не очень хотелось, но я все-таки пришел на собрание кавээнщиков в актовом зале. Их было человек десять, в основном ребята.

«А дело перспективное», — подумал я, оглядывая товарищей по несчастью.

Почти всех ребят я знал: Виталик, Каплунов, Эдик Швецов с пятого курса, Серёга Запартыко и Дима Ларивончик с белорусского отделения. Как старшего, капитаном команды выбрали Эдика. Здесь же мелькали и две девушки, Сорокина и Синицына, но они выступали скорее в качестве подтанцовки. Не хватало Валеры с фотоаппаратом.

— Жалко, среди нас музыкантов нет, — оглядел свою команду Эдик. — Без них выиграть трудно.

— Почему нет? — сказал Запартыко.

Он подошел к фортепиано, стоявшему на сцене, и выдал какую-то джазовую импровизацию. Даже я понял, что он виртуоз.

Все заметно повеселели. Капитан что-то шепнул девушкам, они ненадолго исчезли и вернулись с двумя бутылками «Эрети». Я кислое вино не пил, впрочем, как и сладкое, но оценил жест капитана. Рука у него была твердая.

— Первый соперник у нас химики, — сказал Эдик. — Тема игры: «Заправлены в планшеты космические карты». Какие будут предложения?

Началось обсуждение темы. Оно проходило сумбурно, но мне нравилась атмосфера мозгового штурма. Ты мог вылезти с любым абсурдным предложением, и тебя не поднимали на смех.

— А куда мы вставим Стеньку Разина?— спросил Виталик, когда мы уже собирались расходиться.

— Разин будет у нас джокером, — подмигнул ему Эдик. — Это же не последняя наша игра.

Его дружно поддержали. Речь шла не об участии, а о победе.

— Теперь надо подобрать десяток девиц, чтоб ноги были от ушей, — сказал Эдик. — Мы же филфак, черт побери!

Сорокина и Синицына к отборным девицам не принадлежали, однако захлопали они громче всех.

— Со списком кандидаток жду послезавтра здесь же, — подвел черту Эдик.

Итак, к тренировкам и выпуску стенгазеты добавился КВН. А ведь были еще лекции, семинары и занятия в читальном зале Ленинской библиотеки. Пожалуй, Ленинка вообще была у меня любимым местом. Здесь я читал литературные и научные журналы, конспектировал источники, даже находил время для книг для души. В курилке рассказывали анекдоты, за соседним столом писала, не поднимая головы, симпатичная девушка, — что еще надо?!

Самыми интересными были старинные книги по фольклору. Одна из них называлась «Верования и суеверия белорусов», по-белорусски — «Прымхi i забабоны». Я с упоением читал о нечистиках. В прошлой жизни их было гораздо больше, чем я думал.

Будущим летом надо обязательно съездить в родную деревню отца, размышлял я. Ульяна не просто так меня поцеловала… При мысли об этом поцелуе у меня сладко сжималось сердце.

6

Химиков мы обыграли и вышли в полуфинал университетского Клуба веселых и находчивых. В одном полуфинале встречались физики и математики, во втором филологи и журналисты.

— Теперь мы тебя обязательно выкинем за борт, — сказал Виталик.

— Рано, — возразил я. — Эдик сказал — в финале.

— Журналисты ушлые ребята, — почесал затылок Виталик. — Один Гайворон чего стоит.

Гайворона я знал, он играл «столба» в их баскетбольной команде.

— Здоровый, — согласился я, — но мой тренер говорит: «Раз здоровый, значит, дурной».

— Не тот случай, — хмыкнул Виталик, — он уже вовсю в молодежных газетах печатается.

— Наша стенгазета лучше, — сказал я. — Ты фотографии Валеры видел?

— Видел, — кивнул Виталик. — Голые девицы у него получаются лучше, чем одетые.

Здесь я был вынужден с ним согласиться. Ню Валеры были значительно интереснее пейзажей и портретов. Правда, однокурсниц среди фотомоделей я не замечал.

— Он своих девиц не снимает, — сказал Виталик. — В Литву ездит за натурщицами.

— Откуда ты знаешь?

— Да уж знаю. Ты хохмы для Эдика написал?

— Пишу.

У каждого из нас было свое задание. Я сочинял вопросы-ответы для разминки капитанов. «Из кого выходят лучшие священнослужители?» — «Из преподавателей научного атеизма». Большинство моих хохм Эдик безжалостно отвергал, но я не сдавался.

Минск, по обыкновению, погряз в гнилой зиме. Под ногами хлюпала снежная каша, над Свислочью гулял пронзительный ветер, и я с тоской вспоминал залитый солнцем Хадыженск. Надя, жившая по соседству с родителями, писала, что у них уже весна. Какая она на Северном Кавказе? Мне очень хотелось все бросить и рвануть туда, но я понимал, что это неосуществимо.

Журналистов мы победили. В равной игре до последнего было непонятно, кто возьмет верх, и все решила дуэль капитанов. У Эдика вопросы и ответы оказались смешнее.

— Молоток! — обнял меня Эдик после игры. — Без твоих заготовок я бы поплыл.

— Виталик с Каплуновым тоже участвовали, — сказал я.

— Все молодцы! Поехали ко мне домой, отметим.

— Не могу, завтра тренировка.

Тренировки теперь выручали меня в любых ситуациях.

— Выпьем винца? — предлагал Саня Лисин.

— Тренировка, — разводил я руками.

— Сходим в кино? — дергала меня за рукав куртки Зинка Рожкова из четвертой группы.

— По вечерам я тренируюсь, — осторожно высвобождал я рукав из ее цепких пальцев.

Конечно, если бы в кино позвала меня Наташка Калмыкова или хотя бы Поклонская, никаких тренировок не было бы. Но эти не звали.

Сражение физиков и лириков университета в финале Клуба веселых и находчивых вызвало большой интерес. В большом зале главного корпуса яблоку было негде упасть. По моим подсчетам, у физиков было больше болельщиков.

— Так за них математики, химики и прочие географы. За нас одни журналисты, — сказал Эдик.

— Эти тоже против нас, — сказал я. — Но так даже лучше. Тем громче будет наш триумф.

Эдик подергал себя за бородку и ничего не сказал.

Я развернул транспарант, который по моей просьбе большими буквами написал Володя Петров: «У нас много невест, а у вас зятьков». Зятьков был деканом физфака.

— Сам придумал? — спросил Эдик.

— Сам.

— Вешай прямо на занавес. Виталик, помоги.

Мешая друг другу, мы с Виталиком прикрепили транспарант к занавесу. Физики засвистели.

— Действует! — подмигнул мне Эдик.

Как мы и ожидали, наибольший успех имел номер с княжной. Когда на сцену выплыл символический челн Разина, гребцами которого были длинноногие девицы в мини-юбках, захохотали даже члены жюри. Челн подплыл к краю сцены. «И за борт ее бросает в набежавшую волну…» — завопил Виталик. Он был самый голосистый в нашей команде. Разин-Ленка изо всех сил толкнула княжну. За кулисами меня ловили Валера с Крокодилом, и это вызывало беспокойство. Ни один из них не умел толком поймать даже баскетбольный мяч, не то что человека. Но обошлось — поймали.

— Все, победа чистая! — крикнул Эдик, когда я присоединился к команде на сцене. — Против таких разбойников ни один физик не устоит!

Ноги разинских гребцов действительно смотрелись феноменально, зал целиком был на их стороне.

Жюри посовещалось и объявило победу лириков.

7

— Послезавтра едем в Одессу, ты включен в состав команды, — сказал мне Семёныч после тренировки.

— А что в Одессе? — спросил я.

— Турнир в честь освобождения Одессы от фашистов.

— Какого числа ее освободили?

— Десятого апреля. Выезжаем восьмого.

— В это время там можно купаться?

— Не знаю. — Семёныч внимательно посмотрел на меня. — Мы туда едем не купаться.

— Конечно, — сказал я. — Это я так. Люблю море.

— Ну-ну, — хмыкнул Семёныч. — В конце мая первенство Центрального совета «Трудовых резервов». Одесса — хороший турнир для проверки кандидатов.

— Понятно, — кивнул я.

— Ты в республиканскую команду не попадаешь. Но можешь.

Я снова кивнул. Попадать в эту команду мне не хотелось: в конце мая начиналась экзаменационная сессия в университете.

— Вот талоны на питание, — передал мне конверт Семёныч. — Столовую на Урицкого знаешь?

— Знаю, — сказал я.

Полчаса назад Славик Котолыгин мне рассказал, как обменять эти талоны на деньги. Всех талонов было на тридцать рублей. Ты отдаешь конверт буфетчице, она отсчитывает тебе двадцать семь рублей, а три забирает себе.

— Все так делают, — сказал Славик.

Все так все. Я обменял талоны на деньги и теперь спокойно мог ехать в Одессу. И не только в Одессу. Мне казалось, что я вообще могу отправляться в любой регион нашей великой страны, хоть на Дальний Восток, хоть на Памир, а хоть и в Прибалтику, до которой рукой подать. Но больше всего мне хотелось к родителям в Хадыженск. Манили подернутые сизой дымкой предгорья, поросшие дубами, грабами и кизильником, журчала о чем-то загадочном зеленая вода речки Пшиш, в которой хотелось поймать какую-то особенную рыбу, хохотали во все горло, уставившись на тебя бесстыжими глазищами, смуглые девушки. Из Минска все они представлялись исключительно хорошенькими.

— Тебя там уже кто-нибудь ждет? — спросил Валера, когда я ему поведал о Хадыженске.

— Нет, — сказал я.

Меня там действительно никто не ждал. Ну, может быть, соседка Надя. Но она, во-первых, была замужем за физруком техникума, а во-вторых, на шесть лет старше. Судя по пылу, с которым она обнимала меня, замуж она выскочила недоцелованной.

— Так мне же было восемнадцать, когда встретила Прозора, — скорчила она гримасу, когда я ей сказал об этом. — Не с кем было целоваться.

Я подозревал, что по этой части мы с ней были жалкие третьеразрядники, до мастеров еще пахать и пахать.

А вот в борьбе я уже был кандидат в мастера спорта, и меня ждал турнир в Одессе.

— А я в Вильнюс, — сказал Валера, когда я упомянул об Одессе. — Там лучшие фотографы в Союзе.

— Как-то не так снимают? — спросил я.

— Конечно, не так, — кивнул Валера. — У них полутона, заснеженная пленка при проявлении, девушки без комплексов. Надо было в вильнюсский университет поступать.

— А как же мольфары?

— А что мольфары? — покосился на меня Валера.

— В Вильнюсе их нет. Кто там тучами повелевает?

— Криво-Кривейто, — подмигнул мне Валера. — Между прочим, ни одного мольфара живьем я не видел. А хотелось бы снять.

— Опасно, — сказал я.

— Всюду опасно, — пожал крутыми плечами Валера. — Здесь тоже полно шайтанов, сам знаешь.

Это я знал. В лесах обитали лесовики и пущевики, в болотах — болотяники, в полях навевали сон мары, в озере Свитязь под Новогрудком караулили зазевавшихся парней русалки-свитязянки. И была еще деревня Велин на Днепре, где могилы моего деда Александра и бабы Анны. Дед был кем-то вроде мольфара, об этом мне не раз говорил отец.

Велин манил меня не меньше Хадыженска, но в отдаленной перспективе. Сейчас же я ехал в Одессу.

8

В Одессе наша команда поселилась в гостинице на Дерибасовской.

— Самая знаменитая улица в городе, — сказал Семёныч. — Время до тренировки есть, можете пройтись.

Я в компании тяжеловесов Димы Букина и Коли Быкова прогулялся по Дерибасовской. Наша троица, видимо, смотрелась хорошо. Впереди мальчик-с-пальчик, за ним, как телята на веревке, два бугая. Мне наши тяжи нравились больше мухачей. Во всяком случае, меня они слушались беспрекословно. Видимо, им было лень думать самим. Или их просто не научили думать.

Одесса мне нравилась задолго до того, как я в ней оказался. Путеводителем служили книги Катаева, Ильфа и Петрова, Олеши, Паустовского, Бабеля. Я даже с удовольствием читал некоторые стихи Багрицкого, настоящая фамилия которого была Дзюбин. Немалую роль сыграли и песни Утёсова и Бернеса. «Фонтан черемухой покрылся, бульвар Французский был в цвету…» Короче, Молдаванку и Пересыпь я видел как на ладони.

Мы дошли до памятника Дюку, как здесь называли Ришелье, и спустились по Потемкинской лестнице. Она оказалась не такой уж маленькой.

— А куда это гуляет такой красивый мальчик? — спросил меня внизу какой-то мужчина с тростью.

Мне он показался старым дедом.

— Вот у них спроси, — показал я пальцем на своих спутников.

Мужчина скользнул по ним рассеянным взглядом, хмыкнул и прошествовал, поигрывая тростью, дальше.

«А здесь ловить ворон не стоит, — подумал я. — Город порто-франко, однако».

— Чего это он? — спросил Букин.

Как обычно, он среагировал на происходящее с большим опозданием.

— Спросил, какая сейчас погода, — сказал я.

— Нормальная погода, — задрал голову Букин.

— Солнечная, — согласился с ним Быков.

Над Одессой простиралось безоблачное небо. Щекотал лицо легкий ветерок. Где-то вдалеке шумело море.

— В порт пойдем? — спросил я.

— Зачем? — остановился Букин.

— Смотреть на корабли.

— Можно, — сказал Быков.

— Ладно, — вздохнул я. — В порт пойдем в другой раз.

Провожатые переглянулись и послушно поплелись за мной в гостиницу.

Моей главной задачей было держать вес, и я не ходил ни на обед, ни на ужин.

— После взвешивания съешь бифштекс, — успокоил меня перед сном Семёныч. — Я для тебя отложил.

Я сглотнул голодную слюну и отправился спать.

В спортзал мы поехали на трамвае. Как ни странно, народу в вагоне было немного. Всей командой мы сгрудились на задней площадке. Рядом со мной сидела пятилетняя девочка с бабушкой. Видимо, совсем недавно девочка научилась читать и теперь с удовольствием демонстрировала это окружающим.

— Гас-тро-ном! — объявляла она. — Ап-те-ка! Па-рик…

Она запнулась.

— Парикмахерская, — помогла ей бабушка.

Трамвай подъехал к длинному забору из листов металла и погромыхал вдоль него. Большими буквами на нем было начертано самое популярное русское слово из трех букв. Девочка громко его прочитала. Борцы, тоже глазевшие в окно, грохнули. Особенно громко смеялись тяжеловесы.

Бабушка ахнула, схватила в охапку сопротивляющуюся девочку и вывалилась на остановке из трамвая.

— А ты книжки читаешь, — строго сказал мне Семёныч.

В отличие от своих воспитанников, он не засмеялся.

На взвешивании я уложился в свои пятьдесят два килограмма.

— Надо как-то пару килограммов добавить, — озабоченно сказал мне Букин. — Всего девяносто шесть на весах.

Он боролся в категории до ста килограммов.

— А как у Быкова? — спросил я.

— Тому можно до двухсот жиреть.

Недавно в финале Олимпийских игр наш Александр Медведь выиграл у двухсоткилограммового американца Тейлора, и мы знали, как выглядят люди, весящие два центнера.

— Сходи к Семёнычу, — посоветовал я. — У него есть бифштексы.

Букин кивнул и пошел искать Семёныча.

Я поймал на себе несколько заинтересованных взглядов тренеров из других команд.

«А эти что пялятся?» — с тревогой подумал я, разминаясь.

На втором ковре объявили мою фамилию, и под присмотром Быкова, в руках которого было большое полотенце для обмахивания в перерыве, я отправился бороться с местным парнем. Он оказался слаб, и я легко положил его в первом периоде. В моей категории хозяева часто выставляли борцов, что называется, для галочки. Этот был из них.

— В следующем круге у тебя хороший парень из Львова, — сказал мне Семёныч. — Бутерброд хочешь?

— Нет, — отказался я. — Пойду книжку почитаю.

Я знал, что говорить об этом Семёнычу не стоило, но ничего не мог с собой поделать. Сейчас у меня в сумке лежали рассказы Бабеля.

Львовянин по фамилии Мунтян действительно оказался хорошим парнем, но я тем не менее выиграл у него балл, несмотря на явную предвзятость судьи на ковре.

— Молодец! — сильно хлопнул меня по плечу Семёныч. — Еще одна победа, и ты в призах!

Я почувствовал, что от него попахивает пивком. А может, и не пивком.

— Как у остальных дела? — спросил я.

— Здесь сильно засуживают, — поморщился тренер. — Призерами станете ты и Быков. Может, еще Букин.

— Веса не хватает?

— Мозгов! — еще раз хлопнул меня по плечу Семёныч. — Пойду Котолыгина отбивать. Засудили, сволочи!

Славик на соседнем ковре проиграл какому-то армянину, хотя всем было видно, что тот постоянно убегал от него за пределы ковра. Судьи на это смотрели сквозь пальцы.

Соревнования на сегодня закончились, и я пошел мыться в душ.

— Ты из Минска? — придержал меня за руку, когда я вышел из душа, мужик в пиджаке с галстуком.

У него не были поломаны уши, как обычно у борцов, но я понял, что он тренер.

— А что? — попытался высвободиться я.

— Есть разговор.

Я оглянулся по сторонам. Семёныча не было видно.

— Ты чем занимаешься? — Мужик крепко держал меня.

— Учусь в университете.

— Физик?

— Филолог.

— Да ну?! — обрадовался тот. — Это не профессия. Человеком стать хочешь?

— Каким человеком?

— Настоящим. Переводишься в наш институт, становишься специалистом по холодильным установкам, плаваешь по всем морям и океанам и зарабатываешь столько, сколько никому в Минске и не снилось. У вас даже моря нет!

— А у вас?

— У нас Одесса, город-герой! Ну как, согласен?

Я увидел Быкова, бредущего с большой сумкой в руках, и бросился к нему, как к родному:

— Коля, где Семёныч?

— Не знаю, — остановился Быков. — Куда пойдем, в порт или в гостиницу?

— В гостиницу, — твердо сказал я. — Одному здесь лучше не оставаться.

Быков пожал плечами, и мы пошли к выходу из спортзала. Мужчина неотрывно глядел нам вслед.

9

В финале я проиграл мастеру спорта из Днепропетровска и снова стал вторым.

— Чтобы выигрывать, не надо читать книжки, — сказал Семёныч. — Посмотри на Быкова. Чемпион!

Быков, по обыкновению, пребывал в меланхолии. Чемпионство его отнюдь не радовало.

— Сейчас дадут медаль, — сказал я ему.

— Пожрать бы… — оглянулся по сторонам Николай.

— Тебе не предлагали выступать за Одессу?

— Предлагали.

— А ты?

— Мне и в Минске нормально.

— Здесь же море с холодильными установками на рыболовных траулерах.

— Мне в школе тройки ставили только потому, что боролся.

— И в институте будут ставить.

— Отвяжись.

Я оставил Быкова в покое. В конце концов, он чемпион, а не я.

Мы уезжали в Минск вечерним поездом, впереди была уйма свободного времени.

— Пойду на рынок щенка покупать, — сказал мне Семёныч.

— Какого щенка? — удивился я.

— Боксера. Хочу настоящую собаку.

— В Минске боксеров нет?

— Здесь лучше.

Быков с Букиным отправились в столовую. О том, что они тяжеловесы, ребята не забывали ни на минуту.

— Ты с нами? — спросил Быков.

— Попозже, — сказал я.

Мне захотелось побыть одному: когда еще доведется побывать в городе, в котором шаланды, полные кефали? К тому же в нем бульвар Французский был в цвету.

Ноги сами привели меня в порт. Море штормило, и на причале почти никого не было. На рейде вырисовывались размытые силуэты кораблей. Среди них наверняка были траулеры с холодильными установками. Может, и вправду нужно было переехать в Одессу и уйти в плавание по морям, чтоб нынче здесь, а завтра там?

В толще зеленой воды, пробиваемой косыми лучами заходящего солнца, изредка высверкивали боками рыбки. Неужто и в самом деле кефаль? Штормящие волны обдавали меня солеными брызгами, но я не уходил. Хотелось, чтобы где-то на горизонте показался бриг, пусть даже с обычными белыми парусами…

За полтора часа до отъезда команда собралась в холле гостиницы. Только сейчас я разглядел, что гостиница старорежимная. В ней были винтовая мраморная лестница, резные перила, пыльные ковры, фикусы в кадках, даже чучело медведя при входе. Швейцар тоже был в фуражке, похожей на офицерскую.

— Я тебе не буду ничего говорить за Софочку, — сказал он толстой дежурной, сидевшей за стойкой регистрации, — но Миня не прав. Помьяни мое слово, он горько пожалеет об этом!

Дежурная тяжело вздохнула. Ее платье под мышками было мокрое от пота.

«А здесь и язык одесский, — подумал я. — Молодежь тоже на нем говорит?»

— Софочка не хочет нас слышать! — сказала дежурная. — Одни танцы на уме! Мама, папа, тетя, дядя, даже дедушка Соломон — все глупые! В Израиль собралась…

— Израиль — это хорошо! — подтянулся швейцар. — Если бы не война, сам туда уехал бы…

— Куда нам уже ехать? Было бы кому похоронить…

— Ты что такое говоришь, Берта?! Посмотри вот на людей. Приехали из Минска, погуляли по Дерибасовской и опьять в Минск. Хороший город, наш Изя оттуда…

— Какой Изя?

Появился Семёныч со щенком на руках, и я так и не узнал, что за Изя живет в Минске.

— Все в сборе? — оглядел своих подопечных Семёныч. — Вперед марш!

Я понял, что Семёныч уже принял.

— Как бы его нести не пришлось, — озабоченно сказал Букин. — Еще и щенка купил.

— Щенка я могу взять, — подскочил к нам Славик Котолыгин.

— Сейчас не отдаст, — посмотрел на него Букин, — а вот когда вырубится в поезде…

— Он всегда так? — спросил я Славика.

— Так его же из сборной Союза отчислили за пьянство, — засмеялся Славик. — В Гамбурге, говорят, двух проституток привел в гостиницу.

— Не двух, а трех, — поправил его Букин. — И все равно Европу выиграл.

— А из сборной отчислили, — стоял на своем Славик.

Букин спорить не стал.

В поезде я долго думал о том, как мне быть дальше. Следовало определиться, что важнее, борьба или фольклор. В борьбе были определенные преимущества: возможность остаться в Минске после окончания университета, безбедное существование, получение квартиры при удачном стечении обстоятельств. Фольклор не давал ничего, кроме погружения в мир полузабытых верований, тех самых прымхаў и забабонаў. Шансы поступить в аспирантуру по специальности «фольклористика» были самые призрачные.

«Не стать бы той самой княжной, которую выбросили за борт, — сверлила тревожная мысль. — Никто ее тогда не спас. Но и у Стеньки судьба не лучше. Вон Семёныч — храпит себе на соседней полке и в ус не дует. Славик Котолыгин со щенком играет. А ты?»

Под стук колес я забылся.

Часть четвертая

Кувшинки на воде

1

Про «велин» я прочитал в балто-славянском лингвистическом сборнике, который случайно попал мне в руки.

Студент я был не из лучших и читал все подряд, абсолютно не соотносясь с требованиями университетской программы. На первом месте были литературные журналы — «Новый мир», «Юность», «Наш современник», «Москва». Даже в «Знамени», «Звезде» или «Неве» можно было найти приличную прозу. С удивлением я обнаружил, что изюминка была и в региональных изданиях — в какой-нибудь «Даугаве» или «Сибирских огнях», не говоря уж о «Немане». Там было полно шелухи, но встречались и настоящие перлы. В «Нашем современнике», например, я с наслаждением прочитал рассказ Фазиля Искандера «Ловля форели в верховьях Кодора».

К рыбалке у меня было особое отношение. С пятого по восьмой класс я жил с родителями в городе Речица. Отец был родом из деревни Велин в Речицком районе, а деревня и сам город стояли на Днепре.

Днепр был не только рекой, ведущей из варяг в греки. Он был «Млечным Путем» в бесконечности мироздания. Река управляла судьбой человека, выросшего на ее берегах, куда бы он ни попадал в результате жизненных коллизий и как бы ни выкаблучивался при этом.

Запах приречных лозняков, плеск мелкой волны на перекате, биение рыбы, засекшейся на крючке, оставались с этим сыном реки навсегда. У меня поджимало в животе, как только я начинал думать о рыбалке. А когда с удочкой в руках шел мимо домов, окруженных яблонями пепинки и вишнями, меня уже била дрожь, и на подходе к реке я с шага переходил на рысцу, а там и вовсе мчался галопом. Река овладевала всем моим существом. Я знал, какая рыба стоит на отмелях или под глизами — глинистыми обрывами с норками ласточек-береговушек. Очень хотелось попасть в челн рыбака-язятника, который бросил якорь на стремнине. Эти молчаливые мужики ловили язя на горох, и отвлечь их от дела не могли ни пассажирские «Ракеты», ни тихоходные баржи, ни пацанва на берегу, таскающая сибилей, как здесь называли уклейку.

Но пуще челнов манил противоположный берег реки. Там, там, в оставшихся на заливных лугах после паводка озерцах, таилась настоящая рыба — лещ, линь и карась. Конечно, молнией рассекала озерную гладь и щука, охотящаяся на молодь, но у нас она не считалась лакомством. Вкусны были лишь щурята, которых называли головастиками, и фаршированная взрослая щука. Однако готовить фарш умели немногие хозяйки, это было еврейское лакомство. Еврейские дома стояли в центре города, на улице Ленина, мы туда попадали редко.

Зимой из-за реки на лошадях, запряженных в сани, вывозили стожки сена. Оно было такое пахучее, что мало кто из нас не подскакивал к стожку и не вырывал из него клок сена. Зарывшись в него лицом, ты ощущал запахи рогоза, тины и, конечно, реки. Возчики вяло покрикивали на нас, некоторые замахивались кнутом, но я не припомню, чтобы кого-нибудь этот кнут достал. А они были длинные…

Так вот, я был счастлив, что, помимо дореволюционных Аксакова и Сабанеева, о рыбной ловле написал современный писатель.

«Когда-нибудь и я напишу», — думал я.

До поступления в университет я считал, что читать что-то еще мне необязательно. Кроме уймы книг из речицкой библиотеки, в основном о путешествиях, приключениях и фантастике, в старших классах я перечитал почти всю библиотеку торгово-экономического техникума в Новогрудке.

В Новогрудок мы переехали, когда отец так и не добился получения квартиры от льнозавода, на котором он работал главным бухгалтером.

— Ну и черт с вами! — сказал он директору, когда в очередной раз получил отказ. — В Новогрудке мне двухкомнатную дают!

В Новогрудке мы действительно поселились в доме для преподавателей техникума. Городок был знаменит развалинами древнего замка на горе Миндовга и домом-музеем Адама Мицкевича, который под Новогрудком родился. Наша четвертая школа стояла, кстати, на улице Адама Мицкевича.

— Новогрудок был первой столицей Великого княжества Литовского, — сказал мне Санька Сварцевич, с которым мы сидели за одной партой.

— А второй? — спросил я.

— Наверное, Вильнюс, — почесал затылок Саня.

В истории мы с ним были не очень большие специалисты.

— Куда будешь поступать после школы? — поинтересовался я.

— В МГУ! — удивился моему вопросу Санька. — Я в заочной физико-математической школе при МГУ учусь.

Я с уважением посмотрел на него. Сам я еще не знал, куда и на какой факультет буду поступать. Впрочем, об этом не думали и большинство моих одноклассников. Исключением была отличница Люся Ковалева, которая сразу объявила, что будет учиться в ленинградском мединституте. Отец Люси был командиром воинской части под Новогрудком, в Ленинграде она родилась, и ее заявление не удивило ни учеников, ни учителей.

В нашем доме жили пять семей преподавателей, и одной из них были Владимир и Ева Табачинские. Володя преподавал в техникуме физкультуру. Еще недавно он играл за гродненскую команду в баскетбол и головой едва не доставал потолок квартиры.

— А у нас есть еще одна достопримечательность, — сказал Табачинский, когда я поведал ему о величии нашего маленького городка.

— Какая? — обрадовался я.

— Пожарная.

— Какая еще пожарная?

— Которая недавно сгорела.

Да, в школе мы рассказывали друг другу подробности об этом пожаре. Пожарники перепились, кто-то не загасил сигарету, а может, и еще что-то, и посреди ночи здание заполыхало так, что к утру остались одни головешки. Горе-пожарников разогнали, но город теперь был беззащитен перед стихией в виде огня.

— Новую построят, — сказал я.

— Конечно, — согласился Табачинский. — Пить надо уметь, как твой батька.

Раз в неделю он покупал бутылку водки, приходил к моему отцу, наливал полный стакан и во все глаза смотрел, как тот выпивает его залпом. Сам он, во-первых, осушить стакан залпом не мог, а во-вторых, после стакана, выпитого по частям, падал.

В техникуме, где мой отец преподавал бухгалтерский учет, а Табачинский вел физкультуру, была библиотека. Галина Петровна, библиотекарша, неохотно пускала в нее учащихся.

— Рвут и теряют книги! — сказала она, когда отец привел меня к ней.

— Он не будет, — сказал отец. — Читает с утра до вечера, даже спать не хочет.

Его удивлял собственный сын. Сам он читал только журнал «Бухгалтерский учет».

— Ладно, — смилостивилась Галина Петровна. — Вот ключ. Никому его не давай!

— Конечно, — сказал я. — Никому!

У меня и в мыслях не было отдать кому-нибудь этот драгоценный ключ. Был он большой, тяжелый, приятно оттягивающий карман брюк. О нем я не сказал ни Сане, ни Люсе.

В библиотеке сильно пахло пылью. Я читал все подряд, от «Войны миров» Герберта Уэллса до «Фрегата “Паллада”» Ивана Гончарова. Кстати, я с удивлением узнал, что Уэллс написал много и обычных романов. Они мне нравились не меньше фантастических.

Итак, я читал книги, играл в футбол и хоккей, ходил на лыжах в лес, ловил мелких карасей в пруду у больницы, и меня почти не расстраивало отсутствие в Новогрудке большой реки и железной дороги.

«Если что, долечу до Минска на самолете», — думал я, провожая взглядом тарахтящий над нашим домом «кукурузник».

И вот я в университете в Минске, папа с мамой и сестрой Галькой в Хадыженске, и думаю я больше о Велине, чем о каком-то другом населенном пункте.

2

Этот сборник о балто-славянских языковых связях мне подсунул, конечно, Валера.

— Открытия сейчас делаются на стыке наук, — сказал он мне. — Читай лингвистику.

Я как раз предпочитал книги по истории Древнего мира, но спорить с Валерой не стал. Все-таки он был на два года старше.

Нехотя я открыл сборник, пролистал несколько страниц — и вдруг наткнулся на слово «велин». Именно так называлось огромное балтское племя, проживавшее около трех с половиной тысяч лет назад на территории от Балтийского моря до Оки и дальше. Поднепровье тоже было территорией его проживания.

Углубившись в статью, я с неменьшим удивлением узнал, что балто-славянское языковое единство распалось две — две с половиной тысячи лет назад, по меркам жизни этносов — вчера.

«Ну и дела! — почесал я затылок. — Стало быть, славяне и балты близкие родственники?»

Ни в каком учебнике истории прочитать подобное было нельзя. Валера и здесь оказался прав.

Сам он к этим сногсшибательным фактам оказался равнодушен.

— Подумаешь! — сказал Валера. — На земле вообще все народы братья. Тебе об этом любой этимолог скажет.

Я с этимологами знаком не был.

— Что, и негры с китайцами братья? — спросил я.

— В определенном смысле, — хмыкнул Валера. — Они же на Земле живут, а не на Юпитере.

Я, конечно, читал фантастические романы, в которых астронавты шастают по самым отдаленным уголкам Вселенной, но засомневался.

— Ты даже гуцулов не понимаешь, не то что китайцев, — сказал я. — Вавилонскую башню строили люди умнее нас с тобой, а чем кончилось?

— Неправильно строили, — снова ухмыльнулся в ус Валера. — Когда-то существовал единый праязык, и мы его восстановим.

Он сказал «мы».

— А фотография? — спросил я.

— Одно другому не мешает, — строго сказал Валера. — Я, между прочим, кактусы начал разводить. Очень интересные растения. У меня есть подозрение — мыслящие.

Я видел кактус дома у Сварцевичей и один раз сильно укололся об него. Похоже, он это сделал сознательно. Я столкнул кактус с подоконника и попытался незаметно поставить его на место. Отомстил, стало быть.

Сварцевич сейчас учится на инженера гражданской авиации в Киеве, а Валера вот он, смотрит на меня, поглаживая усы.

— Может быть, кактусы как-то связаны с мольфарами? — предположил я. — Тоже знаются с потусторонними силами?

— Мне один человек сказал, что мольфары свою силу получили от ацтеков, — понизив голос до шепота, сообщил Валера. — Она передалась им вместе с тучами по небу. А может, и через центр коммуникационной связи во Вселенной. Ты ведь в пришельцев веришь?

Сейчас в пришельцев верили даже деревенские бабки, и я кивнул: верю.

— Занимайся Велином, — посоветовал Валера. — То, что твой дед из деревни с таким названием, не случайно.

Я это и сам знал.

«Надо бы литовский язык выучить, — подумал я. — Кроме того, что этот язык из группы балтских языков, он ближе других к санскриту».

— Надо говорить на языках всех своих соседей, — угадал ход моих мыслей Валера. — Проще других дело обстоит с украинским и польским.

На третьем курсе мы начали изучать один из славянских языков по выбору, и я, конечно, остановился на польском. Валера пошел в чехи.

— От нас Чехословакия ближе, чем Польша, — объяснил он мне. — Хотя самая близкая Венгрия.

— Вот и изучай мадьярский.

— Он не славянский.

У меня же выбора не было. Я родился в Ганцевичах, в Брестской области, и хотя они были самым далеким райцентром от Бреста, половина моих одноклассников были поляки. Самой красивой девочкой тоже была Дана.

Мои мама и папа родились в Гомельской области, и в Западную Белоруссию они приехали после войны на работу. Отец бухгалтер, мама паспортистка в Логишине. Познакомились, поженились, получили полдома бывшего панского подловчего, как здесь называли лесничего. Вторую половину занимали директор школы с женой, она и стала моей первой учительницей.

— Зашла к соседям Кучинским, — рассказывала мама, — Ядвига говорит: «Горонца кава». Я думаю: что за «цакава»? А это «горячий кофе» по-русски. Через год только начала понимать, что они говорят.

Я своих поляков-одноклассников, если они начинали говорить по-польски, понимал с самого начала, а вот моя преподавательница польского в университете Тереза Михайловна в мои способности не верила.

— Кожедуб, вы никогда не выучите польский язык, — заявила она на первом же занятии.

— Почему? — удивился я.

— Российский акцент, — брезгливо поморщилась она.

— Но я белорус.

— Это, может быть, еще хуже.

У самой Терезы Михайловны был отчетливый польский акцент, но никто не считал это недостатком.

Я все-таки взялся за изучение польского, что называется, засучив рукава, и уже скоро читал в подлиннике Адама Мицкевича. И пусть у меня не получались, как у поляков, носовые гласные «о» и «е» и палатализованное «л», частично похожее на наше «ў», своими успехами я был доволен. Тереза Михайловна их не замечала.

«А поляки все такие, — думал я. — Правильно мама про них говорила».

Я, конечно, имел в виду ту самую «цакаву». Но и кроме «цакавы» у них были странности. Наш сосед по Ганцевичам Збышек Конопацкий, например, воевал с воронами.

Пан подловчий еще до войны развел здесь огромный сад, в нем даже была груша Бэра, не говоря уж о грушах-паданках, яблонях, сливах, вишнях и черешнях. В самом конце сада березовая роща с небольшим прудом, на котором зимой я катался на коньках. Сразу за рощей начинался участок Конопацких, и Збышека, видимо, достали живущие на березах вороны. Нам их каждодневный грай был не так слышен.

Однажды Збышек, доведенный до крайности, выскочил с двустволкой из хаты и ахнул по воронам дуплетом. Что тут началось! Вороны с карканьем взмыли в небо, мгновенно определили, кто на них напал, и стали пикировать на Збышека, как вражеские самолеты из фильмов про войну. Вместо бомб они метали жидкий помет, и неизвестно, что было хуже. Сначала Збышек закрывался от него пиджаком, но потом позорно бежал назад в хату. Я сидел под грушей и громко хохотал ему вслед. Ни одна из ворон, кстати, не попыталась меня обгадить.

Итак, пан Збышек не любил ворон, Тереза Михайловна — беспородных студентов. А что было делать мне?

— Ехать после диалектологической практики в Велин, — пожал плечами Валера.

Мы уже знали, что после третьего курса по программе Общеславянского диалектологического атласа едем на практику в Гжатский район Смоленской области. Совсем недавно он был переименован в Гагарин — по имени первого космонавта Земли.

3

Мы сдали экзаменационную сессию и отправились на диалектологическую практику в деревню Токарёво Гагаринского района.

В ней не было ничего примечательного, кроме речки Вори, в которой водилось несметное количество ершей, и специфического говора местных жителей. По твердому «ч» и «р», а также «дзеканью» и «цеканью» его твердо можно было отнести к белорусским говорам.

— Белорусский архаичнее русского языка, его влияние сказывается на многих диалектах, — сказал Валера, когда я поделился с ним своими соображениями по этому поводу. — Давай установим возле нашего дома пограничный знак.

В сарае учительницы, в доме которой мы жили, он нашел жестяную табличку, большими буквами написал на ней «БССР», приколотил к столбику, валявшемуся под забором, и вкопал в землю. Сам столбик он разрисовал белыми и черными полосами наподобие пограничного.

Ночью кто-то выдернул столбик из земли и погнул табличку. Похоже, ее топтали ногами.

— А здесь не Белоруссия, — сказала Таня, дочка учительницы.

Она была студенткой педагогического института в Смоленске.

— Отличница? — спросил я ее.

— Да! — сказала она и показала язык.

— Великодержавным шовинистом в наше время быть стыдно, — сказал я.

— Как и мелкобуржуазным националистом! — не осталась в долгу девушка.

«А она ничего, — подумал я. — Длинные ноги, коса до попы. Курносая».

— Дурак! — отчего-то обиделась Таня и ушла к себе в комнату.

— Границу восстанавливать будем? — спросил я Валеру.

— Да нет, — вздохнул тот. — Это уже попахивает международным скандалом. У тебя рыболовные крючки есть?

— Есть, — кивнул я.

Собираясь в поездку, пакетик с крючками я на всякий случай положил в сумку. А вот леску не взял. В местном магазине, конечно, ее не было.

— Нитками обойдемся, — махнул рукой Валера.

В лесу, подступающем к речке, мы срезали удилища, привязали черную нитку с крючками, поплавки сделали из куриных перьев, валяющихся во дворе. Там же под камнями набрали червей.

Ерши набрасывались на червей, не давая им опуститься на дно. Видимо, у них здесь свирепствовал голод.

— Что мы с ними будем делать? — спросил я, заглянув в ведерко с ершами.

Их было не меньше пяти десятков.

— Солить, — сказал Валера. — Соль ведь в доме учителя есть?

Соль в доме была. Хозяйка, неодобрительно посмотрев на ведро, выдала нам солонку. Татьяна на ершей даже не взглянула. Она сидела на диване и читала книгу.

— Фантастика? — спросил я.

— «Анна Каренина», — ответила девушка, не поднимая глаз.

— Ее же в школе проходили! — удивился я.

— Мне и после школы нравится.

— А я решил стать фольклористом, — сказал я. — Мольфарами интересуюсь.

Девушка на «мольфара» не отреагировала.

«Задается», — подумал я.

— Ничего не задаюсь, — сказала Таня. — Я на биолога учусь.

— Изучаешь флору и фауну? — показал я свою осведомленность.

— Жизнь! — захлопнула книгу Таня. — Пойдем прогуляемся?

— Пойдем, — согласился я.

Валера делал соляной раствор для ершей, ему было не до прогулок.

— Я видела в клубе твоих однокурсниц, — сказала Таня. — Симпатичные. Тебе кто из них нравится?

— Есть одна.

Мне почему-то не захотелось говорить Тане про Наташку.

— Ты, между прочим, ничуть не хуже.

Я искоса посмотрел на девушку. Она улыбнулась уголками губ.

— Знаю, — сказала Таня. — А клубнику с грядок красть нехорошо. Попросили бы, мы сами бы дали.

Прошлой ночью мы с Валерой действительно сорвали несколько ягод с грядки. Окна дома были темными. Как она узнала?

— Я в темноте вижу, — хмыкнула Таня. — Наши ребята надают вам по шее за пограничный столб.

— Пусть попробуют, — тоже хмыкнул я. — Я борец, Валера штангист. Видала, какие у него плечи?

— У наших тоже плечи. Я им сказала, чтобы вас не трогали. Пока. —Она вздохнула.

— Ты уже жениха здесь приглядела? — сменил я тему разговора.

— А что?

— Да так. Академический интерес.

— Нет женихов, ни здесь, ни там. Одни столбы ставят, другие их валят. Оболтусы, а не женихи.

Похоже, я наступил девушке на больную мозоль. Но и у меня она такая же больная. Не полечиться ли нам вместе?

— Вы через неделю уедете, и все забудется, — как о чем-то решенном сказала Таня. — А через год про Токарёво никто из вас и не вспомнит. Зачем вам эти ерши сдались?

— Низачем, — пожал я плечами. — Развлекаемся.

— Как с клубникой?

— Вроде того.

Ноги сами привели нас в клуб, где после кино начинались танцы.

— Я на танцы не хожу, — сказала Таня. — Тебе девушки машут. Кто вон та, высокая?

— Ленка, — сказал я. — Она меня в набежавшую волну выбросила.

Таня рассмеялась и пропала в темноте. Я направился к девушкам, которых наперебой приглашали на танцы местные парни.

Жизнь продолжалась.

4

Диалектологическая практика закончилась, и мы уехали назад в Минск.

Впереди было целое лето, и следовало провести его с толком.

Перед отъездом в Хадыженск я зашел в спортзал «Трудовых резервов». Летом в нем тренировались только лидеры — Корнеюк, Котолыгин, Хацкевич, Букин с Быковым. Ребята мне обрадовались, обступили, стали расспрашивать про студенческую жизнь.

— Говорят, у вас девчат много? — спросил Хацкевич.

Он был самый злой из борцов, в спарринге мог запросто сломать сопернику руку.

— Смотря на каком факультете, — сказал я.

— А на твоем?

— Полно.

Борцы заржали.

— А где Семёныч? — оглянулся я по сторонам.

— Болеет, — сказал Котолыгин.

— Тем самым?

— Ну да.

— Как его собака?

— Выросла, — кивнул Славик. — Вчера меня за палец тяпнула. — Он показал обцарапанный палец.

— Ты к нему ходишь?

— Продукты приношу. Он ведь сам сходить не может.

Я почесал затылок. Похоже, болезнь Семёныча прогрессировала.

— Переодевайся, у меня запасные борцовки есть, — предложил Славик.

— У меня каникулы, — сказал я. — Зайду к «художницам» — и на юга.

По взглядам парней я понял, что они мне остро завидуют. У них в сентябре первенство Центрального совета «Трудовых резервов», а это как у меня первенство среди вузов. Никаких каникул, одна пахота.

Я пошел в ту половину зала, где занимались гимнастки. С одной из тренерш, Светланой, мы иногда говорили о жизни.

— Привет! — обрадовалась она. — Ты где пропадал?

— На практике под Смоленском. Как дела?

— Кошмар! — махнула рукой Светлана. — Света белого не вижу. А тут еще семья…

Она недавно вышла замуж, и многое в семейной жизни ее не устраивало.

— Мужик гуляет? — спросил я.

— Я ему погуляю. Свекровь достала. Вреднее тетки я не встречала.

— Вреднее свекрух только тещи, — согласился я.

— Нет, она подслушивает, как мы ночью на кровати скрипим! — Негодованию Светланы не было предела.

— А вы квартиру снимите.

— Здесь комнату обещают… Девочки, а ну, марш к стойке!

Подопечные Светланы, девочки-подростки, незаметно окружили нас. Все они были гибкие, голенастые, я догадывался, что через год-другой от них будет глаз не оторвать. Ни одна из них вроде и не смотрела в мою сторону, но я чувствовал их острый интерес к лицам противоположного пола.

— Не слушаются? — кивнул я в сторону рассыпавшихся с визгом девчат.

— Одни мальчики на уме, — вздохнула Светлана. — Ты-то еще не женился?

— Какая женитьба?! — изумился я. — Только на четвертый курс перешел.

— Пора, — еще тяжелее вздохнула молодая женщина.

Светлана была на пару лет старше меня. Конечно, она мне нравилась, но я понимал, что по многим параметрам мы с ней не совпадаем. И прежде всего — по степени взрослости.

За два года тренировок в «Трудовых резервах» я внешне сильно изменился. О хорошей фигуре я мечтал с восьмого класса, занимался с гантелями и резиновым бинтом, но это почти не помогало — как был тощий доходяга, таким и оставался. А вот теперь можно было спокойно появляться на любом черноморском пляже. Плоский рельефный живот, плечи, идеальная форма грудных мышц. Я себе нравился. Рост маловат, но тут уж ничего не попишешь.

Вообще, на собственное тело я стал смотреть по-другому. Однажды по старой памяти зашел потренироваться в спортзал университета. По сравнению с «Трудовыми резервами» был он маленький, обшарпанный, насквозь пропитанный запахом пота. Достойных спарринг-партнеров у меня там не было, первенство университета я легко выигрывал на две категории тяжелее. В университете были мастера спорта по борьбе, но все они тренировались в других обществах. Вместе мы собирались только перед первенством республики среди вузов. И вот я повозил носом по ковру какого-то новичка, перекинулся парой слов с Владимиром Ивановичем, который уже давно смотрел на меня как на отрезанный ломоть, и отправился в душ.

— А ты стал ничего, — бросил мне в спину тренер. — После университета останешься в «Трудовых» инструктором?

— Не знаю, — сказал я.

В душе я разделся, открыл дверь одной из кабинок — и застыл перед обнаженной девушкой.

— Занято, — сказала она.

Ни я, ни она не испытывали никакого стеснения. Судя по размерам, она была баскетболистка или волейболистка.

— Вы тут всей командой? — спросил я.

— Да нет, — пожала она плечами, — остальные уже помылись. Соседняя кабинка свободна.

Я кивнул и пошел в соседнюю кабинку мыться. Мы были спортсмены, и вид обнаженного тела не вызывал у нас особых эмоций.

— Пока, — попрощался я со Светланой. — Купи новую кровать.

— Зачем?

— Чтоб не скрипела.

— Хорошая мысль!

Я поцеловал ее в щеку. По воспитанницам Светланы словно пробежала легкая волна, все они качнулись в нашу сторону.

— Так, разбираем предметы! — закричала Светлана. — Куда подевались обручи?

Перевернулась очередная страница моей жизни. Я поехал на вокзал покупать билет в Хадыженск.

5

Для человека, выросшего в Белоруссии, летом в Хадыженске было жарко, но мои родители уже приноровились к южному солнцу. Я не говорю о Гальке, которая загорела, как галчонок.

— Купаться на речку пойдешь? — спросила сестра.

— Конечно, — сказал я, — но сначала поем.

Я только что вошел в дом. Дорога из Минска в Краснодар заняла чуть не двое суток. Мама суетилась, накрывая на стол, отец ушел на занятия в техникум.

Я с любопытством озирался по сторонам. Тихая улица с частными домами. Запах разогретого солнцем дерева. На столе большие помидоры, только что сорванные с грядки.

— Где Надя? — спросил я маму.

— Уехала на море воспитательницей в пионерский лагерь.

Так, одной проблемой стало меньше.

— Все тебя ждала, — продолжала мама, — каждый день спрашивала, когда приедешь. А что я ей скажу?

— Ничего не надо говорить, — согласился я. — С сыном уехала?

— Конечно. Толя здесь остался, пьют с батькой по вечерам.

Толя был муж Нади. И то, что они с батькой пьют, тоже в порядке вещей.

Галя с подругами умчалась на речку. Она перешла в десятый, и я отметил, что девочки выросли. Ничего странного в этом нет, жизнь не стоит на месте.

Я съел два голубца с яичницей и помидорами. Дома все-таки сытнее, чем в столовой или буфете.

— Вечером сделаю колдуны, — сказала мама.

Она в мой приезд всегда готовила колдуны — драники, начиненные мясным фаршем. Самая вкусная еда из того, что я знаю.

— Пойдем, покажу свой виноград, — сказала мама.

Она редко хвасталась, значит, здесь что-то поистине уникальное.

Виноградная лоза взбиралась по столбикам крыльца и шатром свисала с крыши. На ней уже были крохотные завязи ягод.

— Хороший виноград, — сказал я.

— Ты сюда смотри, в корень, — показала на землю мама.

Я присмотрелся, но ничего особенного не увидел.

— Мне дали черенки винограда для посадки, — стала рассказывать мама. — Я их воткнула в землю, они дали ростки. Пришла соседка и ахнула. Оказывается, я их воткнула вниз головой! Но они все равно проросли, вошли в землю, укоренились и стали расти дальше. Видишь, какая лоза?

— Как называется виноград? — спросил я.

— Армянский. Он здесь у всех растет.

Рассказу мамы я не удивился, у нее была легкая рука, росло все, что бы ни посадила.

— Про Бучинских что-нибудь знаешь? — сменил я тему разговора.

— Да, купили в Белореченске дом. На выходные поедем к ним, Костя уже там был.

Бучинские когда-то были нашими соседями по Ганцевичам. Папа и дядя Толя работали вместе в райпотребсоюзе. Потом отец перешел бухгалтером в межколхозстрой, но связи они не потеряли. Мы уехали в Речицу, Бучинские на юг, и вот встретились. Я подозреваю, что отец оказался в Хадыженске во многом благодаря Бучинскому. Дядя Толя был мужик оборотистый, поговаривали, что из Ганцевич он уехал, чтобы не попасть под суд за спекуляцию. Я на подобные разговоры не обращал внимания, дядя Толя мне нравился своим компанейским характером. У Бучинских, кстати, подрастала дочь Оля, перешла то ли в восьмой, то ли в девятый класс.

— «Победу» купили, — сказала мама. — Обещают взять нас с собой на море.

— Кто купил? — удивился я.

— Толя! — тоже удивилась мама. — Завтра нас на станции встретит.

Это хорошо, не надо на автобусе трястись.

— Пойду прогуляюсь по городу, потом на речку, — сказал я.

— Рассказал бы, как учеба, — вздохнула мама. — Мы же о тебе почти ничего не знаем.

— Вечером придет папа, и я расскажу. Да и что рассказывать? Лекции, сессии, соревнования. Все как у всех.

Мне не терпелось пройтись по городу. Я его толком еще не видел. Однажды после зимней сессии меня повела показывать местные достопримечательности Надя, но дошли мы только до парка. Там у Нади под пальто сбилась кофточка, я полез поправлять, столкнулся с ее губами, и дальше одни поцелуи. Надя не умела целоваться точно так же, как и я.

Я прошел по центральной улице, заглянул на рынок, потолкался в универмаге. Вроде дома такие же, как и в Белоруссии, но люди внешне другие. Загорелые тетки и дядьки с украинским выговором, много кавказцев. Солнце так шпарит, что поневоле прячешься в тень. Мне нравилось, что меня здесь никто не знает, даже вон та черноволосая девушка, которая в упор уставилась на меня. Пригласить ее искупаться на речке? Но уже в следующее мгновение девушка с перекрестка исчезла.

Я спустился к речке Пшиш, нашел свободное место на узкой полоске пляжа и сел на песок, смешанный с галькой. Берега речки густо поросли ивняком, в котором шла какая-то своя жизнь. Оттуда доносились возгласы, смех, звяканье бутылок, даже дымок костра. Группка загорелых до черноты старшеклассниц купалась. Они ныряли ничуть не хуже ребят, которые купались чуть поодаль.

— Эй, а ты откуда? — вдруг услышал я.

Передо мной стояла, подбоченившись, та самая девушка, которую я видел на углу улицы. Во всяком случае, она была на нее похожа.

— Оттуда, — сказал я.

— А почему не купаешься?

— Пойдем вместе искупнемся.

— Я не могу, сторожу кукурузу.

— На пляже?

— На горе. — Девушка мотнула головой с тяжелой шапкой волос на склон горы, начинавшийся сразу за пляжем. — У меня там шалаш.

— Кукуруза уже поспела?

— Скоро. А ты совсем белый, сразу видно — не наш.

— Пару дней позагораю и тоже стану как ты.

— Приходи завтра, — кивнула девушка, — я арбуз принесу.

— Ладно, — сказал я. — Тебя как зовут?

— Вера.

Она повернулась и медленно побрела в кусты.

«Жалко, что завтра уезжаю в Белореченск, — подумал я. — Но ей ведь еще долго сторожить кукурузу, увидимся».

6

Белореченск почти ничем не отличался от Хадыженска, может быть, был чуть больше.

Дядя Толя действительно встретил нас на «Победе».

— Садитесь! — распахнул он дверь машины. — Костя, не хочешь купить такую же?

— Откуда у меня деньги?! — вытаращил глаза отец.

«Да он и машину водить не умеет, — подумал я. — Впрочем, я тоже».

— Водить научитесь, — махнул рукой дядя Толя. — Заплатил — и рули на все четыре стороны.

— Ты всегда умел заплатить, — сказал отец. — В Ганцевичах давно был?

— Мне туда еще рано, погожу годков десять.

Они засмеялись.

Дом Бучинских ничем не отличался от других домов Белореченска — выбеленные стены, комнаты, застеленные коврами, кухня. Во дворе ходят куры и покрякивают утки, здесь же летняя кухня, возле которой суетится тетя Ядя, жена Бучинского. Над головой, естественно, шатер виноградника, в глубине участка сад-огород.

Тетя Ядя расцеловалась с отцом, взяла меня за руку, но тут же отпустила, словно обжегшись. Вырос ребенок, которого она знала в Ганцевичах.

— Скоро сядем за стол, — сказала она.

— Помнишь, какое мясо было у меня в Ганцевичах? — спросил дядя Толя отца.

— Помню, — кивнул отец, — копченое мясо.

— Не копченое, а вяленое. Копченое тоже было, но вяленое лучше, натуральный вкус. Здесь ни у кого такого нет. А запивать будем своим вином.

Отец промолчал. Он предпочитал водку.

Оля сидела в сторонке в плетеном кресле и читала книгу.

«Почему они при мне всегда читают книги? — подумал я. — Знают, что я филолог?»

Они — это в первую очередь Таня из Токарёва, потом Оля. Не читала книг Светлана, но она спортсменка, ей можно.

— Там, где ты учишься, девочек много? — спросила тетя Ядя.

— Полно, — сказал я.

— А моя вот не знает, куда поступать. — Она с осуждением посмотрела на дочку.

Та хмыкнула.

— Поступит, — сказал дядя Толя, — что, она дура, что ли?

Оля раздраженно захлопнула книгу. В вырезе халата я увидел, что она без лифчика.

«Маме надо не шпынять дочку, а научить носить лифчик», — подумал я.

— Пойдем в огород, — поднялась с кресла Оля, — здесь невозможно читать.

— Далеко не уходите, — бросила нам в спину хозяйка, — за стол скоро.

В огороде было намного жарче, чем во дворе. Гудели шмели, пахло помидорной ботвой, укропом и еще чем-то.

— У нас в том конце дыньки растут, — сказала Оля.

— Созрели?

— Еще нет. Ты учишься в Минске?

— Да.

— Я тоже хочу куда-нибудь подальше от родителей, — вздохнула Оля.

Я подумал, что жить лучше рядом с родителями, а не далеко от них, но говорить об этом не стал.

— У вас здесь какая речка? — спросил я.

— Белая, — пожала плечами Оля.

— Купаетесь?

— Вода мутная. Через неделю поедем на море, под Джубгу. Папа говорил, что и вы с нами.

— Вроде нас зовут? — прислушался я. — Ты сильно не переживай, здесь тоже можно жить. Виноград, дыни, море недалеко. Ганцевичи помнишь?

— Смутно. А здесь жарко. Я тоже хочу в Минск или еще дальше!

Вяленое мясо, запиваемое вином, действительно было очень вкусным. Тетя Ядя переживала, что гости плохо едят драники, голубцы, курятину и утятину, на фрукты и смотреть не хотят.

— Разве мы ели так в Ганцевичах! — приговаривала она.

— А это не главное, — сказал отец. — Хочу вот с сыном до начала занятий в Велин съездить.

— Зачем? — спросил дядя Толя.

— На могилу родителей. Там ведь никого не осталось. Хадоска тоже умерла.

— Это кто? — спросила тетя Ядя.

— Сестра батьки. Она меня и вырастила. Кроме того, там под кривой яблоней…

Он замолчал. Я знал, что отец имел в виду. Он не раз говорил мне, что под кривой яблоней в саду закопан горшок с золотыми монетами. Дед Александр во время Первой мировой добыл их где-то в Румынии. Об этом никто толком ничего не знал, но клад был, о нем рассказывали и отец, и его старший брат дядя Вася.

Дядя Вася Василием стал во время Финской войны, а до нее он был Макаром. Его призвали в армию, и он велел человеку, распоряжавшемуся призывом, записать его Василием.

— Не нравилось мне это имя, — сказал он мне. — Макар, который телят гонял. Василий солиднее.

Я пожал плечами. Лично мне мое имя нравилось.

— Так и Константин хорошее, — сказал дядя Вася. — Даже Дима. А Макар… — Он презрительно махнул рукой.

Дмитрий, кстати, был средним братом в их семье, пропал без вести под Кёнигсбергом.

Так вот, Василий, тогда еще Макар, выкопал горшок с монетами, стал ими хвастаться перед младшими братьями, и за этим занятием их застал батька.

— Выдрал как сидорову козу! — качнул крупной головой дядя Вася. — А клад снова закопал под кривой яблоней.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Подсмотрел, — ухмыльнулся дядя Вася. — В деревне от пацанов трудно укрыться.

Я в деревне не жил, но ему поверил. От дяди Васи вообще было трудно скрыться. Во время войны он был разведчиком-диверсантом, на груди наград полный иконостас.

Сейчас он жил в Минске, его брат в Хадыженске, и клад, закопанный в Велине под кривой яблоней, мог стать добычей любого проходимца. Мы с отцом посмотрели друг на друга.

В Велин нужно было ехать незамедлительно.

7

Но сначала мы все же поехали на море, под Джубгу, где дядя Толя знал хорошее местечко.

— Народу никого, и пляж чистый, — подмигнул он мне. — Отдохнем как короли!

Бучинские заехали за нами на своей «Победе».

«Как мы здесь поместимся?» — подумал я, влезая в машину.

Кроме водителя, в ней сидели отец, мама, тетя Ядя, Оля и Галька. Багажник доверху забит продуктами, тетя Ядя здесь была верна себе. Мама свою сумку с продуктами держала на коленях.

— Как кильки в банке, — сказал дядя Толя, с трудом захлопнув дверь. — Надо было «Волгу» покупать.

— Долго ехать? — спросил отец.

Он сидел на сиденье рядом с водителем, ему было хорошо.

— Часа четыре, — завел мотор дядя Толя. — В горах дорога извилистая, лишь бы никого не укачало.

Я сидел, прижимаясь к упругому и одновременно мягкому бедру Оли. По румянцу на нежной щеке девушки было видно, что это ощущение ей тоже приятно. Но через полчаса мы оба к нему и привыкли, и я стал смотреть в окно.

До перевала дорога вилась серпантином. Склоны гор были укрыты призывно манящими густыми кустами. Казалось, что там свежо и прохладно, полно грибов и ягод, и если оказаться там вдвоем с Олей, я бы ее обязательно поцеловал. Девушка опять покраснела.

«Чувствует», — с удовлетворением подумал я.

— Костя, а где Шурик после университета будет работать? — спросила отца тетя Ядя. — Переехал бы сюда, устроился учителем в школе.

«Только этого мне не хватает! — подумал я. — И почему она спрашивает отца, а не меня?»

— Мы не против, — сказала мама.

— А я против, — шепнула мне в ухо Оля. — Лучше мне куда-нибудь переехать…

Я улыбнулся.

Сама Джубга произвела удручающее впечатление: ухабистые улицы, неказистые домишки, столовая в центре поселка гораздо грязнее тех, что я видел в Ганцевичах или Речице. Море в этот день штормило, и отдыхающие толпились как раз в столовой и вокруг нее.

— Мы здесь не останемся, — сказал Бучинский, поймав мой растерянный взгляд. — Километров десять осталось.

Мы размяли ноги, попили ситро, поглазели на неприкаянных курортников на пляже и снова полезли в машину.

На место стоянки приехали уже вечером. Палатки ставили дядя Толя и я, отец стоял в стороне и осматривал местность.

— Натягивай! — командовал Бучинский. — Вбивай колышек, да не здесь, а вон там! Держи, теперь я натягиваю!

С грехом пополам две палатки были установлены.

— Начальник! — кивнул на отца дядя Толя. — Но он таким всю жизнь был, даже в Ганцевичах, а там нам лет по двадцать пять было. Помню, Лида гвоздь вбивает, он стоит руки в боки. Ни разу молоток не держал.

Лида — это моя мама. И отец действительно никогда не брал в руки молоток, пилу или топор. Дрова пилили мы с мамой.

— Но я его все равно люблю, — посмотрел на меня Бучинский. — Хороший мужик.

Я пожал плечами.

— Ты тоже не большой любитель хозяйством заниматься, — сказала из-за палатки тетя Ядя. — Сколько раз просила калитку починить?

— Бабы! — подмигнул мне Бучинский. — Пошли вина выпьем.

Мне вина не хотелось, но я послушно пошел за дядей Толей. Похоже, он назначил меня помощником по хозяйственной части.

Утро разительно отличалось от вечера: стих шторм, ярко светило солнце, под ногами проминался выглаженный волнами песок. Подсоленные помидоры тоже были намного вкуснее.

Место, как и говорил дядя Толя, действительно было пустынное. В правую сторону от нас палатка с такими же, как и мы, дикарями, слева палатки стоят еще дальше.

Я сходил на разведку и узнал, что в дальних палатках разместились студенты-биологи, проходящие какую-то свою практику.

— Приходи вечером к костру, — сказала мне симпатичная блондинка. — Ты тоже студент?

— Из минского университета.

— А мы из краснодарского пединститута.

Я посмотрел на ребят, с подчеркнутым безразличием расхаживающих среди палаток. Похоже, гостю они не обрадовались. Девушек здесь было намного меньше, чем на филфаке.

— Приду, — кивнул я. — Домашнее вино пьете?

— Здесь все пьют, — засмеялась блондинка. — Если что, я за тебя заступлюсь.

— Ты здесь главная?

— Вроде того.

Я вернулся в свой лагерь, и ко мне сразу подскочила Оля.

— Ты куда ходил? — толкнула она меня двумя руками в грудь.

Я к толчкам привык, но все равно пошатнулся. Вроде и взглянуть не на что, а поди ж ты…

— Со студентами знакомился, позвали вечером на костер, — сказал я.

— Меня возьмешь?

Это была хорошая мысль. С девушкой меня там примут совсем по-другому.

— Возьму.

Оля подпрыгнула и с визгом бросилась в море. Плавала она, кстати, плохо, барахталась рядом с берегом.

А я поплыл к камням, на которых пенились волны. Когда волна легонько подхватила меня и с грохотом швырнула на камни, я понял, что сейчас придется бороться за жизнь по-настоящему. С берега волны казались маленькими, здесь они были большими и свирепыми, как на картинах Айвазовского. Я пытался отплыть от камней, но вода, смешанная с песком, подхватывала меня и утаскивала назад. Я цеплялся за водоросли на камнях, судорожно хватал раскрытым ртом воздух, отплевываясь от воды, и все равно трепыхался на одном месте. Но вот самая большая волна пронесла меня над камнями и выбросила на глубину. Здесь уже не надо было бороться с волнами, и я медленно поплыл к берегу.

— Ты где так оцарапался? — с ужасом посмотрела на меня Оля.

Только сейчас я почувствовал, как саднят грудь, живот, руки и ноги.

— Там, — махнул я рукой.

В сторону камней мне даже не хотелось смотреть.

— К студентам не пойдем?

— Пойдем, — успокоил я ее.

Литровую бутылку вина, которую я принес, парни приняли на ура. В сопровождении Оли я для них сразу стал своим. А вот блондинка обиделась. Ее, кстати, звали Наташей.

— Испугался? — кивнула она на Олю и презрительно сморщилась.

— Почему? — спросил я.

— Потому, — отвернулась она от меня.

Всем своим видом девушка демонстрировала, что я ей не интересен.

«А с Наташками у меня так всегда, — подумал я. — Не мое имя».

Песни под гитару здесь были те же, что и у нас в Минске: «Милая моя, солнышко лесное…» и так далее. Оля их слушала затаив дыхание.

— Нравится? — толкнул я ее плечом.

— Очень… — прошептала она.

«Пропала девушка», — подумал я.

В свой лагерь мы пришли уже за полночь.

— Ты где шлялась? — донесся из палатки Бучинских голос тети Яди. — Из-за тебя заснуть не могу…

— Она больше не будет, — сказал я, укладываясь рядом с храпящим отцом.

Какое-то время мама с дочкой шепотом переругивались. Моя мама тоже не спала, но молчала.

«Утро вечера мудренее», — подумал я, проваливаясь в сон.

8

В нашей стране в августе месяце на поездах ездят только сумасшедшие. И это в полной мере относилось к нам с отцом.

Самая маленькая очередь в железнодорожную кассу была в Хадыженске, но там и станция маленькая. А вот в Харькове, где мы пересаживались в поезд, идущий до Гомеля, очередь была громадная. И злобная. Люди в ней стояли подолгу, билеты продавались только на проходящие поезда, и на каждого чужака здесь смотрели как на врага народа. Несколько часов мы с отцом сменяли друг друга. Я вроде привык к толчкам и тычкам на борцовском ковре, но здесь была другая борьба, я проигрывал по очкам даже женщинам. Самые ожесточенные схватки происходили у окошка кассы, отец меня к ней не подпустил.

— Последние вырвал! — показал он мне билеты. — Одна тетка чуть мне руку не вывернула. Поезд через три часа.

Мы перекусили в привокзальном буфете и вышли на перрон.

— Куда они все едут? — спросил я.

— Как куда? — удивился отец. — В отпуск, из отпуска, родных навестить. Нам в Велин надо.

Да, всем куда-то было надо.

— У тебя в Велине кто-нибудь остался?

— Из родни никого, одни соседи Батяновы. Им и наша хата досталась. Хадоска продала.

— Сама в Речицу уехала?

— Да, вышла замуж за Ефима, тоже Кожедуба, и переехала в Речицу. Помнишь их дом возле базара?

— Помню.

В Речице к тетке Хадоске мы ходили в гости по праздникам — на Пасху, Рождество, иногда на майские. Хадоска и Ефим были верующие, годовщину Великой Октябрьской социалистической революции не отмечали, как и Первомай и 8 Марта. Исключение составлял День Победы.

Дом у них был большой, крепкий, точно такой, как у соседей-евреев. В Речице, в отличие от Ганцевич и Новогрудка, жило много евреев, в моем классе их была почти половина. За одной партой я сидел с Беллой Каганович, а дружил с Фимой Финкельштейном. Но дружил только потому, что ходил с ним в изостудию при Доме пионеров. Я рисовал Днепр во время разлива, а Фима вазы с цветами и натюрморты. Фима, кстати, жил недалеко от бабы Хадоски.

— В Речице остановимся у Хадоски? — спросил я отца.

— Конечно, — кивнул он. — Я схожу к нефтяникам, потом поедем в Велин.

Какое-то время отец работал главным бухгалтером управления «Речицанефть». Я гордился, что недалеко от нашей Речицы добывают нефть, ну и заодно тем, что отец к этому был причастен. Хотя главной ценностью города, без сомнения, была река. У меня вообще начинало сосать под ложечкой от вида любой реки, не говоря уж о Днепре.

«Интересно, у деда Ефима удочки есть? — подумал я. — Ружье он мне когда-то показывал, а вот удочек не помню».

— Старые уже оба, — вздохнул отец. — Я и еду туда, чтоб повидаться…

Он не договорил, но я его понял.

Меня самого Велин интересовал совсем по другим причинам, однако я никому об этом не говорил. Не пришло еще время.

— Откуда твой отец пришел в Велин? — спросил я.

— Из села Радуль на Украине. Но там ведь все рядом, на одной реке живем.

— Кто живет?

— Мы, — удивленно посмотрел на меня отец. — Украинцы, белорусы и русские. Днепр — наша общая река. От Радуля до Велина километров пятьдесят, не больше.

Позже я посмотрел местонахождение своей прародины по карте. Действительно, там все было рядом, Белоруссия на правом берегу Днепра, Украина на левом.

— А чем дед занимался? — спросил я.

— Пилил бревна на доски. Есть такая вертикальная пила, к ней высокие козлы. Один пильщик стоит сверху, второй снизу, и распиливают бревно. У них целая бригада была.

— Там и женился на бабе Анне?

— Сначала он женился на Татьяне, но та вскоре умерла. И он присмотрел девушку в Теребеевке. Выходи, говорит, за меня замуж, у меня две лавки.

— Какие еще лавки?

— В лавках тогда торговали. Она и поверила, что у него много денег. Привел молодую жену в хату, а там ничего нет. Она спрашивает: «Где же твои лавки?» Александр сел на лавку возле стены — вот одна лавка, перешел на лавку возле печи — это вторая.

— И она не сбежала от него?

— Наверное, он показал ей кое-что, — усмехнулся отец. — Твой дед был не простой мужик.

Об этом же мне сказала Ульяна из Теребежова, но одно дело — Ульяна, совсем другое — отец.

— Колдун?

— Знахарь, — поправил меня отец. — Хочешь, расскажу историю?

— Давай.

9

Александр отправился в город за мукой, крупами, солью и спичками. До города было двадцать километров, и он вышел засветло. В поясе у него была спрятана золотая монета. В городе он обычно заходил к знакомому еврею, жившему рядом с базаром, менял золото на бумажные деньги и покупал на базаре и в магазинах все необходимое.

На попутки Александр не надеялся, по их дороге машины ездили редко. «До обеда дойду», — думал он.

Примерно через час он вошел в деревеньку Волпа хат на тридцать. «Меньше, чем наш Велин», — прикинул он.

Солнце уже поднялось над верхушками деревьев. От быстрой ходьбы во рту пересохло. В распахнутом окне одной из хат он увидел девушку, которая, прислонив руку козырьком ко лбу, смотрела на улицу.

— Вынеси, милая, кружку воды, — остановился он возле хаты.

— У меня, дяденька, ноги не ходят, — сказала девушка. — Зайдите в хату и попейте, ведро с водой на лавке в сенях.

Он зашел в темные сени, с наслаждением выпил кружку холодной воды. Заломило в зубах.

— А что ж ты не ходишь? — спросил он из сеней.

— С детства, — донеслось из комнаты. — Доктор сказал, очень тяжелая болезнь. Забыла, как называется.

Голос девушки был приятный. Александр вошел в комнату.

— Паралич? — спросил он.

— Наверное, — пожала плечами девушка.

— Как тебя зовут?

— Надя.

— Как мою маму.

Александр огляделся. В хате было чисто, пахло толченой бульбой.

— Родители на работе?

— Батька пасет коров, мати в поле.

— Вылечиться не хочешь?

— Меня уж лечили доктора, — усмехнулась девушка. — Возили в город, брали анализы, простукивали позвоночник. Вон какие тонкие ноги. — Она приподняла подол юбки.

Но Александр на ноги смотреть не стал. Он уставился в ясные глаза девушки.

— А если попробуем? — чуть хриплым голосом произнес он. — Хуже ведь не станет.

Девушка неопределенно пожала плечами.

— Значит, так, — как о чем-то решенном сказал Александр. — На обратном пути я зайду к вам и поговорю с батькой. Деньги мне не нужны. А на ноги я тебя поставлю, чуешь, Надея?

— Чую, — прошептала девушка.

— Не опускай руки, Надея, — взял он ее за плечи и встряхнул. — В Господа веруешь?

— Верую…

— Вот и хорошо. Вечером ждите.

На обратном пути Александр зашел в деревню и переговорил с Николаем, отцом Нади. Тот недоверчиво слушал, потом кивнул — приходи.

— Надолго? — спросил он.

— На три дня, — сказал Александр. — Если все добре пойдет, еще на три. Спать буду на сене. Никому не говори ничего. У тебя стрыечные братья есть?

— Есть.

— Вот и договорились, я твой троюродный брат. Хорошая у тебя дочка, нельзя, чтоб не ходила.

Мать, подслушивавшая их разговор из кухни, заплакала в голос. Надя, сидевшая с ними рядом, побледнела.

— Молчать! — приказал Александр.

Все-таки он две войны прошел — мировую и Гражданскую. А там не только командовать приходилось.

Из Велина Александр принес в мешке пучки высушенных трав. Их он собирал на Купалье в лесу и на болотных выспах. Там же лежали шматок сала и каравай хлеба. Мария, мать Нади, по утрам ставила перед ним миску сваренной капусты или щавеля, но Александр ел мало и неохотно: во время зашептывания лучше быть голодным.

Как делать отвары из трав, он подсмотрел еще подростком у бабы Ганны. Она же научила его заговорам. Но о том, что его слово вещее, он узнал только на войне. Взрывной волной контузило его однополчанина Мишку Сыча. Врач из санчасти какое-то время повозился с ним, потом махнул рукой — скоро кончится. Александр выволок товарища на воздух, положил под дубом и стал шептать. Хорошо, была ночь и никто ничего не видел. Мишка ожил. Его отправили за линию фронта в госпиталь, а Александр стал воевать дальше.

Следующим он отшептал утопленника, и это уже на глазах других солдат. Солдат пошел под воду на переправе, его вытащили, но он уже не дышал.

— А ну, расступись! — скомандовал Александр.

Он наклонился над утопленником, положил ему на грудь руки и несколько раз сильно надавил. Но главное, он прошептал слова заклятия, которых никто не расслышал. Изо рта солдата потекла вода, он закашлялся и открыл мутные глаза.

— Молодец! — похлопал Александра по плечу подпоручик Ситников. — Пойдем, налью боевые сто пятьдесят. Врачевать где учился?

— Нигде, — пожал тот плечами.

— Ну, не хочешь говорить, не надо, но я в этом кое-что понимаю. Откуда родом?

— С Полесья.

— Там колдунов много, — кивнул Ситников. — А ведьм еще больше. Признавайся, бабка ведьмой была?

— Ворожеей! — засмеялся Александр.

…В Волпу Александр приходил три раза. В последний раз Надя уже приподнялась со стула ему навстречу.

— Сиди! — остановил ее Александр. — На третий день сама встанешь и принесешь мне воды. Ведро на лавке стоит?

— Стоит, — засмеялась девушка. — Батька уже три раза в церкви свечку святому Миколе ставил.

— А святому Александру?

— Разве есть такой?

— Целых два — благоверный князь Александр Невский и преподобный Александр Свирский. Мой Александр Невский.

— Я батьке скажу. — Надя отчего-то покраснела.

На третий день она действительно встала и, держась за спинку стула, сделала первый шаг. Мария вскрикнула и подхватила ее под руку.

— Нехай сама, — сказал Александр. — Теперь уж она все будет делать сама…

Его вдруг охватила слабость, и он тяжело опустился на лавку, стоящую у стены. После заговаривания он приходил в себя несколько дней.

Николай взял у соседа коня и сам отвез Александра в Велин, укрыв его кожухом. Там он сгрузил с телеги пару мешков бульбы, свиной окорок, несколько кругов колбасы, еще что-то в узелках. Ни он, ни Александр о деньгах не вспоминали.

— Оставь себе кожух на память, — сказал Николай, прощаясь. — Добрый кожух, с Карпат мне привезли. Будешь проходить мимо нашей хаты, обязательно загляни. Я добрый самогон заказал.

Александр кивнул. Говорить сейчас ему ни о чем не хотелось.

10

В Велине отец первым делом привел меня в хату Батяновых. Там переполошились, Валентина, хозяйка, не знала, куда усадить гостей, дочка стала поспешно собирать на стол.

— Костя, что ж ты не предупредил? — суетилась хозяйка. — У меня и вина нет…

— У нас все с собой, — сказал отец, выставляя бутылку водки на стол.

В Речице мы купили выпивку, закуску, банку черной краски и кисть. Если бы нефтяники не дали нам машину, в автобусе мы бы намучились, тяжелую сумку приходилось тащить вдвоем.

— Татьяна работает? — кивнул в сторону кухни отец, где гремела посудой дочка.

— Учительница. Павел, зять, бригадир в колхозе. Садись вот. — Она поставила на середину комнаты стул. — Намучились, пока доехали?

— Нас привезли, — махнул рукой отец. — Рассиживаться некогда, сейчас пойдем на кладбище. Потом вернемся к вам и посидим. Могилу найти можно?

— Можно…

Валентина хотела что-то добавить, но промолчала.

Кладбище было рядом с деревней. Высокий берег реки, песчаник, старые сосны, березы и ивы над могилами.

«Хорошее место, — вдруг подумал я. — Сухо, просторно, ласточки-береговушки летают…»

Я счищал наждачной бумагой ржавчину с металлической ограды вокруг могилы, отец красил. Брызги летели во все стороны, и какой-то мужик, подошедший к нам, отобрал у него кисть. Отец не возражал, руководить ему было гораздо легче, чем красить.

— А тут вашего батьку помнят, — сказал мужик. — Некоторые боялись…

— А чего бояться? — удивился отец. — Он многих от тяжелых болезней вылечил. Помнишь, пастуха громом стукнуло? Он отшептал.

— Молнией, — поправил его мужик. — Гром гремит, а бьет молния. Конечно, помню. И как помирал во время схода, тоже помню. Твоего сына как зовут?

Он внимательно посмотрел на меня. Мне стало неуютно.

— Александром, — сказал отец. — Александр, внук Александра.

— Вот я и говорю… — отчего-то смутился мужик.

— Как дед помирал? — спросил я.

— Обыкновенно, — хмыкнул отец. — Что тогда было, перед самой войной?

— Вручали колхозу акт на бессрочное пользование землей, — тоже хмыкнул мужик. — На словах нам ее отдавали, а на деле…

— Ты тень на плетень не наводи, — перебил его отец. — Не какому-то пану землю отдавали, а всем беднякам, твоему батьке, между прочим, тоже.

— А ваш батька в колхоз вступать не захотел, — усмехнулся мужик. — Все в бывшей церкви собрались, произносят речи, и вдруг Бенчук прибегает — Александр помер!

— Исак Бенчук? — спросил отец.

— Конечно, Исак, сосед. Он был в городе, на собрание опоздал, и твоя мать сказала ему, что Александр лег помирать. Три дня велел в землю не закапывать.

— Притворился? — вмешался я.

Я уже давно не счищал ржавчину, мужик тоже перестал водить по ограде кистью.

— На третий только день ожил, — сказал отец. — Ему искусственное дыхание делают, а он лежит как мертвый. Мать плачет, мы тоже сидим по лавкам, носами шмыгаем. И главное — не дышит!

— Потому и боялись его, что не знали, на что он способен, — сказал мужик. — Вот и день такой выбрал…

— Да, в колхоз он вступать не хотел, — согласился отец. — Лучше, говорит, помру, чем вступлю. За это его и посадили.

— В тюрьму? — спросил я.

— При КПЗ было хозяйство в деревне Хальч, и он кормил там свиней. Вроде сидит, а вроде и не сидит. Злостный враг коллективизации, одним словом. Через полгода отпустили.

— А в тот день у него был летаргический сон? — показал я свои знания в медицине.

— Может, и летаргический, — почесал затылок отец. — Говорю же — никто его не понимал.

— И боялись, — подтвердил мужик.

— Ладно, Петро, — сказал отец, — ты всегда пёр против течения. В партию не восстановился?

— Нет, — сказал мужик. — В колхозе работаю.

Оказывается, они хорошо друг друга знали, отец и мужик.

Мы снова принялись красить.

«Так дед лечил или колдовал?» — подумал я, зачищая столбик.

— Лечил, — сказал отец.

— Колдовал, — возразил Петр.

«Да у них тут как в “Тихом Доне” Шолохова, — усмехнулся я про себя. — Все друг с другом воюют».

— Уже не с кем воевать, — в последний раз провел кистью по ограде мужик. — Таких, как ваш дед, не осталось. Камень был, а не человек. Ни сдвинуть, ни перенести в другое место. Не, больше нема таких. Может, вот внук Александра… — Мужик кивнул на меня.

Мне снова стало не по себе.

— А что внук, — сказал отец, — в институте учится. Раз в полгода приезжает. А здесь вообще в первый раз. У них своя жизнь.

— Это правда, — согласился с ним Петр. — Мой тоже… — Он тяжело вздохнул.

Мы собрали инструменты, тряпки, обрывки наждачной бумаги. Ограда стала выглядеть более-менее прилично. На могильном столбике надписи: «Кожедуб Александр Минович, умер в 1944 г.», «Кожедуб Анна Никитична». Их бы надо подновить, но купить белую краску мы не догадались.

— И так хорошо, — сказал отец. — Теперь к Батяновым. Ты подойдешь?

— У меня дела, — сказал Петр.

— Как хочешь, — с удовлетворением осмотрел кладбище отец. — Вот здесь и я буду лежать. Чуешь, сын?

Я ничего не ответил. Думать о подобных вещах мне еще было рано.

11

В хате Батяновых все уже было готово к приходу гостей. Посередине большой комнаты стоял заставленный мисками и тарелками стол, на почетном месте бутылка водки отца. Возле стола три стула.

— А Татьяна? — спросил хозяйку отец.

— Ей в школу надо, — виновато сказала Валентина.

Еда была незамысловатая: бульба, сало, кислые огурцы и капуста.

— На плите курица доваривается, — кивнула в сторону кухни хозяйка. — Таня сейчас подаст.

«Курицу небось только что зарезали», — подумал я.

Мы сели, выпили, закусили. Самая вкусная была курица. Я сидел рядом с Таней.

— На кого учишься? — спросила она.

— Филолог.

Мне хотелось сказать, что буду фольклористом, но здесь, на родине отца, это слово, как ни странно, было неуместным.

— Приезжай после окончания к нам, — сказала с усмешкой Татьяна. — Вместе будем работать.

— Он в Минске останется, — заявил отец.

Как всегда, он лучше меня знал, где я буду жить и чем заниматься.

— Молодежь не хочет оставаться в деревне, — согласилась с ним хозяйка. — Что мы здесь видели? До сих пор себе не прощу, что не уехала в Речицу или Лоев.

«А река? — подумал я. — Такой нигде больше нет».

— Пойдем посмотрим наш сад, — поднялся из-за стола отец. — Яблони еще остались?

— Несколько осталось, — тоже поднялась со стула Валентина. — В прошлом году хороший урожай был.

Мы вышли из хаты. За оградой я увидел несколько сельчан, в основном женщин. Все они смотрели на меня. Одна девочка выглянула из-за юбки матери и тут же спряталась.

— Что это они собрались? — спросил я отца.

— На тебя посмотреть, — ответил он. — Ты же внук Александра.

Для него подобный интерес жителей Велина к моей персоне был обычным делом. Для меня — нет.

Мы прошли на огород.

— Видишь яблони? — показал рукой отец. — Вон под той кривой яблоней он и закопан.

Дерево не было похоже на все остальные. В полуметре от земли ствол яблони искривлялся, и казалось, что она опиралась об нее ветвями. Одна такая яблоня была в нашем саду в Ганцевичах. Она называлась медовка, и ее плоды действительно будто бы наливались медом. Даже по форме они отличались от обычных яблок, были похожи на маленькие дыньки.

— Какой сорт яблони? — спросил я.

— Не знаю, — пожал плечами отец. — Хорошо, что не спилили. В любой момент можно выкопать.

— Что?

— Клад! — Отец посмотрел на меня как на идиота.

Я ничего не сказал и медленно направился в конец огорода, который заканчивался обрывом. Я подошел к нему — и застыл.

Передо мной лежал огромный простор, заполненный водой и светом. Два почти одинаковых рукава реки огибали довольно большой остров, заросший лозняком. За ним рукава смыкались, и дальше река устремлялась на юг мощным потоком. Поверхность воды играла на солнце, покрывалась рябью под порывами ветра, и казалось, что в ее толще мерцают серебряные бока крупных язей.

Под самыми ногами укрывалась от ветра большая заводь, сплошь затянутая желтыми кувшинками. На темной воде они были похожи на солнечные зайчики. Мне захотелось скатиться по обрыву к воде и забросить между круглых листьев кувшинок червяка на крючке. Там обязательно должна стоять рыба, линь или карась, я даже видел цепочки медленно поднимающихся со дна пузырьков. А вон и остов старой лодки, на которой плавал когда-то мой дед…

— Он рыбу не ловил, — встал рядом со мной отец. — Не до рыбы нам было.

— Это же еда, — сказал я.

— Кто рыбу удит, тот хозяином не будет, — хмыкнул отец. — А на тот берег мы наперегонки плавали.

— Зачем?

— Просто так. На заливных лугах сено хорошее. Там же до самого леса луга.

Лес угадывался на горизонте темно-синей полоской. К нему петлял между луговых озер обсаженный старыми осокорями шлях.

— Красивое место, — сказал я и глубоко вдохнул настоянный на травах речной воздух.

— Тут всегда люди жили, — согласился со мной отец. — Это же Днепр.

Да, люди с самого начала селились по берегам больших и малых рек. И по ним же они уходили к далеким морям.

Оставалось выяснить, какая роль в земной жизни отводилась мольфарам, тож колдунам и знахарям.

Часть пятая

Долгиновский шлях

1

Стать фольклористом в традиционном понимании этого термина мне все же не удалось. На кафедре русской советской литературы, к которой относился отряд фольклористов во главе с Татьяной Николаевной Петровой, места в аспирантуру по специальности «фольклористика» не оказалось. Впрочем, на этой кафедре не брали аспирантов и по другим специальностям.

— А вы прикрепляйтесь к нам соискателем, — сказала мне Татьяна Николаевна. — Будете работать в деревне и одновременно готовиться к сдаче кандидатского минимума. Там всего два экзамена: марксистско-ленинская философия и специальность. Ваша дипломная работа — это практически готовая диссертация.

Мой диплом назывался «Каравайный обряд белорусского Полесья». Я хотел его назвать «Семиотические системы обрядов белорусского Полесья», но Татьяна Николаевна настояла, чтобы я ограничился каравайным обрядом.

— Во-первых, семиотика относится к языкознанию, — сказала она, — а во-вторых, рассмотрение обрядов под таким углом зрения — это уже докторская. Сначала нужно защитить кандидатскую. — Она неодобрительно посмотрела на меня из-под очков.

Я понял, что межа, разделяющая лингвистов и литературоведов, непреодолима.

— Открытия делаются на стыке наук, — хмуро сказал я.

Это были слова Валеры, но сейчас мне было все равно, чьи они.

— Разве мы говорим об открытиях? — сняла очки, чтобы лучше меня видеть, Петрова. — Кандидатская диссертация тоже очень важный этап в формировании личности. До сих пор я думала, что вы действительно хотите сформироваться.

Я пожал плечами и вышел из кабинета кафедры. За мной выскочила Людмила, которая из аспиранток уже перешла в преподаватели университета.

— Ты что споришь? — прошипела она. — Опять в БНР потянуло?

— Куда? — не понял я.

— В Белорусскую Народную Республику. Что вы с Валерой в Теребежове плели?

Я не помнил, что было в Теребежове, и оглянулся в поисках Валеры. Он стоял неподалеку в окружении галдящих девиц. Для нас это была естественная среда обитания — быть в самой гуще галдящих девиц. Валера поймал мой взгляд и сразу подошел.

— Отлуп? — спросил он.

— Никакой не отлуп, — сказала Людмила. — Его берут к нам на кафедру соискателем. А он упирается.

Она крепко взяла меня под руку. Хватка рапиристки никуда не делась.

— Происки высших сил, — ткнул я указательным пальцем в потолок. — Мольфары не хотят брать к себе.

— Какие высшие силы?! — расхохотался Валера. — Ты хоть знаешь, что из Института этнографии и фольклора Академии наук на наш факультет пришел запрос?

— Не знаю, — сказал я. — Какой запрос?

— Требуют направить к ним в аспирантуру выпускника.

— По какой специальности?

У меня отчего-то испортилось настроение.

— По фольклористике!

Валера хлопнул меня по плечу, и я с трудом удержался на ногах.

— Кого рекомендовали? — спросила Людмила, по-прежнему не отпуская меня.

— Лариску Барабанщикову.

— Лариску?! — не поверил я своим ушам. — Она же не знает, что такое фольклор! Не говоря уж об этнографии…

— А зачем ей знать? — посмотрел сначала на Людмилу, потом на меня Валера. — У нее мамаша профсоюзный босс. Сказала кому надо, и пришел запрос на конкретного человека. У нас всегда есть кому двигать науку. Люда, скажи.

— При чем здесь я?.. — густо покраснела Людмила, отпуская мою руку. — У нас на кафедре собрание на полчаса, подождешь?

— Ладно, — сказал я.

— Ее тоже в аспирантуру по звонку взяли, — сказал Валера, глядя вслед бывшей рапиристке. — Дядя замдекана истфака.

— Откуда ты все знаешь? — поразился я.

— Слухи, — пожал плечами Валера и тоже слегка покраснел. — Я бы на твоем месте время зря не терял. Что у тебя, кстати, с борьбой?

— Завязал, — сказал я.

Последний год учебы в университете я уже практически не боролся. Выиграл университет, стал призером на первенстве среди вузов республики и ни разу не выступил за «Трудовые резервы».

— А я знал, что ты у нас не останешься, — сказал Семёныч, когда я зашел в Дом физкультуры на Парковой попрощаться.

— Почему? — улыбнулся я.

— Не наш, — вздохнул Семёныч. — Посмотри на себя в зеркало — ну какой ты борец? Даже уши не поломаны.

Это было правдой, мои уши не превратились в лепешки, лишь левое слегка оттопырено. И связки на левой стопе похрустывают. А фигура еще вполне борцовская.

— Как Быков с Букиным? — спросил я.

— Борются, — пожал плечами тренер. — Что им еще остается?

Выглядел он хреново. Я вдруг осознал, что жизнь человека часто меняется далеко не в лучшую сторону.

— Вон Светка тебе машет, — кивнул в ту часть зала, где занимались гимнастки, Семёныч. — Она, между прочим, разводится.

— Да ну? — удивился я.

— А что, дело молодое. — Семёныч снова вздохнул. — Хорошая баба, с дитём, ни о чем думать не надо. На твоем месте…

Я заметил, что в этот год очень многие хотели бы оказаться на моем месте. А Светлана и вправду призывно смотрит. Впрочем, как и ее воспитанницы, которые из гадких утят почти уже превратились в белых лебедей. Но это не мои лебеди. И не моя Светлана.

Я помахал ей рукой и ушел из спортзала.

2

Как и предполагал Валера, на работу меня распределили в сельскую школу.

Красного диплома у меня не было, подвели английский язык и общее языкознание, но как спортсмену мне добавили баллы, и пред очами членов комиссии я предстал вместе с отличниками.

Кстати, на собрании курса, где объявили об этих самых дополнительных баллах, против меня выступил Сергей Карпухин, он же Крокодил.

— А что он выиграл? — сказал Крокодил. — Я тоже в соревнованиях участвовал.

Он имел в виду, видимо, здоровенный фингал, который ему на первенстве университета по боксу поставил под глазом какой-то физик.

— В отличие от тебя, Санёк кандидат в мастера спорта, — парировала комсорг Светка.

Она всегда меня защищала, но сейчас мне это не понравилось.

— Я республиканский чемпионат «Трудовых резервов» выиграл, — пробурчал я.

— Так это «Трудовые резервы»! — обрадовался Крокодил. — Надо было «Буревестник» или хотя бы «Динамо» выиграть.

— У нас здесь письмо из общества было… — стал ковыряться в кипе бумаг член комиссии Лозовский.

Его сестра в Новогрудке преподавала у меня в школе физику, и он тоже за меня болел.

— Вот! — нашел письмо Лозовский. — Пишут, что надо отметить заслуги борца-вольника Кожедуба. Кто «за»?

Комиссия проголосовала за надбавку, и на собеседовании я шел вторым после круглой отличницы, комсомолки и просто красавицы Аллочки Заберухиной. Для нее, кстати, место в аспирантуре нашлось.

— Куда хотите поехать? — спросил председатель комиссии Волк. Он был деканом факультета, что вполне соответствовало фамилии.

— Куда-нибудь поближе к Минску, — сказал я. — Меня берут соискателем на кафедру, придется сдавать кандидатский минимум и работать в библиотеке. А для этого надо в Минск приезжать.

Про библиотеку мне подсказал Валера.

— Логойский район рядом, — сказал Волк. — Очень хорошее место, белорусская Швейцария.

— Пусть будет Логойск, — покорился я.

— Я тоже в Логойск попросилась, — подошла ко мне после распределения Светка-комсорг. — Туда два места было.

Я знал, что родители Светки живут в Могилёве, но ничего не сказал. Люди иногда стараются держаться как можно дальше от родителей. Мне самому сейчас остро захотелось в Хадыженск, но я взял себя в руки. Логойск, и только Логойск.

— Устроимся, и я приеду к тебе в гости, — сказал я Светке. — Хорошо, когда рядом есть свой человек.

Светка чмокнула меня в щеку и смахнула с ресниц глаза слезинку. Да, к старости человек становится сентиментальным.

Кстати, почти все минчанки из моей группы никуда не поехали. Одни вышли замуж, другие обзавелись нужными справками. Валера растил ребенка, его вместе с Наташкой тоже оставили в столице.

— Нашел заводь, где бросишь якорь? — спросил я Валеру.

— Хочется в Вильнюс, — вздохнул тот, — но пока останусь здесь. В Институте языкознания есть местечко.

— Пойдешь по лингвистической стезе?

— Временно.

— А я в глубинку за фольклором. По-хорошему надо было бы проситься на Полесье…

— На Полесье еще успеешь, — усмехнулся Валера. — Туда будет много экспедиций по программе Общеславянского лингвистического атласа. Вместе поедем.

Валера давал понять, что он меня не бросит.

— Куда определишь жену? — поинтересовался я.

— Она пока с ребенком, — пожал плечами Валера. — А потом в школу. Крокодил, между прочим, женился перед самым распределением. Знаешь, на ком?

— Нет. — Судьба Крокодила интересовала меня меньше чьей-либо другой.

— На Тоньке Шелест из четвертой группы. Ее дядя проректор пединститута.

— Так им и надо, — хмыкнул я.

— Кому?

— Пединститутским. Он же теперь там будет преподавать?

Крокодила в роли преподавателя я себе не представлял, но чего не бывает в жизни.

— Бывает, — согласился Валера. — Если негде будет на ночь остановиться, приезжай к нам.

Я знал, что в двухкомнатной квартире Наташки живут еще ее родители и сестра, переночевать там можно только на балконе. Или на коврике у двери.

— Ладно, — сказал я.

— Ребята, пойдем фотографироваться! — подскочила к нам Ленка Кофман.

Она тоже пару месяцев назад вышла замуж за физика и была теперь Чижова.

— Я не фотографируюсь, — сказал Валера.

Да, Валера только снимал. Я не видел ни одной фотографии с его усатой физиономией.

— Санёк, пойдем! — схватила меня за руку Ленка.

Я заметил, что у девушек, даже самых субтильных, борцовская хватка. Вырваться из их рук было практически невозможно.

На фотографии, сделанной в ателье, нас было пятеро: три девушки, замершие, как куклы, по бокам мы с сочинским Саней. У Ленки чуть приоткрыт рот, Светка-комсорг держит в руках бутылку шампанского, Наташка Калмыкова улыбается. Хорошо было видно, что каждый, кто здесь запечатлен, дальше пойдет своим путем.

3

В Логойск я приехал на автобусе.

«Всего шестьдесят километров, — подумал я. — Можно хоть каждый день ездить в столицу».

В районном отделе народного образования меня сразу принял заведующий отделом. Он был в сером костюме с галстуком, на голове большие залысины.

— Филолог? — открыл он папку с моими документами. — Это хорошо. Физруком работать пойдешь?

— Пойду, — сказал я.

Отчего-то я был уверен, что в работе школьного физрука нет никаких сложностей.

— Там тебе и полставки русского языка и литературы дадут, — посмотрел на меня из-под очков заведующий. — А физкультура в четвертом–шестом классах. Справишься?

Я пожал плечами.

— Деревня Крайск всего в двадцати километрах от Плещениц, — стал рыться в бумагах заведующий. — Зато школа новая. Хороший коллектив. Значит, едем?

— Едем, — кивнул я.

Из Логойска до Плещениц я доехал на одном автобусе, из Плещениц до Крайска на втором, и только тогда мне стал понятен истинный смысл названия деревни, в которой мне предстояло трудиться. Кроме того, как ни ничтожны были мои познания в математике, я смог сложить шестьдесят, двадцать и еще раз двадцать. Получилось ровно сто километров, в переводе на русский язык — у черта на куличках.

— А мы в Минск не ездим, — сказала мне завуч Марья Сергеевна, когда я ей поведал о необходимости работы в библиотеке и сдачи кандидатского минимума. — Магазин и в Долгиново есть, это ближе, чем Плещеницы.

Я понял, что мои научные устремления никому в Крайске не интересны.

— Жить будете у бабы Зоси, — добавила Марья Сергеевна. — Во-первых, это рядом со школой, во-вторых, тридцать рублей в месяц за проживание и стол, а в-третьих, она берет на постой только мужчин.

— Почему? — поинтересовался я.

— Не знаю, — усмехнулась Марья Сергеевна.

В ее усмешке я уловил очередной подвох, но заморачиваться не стал. Пусть все идет своим чередом.

Баба Зося оказалась крепкой старухой с простым лицом селянки, обмануть которую не смог бы никто. Все в ее облике было округлым — фигура, лицо, слова. Хата, и та показалась мне без углов.

— Девка есть? — спросила баба Зося, как только я вошел в хату.

— Нет, — сказал я.

— И не надо, — кивнула она. — У меня никто до себя девок не водил, все к ним ходили.

— Куда это — к ним? — не понял я.

— В ихнюю хату, — растолковала хозяйка. — Хлопец шукает, а девка до себя ведет. Мне такие не надо.

Я съездил в Минск, забрал у дяди Васи свои немногочисленные пожитки и стал обустраиваться в Крайске. Название деревни, кстати, понравилось всем моим друзьям, исключая девушек.

— Это куда ж тебя занесло? — спросила Ленка Кофман, тоже обустраивающаяся в новой семье. — Светка, например, рядом с Логойском обосновалась.

— В другом месте не было ставки физрука, — объяснил я. — Русистов в любой школе навалом, а вот физруков…

— Как был спортсмен, так и остался, — сказала Ленка. — Хуже физика.

— Что, непросто становиться Чижовой?

— А ты думал. У Вовки и мама профессорша.

— Ну, ты и сама адвокатская дочка.

— Мои в Киеве, а здесь Минск. Разница колоссальная.

Я не знал, в чем заключается эта разница, и спорить не стал. Со своей бы тьмутараканью разобраться.

Оказалось, что наш Крайск не только край света в этих местах, но и натуральное пограничье. До тридцать девятого года здесь проходила межа между Западной и Восточной Белоруссией.

— Крайск был под Советами, а Кобылье, что в трех километрах, уже Польша, — рассказала Марья Сергеевна. — Сейчас оно Первомайское.

— А как люди называют?

— Старики по-старому, а школьники Первомайским. Скоро сами разберетесь, что к чему.

Меня сделали классным руководителем восьмого «Б» класса, и я отправился в Первомайское знакомиться с родителями своих учеников. В качестве старожила меня сопровождал Станислав Казимирович Дубаневский, учитель белорусского языка и литературы.

Мы шли по главной улице села, и каждый встречный мужик здоровался с нами, снимая шапку.

— Добрый день, панове наставники! — сказал один из них.

— В Крайске со мной никто не здоровается, — посмотрел я на Дубаневского.

— Со мной тоже, — махнул тот рукой. — Тут еще помнят, кем был наставник при поляках.

— Кем?

— Ну… Почти как председатель колхоза. У врача и учителя зарплата намного выше, чем у писаря в гмине. А тот тоже не последний человек.

— А сейчас?

— Едва хватает семью прокормить, — пренебрежительно махнул рукой Дубаневский. — Про лишний рубль на выпивку я и не говорю. У меня, кстати, есть…

Он многозначительно засунул руку в карман.

— В другой раз, — сказал я.

Я еще ни разу не получал зарплату и не знал, сколько и на что из нее будет уходить.

— Откуда они знают, что мы учителя? — спросил я, ответив на приветствие очередного встречного мужика.

— У тебя на лбу написано, — буркнул Станислав Казимирович.

У него отчего-то испортилось настроение.

Мы зашли в одну из хат. Нас попытались усадить за стол, но Дубаневский категорически отказался.

— С родителями учеников нельзя, — объяснил он мне, когда мы вышли на улицу. — Можно только с коллегами.

— Я спортсмен, — развел я руками. — Пять лет боролся.

— Подножки ставил? — прищурился тот. — До тебя хороший физрук был. Женатый, правда…

Сам Станислав Казимирович был женат на Олимпиаде Ивановне, тоже учительнице белорусского языка. Похоже, в этом статусе он себе не нравился точно так же, как прежний физрук.

Мы вернулись в Крайск, и ни один из сельчан, кто попался нам на глаза, с учителями не поздоровался. Разница между Западной и Восточной Белоруссией действительно существовала.

4

Начались школьные будни. Как я и предполагал, самым трудным в работе учителя было написание планов занятий. Они у меня занимали большую часть времени.

— Завучу еще больше писать приходится, — утешила меня Марья Сергеевна.

— А директору? — спросил я.

— У того вообще голова пухнет! — махнула она рукой.

Директором школы был Константин Иванович Знаткевич, высокий мужчина с вечно хмурым лицом. Он безвылазно сидел в своем кабинете, что-то записывал в общую тетрадь или звонил по телефону. Его дочка училась в десятом классе и, естественно, тянула на золотую медаль.

Я преподавал русский язык и литературу в восьмом и девятом классах и физкультуру в четвертых–шестых, меня проблемы выпускников волновали мало. В старших классах физкультуру вел Анатолий Борисович, муж Марьи Сергеевны. Одновременно он был военруком.

— Зря вам не дали десятый, — сказала Марья Сергеевна. — Вы недавно университет закончили, грамотный.

— А что такое? — удивился я.

— А кто будет выпускное сочинение проверять?

— Вы, — еще больше удивился я.

Марья Сергеевна тяжело вздохнула.

Скоро я понял преимущество физрука и военрука перед остальными учителями. У каждого из нас был свой кабинет, не считая спортзала. В моем кабинете, например, хранились сорок пар лыж, в кабинете военрука — малокалиберные винтовки. Стало быть, каждый из кабинетов закрывался на ключ, который никому нельзя было доверить.

По расписанию между третьим и пятым уроками у меня была форточка. Я сидел в своем кабинете на стуле и смотрел в окно. За ним была осень — с дождем, ветром и пустынным полем, сразу за которым начинался лес. По дороге, вымощенной булыжником, изредка проезжали грузовые машины.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказал я и вместе со стулом отодвинулся от окна.

В кабинет зашел сначала Станислав Казимирович, затем учитель географии Петр Никодимович Белецкий. Географ был самый старый учитель в школе, работал в ней чуть ли не с довоенных времен.

— Можно? — спросил Станислав Казимирович.

— Конечно, — кивнул я.

— Дело до вас имеется, — сказал Дубаневский.

Я уже заметил горлышко бутылки плодово-ягодного вина, выглядывающее из его кармана, и понимал, что это за дело.

— Нет стакана, — сказал я.

— Есть, — вынул стакан из кармана географ.

— А директор? — спросил я.

— Уехал в район.

Я понял, что от дела не отвертеться, и запер входную дверь на ключ.

— Молодец! — сказал Дубаневский.

Он достал из одного кармана бутылку, из второго плавленый сырок.

— Знакомиться пришли, — объяснил цель своего визита географ.

— У меня пятым уроком физкультура в шестом классе, — сказал я.

— А мы вам не помешаем, — налил вино в стакан Дубаневский. — Я уже сказал Петру, что молодой учитель не пьет.

— И правильно делает, — взял в руки стакан Белецкий. — Это у нас, стариков, все кончилось, у них только начинается. Ну, будем!

Он выпил вино, даже не поморщившись. Дубаневский налил в стакан себе и тоже выпил не поморщившись. Из внутреннего кармана пиджака он достал перочинный нож и разделил сырок пополам.

— Добре! — сказал он, отдавая половину закуски географу.

— Лучше, чем у старого физрука, — согласился тот.

— Почему? — спросил я.

— Он тоже пил, надо было брать две бутылки, — объяснил географ. — Безбожник оказался.

— Кто?!

— Атеист! — поднял вверх указательный палец Дубаневский.

— Да, мы сразу не разглядели, — повинился Петр Никодимович. — Думали, выпивает, как все люди, к себе в физкультурницкую пускает. А он ограбил каплицу на кладбище, погрузил иконы в коляску мотоцикла и уехал.

Дубаневский долил остатки вина в стакан и засунул пустую бутылку к себе в карман.

— Чтоб улик не оставалось, — сказал он мне.

Я кивнул.

— Зосину гарь уже пробовал? — спросил меня Петр Никодимович.

— Нет, — сказал я.

Как раз сегодняшней ночью моя хозяйка гнала самогон. Об этом я узнал по запаху, из кухни просочившемуся в мою комнату и густо напитавшему подушку, одеяло и простыню. Впрочем, о самогоне я догадался неделю назад, когда обнаружил в корыте под лавкой брагу.

— Мы только ее продукцию и пьем, — сказал Дубаневский. — Рубль бутылка, дешевле, чем в магазине.

«А вино?» — подумал я и невольно покосился на его оттопыренный карман.

— Это по праздникам, — вздохнул Станислав Казимирович.

Грянул звонок.

— Вовремя управились, — поднялся со стула географ. — Пойду лоботрясов из шестого класса учить. Ни черта не хотят знать!

— А зачем им знать твою Америку? — ухмыльнулся Дубаневский. — Они моих Купалу с Коласом не знают, и то я молчу.

— Да, на белорусской мове уроки только мы с ним ведем, — сказал мне Петр Никодимович. — А школа ведь белорусская. Не хочет молодежь говорить на мове.

Физику, химию и математику в школе преподавали молодые учителя. Естественно, говорили они на русском языке.

Старые учителя разошлись по своим классам, я отправился в спортивный зал. Мне нравился запах дерева, смешанный с запахом юного пота, в нем было что-то природное. Гулко отдавался в пространстве зала топот детских ног, шлепались о маты тела, визжали девчонки, попадая мячом в баскетбольное кольцо. Ляжет снег, и мы отправимся на лыжах бороздить снежную целину в поле за школой.

Будни входили в наезженную колею.

5

С окрестностями Крайска я начал знакомиться с первых же дней.

— В нашем озере нельзя купаться, — сказал Коля Курач из восьмого класса, где я был классным руководителем.

— Почему?

Коля пожал плечами. При этом он не засмеялся, хотя при любом удобном случае хохотал как припадочный.

— Там водяник живет, — сказал Витя Сакович и тоже не засмеялся.

— Как озеро называется? — спросил я.

— Крещанка, — хором сказали ребята.

В первый же выходной день я отправился на Крещанку. Озеро было красивое. Со всех сторон его обжимал пестрый сентябрьский лес. Возле запруды удили рыбу двое ребятишек, при этом они больше глазели на меня, чем на поплавки.

— Что ловим? — спросил я.

— Карася, — сказал один.

— Окуня, — добавил второй.

— Щука есть?

— Есть! — обрадованно закивали оба.

— А это что? — показал я на развалины, подступающие к запруде.

— Панский фольварок, — сказал мальчик, который ловил карася. — Из него кирпичи на хаты берут.

— Не на хаты, а печи делать, — поправил его напарник. — Кирпичей уже почти не осталось.

Вода у запруды была красноватого цвета, видимо от тех же кирпичей. Озеро уже почти очистилось от ряски. На середине я заметил пару кружков, поставленных на щуку. А вон и лодка под нависающими над водой кустами. Значит, тот, кто поставил кружки, как-то договаривается с водяником.

— Купаетесь? — спросил я рыболовов.

— Не, — завертели они головой.

— Почему?

Оба, не отвечая, уставились на поплавки.

Я оставил ребят в покое и пошел лесом вокруг озера. Лес был еще полон листвы, в кустах боярышника посвистывала какая-то птица, на одном из поваленных деревьев было полно опят. В озере рыба, размышлял я, в лесу грибы — отчего не жить?

Пригревало неяркое солнце. Я остановился у березки, что росла особняком на пригорке, сел на траву, прислонившись к стволу спиной, и закрыл глаза.

Проснулся я от ощущения, что кто-то в упор смотрит на меня. Солнце уже спряталось за верхушками деревьев, в лесу стало темно. И из этой темноты на меня пристально смотрели.

— Кто там? — негромко спросил я.

Лес молчал. Я поднялся и растер руками занемевшие ноги.

«Минуточку! — оглянулся я по сторонам. — Я ведь присел передохнуть на той стороне озера… И березка не та…»

Если быть точным, березки не было вовсе. Я стоял между густых елей неподалеку от развалин. Ребят у запруды тоже не было. Я отчетливо вспомнил, что сел под березой вон на том берегу, а это полкилометра отсюда, не меньше.

Мне стало не по себе. Недаром говорили, что здесь никто не купается. Рыбу, наверное, тоже не все ловят. И в лес мало кто ходит.

Я снова оглянулся по сторонам и повернулся лицом к чащобе. Оттуда уже никто не смотрел, я это отчетливо почувствовал.

Все это можно было бы легко объяснить, если бы я, предположим, выпил кружку самогона бабы Зоси или хотя бы стакан плодово-ягодного вина. Но я не пил! А лес стоял вполне обычный, с дубами, соснами и, конечно, березами…

— Хорошие здесь леса? — спросил я дома бабу Зосю.

— Тут уже настоящий лес начинается, — сказала она. — Сосны с небом говорят, а грибы бочками солят. Но я не солю.

— Почему?

— Часу нема.

Она тоже что-то недоговаривала.

— Не боитесь ходить в лес? — продолжал я допытываться.

— А кого мне бояться?

— Волков, например.

— Они сюда редко приходят. Прошлый год в Задроздье были.

— Лесовик не кружит грибников?

— Только чужих, — махнула рукой баба Зося. — Своих он не трогает.

«Лесовик, стало быть, в лесу имеется», — подумал я.

— Конечно, — кивнула она. — Что за лес без хозяина? Там ведь полно всего, пригляд нужен. Наши лесники только пить умеют.

Как раз вчера два лесника заходили к бабе Зосе за гарью, купили четыре бутылки. А перед ними участковый за теми же двумя литрами. Но он денег не платил, это была его ежемесячная доля. Учителей, кстати, я здесь ни разу не видел. Меня боятся? Или что-то другое?

— Учителя до магазина ходят, — сказала баба Зося. — А твоя кружка стоит в шкафчике. Если захочешь, пей.

Я знал, что в шкафчике стоит полная литровая кружка самогона. Но мне продукция бабы Зоси, как и деда Ефима из Теребежова, не нравилась. Не дорос, видимо.

— Привыкнешь, — сказала хозяйка. — Еще и женишься у нас. Глянь, какие девки в школе хорошие.

— Учительницы?

— Зачем? — удивилась баба Зося. — Школьницы, прямо с шестого класса выбирай любую.

— Детей?! — тоже удивился я.

— А ты что, не знаешь? — усмехнулась баба Зося. — Стукнешь пилоткой, не повалится — можно брать.

В принципе мне нравился солдатский юмор бабы Зоси. Он в чем-то перекликался с полешукской мудростью деда Ефима. Впрочем, глядя на некоторых своих учениц, я понимал, что повалится скорее тот, кто этой самой пилоткой размахнется.

— Рано мне еще жениться, — вздохнул я.

— А по мне — в самый раз, — тоже вздохнула баба Зося.

Налицо был извечный конфликт поколений: старики не понимали молодых, те в свою очередь ни в грош не ставили ветеранов.

«Ничего, как-нибудь договоримся, — подумал я. — А в лес одному лучше не соваться».

Впрочем, поход в лес у меня не стоял первым номером на повестке дня. Были дела важнее.

6

— Сегодня поеду в местечко, — сказал я Пете, сыну бабы Зоси. — Велосипед можно взять?

— Бери, — разрешил Петя. — Если хочешь, могу на тракторе подбросить.

— Не надо, — отказался я. — Погода хорошая, прокачусь на велике. До местечка по шоссе ехать?

— Другой дороги нету, — хмыкнул Петя. — Главное, много не пить.

Сам он порой вываливался из трактора, приехав с работы домой. Но здесь его поджидала Тамара, жена. Она принимала супруга в свои объятия, перемежая увещевания тумаками. Он их терпеливо сносил. Трое детей-погодков не давали возможности отмахнуться.

Моей подругой была младшая дочка, Маня. В школу она еще не ходила и всякий раз прибегала в хату, когда я был дома. Их квартира в двухэтажном колхозном доме была неподалеку.

— Немец, ходи, сала дам! — кричала баба Зося.

Девочка подходила и протягивала руку. Баба вкладывала в нее приличный кусок сала.

— Еще? — спрашивала она.

Ребенок протягивал вторую руку. Так она и ходила, откусывая то с одной, то с другой руки.

Немцем баба Зося называла ее из-за того, что внучка не говорила. Поначалу я считал ее немой, но вскоре оказалось, что внучка говорит, и очень даже неплохо.

— Почему не разговариваешь? — спросил я Маню, услышав, как она вскрикнула, гоняясь за кошкой.

— А зачем? — спросила она.

— Людям свойственно общаться между собой.

Маня пожала плечами, откусила от куска сала, зажатого в правой руке, и ушла на кухню к бабе.

Оттуда она внимательно следила за тем, что я делаю. Особый интерес вызывали тетради с диктантом, которые я проверял. Она переставала дышать, когда я ставил отметку, но никогда ничего не спрашивала. Видимо, вопросы к взрослым в ее голове еще не созрели. Честно говоря, мне это нравилось.

В местечке я хотел навестить книжный магазин.

— Мы в нем учебники с тетрадями покупаем, — сказала Марья Сергеевна. — Хороший магазин, даже шариковые ручки бывают.

Я подумал, что в таком магазине вполне могут оказаться и дефицитные книги. Чем черт не шутит!

— Книги по школьной программе есть в нашей библиотеке, — сказала Марья Сергеевна. — Там и Полевой стоит.

Видимо, это был ее любимый писатель. Я не стал говорить, что больше других мне нравится Хемингуэй.

До местечка я доехал часа за полтора. Первым, что бросилось в глаза, был большой костел из красного кирпича. Веранды ближайших к костелу домов украшало разноцветное стекло. «Хорошие были витражи в костеле», — подумал я.

В книжном магазине я купил новые романы Астуриаса, Амаду и Кортасара, а в довесок «Краткий философский словарь». Первым экзаменом по кандидатскому минимуму у меня стояла философия, и я об этом хорошо помнил.

«В принципе нужно было бы учебники по философии почитать, не говоря уж о первоисточниках, — подумал я. — Но до философии ли школьному физруку? Авось пронесет».

— Кто это к нам на ровере разъездился? — спросила одна из продавщиц.

Их в магазине было две, обе не старые.

Я сделал вид, что роюсь в книгах.

— Учитель из Крайска, — сказала вторая. — Говорят, умный.

Они захихикали.

«Это кто ж у них тут говорит? — подумал я. — Про меня только в Крайске знают. А здесь я вообще в первый раз».

— До него молодая учительница была, так она прямо заплакала, когда этот приехал, — продолжала докладывать та, что все знала.

— Почему? — застыла с раскрытым ртом напарница.

— Так она уже в Завишин перевелась! Так и будет без мужика куковать.

Оказывается, моя жизнь в этом глухом захолустье как под микроскопом. Здесь что, со спутника за мной следят?

Продавщицы заметили, что я прислушиваюсь к ним, и зашептались. В мою сторону они подчеркнуто не смотрели.

Я взял пакет с книгами и вышел из магазина. То, что обо мне все известно не только в Крайске, но и в не самом близком к нему местечке, обескураживало. До сегодняшнего дня о сарафанном радио я только слышал.

— Ну и черт с вами! — оглянулся я на магазин.

Одна из продавщиц через витринное стекло помахала мне рукой.

«А она ничего, — запоздало удивился я. — Надо будет еще раз приехать за книгами».

7

На экзамен по философии директор отпустил меня неохотно. Но это и понятно: во-первых, нужно перекраивать расписание уроков, а во-вторых, со временем подыскивать нового физрука, одновременно русиста. Специалисты, сдающие кандидатский минимум по философии, обычно в физруках не задерживались.

— И зачем вам все это? — спросил он, изучая вызов на экзамен, выданный мне в университете.

Вызов был отпечатан на бланке, на котором для важности были оттиснуты две печати.

— Что «это»? — усмехнулся я.

— Экзамены, хлопоты… Одна дорога полдня занимает.

Здесь он был прав, дорога в столицу неблизкая.

— Мольфары, — сказал я. — У меня диссертация по творчеству мольфаров.

— Вот, еще и диссертация, — пробурчал директор.

Слово «мольфар» его не удивило. Гораздо больше ему не нравилось слово «диссертация». Честно говоря, мне оно и самому не нравилось. Я еще не определился в выборе жизненного пути. Долгая и трудная стезя ученого, зачастую извилистая, как стежка в лесу, все же не была единственной. Больше всего мне хотелось писать рассказы, но я в этом никому не признавался, даже отцу. Я догадывался, что писательская профессия бухгалтеру может показаться несолидной.

— В понедельник у вас первый урок в каком классе? — спросил директор.

— В восьмом, — сказал я.

— Ну вот, ждем, — брезгливо отодвинул от себя мою бумагу Знаткевич. — Не опаздывайте.

Экзамен по марксистско-ленинской философии принимала комиссия во главе с деканом философского факультета Давидчуком.

За столом сидели трое представительных мужчин преклонного возраста и одна девушка, больше смахивающая на студентку, чем на преподавателя.

«А эта что здесь делает?» — подумал я.

Девушка усмехнулась.

— Готовы отвечать? — спросил председатель комиссии.

— Готов, — вздохнул я.

В билете я знал только ответ на вопрос о работе Фридриха Энгельса «О происхождении семьи, частной собственности и государства». Эта статья была единственная, доступная моему пониманию. Мысли остальных философов, включая Гегеля, Канта, Ницше и Шопенгауэра, были для меня недосягаемы. Особой заумностью отличалась книга философа Давидчука, в которую на всякий случай я заглянул вчера, но это было нормально — постулаты провинциальных философов должны ведь чем-то отличаться от мыслей классиков.

Однако поведать о своем исключительно положительном отношении к Фридриху Энгельсу мне не удалось.

— Давайте следующий вопрос, — поморщившись, сказал Давидчук. — Энгельса вы знаете в рамках школьной программы.

А вот следующим вопросом были теории и течения философской мысли в современном буржуазном обществе, и в них я действительно плавал. Как-то не дошел я до них в своем Крайске, открывая глаза тамошним детям на «Евгения Онегина» и «Войну и мир». Хотя приоритетной моей задачей было обучение детишек прыжкам через «козла».

Я что-то промычал об этих самых течениях, время от времени сталкиваясь с ироничным взглядом молодой преподавательницы. Мне было стыдно. Я должен был подготовиться к экзамену как следует хотя бы ради вот этих глаз.

— Достаточно, — сказал председатель комиссии. — Удовлетворительно. Надеюсь, у вас нет к нам вопросов?

— Нет, — сказал я.

— И у нас нет. Свободны.

Я вышел из аудитории и остановился у окна. За ним был вечерний Минск. В густеющем синем воздухе плавали большие снежинки. Изредка проезжали переполненные троллейбусы. Спешили к себе домой трудящиеся с сумками и авоськами в руках. Скоро Новый год.

— Не переживайте, — услышал я за спиной голос.

Это была преподавательница из экзаменационной комиссии. Сейчас она была намного симпатичнее, чем за столом.

— Я не переживаю, — пожал я плечами.

— Вижу, — усмехнулась она. — Тройка — вполне приемлемая отметка. Вы же не в философы идете. Кстати, по какому предмету будете защищаться?

— По фольклористике.

— Ну вот! Сдадите на «отлично» свой фольклор, и все будет в порядке. Какая тема диссертации?

— Мольфары, — сказал я и вздохнул.

— Ой, а кто это? Колдуны?

— Вроде того. Я и сам из полесских мольфаров.

— А я из Вилейки. Бывали у нас?

— Работаю неподалеку. Моя деревня Крайск стоит на Долгиновском шляху.

— Здорово! Я по своему городку скучаю.

«А я по Хадыженску, — подумал я. — Интересно, какая там сейчас погода?»

— Хорошая погода, — улыбнулась член экзаменационной комиссии. — Меня Ольгой Петровной зовут.

Похоже, у нее в роду тоже были мольфары.

— А я Кожедуб, — сказал я. — Но не летчик.

— Догадываюсь. Вы, кстати, не хуже других отвечали. Некоторые физики такое несут!

— Они тоже своего рода философы. Впрочем, как и все люди.

— Вот этого не надо! — взмахнула она рукой. — Главное, не берите в голову лишнего. Куда сейчас направитесь?

— В пивную, — хмыкнул я. — Другого пути у нас нет. Не хотите со мной?

— Меня муж ждет.

Мне показалось, в ее голосе промелькнуло легкое сожаление.

Я направился вниз по лестнице, ее каблуки зацокали по пустынному коридору.

Отчего-то я был уверен, что больше никаких экзаменов сдавать не буду.

8

Прошли новогодние праздники.

На каникулы я съездил в Минск. Там все было в штатном режиме. Девушки, вышедшие замуж, либо готовились стать матерями, либо уже растили детишек. Те, кто уехал по распределению, сидели в своих Крайсках. Никого из них в столице я не увидел. Валера занимался фотосъемками, одновременно пребывая в должности младшего научного сотрудника в Институте языкознания.

— Одно другому не мешает? — спросил я его.

Мы разговаривали по телефону, времени для очной встречи у нас не нашлось.

— Нет, — сказал Валера. — Денег платят мало, зато есть свободное время. От Минска до Вильнюса всего три часа на поезде.

Я понял, что большую часть этого свободного времени Валера проводит в Вильнюсе.

«Как-нибудь и я туда съезжу, — подумал я. — Мой Долгиновский шлях идет именно в том направлении».

Я видел, что большинство моих однокурсников определились и с путем, и с семьей, некоторые уже успели развестись.

— У Крокодила не пошло, — сказал Валера. — Но он женился, только чтобы остаться в Минске. Теперь опять вольный казак.

Я тоже был казак, но наше с Крокодилом казачество в чем-то не совпадало.

«Пусть скачет с шашкой к грядущим победам, — подумал я. — Мне бы до конца учебного года дотерпеть».

Впрочем, такой уж пропащей моя крайская жизнь отнюдь не была. Кроме занятий в школе, в ней было и много другого. Вместе с трудовым коллективом я отмечал все праздники, которые были выделены в календаре. С сыном бабы Зоси Петром ходил по субботам в баню. Вечерами выслушивал местные истории бабы Зоси, которые правильнее было бы назвать сплетнями. Все они укладывались в строго обозначенные рамки: тот женился, а этот умер. Или наоборот.

— Сам-то когда женишься? — в лоб спрашивала она.

— Не знаю, — отвечал я.

— А в город зачем ездил?

— Сдавать экзамен.

— Знаю я эти экзамены, — хмыкала она. — Один ведь не проживешь. Вон Зинка хорошая девка, моя племянница из Задроздья. Тоже Пташник.

Пташник была распространенная в этих местах фамилия.

— Какая еще Зинка? — на всякий случай спросил я.

— У тебя учится, — укоризненно посмотрела на меня баба Зося.

— У меня?! — опешил я. — В каком классе?

— Кажись, в восьмом. Хоть сейчас бери замуж, все умеет.

Я не стал уточнять, что такого умеет делать Зина Пташник. Была она вполне обычная восьмиклассница. Может быть, сильнее других краснела, когда я вызывал ее отвечать. Но я не знал, что она племянница. А Зина знала.

— Не бери городскую, — по-своему расценила мое замешательство баба Зося. — С нашей девкой будешь как за каменной стеной. Не курит.

Это был сильный аргумент. Некоторые из девушек, которые мне нравились в студенческой жизни, курили. Но где она, та студенческая жизнь. Ушла.

— Во-во, — сказала баба Зося. — Сегодня суп хороший, соседская собака кроля задушила. Налить?

— Наливайте, — согласился я.

— И моей?

В силу какого-то суеверия баба Зося никогда не называла свою продукцию самогоном или гарью, обходилась иносказаниями. А я в свою очередь никак не мог привыкнуть к ее запаху; как только подносил кружку ко рту, меня тошнило.

— Не надо! — решительно отказался я.

По вечерам я часто заходил в библиотеку при сельском клубе. Нина, библиотекарь, меня уже ждала.

— До вас никто столько книг не брал, — сказала как-то она. — Когда вы успеваете их читать?

— Ночами, — ответил я. — Другого времени у меня нет.

— А спать? — покраснела Нина.

— Хватает и трех часов.

Я сделал вид, что не заметил ее смущения.

Нина была замужем за Николаем, киномехаником в клубе. Он зазывал меня к себе в киношную, но я знал, что там надо пить водку без закуски, и отказывался.

Нина по-своему оценила мой отказ идти к Николаю. Начался очередной сеанс, и она закрыла дверь библиотеки на ключ, погасила свет и включила настольную лампу.

— Посидим при интиме, — посмотрела она мне в глаза.

— А Николай?

— У него зоотехник с бутылкой, — фыркнула Нина.

Она придвинулась ко мне, и мы поцеловались.

«Нет, — подумал я, — это почти то же самое, что целоваться с Зинкой из восьмого класса. Не то».

Кстати, я присмотрелся к Зинке. Круглое лицо, складненькая фигура, высокая грудь. Хорошая жена кому-то достанется.

Нина почувствовала, что я думаю не о том, и вместе со стулом отодвинулась от меня.

— Боишься? — спросила она.

— Это ты должна бояться, — ответил я.

— Ко мне младшая сестра скоро приедет, — поправила она рукой волосы. — Учится в техникуме. Хочешь, познакомлю?

— Знакомь, — кивнул я.

Меня забавляли все эти знакомства и предложения. Неужели не видно, что я все буду решать сам?

— Это тебе еще хорошая девушка не попалась, — сказала Нина. — Галя лучше всех.

Я взял сумку с отобранными книгами. Лучше всего зимними вечерами читается «Жизнь Арсеньева» Бунина. Но и романы латиноамериканских писателей, которые я недавно купил, тоже хороши. Придет весна, и я снова поеду на велосипеде в местечко за книгами. Главное, чтоб дороги подсохли.

9

Наступила весна.

Подули теплые ветры, пошли дожди, стаял с полей снег. Темная полоса леса, начинавшегося за колхозным полем, очистилась от пелены. Звонче зазвучали детские голоса на школьной перемене. Да и звонок на перемену стал громче.

Из Хадыженска пришло письмо от Нади. Она писала, чтобы я плевал на все и рвался на юг. «Здесь так цветут сады — голова болит, — читал я. — А особенно иудино дерево. Оно такое красивое и так плохо называется. Акации в окно лезут. Приезжай, поедем вместе на море в пионерлагерь».

Бывший одноклассник Саня Сварцевич звал к себе в Киев походить на крейсерской яхте. «Я уже помощник капитана, — сообщал он, — и часто катаю по Киевскому морю девушек. Приезжай, покатаем вместе».

Он прислал фото, на котором сидел на мачте и махал сверху сухопутным крысам. Был он, естественно, практически голый и со шкиперской бородкой.

Но пуще всего мне хотелось в Минск, на Ленинский проспект, где за день можно было встретить всех своих знакомых, в том числе девушек, вдруг вновь ставших желанными.

Передо мной лежала огромная страна, и мне лишь оставалось выбрать, в какой из ее уголков податься.

— Еще один год долой, — сказал мне Дубаневский. — Если человек весну переможет — будет жить.

Мы разговаривали у меня в кабинете, точнее, в комнате, где хранились лыжи. Я уже насухо вытер их, проверил крепления и выбросил сломанные палки.

— На следующий год снова все то же самое, — сказал я. — Пушкин с Лермонтовым не меняются.

— Не скажи! — возразил Станислав Казимирович. — Следующий год всегда новый, скоро сам увидишь. Нам бы только проверку из района пережить, а там…

Мне было хорошо понятно, что там. Я снова разглядел в кармане брюк коллеги бутылку.

— Белецкого ждете? — спросил я.

— С ним только и можно поговорить, — кивнул Дубаневский. — Моя Любка в спортсменки выйдет?

Дочка Станислава Казимировича училась в пятом классе, и у нее оказались хорошие физические данные. На районной спартакиаде она заняла второе место по бегу на четыреста метров, и мне сказали, что Любу могут рекомендовать в республиканскую школу-интернат. А это жизнь и учеба в Минске.

— Выйдет, — сказал я. — А что это все так боятся проверки? Директор с завучем прям ночи не спят.

— Приедут, накопают недостатков — и полетят головы, — вздохнул Дубаневский. — Ты, между прочим, пойдешь проводить министерский диктант в Осинцах. Там тоже старый учитель, в один год с Белецким начинали.

— Почему я?

— А кто же? — удивился Дубаневский. — Туда пять километров лесом, только молодой доберется.

— Не заблужусь?

— Нет, там дорога простая, дошел до Святого колодца — и направо. Дети из Осинцев к нам в школу каждый день ходят.

— А что за Святой колодец в лесу?

— Раньше там был хутор. Крепкий хозяин жил, Вербицкий. Выкорчевал лес, поставил хорошую хату, завел пасеку. До него у нас пчелиные колоды на деревьях вешали, а этот все по науке. У него сват в гмине служил, приезжал на хутор охотиться. До войны в наших лесах медведя можно было поднять.

— Медведя? — не поверил я.

— А что, волки и сейчас иногда набегают. Прошлой зимой жеребенка в Задроздье порвали, хозяин вызывал охотников из района, но так и не приехали. А в нашей Крещанке…

Он замолчал.

Про Крещанку я и сам кое-что знал, сейчас мы говорили о Святом колодце.

— И все было хорошо, — продолжил рассказ Дубаневский, — пока этот хозяин не сложил новый дом из разобранной каплицы. Часовня так здесь называется. Как только сложил, так и началось…

Он снова замолчал.

— Что? — спросил я.

— Померли все на хуторе, в том числе сам хозяин. Остался один колодец. И люди заметили, что это не простой колодец. Бросишь в него монету, прочитаешь молитву, что-нибудь попросишь, и все сбывается. Например, хворь проходит, а то и богатство привалит. А иногда и наоборот…

В дверь постучали.

— Заходи, — разрешил Дубаневский.

В комнату вошел Белецкий.

— Опять сочиняет? — кивнул он на собутыльника.

— Рассказывает про Святой колодец, — сказал я. — Он на самом деле святой?

— А ты возьми и проверь, — хмыкнул географ. — Вот будешь проводить диктант — и заверни к колодцу. Там недалеко.

— Не больше километра, — поддакнул Дубаневский. — Давай стакан.

Он вынул из кармана бутылку вина.

— Сегодня директор в школе, — сказал я, закрывая дверь на ключ.

— Ему сейчас не до нас, — махнул рукой Белецкий. — Сидит в кабинете, ни с кем не разговаривает.

— А Марья Сергеевна?

— Она своего военрука сторожит, — ухмыльнулся Дубаневский. — Девки в десятом классе огонь! Она к стрельбе изготавливается, и он рядом пристраивается. Тяжелая работа…

Приятели засмеялись.

— Ты еще не присмотрел себе пару? — спросил Дубаневский, отдышавшись от выпитого стакана вина.

— Его пара в городе, — сказал Белецкий, наливая себе в стакан. — У нас подходящих нету.

— А что, моя Любка скоро директорской дочке фору даст, — внимательно посмотрел на меня Дубаневский. — Уже лифчик надо покупать.

Я сделал вид, что пересчитываю пары лыж. По весне даже стариков бес тычет в ребро, что уж о молодых говорить. А насчет Святого колодца у меня появилась мыслишка.

10

Как и говорили деды, посреди недели я отправился в Осинцы проводить диктант.

— Осинцевский учитель про диктант знает? — спросил я директора.

— Зачем ему знать? — поиграл тот бровями. — Он уже лет пятьдесят имеет с ними дело. Справится.

Меня успокоило, что справляться с диктантом должен учитель начальной школы, а не я.

— Но вы там следите, — угадал ход моих мыслей Знаткевич. — Это все же министерский диктант. Проверять будете вы, он пусть диктует.

Директор крякнул. Вероятно, ему вспомнилась проверка из роно. Для него она была гораздо худшим бедствием, чем диктант.

— Когда приезжают? — спросил я.

— В понедельник.

Директор тяжело вздохнул. Я тоже не сдержал вздох. Недаром говорят: попал в вороны, кричи как оны. Еще год поработаю физруком и присоединюсь к Дубаневскому с Белецким. Их плодово-ягодное вино немногим лучше самогона бабы Зоси, но ведь и деваться некуда.

— Идите, — протянул мне запечатанный сургучом пакет Знаткевич. — Учителя Иваном Ивановичем Гилевским зовут.

Дорога до Осинцев шла лесом, но я не заблудился. У заброшенного хутора, от которого нужно было взять вправо, я чуть притормозил. «На обратном пути загляну», — решил я.

По дороге мне не встретилось ни одного человека, места действительно были глухие. Но вот лес поредел, я разглядел за деревьями крыши хат. А вон и школа. За мной действительно кто-то следил из леса или показалось?

Показалось, успокоил я себя.

Иван Иванович о моем визите, видимо, был предупрежден, провел в свой кабинет, усадил за стол. На вид он был еще старше Белецкого. Грузная фигура, большая голова, поношенный темно-синий костюм. «Последний из могикан», — пришло мне в голову.

— В этом году помощницу прислали, — усмехнулся Гилевский. — Галя, заходи!

В кабинет вошла помощница, и я едва не ахнул. Девушка ростом была выше Гилевского, не говоря уж обо мне. Милое лицо, русые волосы, гибкий стан. Почему ее не направили к нам в Крайск?

— У вас нет ставки учителя младших классов, — сказал Иван Иванович. — А у нас зоотехник еще не женат.

Девушка покраснела, фыркнула и в два шага исчезла за дверью.

— Стесняется, — сказал Гилевский. — Такая, как она, любому понравится. Ну, что там у нас?

— Контрольный диктант, — протянул я ему пакет. — Из министерства.

Гилевский неохотно взял пакет в руки, осмотрел со всех сторон, потрогал пальцем сургучную печать.

— Шлют и шлют, — сказал он. — И каждый год все труднее. Диктовать сами будете?

— Директор сказал, это дело учителя.

Лицо Гилевского посветлело.

— Ладно, — кивнул он. — Пойду класс подготовлю. А вы тут книжки посмотрите. Может, Галю позвать?

— Не надо, — отказался я.

Захочет — сама придет. Но такие, как она, обычно сами не приходят. Уламывать надо. Или приказывать.

Я посмотрел на книги, стоящие в книжном шкафу. Собрание сочинений Ленина, учебники, «Педагогическая поэма» Макаренко. Как сюда попала последняя?

— Можно начинать, — заглянул в кабинет Гилевский.

Кажется, он диктанта боялся не меньше своих учеников: мелко дрожат руки, на висках бисеринки пота. Сколько их у него было?

— В молодости диктанты были гораздо легче, — сказал Иван Иванович. — А под поляками…

При нашем появлении дети дружно встали. Я сразу заметил, что некоторые из них отчаянно косили. И похоже, это был не единственный их физический недостаток.

Я сел на стул возле жарко натопленной печи в конце класса. Поначалу детишки с любопытством оглядывались на меня, потом перестали. Диктант все же был страшнее, чем незнакомый учитель.

Гилевский начал диктовать текст, и мне стало плохо. Он проговаривал все звуки, включая безударные. Возле некоторых учеников он стоял до тех пор, пока тот не выписывал правильную букву.

Я стал смотреть в окно, благо за ним промелькнула фигура Галины. Что она делает вечерами в этом пропащем месте? Впрочем, если она познакомилась с тем самым зоотехником, то ее дела не столь плохи. Может быть, они даже лучше моих…

Закончился диктант, Иван Иванович собрал тетради, мы прошли к нему в кабинет. Я раскрыл первую тетрадь и приготовился исправлять красным цветом ошибки.

— Может, не надо? — остановил меня Гилевский.

Выглядел он гораздо хуже, чем до начала диктанта. У него даже голос пропал.

— Что «не надо»? — спросил я.

— В районе требуют, чтоб не было двоек, а у меня полкласса надо в спецшколу отправлять. Пьют не только отцы, но и матери… Давайте сначала я проверю, потом вы. На следующий год уйду на пенсию, пусть Галя учит.

Я обреченно махнул рукой. Иван Иванович придвинул к себе стопку тетрадей и взял в руки ручку с обычными чернилами.

Галя, кстати, в кабинете так и не появилась.

Гилевский сноровисто справился с ошибками. Теперь их было ровно столько, сколько требовалось для положительного результата.

— Две двойки, две пятерки, пять четверок, остальные твердые тройки, — с удовлетворением сказал Иван Иванович. — Ну, в честь, так сказать, успешного завершения мероприятия по граммульке?

Он достал из-под стола объемистый портфель и открыл его. Из него выглянули два горлышка бутылок хорошо знакомого мне плодово-ягодного вина.

— Не надо, — сказал я. — Мне еще пять километров лесом.

— Хотел водки купить, — виновато сказал старый учитель, — но в магазине не было…

Я подумал, что в наших сельских магазинах водка будет последним товаром, который исчезнет перед концом света. А может, она не исчезнет и во время оного.

11

Я быстро шел по дороге, которая вела к Святому колодцу. Небо было затянуто низкими облаками. Еще час-другой — и начнет смеркаться.

Впереди вдруг замаячила фигура человека. Я четко видел ее очертания. Длинная верхняя одежда, пальто или плащ, на голове зимняя шапка, в руках посох. Отчего-то я был уверен, что у человека в руках был посох, а не обычная палка.

«Нужно догнать, — подумал я. — В лесу идти за человеком вприглядку нехорошо, лучше догнать и идти рядом с ним, а то и словом перекинуться».

Я прибавил шагу, однако человек все так же равномерно тюкал по земле посохом, нисколько не приближаясь. Я уже почти бежал, а между нами были те же пятьдесят метров. И он, в отличие от меня, не торопился, я это хорошо видел.

Больше того, судя по фигуре, передо мной шел старик, отнюдь не бегун-марафонец.

Мне стало зябко, я остановился. Человек в последний раз мелькнул среди кустов и пропал.

Я медленно обвел глазами лесные заросли, обступающие меня. В них никого не было.

— Эй! — негромко сказал я. — Ты здесь?

Лес молчал.

«Ладно, — подумал я, — посмотрю на колодец — и домой. У хозяина свои дела, у меня свои».

Я догадывался, что это был за старик. В фольклорных текстах мне приходилось читать о лесовиках, которые могли показаться человеку и великаном, упирающимся головой в облака, и гномом, прячущимся под кустом. Но чаще всего он был стариком в длинной одежде, лица которого нельзя было разглядеть. Вероятно, и ходить он мог так быстро, что никакому человеку за ним не угнаться, даже бывшему спортсмену.

Деревья расступились, и я оказался перед заброшенным хутором. Большой полуразвалившийся дом, хозяйственные пристройки, совсем развалившиеся, чуть в стороне журавель колодца. Да, когда-то человек здесь жил широко, это понимал даже я.

Возле колодца я отчего-то оробел. С усилием, будто преодолевая невидимую преграду, я облокотился на замшелые бревна сруба и заглянул внутрь. Глубоко внизу мерцала вода.

«Живой колодец, — подумал я. — А раз живой, значит, его можно о чем-нибудь попросить».

Я выпрямился. Самому мне ничего не было нужно. Девушка? Скоро она мне встретится, вот как Галя из Осинцев. Деньги? Хватает денег, могу лететь хоть в Киев, хоть в Краснодар и жить там, ни о чем не думая. Диссертация? Ну ее к лешему, эту диссертацию. Я вдруг четко осознал, что больше никаких экзаменов, даже по народному творчеству, сдавать не буду. Кстати, слово «леший» сейчас я употребил всуе или в этом был какой-то смысл?

Я еще раз оглянулся по сторонам. Никого.

— Ну, что ж, — вслух сказал я. — Людям надо помогать.

Я засунул руку в карман брюк и нащупал монету. Это был юбилейный полтинник к пятидесятилетию СССР. Ленин, указывающий нам путь в светлое будущее. Звезда. СССР. На обратной стороне герб. Это была как раз та монета, которая нужна в данном случае.

— Пусть проверка из районо, которая должна быть в понедельник, не состоится, — скороговоркой сказал я, неумело перекрестился и бросил полтинник в колодец.

Он исчез без звука.

Я с облегчением еще раз оглянулся по сторонам. Никого.

Можно было с чистой совестью отправляться домой.

12

В понедельник я пришел в школу и узнал, что проверки из районо не будет.

— Наш телефон работает раз в год, а тут вдруг сам зазвонил! — поведала мне Марья Сергеевна. — Знаткевич взял трубку, ему и говорят: сломался автобус. Как сломался? А так, комиссия собралась, все во главе с заведующим расселись по местам, а он не завелся.

— Кто не завелся? — спросил я.

— Мотор! — помахала пальцем перед моим носом завуч. — И когда исправят, неизвестно.

— Никогда, — сказал я. — Это ведь происки мольфаров.

— Кого?! — испугалась Марья Сергеевна.

— Есть такие. Никто их не видел, но вредят они сильно. Автобус этот вообще больше никуда не поедет.

Марья Сергеевна озадаченно посмотрела на меня, а я отправился в библиотеку.

С Нового года библиотекарем в ней стала работать Жанна. Она приезжала на автобусе из Плещениц, и рабочий день у нее начинался часов с одиннадцати. Жанне было около тридцати, с моей точки зрения, глубокая старуха, однако я ждал, когда заскрипит, открываясь, библиотечная дверь. Это заметили и мои старшие товарищи.

— Понравилась? — подмигнул мне Белецкий. — Засиделась в девках, видно, разборчивая. Своя хата в Плещеницах.

— Откуда вы знаете?

— Говорят, — пожал плечами географ. — Тут же все как на ладони.

Это было правдой, скрыть что-либо в Крайске, Плещеницах или даже Логойске было невозможно. Кстати, я был первым, кто поведал Жанне о том, что она проживает в столице.

— Знаете нашу главную поговорку? — спросил я ее в первый же день.

— Ну? — зевнула она, изо всех сил пытаясь скрыть заинтересованность.

— В мире есть три столицы: Минск, Логойск и Плещеницы.

— А Крайск? — улыбнулась она.

— Это на краю света.

— Похоже на правду, — согласилась она.

И я стал заглядывать в библиотеку не только за книгами.

Сейчас я спешил поделиться своими мольфарскими способностями.

— Святой колодец? — переспросила Жанна. — И вы туда запустили полтинник?

— Не запустил, — поправил я ее, — а аккуратно бросил. И попросил, чтобы отменилась проверка.

— И что?

— Автобус сломался, — пожал я плечами. — У нас, мольфаров, это обыкновенное дело.

— Вас этому в университете выучили? — в упор посмотрела на меня большими темными глазами Жанна.

— Чему?

— Врать. Признавайтесь, вся эта история со Святым колодцем — сплошное вранье.

— Вот те крест!

Я размашисто перекрестился. Мне стало обидно. Бродишь по раскисшим лесным дорогам, договариваешься с нечистью, расплачиваешься с ней звонкой монетой — и тебе не верят. Как жить дальше?

— Живите себе, — отвернулась от меня Жанна.

Она достала из сумочки круглое зеркальце и мельком взглянула в него. Я вдруг увидел, что ее глаза наполнились влагой.

«Что это она?» — подумал я.

В дверь библиотеки по очереди заглянули Дубаневский и Белецкий. Лица у обоих были встревоженные.

— Пойду свою библиотеку открывать, — сказал я, поднимаясь. — Ждут.

— Кто ждет? — положила в сумку зеркальце Жанна. — И что за библиотека у вас?

— Лыжная, — хмыкнул я.

Глаза у нее стали нормальными.

«Показалось, — подумал я. — А глаза у нее не хуже, чем у Гали».

— Где этот ваш колодец? — спросила Жанна, когда я уже взялся за ручку двери.

— В лесу, по дороге в Осинцы, — ответил я, — но одной туда лучше не ходить. Лесовик не любит, когда к нему приходят без приглашения.

Судя по оттопыренным карманам брюк, у моих старших товарищей сегодня были большие планы.

— Константинович, сколько можно лясы точить? — сказал с укоризной Дубаневский. — Не пара она вам.

— Откуда ты знаешь, кто ему пара? — возразил Белецкий. — А вот отмену проверки отметить надо.

Мы заперлись в лыжной комнате. Я снова от вина отказался.

— Зря! — взял в руки наполненный стакан Станислав Казимирович. — Надо же ведь когда-то начинать.

Я раздумывал, стоит ли говорить коллегам о Святом колодце. Останавливали наполнившиеся слезами глаза Жанны. На свете есть вещи, о которых лучше молчать.

— Ты науку историю знаешь? — спросил Белецкий, закусывая вино конфетой. — Настоящую историю, не ту, что преподает Петрашко?

Петрашко тоже был старым учителем, но, во-первых, он не пил вино у меня в лыжном кабинете, а во-вторых, всегда, даже в туалет, ходил с указкой. Вероятно, ей он собирался отбиваться от тех, кто мог посягнуть на завоевания Октября. Лично я на эти завоевания не посягал, догадываясь, что без них вряд ли бы учился в университете или боролся на турнире в Одессе.

А вот с настоящей историей Белецкий наступил на мою больную мозоль. Историей я был ушиблен с раннего детства.

В Ганцевичах мы делили пополам дом с семьей директора школы и его жены Дарьи Ивановны, моей первой учительницы. Она научила меня читать года в четыре, и я сразу взял в руки толстенный энциклопедический словарь. В нем я прочитал о великом переселении народов — и заболел. Я стал бредить сражениями и завоеваниями и в восьмом классе написал исторический роман под названием «Анты». Антами назывались предки славян, воевавшие с Византией. Я даже хотел поступать на исторический факультет, однако литература победила историю. Как я теперь понимаю, в сражении за душу одной из человеческих особей Евтерпа объединилась с Талией и Мельпоменой и победила сильную, но простоватую Клио.

И вот Белецкий спросил меня, знаю ли я науку историю.

— Знаю, — сказал я.

— А про убитого российского императора слышал? — продолжал допытываться географ.

— Которого? — вмешался Дубаневский.

Он тоже кое-что знал из истории.

— Освободителя, — строго посмотрел на него собутыльник. — Между прочим, в девятнадцатом веке в Европе царей больше нигде не убивали, только в России. О последнем императоре говорить не будем, не нашего ума дело.

— Тем более его убили в двадцатом веке, — кивнул я.

— Так вот, кто его убил? — достал из кармана вторую конфету Белецкий.

— Народовольцы, — пробормотал я.

— Его убил Игнат Гриневицкий, шляхтич из Минской области. А наш Крайск где находится?

— В Минской области!

Открытие поразило не только меня, но и Дубаневского.

— Я же говорил, что надо две бутылки брать, — сказал он, доставая из кармана вторую бутылку вина. — Без них в российских императорах не разберешься.

Только теперь мне открылось истинное предназначение шляхов, тянущихся через сёла и местечки в губернские города, а оттуда в столицы. Люди здесь, в крайской глуши, вырастали и отправлялись по шляхам со своими конкретными целями. Я вырос в Ганцевичах, что в Брестской области, но это дела не меняло. Какая у меня цель?

— Нету сейчас царей, — проворчал Белецкий, — нечего и думать о них. Между прочим, Марья Сергеевна приехала с совещания из Логойска и сказала, что тебя ждет учительница из Подлесья.

«Светка! — догадался я. — Обещал в гости приехать, но как тут выберешься: то экзамен по философии, то лесовик из колодца. Может, летом».

— Ты по нашему шляху дальше Долгинова выбирался? — спросил Дубаневский Белецкого.

— Нет.

— И я нет. Надо вот молодого отправить. Пусть посмотрит и нам расскажет. Поедешь?

— Конечно, — сказал я. — Мне хочется пройти по всем белорусским шляхам.

На самом деле я думал не только о белорусских, но и о кубанских, и о донских, и о многих других шляхах нашей страны.

Зазвенел школьный звонок.

Часть шестая

Сабина

1

Валеру я встретил, конечно, на Ленинском проспекте.

В Минске все встречи, включая судьбоносные, происходили на проспекте. И даже если ты жил, предположим, в Крайске, все равно ты приезжал в Минск, выходил на Ленинский проспект и встречал того, кого надо. Только одна категория граждан была лишена этой привилегии — руководители партии и правительства. Им на проспект выходить было нельзя. Но, как говорили древние, что позволено Юпитеру, то не позволено быку.

Валера шествовал мне навстречу с видом того же Юпитера. На плече у него висела большая сумка, на груди болтались два фотоаппарата, в руках он держал светозащитную бленду.

— Ты почему не звонишь? — строго спросил он.

— Только сегодня приехал, — сказал я.

— Где остановился?

— У дяди Васи.

— Про конкурс в нашем институте знаешь?

— Нет.

Валера вздохнул, снял с плеча тяжелую сумку и поставил на асфальт. Разговор, видимо, предстоял серьезный.

— Объявлен конкурс на замещение вакантной должности младшего научного сотрудника, — сказал Валера. — Никто, кроме меня, этого не знает. Ты должен немедленно подать документы.

— А откуда ты знаешь? — спросил я.

— Слышал, как сегодня директор института говорил об этом по телефону. Ему суют какую-то девицу, а он не хочет. Ну, я ему и сказал про тебя.

— А он?

— Пусть, говорит, приходит. А тут ты приехал. Все сходится.

Мы помолчали. Я вспомнил Лариску, которая перешла мне дорогу перед распределением. Наверное, теперь моя очередь перейти кому-нибудь дорогу.

— Из Крайска не отпустят, — сказал я. — Физруков не хватает.

— А ты физрук?! — удивился Валера.

— Конечно, — напряг я мышцы плечевого пояса.

— Тем более. — Валера поднял сумку и взвалил на плечо. — Пойдем в институт за ходатайством. А ночью я попрошу о помощи мольфаров. Они все устроят.

Мы засмеялись. Я вдруг поверил, что стану работать в Институте языкознания.

Директор института Михаил Борисович Стадник принял меня сразу. Видимо, он был удивлен, что я появился часа через полтора после разговора с Валерой, но вида не подал.

— Где работаете? — спросил он.

— В сельской школе, — ответил я.

Отчего-то мне не захотелось сообщать, что Крайск в ста километрах от Минска. Директор тоже не стал спрашивать, из какой сельской школы можно сюда добраться за полтора часа.

Секретарь директора отстучала на институтском бланке ходатайство в районный отдел народного образования с просьбой допустить меня участвовать в конкурсе.

— Отпустят из школы? — спросил Стадник, подписывая ходатайство.

Я пожал плечами.

— В любом случае это все, что мы можем сделать.

Он вручил мне в руки бланк. Я вышел из кабинета.

Валеры уже не было. Но я давно привык к его внезапным появлениям и исчезновениям. Мавр сделал свое дело — мавр может уйти. В принципе лингвистика и фольклористика располагались неподалеку одна от другой. И неизвестно, которая из них ближе к мольфарам. В данный момент я был уверен, что языкознание — это именно та terra incognita, на которой я совершу великое открытие.

Сегодня я собирался навестить Ленку и посмотреть, каковы ее успехи в процессе превращения Кофман в Чижову, а в более широком смысле — киевлянки в минчанку. Но визит откладывался по не зависящим от меня обстоятельствам.

Дядя Вася тоже был удивлен моему скорому возвращению в Крайск.

— А жить где будешь? — спросил он, услышав об Академии наук.

Этого я еще не знал.

— С пропиской тоже надо решать, — добавил он.

Только в междугороднем автобусе я сообразил, что дядю Васю беспокоило, не собираюсь ли я жить и прописываться у него самого. Я вдруг понял, что переехать из Минска в Крайск намного проще, чем наоборот.

«А еще внук колдуна, — ёрзал я на сиденье автобуса, вдруг ставшем жестким. — Элементарных вещей не знаешь. Самая заурядная из однокурсниц давно прописалась и устроилась, один ты болтаешься, как дерьмо в проруби. Начальство в Логойске упрется — и все, привет языкознанию вкупе с фольклористикой…»

Автобус уже мчался по Долгиновскому шляху, обсаженному старыми вязами.

«Оставайся физруком, — мелькнула мыслишка. — Привыкнешь к самогону бабы Зоси, женишься на хорошенькой выпускнице школы, договоришься с лесовиком… Помнишь, как цвела черемуха на Крещанке?»

Этой весной я не мог спать от густых запахов цветущих садов, волнами врывавшихся в открытое окно. Я сочинял свой первый рассказ, и мысли путались от неясного предощущения перемен. Хотелось всего сразу: обнять в Хадыженске Надю, встретиться в Киеве с Санькой Сварцевичем, поговорить про мольфаров с Валерой.

— Прорвемся! — сказал я себе и закрыл глаза.

2

Заведующий районо с брезгливым отвращением, явственно написанным на его лице, взял в руки ходатайство, которое мне выдали в Академии наук.

— Ну? — посмотрел он на меня.

Я пожал плечами.

— И что это вы все так рветесь из села в город? — бросил он бланк на стол. — Какая у тебя там будет зарплата?

Я снова пожал плечами. Мысли о зарплате еще не посещали меня.

— Вот именно, — сказал заведующий. — Рублей сто. А в Крайске у тебя двести рублей чистыми. Еще и за квартиру надо заплатить. Или ты к молодой жене?

Я помотал головой. Жены у меня не было и не предвиделось.

— Если бы не приехал физрук с дипломом, ни за что не отпустил бы, — вздохнул заведующий. — А так езжай, мучайся.

Он что-то размашисто написал на бланке и кивнул, чтобы я выметался из кабинета.

— А что случилось с автобусом, когда проверка в Крайск не приехала? — спросил я, уже взявшись за ручку двери.

— Сломался, — хмыкнул хозяин кабинета. — На следующий день починили. Я Знаткевича предупредил, что приедем осенью. Он, кстати, тебя хвалил. Хороший, сказал, физрук, с языковым уклоном.

«Еще бы ему меня не хвалить», — подумал я и закрыл дверь с другой стороны.

У меня с директором школы были натянутые отношения вплоть до выпускных экзаменов. В день, когда десятиклассники писали экзаменационное сочинение, я пораньше вернулся из школы, пообедал и завалился на диван с Хемингуэем в руках. Мои восьмиклассники изложение уже давно написали, и я мог себе позволить не только Хемингуэя, но и глоток-другой самогона бабы Зоси. О нем, впрочем, я рассуждал теоретически. Практически он был по-прежнему отвратителен.

Итак, я лежал, почитывая, на диване, и тут в дверь постучали. Это была Марья Сергеевна.

— Александр Константинович, спасайте! — приложила она руки к груди.

— Кого? — удивился я.

— Всех нас! Мы с Олимпиадой Ивановной сочинение Тани проверили, но стопроцентной уверенности у нас нет.

Я понял, что речь идет о сочинении директорской дочки. Как и любая другая дочка директора сельской школы, она шла на золотую медаль.

— Вас прислал Знаткевич? — в лоб спросил я.

— Я сама, — покраснела Марья Сергеевна. В эту минуту она была похожа на провинившуюся школьницу.

— Ладно, — сказал я, закрывая книгу. — Скоро приду.

— Умоляю! — прошептала Марья Сергеевна и возвела очи горе.

«А ведь сейчас она сделала бы все, о чем бы я ни попросил», — мелькнуло у меня в голове.

Впрочем, она была героиня не моего романа, слишком крупна.

В учительской комнате, которую очистили для меня от лишних персон, я проверил сочинение Тани. Одна грамматическая ошибка, две стилистические. Я с наслаждением подчеркнул шариковой ручкой места, которые мне не понравились.

— Но ведь придется переписывать! — с ужасом сказала Марья Сергеевна, когда я отдал ей сочинение.

— Придется, — согласился я.

Отчего-то я был уверен, что экзаменационная комиссия во главе с директором закроет глаза на подобную мелочь.

И вот я спешно покидал Крайск.

— Так и не женился, — сказала баба Зося, наблюдая за моими сборами. — А Зинка хорошая девка. Жалеть будешь в своем городе.

— Она только в девятый класс перешла, — хмыкнул я.

— Да хоть сейчас можно брать! — махнула рукой баба Зося. — У них дом хороший.

Я промолчал. Проблема моего будущего жилья действительно назревала. Более того, она грозила превратиться в нарыв с непредвиденными последствиями. Но, как говорится, снявши голову, по волосам не плачут.

— Молодая учительница сюда из Завишина переходит, — продолжала баба Зося. — У них там молодых учителей нет, а в Крайске есть.

— Был, — поправил я ее. — Ну, кто еще на меня претендует? Жанна? Нина?

— Одна старая, вторая замужем, — вздохнула хозяйка. — Ну и куда тебя несет? Я же вижу — голь перекатная. А тут встал бы на ноги, обжился. Пока можно и не жениться, некоторые учителя до седых волос холостякуют. Год с одной, год с другой, у нас за это не наказывают.

— Со школьницами нельзя, — сказал я.

— А зачем тебе школьница? — удивилась баба Зося. — Зинке два года осталось. Хорошая была бы тебе пара, лишнего слова не скажет. И по женской части все на месте.

Это я и сам знал. У любой из наших старшеклассниц по женской части недостатков не было.

— Значит, не останешься? — спросила баба Зося.

— Нет, — сказал я.

— Одумаешься, я тебя завсегда приму.

Она прижала меня к своей необъятной груди и поцеловала сначала в одну, затем в другую щеку.

Я от нее ушел с непонятным чувством вины. В глубине души я понимал, что уходил не только от бабы Зоси, но и от лесовика, который показался мне на глаза у Святого колодца. Возможно, я даже предавал всех лесовиков, колдунов и мольфаров, вместе взятых.

3

С сентября я стал работать младшим научным сотрудником в секторе современного белорусского языка Института языкознания, который возглавлял Василий Николаевич Забелло.

«Настоящий академик», — подумал я, когда меня ему представили.

Забелло был невысокого роста, плотного телосложения, с брюшком, на котором едва сходился пиджак. Но главное, у него была борода клинышком, которая и отличала академиков от простых смертных.

— Ваша зарплата сто двадцать рублей, — сказал Василий Николаевич, — но защититесь — и она станет больше. С жильем определились?

— В течение месяца пропишусь, — пообещал я.

Такой срок мне назначили в отделе кадров, а с этим отделом в нашей стране шутки плохи. За месяц я должен был прописаться и снять квартиру. Дядя Вася, точнее, его жена Антонина брать меня к себе в постоянные жильцы не собиралась. Да я и сам этого не хотел, мне нужна была свобода.

— Поедем договариваться к Марии, — сказал отец, когда я по телефону поведал ему о своих проблемах.

— Какой Марии? — удивился я.

— Первой жене Васи. Она живет в деревне Околица под Минском, в своем доме.

О Марии я слышал, что договориться с ней практически невозможно. Дядя Вася оставил ее с тремя дочками, и она запретила им не только с ним видеться, но и упоминать его имя. Отец говорил, что Мария сама выгнала мужа за буйное пьянство, но это вряд ли могло мне помочь. В таких случаях родня бывшего мужа и на порог не допускается.

Но Мария меня с отцом приняла и даже усадила за стол.

— Прописать можно, — сказала Мария, — у меня дом большой. А жить где будешь?

— В Минске, — ответил я. — Уже и комнату присмотрел.

— У моих соседей дочка твоя ровесница. Хорошая девочка, воспитанная. Они, правда, разборчивые, им богатого жениха подавай.

Я посмотрел на отца. Тот не моргнул и глазом.

«Ишь какая вредная, — подумал я. — Оскорбляет сознательно или по глупости?»

— Пусть сам выбирает, — сказал отец. — Мне еще ни одной не показывал. Твои уже все замужем?

— Младшая еще в техникуме учится. А старшие давно расписались. Нину аж в Сибирь занесло, то ли в Томске, то ли в Омске. Хочу съездить, но дом не на кого оставить. Может, вот Шурик посторожит?

Все родственники звали меня Шуриком, я к этому привык.

— Значит, пусть прописывается? — поднялся со стула отец. — Я знал, что ты не откажешь. Жалко, что у вас с Васей не сложилось.

Мария поджала губы. О бывшем муже она не хотела и слышать.

Я в очередной раз удивился умению отца договариваться с людьми. Он ни перед кем не заискивал, всегда говорил правду-матку, и ему отвечали тем же. Вероятно, это качество было присуще всем, кто пережил войну. Если ты выжил, значит, тебя впустят в любой дом и накормят.

Я прописался в паспортном столе Острошицкого сельсовета и занялся квартирой.

— Я тебе еще нужен? — спросил, прощаясь, отец.

— Нет, — сказал я.

Снять квартиру я мог и без него.

— Заеду в Новогрудок, повидаюсь с коллегами по техникуму — и в Хадыженск. Ты когда к нам приедешь?

— Уже только через год, — вздохнул я. — Когда отпуск дадут.

— А мне Речица снится, — тоже вздохнул отец. — Наверное, надо возвращаться. Матери тоже надоело на юге.

— В Речице нет торгового техникума, — сказал я.

— Пойду в бухгалтеры! — удивился отец. — Они всюду нужны.

«Как и учителя, — подумал я. — Более редкая профессия физрука, но с этим, похоже, я завязал».

Жить я стал в одной комнате с физиком-аспирантом Николаем. Он был лысый и, с моей точки зрения, старый, лет тридцати.

— Жениться не собираешься? — спросил он меня в первый же день.

— Нет, — сказал я.

— И не женись, — махнул он рукой. — Я вот женился, теперь жалею.

— Почему?

— Слышал про такой город — Брянск?

— Слышал.

— Ну вот, у меня теща из Брянска. Страшные люди! Упрямее никого нет.

Я знал пословицу о тамбовском волке, который не всякому человеку товарищ. В Брянске сурово шумел лес. О тещах ни там, ни там ничего не говорилось.

— Это потому, что брянская тебе еще не попадалась, — пригорюнился физик. — А попадется — беги со всех ног!

— Уродины?

— Да нет, симпатичные. А тещи ужасные. Короче, не дай бог тебе жениться на брянской девице. Со свету сживут!

— Жена сейчас у матери? — догадался я.

— Где ж ей быть, — пробурчал физик. — Рожать собирается. А мне диссертацию защищать. Ты уже свою написал?

— Нет, — сказал я. — У меня тема сложная.

— Какая?

— Колдовство мольфаров. Они похлеще твоей тещи, громами повелевают.

Физик с уважением посмотрел на меня. Вероятно, мольфар для него был что-то вроде синхрофазотрона.

Итак, у меня началась новая жизнь — научная.

4

Работать я стал над составлением словаря языка народного писателя Белоруссии Якуба Коласа. Вместе с Янкой Купалой он был отцом-основателем белорусской советской литературы и в своей особе совмещал все — писателя, академика, лауреата, депутата и многое другое. В Академии наук он был вице-президентом и имел, естественно, свой кабинет. Сейчас этот кабинет стал мемориальным, но Василий Николаевич привел меня именно сюда.

— Вот ваше рабочее место, — сказал он, открывая большую дверь.

Я вошел — и у меня разбежались глаза. Точнее, они сбежались в кучку, потому что на меня в упор уставились пять пар других глаз, девичьих. Все они были очень красивы, от светло-серых до карих, но я понял, что долго под их перекрестным прицелом не продержусь.

— Продержитесь, — усмехнулся Василий Николаевич. — Я же привык.

Я понял, что мой начальник сочетает в себе крупного ученого-языковеда и не менее выдающегося флориста. Все розы, высаженные им в этом мемориальном кабинете, были исключительно хороши. Во-первых, каждая из них отличалась неповторимым ароматом, во-вторых, была тщательно удобрена и ухожена и, в-третьих, защищена хорошими шипами. В их остроте я убедился в первый же день.

— Девушки, молодого человека прошу не обижать, он у нас один, — сказал Василий Николаевич и исчез за дверью.

Я уже успел заметить, что при всей тучной комплекции он ходил быстро и бесшумно.

— Здрассте, — сказала одна роза.

— А говорили, что больше к нам никого не подсадят, — добавила вторая.

— Холостой? — вопросила третья.

— Не видно, что ли? — ответила ей четвертая.

— А мне нравится, — подвела черту пятая.

Я огляделся. Кабинет был поделен на две части — мемориальную и рабочую. В первой, отделенной канатом на подставках, размещались большой стол и два кресла, обтянутых черной кожей. В рабочей части шесть столов, мой, естественно, у двери. На подоконниках кашпо с геранью, ванькой мокрым и кактусами. Со стены с хитрым прищуром взирал на посетителей бывший хозяин кабинета. Судя по этому взгляду, он был вполне удовлетворен происходящим.

Надо сказать, Якуб Колас был писателем, о котором я знал с раннего детства. Мой отец школу окончил экстерном, в институте учился заочно и никаких книг, кроме учебников, не читал. Да и учебники были только по бухгалтерскому учету, на другие не хватало времени.

Однажды он приехал с экзаменационной сессии из Минска, посадил меня на табуретку напротив себя и спросил:

— Сын, ты знаешь, кто такой Якуб Колас?

— Нет, — сказал я.

Мне было лет пять, и я вполне годился для доверительной мужской беседы.

— Это настоящий писатель! — заявил отец и рассказал мне историю, которая случилась с ним позавчера.

Впоследствии он много раз рассказывал мне эту историю, и я запомнил ее дословно.

Отец успешно сдал последний экзамен и зашел поужинать в ресторан «Заря», располагавшийся неподалеку от ГУМа. Позже, когда я сам стал студентом, мы с отцом зашли в этот ресторан пообедать. В нем были столики с белыми скатертями до пола, большие фикусы в кадках, вкусные котлеты.

Отец выбрал в меню закуски и второе блюдо и стал поджидать официанта. Тот пришел с подносом, на котором стояли тарелочка с мясным салатом, бифштекс с картофельным пюре и бутылка красного вина. Не говоря ни слова, официант стал выставлять блюда и закуски на стол.

— Но я еще ничего не заказывал! — запротестовал отец. — А вино я вообще не пью!

— Сегодня день рождения народного писателя Белоруссии Якуба Коласа, — внушительно сказал официант, — и каждый посетитель ресторана обслуживается за счет юбиляра. Если не хватит, закажете за свой счет водки.

— Вот это настоящий писатель! — закончил свой рассказ отец. — Каждому, кто пришел в «Зарю», принесли вино, закуску и второе. А я еще и сто грамм заказал за его здоровье. Ты понял, сын, кто такой настоящий писатель?

— Понял, — сказал я и слез со стула. Все-таки я еще не привык долго сидеть на одном месте.

И вот я оказался в кабинете, принадлежавшем когда-то классику белорусской литературы, и на меня оценивающе смотрели пять пар девичьих глаз.

«Придется самому становиться писателем», — подумал я.

Отчего-то я был уверен, что мне это вполне по силам.

Вместе с девицами я стал расписывать отдельные слова из произведений Якуба Коласа на карточки. Но скоро мне стало понятно, что меня взяли в сектор современного белорусского языка не только для этого.

— Саша, сегодня после обеда вы мне нужны, — сказал как-то Василий Николаевич.

С первого дня он стал звать меня Сашей. Я не возражал.

После обеда мы сели в двадцать первую «Волгу», принадлежавшую академику, и поехали. Эта машина с детства казалась мне вершиной советского автопрома, и я сидел рядом с водителем, не в силах сдержать счастливой улыбки.

Мы подъехали к гастроному на Ленинском проспекте, который в народе именовался «генеральским», и зарулили во двор.

— Сейчас оплачу покупку, — сказал Василий Николаевич, — и начнем грузить.

Я и так был готов на все. Фигурка оленя на капоте машины вдохновляла меня на любые подвиги.

— Пойдемте, — выглянул Василий Николаевич из-за двери с надписью «Служебный вход».

Под осуждающими взглядами грузчиков, куривших неподалеку, мы стали грузить в багажник «Волги» ящики с портвейном «Три семерки». Вероятно, другие покупатели, подъезжавшие на «Волгах» к заднему входу гастронома, использовали их по прямому назначению, расплачиваясь при этом живыми рублями. «Жмоты», — читалось во взглядах грузчиков.

Я знал, что зарплата у Василия Николаевича больше чем тысяча рублей в месяц. Кроме того, что он занимал должность заведующего сектором и носил звание академика, за что немало платили, он был еще и академиком-секретарем отделения общественных наук. Но мне ли осуждать академиков? Я готов был таскать ящики в одиночку, однако Василий Николаевич честно пыхтел рядом.

— Завтра пойдете со мной на заседание президиума, — сказал Забелло, садясь за руль машины.

— Зачем? — удивился я.

— У меня слабовато с русским языком, — вздохнул академик. — Поможете переводить. Вы ведь русское отделение заканчивали?

— Русское, — кивнул я.

На заседании президиума, проходившем с участием академиков из Москвы, моя помощь действительно понадобилась. Мешая белорусские и русские слова, Василий Николаевич стал читать по бумажке приветствие и вдруг запнулся.

— Как перевести «памярконы»? — повернул он ко мне голову.

— Снисходительный, — сказал я. — Или добродушный.

Василий Николаевич слегка задумался — и вообще выкинул это слово из речи.

В дальнейшем я заранее вычитывал все тексты, написанные академиком по-русски.

О моих научных замыслах Василий Николаевич пока не спрашивал. Я этому был рад.

5

Я провожал Валеру до автобусной остановки. Он ехал на очередную фотосъемку и предложил пройтись с ним.

Одна из девушек, которая встретилась нам, улыбнулась и поздоровалась.

— Кто такая? — спросил Валера.

— Дочка директора школы, где я работал, — сказал я. — Кажется, Ира.

— Перспективная, — ухмыльнулся Валера.

«Надо было бы спросить, как дела в Крайске», — подумал я.

Но Ира была уже далеко.

С Валерой, как ни странно, я теперь виделся не чаще, чем раньше. Он постоянно либо уезжал фотографировать, либо работал в библиотеке. Я же каждый день сидел в розарии, наблюдая, как мои розы красят лаком ногти, мажут тушью ресницы или затачивают шипы. Последние, кстати, у каждой из них были в идеальном состоянии.

— Я, между прочим, сейчас одну балерину снимаю, — сказал Валера. — У нее ноги от ушей. Как прыгнет антраша — челюсть падает.

— Будешь разводиться? — спросил я.

— Зачем?! — удивленно посмотрел на меня Валера. — Разводятся одни Крокодилы, у него уже третья наметилась. А я снимаю.

Я посмотрел по сторонам. Надо было все-таки догнать Иру и взять у нее номер телефона.

— У тебя еще все впереди, — сказал Валера. — Некоторые долго запрягают, но быстро едут. В университете предлагают поехать на Полесье через месяц руководителем группы студентов по составлению диалектологического атласа. Не хочешь?

— Я фольклорист, — вздохнул я.

— Одно другому не мешает, — засмеялся Валера. — Зато вспомнишь, кто такие мольфары. Так я скажу про тебя в университете?

— Скажи, — неожиданно для себя согласился я.

Я вернулся на свое рабочее место и принялся расписывать карточки. Между прочим, Якуб Колас был моим любимым белорусским писателем, и это не зависело от того, что случилось с моим отцом в ресторане «Заря». В конце концов, угощали его, а не меня. Я же постигал нашего классика самостоятельно. Сначала я прочитал стихи и поэмы, потом повесть «Дрыгва», по-русски «Трясина», и, наконец, эпопею «На росстанях». Ее главный герой Лобанович был мне особенно близок.

Здесь, в Институте языкознания, я узнавал Якуба Коласа по его письмам, и они нисколько не принижали его значимость. Писатель уловил глубинную суть белоруса и показал ее в «Новой земле» и тех же «На росстанях».

Ну и немалое значение имело то, что Колас работал учителем в деревне Люсино под Ганцевичами. Я несколько раз приезжал туда и бродил по берегу Люсинского озера. Как во всех полесских озерах, от торфяников вода в нем была рыжеватого цвета. Покачивались над ней коричневые шишки рогоза, пахло гарью, изредка пролетала цапля. Здесь Якуб Колас становился писателем…

— Так, девушки, — услышал я голос Зины, — кто берет на себя нашего Сашу? Он ведь совсем один.

Зина привычным жестом двумя руками приподняла свою тяжелую грудь. В этом ее жесте не было никакого кокетства, так поправляют растрепавшуюся челку на лбу. Потом она взяла в руки круглое зеркальце и посмотрела в него сначала одним глазом, затем вторым.

— Как говорит мой муж, морда кирпичины просит, — вздохнула она. — Но другой у меня нет, пусть этой пользуется.

— Его уже Василий Николаевич на себя взял, — сказала Лариса.

Она сидела за столом у окна, и это говорило о высоком положении в цветочной иерархии.

— Василий Николаевич не считается, — возразила Зина. — Он и на меня поглядывает. Мы с Валей замужем, остались вы с Лидой.

Только теперь я понял, что речь идет обо мне.

«Хочу в спортзал к шестиклассницам, — подумал я. — Те тоже беззастенчиво таращились на меня, но при этом молчали».

— Я старая, — сказала Лариса.

— Ой-ой-ой! — положила зеркальце на стол Зина. — Мы тут все старые. Кроме Лиды.

Та фыркнула, но ничего не сказала.

— Сашенька, — елейным тоном сказала Зина, — ты говорил, тебе рассказ надо отпечатать? Могу после работы остаться.

— Тебе муж так останется — ни в какое зеркальце не влезешь, — усмехнулась Валентина. Она в этом цветнике была самой рассудительной.

— Ладно, — вздохнула Зина, — отдаю Лиде. Слышь, Лидка? Остаешься сегодня печатать рассказ.

— Сам справлюсь, — буркнул я.

Я сильно жалел, что упомянул о рассказе в разговоре с Зиной. Скоро о нем весь институт узнает.

— Не узнает, — успокоила меня Зина. — Из этого кабинета еще ни одна тайна на волю не выползла. Правда, дядька Якуб?

Классик на стене усмехнулся, я это отчетливо увидел.

— Короче, отдаем Сашу в твое полное распоряжение, — сказала Зина.

Меня никто ни о чем не спрашивал, но, видимо, в этом и была сермяжная правда. Собственного голоса у меня еще не было.

«Стану Алесем, — решил я. — Для одних Шурик, для других Саша, а рассказы буду писать как Алесь. На Полесье тоже отправлюсь Алесем, вдруг встречу там Олесю?»

— Лида, он будет сопротивляться, — уловила мою строптивость Зина, — но ты не обращай внимания. И не таких обламывали.

Она хмыкнула. Я тоже хмыкнул. Мое настроение существенно улучшилось.

6

В экспедицию я уехал сразу после того, как сменил квартиру. Физик-аспирант с тещей из Брянска мне не мешал, но все-таки лучше жить одному. Хотя бы будет место, куда можно привести девушку, Лида уже намекала на это.

Я стал провожать ее домой, и она сказала, что квартиру надо снять где-то неподалеку.

— Не из Околицы же на работу ездить, — посмотрела она на меня своими лучистыми глазами.

И я в них утонул, что называется, с ручками и ножками и снял комнату в соседнем доме. Но в экспедицию поехал. Розы, кстати, этому были удивлены.

— Что, и шеф отпустил? — спросила Зина.

— Отпустил, — сказал я.

— А план?

— Наверстаем, — пожал я плечами.

— Лида, а ты что молчишь?

Та тоже пожала плечами.

— Вернется с деревенской училкой в обнимку, что будем делать?

Зина не на шутку встревожилась. Лида улыбалась, и это мне в ней нравилось. Дело ведь не в училках. Настоящую опасность представляли мольфарки, в крайнем случае русалки.

Уже в деревне Денисковичи выяснилось, что, кроме студенток, в моей группе еще два человека — Петр Литвин и Иван Ластович. Первый руководил фольклорной лабораторией, открытой в этом году при филфаке университета, второй — хором народной песни.

Петр был на несколько лет старше меня, мы с ним пересекались во время учебы, и то, что ему удалось пробить фольклорную лабораторию и стать в ней начальником, меня не удивляло. В свое время он работал председателем профкома университета.

А вот Ластович был легендарной личностью. Еще до войны он пешком прошел всю Белоруссию, записывая народные песни.

— Знаю, какую самогонку делают в любом районе республики, — доверительно сказал он мне. — Три бульбинки, четыре бульбинки, пять бульбинок.

— Бульбинки — это звездочки? — спросил я. — Как в коньяке?

— Коньяк первачу в подметки не годится! — махнул рукой Ластович. — Там виноград, а здесь жито. Никакого сравнения.

— Где выгоняют пять бульбинок, никому не признается, — сказал Литвин, прислушивающийся к нашему разговору. — Мы вот в Пинский район приехали. Сколько там бульбинок?

— Четыре, — усмехнулся Ластович.

— Всюду четыре! Но ведь есть места, где пять бульбинок.

— Есть, — кивнул Ластович.

— Не скажете?

— Нет.

Я вспомнил самогон бабы Зоси из Крайска.

— А две бульбинки бывают? — спросил я Ластовича.

— Гнать самогон две бульбинки — себя не уважать! — хмыкнул он.

— Да, чистая брага, — согласился с ним Петр. — Но некоторые и брагу пьют. Терпения не хватает.

— Фольклористы тоже пьют брагу? — посмотрел я на него.

— Мы ученые люди! — оскорбился Литвин. — Исследователи! Нам нужно не меньше четырех бульбинок.

Ластович крякнул, но ничего не сказал. Видимо, ему приходилось иметь дело с напитками разного качества.

— Сегодня попробуем, — сказал Петр. — Наша хозяйка уже стол накрывает.

— А песни? — спросил Ластович.

— И песни попробуем, — кивнул Литвин. — Как же на Полесье без песен?

Я посмотрел по сторонам. Несмотря на декабрь, на полях почти не было снега. Некоторые березы еще не сбросили листву и стояли подобно гаснущим факелам. В черной воде реки отсвечивали облака. Картина до боли знакомая — Полесье.

— Ты вроде тоже родом с Полесья? — спросил Петр.

— Из Ганцевичей, — сказал я. — Отсюда это километров сто на север.

— А я из соседнего района, — тоже посмотрел по сторонам Петр. — На прошлой неделе брат на тракторе поле вспахал.

— Перед Новым годом?! — удивился Ластович.

— А если погода хорошая? — вздохнул Петр. — Зато весной не надо будет пахать. Пойдемте, нас зовут в хату.

В хате уже ждал накрытый стол и принаряженные бабули. На каждой из них кофта с начесом, бусы из разноцветного стекла, на головах праздничные платки.

— Ну, с какой песни начнем? — спросил Петр, приглядываясь к бутыли, наполненной мутной жидкостью.

— А хоть свадебную! — сказала одна из бабуль. — У меня две такие красивые девочки поселились! Городские… — Бабка с хитрым прищуром посмотрела на меня.

— Он руководитель, — сказал Петр, — ему нельзя. А мне можно.

Я знал, что Петр недавно женился на дочке декана химфака университета и живет на Ленинском проспекте. Здесь он недалеко отстал от Крокодила. Но в остальном он намного превосходил нашу рептилию.

— Переходить ко мне в лабораторию еще не надумал? — спросил Литвин. — Две ставки не заполнены.

— Пока нет, — сказал я. — Нужно хотя бы год в академии отработать.

— Через год свободных ставок уже не будет, — усмехнулся Петр. — Такие девахи на собеседование приходят!

Да, девах на филфаке хватает, это видно даже по составу моей нынешней экспедиции. Все в фирменных джинсиках, дубленках и сапогах. И ни одной страшненькой. На меня поглядывают вскользь — видимо, уже староват для них.

— Это они еще не присмотрелись, — сказал Петр. — А узнают, что ты в прошлом борец, не отвяжешься. Вспоминаешь борьбу?

— Конечно, — сказал я. — Ковер до сих пор снится.

На самом деле никакой ковер мне не снился и саму борьбу я вспоминал редко.

— Он у нас чемпион, — обвел пристальным взглядом бабуль за столом Петр. — Свадебные песни оставим на потом, сейчас время колядных. Поют у вас колядки?

— А як же! — затянула узел платка на подбородке старшая из певуний. — Девки, «Добрый вечер тому, кто в етом дому» помните?

— Помним, — закивали бабки.

— Я ее тоже помню! — подмигнул мне Ластович.

Из колядных песен я знал только одну: «Щедрый вечер, коляда, коляда! Добрый вечер, коляда, коляда! Пане-господарь, ты спишь, ты лежишь? Ты спишь, ты лежишь или нас не слышишь? Отвори окно, погляди в гумно. Что в твоем гумне Сам Бог ходит. Сам Бог ходит, скирды считает. Скирды считает и тебя кличет…»

Что может быть лучше колядных песен за столом, на котором самогон четыре бульбинки, да при хорошей закуске?

— Ничего! — со стуком поставил на стол чарку Иван Ластович.

Он знал это лучше кого бы то ни было в Белоруссии. А может, и не только в Белоруссии.

7

— Пойдемте вечером с нами на андрейки, — сказала Люба, дочка моих хозяев. — Сегодня уже двенадцатое. Ваши девочки там тоже будут.

— Какие андрейки? — спросил я.

— Девчата на жениха будут гадать, — засмеялась Люба. — Неужели не знаете?

— Не знаю, — сказал я.

— Он же хлопец, — вмешалась в наш разговор Мария, мать Любы. — Они на катеринки гадают.

Я понял, что речь идет о колядных гаданиях. В день Андрея Первозванного, на андрейки, гадали на жениха девушки, в Екатеринин день — парни. Колядки вообще были моим любимым праздником. В раннем детстве в наш дом с песнями и плясками приходили люди, ряженные медведями, чертями и козлами, и требовали от родителей угощения. Я никак не мог распознать, кто из соседей вырядился в медведя, а кто в козла. Все они по-свойски называли меня Шуриком и заговорщицки подмигивали. Я хохотал, стараясь оторвать приклеенную к лицу черта бороду, и мне никак не удавалось сделать это. Сильно пахло вывернутыми наизнанку кожухами, гуталином, колбасами…

— Ворожить к Сабине идете? — спросила Мария.

По ее тону я понял, что Сабину здесь недолюбливали.

— Конечно, — сказала Люба. — Лучше нее у нас никто не гадает.

— Держитесь от нее подальше, — посмотрела на меня мать Любы. — Она ни старого, ни малого не пожалеет.

— Мама! — перебила ее дочка. — Сама человека приведу назад…

Человек — это обо мне. Что-то здесь было не так. Тем более сходить надо.

Мы шли по узкой дорожке, вьющейся вдоль заборов. Из-за них брехали собаки, передавая нас по цепочке. Интересно, лаяли бы они на Любу, если бы она шла одна?

— Нет, — сказала девушка, не поворачивая головы.

«Мольфарка», — подумал я и споткнулся о камень.

— Под ноги лучше смотрите, — хмыкнула Люба. — Вон уже хата Сабины…

На крыльце мы потопали ногами, обивая с обуви снег, и вошли в хату.

— Я думала, там рота солдат гремит сапогами, а тут всего лишь один жених и одна невеста! — запахнула на груди цветастый платок хозяйка.

Студентки, сидевшие за столом и на лавке с чашками чая в руках, прыснули.

«А здесь девицы не только из моей группы, — подумал я. — Но ни одна из них не сравнится с хозяйкой хаты…»

Сабина была статная, круглолицая, улыбчивая, но главное, она была так красива, что походила на вырезанный из драгоценного камня сосуд. И я понимал, что это изысканная красота, может быть, потусторонняя.

Откуда она здесь взялась?

— Оттуда, — кивнула хозяйка. — Садись вот сюда.

Мановением руки она согнала со стула девицу, по-моему, самую симпатичную в нашей группе. Вслед за ней вскочили с мест остальные девушки. Люба, наоборот, робко пристроилась рядом со мной.

— Отсюда лучше видно, — шепнула она мне.

— Надо бы погадать на ключ, но у нас нет нужного. От церкви бы подошел…

— А я знаю анекдот про ключ от собора, — неожиданно для себя сказал я. — На рождественском богослужении батюшка протискивается сквозь толпу в соборе. «Ого!» — сказала одна из прихожанок. «Это не ого, — строго посмотрел на нее батюшка, — а ключ от собора».

Никто не засмеялся. Усмехнулась одна лишь Сабина.

— А чтобы гадать на ячмень, нет петуха, — сказала мне в ухо Люба.

Она вздрогнула всем телом, и я понял, что девушка едва сдерживает смех.

— Какого петуха? — покосился я на нее.

— Девчата садятся в круг, насыпают перед собой горсть ячменя, запускают в круг певня, и та, у которой он начинает клевать ячмень, первой выйдет замуж. Сабина кур не держит.

— А кого она держит?

— Никто не знает…

Люба вместе со стулом резко отодвинулась от меня. Похоже, она побаивалась Сабины не меньше своей мамы.

Мне хотелось узнать, как гадают на ключ от собора, но Сабина никому не давала отвлечься.

— Так! — похлопала она в ладоши. — Гадаем на туфли! Каждая берет в руки левую туфельку…

Девицы сгрудились вокруг нее.

— А если мы в сапогах? — спросила согнанная Сабиной со стула девушка.

— Можно и сапогами меряться, — махнула рукой Сабина. — Расставляем туфли в один ряд от стены в сторону порога. Последнюю ставим первой, и так по очереди, пока чья-то туфелька не взберется на порог… Нет, начинаем из спальни, вас слишком много!

Девчата с визгом бросились в спальню.

— А ты что не гадаешь? — спросил я Любу, которая осталась сидеть на стуле.

— Я не хочу замуж, — вздохнула она.

— Да ну? — удивился я.

— Здесь не за кого. Сабина это лучше других знает.

— Тоже не замужем?

Сабина, видимо, поняла, что мы говорим о ней, и в три шага оказалась возле меня.

— Любка, геть к девкам! — тихо приказала она.

Люба безропотно вскочила со стула и скрылась в спальне.

— Ну? — в упор посмотрела на меня Сабина. — О чем секретничаем?

— О тебе, — не стал я врать.

— Тебе не на меня надо заглядываться, а вот хоть бы на Любку. Хорошая девка.

— У меня своих хватает, — сказал я.

— Э, да ты совсем дитё! — захохотала Сабина. — Ничего, я тебя научу уму-разуму…

Она метнулась в спальню, а я остался сидеть на стуле. И я чувствовал, что сегодня что-то случится.

8

Я решил выйти на улицу. Девушки, ревниво следя за очередностью, переставляли свои туфли и сапожки, Сабина покрикивала на них, и мне здесь делать было нечего.

В темных сенях я нашел среди дубленок свою куртку, натянул на себя и вышел на крыльцо. Была уже ночь, но в свете месяца можно было разглядеть и хлев, и соседние хаты, и узкую стежку в снегу.

Меня будто кто-то толкал в спину, заставляя идти по стежке. Закружила метель, в вихрях которой пропали заборы и хаты, но я продолжал идти вперед. В голове было пусто. Чей сапожок первым добрался до порога — Марины, на стул которой меня усадила Сабина, или Любы?..

У меня перед глазами появилось лицо гадалки, и сейчас оно мне не показалось красивым. На нем лежала печать холодной отстраненности. На кого она сердится? Неужели на меня?

Я остановился. Прямо передо мной из темноты проступали неясные очертания предметов. Я присмотрелся и ахнул. На меня толпой надвигались кладбищенские кресты. Все было как в Теребежове, на моей первой фольклорной практике. Но, во-первых, тогда было лето, а во-вторых, рядом находился Валера.

Я повернулся и, с трудом передвигая ноги, пошел назад. «Надо бы перекреститься», — вибрировала в голове мысль. Но руки, как и ноги, были чужими, они не подчинялись моей воле.

«Мольфар, помоги!» — взмолился я.

И сразу стало легче. Прекратилась метель, прояснились глаза, на небе проступили очертания молодого месяца. Я уже не полз по дороге, а почти бежал. Вон показались и хаты деревни. Я остановился и, превозмогая себя, оглянулся. Погост позади меня казался уже не таким страшным — высокие сосны, под ними кресты могил. Островок смерти в безбрежном жизненном море…

Как меня занесло туда?

Я взошел на крыльцо своей хаты и толкнул дверь. Она не была заперта. Я направился через кухню к своей комнате, но тут щелкнул выключатель, и в доме стало светло. Передо мной стояла Люба.

— Где вы были? — требовательно спросила она.

— Там, — махнул я рукой.

— Вы знаете, который час?

Я посмотрел на ходики на стене. Была половина третьего ночи.

— Ого, — сказал я.

Вспомнился анекдот про ключ от собора, и я невольно усмехнулся.

— Вам смешно, а меня мама до слез довела.

Я только теперь рассмотрел, что лицо Любы заплакано.

— У Петра был, — сказал я. — Выпили, закусили, песни попели. Мы же фольклористы.

— Не врите, — устало сказала Люба. — Я к нему заходила. Спит ваш Петро.

— А Ластович?

— Он с бабками пел, но вас там не было.

— Гулял по деревне, — вздохнул я. — Которая из вас первой добралась до порога у Сабины?

— Та, которая вам нравится, — тоже вздохнула Люба. — Сабина ее едва из хаты не выгнала.

— Почему? — удивился я.

— Ей вы нужны.

Я посмотрел на Любу. Мне уже не нравились ни андрейкины гадания, ни катеринкины. А больше всех Сабина. Что ей от меня нужно?

— Сабина молодыми интересуется, — усмехнулась Люба. — Она же ведьма.

— А ты?

— Я нет! — перекрестилась Люба. — Пойду спать, чуть на ногах стою. В следующий раз без меня к Сабине пойдете.

Я знал, что следующего раза не будет. Ведьмами с Полесья я был сыт по горло. О них, между прочим, еще Куприн писал. Но там была Олеся, а здесь я Алесь. Кто из нас жертва? Конечно, я.

Мы разошлись по своим комнатам.

Несмотря на глубокую ночь, сон меня не брал. Я ворочался на скрипучей кровати, размышляя о теребежовской Ульяне, здешней Сабине и о себе, любимом. При всех раскладах из колоды ведьм и гадалок я выпадал. Но так и должно быть, я всего лишь фольклорист. Впрочем, уже и из фольклористов выпал. Петрова, похоже, поняла это раньше меня, о диссертации уже не напоминает. Беспокоится одна Людмила, но у нее какой-то свой интерес. Попал в нерёт, ни взад, ни вперед… Нерёт — это верша, из которой рыбе самой не выбраться.

Был бы рядом Валера, может, присоветовал бы что-нибудь. Но и он не настоящий мольфар, сторонний наблюдатель.

А главный вопрос — хотелось ли мне пойти по стопам деда Александра. Из рассказов отца я знал, что деда убил бугай. Соседка попросила деда сводить корову в местечко, чтобы ее бык покрыл. А тут сорвался с цепи бугай и налетел на них. Дед схватил быка за рога, но уже не та сила в руках. Когда деда привезли на телеге домой, вся его спина была черной от синяков. Ночью он умер.

Валера мне поведал, что мольфары часто умирали не своей смертью. Некоторых и вовсе убивали односельчане, и они знали об этом и спокойно ждали убийц. Предначертание судьбы было для мольфаров не пустым звуком.

Так вот, дед Александр обладал сильным даром целителя, а может быть, и волхва. Видимо, кто-то его обучил варить травы и творить заговоры. Само это вряд ли приходит. Полесские ведьмы чуют во мне своего, но в наставницы не набиваются, лишь дразнят. И у меня самого тоже нет желания переступить черту…

Я не знал, какую из дорог выбрать. А выбирать надо было. Я почти физически ощущал безвозвратность убывания времени, и помочь мне в этом не мог никто.

Забылся я уже под утро.

9

К Сабине я больше не пошел.

Мои студентки занимались сбором материала по программе диалектологического атласа. Петр кочевал из одной хаты в другую, дегустируя самогон. Я составлял компанию Ластовичу, который тоже бродил из хаты в хату, будто что-то искал.

— Вчерашний день потерял! — пожаловался он мне. — Вроде те же самые полешуки вокруг — и ничего не узнаю. Старый стал.

— Дважды в одну и ту же воду в реке не войдешь, — согласился с ним я. — Течет вода.

— Сплыла за Дунай, — кивнул Ластович. — Отчего Дунай чаще всего упоминается в наших песнях?

— Прародина, — пожал я плечами. — Больше тысячи лет прошло, а мы все равно помним.

— Слухай, а какие девки у тебя хорошие! — положил мне руку на плечо Иван Петрович. — Ты вот не замечаешь, а они поглядывают.

— Старый стал, — вздохнул я.

Мы расхохотались. Мне нравилось, как смеется Ластович. Он запрокидывал голову и широко разевал рот. У меня так не получалось.

Из своей комнаты выглянула Люба. Завтра она уезжает в Брест и сейчас собирала сумку. Львиную долю в поклаже составляли сало, домашняя колбаса и сваренные вкрутую яйца.

— Смеетесь? — спросила Люба.

— А что нам еще остается? — вытаращил глаза Ластович. — Через пару дней и мы отправимся.

— Погостите еще, — сказала девушка. — Скоро Рождество.

Она легонько вздохнула. Чувствовалось, ей не хотелось уезжать в Брест. А вот нам с Ластовичем не терпится укатить в Минск.

— Домой хочется, — кивнул Иван Петрович. — Меня уже девки заждались.

— Из хора девушки? — спросил я.

— Они, — улыбнулся Ластович. — Младшей шестьдесят лет.

— Неужели в вашем хоре одни старухи? — поразился я.

— Это для тебя старухи. А для меня как в наших жартах: девка самый сок, еще шестидесяти нема.

— Пятидесяти, — поправила его Люба.

Она тоже знала наши жарты.

— Видел я по телевизору ваш хор, — сказал я. — Там полно красавиц.

— Ну, есть, — не стал упорствовать руководитель самого известного в республике хора. — Но таких, как Гэля, уже не осталось.

— Кто такая Гэля? — подскочила к нему Люба.

— В одной группе учились, после окончания уехала к вам на Полесье. Замуж вышла, все как полагается.

— Нравилась? — спросил я.

— Так я же говорю — красавица! Черная коса толщиной в руку, осиная талия, плясала — глаз не отведешь. А я тогда по деревням песни записывал, как раз по Западной ходил. Ну и решил заглянуть к Гэле.

— Далеко отсюда? — перебила его Люба.

— Далеко, аж под Брестом. А в дороге, сами знаете, за собой не смотришь. Свитка потрепанная, сапоги стоптанные, за плечами котомка. Ночевал тоже где придется… Лучшие были годы! И вот захожу я во двор Гэли, там двое хлопчиков-погодков, такие же черненькие, как Гэля, глазастые. «Не ошибся, — думаю я, — в маму дети пошли». Они перестали играть, уставились на меня. «Позовите маму», — говорю. Старший помчался в хату и кричит: «Мама, к тебе нищий за милостыней пришел!» Я ноги в руки и бегом со двора!

Мы расхохотались.

— Так и не увиделись? — спросил я, вытирая тыльной стороной ладони проступившие слезы.

— Нет, — достал из пачки «Примы» сигарету Ластович. — До сих пор жалею, что сбежал тогда. Сниться вот стала. Наверно, зовет к себе.

— Куда это? — напряглась Люба.

— В гости, — отвернулся от нее Ластович. — Полвека уж с того дня прошло.

Мне стало не по себе. Только теперь передо мной разверзлась временная бездна, в которой человек исчезает бесследно.

— Колдуны вам в ваших хождениях часто попадались? — сменил я тему разговора.

— Колдуны? — хмыкнул Ластович. — А что ж, и колдуны были. Першай под Воложином знаешь?

— Слышал, — сказал я.

— Вот там самогон пять бульбинок, только ты Литвину не говори. Приедет, притащит с собой толпу фольклористов, и место пропадет. Самогон должен быть чистым, как слеза, а под чужими глазами он мутнеет.

— Я тоже фольклорист, — насупился я.

— Какой из тебя фольклорист! — засмеялся Ластович. — Еще пить толком не научился. Истинный фольклорист, знаешь, вроде того колдуна. От его глаза птицы на лету дохнут, сам видел.

— Так уж и дохнут, — сказала Люба.

Она подошла ко мне и прижалась горячим плечом. Я понял, что девушка за меня заступается, а мне этого не хотелось.

— Расскажете, как его найти? — отодвинулся я от Любы.

— Зачем тебе? — посмотрел на меня Ластович.

— Его к ведьмам тянет! — фыркнула Люба. — Сабина так прямо к себе в постель затащить хотела.

— Сабина? — вытаращил глаза Ластович.

— Что ты несешь? — покраснел я от негодования. — Мы и словом не перекинулись!

— А она весь вечер для тебя старалась! Как только ты ушел, она всех из хаты выгнала!

Люба перешла на «ты», и мне это совсем не понравилось.

— Тихо! — встал между нами Ластович. — Расходимся по своим углам. У тебя во сколько автобус?

— В семь утра, — сказала Люба.

Мы все посмотрели на ходики на стене. Было уже десять вечера.

— Давно спать пора, — вздохнул Ластович. — Завтра я тебе скажу, как найти колдуна. А ты, девка, лишнего на людей не наговаривай, тебе ведь жить с ними.

Я ушел к себе в комнату, лег в кровать и сразу уснул, будто ушел на дно глубокого омута.

10

В Минск я вернулся в полной растерянности. Росстани, раскинувшиеся передо мной, были много хуже перепутья, представшего перед героем трилогии Якуба Коласа. Налево пойдешь — ничего не найдешь, прямо пойдешь — голову потеряешь…

— Самое сложное в жизни — сделать правильный выбор, — сказал Валера, когда я пожаловался ему на жизнь. — Люди правильного выбора мне почти не попадались.

— А сам? — хмыкнул я.

— Тоже есть проблемы…

Валера крякнул. Это было на него не похоже. Неужели что-то случилось?

— Не случилось, но может случиться. Про балерину я тебе говорил?

— Нет, — сказал я.

— Уже месяц снимаю, — вздохнул Валера. — Сто семьдесят два сантиметра. Ты видел таких балерин?

Балерин я видел только на сцене театра, и то не больше двух раз в жизни. О ста семидесяти двух сантиметрах и говорить нечего. Много это или мало?

— Чтоб ее поднять над головой, штангист нужен, — ухмыльнулся Валера. — И не твоей весовой категории. Зато ноги от ушей. Я ее снял в прыжке антраша снизу — полный отпад! На любой конкурс можно отправлять снимок.

— Зачем? — спросил я.

— За призом, — удивился Валера. — Но мне приз не нужен.

— Как ее зовут?

— Наташка. Красивая, зараза.

Я не удивился, что балерину зовут так же, как и жену Валеры. Все так и бывает в жизни: кому толпа Наташек, кому ни одной. Да, как увижу я Наташку, поднимает он рубашку…

— Съезди в Прибалтику к Илоне, — посоветовал я. — Это оттягивает.

— Откуда ты знаешь про Илону? — взглянул на меня Валера.

— Догадался, — пожал я плечами. — Между прочим, я тоже мольфар, пусть и необученный.

— Понятно, — отвел глаза Валера. — Ты что надумал с диссертацией по фольклору?

— Отложил в сторону.

— А с лингвистикой?

Про лингвистику я еще ничего не думал. В розарии, в котором я сейчас пребывал, мысли о науке как-то не зарождались. Наоборот, в голове появлялись антинаучные мысли.

— Да, как с балериной, — кивнул Валера. — Но нужно определяться.

Он, конечно, имел в виду себя.

— Крокодил уже развелся и снова женился, — сказал я.

— Крокодилу легче, — вскинул на плечо сумку с фотопринадлежностями Валера. — У него голова пустая. А вот что нам делать?

Как и Валера, я этого не знал. Хоть в этом мы равны. В остальном он намного опережал меня.

— Лучше бы отставал, — сказал Валера и затерялся в толпе прохожих на Ленинском проспекте.

Я побрел в сторону ЦУМа и почти сразу же наткнулся на Светку-старосту, с которой когда-то учился в одной группе. Светка родила на втором курсе и отошла от нашей компании. У студентов жизнь семейного человека сильно отличается от жизни холостяка.

— Привет, — сказала Светка.

Я пялился на нее, что называется, раскрыв рот. Светка не то чтобы подурнела, но стала совсем другой. Это была женщина, уже многое повидавшая в жизни. Раздалась в плечах и талии, появились морщинки в уголках глаз, сузились припухлые губы, по-другому заблестели глаза.

— Онемел? — усмехнулась Светка.

— А ты все такая же красивая, — сказал я.

— Не выдумывай! — махнула рукой Светка. — Ты все еще в деревне?

— Перешел в Академию наук, работаю вместе с Валерой. Жалко, что не застала его, только что был тут.

— Про Валеру я все знаю, — сморщила точеный носик Светлана — так она смеялась. — У него сейчас нелады с Наташкой.

— У тебя все нормально?

— Отлично! Муж уехал в Израиль, сына сдала в первый класс, сама преподаю в школе русский язык и литературу.

— Подожди, — поднял я руку. — Кто куда уехал и зачем?

— Жить, — дернула она плечиком. — Началось ведь переселение народов, слышал об этом?

— Слышал, — сказал я.

О великом переселении народов я прочитал в энциклопедии в пятилетнем возрасте, и оно навсегда вошло в мое сознание. Это была одна из непостижимых для отдельного человека тайн. Однако сейчас Светка говорила о другом переселении.

— Он уехал, а ты осталась? — уточнил я.

— А что мне там делать? — снова дернула плечиком Светка. — Я даже не еврейка.

— В переселении народов это не имеет значения, — сказал я. — Будешь искать нового мужа?

— Ни в коем случае! — шарахнулась от меня Светка. — Хватило и этого.

«Вот откуда морщинки вокруг глаз, — подумал я. — Но они женщину украшают, как мужчину шрамы. В остальном она хоть куда».

— И нечего пялиться, — повернулась ко мне боком бывшая староста. — Сам еще жениться не собираешься?

— Нет, — сказал я.

— И правильно, — вздохнула Светка. — Успеешь. В академии девушек тоже хватает.

— Больше, чем надо, — согласился я. — Но не для женитьбы.

Мы засмеялись, и оба как-то невесело.

— Ладно, — сказала Светка, — побежала в ЦУМ, сыну надо купить пенал.

Мы разошлись. В голове у меня сидела банальная мысль о том, что каждому из живущих на земле людей идти вперед своей тропкой. А многие из них пока еще не нашли ее.

Часть седьмая

Волколак

1

Во второй раз о Першае я услышал на баскетболе.

По субботам в спортзале филфака некоторые из преподавателей и выпускников университета играли в баскетбол, и я не мог остаться в стороне от сего действа. Борцы вообще могут играть во что угодно. Мне доставляло особое удовольствие в борьбе за мяч подсесть под какого-нибудь бугая и потом с сочувствием смотреть, как он хромает на скамейку для запасных. Самого меня не раз пытались забросить в кольцо вместо мяча, но я легко выскальзывал из объятий подобных снайперов. Все-таки я тренировался у Семёныча, который говаривал: «Раз здоровый — значит, дурной». Этот афоризм годился для любой из спортивных игр.

Однажды в зале появился биолог Петруха, так он сам себя назвал. Петруха посмотрел, как мы стараемся изувечить друг друга, и отказался выходить на площадку.

— Лучше поеду ловить рыбу в Першай, — сказал он мне.

— Куда? — отбросил я в сторону мяч.

— В Налибокскую пущу. Там водятся форель и хариус.

— Врешь! — не поверил я. — Откуда у нас хариус?

— Оттуда, — сказал биолог. — Здесь он называется липень, у поляков липец. Очень красивая рыба.

И мне немедленно захотелось поймать хариуса. Я читал, как его ловят в Сибири, и завидовал счастливчикам, подсекающим хариуса на речном перекате. Наверное, это было незабываемое ощущение.

Но главным в нашем разговоре было все же слово «Першай».

— Меня с собой возьмешь? — спросил я.

— Конечно, — сказал Петруха. — Прямо на майские праздники и поедем.

— Хариус водится только в Першае?

— Нет, ближе к истокам реки. В Першае река впадает в Западную Березину и течет через пущу до Немана. На Немане был?

— Был, — сказал я.

Неман был любимой рекой Адама Мицкевича и Якуба Коласа. Они на нем выросли и воспели его в своем творчестве. Я родился на речке Цна в Ганцевичах, а вырос в Речице на Днепре, любимой реке Гоголя. «Редкая птица долетит до середины Днепра…» Похоже, в творчестве, которым я собирался заниматься, мне отводилась роль певца Цны. Однако при всем том Неман мне тоже нравился. Может быть, в нем слишком быстрое течение, но и к нему можно приноровиться.

Однако сейчас речь шла о реке, в которой водится хариус, и у меня засосало под ложечкой. Предощущение рыбалки было самым острым из чувств, которые до сих пор мне приходилось переживать.

— Сейчас туда поехать нельзя? — посмотрел я в заснеженное окно спортзала.

— Можно, — тоже посмотрел в окно Петруха, — но где мы там будем ночевать? В мае хотя бы палатку поставить можно.

После игры мы с Петрухой пошли пить пиво. У биолога с собой оказался вяленый хариус, и это окончательно добило меня.

— До сих пор я ловил только густеру с сибильками, — сказал я, смакуя хариуса.

— Сибильки — это плотва? — дал мне еще один кусочек рыбы Петруха.

— Уклейка, — вздохнул я. — Несколько раз подъязок попадался, но настоящего язя в Речице на стремнине ловят. Становятся на якорь и машут удилищем с утра до вечера.

— Какая наживка?

— Горох плюс привада из каши. У каждого язятника свой секрет.

— Это понятно, — кивнул Петруха. — На хариуса я студентом на практике после второго курса вышел. Приехали в пущу — а там мать честная! Налимов руками под корягами ловили. А в песке у берега минога. Слыхал про такую?

— Нет, — помотал я головой.

— Лучшая наживка для голавля. Сажаешь вечером на перемет — утром снимаешь с крючка килограммового голавля. Они на эту миногу кидаются как ошпаренные. А хариуса можно брать и на червя, и на муху. На ручейника хорошо идет.

В Речице ручейник называется шитиком. На него всякая рыба берет, а лучше всего плотва.

— Форель на что ловите? — спросил я.

— На ту же миногу. Она хищница вроде щуки. В прошлый раз с икрой попалась. Положил икру в кружку, присолил, назавтра мировой закусон.

— Пьете водку?

— Спирт, — сказал Петруха. — Мы же биологи.

Спирт для меня был серьезным напитком. Может быть, излишне серьезным. Но даже он не мог меня остановить на пути в пущу. Я должен был там оказаться. И найти колдуна в Першае, о котором говорил Ластович.

— Налибокская пуща такая же большая, как Беловежская? — взял я в руки кружку с пивом.

— Вряд ли, — поставил кружку на стол Петруха. — Мы ее по Березине за три дня проплыли. Два хутора по дороге попались. Но пешком ее не пройдешь.

Я подумал, что пуща и должна быть непроходимой. И мне еще больше захотелось в ней оказаться, даже вот в такую февральскую вьюгу.

— В мае поедем, — сказал Петруха. — Выглянет солнце, проклюнется первая зелень, а на реке выйдет гулять хариус. Когда его много, река прямо трепещет. Он ведь серебряный, наш хариус.

Мы договорились встретиться в следующую субботу и разошлись по домам.

2

Странно, но о будущей диссертации в институте никто со мной не заговаривал. Василий Николаевич был озабочен ремонтом «Волги». Валера размышлял, с какой из Наташек ему оставаться. У всех моих роз был сонный вид, видимо, еще не проснулись перед весенним цветением.

— Какие планы на лето? — спросил я Лиду.

— Никаких, — зевнула она.

— А я на юга, — сказал я. — Сначала в Хадыженск, потом к приятелю в Сочи.

На самом деле поездка в Сочи отпадала. Саня женился на Тамаре, которая училась двумя курсами младше нас, и я догадывался, что прежняя сочинская жизнь для него закончилась. Тамара, во-первых, была минчанка, а во-вторых, дочка директора генеральского гастронома на Ленинском проспекте, того самого, где мы с Василием Николаевичем загружали в его «Волгу» ящики с портвейном «Три семерки».

Лида тоже была минчанка, и ей так же, как и Тамаре, мог не нравиться сочинский пляж.

— Мои родители с сестрой поедут в Сочи, — сказала Лида.

— А ты?

— Я с тобой, — удивленно взглянула на меня девушка.

Я понял, что мое будущее не так безоблачно, каким оно мне представлялось.

— Сначала нужно разобраться с Першаем, — вздохнул я. — Есть там одно дельце.

— Ну-ну, — хмыкнула Лида. — Пойдешь в ученые, как и все наши мужики в институте?

— А что? — остановился я.

— Будешь до старости стоять в очереди на квартиру, зарплата в два раза меньше, чем у рабочего на заводе, и раз в год выйдет статья в сборнике. Тут никакая диссертация не поможет.

Лида меня дразнила, и мне это не нравилось.

— Я рассказ написал, — пробурчал я.

— Рассказ? — покосилась на меня Лида. — Ну, что ж… Все лучше, чем диссертация. Может, и гонорар заплатят.

Мысль о гонораре до сих пор мне в голову не приходила. Я с уважением посмотрел на Лиду. Практичная девушка.

— О чем рассказ? — снова зевнула Лида.

— О жизни, — сказал я.

Рассказ назывался «В конце лета». Написал я его в Крайске. Долгие зимние вечера с тиканьем ходиков, завыванием ветра за окном и возней бабы Зоси на кухне, готовящейся гнать самогон, как нельзя лучше подходили для написания рассказа о солнечном юге. Я и написал про зеленую воду речки Пшиш, мелкую гальку под ногой на пляже и фигуру девушки, исчезающую в зыбком мареве полудня.

— Главное, чтоб не про меня, — сказала Лида. — У нас в институте некоторые пишут рассказы, но их не печатают.

Я промолчал, поскольку не знал, станут ли печатать мои рассказы. Лида, похоже, тоже осознавала скользкость этой темы.

— А я не пишу ни диссертацию, ни рассказы, — глянула она куда-то мне за спину. — Зачем?

— Чтоб остаться в институте, — хмыкнул я.

— Пока есть Василий Николаевич, останусь, — уверенно заявила Лида. — Он нас просто так любит.

— Всех? — спросил я.

— Конечно! — удивилась Лида. — Сюда знаешь сколько девиц приходило? А остались только мы.

— По какому критерию отбирал?

— Тебе об этом знать еще рано, — хмыкнула Лида.

И эта туда же! Лида становилась похожей на Ульяну и Сабину, и мне это окончательно разонравилось.

— Ты на Полесье бывала? — спросил я.

— Нет, — сказала Лида.

— И правильно, — кивнул я. — Нечего тебе там делать. В городах ведьмы тоже живут.

— Они там, где есть такие дурачки, как ты, — согласилась Лида. — В кино пойдем?

— Пойдем, — вздохнул я.

Кино как нельзя лучше подходило нам обоим. В темноте полупустого зала было хорошо целоваться. Да и на экране иногда происходило что-нибудь веселенькое.

3

С художником Виктором меня познакомил Валера.

— Тоже на белорусском языке разговаривает, — сказал Валера. — Вас таких не больше десятка в Минске.

— У нас в институте почти все говорят по-белорусски! — обиделся я.

— Так это же институт белорусского языка, — объяснил Валера. — А на улице вас почти нет.

Виктор снисходительно посмеивался в усы. Они у него свешивались ниже подбородка, видно, не один год растил. Он был на полголовы выше Валеры и на целую голову меня.

— Откуда родом? — спросил я.

— Из-под Воложина, — сказал Виктор.

— Это там, где Першай? — оживился я.

— Першай знаменитое место, — солидно кивнул художник.

У меня похолодело в животе. Это был верный признак того, что дичь близко. Оставалось обнаружить ее, взять на прицел и спустить курок. А лучше — натянутую тетиву лука.

— В нем живет колдун? — запинаясь, спросил я.

— Какой колдун? — удивился Виктор. — Пани Тереза, последняя экономка Тышкевичей. Ей уже под сто, а она еще курей кормит.

— Тех самых Тышкевичей? — спросил Валера.

— Конечно! — подтвердил Виктор. — Они вообще-то логойские, но и в наших местах поместье было. И охотничий дом в пуще. Знаменитые графья!

— Один из них основал краеведческий музей в Вильне, — сказал Валера. — До сих пор стоит. А в катедре висят картины Рущица.

— Да, художник наш, но литовцы его не отдают! — загорячился Виктор, у него даже усы растопырились. — Сколько раз я в Союзе художников поднимал вопрос, чтоб написали письмо, а они боятся.

— Не отдадут, — похлопал его по плечу Валера. — Литовцы никому ничего не отдадут, народ такой. Они и сюда приходили только затем, чтоб больше забрать. Миндовг вообще всю Белоруссию заграбастал.

— Ну, не всю, — запротестовал Виктор, — Витебск ему не больно подчинялся.

Меня эти исторические аллюзии занимали меньше всего. Нужно было вернуть спорщиков в Першай.

— Так кем была эта Тереза у Тышкевичей? — спросил я.

— Ахмистриней, по-российски экономкой, — сказал Виктор. — У нас говорят: ахмистриня в бубен бубит, покоёвка в…

Он запнулся.

— В горн трубит! — рассмеялся Валера.

— Ну да, можно и так сказать.

Виктор, в отличие от нас, был серьезен. Он и офорты делал на исторические темы. А там не до смеха.

— Покоёвка — это кто? — спросил я.

— Горничная, — посмотрел на меня Виктор. — Или кто там в покоях убирается?

— Те же, кто и спит, — подмигнул мне Валера. — Короче, пани Тереза не из таковских. Страшная, наверное?

— Ну, в девяносто лет… Хотя в красоте она разбирается лучше многих. — Виктор позволил себе усмехнуться.

— Ты с ней встречался? — спросил я.

— И не раз. Она мне свои альбомы показывала.

— С фотографиями?

— Конечно, — пожал плечами Виктор. — У нее роскошные альбомы, сейчас таких нет.

— И что в них? — вмешался Валера. Когда речь заходила об альбомах с фотографиями, в стороне он остаться не мог.

— Фотографии Тышкевичей и Радзивиллов. «Посмотрите, — говорила она, — какие носатые Радзивиллы и какие аккуратные носы у Тышкевичей!» Очень интересная бабулька. С чужими говорит только по-польски.

— Ты знаешь польский? — удивился я.

— Учу, — дернул себя за ус Виктор.

— Как же вы понимали друг друга?

— Со своими она говорит по-простому.

Виктор, стало быть, для пани Терезы был своим. А я, хотя и знал польский, видимо, остался бы чужаком.

— Да, альбомы она никому не показывает, — подтвердил Виктор.

— А продать? — снова вмешался Валера.

— Ни за какие деньги! — усмехнулся художник.

Валера тоже подергал себя за ус. Он у него был не такой длинный, как у художника, но дернуть можно. Самый короткий ус был у меня, но я и не пытался его дергать. Я соображал, как бы перевести разговор на колдуна.

— В Першае нет колдунов, — сказал Виктор. — Если б были, мне бы о них сказали.

— А если он прячется? — предположил я.

— Колдуны не прячутся, — взглянул на меня Виктор. — Наоборот, они на рожон лезут. В этом их сила.

— И слабость, — кивнул Валера. — Наши мольфары своей смертью не умирают.

— У здешних тоже все осиновым колом заканчивается, — усмехнулся Виктор.

Я понял, что разыскивать першайского колдуна мне придется самостоятельно. Но никто и не говорил, что мне его преподнесут на блюдечке с голубой каемочкой. Придется еще раз встретиться с Ластовичем. Но и он в последний раз колдуна видел лет пятьдесят назад.

Впереди была сплошная неопределенность — в науке, в писательском деле, в отношениях с Лидой. Но это и была жизнь, что тебе выпала.

4

Выезд в пущу на хариуса оказался не таким простым делом.

Под руководством Петрухи я купил себе рюкзак, спальник, штормовку, резиновые сапоги с отворотами и кепку.

— Удилище есть? — спросил Петруха, критически обозревая мою экипировку.

Удилища, естественно, у меня не было.

— Как же ты до сих пор жил? — удивился Петруха.

Да, в Речице у меня было оснащенное удилище, даже два. А вот в Новогрудке и Хадыженске не было. Неправильная была у меня жизнь.

Мы купили телескопическое удилище, леску, поплавки, грузила, крючки.

— Искусственную муху делать будешь? — спросил Петруха.

— Нет, — отказался я. До мухи я еще не дозрел.

— Ничего, научим, — похлопал меня по плечу биолог. — После выезда в пущу ты станешь другим человеком.

Я с этим был полностью согласен. Человек не имеет права просто так ходить на работу в розарий, болтаться по проспекту, выпивать чашку кофе в баре и просиживать штаны в кино, пусть и с симпатичной девушкой. У него должна быть большая мечта.

Настоящей мечтой у меня была мысль о романе, но я в этом никому не признавался, даже Лиде. А вот хариус из пущи был тем, чем надо. О нем можно было поведать любому знакомому, исключая разве что Забелло.

— Диссертацию пишешь? — спросил я Петруху.

— Собираю материал, — строго посмотрел на меня биолог. — Это займет не один год.

Я уважительно покачал головой. Если бы я писал диссертацию, сбор материала тоже занял бы не один год. Хотя на самом деле весь материал у меня в одной папке — каравайные песни, купальские, есть даже парочка чумацких.

— Кто такие чумаки, знаешь? — спросил я Петруху.

— Конечно, — ответил тот, — за солью в Крым на волах ездили. Я же кубанский станичник.

Вот откуда имя Петруха. Мне многое стало понятно.

— Мои родители сейчас тоже в Хадыженске, — сказал я.

— Это ближе к Кавказу, — кивнул Петруха. — У нас голая степь. Хорошо кукуруза растет.

— А рыба? — спросил я.

— Такой рыбы, как в пуще, нет нигде, — понизил голос до шепота Петруха. — Я название речки никому не говорю, даже Таньке. Но она и без меня знает, мы ведь вместе учились.

Танька была женой Петрухи. Увидев ее, я понял, какой должна быть жена нормального человека. Тоненькая, глазастая, светленькая. Само собой — симпатичная.

Лида была темнее, да и в кости шире. И тоже симпатичная.

— Я пока жениться не собираюсь, — сказал я.

— И правильно! — поддержал меня Петруха. — Такой сволочной тещи, как у меня, ни у кого нет. Только из-за Таньки терплю.

Я догадывался, что Петрухе на его улице Розы Люксембург приходится несладко. Но кому из нас легко. Одна радость — хариус в пуще.

— Точно! — согласился со мной Петруха. — Спиртику плеснуть?

Мы пили пиво, но у Петрухи с собой всегда была мензурка со спиртом. Биолог, однако.

Я все же от спирта отказался. Как говорится, не все сразу.

— В пуще выпьем, — спрятал мензурку в сумку Петруха. — Там он хорошо идет.

— А что в пуще едят? — спросил я.

— Перловку с мясом, тушенку, рыбу, если поймаешь, — стал перечислять Петруха. — Летом там дикой смородины полно, с голоду не умрешь.

О еде я спросил не случайно. Материальное оснащение экспедиции существенно уменьшило мои финансовые накопления. Правильнее сказать — оно уничтожило их. Деньги, которые я накопил, работая в школе, кончились. А зарплата младшего научного сотрудника в Институте языкознания не предполагала каких-либо выездов, ее хватало только на еду и оплату квартиры.

«Придется экономить на одежде, — подумал я. — Может, надо было оставаться физруком?»

— Прорвемся! — положил мне руку на плечо Петруха. — Ты же рассказы пишешь.

Да, как это я забыл! На днях я отнес рассказ «В конце лета» в литературный журнал. Там обещали не тянуть с ответом.

— Через месяц-другой прочитаем, — сказал заведующий отделом прозы Владимир Домашевич. — Молодых мы не маринуем.

— Только солим и закатываем в банки, — поддержал его сотрудник, сидевший за соседним столом.

Позже я узнал, что это был завотделом поэзии.

Они рассмеялись, и я понял, что литературные произведения молодых авторов для сотрудников журнала не представляются чем-то из ряда вон выходящим. Для них они были такой же рутиной, как и диссертации для академиков.

«Сначала поймаю хариуса, — решил я, — потом найду колдуна. А там и с рассказами все выяснится».

5

Как и договаривались, в пущу мы с Петрухой отправились на майские праздники.

Петруха заранее купил два билета на автобус до Воложина.

— По дороге выйдем, — сказал он мне. — Я помню название деревни — Довбни.

— Хорошее название, — согласился я. — Это недалеко от Першая?

— Тот в стороне, — махнул рукой Петруха. — Мы же едем на хариуса. В Першае уже Западная Березина.

— Понятно, — сказал я, хотя ничего не понял.

Мой собранный на рыбалку рюкзак размерами превосходил все сумки, которые до сих пор мне приходилось собирать в дорогу, включая вояжи на юг.

— В автобусную дверь войдет? — спросил я Петруху на автобусной остановке.

Его рюкзак был раза в два больше моего, но он закупал большую часть съестных припасов плюс спирт и палатка.

— Легко, — ответил Петруха. — Вон те с байдарками едут, и ничего.

Действительно, среди отъезжающих пассажиров стояли два мрачных типа с чехлами невероятных размеров. По неухоженным бородам в них безошибочно можно было определить физиков.

— Классик? — подошел ко мне один из типов.

— Вольник, — сказал я.

— Помню, как ты боролся, — кивнул он. — На речку?

— На нее, — не стал я врать.

— Увидимся.

Физик отправился к своему напарнику.

— А ты знаменитый! — сказал Петруха. — Не каждого на улице узнают байдарочники.

— Когда это было, — отмахнулся я.

Хотя на самом деле мне было приятно. А если напечатают рассказ? Мне даже стало жарко.

Как и предполагал Петруха, мы все легко влезли в автобус. Байдарочники свои чехлы пристроили на задних сиденьях. По тому, как сноровисто физики это проделали, можно было понять, что они туристы со стажем.

— До Ракова можно подремать, — сказал Петруха и закрыл глаза. Он тоже был туристом со стажем.

На нужной остановке мы вышли из автобуса. Байдарочник, узнавший меня, на прощание помахал нам рукой.

— Они где выходят? — спросил я Петруху.

— На реке, — ответил он. — Нам семь километров по лесу пёхать, а у них байдарки.

Мы взвалили на плечи рюкзаки и пошли в сторону подступающего к шоссе леса. Проселочная дорога здесь была, но ездили по ней редко. Да и ходили не так часто. Очень скоро дорога превратилась в тропинку, а в лесу и она пропала.

— Пойдем по солнцу, — сказал Петруха. — Главное, на реку выйти, а там я каждый кустик знаю.

«Интересно, сколько весит мой рюкзак? — подумал я. — Все-таки я недавно спортом занимался. А если б не занимался?»

— Ты лучше про байдарочников вспомни, — прокряхтел Петруха. — Вот у них отдых — не дай бог!

Минут через сорок мы вышли к реке, и дальше идти стало легче. Вода в любом виде улучшает состояние человека, а река в особенности. Квинтэссенцией наслаждения является вид необъятного моря, к которому стремятся все реки земли, но не каждому белорусу дано до этого моря добраться…

— Пришли, — прервал мои философствования Петруха.

Я с наслаждением опустил на землю рюкзак — и у меня открылись глаза. Мы стояли на берегу реки, пробивающей русло в гуще девственного леса.

Листва деревьев только-только проклюнулась, однако и сейчас было видно, что летом в чаще леса легко может спрятаться слон. Хотя слоны, конечно, здесь не водились.

— Каких зверей ты видел в пуще? — спросил я.

— В речке бобров полно, в лесу лоси, — ответил Петруха. — Давай ставить палатку.

А я думал, что мы сразу рванем ловить рыбу. Но командир здесь Петруха, и я беспрекословно ему повиновался.

Под палатку мы постелили хвойный лапник.

— Ночи еще холодные, — сказал Петруха, — а с лапником в самый раз. Осенью приходится закатывать в спальник разогретый в костре камень.

— Зачем? — спросил я.

— Для тепла.

Я был еще необстрелянный рыболов, и мне позволительно было задавать любые вопросы.

Мы вбили последний колышек для палатки, и я взял в руки удилище.

— А костер? — посмотрел на меня Петруха. — Ты что, пойдешь ловить рыбу голодным?

Я мог бы помахать удилищем и на пустой желудок, но послушно пошел за хворостом. Пока развели костер и разогрели в котелке перловую кашу, начали сгущаться сумерки.

— Нужно еще червей накопать, — сказал Петруха. — У меня есть пара мушек, но ты ведь на них не ловишь?

— Не ловлю, — согласился я.

Червей я набрал под полегшими деревьями и закончил эту работу уже в темноте.

— Ловить пойдем на рассвете, — сказал Петруха, забираясь в спальник. — Нужно было бы спиртику выпить, но ведь не уснем.

И здесь я с ним согласился.

6

Петруха меня растолкал в шесть утра.

— Речка уже в тумане, — сказал он. — Лучшее время для ловли.

Мы наскоро перехватили по бутерброду с сыром, взяли снасти и вышли на реку. На стремнине она уже очистилась от тумана, его клочья жались к кустам, нависающим над водой. Я уже знал, что вода в реке холодная, и не спешил в нее соваться.

— А я побросаю муху со стремнины под берега, — сказал Петруха. — Вишь, какой у меня костюмчик?

Он по горло был упакован в костюм химзащиты, которому не страшны никакие ямы. Но я ему не завидовал.

— Буду ловить по-днепровски, — сказал я. — Вон чистый берег, побросаю с него.

Петруха скептически хмыкнул и ушел вверх по реке.

Я наживил червя, забросил наживку в воду и пошел вслед за поплавком. Течение было быстрое, и я прошагал полста метров чистого от кустов пространства за пару минут.

«Может, действительно нужно забрасывать из воды под берег?» — подумал я.

И тут поплавок пропал из глаз. Я подсек и почувствовал резкий рывок. На крючке сидела рыба. По-хорошему ее нужно было бы медленно вываживать на песчаную отмель, но я не сдержался и рванул удочку на себя. Под ногами на земле бешено заскакал узкий серебряный слиток. Я упал на колени, схватил его двумя руками, прижал трепещущую холодную плоть к груди и медленно встал на ноги. На меня в упор глянул большой круглый глаз. Анальный плавник у хвоста не оставлял сомнений: у меня в руках был хариус.

— Петруха! — завопил я на всю пущу. — Липеня поймал!

Однако Петруха был далеко.

Дрожащими руками я смастерил из толстой лески и ветки куста смородины кукан, посадил на него хариуса и пустил в воду. Рыба рванулась в глубину, натянув леску, и затихла в метре от берега.

Я нервно сглотнул, ощущая частое биение сердца, и оглянулся. Рядом никого не было, но я чувствовал, что из пущи на меня кто-то глядит.

— Дядька лесовик! — тихо сказал я. — Спасибо тебе за подарок! Пусть все у тебя будет так, как всегда. Пусть бежит по лесу лось, скачет по дереву белка, подтачивает осину бобёр и глядит из реки хариус. Пусть растут дубы, ели и сосны, а под ними грибы и вызревают ягоды и орехи. Пусть выводит птенцов в гнезде ястреб, в траве пищит мышь и из логова выглядывают волчата. Пусть идут теплые дожди весной, светит жаркое солнце летом и трещат морозы зимой. Живи, дядька, столько, сколько живет пуща, и спор тебе в руку!

Пуща молчала. Слышен был лишь плеск воды у затонувшей березы.

Я снова наживил червя и стал снова махать удилищем. Если лесовик здесь был, он меня услышал. Я в этом не сомневался.

Через полчаса на моей отмели еще раз взял хариус. Еще через полчаса — другой. Теперь я как следует разглядел рыбу. Это были экземпляры сантиметров двадцать — двадцать пять, вес около трехсот граммов. Плотная чешуя — серебристая, с едва заметным радужным отливом. Плавники чуть красноватые. Запах речной, свежий. Широкий в спине, хариус сильно сопротивлялся, но с крючка ни разу не сошел, наживку брал смело. Одного я вывел, зацепив за краешек губы. Стало быть, все у него было крепкое, от губы до хвоста.

Последний хариус клюнул уже около полудня. Он был самый крупный, и я сначала подвел его к берегу и только потом выбросил на песок.

— Что там у тебя? — вдруг услышал я зычный голос.

Я поднял голову. По реке одна за другой плыли две байдарки с бородачом в каждой из них. Сейчас гребцы перестали взмахивать веслами и смотрели на меня.

— Хариус! — крикнул я.

Я схватил облепленную песком рыбу и высоко поднял над головой. Соврать я не смог, как и скрыть от байдарочников свое ликование. Пусть, в конце концов, видят, кто живет в воде, по которой они впустую молотят веслами.

И тут передняя байдарка врезалась в корягу, торчащую из воды. Плыла она со скоростью течения, однако я явственно услышал хруст, с которым проламывался ее борт. Пробоина случилась большая, и байдарка сразу затонула, из воды торчала лишь борода физика. Отчего-то я был уверен, что в ней сидел физик, узнавший меня на остановке.

Над поверхностью воды разнесся смачный мат.

Я не стал наблюдать, как байдарочники вытаскивают из воды свое средство передвижения. Не стал и давать советы. Достаточно было того, что они наконец поняли, чем гребец отличается от рыболова.

Я быстро сложил колена удилища, смотал леску, достал из воды кукан с рыбой, насадил на него пойманного хариуса и нырнул в кусты. К счастью, наша палатка стояла совсем недалеко от берега.

Скоро подошел и Петруха. У него в сумке лежали три хариуса, и они были мельче моих.

Петруха долго сравнивал нашу добычу.

— Я все понял, — наконец сказал он. — У хариусов ведь тоже свои способы передачи информации. Они сообщили, что здесь по берегу ходит один му… чудак, и собрались со всей реки посмотреть. Между делом они хватали и твоего червяка. По-другому поймать ты их не мог.

— А новичкам везет, — согласился я, — это тебе любой крупье игорного дома скажет.

Я подумал, что мне крупно повезло с дядькой-наставником. Во-первых, в отличие от всех моих друзей, он был на редкость деликатен. А во-вторых, никто из них в данной ситуации не смог бы сохранить чувство юмора.

— Байдарочников на берегу видел? — спросил Петруха. Похоже, он окончательно смирился с поражением.

— Видел, — сказал я. — Это я их посадил на корягу. — И рассказал, как было дело.

— Теперь ясно, почему они так матерились, — хмыкнул Петруха. — Полдня на ремонт убили.

— Просушились?

— Уплыли в мокром.

Мы развели костер и приготовили королевский ужин. Хариус, запеченный в фольге на углях, был потрясающе вкусен. Запивали мы его, естественно, неразбавленным спиртом.

7

— Сегодня пойду ловить вниз по реке, — сказал утром Петруха. — За хутором ничего нет.

— Каким хутором? — замер я с поднесенной ко рту ложкой.

— Стоит за дубняком. Проходишь двух утопленных кабанов и выходишь к хутору.

— Каких кабанов? — окончательно запутался я.

— Скорее всего, погибли в паводок. — Петруха, как всегда, был терпелив, объясняя новичку азбучные истины. — Один захлебнулся в воде и теперь лежит на перекате, второй напоролся на сук и висит на дереве.

— На каком дереве? — Я тоже был терпелив.

— Над обрывом, — взглянул на меня Петруха.

Глаза у него были василькового цвета.

— В паводок сюда лучше не соваться, — сказал я.

— Зимой здесь тоже делать нечего, — согласился Петруха. — А хутор лучше обходи стороной.

— Почему?

— На нем вредный дед живет. Я как-то попросил у него воды, так он чуть не матом. На лешего похож.

— А ты видел леших?

Петруха пожал плечами.

— Он там один живет? — не отставал я.

— Наверно. Говорю же — обходи хутор стороной. В таком месте нормальный человек жить не станет.

Петруха сказал то, чего я от него добивался. В пуще на хуторе жил необычный человек, скорее всего — мольфар.

У меня словно гора с плеч свалилась.

— Ты вниз, а я вверх по реке, — сказал я. — Сколько отсюда до охотничьего дома Тышкевичей?

— Далеко, — усмехнулся Петруха. — Одному идти я тебе не советую. С пущей, знаешь, шутки плохи.

Я и сам догадывался об этом. Но сейчас мне не было страшно. Я чувствовал, что нашел того самого колдуна из пущи. И остановить меня уже никто не мог.

Петруха отправился вниз по реке, а я вверх. По-хорошему нужно было бы оставаться на песчаной отмели, здесь я обязательно выловил бы своего очередного хариуса, но меня ждала встреча с дедом.

Как и говорил Петруха, хутор открылся за перекатом, на котором среди топляков лежал захлебнувшийся в паводок дикий кабан. От него приванивало, но не сильно.

Хутор состоял из дома и хозяйственной пристройки, которая была и хлевом, и овином, может быть, и амбаром. Между ними четко рисовался в небе колодезный журавль. Подворье отгорожено от леса редким штакетником, местами обвалившимся. А со стороны реки и штакетника не было. Похоже, хозяин хутора не сильно следил за порядком на дворе. Бульбы высажено соток десять, не больше, кустов смородины тоже немного, а яблонь и вовсе нет. Из живности штук пять кур и петух. При моем появлении петух напрягся, но кричать не стал.

Рядом с домом росла высокая береза, по обеим сторонам хозяйственной пристройки дубы.

Погода была хорошая, и я с наслаждением вдыхал чистый воздух. Мне на этом хуторе было легко и отнюдь не страшно.

Я подошел к дому и по ступеням из грубо отесанных дубовых колод поднялся на крыльцо. Дверь, конечно, не заперта. Да и от кого здесь запираться? Я потянул дверь на себя, и она открылась.

— Заходи, — услышал я хриплый голос. — Давно тебя жду.

8

Передо мной стоял дед. Он был почти одного со мной роста. Сразу бросились в глаза большие кирзовые сапоги, на плечах что-то вроде френча.

«Бывший военный?» — мелькнуло в голове.

— Когда-то воевал, — кивнул старик. — Как и твой дед.

В его усах и бороде промелькнула усмешка.

«Про деда знает, — подумал я. — Интересно, что еще он знает про меня?»

— А знать про тебя невелика наука, — сказал дед. — Тебя еще нет.

«Как это нет? — удивился я. — Вот он я, в штормовке, сапогах и с удилищем».

Я оглянулся по сторонам и положил удилище на лавку, стоявшую у стены.

— Нету, — твердо сказал дед. — А мог бы стать.

— Человеком? — выдавил я из себя.

— Сам знаешь кем, — хмыкнул хозяин. — Ну да проходи, раз пришел. Шукаешь?

— Рыбу ловить приехал.

Я прошел к столу и сел на стул с круглым сиденьем. Уж не для меня ли он здесь поставлен?

— Для тебя, — сказал дед.

Сам он сел на лавку, смахнув на пол мое удилище. Я отметил, что наше положение в этой комнате неравноценно. Я сидел посередине комнаты, в полосе света, падающей из окна. Хозяин — в полутьме у стены, видны лишь борода, нос и густые брови, за которыми прячутся глубоко посаженные глаза.

«Интересно, он всех своих гостей вот так усаживает на погляд?» — подумал я.

— Сюда никто не приходит, — сказал дед.

— Боятся?

Дед усмехнулся.

— Ну и что ты шукаешь? — спросил он после долгой паузы.

— Волколака! — неожиданно для себя брякнул я.

Взгляд мой снова уперся в сапоги необычно большого размера. Дед поймал мой взгляд и подобрал ноги под лавку.

— Кого?.. — просипел он сквозь кашель.

Я обратил внимание на необычный тембр его голоса. Он был словно надсаженный. И черты лица будто бы размыты. На свету я постарался бы их рассмотреть, однако дед лицо прятал. С чего бы это?

— Зачем тебе волколак? — проговорил дед.

— Вообще-то меня больше интересуют мольфары, — сказал я. — Так называют карпатских магов.

— Знаю, — снова закашлялся дед. — Тучами повелевают. Могутные ведуны. У нас таких нет.

Он говорил короткими фразами. Вероятно, и думал так же отрывисто.

— Зато здесь волколаки, — усмехнулся я. — Как они в волков оборачиваются?

— Откуль знаешь про них?

Дед закрылся от меня рукой, и это придало мне сил.

— В книгах написано, что нужно воткнуть в стену заговоренный нож и перекувырнуться через голову.

— И все?

Дед убрал от лица руку, и я увидел, что его глаза смеются.

Про волколаков я читал в фольклорных текстах, и в них именно так и было написано: воткнуть в стену нож и перекувырнуться через голову. Главная сила таилась в ноже, нужно было знать заговор. И я был убежден, что дед этот заговор знает.

— Не те книги вы читаете, — сказал дед. — Нема уже истинных книг. Пропали.

— А были?

— Было слово, — твердо сказал дед. — А оно было дано каждой твари. Люди придумали книги, но потеряли слово.

— Вы его знаете?

— И я потерял, — вздохнул дед.

«Врет», — подумал я.

— Не вру. Ноги мои видел? — Дед выдвинул из-под лавки одну ногу в огромном сапоге. — Раньше я по пуще босиком ходил.

— Зимой?! — поразился я.

— А як же! — хмыкнул дед. — Что зимой, что летом. Кожуха на любой мороз хватало. Сказать, почему они от людей уходили?

— Скажите.

У меня похолодело под ложечкой, и это был верный признак прикосновения к тайне.

— Ты уже не мог среди людей оставаться. Русалками тоже так становились. От тебя увели невесту, свет стал немил, и ты шел в пущу. Находил яму под вывернутой сосной, устраивал логово, пил отвары. Волчью ягоду знаешь?

— Знаю, — кивнул я.

— Хоть что-то знаешь, — усмехнулся дед. — Надо было дойти до того, чтобы отказаться от этой жизни. — Он повел вокруг себя рукой.

Я вспомнил человека-амфибию у фантаста Беляева. В юности мне тоже хотелось уплыть в океан. Но это было похоже больше на детскую обиду: вот умру, тогда узнаете… Это была игра, уплыть навсегда я не хотел. А про волколаков я вообще ничего не знал.

— Тебе и не надо знать, — махнул рукой дед. — Был бы живой Александр, он бы тебя научил. Но у каждого своя дорога.

— А у вас какая дорога? — спросил я.

— Жить на хуторе, — снова повел рукой дед, но уже не так живо.

В его облике было что-то волчье: большие, заостренные кверху уши, скошенный лоб, крутой загривок. Что у него с ногами?

— Болять ноги, — сказал дед. — С того времени, как бегал по пуще. Уйти легко. Вернуться назад трудно.

Он закашлялся.

Да, я об этом тоже читал. Оборотень должен был выйти к свадебному поезду и встать на его пути. Кто-то из людей берет в руки скрипку, начинает на ней играть, а потом произносит заговор. Люди должны расступиться и впустить оборотня в свой круг…

— Так, да не так, — проговорил сквозь кашель дед. — Слово надо знать, а его уже потеряли. Жизнь, когда мы были одно целое, кончилась… Иди, твой друг уже ждет тебя. — Он показал рукой на входную дверь.

Я послушно встал со стула, подобрал с пола удилище и вышел из хаты.

Дед сказал мне все, что хотел. И я тоже услышал все, что хотел услышать.

Время волколака кончилось.

9

Петруха действительно меня ждал возле палатки. Ни он, ни я ничего не поймали.

— Пустой день, — сказал Петруха. — Уйдем сегодня или завтра еще половим?

— Сегодня, — бросил я под ноги удилище.

Я за день так и не забросил в воду червя. На реке со мной такого еще не бывало.

— А я три часа бросал, и ни одной поклевки, — сказал Петруха. — Наверное, в ручьи ушел хариус. Или стоит в ямах. Его ведь не вычислишь.

Я промолчал. Прав Петруха, не наш день. Вон и солнце спряталось за низкими облаками; того и гляди, пойдет дождь.

— Жалко, голавля на миногу не половили, — сказал Петруха. — Но это надо перемет ставить. Да и в холодной воде лазить неохота.

Похоже, костюм химзащиты не такой уж надежный, у моего товарища зуб на зуб не попадал.

Для согрева мы глотнули спирта из фляжки и запили его речной водой.

Сборы прошли быстро. Мы собрали палатку, засыпали землей кострище, смотали удочки и запихнули в рюкзаки остатки еды. Ее оставалось немного.

— Ничего не забыли? — оглянулся по сторонам Петруха.

— Если и забыли, в следующий раз подберем, — сказал я.

Я был уверен, что следующий раз случится очень скоро. Без хариуса я уже не мог жить.

— На хутор не заходил? — спросил Петруха.

— Заходил, — сказал я.

— Ну и как?

— Обычный дед, — пожал я плечами. — Дал воды напиться.

Конечно, никакой воды на хуторе я не пил. А надо было бы, и не одну кружку.

— В таком случае пошли.

Мы направились к полегшей березе, по которой переходили реку по пути сюда. Нужно было лишь не сорваться с березы в воду, она в реке была холодная даже летом.

Цепляясь за ветки, я дошел до середины реки, глянул под ноги — и замер в ошеломлении. Под березой стояли хариусы, их было больше десятка. Они не шевелили хвостами, просто стояли головой против течения. Рыбы провожали нас.

Петруха шел передо мной и уже на берегу поднимался вверх по обрыву. И я не стал его окликать.

— До свиданья, липени! — негромко сказал я. — Скоро вернусь! Нагуливайте вес, а я обязательно к вам приду. Вы и я — одно целое.

Я не считал себя сентиментальным, но сейчас у меня защипало в глазах.

Косяк хариусов проводил меня до берега. «Оставайся!» — услышал я голос за спиной. И я знал, кто меня окликнул из пущи. Но остаться не мог. Об этом мне сказал дед на хуторе. Кстати, я так и не узнал, как его зовут.

«Александр», — сказал все тот же голос из пущи.

Голос был слышен только мне, до Петрухи он не доходил.

Из леса мы вышли, когда солнце уже скатилось к верхушкам деревьев. Еще немного — и начнет смеркаться.

Мы остановились передохнуть у мелиоративной канавы. Она вела прямо к шоссе.

— Глянь, кто летит! — сказал Петруха. — Я его впервые в жизни вижу.

Над канавой в сторону пущи летел черный аист. Он взлетел недалеко от нас, и я хорошо его разглядел. У него были красные ноги и клюв, спина и крылья черные с изумрудным отливом, грудь и подбрюшье белые. Раскинув крылья, аист летел низко над канавой.

— Князь! — с восхищением сказал Петруха. — Настоящий князь пущи! Говорят, на глаза людям они показываются редко.

Я ничего не ответил. Я знал, что черный аист был послан из пущи для меня. Это было прощальное слово лесовика и волколака. Больше я их никогда не увижу.

Примечания

[1] Купальские песни — разножанровые песни с определенными типами напевов: хороводные, игровые шутливые, лирические. Последние преобладают.

[2] Зажиночные (жатвенные) песни — оповещали о начале жатвы и были связаны с обычаем срезать серпом «первую пястку» — горсть колосьев, которую относили в дом и прятали за иконой. Зерна из «первой пястки» затем бросали в борозду, начиная сев. Это должно было, по представлениям землепашцев, способствовать хорошему росту хлебов.

[3] Кустовые песни — песни, которые поют во время обряда ведения куста. Этот обряд проводили на Троицу: молодую девушку одевали в траву так, чтобы ее невозможно было узнать, и, водя по селу, заходили в каждый двор, распевая песни.

[4] Волочёбные (христославные) песни — песни, которые исполнялись на Пасху с величанием хозяев, поздравлением с праздником, пожеланием благополучия, просьбой угостить за песню. Характерный припев: «Христос воскрёс, Сына Божа». Бытовал обычай обхода дворов с пением волочёбных песен. Название «волочёбные» происходит от старославянского «волочиться» — ходить. Исполнителей называли волочёбниками.

[5] Чекать — ждать (белорус.).

Content

Кожедуб Александр Константинович Чёрный аист