Мэри Хиггинс Кларк

Оставь для меня последний танец

И снова посвящаю эту книгу моим дорогим и любимым:

Джону Конхини — исключительному супругу;

отпрыскам Кларков — Мэрилин, Уоррену и Шерон, Дэвиду, Кэрол и Пэт;

внукам Кларков — Лиз, Эндрю, Кортни, Дэвиду, Джастину и Джерри;

детям Конхини — Джону и Дебби, Барбаре, Триш, Нэнси и Дэвиду;

внукам Конхини — Роберту, Эшли, Лорен, Меган, Дэвиду, Келли, Кортни, Джонни, Томасу и Лайаму.

Вы — отличная компания, и я вас всех люблю!

1

Собрание акционеров — или, быть может, следует назвать это событие бунтом — состоялось двадцать первого апреля в «Гранд-отеле Хайят» на Манхэттене. День выдался не по-весеннему холодным и промозглым, что вполне соответствовало печальным обстоятельствам. Появившееся двумя неделями раньше газетное сообщение о том, что Николас Спенсер, президент и член правления компании «Джен-стоун», разбился на своем частном самолете во время перелета в Сан-Хосе, было встречено коллегами с искренней печалью. Его компания должна была получить от Управления по контролю за продуктами и лекарствами разрешение на производство вакцины, способной исключить возможность роста раковых клеток, а также остановить прогрессирование болезни у раковых больных. Ему одному мир был обязан появлением этого профилактического и лечебного средства. В названии компании «Джен-стоун», придуманном Спенсером, содержался намек на Розеттский камень,[1] позволивший некогда открыть язык Древнего Египта и тем самым оценить замечательную культуру этой страны.

Вскоре после того, как в печати появилось сообщение об исчезновении Спенсера, председатель совета правления «Джен-стоун» заявил, что в экспериментах с вакциной происходили многочисленные сбои и что в обозримом будущем вакцину не удастся представить в Управление. В заявлении также говорилось о хищении из компании десятков миллионов долларов и назывался явный виновник в лице Николаса Спенсера.

Я, Марсия Декарло, которую знакомые зовут Карли, сидя на собрании акционеров в отгороженном для прессы месте и глядя на гневные, изумленные или заплаканные лица, никак не могла поверить в то, что слышала. Получалось, что Николас Спенсер — вор и мошенник. Чудесная вакцина — не что иное, как плод его алчного воображения и доведенного до совершенства торгашеского таланта. Он надул всех этих людей, вложивших в его компанию немалые средства, подчас накопленные за всю жизнь. Разумеется, акционеры надеялись заработать денег, однако многие верили, что их инвестиции помогут создать реальную вакцину. Мало того, что пострадали инвесторы, так эта кража еще свела на нет пенсионный фонд служащих «Джен-стоун», финансирующий свыше тысячи человек. Все это как-то не укладывалось в голове.

На берег были выброшены обуглившиеся обломки разбитого самолета, однако тело Николаса Спенсера так и не нашли, поэтому половина из собравшихся в зале не верила в его смерть. Вторая половина с радостью вогнала бы кол ему в сердце, найдись его останки.

Чарльз Уоллингфорд, председатель правления «Джен-стоун», мужчина с мертвенно-бледным лицом, во всем облике которого ощущалась природная изысканность, накопленная за поколения надлежащего воспитания в привилегированном кругу, пытался призвать собравшихся к порядку. На возвышении рядом с ним сидели с мрачными лицами другие члены правления. Они все были заметными фигурами в бизнесе и обществе. Во втором ряду сидели люди, в которых я признала руководителей бухгалтерского отдела «Джен-стоун». Некоторые из них время от времени давали интервью для воскресного приложения к газете «Уолл-стрит уикли», в котором я вела финансовую колонку.

Справа от Уоллингфорда сидела очень бледная Линн Гамильтон Спенсер с собранными в пучок на затылке белокурыми волосами. На ней был черный костюм, стоивший, полагаю, целое состояние. Она — жена Ника, а может статься, вдова и в то же время моя сводная сестра. Я общалась с ней всего три раза, и, должна признаться, она мне не нравится. Позвольте объяснить. Два года назад моя овдовевшая мать познакомилась с овдовевшим отцом Линн в Бока-Рейтон, где они жили в соседних частных домах, и вышла за него замуж.

Помню, как на ужине накануне свадьбы меня раздражало высокомерие Линн Спенсер, и как я была очарована Николасом Спенсером.

Разумеется, я знала, кто он такой. На страницах «Тайм» и «Ньюсуик» о нем рассказывалось во всех подробностях. Он был сыном семейного врача общей практики из Коннектикута, увлекавшегося исследованиями в области биологии. У отца в доме была лаборатория. С самого детства Ник проводил там большую часть свободного времени, помогая отцу в экспериментах. «Другим детям покупали собак, — объяснял он в свое время корреспондентам. — У меня же были домашние мыши. Меня наставлял в микробиологии гений, но тогда я этого не понимал». Получив степень магистра экономики и управления, он занялся бизнесом, намереваясь в будущем открыть собственное дело, связанное с поставками медицинского оборудования. Позже начал работать в небольшой фирме-поставщике, быстро поднялся по служебной лестнице и стал совладельцем фирмы. Потом, когда микробиология оказалась на гребне волны, Ник постепенно осознал, что хотел бы работать именно в этой области. В ходе восстановления записей отца Спенсер обнаружил, что незадолго до своей внезапной кончины отец был на пороге крупного открытия в области исследования рака. Ник использовал в качестве базы свою медицинскую фирму-поставщика и вскоре приступил к созданию специализированного исследовательского отдела.

Вложение капитала с риском позволило ему организовать «Джен-стоун», а обещание разработать вакцину, замедляющую развитие рака, подняло до небес акции этой фирмы на Уолл-стрит. Если начальная цена акций составляла три доллара за штуку, то постепенно она поднялась до ста шестидесяти. При условии одобрения со стороны Управления фирма «Гарнер фармасьютикал» взяла на себя обязательство выплатить миллиард долларов за право распространять новую вакцину.

Я знала, что пять лет назад первая жена Ника Спенсера умерла от рака, что у него есть десятилетний сын и что он четыре года женат на Линн, своей второй жене. Однако, встретившись с ним на том «семейном» ужине, я поняла, что понапрасну тратила время на штудирование его биографии. Я попросту растерялась, столкнувшись с необычайно притягательной личностью Ника Спенсера. Он был одним из тех людей, которые от природы наделены как обаянием, так и незаурядным интеллектом. Чуть выше шести футов, с темно-русыми волосами, яркими голубыми глазами и тренированным атлетическим телом, он был и физически весьма привлекателен. Но главный его дар состоял в умении общаться с людьми. Пока моя мать пыталась завязать беседу с Линн, я поймала себя на том, что рассказываю Нику о себе больше, чем кому-либо другому при первом знакомстве.

Уже через пять минут он знал, сколько мне лет, где я живу, где работаю, и где выросла. «Тридцать два, — с улыбкой повторил он. — На восемь лет моложе меня».

Потом я рассказала ему не только о том, что развелась, недолго пробыв замужем за сокурсником по магистратуре экономики и управления Нью-йоркского университета, но даже и о ребенке, прожившем всего несколько дней из-за дефекта в сердечном клапане. Это было совсем на меня не похоже. Я никогда не говорю о ребенке. Слишком больно. А вот Николасу Спенсеру с легкостью рассказала. «Когда-нибудь наши исследования смогут предотвратить такого рода трагедии, — тактично произнес он. — Горы готов свернуть, чтобы уберечь людей от несчастий, подобных тому, что выпало на вашу долю, Карли».

Как только Чарльз Уоллингфорд ударил в молоток, и наступила гнетущая тишина, мои мысли вернулись к реальности.

— Я — Чарльз Уоллингфорд, председатель правления «Джен-стоун», — молвил он.

Слова его были встречены оглушительным свистом и шиканьем.

Я знала, что Уоллингфорду сорок восемь или сорок девять. Видела его в новостях на следующий день после катастрофы самолета Спенсера. Сейчас он выглядел гораздо старше — от напряжения последних недель постарел на несколько лет. Ни у кого не вызывало сомнения, что человек этот страдает.

— Последние восемь лет я работал с Николасом Спенсером, — сказал он. — К тому времени продал нашу семейную фирму по розничной торговле, директором которой был, и ждал случая вложить деньги в обещающее дело. После нашего знакомства Ник убедил меня, что недавно организованную им компанию ожидают поразительные достижения в разработке новых лекарств. По его настоянию я вложил почти все средства от продажи нашего семейного бизнеса в «Джен-стоун». Так что не меньше вашего огорчен тем фактом, что вакцина не может еще быть представлена в Управление на одобрение. Однако это не значит, что при наличии дополнительных фондов дальнейшие исследования не разрешат проблему.

Его слова были прерваны громкими голосами собравшихся, буквально выкрикивавших свои вопросы.

— А что скажете по поводу украденных им денег? Почему бы не признаться, что вы нас надули заодно со всей этой шайкой наверху?

Линн резко поднялась, неожиданно схватив стоящий перед Уоллингфордом микрофон.

— Мой муж погиб по пути на деловую встречу по поводу дополнительного субсидирования научных исследований. Уверена, что причина пропажи денег скоро раскроется…

Тут все увидели мужчину, который бежал по проходу между креслами, размахивая листками, вырванными из журналов и газет.

— «Спенсеры в своем поместье в Бедфорде», — выкрикивал он заголовки. — «Спенсеры устраивают у себя благотворительный бал. Николас Спенсер с улыбкой выписывает чек для приюта «Беднота Нью-Йорка».

Едва мужчина приблизился к возвышению, как охранники схватили его за руки.

— Леди, откуда, по-вашему, взялись эти деньги? Я скажу вам откуда. Из наших карманов! Чтобы вложиться в вашу паршивую компанию, я оформил на свой дом вторую закладную. Хотите знать почему? Потому что у моего ребенка рак, а я поверил обещаниям вашего мужа по поводу вакцины.

Пресса занимала несколько первых рядов. Я сидела с края и смогла бы дотронуться до него. Это был плотный парень лет тридцати в свитере и джинсах. Его лицо вдруг сморщилось, и он заплакал.

— Ничего не смогу сделать, чтобы моя девочка осталась жить в нашем доме, — сказал он. — Теперь дом придется продать.

Я взглянула на Линн, и наши глаза встретились. Конечно, она вряд ли заметила бы в моих глазах презрение. Меня донимала лишь мысль о том, что бриллианта на ее пальце, вероятно, хватило бы на выплату второй закладной, которая будет стоить умирающему ребенку его дома.

Собрание длилось не более сорока минут и состояло в основном из исполненных отчаяния выступлений людей, которые потеряли все, вложив свои средства в «Джен-стоун». Многие говорили о том, что поддались на уговоры купить акции из-за больного ребенка или другого члена семьи, которому могла бы помочь вакцина.

По мере того как люди выходили из зала, я записывала их фамилии, адреса и номера телефонов. Многие знали меня благодаря моей колонке в газете и жаждали поговорить со мной о своем финансовом крахе. Они спрашивали мое мнение о том, существует ли шанс компенсировать какую-то часть или все их инвестиции.

К моей радости, Линн ушла с собрания через черный ход. После аварии самолета Ника я написала ей записку, сообщив, что собираюсь прийти на поминальную службу. Похороны до сих пор не проводились: еще надеялись найти тело. Теперь, как едва ли не все прочие, я сомневалась в том, что Ник во время крушения действительно находился в самолете. Уж не инсценировал ли он свое исчезновение?

Я почувствовала на плече чью-то руку. Это был Сэм Михаэльсон, маститый репортер из журнала «Уолл-стрит уикли».

— Угощаю выпивкой, Карли, — предложил он.

— Бог мой, отличная идея!

Мы спустились в бар на первом этаже, где нас проводили к столику. Было полпятого.

— У меня есть твердое правило не пить водку до пяти часов вечера, — сообщил Сэм, — но, как ты понимаешь, где-то в мире уже наступило пять часов.

Я заказала бокал кьянти. В обычной ситуации в конце апреля я переключилась бы на шардоне, в теплую погоду отдавая предпочтение этому вину. Однако, поскольку после собрания меня познабливало, захотелось выпить чего-нибудь согревающего.

Сделав заказ, Сэм неожиданно спросил:

— Так что ты думаешь, Карли? Не жарится ли этот плут на солнце где-нибудь в Бразилии, пока мы тут беседуем?

Я честно ответила:

— Не знаю.

— Как-то я встречался со Спенсером, — сказал Сэм. — Клянусь, предложи он купить у него Бруклинский мост, я бы на это клюнул. До чего скользкий и вкрадчивый торгаш! Ты видела его во плоти?

Я на миг задумалась над вопросом Сэма, пытаясь сообразить, что ответить. Никогда не распространялась на тему о том, что Линн Гамильтон Спенсер — моя сводная сестра и, соответственно, Ник Спенсер — мой зять. Однако этот факт удерживал меня от того, чтобы в публичной или частной беседе назвать «Джен-стоун» объектом инвестиций, ибо я понимала, что это может быть истолковано как конфликт интересов. К несчастью, все это не помешало мне купить акции «Джен-стоун» на сумму двадцать пять тысяч долларов. Ведь, по словам Николаса Спенсера, произнесенным в тот вечер за ужином, после того как его вакцина исключит возможность рака, когда-нибудь будет создана другая, способная устранять все генетические нарушения.

Я дала имя своему ребенку в день его рождения. Назвала его Патриком, в честь деда по материнской линии. Эти акции я купила в память о сыне. В тот вечер, два года назад, Ник сказал, что чем больше они соберут денег, тем скорее завершат тестирование вакцины, что позволит наладить ее выпуск. «И разумеется, ваши двадцать пять тысяч долларов со временем будут стоить намного больше», — добавил он.

Это были мои сбережения для внесения первого взноса за квартиру.

Я с улыбкой взглянула на Сэма, все еще обдумывая ответ. У него совершенно седые волосы. Он тешит себя тем, что время от времени зачесывает длинные пряди на лысеющую макушку. Я замечала, что эти пряди частенько какие-то косые, как и сейчас, но на правах старого друга воздерживалась от замечаний типа: «Да брось ты. Борьба за волосы проиграна».

Сэму скоро семьдесят, но его младенчески голубые глаза поблескивают живым огнем, и он чем-то напоминает сказочного духа-проказника. Однако за этой личиной прячется умный, проницательный человек. Я подумала, что нечестно будет утаить от него мою малозначительную связь со Спенсерами. Дам ему понять, что виделась с Ником всего раз, а с Линн — три раза.

Когда Сэм узнал о наших отношениях, его брови поднялись.

— От нее, по-моему, можно ждать всяких сюрпризов, — заметил он. — А как насчет Спенсера?

— Я тоже купила бы у него Бруклинский мост. Мне он казался потрясающим мужчиной.

— А теперь что ты о нем думаешь?

— Ты имеешь в виду, погиб ли он или же как-то подстроил крушение? Не знаю.

— Ну а его жена, твоя сводная сестра?

Я непроизвольно поморщилась.

— Сэм, моя мать по-настоящему счастлива с отцом Линн или чертовски здорово притворяется. Хвала создателю, они вместе посещают даже уроки игры на фортепьяно. Послушал бы ты концерт, которым меня угостили, когда в прошлом месяце я приезжала в Бока на выходные. Признаюсь, что Линн мне не нравится. Думаю, она каждое утро целуется с зеркалом. Но ведь я видела ее только накануне свадьбы, на свадьбе и еще один раз, когда приехала в Бока в прошлом году, а она как раз собиралась уехать. Так что, будь добр, не называй ее моей сводной сестрой.

— Договорились.

Пришла официантка с нашими напитками. С наслаждением прихлебнув из стопки, Сэм откашлялся.

— Карли, я недавно узнал, что ты собираешься поступить на вакантное место в нашем журнале.

— Да.

— Зачем?

— Мне хочется писать для серьезного финансового журнала, а не просто вести экономическую колонку в воскресном приложении общего содержания. Моя цель — репортерская работа для «Уолл-стрит уикли». Откуда ты узнал, что я подала заявление?

— Про тебя спрашивал главный босс — Уилл Керби.

— И что ты ему сказал?

— Сказал, что у тебя светлая голова, и ты дашь фору тому парню, который увольняется.

Полчаса спустя Сэм высадил меня у дома. Моя квартира располагалась на втором этаже реконструированного дома из бурого песчаника, стоящего на Тридцать седьмой Восточной улице Манхэттена. Проигнорировав лифт, который абсолютно не заслуживает внимания, я поднялась по короткому маршу. И только когда отперла дверь и вошла внутрь, почувствовала облегчение. Были веские основания предаться унынию. Меня удручала финансовая ситуация несчастных инвесторов, но дело было не только в этом. Многие из них сделали инвестиции по тем же соображениям, что и я, — потому что хотели приостановить развитие болезни у любимого существа. Для меня было уже слишком поздно, но я знала, что покупка этих акций — дань памяти Патрика. Это также и попытка заполнить пустоту в моем сердце.

Моя квартира обставлена мебелью из дома родителей в Риджвуде, штат Нью-Джерси, где я выросла. Когда они переезжали в Бока-Рейтон, мне как единственному ребенку было предоставлено право выбирать что угодно. Чтобы поддержать синий цвет антикварного персидского ковра, купленного на гаражной распродаже, я перетянула диван плотной синей тканью. Те же столы, лампы и стулья окружали меня, когда я была самым маленьким, но самым шустрым игроком университетской баскетбольной команды «Академия безупречных сердец».

На стене спальни у меня висит фотография команды, и на ней я держу в руках баскетбольный мяч. Смотрю на этот снимок и вижу, что изменилась мало. Все те же короткие темные волосы и голубые глаза, унаследованные от отца. У меня так и не наступило то бурное взросление, которое предрекала моя мать. Тогда мой рост был чуть выше пяти футов четырех дюймов, и сейчас то же самое. Увы, победной улыбки больше не видно — такой, как на этом снимке, когда я полагала, что мне принадлежит весь мир. Возможно, это как-то связано с ведением колонки в газете. Ведь мне приходится иметь дело с реальными людьми и их реальными финансовыми проблемами.

И все же я понимала, что для моей депрессии есть и другая причина. Ник. Николас Спенсер. Вопреки неоспоримой очевидности я просто не могла поверить в то, что о нем говорили.

Существовало ли другое объяснение неудачи с вакциной, пропажи денег и аварии самолета? Или дело было во мне самой, раз уж я позволила себя дурачить прохвостам с хорошо подвешенным языком, которым на всех наплевать? Так вышло и с Грегом, за которого я выскочила замуж почти одиннадцать лет назад, совершив досадную ошибку.

Когда, прожив всего четыре дня, Патрик умер, Грег мог и не говорить мне, что испытал облегчение. И так было заметно. Это означало, что ему не придется взваливать на себя постоянную заботу о ребенке.

Мы мало говорили на эту тему. Да и сказать было почти нечего. Он сообщил мне, что в Калифорнии ему предложили хорошую работу, упускать которую не следует.

— Не хочу тебе мешать, — сказала я.

Вот так мы расстались.

Все эти мысли еще сильнее растравили меня, так что я рано легла спать с твердым намерением выбросить все из головы и с утра начать жизнь заново.

В семь часов утра меня разбудил телефонный звонок от Сэма.

— Карли, включи телевизор. Передают новости. Вчера вечером Линн Спенсер поехала в свой дом в Бедфорде. Кто-то его поджег. Пожарным удалось вынести ее из дома, но она наглоталась дыма и сейчас находится в больнице Святой Анны. Состояние тяжелое.

Как только Сэм повесил трубку, я схватила с тумбочки пульт и включила телевизор. В тот же момент телефон опять подал голос. Звонили из приемной больницы Святой Анны.

— Госпожа Декарло, к нам поступила ваша сводная сестра Линн Спенсер. Она очень хочет вас видеть. Вы сможете сегодня приехать? — Голос женщины звучал настойчиво. — Она страшно расстроена и к тому же сильно страдает от боли. Для нее очень важно ваше присутствие.

2

Все сорок минут по пути в больницу Святой Анны приемник у меня в машине был настроен на волну Си-би-эс, и я старалась не пропустить новости о пожаре. Из сообщений узнала, что накануне Линн Спенсер приехала на машине в свой дом в Бедфорде около одиннадцати вечера. Домоправители — супружеская чета Гомес, Мануэль и Роза — живут в отдельном доме на территории поместья. Очевидно, они в тот вечер не ждали ее приезда и даже не догадывались о ее присутствии в особняке.

«Что заставило Линн вчера вечером отправиться в Бедфорд?» — задавалась я вопросом, рискнув поехать по автостраде Кросс-Бронкс, самому короткому пути из западной части Манхэттена в округ Уэстчестер — разумеется, при условии, что не попаду в пробку из-за какой-нибудь аварии. Беда в том, что аварии там случаются регулярно, и поэтому Кросс-Бронкс называют самой скверной в стране дорогой.

Нью-йоркская квартира Спенсеров находится на Пятой авеню, неподалеку от здания, в котором жила когда-то Джеки Кеннеди. Я подумала о девятистах квадратных футах своего наследственного владения и о потерянных двадцати пяти тысячах долларов, той сумме, которую собиралась внести за кооперативную квартиру. Подумала о парне на вчерашнем собрании, о его умирающем ребенке и о том, что эта семья потеряет свой дом из-за того, что отец вложил средства в «Джен-стоун». Интересно, испытывала Линн уколы совести, вернувшись после собрания в свою роскошную квартиру? Может быть, она собирается поговорить со мной об этом?

Апрель снова стал похож на апрель. С наслаждением вдыхая весенний воздух и радуясь жизни, я прошла пешком три квартала до гаража, где держу машину. На ярко-голубом небе светило солнце. Над головой, словно задумавшись, проплывали редкие белые облака, напоминавшие пухлые диванные подушки. Как говорит моя подруга дизайнер Ева, именно так она разбрасывает по комнате подушки для украшения — безо всякой системы, как дополнение к расставленным по местам предметам.

Термометр на приборной панели показывал восемнадцать градусов тепла. Будь у меня другая причина для поездки за город, можно было бы классно провести этот день. Тем не менее меня мучило любопытство. Ведь я ехала навестить сводную сестру, которую фактически совсем не знала и которая, оказавшись в больнице, почему-то послала не за одной из своих великосветских подруг, а за мной.

Одолев Кросс-Бронкс примерно за пятнадцать минут — едва ли не рекордное время, — я повернула на север, в сторону парковой автострады Хатчинсон-Ривер. Радиокомментатор излагал новые подробности происшествия с Линн. В три часа пятнадцать минут утра в поместье Бедфорд сработала пожарная сигнализация. Когда через несколько минут туда подоспели пожарные, весь нижний этаж здания был охвачен пламенем. Роза Гомес уверяла их, что в доме никого нет. К счастью, один из пожарных признал в стоящем в гараже «Фиате» машину, на которой всегда ездила Линн, и спросил Розу, давно ли она здесь стоит. Женщина не смогла ответить. Тогда пожарные приставили к стене указанной ею спальни лестницу, разбили окно и влезли в комнату. Там они обнаружили оцепеневшую, растерянную Линн, которая пыталась на ощупь пробраться через дымовую завесу. К тому времени она уже успела наглотаться дыма. Ее ступни покрылись волдырями от соприкосновения с горячим полом, на кистях рук тоже были ожоги второй степени, поскольку в поисках двери она шарила руками по стенам. Из больницы сообщили, что ее состояние стабилизировалось.

В предварительных сообщениях говорилось, что это поджог, поскольку галерея, опоясывающая фасад здания, была облита бензином. Его подожгли, и через несколько секунд на нижний этаж обрушился огненный вихрь.

«Кому понадобилось поджигать дом?» — думала я. Неужели кто-то знал или догадывался, что Линн там? Мне сразу же вспомнился мужчина, который кричал на Линн во время собрания акционеров. Он, в частности, упомянул ее поместье в Бедфорде. Я была уверена, что полиция навестит его, едва о нем узнает.

Линн находилась в палате особого ухода больницы Святой Анны. К ее носу были подведены трубки, руки забинтованы. Тем не менее лицо не поражало бледностью, как это было вчера на собрании акционеров. Потом вспомнилось, что при вдыхании человеком дыма кожа приобретает розоватый оттенок.

Зачесанные назад белокурые волосы казались слегка взлохмаченными. Я подумала, что в приемном покое ее немного подстригли. Кисти рук были забинтованы, но кончики пальцев высовывались наружу. На миг я устыдилась своих мыслей о кольце с бриллиантом, сверкавшем на ее пальце во время собрания. Интересно, уцелело ли оно в выгоревшем доме?

Глаза ее были прикрыты, но я точно не знала, спит ли она. Я взглянула на медсестру, которая привела меня в палату.

— Минуту назад она бодрствовала, — тихо сказала та. — Поговорите с ней.

— Линн, — нерешительно произнесла я.

Ее глаза открылись.

— Карли. — Она попыталась улыбнуться. — Спасибо, что пришли.

Я кивнула. Обычно за словом в карман я не лезу, но в тот момент попросту не знала, что сказать. Искренне радовалась тому, что Линн не получила сильных ожогов и не задохнулась в дыму, но понятия не имела, почему должна изображать ближайшую родственницу. Если я в чем-то и была уверена, так это в том, что Линн Гамильтон Спенсер до меня нет дела, так же как и мне до нее.

— Карли… — начала она срывающимся голосом, но тут же сомкнула губы. — Карли, — повторила она более спокойно, — я понятия не имела, что Ник брал деньги из компании. Все еще не могу в это поверить. Ничего не знаю о деловой стороне его жизни. Ведь он владел домом в Бедфорде и квартирой в Нью-Йорке еще до нашего брака.

Губы у нее были потрескавшиеся, сухие. Она приподняла правую руку, чтобы дотянуться до стакана с водой. Я взяла стакан и подала ей. Как только Линн открыла глаза, медсестра ушла, поэтому было неясно, следует ли нажать на кнопку и поднять кровать. Недолго думая, я поддержала ее рукой за шею, пока она прихлебывала воду.

Линн отпила совсем немного, потом откинулась назад и закрыла глаза, словно это небольшое усилие совсем ее истощило. Именно в тот момент я почувствовала к ней искреннюю жалость. В ней словно что-то надломилось. Та изысканно одетая и причесанная Линн, с которой я познакомилась в Бока-Рейтон, находилась за миллионы световых лет от этой уязвимой женщины, которая была не в состоянии без посторонней помощи выпить несколько глотков воды.

Я помогла ей опуститься на подушку. По щекам Линн струились слезы.

— Карли, — упавшим голосом сказала она, — я все потеряла. Ник мертв. Мне предложили уволиться из пиар-фирмы. В свое время я познакомила Ника с множеством новых клиентов. Более половины из них вложили крупные средства в нашу компанию. То же самое произошло в клубе Саутгемптона. Люди, с которыми я давно дружу, злятся на меня за то, что я познакомила их с Ником и теперь они потеряли кучу денег.

Я вспомнила, как Сэм назвал Ника «вкрадчивым торгашом».

— Адвокаты акционеров намерены возбудить против меня дело. — В волнении Линн заговорила быстро. Положив ладонь на мою руку, она поморщилась и стала кусать губы. Не сомневаюсь, что это прикосновение отозвалось болью в обожженной ладони. — У меня есть немного денег на персональном банковском счете, — сказала она, — и это все. Скоро останусь без дома. У меня больше нет работы. Карли, мне нужна ваша помощь.

«Как же можно ей помочь?» — недоумевала я, не зная, что сказать. Поэтому просто посмотрела на нее.

— Если Ник действительно взял эти деньги, могу лишь надеяться на то, что люди сочтут меня невинной жертвой. Карли, поговаривают о том, что мне могут предъявить обвинение в суде. Прошу, не дайте этому случиться. Люди вас уважают, прислушаются к вашему мнению. Дайте им понять, что если обман и был, то я в нем не участвовала.

— Вы думаете, Ник мертв?

Я должна была задать этот вопрос.

— Да. Знаю, что Ник безоговорочно верил в законность «Джен-стоун». Он тогда направлялся на деловую встречу в Пуэрто-Рико и попал в неожиданную бурю.

Теперь голос ее звучал напряженно, и глаза наполнились слезами.

— Карли, вы нравились Нику. Очень нравились. Он вами восхищался. И рассказывал мне о вашем ребенке. Сыну Ника, Джеку, только что исполнилось десять. Его бабушка и дедушка живут в Гринвиче. Теперь они даже не позволят мне с ним видеться. Я им никогда не нравилась, потому что похожа на их дочь, но я жива, а она умерла. Я скучаю по Джеку. Хотелось бы, по крайней мере, его навещать.

Это мне было понятно.

— Линн, мне жаль, искренне жаль.

— Карли, мне нужно нечто большее, чем ваше сочувствие. Мне нужно, чтобы вы помогли людям понять, что я не участвовала ни в каких планах с целью надувательства. Ник говорил, что считает вас надежным человеком. Можете вы стать для меня надежным человеком? — Она закрыла глаза. — И для него, — прошептала она. — Вы ему очень нравились.

3

Нед сидел в вестибюле больницы, раскрыв перед собой газету. По пути к дверям больницы он шел следом за женщиной с букетом цветов, надеясь на то, что любой случайный наблюдатель сочтет их пришедшими вместе. Войдя внутрь, он уселся в вестибюле.

Нед нарочно ссутулился, чтобы прикрыть лицо газетой. Все происходило так стремительно. Надо было подумать.

Вчера он едва не набросился на жену Спенсера, когда та на собрании акционеров схватила микрофон, чтобы попытаться уверить собравшихся в том, что все дело в бухгалтерской ошибке. Слава богу, в тот момент на нее заорал какой-то парень.

Правда, позже, когда все вышли из гостиницы, и он увидел, как она садится в сверкающий лимузин, на него накатил приступ ярости.

Нед сразу же поймал такси и назвал шоферу адрес ее нью-йоркской квартиры, что находилась в шикарном здании напротив Центрального парка. Он приехал в тот самый момент, когда швейцар открывал перед ней дверь.

Заплатив шоферу и выйдя из машины, Нед представил себе, как Линн Спенсер поднимается на лифте в свою роскошную квартиру, купленную на деньги, которые они с мужем украли у него.

Он подавил в себе желание броситься вслед за ней и пошел по Пятой авеню. Вглядываясь в лица идущих навстречу людей, Нед замечал в их глазах презрение. Они понимали, что он сам не с Пятой авеню. Он был из того мира, где люди покупают лишь самые необходимые вещи, оплачивая их кредитными карточками и внося затем минимальные ежемесячные платежи.

Как-то в телепередаче Спенсер говорил о том, что каждый, кто пятьдесят лет назад вложил деньги в «Ай-би-эм» или «Ксерокс», стал миллионером. «Покупая акции «Джен-стоун», вы не только поможете ближнему, но и заработаете себе состояние».

«Лжец! Лжец! Лжец!» — стучало в голове Неда.

С Пятой авеню он пошел на остановку автобуса, на котором мог доехать домой, в пригород Йонкерс. Там стоял старый двухэтажный дом. Двадцать лет назад, только что поженившись, они с Энни сняли первый этаж.

В гостиной царил жуткий беспорядок. На кофейном столике были разбросаны вырезки из газет о крушении самолета и никудышной вакцине. На полу валялось то, что осталось от газет. Едва придя домой, он снова перечитал все статьи — от первой до последней.

Уже стемнело, а он и не вспомнил об ужине. Теперь Нед почти не испытывал голода. В десять часов он достал одеяло, подушку и улегся на диване. В спальне он больше не ночевал — чтобы не так сильно скучать по Энни.

После похорон священник вручил ему Библию.

— Нед, я пометил для вас некоторые отрывки, — сказал он. — Они вам помогут.

Псалмы Неда не слишком интересовали, однако, пролистывая Библию, он нашел фразу в Книге пророка Иезекииля: «Ты своей ложью привел в уныние честного человека, а ведь я не хотел видеть его опечаленным». Неду показалось, что пророк говорит о нем и Спенсере. Это доказывало, что Бог гневается на людей, причиняющих боль своим собратьям, и хочет, чтобы их наказали.

Нед уснул, но вскоре после полуночи проснулся, оттого что ему приснился особняк в Бедфорде. После покупки акций он субботними вечерами несколько раз провозил Энни мимо него. Она была очень расстроена из-за того, что Нед продал оставленный ему матерью дом в Гринвуд-Лейке, чтобы на вырученные деньги купить акции «Джен-стоун». Энни не разделяла его уверенности в том, что акции помогут им разбогатеть.

— В этом доме мы могли бы жить на пенсии, — бывало, выкрикивала она сгоряча. Иногда принималась плакать. — Мне не нужен какой-то там особняк. Мне нравился этот дом. Я вложила в него столько труда, сделала его таким уютным, и ты даже ни разу не заговаривал со мной о его продаже. Нед, как ты мог так со мной поступить?

— Мистер Спенсер говорил мне, что, покупая его акции, я помогаю не только людям, но и себе, потому что когда-нибудь у меня будет такой же дом.

Даже этот аргумент не убедил Энни. Две недели назад, когда самолет Спенсера разбился и пошли слухи о том, что с вакциной не все гладко, она буквально потеряла голову.

— Я в больнице на ногах по восемь часов в день. Ты позволил этому жулику уговорить себя на покупку фальшивых акций, и теперь выходит, мне придется работать до конца жизни. — Ее душили рыдания, она говорила с трудом. — Все у тебя не как у людей, Нед. То и дело теряешь работу из-за своего дурацкого характера. И когда наконец чего-то добиваешься, то позволяешь обвести себя вокруг пальца.

Схватив ключи от машины, она выбежала вон. Машина пулей вылетела на проезжую часть под визг шин.

Следующее мгновение все время прокручивалось в сознании Неда. Загородивший дорогу мусоровоз. Визг тормозов. Легковушка переворачивается в воздухе и с грохотом падает вниз. Взрывается бак с бензином, и машину охватывает пламя.

Энни. Ее больше нет.

Более двадцати лет назад они познакомились в больнице, где Нед был пациентом. Он подрался с одним парнем в баре и заработал сотрясение мозга. Энни принесла ему поднос с едой и отругала за то, что не умеет держать себя в руках. Эта бойкая маленькая женщина ловко управлялась с пациентами. Они были одного возраста — тридцать восемь. Вскоре стали встречаться, потом она переехала к нему.

Нед пришел туда этим утром, чтобы почувствовать себя ближе к Энни. Он представлял себе, что она в любую минуту может быстрыми шагами войти в холл, извиняясь за опоздание и говоря, что другие медсестры так и не пришли, и она осталась на обед.

Но он понимал, что все это фантазии. Она здесь никогда больше не появится.

С громким шуршанием смяв газету, Нед засунул ее в ближайший контейнер для мусора. Потом направился к двери, но его окликнул один из врачей, который шел через вестибюль.

— Нед, вас не было видно со дня аварии. Мне так жаль Энни. Она была замечательной.

— Благодарю вас. — Он вспомнил имя врача. — Спасибо, доктор Райан.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Нет.

Надо было что-то сказать. Доктор Райан разглядывал его с нескрываемым любопытством, поскольку мог знать о том, что по настоянию Энни Нед приходил сюда к доктору Грину на психиатрические консультации. Правда, доктор Грин однажды вывел Неда из себя, сказав: «Вам не кажется, что, прежде чем продавать дом, надо было посоветоваться с Энни?»

Обожженная ладонь сильно болела. Когда он швырнул зажженную спичку в сторону облитой бензином стены, вспыхнувшее пламя опалило ему руку. Вот почему он пришел в больницу. Нед протянул доктору Райану руку для осмотра.

— Обжегся вчера вечером, когда готовил ужин. Не такой уж я хороший повар. В приемном покое полно народу. А мне надо возвращаться на работу. Полагаю, ничего страшного.

Доктор Райан взглянул на руку.

— Нед, это достаточно серьезно. Возможна инфекция. — Вынув из кармана блокнот с рецептами, он нацарапал что-то на верхнем листке. — Купите эту мазь и прикладывайте к руке. Через день-другой придите показаться.

Нед поблагодарил его и повернулся, чтобы уйти. Ему не хотелось ни с кем больше встречаться. Он пошел в сторону двери, но остановился. У центрального выхода устанавливались камеры.

Надев темные очки, он прошел через вращающуюся дверь мимо какой-то молодой женщины. Потом понял, что камеры устанавливают для нее. Быстро отошел в сторону, скрывшись за спинами людей, которые намеревались пойти в больницу, но остановились при виде камер. Зеваки. Любопытные.

Женщина, у которой брали интервью, была лет тридцати, темноволосой, привлекательной наружности и показалась Неду знакомой. Потом он вспомнил, где ее видел. Она вчера присутствовала на собрании акционеров. Когда люди стали выходить из зала, эта женщина задавала им вопросы.

Тогда она попыталась заговорить с ним, но Нед прошмыгнул мимо нее. Он не любил, когда ему задают вопросы.

Один из репортеров поднес к ней микрофон.

— Мисс Декарло, это правда, что Линн Спенсер ваша сестра?

— Сводная сестра.

— Как она себя чувствует?

— Она, безусловно, страдает. Ей пришлось пережить нечто ужасное. При пожаре Линн едва не погибла.

— У нее есть какие-нибудь соображения по поводу того, кто устроил поджог? Ей кто-нибудь угрожал?

— Мы не говорили об этом.

— Госпожа Декарло, вы полагаете, это один из тех, кто потерял деньги, вложившись в «Джен-стоун»?

— Я не вправе строить догадки. Могу лишь сказать, что человек, умышленно поджигающий дом, в котором могут оказаться спящие люди, либо психически неуравновешен, либо просто злодей.

Неда переполнял гнев, и он прищурил глаза. Энни погибла, оказавшись в горящем автомобиле. Если бы он не продал дом в Гринвуд-Лейке, то две недели назад она не погибла бы и они были бы там. Вместо того чтобы выскакивать из дома в Йонкерсе, безутешно рыдая и не обращая внимания на транспорт, когда выезжала задним ходом на улицу, она могла бы, стоя на коленях, сажать цветы.

На краткий миг он встретился взглядом с интервьюируемой женщиной. Ее фамилия Декарло, и она сестра Линн Спенсер. «Я покажу тебе, кто тут ненормальный, — подумал он. — Очень жаль, что твоя сестра не попала в огненную ловушку, как это случилось с моей женой в машине. Очень жаль, что тебя тогда не было с ней в доме. Я доберусь до них, Энни, — пообещал он. — Отомщу им за тебя».

4

Анализируя по дороге домой свое выступление на этой импровизированной конференции, я осталась совершенно собой недовольна. Мне гораздо больше нравится, когда задаю вопросы я. Тем не менее было ясно, что нравится мне это или нет, но теперь меня будут воспринимать в качестве представителя и защитника Линн. Не хотелось играть такую роль, и к тому же эта позиция была нечестной. Я совершенно не была склонна считать Линн наивной и доверчивой женой, которая совсем не догадывается о том, что ее муж — мошенник.

Но был ли он мошенником? Когда самолет разбился, Ник предположительно направлялся на деловую встречу. Верил ли он еще в «Джен-стоун», садясь на борт самолета? Встретил ли он смерть с верой в свою фирму?

На этот раз автострада Кросс-Бронкс оправдывала свою репутацию. От какой-то аварии образовалась пробка на две мили, и у меня появилось много времени на раздумья. Может быть, чересчур много, ибо я поняла одну вещь. Несмотря на все то, что за прошедшие две недели удалось узнать о Нике и его компании, чего-то все же не хватало, что-то было не так. Слишком банально. Разбился самолет Ника. Вакцина объявлена несовершенной, если не бесполезной. И пропали миллионы долларов.

Была ли авария подстроена и не загорает ли сейчас Ник в Бразилии, как предположил Сэм? Или же его самолет действительно разбился во время бури? А если так, то где все эти деньги, в том числе и мои двадцать пять тысяч долларов?

«Вы ему нравились, Карли», — сказала Линн. Что ж, он мне тоже нравился. Вот поэтому хочется верить, что есть другое объяснение.

Я миновала место аварии, из-за которой Кросс-Бронкс превратилась в дорогу с одной полосой движения. Перевернулся грузовик с прицепом. Чтобы освободить полосу, разломанные ящики с апельсинами и грейпфрутами передвинули на обочину. Кабина грузовика казалась неповрежденной. Похоже, с шофером все было в порядке.

Я повернула на дорогу в сторону Харлем Ривер. Торопилась домой. Хотелось еще раз просмотреть следующую субботнюю колонку в газете, прежде чем отправить ее по электронной почте в офис. Хотелось также позвонить отцу Линн и уверить его в том, что с ней все будет в порядке. И еще хотелось посмотреть, есть ли сообщения на автоответчике, в особенности от редактора «Уолл-стрит уикли».

«Господи, как хочется получить работу и писать для этого журнала», — подумала я.

Оставшуюся часть пути я проехала довольно быстро. Беда в том, что я по-прежнему видела искреннее выражение глаз Ника, когда он говорил о вакцине. Хорошо помнила, каким он мне показался: просто потрясающий мужчина!

Неужели я так сильно ошибалась, продемонстрировав глупость и наивность — совсем не свойственные настоящему репортеру качества? Или, быть может, ответ заключался в чем-то другом? Въезжая в гараж, поняла, что́ беспокоит меня помимо этого. Мне снова помогла интуиция, подсказавшая, что Линн больше интересует ее доброе имя, нежели правда о том, жив ее муж или нет.

На автоответчике было сообщение — именно то, которого я ожидала. Не могу ли я позвонить Уиллу Керби из «Уолл-стрит уикли».

Он работал там главным редактором. Я торопливо стала набирать номер. Несколько раз мы с Керби встречались на больших тусовках, но никогда всерьез не разговаривали. Когда секретарша соединила меня, и он взял трубку, первой моей мыслью была мысль о том, что голос его подходит к фигуре. Это был крупный мужчина пятидесяти с лишним лет, и голос у него был глубокий и сердечный, приятного, теплого тембра, хотя и слыл он деловым человеком.

Керби не стал тратить время на болтовню.

— Карли, вы сможете подойти ко мне завтра утром?

— С радостью, мистер Керби.

— Десять часов вас устроит?

— Вполне.

— Отлично. До встречи.

И он повесил трубку.

В редакции журнала меня уже испытали двое сотрудников, так что собеседование, очевидно, должно было расставить все точки над «i». Я обратилась мыслями к своему гардеробу. Вероятно, для собеседования больше подошел бы брючный костюм, а не юбка. Отлично смотрелся бы серый костюм в полоску, который я купила прошлым летом на распродаже в «Эскаде». Но если похолодает, как вчера, в нем будет прохладно. В таком случае больше подойдет темно-синий.

Я давно уже не испытывала подобного состояния радостного предвкушения и энтузиазма. Хотя мне и нравилось писать колонку в газете, эта работа не занимала меня целиком. Будь это ежедневная колонка, все могло бы быть по-другому, но, когда ты досконально знаешь свое дело, писать для еженедельного приложения, имея для этого кучу времени, не такое уж интересное занятие. Меня не удовлетворяло даже и то, что иногда я в качестве внештатного сотрудника писала для различных журналов биографические очерки о людях из финансовых кругов.

Я позвонила в Бока. После свадьбы с Робертом мама переехала в его квартиру, потому что она была большая и с великолепным видом на океан. Единственное, что мне в ней не нравилось, так это то, что, приезжая в гости, я спала в комнате Линн.

Вообще-то она там никогда не жила. Во время визитов они с Ником снимали апартаменты на курорте Бока-Рейтон. Однако то, что моя мать жила у мужа, заставляло меня во время моих визитов на выходные остро чувствовать, что именно Линн обставила для себя эту комнату перед свадьбой с Ником. Я спала в ее постели, пользовалась ее бледно-розовыми простынями и кружевными наволочками, а после душа заворачивалась в ее дорогое полотенце с монограммой.

Мне гораздо больше нравилось спать на раскладном диване в маминой старой квартире. Но разумеется, важнее было то, что мама счастлива, и к тому же Роберт Гамильтон мне искренне нравился. Этот приятный, уравновешенный человек был совершенно лишен высокомерия, которое при первой встрече проявила Линн. Мама говорила мне, что Линн в свое время пыталась свести его с одной из зажиточных вдов в окрестностях Палм-Бич, но его это не интересовало.

Я сняла трубку, нажала на цифру «1», после чего сработал автоматический набор. Ответил Роберт. Он, конечно, страшно волновался за Линн, и я была рада уверить его, что через несколько дней она поправится и выпишется из больницы.

Нисколько не сомневаясь, что он обеспокоен состоянием дочери, я все же чувствовала: что-то здесь не так. И тут он неожиданно сказал:

— Карли, вы знали Ника. Не могу поверить, что он был мошенником. Господи, Ник уговорил меня вложить в «Джен-стоун» почти все мои сбережения. Если бы он знал, что это жульничество, неужели поступил бы так с отцом своей жены?

На следующее утро, во время собеседования, я сидела за письменным столом напротив Уилла Керби.

— Как я понял, вы сводная сестра Линн Спенсер, — сказал он, и у меня упало сердце.

— Да, верно.

— Я видел вас по телевизору во вчерашних новостях, которые снимали при входе в больницу. Честно говоря, опасался, что вы не сможете выполнить придуманное мной задание. Правда, Сэм говорит, вы с ней не очень близки.

— Нет, конечно. Признаться, была удивлена, что она попросила меня вчера ее навестить. Но у нее действительно есть для этого причина. Она хочет, чтобы люди знали: что бы ни совершил Ник Спенсер, она в этом не участвовала.

Я рассказала ему о том, что Ник уговорил отца Линн вложить в «Джен-стоун» почти всего сбережения.

— Чтобы умышленно надуть собственного тестя, надо быть настоящим подонком, — согласился Керби.

Потом он сказал мне, что эта должность теперь моя и первым моим заданием будет написать подробную биографию Ника Спенсера. Я показывала Керби образцы подготовленных мной ранее биографических очерков, и они ему понравились.

— Вы станете частью нашей команды. Дон Картер занимается деловыми отношениями. Кен Пейдж — наш медицинский эксперт. Вы будете заниматься личными биографиями и совместными усилиями напишете статью, — сообщил мне Керби. — Дон сейчас договаривается о встрече с председателем и двумя членами правления «Джен-стоун». Вам предстоит на них выйти.

На столе Керби лежала пара копий моей колонки. Он указал на них.

— Между прочим, не вижу ничего страшного в том, если вы продолжите писать колонку. А теперь идите познакомьтесь с Картером и мистером Пейджем, потом загляните в отдел кадров и заполните нужные анкеты.

Собеседование закончилось, и Керби потянулся за телефонной трубкой. Когда я встала со стула, он чуть улыбнулся.

— Рад, что вы с нами, Карли. Запланируйте поездку в Коннектикут, откуда Спенсер родом. Мне нравится, как вы пишете биографические очерки, когда просите земляков рассказать о герое биографии.

— Это Каспиен, — сказала я, — маленький городок рядом с Бриджпортом.

Я вспомнила о прочитанных мной историях о том, как Ник Спенсер работал в домашней лаборатории бок о бок со своим отцом-врачом. Надеялась, что, приехав в Каспиен, смогу, по крайней мере, это подтвердить. А потом опять недоумевала, почему не могу просто-напросто поверить в его смерть.

Ответ предугадать было нетрудно. Казалось, Линн больше обеспокоена собственным имиджем, чем судьбой Николаса Спенсера. Она не была похожа на скорбящую вдову. Или она знает, что он жив, или ей до него нет никакого дела. Надо выяснить правду.

5

Я не сомневалась, что легко сработаюсь с Кеном Пейджем и Доном Картером. Кен — могучий темноволосый мужчина с бульдожьей челюстью. Я познакомилась с ним первым и стала думать, уж не подбирают ли мужчин для работы в «Уолл-стрит уикли» исходя из требований по минимальному росту и весу. Но потом появился Дон Картер, невысокий, симпатичный, со светло-каштановыми волосами и живыми карими глазами. На вид каждому из них можно было дать лет сорок.

Не успела я поздороваться с Кеном, как он, извинившись, побежал ловить Картера, которого заметил в коридоре. Воспользовавшись моментом, я хорошенько рассмотрела развешанные по стенам дипломы, они произвели на меня сильное впечатление. Кен — медик по образованию, но имеет также докторскую степень по молекулярной биологии.

Он вернулся в сопровождении Дона, и они подтвердили встречу в «Джен-стоун», назначенную на одиннадцать утра следующего дня. Встреча состоится в Плезантвиле, где размещается главный офис компании.

— У них шикарные офисы в Крайслер-билдинг, — сказал мне Дон, — но основная работа делается в Плезантвиле.

Мы должны были встретиться с Чарльзом Уиллингфордом, председателем совета директоров, и доктором Мило Челтавини, научным сотрудником, заведующим лабораторией «Джен-стоун». Поскольку Кен и Дон живут в округе Уэстчестер, мы договорились, что я подъеду и встречусь там с ними.

Да благословит Бог Сэма Михаэльсона. Очевидно, он сильно меня расхваливал перед своими коллегами. Без сомнения, когда участвуешь в первоочередном групповом проекте, надо быть уверенным, что как часть целого работаешь гладко. Благодаря Сэму у меня появилось чувство, что эти ребята не станут говорить мне «поживем — увидим». По существу, я услышала «приветствуем вас на борту».

Едва выйдя из здания, позвонила Сэму по сотовому и пригласила его с женой на праздничный ужин в «Иль Мулино», что в Гринвич-Виллидж. Потом заторопилась домой, собираясь приготовить сэндвич и чашку чая, чтобы перекусить за компьютером. Читатели колонки прислали целую кучу вопросов, с которыми надо было разобраться. Когда получаешь почту для колонки вроде моей, вопросы часто повторяются. Это, разумеется, означает, что многих людей интересует одно и то же, и подсказывает мне, на какие вопросы следует ответить.

Время от времени, когда хочу, чтобы мои читатели получили специфическую информацию, я сама посылаю запросы. Важно, чтобы неискушенные в финансах люди держались на современном уровне в таких вопросах, как дополнительно финансируемые закладные, когда ставки сильно падают, или избегали ловушек некоторых «беспроцентных» ссуд.

Делая это, я использую в письмах с вопросами инициалы своих друзей и пишу адрес города, с которым они связаны. Мою лучшую подругу зовут Гвен Харкинс. Ее отец вырос в Айдахо. На прошлой неделе главный вопрос в моей колонке касался того, что необходимо учитывать, когда собираешься оформлять закладную с обратным аннуитетом. Я подписала письмо инициалами Г.Х., город Бойсе, штат Айдахо.

Приехав домой, я поняла, что придется на время отложить планы, связанные с колонкой. На автоответчике было сообщение из прокуратуры США. Со мной срочно хотел поговорить следователь Джейсон Ноулз. Он оставил свой номер, и я ему перезвонила.

В течение следующих сорока минут я строила догадки по поводу того, какой такой информацией, срочно понадобившейся следователю из канцелярии главного прокурора штата, я могу располагать. Потом, когда из вестибюля прозвучал звонок, я сняла трубку домофона, убедилась в том, что это мистер Ноулз, предупредила его, чтобы поднимался по лестнице, и отперла замок.

Через несколько минут он уже стоял у моей двери — седовласый мужчина с обходительными манерами, но в чем-то прямолинейный. После моего приглашения он вошел и сел на диван. Я уселись на стул с прямой спинкой, стоявший напротив дивана, ожидая, когда он заговорит.

Ноулз поблагодарил меня за то, что я так быстро приняла его, и затем перешел к делу.

— Мисс Декарло, вы присутствовали на собрании акционеров «Джен-стоун» в понедельник.

Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос. Я кивнула.

— Мы знаем, что многие из присутствующих на этом собрании выражали сильное возмущение руководством, и что один человек особенно негодовал по поводу заявления Линн Спенсер.

— Верно.

Я не сомневалась, что в следующем своем утверждении он назовет меня сводной сестрой Линн, но ошиблась.

— Мы знаем, что вы сидели с края ряда, отведенного прессе, и оказались поблизости от мужчины, который кричал на госпожу Спенсер.

— Это правда.

— Мы также в курсе, что после собрания вы разговаривали с некоторыми недовольными акционерами и записывали их фамилии.

— Да, верно.

— С вами случайно не беседовал мужчина, говоривший о том, что потерял свой дом, сделав вложения в «Джен-стоун»?

— Нет.

— У вас есть фамилии акционеров, с которыми вы говорили?

— Да, есть. — Я понимала, что Джейсон ждет объяснения. — Возможно, вы знаете, что я веду колонку консультаций по финансовым вопросам, адресованную неискушенному потребителю или инвестору. Кроме того, время от времени пишу договорные статьи для журналов. На том собрании мне пришло в голову, что я могу попробовать написать всестороннее исследование на тему о том, как крах «Джен-стоун» разрушил будущее многих мелких инвесторов.

— Знаю, и поэтому я здесь. Нам хотелось бы узнать имена говоривших с вами людей.

Я взглянула на него. Просьба казалась ожидаемой, однако первая реакция у меня, как у любого журналиста, которого просят выдать источник информации, была негативной.

Создавалось впечатление, что Джейсон Ноулз читает мои мысли.

— Мисс Декарло, уверен, вы поймете, почему я обращаюсь к вам с этой просьбой. Ваша сестра, Линн Спенсер…

— Сводная сестра, — прервала я его.

Он кивнул.

— Да. Ваша сводная сестра могла погибнуть во время вчерашнего пожара в ее доме. На данный момент мы не имеем представления, знал ли человек, поджегший дом, что она там. Но вполне вероятно, что дом поджег один из этих разгневанных и даже потерпевших финансовый крах акционеров.

— А вы понимаете, что можно насчитать сотни других людей — акционеров и служащих, каждый из которых мог бы поджечь дом? — заметила я.

— Понимаем. Вы, случайно, не записали фамилию человека, который вспылил?

— Нет. — Я вспомнила, как у этого бедняги гнев сменился безутешными слезами. — Он не поджигал дом. Уверена.

Джейсон Ноулз поднял брови.

— Вы уверены, что он не поджигал. Почему?

Я представляла себе, насколько глупо прозвучал бы ответ: «Просто знаю, что не поджигал». Поэтому я сказала:

— Этот человек был в отчаянии, но не злился, как другие. У него сердце разрывалось от горя. Он сказал, что у него умирает дочь и что он скоро потеряет свой дом.

Очевидно было, что Джейсон Ноулз разочарован тем, что я не смогла назвать человека, вспылившего на собрании, но этим дело не кончилось.

— Ведь у вас есть фамилии людей, с которыми вы говорили, мисс Декарло?

Я колебалась.

— Мисс Декарло, я видел ваше интервью у здания больницы. Вы совершенно правильно назвали поджигателя злонамеренным или психически неуравновешенным человеком.

Он был прав. Я согласилась назвать ему фамилии и телефонные номера, записанные мной на собрании.

И снова он, казалось, читает мои мысли.

— Мисс Декарло, позвонив этим людям, мы собираемся просто сказать им, что беседуем с каждым, кто присутствовал на собрании акционеров, и это правда, уверяю вас. Многие из присутствующих вернули присланную компанией почтовую открытку, что указывало на их намерение там быть. Мы навестим каждого, вернувшего эту открытку. Проблема в том, что не каждый из присутствующих побеспокоился о пересылке открытки.

— Понимаю.

— Как вы оцениваете состояние вашей сводной сестры?

Надеюсь, этот спокойный наблюдательный человек не заметил моего минутного колебания.

— Вы же видели интервью, — сказала я. — Линн мучается от боли и к тому же сбита с толку всем, что произошло. Она сказала мне, что не может себе представить, будто ее муж участвовал в незаконных махинациях. Клянется, что, насколько ей известно, он безоговорочно верил в чудодейственные свойства вакцины, изобретенной в «Джен-стоун».

— Не считает ли она, что крушение самолета было инсценировано? — спросил напрямик Джейсон Ноулз.

— Нет, конечно. — Сейчас, повторяя слова Линн, я спрашивала себя, звучат ли они убедительно. — Она настаивает на том, что хочет знать всю правду.

6

На следующее утро, в одиннадцать часов, я въехала на автомобильную стоянку фирмы «Джен-стоун» в Плезантвиле, штат Нью-Йорк. Плезантвиль — очаровательный городок округа Уэстчестер, появившийся на карте несколько лет назад, когда издательство «Ридерз дайджест» открыло здесь свое международное отделение.

Здание «Джен-стоун» находится примерно в полумиле от территории «Дайджеста». Стоял еще один прекрасный апрельский день. Пока шла по дорожке к зданию, в памяти всплыла строчка из стихотворения, любимого мной в школе: «Ах, если б в Англии сейчас я был — ведь там апрель». Имя знаменитого поэта совершенно выскочило у меня из головы. Подумала, что, возможно, проснувшись в три часа ночи, вспомню его.

У главного входа стоял охранник. Но все равно мне пришлось нажать на кнопку и назвать себя, только после этого секретарь меня впустил.

Я приехала на добрых пятнадцать минут раньше, что меня радовало. Намного приятней спокойно устроиться и перевести дух перед совещанием, чем опаздывать, нервничать и извиняться. Я села, сказав секретарю, что ожидаю коллег.

Вчера вечером после ужина я немного поработала в Интернете, разыскивая сведения о двух людях, встреча с которыми нам предстояла, — о Чарльзе Уоллингфорде и докторе Мило Челтавини. Узнала, что Чарльз Уоллингфорд был шестым членом семейного клана, возглавляющим сеть «Уоллингфордс» — магазинов элитной мебели. Открытая еще его прапрапрадедом лавчонка на Деланси-стрит разрослась и, превратившись в огромный салон, со временем переехала на Пятую авеню и приобрела торговую марку «Уоллингфордс».

Когда Чарльз взял на себя управление компанией, ему не сразу удалось совладать с бешеной атакой сетевых мебельных магазинов, торгующих со скидкой, а также со спадом экономики. Он включил в сеть их магазинов более дешевую линию мебели, изменяя, таким образом, имидж «Уоллингфордс», закрыл ряд магазинов, перестроил структуру оставшихся и наконец приобрел контрольный пакет акций одной британской компании. Это произошло около десяти лет назад.

Два года спустя Уоллингфорд познакомился с Николасом Спенсером, который в то время трудился над созданием компании «Джен-стоун». Уоллингфорд вложил в «Джен-стоун» значительную сумму и занял должность председателя совета директоров.

Интересно, жалел ли он, что перестал заниматься мебелью?

Доктор Мило Челтавини окончил в Италии колледж и аспирантуру, посвятив затем большую часть жизни исследовательской работе в области иммунобиологии. Потом он получил приглашение от исследовательской группы из Слоун-Кеттеринга, штат Нью-Йорк. Вскоре, однако, он уволился, взяв на себя руководство лабораторией в «Джен-стоун», поскольку был убежден, что компания стоит на пути революционных достижений в медицине.

Кен и Дон вошли в тот момент, когда я дочитывала свои записи. Секретарша записала их имена, и через несколько минут нас провели в кабинет Чарльза Уоллингфорда.

Он сидел за письменным столом восемнадцатого века из красного дерева. Персидский копер у него под ногами выцвел так, что красные, синие и золотистые тона в его узоре мягко мерцали. Слева от двери стоял кожаный диван и несколько подходящих к нему кресел. Стены были обшиты панелями из серого орехового дерева. Узкие шторы темно-синего цвета скорее обрамляли, чем закрывали окна, поэтому комната была наполнена естественным светом, а красивый сад за окнами воспринимался как живое произведение искусства. Жилище человека с безупречным вкусом.

Все это подтверждало впечатление, произведенное на меня Уоллингфордом на собрании акционеров в понедельник. Тогда, явно находясь в большом напряжении, он с достоинством реагировал на обращенные к нему насмешливые выкрики. А сейчас встал из-за стола, чтобы приветствовать меня с любезной улыбкой.

После того как мы представились друг другу, он сказал, указывая на места для сидения:

— Думаю, здесь вам будет удобней.

Я села на диван, а рядом со мной устроился Дон Картер. Кен уселся на одно из кресел, а Уоллингфорд — на краешек другого, слегка опершись руками на подлокотники и соединив пальцы.

Как бизнес-эксперт нашей группы Дон поблагодарил Уоллингфорда за согласие дать интервью, после чего начал задавать довольно жесткие вопросы, в том числе и такой: «Как могла пропасть столь большая сумма денег, а Уоллингфорд и совет директоров не получили никакого предупреждения?»

Если верить Уоллингфорду, все сводилось к тому, что после заключения контракта с «Гарнер фармасьютикал» на предмет инвестиций этой компании в «Джен-стоун» она стала проявлять беспокойство по поводу неутешительных результатов экспериментов. На протяжении ряда лет Спенсер присваивал себе доходы от отдела лекарственных препаратов. Понимая, что Управление по контролю за продуктами и лекарствами не одобрит вакцину и что ему не избежать разоблачения в краже, он, вероятно, решил исчезнуть.

— Похоже, в дело вмешался рок, — сказал Уоллингфорд. — По пути в Пуэрто-Рико самолет Ника попал в грозу и разбился.

— Мистер Уоллингфорд, как по-вашему, Николас Спенсер пригласил вас войти в фирму и стать председателем совета директоров благодаря вашей искушенности по части инвестиций или деловой хватке? — задал вопрос Дон.

— Полагаю, Ник пригласил меня и по той и по другой причине.

— Позволю заметить, сэр, что далеко не все были довольны тем, как вы вели предыдущее дело…

Дон принялся зачитывать выдержки из опубликованных в бизнес-прессе статей. Из них следовало, что Уоллингфорд в свое время сильно подорвал семейный бизнес.

Уоллингфорд возразил, говоря, что в те годы розничная торговля мебелью неуклонно сокращалась, обострялась ситуация с рабочей силой и поставками, и если бы он помедлил, то компания наверняка обанкротилась бы. Он указал на одну из статей в руках у Картера.

— Могу процитировать еще с десяток статей этого парня, и вы поймете, какое это «светило», — саркастически произнес он.

Казалось, Уоллингфорда не беспокоит наше мнение о том, что он неправильно вел семейный бизнес. Проведя собственные изыскания, я узнала, что ему сорок девять лет, что у него два взрослых сына и что он уже десять лет в разводе. И только когда Картер спросил, правда ли, что он отдалился от сыновей, Уоллингфорд стиснул зубы.

— К моему великому сожалению, возникли некоторые трудности, — сказал он. — И дабы не было недопонимания, изложу вам причины этого. Сыновья не хотели, чтобы я продавал фирму. Они возлагали на нее неоправданные надежды. Не хотели они также, чтобы я вкладывал в новую компанию выручку от продаж в прежней фирме. К сожалению, оказалось, что они были правы на этот счет.

Он рассказал, каким образом договорился с Николасом Спенсером.

— Известно было, что я подыскиваю возможности для выгодных инвестиций. Одна из компаний по организации слияния предложила мне вложить скромные средства в «Джен-стоун». Встреча с Ником Спенсером произвела на меня сильное впечатление, и, как вам известно, в этом я был не одинок. Он попросил меня переговорить с несколькими ведущими микробиологами, каждый из которых имел безупречные рекомендации. Все они сказали, что, по их мнению, Ник при разработке вакцины обнаружил нечто такое, что предотвратит возникновение рака и приостановит его развитие. Я одобрил перспективы развития «Джен-стоун». Ник спросил, не соглашусь ли я войти в его компанию в качестве председателя совета директоров и вице-президента. Мои функции должны были состоять в управлении компанией. Его функции — в руководстве исследованиями и формировании общественного лица компании.

— И привлечении новых инвесторов, — добавил Дон.

Уоллингфорд мрачно улыбнулся.

— В этом он преуспел. Мои скромные инвестиции на деле оказались почти полной передачей в компанию всех моих средств. Ник регулярно ездил в Италию и Швейцарию, чтобы показать, что его научный уровень сопоставим с уровнями многих специалистов по молекулярной биологии или превосходит их.

— В этом есть хоть доля правды? — спросил Дон.

Уоллингфорд покачал головой.

— Спенсер, конечно, умен, но не настолько.

«Он наверняка меня одурачил», — подумала я, вспоминая, как Николас чрезвычайно убедительно рассказывал мне о разрабатываемой им вакцине.

Я поняла, к чему клонит Дон Картер. Он не сомневался, что Чарльз Уоллингфорд провалил свой семейный бизнес, однако Ник Спенсер в свое время решил, что этот человек весьма подходит для его компании. Уоллингфорд во многих отношениях был «истинным американцем», и Спенсер решил, что им будет легко манипулировать. Следующий вопрос Дона подтвердил мои соображения.

— Мистер Уоллингфорд, не считаете ли вы, что ваш совет директоров по составу весьма разнороден?

— Боюсь, что не понимаю вас.

— Все они из богатых семей, но ни у одного нет реального опыта в бизнесе.

— Этих людей я хорошо знаю, они состоят в правлениях своих организаций.

— Что вовсе не доказывает наличие у них финансовых способностей для управления компанией вроде вашей.

— Вряд ли вы где-нибудь найдете группу более умных и достойных людей, — сказал Уоллингфорд.

Голос его вдруг стал ледяным, а лицо залила краска.

Я всерьез думала, что он сейчас выгонит нас, но в этот момент в дверь постучали, и вошел доктор Челтавини.

Это был низкорослый, сдержанный с виду мужчина лет семидесяти, с едва заметным итальянским акцентом. Он рассказал нам, что, согласившись в свое время возглавить лабораторию «Джен-стоун», безоговорочно верил в то, что вакцина против рака может быть разработана. Поначалу ему удалось достичь многообещающих результатов в разведении мышей с генетическими раковыми ячейками, но потом стали возникать проблемы. Ему не удавалось воспроизвести эти ранние результаты. Прежде чем удастся с уверенностью сделать какие-либо выводы, потребуется провести исчерпывающие тесты и выполнить большой объем работ.

— В свое время произойдет прорыв, — сказал он. — В этой области работает много специалистов.

— Что вы думаете о Николасе Спенсере? — спросил Кен Пейдж.

Лицо доктора Челтавини посерело.

— Поступив в «Джен-стоун», я поставил на кон свою безупречную репутацию сорокалетней работы в этой области. Ну а теперь оказался причастным к падению компании. Ответ на ваш вопрос таков: я презираю Николаса Спенсера.

Когда Кен вернулся в лабораторию с доктором Челтавини, мы с Доном ушли. У Дона была назначена встреча в Манхэттене с аудиторами. Я сказала ему, что позже встречусь с ним в офисе и что утром собираюсь поехать в Каспиен, город в штате Коннектикут, где вырос Николас Спенсер. Мы сошлись на том, что надо поторопиться и скорей закончить эту скандальную статью, пока новости свежи.

Это не помешало мне поехать на север, а не на юг. Переполняло любопытство, которое заставило поехать в Бедфорд, чтобы своими глазами увидеть следы пожара, едва не отнявшего жизнь у Линн.

7

Нед помнил, как доктор Райан, с которым он встретился в больнице, с недоумением посмотрел на него. Вот почему Нед опасался прийти туда снова. Но ему надо было вернуться. Надо было войти в палату, где лежит Линн Спенсер.

Если он это сделает, тогда, может быть, его перестанет преследовать лицо Энни, которое вспомнилось в тот момент, когда загорелась машина и она не могла выбраться. Ему хотелось увидеть на лице Линн Спенсер то же самое выражение ужаса.

Позавчера по телевизору в шестичасовых новостях, а затем в одиннадцать часов показывали интервью с ее сестрой или сводной сестрой, как ее там. «Линн страдает от боли», — сказала та таким печальным голосом, словно хотела сказать: «Пожалей ее. Не ее вина, что твоя жена мертва. Она и ее муж просто хотели тебя надуть. Вот и все, на что они рассчитывали».

Энни. Когда он в конце концов засыпал, она ему всегда снилась. Иногда сны были приятными. Словно они в Гринвуд-Лейке, лет пятнадцать назад. При жизни его матери они никогда там не бывали. Мама не любила, когда к ней кто-нибудь приезжал. Но когда мать умерла, дом перешел к нему, и Энни была в восторге: «У меня никогда не было своего дома. Я там все хорошо устрою. Вот увидишь, Нед».

И она действительно хорошо все там устроила. Дом был небольшой, всего из четырех комнат. Энни за несколько лет накопила денег, чтобы купить новую мебель для кухни и нанять умелого человека для ее установки. На следующий год она накопила денег на покупку нового унитаза и раковины для ванной комнаты. Заставила Неда отодрать старые обои, и они вместе покрасили дом внутри и снаружи. Купили окна в той фирме, которая все время давала рекламу своих экономичных окон по телевидению. А еще у Энни был свой сад, прекрасный сад.

Нед все вспоминал, как они вместе красили дом. Ему снилось, как Энни вешает шторы и, отступив назад, говорит, какие они красивые.

И еще он вспоминал выходные. Они ездили туда каждые выходные с мая до конца октября. Для обогрева дома было только два электрических камина, которые зимой обходились бы слишком дорого. Она планировала, что, когда выйдет на пенсию, они установят в доме центральное отопление и смогут жить там круглый год.

В октябре прошлого года Нед продал дом своему соседу. Тот хотел увеличить свою собственность. Он заплатил за дом не так уж много, потому что по новому законодательству их участок не годился под застройку, но Неду это было безразлично. Он знал, что, сколько бы ни вложил в «Джен-стоун», эти деньги принесут состояние. Ему обещал это Николас Спенсер, когда рассказывал про вакцину. Нед познакомился со Спенсером, работая у специалиста по ландшафтному дизайну в поместье Бедфорд.

Он не сказал Энни, что продает дом, потому что не хотел, чтобы она стала его отговаривать. Потом в один прекрасный день в феврале, когда он работал, Энни решила проехаться до Гринвуд-Лейка, а дом был уже продан. Приехав домой, она принялась колотить его кулаками в грудь. Ярость не утихла даже после того, как он отвез ее в Бедфорд показать небольшой особняк, который он собирался для нее купить.

Нед сожалел о том, что Николас Спенсер мертв. «Хотелось бы самому его прикончить, — думал он. — Если бы я его не послушался, Энни была бы жива».

Прошлой ночью он не мог заснуть, ему привиделась Энни. Она велела ему пойти в больницу и повидаться с доктором Грином. «Тебе нужно лекарство, Нед, — сказала она. — Доктор Грин даст тебе лекарство».

Если он запишется на прием к доктору Грину, то сможет попасть в больницу и никому не покажется странным, что он там. Он выяснит, в какой палате лежит Линн Спенсер, и пойдет туда. И прежде чем убить ее, он расскажет ей все об Энни.

8

В тот день я не собиралась навещать Линн, но, проехав мимо руин, бывших когда-то ее домом в Бедфорде, сообразила, что нахожусь в десяти минутах езды от больницы. Решила туда заехать. Честно признаюсь: я видела снимки этого прекрасного дома и теперь, при взгляде на обуглившиеся руины, вдруг поняла, как повезло Линн, что она спаслась. В ту ночь в гараже стояли еще две машины. Если бы тот пожарный не заметил красный «Фиат», на котором она обычно ездила, и не спросил о нем, ее уже не было бы в живых.

«Линн повезло больше, чем ее мужу», — думала я, въезжая на стоянку больницы. Я не сомневалась, что сегодня не наткнусь на фоторепортеров. В этом вечно спешащем мире едва не состоявшаяся встреча Линн со смертью уже не была сенсацией и могла вызвать интерес, только если кто-то был бы арестован по подозрению в поджоге или если сама Линн оказалась бы причастной к разграблению «Джен-стоун».

После получения пропуска в больницу меня направили на верхний этаж. Выйдя из лифта и оглядевшись по сторонам, я поняла, что все здесь предназначено для пациентов с большими деньгами. На полу в коридоре было ковровое покрытие. Свободная комната, мимо которой я прошла, могла быть комнатой пятизвездочной гостиницы.

Наверное, следовало позвонить заранее. Мысленно я представляла себе ту Линн, которую видела два дня назад — с кислородными трубками в носу, с повязками на руках и ногах и при виде меня трогательно благодарную.

Дверь в палату была приоткрыта. Заглянув туда, я не сразу решилась войти, потому что Линн разговаривала по телефону. Она сидела, откинувшись, на диване у окна и выглядела совершенно по-другому. Кислородных трубок не было. Повязки на руках стали гораздо меньше. Вместо больничной сорочки, в которой она была во вторник, на ней было бледно-зеленое атласное платье. Волосы снова собраны в пучок. Я услышала, как она говорит: «Я тоже тебя люблю».

Должно быть, Линн почувствовала мое присутствие, потому что, закрывая сотовый, повернулась ко мне. Что же я увидела на ее лице? Удивление? Или на миг на нем промелькнуло раздражение, а может быть, тревога?

Но в следующий момент она любезно улыбнулась, проговорив радушным голосом:

— Карли, как мило, что вы пришли. Только что разговаривала с папой. Никак не могу уверить его, что со мной все в порядке.

Я подошла к ней и, понимая, что не следует дотрагиваться до ее руки, неловко похлопала ее по плечу, а потом уселась в широкое кресло напротив нее. На столе рядом с Линн стояли цветы, они были и на туалетном столике, и на ночном. Ни один букет не походил на то, что можно ухватить на бегу в больничном вестибюле.

Это были дорогие цветы, как и все, имеющее отношение к Линн.

Я злилась на себя за то, что она моментально вывела меня из равновесия тем, что в своем настроении была непредсказуема. В нашу первую встречу во Флориде Линн держалась снисходительно. Два дня назад казалась уязвимой. А сегодня?

— Карли, не могу выразить всю благодарность за то, как вы говорили обо мне в том интервью, что было на днях, — сказала она.

— Я сказала лишь, что вам повезло остаться в живых, и говорила о ваших физических страданиях.

— Мне снова стали звонить друзья, которые перестали со мной разговаривать, когда узнали о том, что совершил Ник. Полагаю, увидев вас по телевизору, они поняли, что я такая же жертва, как они.

— Линн, что вы сейчас думаете о муже?

Я должна была задать этот вопрос, понимая, что именно он заставил меня сюда прийти.

Линн, стиснув зубы, смотрела мимо меня. Потом сжала руки, поморщилась и вновь их разжала.

— Карли, все произошло так быстро. Авиакатастрофа. Я не могла поверить, что Ник погиб. Он не вмещался в обычные человеческие рамки. Вы его видели и, полагаю, это почувствовали. Я считала его человеком, на которого возложена важная миссия. Он говорил: «Линн, я намерен победить раковые клетки, но это только начало. Когда я вижу глухих или слепых от рождения детей, умственно отсталых или с расщеплением позвоночника и понимаю, как близко мы подошли к предотвращению подобных врожденных дефектов, то схожу с ума оттого, что мы еще не закончили разработку вакцины».

Я встречалась с Ником Спенсером лишь однажды, но много раз видела его телеинтервью. Сознательно или нет, Линн скопировала интонации его голоса, это кипение страстей, которое произвело на меня такое сильное впечатление.

Она пожала плечами.

— Теперь я спрашиваю себя: не была ли ложью вся моя жизнь с ним? Не потому ли он на мне женился, что мог через меня познакомиться с людьми, с которыми в противном случае мог бы и не встретиться?

— Как вы с ним познакомились? — спросила я.

— Лет семь назад он пришел в пиар-фирму, где я работаю. Мы имеем дело только с клиентами из высшего общества. Он хотел начать для своей фирмы рекламную кампанию, чтобы люди узнали о разрабатываемой вакцине. Потом он стал за мной ухаживать. Я знала, что похожа на его первую жену. Не могу сказать, что это было. Мой отец лишился пенсионных накоплений из-за того, что доверился Нику. Если Ник умышленно обманул отца, как и всех этих людей, то человека, которого я любила, просто не существовало.

Замявшись, она продолжала:

— Вчера меня навестили два члена правления. Чем больше узнаю, тем больше убеждаюсь в том, что Ник с самого начала был мошенником.

Я решила сказать ей о том, что собираюсь писать о нем подробную статью для «Уолл-стрит уикли».

— Это будет статья о том, как деньги сыпятся с небес, успевай только руки подставлять, — сказала я.

— Наши деньги уже просыпались и пропали.

Зазвонил телефон у кровати. Я сняла трубку и протянула Линн. Она со вздохом послушала и сказала:

— Да, пусть поднимутся. — Потом вручили мне трубку. — Со мной хотят поговорить о пожаре двое полицейских из Бедфорда. Думаю, вам лучше уйти, Карли.

Хотелось бы мне присутствовать на этой встрече, но меня вежливо выставляли. Положив трубку на рычаг, я взяла сумку и тут кое-что вспомнила.

— Линн, завтра я еду в Каспиен.

— Каспиен?

— Городок, в котором вырос Ник. Вы там никого не знаете, с кем я могла бы встретиться? Ник упоминал каких-нибудь близких друзей?

Она с минуту раздумывала над вопросом, потом покачала головой.

— Что-то не припомню.

Потом вдруг отвела от меня взгляд и тихонько вскрикнула. Я повернулась, чтобы посмотреть, что ее напугало.

В дверном проеме стоял мужчина, одна рука которого была засунута под пиджак, а другая в карман. Лысеющая голова, землистый цвет лица и впалые щеки. Мне показалось, он болен. Вошедший пристально посмотрел на нас обеих, потом бросил взгляд в коридор.

— Извините. Похоже, я ошибся этажом.

Пробормотав извинение, он удалился.

Через минуту на его месте у входа в комнату появились двое полицейских в форме, и я ушла.

9

По дороге домой я услышала по радио, что полиция допрашивает подозреваемого в поджоге дома Николаса Спенсера в Бедфорде, причем Спенсера называли, как обычно, пропавшим без вести или погибшим президентом «Джен-стоун».

Я узнала, к своему огорчению, что подозреваемым оказался тот самый человек, который вспылил на собрании акционеров в понедельник вечером, и произошло это в гостинице «Гранд-Хайат» в Манхэттене. Это был тридцатишестилетний Марти Бикорски, житель Уайт-Плейнса, штат Нью-Йорк, работавший на бензозаправочной станции в городке Маунт-Киско, по соседству с Бедфордом. Во вторник ему оказали помощь в больнице Святой Анны по поводу ожога кисти правой руки.

Бикорски утверждал, что в ночь пожара работал до одиннадцати, затем встретился с друзьями, чтобы выпить пару бутылок пива, и к половине двенадцатого был уже дома в постели. В ходе допроса он признался, что в баре распространялся про дом в Бедфорде, хвастаясь, что подожжет его, не моргнув глазом.

Жена Бикорски подтвердила показания, относящиеся ко времени его возвращения домой и отхода ко сну, но призналась также, что, проснувшись в три часа, не увидела мужа рядом. И еще она сказала, что не удивилась его отсутствию, поскольку сон у него беспокойный: иногда среди ночи он может накинуть куртку поверх пижамы и выйти покурить на заднее крыльцо. Она заснула снова и не просыпалась до семи утра. В это время муж уже был на кухне с обожженной рукой. Он сказал, что обжегся пламенем горелки, когда вытирал пролитое какао.

На днях я говорила следователю Джейсону Ноулзу из Главной прокуратуры штата, что не считаю того человека (теперь я знаю, что это Марти Бикорски) причастным к пожару, что он был скорее встревожен, а не жаждал мести. Я подумала, что теряю чутье, столь важное для работы в средствах информации. Потом решила, что не изменю своего мнения, как бы ни думал об этом Ноулз.

Крутя баранку, я вдруг поняла, что в голове у меня мелькает какая-то мысль. Потом до меня дошло. Лицо мужчины, ненадолго появившегося в дверном проеме палаты Линн. Я догадалась, что видела его раньше. Во вторник, когда у меня брали интервью, он стоял у входа в больницу.

Бедняга, подумала я. У него был такой подавленный вид. Я предположила, что кто-то из его семьи — пациент этой больницы.

В тот вечер я ужинала с Гвен Харкинс «У Ниари» на Пятьдесят седьмой Восточной улице. Подрастая, она жила неподалеку от меня в Риджвуде. Мы с ней ходили в одну и ту же среднюю школу. Она уехала в университет на юг, в Джорджтаун, а я — на север, в Бостонский университет. Но у нас были совместные семестры в Лондоне и Флоренции. На моей свадьбе с этим прохвостом она была подружкой невесты. А когда умер мой ребенок, а муж уехал в Калифорнию, именно она заставляла меня бывать с ней на людях.

Гвен высокая и гибкая, у нее рыжие волосы. Она обычно ходит на высоких каблуках. Бывая вместе, мы наверняка представляем собой довольно странное зрелище. Я, как разведенная женщина, придерживаюсь того мнения, что если уж Бог соединяет кого-то, то разъединить может только штат Нью-Йорк. У Гвен есть пара знакомых парней, за одного из которых она могла бы выйти замуж. Но, по ее словам, ни один из них не вызывает у нее желания все время держать сотовый около уха. Скорее оба вызывают желание не отвечать на звонки. Ее мать, как и моя, твердит ей о том, что когда-нибудь она встретит «того самого парня». Гвен — адвокат одной из ведущих фармацевтических компаний. Когда я позвонила ей и предложила поужинать «У Ниари», у меня было два повода для встречи.

Первый — это, конечно, то, что нам всегда хорошо вместе. Второй — мне хотелось узнать, что она думает о «Джен-стоун» и что говорят об этом люди, занятые в фармацевтической промышленности.

Как обычно, в ресторане «У Ниари» было многолюдно и шумно. Для многих людей он — как дом вдали от дома. Никогда не знаешь, какая знаменитость из мира искусства или политики может оказаться за соседним столиком.

На минуту к нашему столику подошел Джимми Ниари. Пока мы с Гвен потягивали красное вино, я рассказала ему о своей новой работе.

— К нам время от времени заглядывал Ник Спенсер, — сказал он. — Я бы посчитал его честным человеком. Получается, что никогда не знаешь наверняка. — Он кивнул в сторону двух мужчин, стоящих у стойки бара. — Эти ребята потеряли в «Джен-стоун» свои деньги, и это их подкосило. У обоих дети учатся в колледже.

Гвен заказала красного люциана. Я выбрала свою любимую еду — сэндвич с мясом и картофель фри. Потом мы продолжили разговор.

— Ужин за мой счет, Гвен, — сказала я. — Хочу поэксплуатировать твои мозги. Как удалось Нику Спенсеру задурить всем головы своей вакциной, если это мошенничество?

Гвен пожала плечами. Она хороший юрист, а это значит, что никогда прямо не отвечает на вопрос.

— Карли, открытия в области фармакологии происходят едва ли не каждый день. Сравни с развитием транспорта. До девятнадцатого столетия люди ездили в экипажах, дилижансах или верхом. Поезд и автомобиль стали великими изобретениями, позволившими миру двигаться быстрее. В двадцатом столетии появились сначала самолеты с пропеллерами, затем реактивные самолеты, потом сверхзвуковые и наконец космические корабли. В медицинских лабораториях происходит аналогичное ускорение и прогресс. Только подумай. Аспирин был изобретен в конце девяностых девятнадцатого века. До этого для снятия жара применяли кровопускание. Оспа. Этой вакцине всего лишь восемьдесят лет, и, где бы ее ни применяли, она искореняла болезнь. Какие-нибудь пятьдесят лет назад бывали эпидемии полиомиелита. Эту проблему разрешили с помощью вакцин Сока, а затем Сэбина. Я могла бы продолжить.

— ДНК?

— Точно. И не забывай, что ДНК произвела переворот в законодательстве, а также позволила прогнозировать наследственные заболевания.

Я подумала о заключенных, избежавших смертного приговора, потому что их ДНК доказывала, что они не совершали преступления.

Голова Гвен была полна мыслей.

— Вспомни все эти книги, в которых похищают ребенка, а потом, тридцать лет спустя, на пороге дома появляется взрослый человек и говорит: «Я вернулся, мамочка». В наше время дело не в том, что кто-то похож на кого-то. Все решает тестирование на ДНК.

Принесли наши заказы. Гвен откусила пару раз и продолжила:

— Не знаю, Карли, шарлатаном или гением был Ник Спенсер. Насколько я понимаю, в медицинских журналах писали о весьма обнадеживающих ранних результатах в разработке противораковой вакцины, но представь: на завершающем этапе результаты проверить не удалось. Затем, разумеется, Спенсер исчезает, и оказывается, что он ограбил компанию.

— Ты его когда-нибудь видела? — спросила я.

— Среди группы участников на одном из медицинских семинаров. Весьма яркая личность. Но знаешь, Карли, мне его ни капли не жаль — ведь он обобрал до нитки далеко не богатых людей и, хуже того, разбил надежду тех, кто отчаянно нуждался в вакцине, которую он всем навязывал. Итак, самолет разбился. Насколько я понимаю, он получил то, что заслужил.

10

Коннектикут — красивый штат. В период моего детства там жили кузены моего отца, и, приезжая к ним в гости, я думала, что весь штат похож на Дэриен. Но, как и в любом другом штате, в Коннектикуте есть свои скромные рабочие городки. Добравшись на следующее утро Каспиена, что милях в десяти от Бриджпорт именно такой городок я и нашла.

Поездка заняла не много времени, меньше полутора часов. Выехав из гаража в девять, я проезжала мимо вывески «Добро пожаловать в Каспиен!» в двадцать минут одиннадцатого. Вывеска представляла собой деревянную резьбу с изображением революционного солдата с мушкетом.

Чтобы проникнуться духом этого места, я немного поездила по улицам. Большинство домов типа «Кейп-Код» были построены уступами — те, что возводились в середине пятидесятых. Многие дома подверглись перестройке. Заметно было, что следующие поколения заняли место первых владельцев, ветеранов Второй мировой войны. Велосипеды и скейтборды стояли под навесами для автомобилей или же были прислонены к боковым дверям. На подъездных аллеях и на улицах были припаркованы в основном внедорожники или вместительные седаны.

Это был городок семейного типа. Почти все дома содержались в порядке. Как и в любом городе, здесь был квартал с большими домами и просторными участками. Однако в Каспиене не видно было богатых особняков. Я решила, что, когда люди здесь начинали богатеть, они вывешивали табличку «Продается» и перебирались в более дорогое место поблизости, например, в Гринвич, Уэстпорт или Дэриен.

Я медленно ехала по Мейн-стрит, центральной улице Каспиена. Длина ее всего четыре квартала, и на ней разместились обычные для миленьких городков учреждения: магазины «Тэн», «Дж. Крю», лавка керамических изделий, мебельный салон, почта, салон красоты, пиццерия, несколько ресторанов, страховое агентство. Я проехала через пару пересекающихся кварталов. На Элм-стрит миновала похоронное бюро и торговый центр с супермаркетом, химчисткой, винным магазином и кинозалом. На Хикори-стрит нашла кафе, а рядом с ним двухэтажное здание с вывеской «Городской журнал Каспиена».

По карте определила, что дом Спенсеров располагался по адресу: Уинслоу-террас, семьдесят один. Эта улица отходила под углом от конца Мейн-стрит. Увидела там каркасный дом с галереей, похожий на тот дом рубежа столетий, в котором я выросла. На доме была прибита табличка с надписью: «ФИЛИПП БРОДРИК, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ». Интересно, жил ли раньше доктор Бродрик на верхнем этаже дома Спенсеров?

В одном интервью Николас Спенсер нарисовал радужную картину своего детства: «Я знал, что нельзя мешать отцу, когда у него пациенты, но сознание того, что он внизу, совсем рядом, приводило меня в прекрасное расположение духа».

Я намеревалась навестить доктора Филиппа Бродрика, но не сейчас. Сначала вернулась к зданию, в котором размещалась редакция «Городского журнала Каспиена», поставила машину у тротуара и вошла внутрь.

Сидящая за столом секретаря крупная женщина была настолько поглощена Интернетом, что показалась мне напуганной, когда дверь открылась. Но в ту же секунду лицо ее приняло приветливое выражение. Она энергично произнесла «с добрым утром» и спросила, чем может мне помочь. Широкие очки без оправы увеличивали ее светло-голубые глаза.

Я заранее решила, что не стану называть себя репортером из «Уолл-стрит уикли», а просто попрошу дать мне недавние номера газеты.

Самолет Спенсера разбился почти три недели назад. Скандал о пропавших деньгах и вакцине состарился на две недели. Я полагала, что газета из родного города героя событий подробно описала оба аспекта этой истории.

Женщина не проявила ни малейшего любопытства по поводу того, что я здесь делаю. Выйдя в коридор, она вскоре вернулась с экземплярами номеров газеты за прошлую неделю. Я заплатила всего три доллара и, засунув их под мышку, отправилась в находящуюся по соседству закусочную. Мой завтрак в тот день состоял из половины английской сдобы и чашки растворимого кофе. Я подумала, что в качестве «elevenses», как мои британские друзья называют одиннадцатичасовое чаепитие, или «coffee break» вполне подошел бы заварной кофе с рогаликом.

Закусочная была маленькой и уютной — одно из тех заведений с красными клетчатыми шторами и тарелками с изображением куриц с цыплятами, стоящими в ряд на полке за стойкой. Как раз в этот момент двое мужчин лет семидесяти поднялись, чтобы уйти. Официантка, миниатюрная энергичная женщина, ловко убирала их пустые чашки.

Когда я открыла входную дверь, женщина подняла глаза.

— Выбирайте столик, — с улыбкой сказала она. — Запад, восток, север или юг.

На ее форменной одежде я заметила значок с надписью: «Зовите меня Милли». Думаю, ей было примерно столько же лет, сколько моей матери, но в отличие от мамы у Милли были ярко-рыжие волосы.

Я выбрала столик с угловым диванчиком, где могла бы разложить газеты. Не успела устроиться, как Милли оказалась уже около меня с блокнотом в руке. Через несколько минут передо мной на столе был кофе с рогаликом.

Самолет Спенсера рухнул четвертого апреля. Самая старая газета из купленных мной была датирована девятым апреля. На первой странице был его снимок. Я прочла заголовок: «Николас Спенсер предчувствовал смерть».

Рассказ воспринимался как ода памяти провинциального паренька, делавшего людям добро. Фотография была сделана недавно, 15 февраля, когда Спенсеру вручили первую в истории города награду «Выдающемуся горожанину». Я кое-что подсчитала. С пятнадцатого февраля, когда его награждали, по четвертое апреля ему оставалось прожить на этой земле сорок семь дней. Часто думаю, бывает ли у людей предчувствие, что время их пребывания на земле истекает. У моего отца оно было. В то утро восемь лет назад он пошел на прогулку, но мама рассказывала, что у двери он замялся, потом вернулся и поцеловал ее в макушку. За три квартала от дома случился сердечный приступ. Врач сказал, что отец умер еще до того, как упал на землю.

На той фотографии Николас Спенсер улыбается, но глаза печальные, даже тревожные.

Ему были посвящены первые четыре страницы газеты. Его фотографии в возрасте восьми лет как члена Детской лиги. Он был подающим в бейсбольной команде «Тигры Каспиена». На другом снимке он в возрасте десяти лет вместе с отцом в их домашней лаборатории. В средней школе он состоял в команде пловцов — на одной из фотографий позирует с призом. На следующей в костюме шекспировских времен держит в руках нечто вроде «Оскара» — назван лучшим актером в пьесе выпускных классов.

Его свадебная фотография с первой женой, снятая двенадцать лет назад, привела меня в изумление. Джанет Барлоу Спенсер из Гринвича была стройной блондинкой с тонкими чертами лица. Сказать, что Линн была ее копией — это уж слишком, но, без сомнения, сходство очень большое. Интересно, повлияла ли их похожесть на то, что он стал встречаться с Лини.

Несколько местных жителей отдали Спенсеру дань восхищения, среди них адвокат, говоривший, что в школе они были лучшими друзьями, учитель, восторгавшийся его тягой к знаниям, и соседка, сказавшая, что он всегда был готов бегать у нее на посылках. Я достала записную книжку и записала имена этих людей, надеясь найти их по адресной книге, если решу с ними встретиться.

В следующем номере газеты освещался тот факт, что вакцина «Джен-стоун», объявленная компанией Спенсера панацеей от рака, не оправдала надежд. В статье отмечалось, что вице-президент «Джен-стоун» признал, что, возможно, они поторопились с публикацией ранних положительных результатов. Статью сопровождала фотография Ника Спенсера, сделанная в самой компании.

Газета, вышедшая пять дней назад, содержала тот же снимок Спенсера, но заголовок статьи был другим: «Спенсера обвиняют в грабеже миллионов». В материале часто мелькало слово «сомнительный», а в редакционной статье говорилось, что городу, пожалуй, следовало бы присудить ему еще одного «Оскара» как лучшему актеру, а вовсе не первую награду «Выдающемуся горожанину».

«Зовите меня Милли» предложила мне еще кофе. Я не стала отказываться и заметила, как она с любопытством поглядывает на фотографии Спенсера, разложенные на столе. Я решила дать ей возможность высказаться.

— Вы знали Николаса Спенсера? — спросила я.

Она покачала головой.

— Нет. К тому времени, как двадцать лет назад я приехала в этот городок, Ник уже отсюда уехал. Когда начали поговаривать, что он надул своих служащих и что его вакцина не годна, многие люди здесь испытали настоящий шок. После того как он получил медаль, куча народу купила акции его компании. В своей речи он говорил, что это, возможно, самое важное открытие после изобретения вакцины от полиомиелита.

«Его заявления становились со временем все более высокопарными», — подумала я. Было ли тут дело в ниточке, которая помогала управлять очередной связкой простаков, прежде чем кукловод успевал исчезнуть?

— Ужин прошел на ура, — сказала Милли. — То есть Спенсер попал на обложки парочки общенациональных журналов. Люди хотели вместе с ним подняться наверх. Он — единственная знаменитость, которую за все время породил этот городок. И разумеется, все это привело к вложению денег. Я слышала, что после его речи совет директоров «Джен-стоун» предоставил много акций для портфеля ценных бумаг больницы. Теперь все злятся друг на друга за то, что выдумали эту медаль и пригласили его сюда для вручения. Теперь у них ничего не получится с организацией нового детского отделения при больнице.

Держа в правой руке кофейник, она уперлась левой рукой в бедро.

— Хочу сказать вам, что в этом городке имя Спенсера смешали с грязью. Упокой Господь его душу, — нехотя добавила она и взглянула на меня. — Почему вас так интересует Спенсер? Вы журналистка или кто?

— Да, — призналась я.

— Вы не первая разнюхиваете о нем. Здесь был человек из ФБР, спрашивал о его друзьях. У него никого из друзей не осталось.

На этой ноте я оплатила счет и, оставив Милли свою визитку, сказала:

— Если вдруг захотите со мной связаться, звоните.

Потом поехала к дому семьдесят один по Уинслоу-террас.

11

Иногда мне везет. В четверг после полудня у доктора Филиппа Бродрика не было присутственных часов. Когда я пришла, было без четверти двенадцать. Как раз уходил его последний пациент. Протянула секретарше одну из моих новехоньких визиток из «Уолл-стрит уикли». С сомнением посмотрев на нее, женщина попросила меня подождать, пока переговорит с доктором. Я стала ждать, надеясь на лучшее.

— Доктор вас примет, — сказала она, вернувшись.

Голос у нее был удивленный, и, честно говоря, я тоже удивилась. Работая над статьями в качестве внештатного сотрудника, я узнала, что если тема статьи сомнительна, то шансы получить интервью примерно одинаковы, независимо от того, звоните ли вы прямо в дверь или предварительно договариваетесь по телефону. Я объясняю это тем, что некоторым людям присущ врожденный этикет, и они считают, что раз уж вы взяли за труд к ним прийти, то заслуживаете если не радушного приема, так, по крайней мере, терпимости. Продолжение этой теории заключается в том, что некоторые люди опасаются отказать вам на пороге своего дома, дабы вы не написали о них нечто негативное.

Каковы бы ни были соображения этого врача, сейчас нам предстояла встреча. Должно быть, он услышал мои шаги, потому что, когда я вошла в кабинет, он уже поднялся из-за письменного стола — высокий худощавый мужчина пятидесяти с лишним лет, с густыми седыми волосами. Он приветствовал меня вежливо, но по-деловому.

— Мисс Декарло, буду откровенен. Я согласился встретиться только потому, что читаю и уважаю журнал, который вы представляете. Тем не менее следует понять, что вы не первый, не пятый и даже не десятый по счету репортер из тех, что звонят или заходят сюда.

Я спрашивала себя, сколько еще будет напечатано о Николасе Спенсере статей с фотографиями на обложке. И лишь надеялась, что мой вклад в нашу статью привнесет нечто свежее и важное. У меня появилась идея, и я надеялась, что она сработает. Поблагодарила доктора за то, что он принял меня без предварительной договоренности, села на указанное место и приступила к допросу.

— Доктор Бродрик, если вы регулярно читаете наш журнал, то должны знать, что редакторская политика у нас состоит в правдивом изложении фактов, без налета сенсационности. Я намерена писать в таком же ключе. К тому же все это затрагивает лично меня. Три года назад моя мать вторично вышла замуж, и у меня появилась сводная сестра, с которой я знакома лишь поверхностно, — жена Николаса Спенсера. Сейчас она в больнице, залечивает ожоги, полученные во время пожара, когда недавно ночью умышленно подожгли ее дом. Она в растерянности и не знает, что и подумать о муже, однако хочет знать правду. Буду вам очень признательна за любую помощь.

— Читал про пожар.

Я уловила в его голосе нотку сочувствия, чего и добивалась, ненавидя себя за то, что разыгрываю эту карту.

— Вы были знакомы с Николасом Спенсером? — спросила я.

— Его отец, доктор Эдвард Спенсер, был моим другом. Мы оба увлекались микробиологией, и я часто заглядывал к нему, чтобы понаблюдать за экспериментами. Для меня это занятие было очень увлекательным. К тому времени, как я здесь обосновался, Николас Спенсер уже окончил университет и переехал в Нью-Йорк.

— Когда вы видели Николаса Спенсера в последний раз?

— Шестнадцатого февраля, на следующий день после сбора средств.

— На ночь он остался в городе?

— Нет, он уехал утром после сбора средств. Я не ожидал его увидеть. Позвольте объяснить. Вы находитесь в доме, в котором он вырос, полагаю, вам это известно.

— Да.

— Двенадцать лет назад отец Ника скоропостижно умер от сердечного приступа, примерно в то время, когда Ник женился. Я сразу же предложил купить их дом. Он всегда нравился моей жене, а мой первый врачебный кабинет был мне тесен. В то время я планировал сохранить лабораторию, чтобы повозиться с результатами ранних опытов, которые, по мнению доктора Спенсера, ни к чему не привели. Я попросил Ника разрешить мне только скопировать записи, а он их мне просто оставил. И забрал с собой все поздние отцовские папки, содержащие, по его мнению, обещающие результаты. Как вы наверняка знаете, его мать еще молодой умерла от рака, и отец поставил целью своей жизни найти лекарство от этой болезни.

Мне припомнилось выражение лица Ника Спенсера, когда он мне об этом рассказывал.

— Вы воспользовались записями доктора Спенсера? — спросила я.

— Не вполне. — Бродрик пожал плечами. — Ох уж эти мне благие намерения! Я был всегда слишком занят, и к тому же для создания двух новых исследовательских кабинетов мне понадобилась площадь, отведенная под лабораторию. На случай, если Спенсер когда-нибудь придет за ними, я хранил записи на чердаке. Он так и не пришел до того дня, когда состоялся сбор средств.

— Это было всего за полтора месяца до его смерти! Почему же в таком случае он за ними приехал? — спросила я.

Бродрик замялся.

— Он ничего не объяснял, поэтому я не знаю наверняка. Но явно был чем-то встревожен. Или скорей возбужден. Потом я сказал ему, что он приехал напрасно, и Спенсер спросил, что я имею в виду.

— Что же вы имели в виду?

— Прошлой осенью кто-то из его компании приехал за записями, и мне пришлось отдать их.

— Как Ник прореагировал на ваши слова?

Теперь я была заинтригована.

— Он попросил меня назвать имя или описать этого человека. Я не смог вспомнить его имени, но описал его. Хорошо одетый мужчина с рыжеватыми волосами, среднего роста, лет сорока.

— Ник догадался, кто это?

— Наверняка не знаю, но его это сильно озадачило. Он сказал: «У меня меньше времени, чем я полагал», — и ушел.

— Не знаете, навещал ли он в городе кого-то еще?

— Должно быть. Час спустя, когда я шел в больницу, он проехал мимо меня на машине.

Поначалу я планировала сделать следующую остановку в средней школе, которую посещал Ник. Просто хотелось узнать, каким он был в детстве. Но после разговора с доктором Бродриком передумала и теперь намеревалась сразу поехать в «Джен-стоун» на поиски парня с рыжеватыми волосами, чтобы задать ему несколько вопросов. Если он действительно работал в «Джен-стоун», в чем я почему-то серьезно сомневалась.

12

Выйдя из больницы, Нед поехал домой и сразу лег на диван. Он сделал все, что мог, но все же подвел Энни. Тогда в одном кармане у него была спрятана бутылка с бензином и шнур, в другом — зажигалка. Ему не хватило одной минуты, чтобы сделать с комнатой то же самое, что с домом.

Потом он услышал щелчок двери лифта и увидел копов из Бедфорда. Они знали, кто он такой. Нед был уверен, что они не успели рассмотреть его лицо. Ему не хотелось, чтобы они задумались над тем, почему он в больнице теперь, когда Энни нет в живых.

Конечно, Нед мог бы сказать им, что записался на прием к доктору Грину. Это было бы правдой — несмотря на большую занятость, доктор Грин втиснул его в свое обеденное время. Он приятный человек, хотя и соглашался с Энни в том, что Неду следовало обсудить с ней продажу дома в Гринвуд-Лейке.

Нед не говорил доктору Грину о том, что взбешен. Сказал лишь, что ему очень грустно. Он сказал тогда: «Я так скучаю по Энни. Я ее люблю».

Доктор Грин не знал истинной причины смерти Энни, не знал, что она выскочила из дома, села в машину и ее сбил мусоровоз. А все потому, что сильно разозлилась на Неда из-за акций «Джен-стоун». Доктор не знал, что Нед работал у мастера ландшафтного дизайна в поместье Бедфорд, дом в котором сгорел, и что он хорошо ориентировался в этом поместье.

Доктор Грин дал ему успокоительные таблетки и снотворное. Добравшись домой из больницы, Нед принял две таблетки снотворного и заснул на диване. Проспав четырнадцать часов, он проснулся в четверг, в одиннадцать утра.

Именно в этот момент в дверь позвонила домовладелица, миссис Морган. Двадцать лет назад, когда они с Энни сюда въехали, домом владела ее мать, а в последние годы дом перешел к миссис Морган.

Неду она не нравилась. Это была крупная женщина с агрессивным выражением лица. Загородив вход, она стояла в дверном проеме, но он точно знал, что она пытается заглянуть в комнату, явно напрашиваясь на неприятность.

Когда она заговорила, в ее голосе отсутствовали привычные жесткие и крикливые нотки:

— Нед, я думала, вы уже на работе.

Он не ответил. Не ее дело, что его снова уволили.

— Вы знаете, как я сожалею по поводу Энни.

— Угу. Конечно.

Он все еще был так разбит от действия таблеток, что с трудом мог лишь бормотать.

— Нед, у меня возникла проблема. — Теперь сочувствующий тон уступил место тону деловой женщины. — Ваша аренда истекает первого июня. Мой сын скоро женится, и ему нужна ваша квартира. Мне жаль, но вы ведь понимаете ситуацию. И, как дань памяти Энни, разрешаю вам бесплатно пожить здесь до конца мая.

Час спустя он поехал в Гринвуд-Лейк. Некоторые из прежних соседей работали на своих лужайках. Он остановился перед участком, где стоял когда-то их дом. Теперь тут везде была лужайка. Исчезли цветы, которые Энни сажала с такой любовью. Пожилая миссис Шефли, живущая в другой половине их дома, обрезала кусты мимозы в своем саду. Подняв глаза, она заметила его и пригласила на чашку чая. Угостила домашним кофейным тортом и даже вспомнила, что он любит класть в чай много сахара.

— У вас ужасный вид, Нед, — сказала она, сидя напротив, и глаза ее наполнились слезами. — Энни вряд ли понравился бы ваш растрепанный вид. Она всегда старалась, чтобы вы хорошо выглядели.

— Мне придется переехать, — сказал он. — Хозяйке нужна квартира для сына.

— Нед, куда вы пойдете?

— Не знаю. — Продолжая бороться с недомоганием от снотворного, Нед кое-что придумал. — Миссис Шефли, можно мне снять у вас свободную спальню, пока я что-нибудь не найду?

В ее глазах промелькнуло неудовольствие.

— Ради Энни, — добавил он.

Он знал, что миссис Шефли любила Энни. Но женщина покачала головой:

— Ничего не получится, Нед. Вы не самый опрятный из людей. Энни всегда за вами прибирала. Дом маленький, и мы будем ссориться.

— Я думал, вы хорошо ко мне относитесь.

Нед почувствовал, как в нем закипает гнев.

— Я хорошо к вам отношусь, — примирительно сказала она, — но, когда живешь с человеком под одной крышей, все совсем по-другому.

Она выглянула в окно.

— О, посмотрите, вон идет Гарри Харник. — Она подбежала к двери и позвала его. — Ко мне пришел Нед, — крикнула она.

Гарри Харник был тем самым соседом, который предложил купить у них дом, потому что ему понадобилось расширить двор. Не сделай Гарри это предложение, Нед не продал бы дом и не вложил бы деньги в ту компанию. Теперь Энни не стало, дома нет, а домовладелица хочет вышвырнуть его вон. Миссис Шефли, которая всегда была так мила с ним и Энни, не хочет даже сдать ему комнату.

В дом с сочувствующей улыбкой на лице вошел Гарри Харник.

— Нед, я ничего не знал про Энни, пока все не кончилось. Мне очень жаль. Она была такой чудесной.

— Замечательной, — согласилась с ним миссис Шефли.

Предложение Харника купить дом было первым шагом к гибели Энни. Сейчас миссис Шефли позвала соседа, потому что не хотела оставаться с Недом наедине. «Она меня боится», — подумал Нед. Даже Харник смотрел на него как-то странно. «Он тоже меня боится», — решил Нед.

Домовладелица, вопреки своим словам, предложила ему пожить в квартире бесплатно в течение мая, потому что тоже его боится. Ее сын не сможет с ней жить — они плохо ладят.

«Просто она хочет от меня избавиться», — сказал себе Нед.

Когда вчера он стоял в дверях больничной палаты, Линн Спенсер испугалась его. Ее сестра, эта Декарло, во время интервью смотрела мимо него, а вчера соизволила чуть повернуть голову, чтобы на него взглянуть. Но он изменит ситуацию. Она тоже научится его бояться.

Им овладевали гнев и боль, которые накапливались уже давно. Он это чувствовал. Гнев превращался в ощущение силы, как это случалось с ним в детстве, когда он, бывало, стрелял пульками по белкам в лесу.

«Харник, Шефли, Линн Спенсер, ее сестра — все они белки. Вот так и надо с ними обращаться, как с теми белками», — подумал он.

Потом он уедет, а они, растерзанные и истекающие кровью, останутся лежать, как те белки в его детстве.

Что это за песню он напевал в машине? «Вот пойдем мы на охоту»? Точно.

Нед принялся смеяться. Гарри Харник и миссис Шефли с удивлением уставились на него.

— Нед, — сказала миссис Шефли, — вы не забываете принимать лекарства, которые вам прописали после смерти Энни?

«Смотри, чтобы они ничего не заподозрили», — предупредил он себя. Сделав над собой усилие, он перестал смеяться.

— О да, — сказал он. — Энни заставила бы меня их принимать. Я смеялся потому, что вспомнил тот день, когда вы, Гарри, здорово взбесились из-за того, что я приехал домой в старой машине, которую собирался чинить.

— Старых машин было две, Нед. Из-за них наш квартал выглядел довольно захудалым, но Энни заставила вас от них избавиться.

— Помню. Вот почему вы купили дом — потому что не хотели видеть, как я привожу домой старые машины, которые люблю ремонтировать. И поэтому, когда ваша жена собиралась позвонить Энни, чтобы узнать, как та отнесется к продаже дома, вы ей не разрешили позвонить. А вы, миссис Шефли, знали, что Энни очень расстроится, если дом продадут. Вы тоже ей не позвонили и не помогли спасти дом, потому что хотели, чтобы я отсюда убрался.

Выражение вины читалось и на покрасневшем лице Харника, и на морщинистом лице миссис Шефли. Может быть, они и любили Энни, но явно недостаточно, так что вольно или невольно отобрали у нее дом.

«Не показывай им своих истинных чувств, — снова предупредил он себя. — Не открывайся».

— Я пойду, — сказал Нед. — Но думаю, вам следует знать, что я догадываюсь о том, что вы затевали. Надеюсь, за это вы оба будете гореть в аду.

Повернувшись к ним спиной, Нед вышел из дома и направился к машине. Открыв дверь, он заметил тюльпан, пробивающийся из земли рядом с тем местом, где проходила когда-то дорожка к их дому, и представил себе, как Энни в прошлом году, стоя на коленях, сажала луковицы.

Нед побежал вперед, наклонился и сорвал тюльпан, а потом поднял его к небу. Тем самым он пообещал Энни отомстить за нее. Линн Спенсер, Карли Декарло, его домовладелица миссис Морган, Гарри Харник, миссис Шефли. А как насчет Бесс, жены Харника? Залезая в машину и трогаясь, Нед поразмыслил и включил Бесс Харник в этот список. Она могла бы сама позвонить Энни и предупредить ее о предстоящей продаже дома. Но не сделала этого, а значит, не заслуживала того, чтобы остаться в живых.

13

Когда я возвращалась в плезантвильский офис компании «Джен-стоун», то опасалась, что могу вторгнуться на территорию доктора Кена Пейджа, однако чувствовала, что должна сделать это немедленно. По дороге из Коннектикута в Уэстчестер я пришла к выводу, что человек, приезжавший за записями доктора Спенсера, мог быть из агентства по расследованию и, возможно, был нанят самой компанией.

В своем выступлении на собрании акционеров Чарльз Уоллингфорд утверждал или, во всяком случае, намекал, что пропажа денег и неудача с вакциной оказались для всех совершенно неожиданными и шокирующими. Однако за несколько месяцев до катастрофы самолета Спенсера кто-то забрал эти старые записи. Зачем?

«У меня меньше времени, чем я полагал». Эти слова Ник Спенсер сказал доктору Бродрику. Для чего меньше времени? Чтобы замести следы? Чтобы обезопасить свое будущее с новым именем, возможно, с новым лицом и миллионами долларов? Или же объяснение совершенно иное? И почему я мысленно все время возвращаюсь именно к этому варианту?

На этот раз, приехав в офис компании, я попросила срочно провести меня к доктору Челтавини. Его секретарь велела мне подождать. Прошло несколько минут, и она сказала, что доктор Челтавини занят, но меня примет доктор Кендалл, его ассистентка.

Здание лаборатории располагалось позади и правее административного помещения, и пройти туда можно было по длинному коридору. Там охранник обыскал мою сумку и провел меня через металлоискатель. В приемной я стала ждать доктора Кендалл.

Она была серьезной с виду, от тридцати пяти до сорока пяти лет, с копной прямых темных полос и волевым подбородком.

Доктор Кендалл проводила меня в свой кабинет.

— Вчера принимали доктора Пейджа из вашего журнала, — сказала она. — Мы с доктором Челтавини уделили ему довольно много времени. Я предполагала, что нам удалось ответить на все его вопросы.

— Есть один вопрос, доктор Кендалл, который не пришел бы в голову Кену Пейджу, потому что он имеет отношение к чему-то, о чем я узнала сегодня утром, — сказала я. — Правда ли, что вначале интерес Николаса Спенсера к вакцине подогревался исследованиями его отца в домашней лаборатории?

Она кивнула.

— Так мне рассказывали.

— Ранние записи доктора Спенсера сохранялись для Ника Спенсера врачом, который купил дом в Каспиене, штат Коннектикут. Прошлой осенью какой-то человек, предположительно из «Джен-стоун», приехал и забрал их.

— Почему вы сказали «предположительно из «Джен-стоун»?

Я обернулась. В дверях стоял доктор Челтавини.

— Дело в том, что Ник Спенсер лично поехал за этими записями и, если верить доктору Бродрику, у которого они хранились, был заметно озадачен, узнав об их пропаже.

По лицу доктора Челтавини трудно было угадать его реакцию. Удивление? Тревога? Или это было нечто большее, скорее напоминающее печаль? Я бы отдала что угодно, чтобы прочитать его мысли.

— Вы знаете имя человека, забравшего записи? — спросила доктор Кендалл.

— Доктор Бродрик не помнит имени. Он описал его как хорошо одетого мужчину лет сорока с рыжеватыми волосами.

Они обменялись взглядами. Доктор Челтавини покачал головой.

— Не припомню, чтобы такой человек имел отношение к лаборатории. Может быть, вам поможет Вивьен Пауэрс, секретарь Ника Спенсера.

В моей голове вертелось не меньше десятка вопросов, которые хотелось задать доктору Челтавини. Интуиция подсказывала, что этот человек не в ладу с собой. Вчера он сказал, что презирает Ника Спенсера не только за его двуличие, но и за то, что его собственная репутация оказалась запятнанной. Я не сомневалась в искренности Челтавини, но чувствовала, что его одолевают какие-то мысли.

Он обратился к доктору Кендалл:

— Лора, если бы мы посылали за записями, разве не воспользовались бы своими курьерами?

— Думаю, да, доктор.

— И я так думаю. Мисс Декарло, у вас есть номер телефона доктора Бродрика? Я бы хотел с ним поговорить.

Оставив ему номер, я ушла. Потом задержалась у стола секретаря, чтобы еще раз убедиться в том, что доставка деловой почты в компании осуществляется тремя курьерами. Попросила также встречи с Вивьен Пауэрс, но у нее был выходной.

Уходя из «Джен-стоун», я была твердо уверена хотя бы в одном: никто не поручал парню с рыжеватыми волосами забрать записи доктора Спенсера у доктора Бродрика.

Куда подевались эти записи, и какая важная информация в них заключена? Если она вообще там есть.

14

Точно не помню, когда я влюбилась в Кейси Диллона. Может быть, это случилось много лет назад. Его полное имя Кевин Кертис Диллон, но всю жизнь его называют Кейси, точно так же как меня, Марсию, называют Карли. Он работает хирургом-ортопедом в клинике специальной хирургии. Давным-давно, когда мы оба жили в Риджтауне и я училась в предпоследнем классе школы, он пригласил меня на свой выпускной бал. Помню, что по уши в него влюбилась, но вскоре он уехал в колледж, даже не сказав, когда вернется. Важная персона.

Примерно полгода назад мы столкнулись в вестибюле одного внебродвейского театра. Я была одна, он — с девушкой. Месяц спустя он мне позвонил. Через две недели позвонил снова. Стало ясно, что доктор Диллон, привлекательный тридцатишестилетний хирург, не слишком часто ищет моего общества. Теперь он звонит мне регулярно, но не так регулярно, как хотелось бы.

Могу сказать, что, хотя мое сердце снова разбито, я стараюсь быть благоразумной, но наслаждаюсь каждой минутой, проведенной с Кейси. Помню, какой шок испытала, когда, проснувшись месяца два назад посреди ночи, поняла, что мне снилось, как мы с ним покупаем салфетки для коктейлей для наших вечеринок. Во сне я даже видела наши имена, все в завитушках, на этих салфетках: «Кейси и Карли». Вот до чего можно дойти!

В основном мы договариваемся о свиданиях заранее. Но в тот день, придя домой после долгого рабочего дня, я прослушала сообщение на автоответчике: «Карли, хочешь со мной перекусить?»

Идея показалась мне великолепной. Кейси живет на Западной Восемьдесят пятой улице, и мы часто встречаемся в каком-нибудь ресторане в центре. Я позвонила ему, оставила сообщение, что согласна, тщательно записала события дня, а затем пошла принимать горячий душ.

Лейку в моем душе заменяли уже дважды, но это не помогло. Вода то сочится тонкой струйкой, то прорывается фонтаном, причем колебания температуры совершенно невыносимы. Поневоле начинаешь мечтать о том, как здорово было бы понежиться в теплой, пузырящейся джакузи. Я планировала, что, купив собственную квартиру, обязательно установлю себе это божественное изобретение, пусть даже пришлось бы туже затянуть пояс. Ну а теперь, когда мои средства вложены в «Джен-стоун», о джакузи можно забыть.

Кейси перезвонил мне, когда я сушила волосы. Мы сошлись на том, что нам прекрасно подойдет китайская еда в «Шун Ли уэст», и мы встретимся там в восемь часов, чтобы немного посидеть. У него по графику утром была операция, а мне надо было подготовиться к девятичасовой встрече с парнями в офисе.

Я успела в «Шун Ли уэст» точно к восьми. Кейси был уже за столиком и, казалось, давно там обосновался. Я шучу, что из-за него чувствую себя опоздавшей, даже если он сверяет по мне свои часы. Мы заказали вино, просмотрели меню и сошлись на темпуре из креветок и курятине в остром соусе. Потом с головой ушли в обсуждение последних двух недель.

Я сказала ему, что меня взяли на работу в «Уолл-стрит уикли», и он оценил это по достоинству. Потом рассказала про Николаса Спенсера, постепенно начиная размышлять вслух. Это со мной случается в обществе Кейси.

— Проблема в том, — сказала я, надкусывая рулет с яйцом, — что, как мне кажется, многие обижены лично на Спенсера. Разумеется, дело в деньгах. Для некоторых это только деньги, но для кого-то — больше чем деньги. Многие воспринимают все это как настоящее предательство.

— Они видели в нем бога, который наложит на них исцеляющую руку и излечит их самих или их больных детей, — сказал Кейси. — Как врач, я вижу здесь преклонение перед героем, которое возникает у очень больного пациента, оправившегося после кризиса. Спенсер обещал избавить мир от угрозы рака. После неудачи с вакциной он мог просто перейти дозволенные границы.

— Что ты этим хочешь сказать?

— Карли, какова бы ни была причина, он украл деньги. Затея с вакциной провалилась. Его ждали позор и в конечном итоге тюрьма. Интересно, какая у него была страховка? Кто-нибудь этим интересовался?

— Не сомневаюсь, что этим займется, если уже не занялся, Дон Картер, который отвечает за деловую часть статьи. Так ты считаешь, Ник Спенсер мог умышленно подстроить аварию самолета?

— Придумав такой выход, он был бы не первым.

— Полагаю, да.

— Карли, эти исследовательские лаборатории — рассадник сплетен. Недавно я разговаривал со знакомыми. Уже несколько месяцев ходят слухи, что в «Джен-стоун» окончательные результаты не подтвердились.

— Ты думаешь, Спенсер это знал?

— Если знали все остальные, к этому причастные, то непонятно, как он мог не знать. Дай объясню. Фармацевтическое производство — миллиардный бизнес, и «Джен-стоун» — не единственная компания, которая отчаянно пытается найти лекарство от рака. Та компания, которая найдет серебряную пулю, завладеет патентом стоимостью в миллиарды долларов. Не обманывай себя. Другие компании радуются, что вакцину Спенсера получить не удалось. Чтобы стать победителем, работает не одна такая компания. Деньги и Нобелевская премия — очень хорошие стимулы.

— Нельзя сказать, чтобы вы, доктор, представляли профессию медика в таком уж выгодном свете, — заметила я.

— А я и не собираюсь представлять ее в каком-то свете. Я говорю, как оно есть на самом деле. Такова же ситуация с больницами. Мы сражаемся за пациентов. Пациенты приносят доход, а это означает, что клиника может позволить себе иметь новейшее оборудование. Как можно привлечь пациентов? Пригласить в штат классных специалистов. Почему врачей, сделавших себе имя в своей области, постоянно приглашают на работу? Это как перетягивание каната, и так было всегда. У меня есть друзья в клинических исследовательских лабораториях, и они говорят, что постоянно опасаются шпионов. Все время происходит утечка информации о новых лекарствах и вакцинах. И даже без откровенного воровства, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю идет соревнование за право быть первым в открытии новейшего чудесного лекарства или вакцины. Вот с чем столкнулся Ник Спенсер.

Услышав слово «шпионы», я подумала о незнакомце, забравшем папки из офиса доктора Бродрика, и рассказала о нем Кейси.

— Карли, ты говоришь, что Ник Спенсер двенадцать лет назад забрал папки своего отца, а прошлой осенью какой-то неизвестный человек вернулся за оставшимися папками. Разве это не говорит о том, что кто-то подумал об их возможной ценности, причем пришел к такому выводу раньше самого Спенсера?

— «У меня меньше времени, чем я полагал» — последнее, Кейси, что Спенсер сказал доктору Бродрику, и было это всего за шесть недель до аварии самолета. Я продолжаю ломать над этим голову.

— Что он имел в виду? — спросил Кейси.

— Не знаю. Но скольким людям, по-твоему, он мог сказать о том, что оставил ранние записи отца в старом семейном доме? То есть когда ты выезжаешь из дома, куда вселяется другая семья, вряд ли она согласится хранить твой хлам. Но там были особые обстоятельства. Доктор рассчитывал, что в свободное время станет работать в собственной лаборатории. А теперь утверждает, что использовал место в качестве кабинета для исследований.

Принесли наши главные блюда, дымящиеся и шипящие, очень аппетитные на вид и с божественным ароматом. До меня дошло, что после рогалика с кофе в закусочной я не съела ни крошки. Вспомнила также, что после назначенной на следующее утро встречи в офисе с Кеном Пейджем и Доном Картером собиралась еще раз съездить в Каспиен.

Помню также, что была удивлена тем, с какой готовностью доктор Бродрик в то утро согласился со мной увидеться. Не менее удивительным было и то, что он в свое время добровольно вызвался хранить некоторые записи доктора Спенсера и что всего несколько месяцев назад передал их курьеру, имя которого не мог не помнить. Спенсер всегда считал, что предварительные исследования отца помогли в разработках «Джен-стоун». В старом доме он их оставил по просьбе Бродрика. Они требовали очень бережного отношения.

«Возможно, так с ними и обращались, — подумала я. — Может быть, никакого рыжеволосого мужчины не было».

— Кейси, ты хорошо действуешь на мои мыслительные способности, — сказала я, приступив наконец к креветкам. — Может, тебе следовало стать психиатром.

— Все врачи — психиатры, Карли. Некоторые просто этого еще не поняли.

15

Хорошо было находиться в редакции «Уолл-стрит уикли» — иметь свою ячейку, свой письменный стол, свой компьютер. Может быть, есть люди, мечтающие лишь о лежащей впереди дороге, но я не из их числа. Не потому, что не люблю путешествовать. Люблю. Я писала биографии знаменитых или, во всяком случае, известных людей, и это приводило меня и в Европу, и в Южную Америку, один раз даже в Австралию. Но после двухнедельного отсутствия я всегда была готова вернуться домой.

Дом для меня — это огромный, великолепный, замечательный кусок недвижимости под названием остров Манхэттен: Ист-Сайд, Уэст-Сайд, весь город. Мне нравится гулять по нему тихим воскресным днем, ощущая присутствие зданий, которые видели еще мои прабабки и прадеды, когда приехали в Нью-Йорк — одна ветвь из Ирландии, другая из Тосканы.

Все эти мысли проносились у меня в голове, пока я раскладывала на новом столе свои принадлежности и просматривала записи перед встречей, которая должна была состояться в офисе Кена.

В мире экстренных газетных и журнальных сообщений, сногсшибательных новостей не привыкли попусту тратить время. Обменявшись приветствиями, мы с Кеном и Доном приступили к делу. Кен устроился за письменным столом. На нем были свитер и рубашка с открытым воротом, и постороннему человеку он мог бы показаться бывшим футболистом.

— Ты первый, Дон, — сказал он.

Маленький и аккуратный Дон пролистал свои заметки.

— Через четырнадцать лет после того, как получил степень магистра экономики и управления в Корнеле, Спенсер поступил на работу в фирму «Джекман медикал саплай». В то время это была конкурентоспособная семейная компания. С помощью своего тестя он в конце концов выкупил фирму Джекмана. Восемь лет назад, когда Спенсер организовал «Джен-стоун», он включил туда медицинское оборудование, а для финансирования исследований сделал это достоянием гласности. Именно этот отдел он долгое время обворовывал.

— Он купил дом в Бедфорде, а также квартиру в Нью-Йорке, — сказал Дон. — Поначалу Бедфорд стоил три миллиона, но с учетом модернизации и роста цен на рынке недвижимости к моменту поджога он стоил гораздо больше. Квартира куплена за четыре миллиона, но потом в нее были вложены какие-то деньги. Это не был один из тех пентхаусов или дуплексов за астрономическую цену, как о том писали некоторые газеты. Между прочим, как на дом, так и на квартиру были оформлены закладные, которые в конечном счете уже выплачены.

Я вспомнила, как Линн говорила мне, что одно время жила в доме и квартире первой жены Спенсера.

— Разграбление отдела медицинского оборудования началось много лет назад. А полтора года назад он принялся занимать под собственные акции. Никто не знает зачем.

— Хочу вмешаться, чтобы продолжить логическую цепочку, — сказал Кен. — Если верить доктору Челтавини, именно в это время в лаборатории начались проблемы. У последующих поколений мышей, получавших вакцину, начали развиваться раковые клетки. Вероятно, Спенсер догадался, что карточный домик вот-вот рассыплется, и принялся по-настоящему грабить компанию. У меня такое ощущение, что встреча в Пуэрто-Рико была лишь этапом на его пути из страны. Но удача ему изменила.

— Спенсер сказал врачу, купившему у его отца дом, что у него остается меньше времени, чем он полагал, — заметила я.

Потом рассказала им о записях, которые, как утверждает доктор Бродрик, он отдал рыжеволосому мужчине, сказавшему, что его направили из офиса Спенсера.

— Вот что у меня никак не укладывается в голове, — продолжала я, — так это то, что врач передает кому-то папки с результатами исследований, не убедившись в подлинности запроса и как минимум не получив за них расписку.

— Есть вероятность, что кто-то из компании начал подозревать Спенсера? — предположил Дон.

— Ну, на собрании акционеров это не прозвучало, — сказала я. — И безусловно, само существование этих папок было для доктора Челтавини новостью. Думаю, что, если кого-то и заинтересовали бы ранние эксперименты микробиолога-любителя, так именно такого человека, как он.

— Доктор Бродрик говорил еще кому-то о том, что записи забрали? — спросил Кен.

— Он упоминал что-то о разговоре со следователями. Поскольку он сам вызвался это рассказать, я бы ответила «нет».

Вспомнилось, что напрямую не спрашивала об этом доктора Бродрика.

— Возможно, его посетили из управления Главного прокурора штата. — Говоря это, Дон закрыл записную книжку. — Они пытаются найти след денег. Полагаю, деньги находятся на пронумерованном счету в каком-нибудь швейцарском банке.

— По их мнению, он туда планировал перевести деньги? — спросила я.

— Трудно сказать. Есть другие места, где рады людям с большими «бабками» и не задают лишних вопросов. Спенсер любил Европу и свободно говорил на французском и немецком, так что ему не составило бы особого труда адаптироваться в любом выбранном им месте.

Я вспомнила то, что Ник говорил о своем сыне, Джеке: «Он для меня целый мир». Как он мог примириться с тем, что покинет своего сына, оставит свою страну, не имея возможности вернуться назад, чтобы не пришлось окончить дни в тюрьме. Задала этот вопрос коллегам, но ни Дон, ни Кен не увидели здесь конфликта.

— Если он располагал такой суммой, его сын мог в любое время сесть на борт частного самолета, чтобы навестить папочку. Нетрудно составить список людей, которые не могут сюда вернуться, однако они настоящие семьянины. К тому же часто ли он мог бы видеть сына, будь он в тюряге?

— Но остается еще одна неизвестная величина, — заметила я. — Линн. Если верить ей, она не участвовала в этой схеме. Планировал ли он, сбегая, оставить ее «на мели»? Почему-то не могу себе представить ее живущей в изгнании. Ведь она проторила себе путь, чтобы влиться в блестящую толпу, в нью-йоркский высший свет. А теперь вот утверждает, что у нее фактически нет денег.

— «Отсутствие» денег для людей вроде Линн Спенсер, вероятно, сильно отличается от того, что мы трое считаем их «отсутствием», — поднимаясь, сухо заметил Дон.

— И еще одно, — поспешно произнесла я. — Именно этот аспект хочется затронуть в нашей истории. Просмотрела прессу на тему разорений корпораций. Похоже, основное внимание обычно уделяется тому, какую роскошную жизнь вел человек, укравший деньги, — все эти самолеты, яхты и полудюжина домов. В нашей истории все не так. От наших взоров скрыто то, что́ Ник Спенсер делал с деньгами. Поэтому я хочу расспросить «маленьких людей», включая того парня, которого обвиняют в поджоге. Даже в случае его виновности он был вне себя — ведь у него умирает от рака маленькая дочь и он скоро лишится своего дома.

— Почему ты думаешь, что он невиновен? — спросил Дон. — Мне кажется, парень просто потерял над собой контроль.

— Видела его на собрании акционеров. Когда он вдруг разбушевался, я была совсем близко от него.

— И сколько времени это продолжалось?

Дон приподнял одну бровь — трюк, который всегда вызывал во мне зависть.

— Пожалуй, около двух минут, — ответила я. — Но независимо от того, поджигал ли он дом, этот парень, безусловно, пример того, что случается с настоящими жертвами банкротства «Джен-стоун».

— Поговори с некоторыми из них. Посмотрим, что удастся узнать, — согласился Кен. — Ладно, за работу.

Вернувшись в свою ячейку, я просмотрела файл с материалами о Спенсере. После катастрофы самолета в газеты попали высказывания о нем людей, работавших с ним в «Джен-стоун». Одно из них принадлежало Вивьен Пауэрс, секретарше, проработавшей с ним шесть лет. Она буквально превозносила его до небес. Я стала набирать ее номер в офисе Плезантвиля, загадав, чтобы она ответила.

Пауэрс сняла трубку. Бодрым молодым голосом она твердо сказала мне, что не согласится дать интервью ни по телефону, ни в личной беседе. Не дав ей времени опомниться, я энергично заговорила:

— Буду с вами откровенной. Мне хотелось бы добавить немного позитива — ведь люди весьма разгневаны тем, что потеряли деньги, и портрет Спенсера мог бы выйти совсем негативным. После его смерти вы говорили о нем очень по-доброму. Боюсь, вы тоже изменили свое мнение.

— Никогда не поверю, что Николас Спенсер взял хоть грош, — искренне произнесла она. Тут голос изменил ей. — Он был удивительным человеком, — закончила она почти шепотом, — вот мое мнение.

У меня было такое чувство, словно Вивьен Пауэрс боится, что ее услышат.

— Завтра суббота, — торопливо сказала я. — Могу заехать к вам домой или встретиться с вами там, где пожелаете.

— Нет, не завтра. Мне надо все обдумать.

Послышался щелчок, и линия замолчала.

Почему она сказала, что Спенсер не мог взять себе деньги?

«Может быть, не завтра, но мы обязательно поговорим, мисс Пауэрс, — мысленно пообещала я. — Обязательно поговорим».

16

Когда Энни была жива, она не разрешала ему пить, потому что считала, что выпивка плохо сочетается с приемом лекарств. Но вчера, по пути домой из Гринвуд-Лейка, Нед остановился у винного магазина и купил бутылку бурбона, бутылку скотча и хлебной водки. Со времени смерти Энни он не принимал лекарств, так что, может быть, сейчас она на него не стала бы злиться.

— Мне надо поспать, Энни, — объяснил он, открывая первую бутылку. — Это поможет мне уснуть.

И действительно помогло. Он уснул, сидя в кресле, но потом что-то произошло. Нед не понимал, снится ли ему это, или он просто вспоминает пожар. Он стоял под теми деревьями с канистрой бензина в руках, когда вдруг сбоку от дома метнулась тень и устремилась в сторону подъездной дорожки.

Было очень ветрено, и ветви деревьев, не переставая, шевелились и раскачивались. Сначала он подумал, что это тень от веток дерева. Но потом тень приобрела очертания человеческой фигуры, и во сне ему стало казаться, что он может даже различить лицо.

Это было как в снах с Энни, когда он чувствовал даже аромат ее любимого персикового лосьона для тела.

Должно быть, так и есть, решил Нед. Ведь это был всего лишь сон.

В пять утра, когда сквозь сумрак пробивались первые проблески зари, Нед проснулся. Все его тело болело, оттого что он заснул в кресле, но сердце болело еще сильнее. Ему нужна была Энни! Но она умерла. Пройдя через комнату, Нед достал винтовку, которую все эти годы прятал под кучей хлама на их половине гаража. Он снова сел, крепко обхватив руками ствол.

Винтовка приведет его к Энни. Когда он покончит со всеми этими людьми, из-за которых она умерла, они встретятся и снова будут вместе.

И тут вдруг в памяти промелькнула прошедшая ночь. Лицо человека на подъездной дорожке Бедфорда. Видел ли он его, или ему все это пригрезилось?

Он улегся и попытался снова уснуть, но не смог. Рана на обожженной руке воспалилась и сильно болела. Обратиться за неотложной помощью в больницу Нед не мог. Не так давно он услышал по радио, что у парня, арестованного по подозрению в поджоге, был ожог руки.

Ему повезло, что в тот день он встретил в вестибюле клиники доктора Райана. Если бы он пошел в кабинет неотложной помощи, кто-то мог бы сообщить о нем в полицию. А там выяснили бы, что прошлым летом он работал у мастера ландшафтного дизайна, занимавшегося участком в поместье Бедфорд. Жаль, Нед потерял рецепт, который выписал ему доктор Райан.

Может, полегчает, если смазать руку маслом? Именно это сделала однажды его мать, когда обожглась, зажигая сигарету от горелки. А нельзя ли позвонить доктору Райану и попросить другой рецепт? Или же это напомнит ему, что через несколько часов после пожара в Бедфорде Нед показал ему обожженную руку?

Он никак не мог придумать, что делать.

17

Я вырезала из газеты «Каспиен таун джорнал» все статьи о Спенсере. После разговора с Вивьен Пауэрс просмотрела их и нашла фотоснимок Ника, стоящего на возвышении стола с торжественного ужина в честь вручения ему награды «Выдающемуся горожанину». В статье были перечислены все сидящие за столом.

В этот перечень вошли: председатель совета директоров клиники Каспиена, мэр Каспиена, сенатор, священник и несколько мужчин и женщин — заметных в своей области личностей, из тех людей, что регулярно бывают на благотворительных обедах.

Я записала их имена и нашла в справочнике номера телефонов. Особенно хотелось найти в Каспиене человека, которого Ник Спенсер навестил на следующее утро после визита к доктору Бродрику. Вероятность успеха была мала, но, кто знает, может быть, этот человек сидел вместе с Ником в президиуме. Пока я не стала звонить мэру, сенатору и председателю совета директоров клиники. Надеялась связаться с одной из присутствующих на обеде женщин.

По словам доктора Бродрика, в то утро Спенсер неожиданно вернулся в Каспиен и был озадачен тем, что ранние записи его отца отсутствуют. Я всегда пытаюсь встать на место человека, которого хочу понять. Если бы я оказалась на месте Ника, и мне нечего было бы скрывать, то наверняка сразу же поехала бы в свой офис и начала расследование.

Вчера вечером, вернувшись домой после ужина с Кейси, я переоделась в любимую ночную сорочку, залезла в постель, набросала в изголовье подушек и разложила на кровати все статьи из объемистой папки с материалами о Нике. Прочла все, используя технику скорочтения, но не встретила ни единого намека на то, что он оставил записи с ранними экспериментами отца у доктора Бродрика в Каспиене.

Естественно, такого рода информация могла быть известна очень немногим людям. Если верить доктору Челтавини и доктору Кендалл, они не знали о существовании старых записей, а мужчина с рыжеватыми волосами вовсе не служил в компании штатным курьером.

Но каким образом о записях доктора Спенсера стало известно кому-то за пределами компании и, что озадачивает еще больше, зачем они ему понадобились?

Я сделала три телефонных звонка и оставила сообщения. Удалось связаться с единственным человеком — преподобным Хауэллом, пресвитерианским священником, который на благотворительном обеде обращался к присутствующим с призывом. Сердечным тоном он сказал, что в тот вечер с Ником Спенсером почти не общался.

— Разумеется, я поздравил его с получением награды, мисс Декарло. Позже меня, как и всех прочих, привело в смятение известие о его сомнительных махинациях, а также то, что клиника понесла крупные финансовые потери, поскольку вложила в его компанию большую часть своего портфеля ценных бумаг.

— Ваше преподобие, во время большинства из этих обедов при перемене блюд люди встают и ходят вокруг, — сказала я. — Вы, случайно, не замечали, говорил ли с кем-нибудь Николас Спенсер?

— Не замечал, но, если хотите, могу разузнать.

Мое расследование продвинулось не очень далеко. Я позвонила в больницу, и мне сказали, что Линн выписалась.

Как писали утренние газеты, Марти Бикорски было предъявлено обвинение в поджоге и опрометчивом поведении, после чего его освободили под залог. Я нашла его телефон в справочнике Уайт-Плейнс и набрала номер. Автоответчик был включен, и я оставила сообщение: «Я Карли Декарло из «Уолл-стрит уикли». Видела вас на собрании акционеров, и вы совершенно не показались мне человеком, способным поджечь чей-либо дом. Надеюсь, вы мне перезвоните. Хотела бы вам помочь, если это в моих силах».

Едва повесила трубку, как почти сразу же зазвонил телефон.

— Говорит Марти Бикорски. — Голос казался утомленным и в то же время напряженным. — Не думаю, что кто-то в состоянии мне помочь, но можете попытаться.

Полтора часа спустя я подъехала к опрятному старому дому, построенному на разных уровнях. На верхушке мачты, стоящей на лужайке, развевался американский флаг. Показывала свой нрав капризная апрельская погода. Вчера температура поднялась выше двадцати градусов. Сегодня было около пятнадцати и ветрено. Можно было бы и свитер надеть под легкую весеннюю куртку.

Должно быть, Бикорски наблюдал за мной, потому что дверь была открыта еще до того, как я успела позвонить. При взгляде на его лицо первой моей реакцией была жалость — бедный малый! Выражение глаз, такое подавленное и усталое, вызывало сострадание. Он, однако, сделал вполне осознанную попытку распрямить опущенные плечи и слабо улыбнулся.

— Входите, мисс Декарло. Я Марти Бикорски.

Он протянул было мне руку, но потом отдернул ее. Рука была плотно забинтована. Я знала, что он утверждал, будто обжег ее о горелку плиты.

Узкая прихожая вела прямо на кухню. Справа от входной двери был вход в жилую комнату. Марти сказал:

— Жена сварила кофе. Если не возражаете, мы могли бы сесть за стол.

— Это было бы замечательно.

Я последовала за ним на кухню, где стоящая к нам спиной женщина вынимала из духовки торт к кофе.

— Рода, это мисс Декарло.

— Зовите меня, пожалуйста, Карли, — сказала я. — Вообще-то я Марсия, но в школе дети стали называть меня Карли, и прозвище прилипло.

Рода Бикорски была примерно моего возраста, на пару дюймов выше меня, хорошо сложенной, с длинными темно-русыми волосами и яркими голубыми глазами. Щеки у нее пылали, и я подумала, всегда ли у нее такой румянец или на ее здоровье отражаются эмоциональные потрясения.

Как и ее муж, она была одета в джинсы и трикотажную рубашку. Слегка улыбнувшись, женщина сказала, протягивая мне руку:

— Хорошо бы, кто-нибудь придумал прозвище для Роды.

Кухня была уютной и сверкала чистотой. Стол и стулья раннего американского стиля, а покрытие на полу «под кирпич» такое же, как на нашей кухне, когда я была маленькой.

Рода пригласила меня к столу, предложив кофе и торт, кусок которого я охотно взяла. С моего места через окно эркера был виден небольшой задний двор. Спортивные снаряды и качели говорили о присутствии в семье ребенка.

Рода Бикорски заметила, куда я смотрю.

— Марти сам соорудил этот комплекс для Мэгги. — Она села напротив меня. — Карли, хочу быть с вами откровенной. Вы журналистка и приехали, потому что якобы хотите нам помочь. У меня к вам очень простой вопрос: почему вы хотите нам помочь?

— Я присутствовала на собрании акционеров. И поведение вашего мужа восприняла как реакцию отчаявшегося отца, а вовсе не жаждущего мести человека.

Ее лицо смягчилось.

— В таком случае вы знаете о нем больше, чем группа расследования поджога. Если бы я догадалась, чего они добиваются, ни за что бы не сказала о том, как Марти просыпается по ночам и выходит на улицу покурить.

— Ты постоянно пристаешь ко мне, чтобы я бросил курить, — с кривой ухмылкой заметил Бикорски. — Надо было тебя послушаться, Род.

— Насколько я понимаю, после собрания акционеров вы сразу отправились на работу, на станцию обслуживания. Это верно? — спросила я.

Он кивнул.

— На этой неделе я работал с трех до одиннадцати. Опоздал, но меня подменил один парень. Чтобы успокоиться, пошел после работы выпить пару пива, а потом отправился домой.

— Это правда, будто в баре вы говорили, что не прочь подпалить дом Спенсера?

Усмехнувшись, он покачал головой.

— Не стану вам говорить, что, потеряв все эти деньги, не расстроился. Я все еще переживаю на этот счет. Это наш дом, и нам предстоит регистрировать его для продажи. Но для меня поджечь чей-то дом такая же нелепица, как поджечь свой собственный дом. Это все треп.

— Ты ведь можешь повторить эти слова! — Рода Бикорски сжала плечо мужа, потом дотронулась до его подбородка. — Необходимо прояснить ситуацию, Марти.

Он говорил правду. Я была в этом уверена. Все улики против него были случайными.

— Вы вышли покурить около двух часов ночи с понедельника на вторник?

— Да. Дурацкая привычка, но, когда просыпаешься и знаешь, что не уснуть, пара сигарет может успокоить.

Я случайно посмотрела в окно и заметила, как ветрено стало на улице. Это мне кое о чем напомнило.

— Погодите минутку, — сказала я. — В ночь с понедельника на вторник было ветрено и холодно. Вы сидели прямо на улице?

Он задумался.

— Нет, я сидел в машине.

— В гараже?

— Машина стояла на подъездной аллее. Я включил двигатель.

Они с Родой обменялись взглядами. Она словно предупреждала, чтобы он ничего больше не говорил. Зазвонил телефон. Было заметно, что он рад предлогу выйти из-за стола. Вскоре Марти вернулся с сумрачным выражением лица.

— Карли, звонил мой адвокат. Он вне себя, что я вас впустил. Велит мне не говорить больше ни слова.

— Папочка, ты с ума сошел?

В кухню вошла маленькая девочка лет четырех в наброшенном на плечи одеяльце, край которого волочился по полу. У нее были белокурые волосы и голубые, как у матери, глаза, но очень бледное личико. Вся она казалась такой хрупкой, что мне сразу вспомнились изысканные фарфоровые куклы, которых я однажды видела в Музее кукол.

Бикорски нагнулся и взял девочку на руки.

— Я не сошел с ума, детка. Ты хорошо поспала?

— Угу.

Он повернулся ко мне.

— Карли, это наша Мэгги.

— Папа, ты должен говорить, что я твое сокровище.

Он притворился, что шокирован.

— Как же я мог забыть? Карли, это наше сокровище, Мэгги. А это Карли, детка.

Я пожала маленькую ручку.

— Очень приятно познакомиться, Карли, — сказала она с задумчивой улыбкой.

Мне трудно было сдерживать слезы. Очевидно было, что девочка очень, очень больна.

— Привет, Мэгги. Рада с тобой познакомиться.

— А почему бы мне не приготовить тебе какао, пока мама провожает Карли? — предложил Марти.

Она похлопала его по забинтованной руке.

— Папочка, обещаешь, что, когда будешь варить какао, больше не обожжешься?

— Обещаю, принцесса. — Он взглянул на меня. — Если хотите, Карли, можете об этом написать.

— Так и сделаю, — тихо произнесла я.

Рода проводила меня до двери.

— У Мэгги опухоль головного мозга. Знаете, что мне сказали врачи три месяца назад? Они сказали: «Забирайте ее домой и наслаждайтесь тихим семейным счастьем. Не мучайте дочь химиотерапией или облучением и не дайте шарлатанам уговорить себя на какое-нибудь невиданное лечение, потому что все это не поможет». Они сказали, что Мэгги не доживет до следующего Рождества. — Щеки женщины запылали еще ярче. — Карли, хочу сказать вам вот что. Когда неустанно, дни и ночи напролет, как мы с Марти, молишь небеса о том, чтобы Господь пощадил единственное дитя, не станешь гневить Его тем, что поджигаешь чей-то дом.

Чтобы не разрыдаться, она прикусила губу.

— Я уговорила Марти получить ту вторую закладную. В прошлом году навещала в хосписе при больнице Святой Анны умирающую подругу. Николас Спенсер работал там волонтером. Мы познакомились. Ник рассказал мне о вакцине, над которой работает. Он не сомневался, что эта вакцина поможет излечить рак. Именно тогда я уговорила Марти вложить в компанию все наши деньги.

— Вы познакомились с Николасом Спенсером в хосписе? Он был там волонтером?

Я была настолько изумлена, что язык с трудом повиновался.

— Да. И только в прошлом месяце, когда мы узнали про Мэгги, я поехала туда, чтобы с ним повидаться. Ник сказал, что вакцина еще не готова и потому он не сможет помочь нашей девочке. Невозможно представить, что такой уверенный в себе человек мог обмануть, мог рисковать… — Покачав головой, она прижала ладонь ко рту, но не смогла сдержать рыданий. — Моя малютка умрет!

— Мамочка!

— Иду, детка.

Рода поспешно вытирала слезы, струившиеся по ее щекам.

— Я интуитивно приняла сторону Марти, — сказала я, открывая дверь. — А теперь, когда мы знакомы, если есть способ помочь, постараюсь его найти.

Пожав ей руку, я вышла.

По дороге в Нью-Йорк позвонила, чтобы прочитать сообщения. То, что получила, повергло меня в дрожь:

«Привет, мисс Декарло, это Милли. Вчера я обслуживала вас в закусочной Каспиена. Знаю, что завтра вы собирались навестить доктора Бродрика. Наверное, вам надо это знать: сегодня, когда он делал утреннюю пробежку, его сбила машина, а водитель скрылся. Врачи говорят, он не выживет».

18

Полагаю, я доехала домой на «автопилоте». Думала лишь об этом происшествии, в результате которого доктор Бродрик впал в кому и находился в критическом состоянии. Был ли это несчастный случай?

Вчера сразу после разговора с доктором Бродриком я отправилась в офис «Джен-стоун» и принялась выяснять, кто посылал за этими записями. Беседовала с доктором Челтавини и доктором Кендалл. Говоря о мужчине с рыжеватыми волосами, как описал его мне доктор Бродрик, я выспрашивала сотрудников о других возможных курьерских службах. И вот этим утром, лишь несколько часов спустя, доктора Бродрика сбивает какой-то автомобиль.

Из машины позвонила в закусочную Каспиена и поговорила с Милли. Она рассказала, что несчастный случай произошел в шесть утра в парке округа, рядом с домом Бродрика.

— Полиция считает, тот водитель был, наверное, пьян или типа того, — сказала Милли. — Чтобы сбить доктора, ему надо было здорово съехать с дороги. Ну разве это не ужасно? Помолитесь за него, Карли.

— Непременно помолюсь.

Приехав домой, я переоделась в удобный легкий джемпер, слаксы и тапочки. В пять часов налила себе бокал вина, достала сыра и крекеров, положила ноги на скамеечку и принялась думать о прошедшем дне.

Встреча с Мэгги, которой оставалось жить всего несколько месяцев, оживила воспоминания о Патрике.

«Будь у меня выбор, — думала я, — хуже, наверное, было бы, если бы Патрик дожил до четырех лет. Не легче разве было потерять его нескольких дней от роду, чем ждать, пока он обретет душу и станет центром жизни для меня, как Мэгги для Роды и Марти Бикорски? Если бы… Если бы… Если бы хромосомы, из которых формировалось сердце Патрика, не были с изъяном. Если бы можно было уничтожить раковые клетки, проникшие в мозг Мэгги…»

Разумеется, задавать подобные вопросы бессмысленно, потому что ответов на них нет. Этого не произошло, поэтому мы никогда не узнаем, как могло бы быть. Сейчас Патрику было бы десять. В своем воображении вижу его таким, каким он мог бы стать. У него были бы, конечно, темные волосы, как у его отца, Грега. Возможно, он был бы высоким для своего возраста.

Грег высокий, и, судя по моим родителям, бабушкам и дедушкам, мне достались рецессивные гены высокого роста. У него были бы голубые глаза. (У меня глаза голубые, а у Грега голубые с поволокой.) Мне хочется думать, что мой ребенок был бы больше похож на меня, потому что я похожа на отца, а тот был приятнейшим мужчиной и к тому же весьма привлекательным.

Странная вещь. Мой сын, который прожил всего несколько дней, вспоминается мне вполне реальным, в то время как Грег, с которым я в течение года посещала аспирантуру и за которым год была замужем, почти совсем стерся из памяти. Как бы то ни было, единственное связанное с ним постоянное чувство — это недоумение по поводу того, как я могла быть такой глупой и не догадаться, какой это был с самого начала поверхностный человек. Вы ведь помните тот старый плакат: «Он не тяжелый, это мой брат»? А как насчет такого: «Он не тяжелый, это мой сын»? Прелестный младенец весом пять фунтов четыре унции, но с больным сердцем оказался для отца непосильной ношей.

Надеюсь, что у меня еще будет шанс. Хотелось когда-нибудь завести семью. Молю Бога, чтобы глаза у меня были открыты и я бы не совершила очередной ошибки. Вот что мне в себе не нравится: я чересчур скоро сужу о людях. Марти Бикорски вызвал у меня неосознанную симпатию и жалость. Потому и решила его навестить, потому и верю, что он непричастен к этому поджогу.

Потом стала думать о Николасе Спенсере. Два года назад, когда мы познакомились, он мне сразу понравился и вызвал у меня восхищение. Теперь же мне видна лишь верхушка айсберга. Все остальное до поры скрыто от глаз: то, как он обошелся с этими людьми, не только подорвав их финансовую стабильность своими обесцененными акциями, но и разрушив их надежду на вакцину, которая способна предотвратить и излечить рак у их смертельно больных близких. Если только не найдется другой ответ.

К этому ответу причастен мужчина с рыжеватыми волосами, забравший записи доктора Спенсера. Я в этом уверена. Может быть, на доктора Бродрика совершено покушение, потому что он мог опознать того человека?

Через некоторое время я вышла на улицу, дошла пешком до Гринвич-Виллидж и в непритязательном маленьком кафе заказала себе лингвини с соусом из моллюсков и салат. Это помогло справиться с головной болью, но, к сожалению, на душе легче не стало. Меня одолевало чувство вины, оттого что мой визит мог стоить доктору Бродрику жизни. Но потом, вернувшись домой, я все-таки уснула.

Проснувшись на следующее утро, почувствовала себя лучше. Люблю воскресное утро, люблю, прихлебывая кофе, читать в постели воскресные газеты. Потом включила радио, чтобы послушать девятичасовые новости. Рано утром мальчишки из Пуэрто-Рико, удившие рыбу с лодки недалеко от того места, где были найдены обломки самолета Николаса Спенсера, выудили из воды обгоревший и запятнанный кровью обрывок синей мужской спортивной рубашки. Комментатор сказал, что без вести пропавший бизнесмен Николас Спенсер, подозреваемый в хищении из своей медицинской исследовательской компании миллионов долларов, несколько недель назад, в тот день, когда улетал из аэропорта графства Уэстчестер, был одет в синюю спортивную рубашку. Обрывок был обследован, после чего предполагалось провести его сравнение с идентичными рубашками из галантерейного магазина «Пол Стюарт» на Мэдисон-авеню, где Спенсер делал покупки. Поблизости от места катастрофы водолазы снова должны будут заняться поисками тела.

Я позвонила Линн на квартиру и сразу поняла, что разбудила ее. Голос был сонным и недовольным, но быстро изменился, когда она меня узнала. Я пересказала ей новости, и она долго молчала, а потом прошептала:

— Карли, я была уверена, что его найдут живым, что все это ночной кошмар, после которого я проснусь и увижу его рядом с собой.

— Вы одна? — спросила я.

— Конечно, — негодующе произнесла она. — За кого вы меня принимаете?

Я прервала ее.

— Линн, есть ли у вас домработница или кто-то еще, кто вам помогает, пока вы поправляетесь?

На этот раз резко прозвучал мой голос. Почему, во имя Бога, она думает, будто я намекаю на присутствие какого-то мужчины?

— О, Карли, извините, — сказала она. — Домработница по воскресеньям обычно выходная, она придет позже.

— Не возражаете против моего общества?

— Нет, конечно.

Мы договорились, что я приеду около одиннадцати. Перед моим выходом из дома позвонил Кейси.

— Карли, слышала последние новости о Спенсере?

— Да.

— Это должно быстро прекратить домыслы, что он якобы жив.

— Думаю, да. — Перед моими глазами стояло лицо Николаса Спенсера. Почему я надеялась, что он вдруг появится и все прояснит, скажет, что это была ужасная ошибка? — Я сейчас собираюсь навестить Линн.

— Я тоже убегаю по делам. Не буду тебя задерживать. Поговорим позже, Карли.

Мысленно я представляла себе, как мы чинно сидим с Линн, но меня ожидало нечто другое. Войдя в ее гостиную, я застала там Чарльза Уоллингфорда и двух мужчин, которые оказались адвокатами «Джен-стоун».

Линн была одета в бежевые брюки элегантного фасона и светлую блузку. Белокурые волосы зачесаны назад. Легкий, умело нанесенный макияж. Бинты на руках уступили место широким марлевым повязкам на каждой ладони. На ногах прозрачные туфли без задников, с прокладками, защищающими обожженные ступни.

Я смущенно чмокнула ее в щеку, удостоилась прохладного приветствия Уоллингфорда и вежливых кивков адвокатов, которые меня узнали. Оба они были серьезными с виду, в консервативной одежде.

— Карли, — извиняющимся тоном начала Линн, — мы как раз заканчиваем заявление для прессы. Много времени это не займет. Уверена, что последует множество звонков.

Мы с Чарльзом Уоллингфордом обменялись взглядами. Его мысли легко читались: что я здесь делаю, наблюдая, как они подготавливают заявление для прессы? Ведь я и есть пресса.

— Линн, — запротестовала я. — Мне не следует здесь находиться. Приду в другой раз.

— Карли, я хочу, чтобы вы остались. — На миг Линн изменило ее безупречное самообладание. — Не важно, что именно произошло и выбило Ника из колеи. Я не сомневаюсь, что, создавая компанию, он верил в вакцину и в то, что дает людям возможность разделить с ним финансовый успех его предприятия. Хочу, чтобы люди поняли — я не принимала участия в мошенничестве. И хочу также, чтобы люди знали, что вначале, во всяком случае, Ник не собирался никого обманывать. Дело здесь не в выполнении качественного пиар-задания. Верьте мне.

Участие в этом запланированном совещании меня не привлекало, и я против желания отошла к креслу у окна и осмотрелась по сторонам. Стены солнечно-желтого цвета, потолок и штукатурка белые. Два дивана в чехлах из желтой, зеленой и белой набивной ткани. У камина, напротив друг друга, два парных кресла с чехлами из юкки. Была здесь и антикварная мебель с красивой полировкой — высокое английское бюро и несколько столиков. Из окон в левой части комнаты открывался вид на Центральный парк. День был теплым, и почки на деревьях начинали распускаться. В парке было полно народу — кто-то прогуливался, кто-то бегал, а многие просто сидели на скамейках, наслаждаясь хорошей погодой.

Я подумала, что эта комната своим дизайном должна вызывать ощущение связи с окружающим пространством. Она была какой-то трепетной, весенней по духу и, как ни странно, менее формальной, чем можно было ожидать от Линн. В сущности, и квартира в целом оказалась не такой, как я ожидала, в том смысле, что, будучи просторной, она скорее походила на уютный семейный дом, нежели на парадные апартаменты генерального директора.

Потом вспомнились слова Линн о том, что эта квартира была куплена Ником и его первой женой и что Линн собиралась продать ее и переехать в новую. Линн с Ником были женаты всего четыре года. Может быть, Линн не стала изменять отделку квартиры на свой лад, потому что не хотела здесь оставаться? Думаю, ответ заключался именно в этом.

Через несколько минут зазвонил звонок. Я увидела, как через гостиную прошла домработница, чтобы открыть дверь, но, думаю, Линн звонка вообще не слышала. Они с Чарльзом Уоллингфордом были поглощены своими записями, а потом она принялась читать вслух:

«Насколько я понимаю, тот обрывок одежды, что найден сегодня рано утром в двух милях от Пуэрто-Рико, оторвался от рубашки, в которой был мой муж, когда вылетал из аэропорта Уэстчестера. В течение этих трех недель я цеплялась за надежду, что он каким-то образом спасся после катастрофы и вернется, чтобы опровергнуть выдвинутые против него обвинения. Он искренне верил, что был на пути к разработке вакцины, которая сможет предотвращать, а также излечивать рак. Я уверена, что взятые им деньги, пусть даже и без разрешения, были бы использованы для этой цели, и только для этой цели».

— Линн, прошу прощения, но вынужден вам сказать, что ответом на ваше заявление будет следующее: «Интересно, кого вы пытаетесь одурачить?»

Хотя голос был вежливым, щеки Линн запылали, и она выронила из рук лист бумаги.

— Адриан! — воскликнула она.

Если вы принадлежите к финансовому миру, то вновь прибывший не нуждался в представлении, как обычно говорят телеведущие, когда объявляют знаменитых гостей. Я сразу же его узнала. Это был Адриан Нейджел Гарнер, единоличный владелец компании «Гарнер фармасьютикал» и известный филантроп. Лет пятидесяти с небольшим, не очень высокий, с седеющими волосами и простоватым лицом — непритязательный человек, ничем не выделяющийся из толпы. Никто не знал, насколько он богат. Он не позволял разглашать сведения о своей частной жизни, но, разумеется, слухи все равно ходили. Люди с благоговением говорили о его доме в Коннектикуте, где была великолепная библиотека, театр на восемьдесят мест, студия звукозаписи, спорт-бар — и это лишь часть из тамошних диковинок. Поговаривали, что этот дважды разведенный мужчина, имеющий взрослых детей, связан романтическими узами с некоей британской аристократкой.

Именно его компания планировала заплатить миллиард долларов за право распространять вакцину «Джен-стоун» в случае ее одобрения. Я знала, что для участия в заседании правления был избран один из его администраторов, однако на собрании акционеров он не присутствовал. Уверена, Адриан Нейджел Гарнер меньше всего хотел, чтобы его компания каким-то образом связывалась в общественном сознании с опозоренной «Джен-стоун». Честно говоря, его появление в гостиной Линн привело меня в шок.

Очевидно, для нее его визит тоже был совершенно неожиданным. Казалось, она не знает, чего от него ждать.

— Адриан, какой приятный сюрприз, — слегка запинаясь, сказала она.

— Я сейчас собираюсь наверх пообедать с Паркинсонами. Когда до меня дошло, что вы будете в этом доме, решил заскочить. Сегодня утром услышал новость.

Он взглянул на Уоллингфорда.

— Чарльз, добрый день.

Приветствие прозвучало прохладно. Кивнув адвокатам, он посмотрел на меня.

— Адриан, это моя сводная сестра, Карли Декарло, — сказала Линн. Тон ее был по-прежнему смущенным. — Она работает над статьей о Нике для «Уолл-стрит уикли».

Сохраняя молчание, он с недоумением смотрел на меня. Я ругала себя за то, что не ушла сразу, как увидела Уоллингфорда и юристов.

— Заглянула к Линн по той же причине, что и вы, мистер Гарнер, — твердо произнесла я, — чтобы выразить свое сожаление. Ведь теперь мы почти наверняка знаем, что Ник не выбрался из самолета живым.

— Я с вами не согласен, мисс Декарло, — резко возразил Адриан Гарнер. — Не думаю, что мы знаем это наверняка. На каждого, кто считает, что этот обрывок рубашки является доказательством смерти Ника, найдется десяток других, которые скажут, что Ник оставил его на месте крушения в надежде, что его найдут. Акционеры и служащие и так достаточно разочарованы и разгневаны. Полагаю, вы согласитесь, что Линн уже и так сильно пострадала от их гнева. Поскольку тело Ника Спенсера так и не найдено, ей не следует говорить ничего такого, что можно было бы считать попыткой убедить людей в его смерти. Мне кажется, ее надлежащий и достойный ответ мог бы прозвучать так: «Не знаю, что и думать».

Адриан повернулся к ней.

— Линн, поступайте, конечно, как считаете нужным. Я желаю вам добра и хочу, чтобы вы об этом знали.

Кивнув остальным, один из самых богатых и могущественных людей страны удалился.

Уоллингфорд дождался, пока прозвучал щелчок входной двери, и в раздражении произнес:

— Мне кажется, Адриан Гарнер чертовски высокомерен.

— Но он, скорее всего, прав, — возразила Линн. — По сути дела, Чарльз, думаю, это так.

Уоллингфорд пожал плечами.

— Во всей этой неразберихе нет правых, — сказал он, потом сокрушенно добавил: — Линн, мне очень жаль, но вы ведь понимаете, что я имею в виду.

— Да, понимаю.

— Хуже всего то, что я любил Ника, — сказал Уоллингфорд. — Проработал с ним восемь лет и считал это привилегией. Все еще не могу поверить. — Покачав головой, он взглянул на адвокатов, потом пожал плечами. — Линн, если узнаю какие-то новости, сообщу.

Она поднялась, и по тому, как непроизвольно поморщилась при этом, я поняла, что ей больно стоять.

Очевидно было, что Линн измотана, но по ее настоянию я осталась, и мы выпили с ней «Кровавую Мэри». Темой разговора были наши скудные семейные отношения. Я поведала, что во вторник, вернувшись из больницы, разговаривала с ее отцом по поводу ее состояния, а в среду позвонила матери, чтобы рассказать о своей новой работе.

— Я говорила с папой в тот день, когда попала в больницу, и на следующее утро, — сказала Линн. — Потом сказала ему, что отключу телефон, чтобы отдохнуть, и позвоню ему в выходные. Как раз сегодня, ближе к вечеру, это и сделаю.

Поставив на стол пустой бокал, я поднялась.

— Держите меня в курсе.

День был таким чудесным, что мне захотелось пройти две мили до дома пешком. Ходьба проясняет голову, и показалось, я во многом преуспела. Особого внимания заслуживали последние две минуты общения с Линн. Когда я во второй раз пришла к ней в больницу, она разговаривала по телефону. Вешая трубку, сказала: «Я тоже тебя люблю». Потом, когда увидела меня, сделала вид, что разговаривает с отцом.

Не ошиблась ли она в отношении дня, когда с ним говорила? Или же она говорила с кем-то другим? Это могла быть подруга. Ничего странного не нахожу в том, чтобы сказать «я тебя люблю» при разговоре с некоторыми из моих приятельниц. Однако можно по-разному произнести слова «Я тоже тебя люблю», а голос Линн прозвучал тогда очень тепло и сексуально.

Следующая мысль, промелькнувшая в голове, повергла меня в шок: неужели миссис Спенсер мило болтала с пропавшим мужем?

19

Карли Декарло. Ему необходимо узнать, где она живет. Она сводная сестра Линн Спенсер, и это все, что он о ней знает. И все-таки у Неда было чувство, что ее имя ему знакомо, что о ней как-то говорила Энни. Но почему? И как вообще Энни могла с ней познакомиться? Может быть, Карли была пациенткой клиники?

«Это возможно», — решил он.

Теперь, когда у него был готов план, когда была почищена и заряжена винтовка, Нед немного успокоился. Первая на очереди — миссис Морган. Это будет несложно. Правда, она всегда запирает дверь, но он поднимется наверх и скажет, что у него для нее есть подарок. Скоро он это сделает. Но перед тем как застрелить ее, он хочет сказать ей с глазу на глаз, что не надо было ему врать, будто его квартира понадобилась ее сыну.

Пока еще темно, он поедет в Гринвуд-Лейк. Там он навестит миссис Шефли и чету Харник. Это будет проще, чем стрелять по белкам, потому что они будут в постелях. Харники всегда оставляют открытым окно спальни. Пока они поймут, что происходит, он успеет поднять окно и перегнуться через подоконник. И ему не понадобится входить в дом миссис Шефли. Он просто встанет у окна ее спальни и посветит фонарем ей в лицо. Когда она проснется, он посветит фонарем на свое лицо, чтобы она его увидела и поняла, что он собирается сделать. Потом он ее застрелит.

Он был уверен, что, когда полиция начнет расследование, его будут искать. Вероятно, миссис Шефли рассказала всем в Гринвуд-Лейке, что он хочет снять у нее комнату. «Подумайте, какая наглость!» — так она будет говорить. Так она всегда начинала жаловаться на кого-то. «Подумайте, какая наглость!» — сказала она Энни, когда паренек, стригущий ее газон, пытался поднять цену. «Подумайте, какая наглость!» — сказала она, когда парень, разносящий газеты, попросил у нее чаевые на Рождество.

Не об этом ли она будет думать за миг до того, как он ее убьет? «Подумайте, какая наглость с его стороны — убить меня!»

Нед знал, где живет Линн Спенсер. Но ему предстояло выяснить, где живет ее сводная сестра Карли Декарло. Почему это имя кажется ему таким знакомым? Может, он слышал, как о ней говорила Энни? Или она читала о Карли?

— Вот оно что, — прошептал Нед. — Карли Декарло вела колонку в той части воскресной газеты, которую любила читать Энни.

Был воскресный день.

Он вошел в спальню. Кровать была по-прежнему покрыта тем самым покрывалом, которое Энни очень любила. Нед так и не прикасался к нему. Он представлял себе, как в то последнее утро она разглаживает края покрывала и заправляет верхний его край под подушки.

Затем Нед заметил воскресное приложение, которое Энни оставила сложенным на тумбочке. Взял газету, раскрыл ее, медленно перелистал страницы. Вскоре он увидел ее имя и фотоснимок: Карли Декарло. Она писала колонку с советами по поводу денег. Однажды Энни послала по почте свой вопрос и потом долгое время высматривала его в колонке. Его не было, но колонка ей все равно нравилась, и она иногда зачитывала мужу выдержки.

«Нед, она со мной соглашается. Она пишет, что если относить расходы на кредитную карту и каждый месяц платить лишь минимум, то теряешь много денег».

В прошлом году Энни сильно ругала его за то, что он приобрел в кредит новый комплект инструментов. Тогда он купил на свалке старый автомобиль и хотел его починить. Он говорил ей: неважно, что инструменты стоят дорого, у него много времени, чтобы расплатиться. Тогда она прочитала ему эту колонку.

Нед уставился на фотографию Карли Декарло. У него возникла идея. Ему захотелось расстроить ее и заставить понервничать. Начиная с февраля, когда Энни узнала, что дом в Гринвуд-Лейке продан, и до того дня, когда в ее машину врезался грузовик, она была встревожена и взвинчена. Много плакала. «Если вакцина окажется никчемной, Нед, мы останемся без гроша», — снова и снова повторяла она.

Несколько недель перед смертью Энни страдала. Неду хотелось, чтобы Карли Декарло тоже страдала, чтобы она волновалась и нервничала. Он знал, как это сделать. Пусть ей по электронной почте придет предостережение: «Готовься к Судному дню».

Надо было выйти из дома. Нед решил, что доедет на автобусе до центра города и пройдет мимо многоквартирного дома Линн Спенсер, этого модного жилища на Пятой авеню. Само сознание того, что она может быть там, помогало ему представить ее наяву.

Час спустя Нед стоял на противоположной стороне улицы, напротив входа в дом Линн Спенсер. Он пробыл там меньше минуты, когда привратник открыл дверь, и оттуда вышла Карли Декарло. Сначала он подумал, что это ему снится, точно так же, как приснился человек, выходивший из дома в Бедфорде за минуту до того, как Нед поджег дом.

Несмотря на это, он пошел за ней. Она шла долго, пройдя пешком весь путь до Тридцать седьмой улицы, а потом повернула на восток. Наконец подошла к крыльцу одного из этих особняков. Нед был уверен, что она пришла домой.

«Теперь я знаю, где она живет, — подумал он. — Когда решу, что время пришло, все произойдет так же, как с четой Харник и миссис Шефли. Подстрелить ее будет не сложнее, чем белку».

20

— Поразительно, как вчера Адриану Гарнеру удалось попасть в точку, — сказала я на следующее утро Дону и Кену.

Мы трое с раннего утра сидели за рабочими столами и без четверти девять собрались уже в кабинете Кена за второй чашкой кофе.

Предположение Гарнера о том, что люди сразу же расценят обуглившийся и запятнанный кровью лоскут рубашки как часть продуманного плана исчезновения Спенсера, оказалось верным. Бульварная пресса со всех сторон обсасывала эту историю.

Фотографии Линн были помещены на первой странице «Нью-Йорк пост» и третьей странице «Дейли ньюс». Создавалось ощущение, что обе фотографии сняты вчера вечером на пороге ее дома. И на обеих Линн выглядела одновременно и сногсшибательной, и уязвимой. На глазах блестят слезы. Левая рука повернута ладонью вверх, и на обожженной ладони видна марлевая повязка. Другой рукой она сжимает плечо домработницы. В «Нью-Йорк пост» шапка во всю полосу: «ЖЕНА НЕ ЗНАЕТ, УТОНУЛ МУЖ ИЛИ ВЫПЛЫЛ», а в «Дейли ньюс»: «ЖЕНА РЫДАЕТ: НЕ ЗНАЮ, ЧТО И ПОДУМАТЬ».

Немного раньше я позвонила в больницу и узнала, что состояние доктора Бродрика остается критическим. Решила сейчас же рассказать об этом Кену и Дону, а также поделиться своими подозрениями.

— Ты думаешь, несчастный случай с Бродриком имеет какое-то отношение к твоему с ним разговору об этих записях? — спросил Кен.

За несколько дней знакомства с Кеном я заметила, что когда он рассматривает все «за» и «против» в какой-то ситуации, то снимает очки и раскачивает их в правой руке. Сейчас он делал то же самое. Щетина на подбородке и щеках указывала на то, что он решил отращивать бороду или же просто опаздывал утром. На нем была красная рубашка, но почему-то я представляла его себе в белом докторском халате с книжкой рецептов, торчащей из кармана, и стетоскопом на шее. Не важно, во что он одет, не важно, оброс ли щетиной, — в любом случае в облике Кена есть что-то от врача.

— Возможно, ты права, — продолжал он. — Все мы знаем, что фармацевтический бизнес по сути своей конкурентоспособен. Компания, которая первой выставит на рынок препарат, предупреждающий или излечивающий рак, заработает миллиарды.

— Кен, а зачем суетиться и похищать ранние записи человека, который не был даже биологом? — возразил Дон.

— Николас Спенсер всегда оценивал последние исследования своего отца как основу для разрабатываемой им вакцины. Возможно, кому-то пришло в голову, что в ранних записях может быть нечто важное, — предположил Кен.

Мне это показалось разумным.

— Доктор Бродрик был связующим звеном между записями и человеком, их забравшим, — сказала я. — А может быть, эти записи были настолько ценными, что некто предпочел убить доктора, чтобы не дать ему опознать мужчину с рыжеватыми волосами? Этого человека можно выследить, кем бы он ни был. Он может даже быть из «Джен-стоун» или, по крайней мере, знать кого-то из «Джен-стоун», близко знакомого с Ником Спенсером и осведомленного о Бродрике и записях.

— Возможно, мы упускаем вот что: Ник Спенсер мог сам послать кого-то за этими записями, а потом сделать вид, что удивлен их исчезновением, — медленно проговорил Дон.

— Зачем ему это? — спросила я, уставившись на него.

— Карли, Спенсер — мошенник (или был им), достаточно сведущий в микробиологии, чтобы собрать стартовый капитал. Он назначает председателем человека вроде Уоллингфорда, умудрившегося полностью провалить семейное дело, доверяет ему собрать совет директоров из людей, не способных выбраться из тупика, а потом заявляет, что находится на пороге окончательного излечения рака. Ему удавалось это в течение восьми лет. Для человека его положения он жил достаточно скромно. Знаете почему? Потому что знал, что ничего не получится, и копил состояние для выхода в отставку. Тут его пирамида и рухнула. Но Спенсеру было необходимо создать впечатление, что кто-то украл ценные данные, а сам он оказался жертвой чьей-то махинации. Я бы сказал, что его слова о том, будто он не знал о пропаже записей, были сказаны для людей вроде нас, которые будут о нем писать.

— А покушение на доктора Бродрика тоже часть этого сценария? — спросила я.

— Готов поспорить, что это совпадение. Уверен, что владельцев всех станций обслуживания и ремонтных мастерских в этой части Коннектикута предупредили, чтобы они сообщали в полицию обо всех машинах с подозрительными повреждениями. Наверняка найдется какой-нибудь парень, возвращавшийся домой после ночного кутежа, или пацан, слишком сильно нажавший на педаль газа.

— Это возможно, если только человек, наехавший на доктора Бродрика, живет в этом округе, — заметила я. — Но в это не верится. Попробую уговорить секретаршу Ника Спенсера побеседовать со мной, а потом съезжу в хоспис, где Спенсер работал волонтером.

Мне сказали, что Вивьен Пауэрс опять взяла выходной. Позвонила ей домой. Когда она услышала, кто я, то сказала, что не хочет говорить о Николасе Спенсере, и повесила трубку. Оставался один путь — позвонить в дверь ее квартиры.

Перед тем как уйти из офиса, я просмотрела электронную почту. В мою колонку пришло около сотни вопросов и сообщений. Все в основном типовые, но два вывели меня из равновесия. В первом было: «Готовься к Судному дню».

«Это не угроза, — сказала я себе. — Должно быть, очередная чушь на тему конца света».

Я проигнорировала это сообщение еще и потому, что следующее меня буквально шокировало: «Что за человек был в особняке Линн Спенсер за минуту до того, как дом запылал?»

Кто мог увидеть человека, выходящего из дома перед самым пожаром? Разве это не тот, кто фактически поджег дом? А если так, зачем ему понадобилось писать мне? Потом в голову пришла мысль: чета слуг не ожидала, что Линн будет дома в ту ночь. Но может быть, они видели, как кто-то другой выходит из дома? В таком случае, почему не заявили об этом? Напрашивался единственный ответ: они могли жить в стране нелегально и опасались, что их депортируют.

Теперь мне предстояли три остановки в округе Уэстчестер.

Первую я наметила сделать у дома Вивьен и Джоэла Пауэрс, в Бриарклиф-мэнор, одном из городков, граничащих с Плезантвилем. С помощью дорожной карты нашла их дом — очаровательное двухэтажное каменное строение, которому было, вероятно, больше ста лет. На лужайке перед домом заметила риелторский знак — дом был выставлен на продажу.

Мысленно скрестив пальцы, как в тот раз, когда пришла без приглашения к порогу доктора Бродрика, позвонила в дверь и стала ждать. В старой тяжелой двери был глазок, и я почувствовала, что за мной наблюдают. Потом дверь приоткрылась, но цепочка осталась на месте.

Дверь открыла темноволосая красавица лет тридцати. Она была без макияжа, да он ей и не требовался. Длинные ресницы оттеняли карие глаза. Высокие скулы, безукоризненной формы нос и рот наводили на мысль, что она могла быть моделью. Безусловно, ее внешность вполне это допускала.

— Карли Декарло, — представилась я. — А вы Вивьен Пауэрс?

— Да, и я уже говорила вам, что не согласна на интервью, — ответила она.

Опасаясь, что она захлопнет дверь, я поспешно сказала:

— Пытаюсь написать честную непредвзятую статью о Николасе Спенсере. Не думаю, что по поводу его исчезновения в прессе написано все и нечего добавить. Когда мы с вами разговаривали в субботу, у меня появилось ощущение, что вы полностью на его стороне.

— Так и есть. До свидания, мисс Декарло. Пожалуйста, не приходите больше.

Я рисковала, но пошла напролом.

— Госпожа Пауэрс, в пятницу мне удалось съездить в Каспиен, город, в котором вырос Ник Спенсер. Я разговаривала с неким доктором Бродриком, купившим дом Спенсеров и сохранившим некоторые ранние записи доктора Спенсера. В настоящее время он в больнице: его сбила машина, и он, вероятно, не поправится. Считаю, что его разговор со мной по поводу исследований доктора Спенсера может иметь какое-то отношение к этому так называемому несчастному случаю.

Я умолкла, но заметила в ее глазах испуганное выражение. Через секунду она сняла предохранительную цепочку.

— Входите.

В доме все было вверх дном. Свернутые ковры, штабеля коробок с надписями, освобожденные от вещей столешницы, а также голые стены и окна говорили о том, что Вивьен Пауэрс готовится к переезду. Я заметила у нее на пальце обручальное кольцо и подумала, где же ее муж.

Она привела меня на небольшую закрытую солнечную террасу, в которой пока все оставалось по-прежнему — на столах стояли лампы, а на дощатом полу лежал коврик. Там была плетеная мебель с раскиданными на ней подушками из разноцветного вощеного ситца. Вивьен сидела на двухместном диванчике, а меня пригласила сесть в кресло с такой же обивкой. Я была рада, что проявила твердость, приехала сюда и пробралась в этот дом. Один из секретов продажи недвижимости состоит в том, что дом производит гораздо лучшее впечатление, когда в нем живут люди. Это заставило меня спросить Вивьен, почему она так поспешно выезжает из дома. Я намеревалась выяснить, как давно этот дом выставлен на продажу, и готова была побиться об заклад, что это произошло не раньше аварии самолета.

— Когда упаковщики начали работать в доме, это место стало моим убежищем.

— Когда выезжаете? — спросила я.

— В пятницу.

— Остаетесь в этом округе? — спросила я как можно более небрежно.

— Нет. Мои родители живут в Бостоне. Поживу у них, потом найду себе новую квартиру. А пока сдам мебель на хранение.

Я начинала понимать, что Джоэл Пауэрс не входит в планы жены на будущее.

— Разрешите задать вам несколько вопросов?

— Если бы не захотела разрешить вам задавать вопросы, то просто не пустила бы на порог, — заметила она. — Но сначала я задам свой.

— Отвечу, если смогу.

— Что заставило вас поехать с визитом к доктору Бродрику?

— Я поехала для того, чтобы узнать историю дома, где вырос Николас Спенсер. Кроме того, доктор Бродрик мог знать о лаборатории доктора Спенсера, бывшей когда-то в этом доме.

— Вы были в курсе, что у Бродрика хранились ранние записи доктора Спенсера?

— Нет. Доктор Бродрик сам рассказал мне об этом. Он явно встревожился, когда понял, что Николас Спенсер не посылал за записями. Спенсер говорил вам об их пропаже?

— Да… — Она замялась. — На том обеде в феврале, когда Нику вручали награду, произошло нечто, имеющее отношение к письму, которое он получил незадолго до Дня благодарения. Писавшая ему женщина признавалась, что хочет рассказать о секрете, известном только ей и его отцу. Она утверждала, что отец Ника вылечил ее дочь от рассеянного склероза. Она даже оставила номер своего телефона. Тогда Ник передал мне это письмо, чтобы я ответила на него обычным порядком. Он сказал: «Идиотское письмо. Это совершенно исключено».

— Но вы ответили на письмо?

— Мы отвечали на всю почту. Все время приходили письма от людей, которые умоляли включить их в эксперименты, были готовы что угодно подписать, лишь бы иметь возможность получить противораковую вакцину, над которой он работал. Иногда люди писали, что вылечились благодаря питанию, и просили Ника испытать их домашние средства и даже начать их продавать. У нас было две-три формы ответных писем.

— Вы сохраняли копии писем?

— Нет, только перечень фамилий адресатов. Ни один из нас не помнит имени этой женщины. У нас есть двое служащих, которые занимаются подобной корреспонденцией. И вот на том обеде что-то произошло. На следующее утро Ник был очень взволнован и сказал, что должен немедленно вернуться в Каспиен. Сказал, что узнал нечто страшно важное. И добавил, что чутье подсказывает ему всерьез принять то письмо от женщины, писавшей, что отец Ника вылечил ее дочь.

— Тогда он снова помчался в Каспиен, чтобы забрать ранние записи отца, и обнаружил, что они пропали. Это произошло незадолго до Дня благодарения, примерно в то время, как письмо пришло в офис, — сказала я.

— Верно.

— Позвольте спросить без обиняков, Вивьен. Вы полагаете, между этим письмом и последующей пропажей ранних записей отца Ника из дома доктора Бродрика существует связь?

— Думаю, да. И с того дня Ник изменился.

— Он когда-нибудь говорил, кого навещал после доктора Бродрика?

— Нет, не говорил.

— Не могли бы вы посмотреть его календарь за этот день? Торжественный обед состоялся пятнадцатого февраля, так что меня интересует шестнадцатое февраля. Может быть, он черкнул фамилию или номер?

Она покачала головой.

— В то утро он ничего не записал и с того дня ничего не отмечал на календаре относительно встреч за пределами офиса.

— Когда вам надо было связаться с ним, как вы это делали?

— Звонила ему на сотовый. Но это было не всегда. Существовали еще и запланированные мероприятия, например медицинские семинары, обеды, заседания правления. Однако за последние четыре или пять недель Ник часто отлучался из офиса. Когда в офис пришли люди из окружной прокуратуры, они сообщили, что, по их сведениям, он дважды был в Европе. Корпоративным самолетом не пользовался, и ни один человек из администрации не знал о его планах, даже я.

— Власти, похоже, считали, что он либо готовится к пластической операции по изменению внешности, либо подготавливает будущее жилье. А что вы думаете, Вивьен?

— Думаю, что-то шло совсем не так, и он это понимал. Похоже, боялся, что прослушивают его телефон. Я была в кабинете, когда он звонил Бродрику, и теперь вот думаю: почему он просто не сказал, что ему нужны записи отца, а только спросил, нельзя ли ему заглянуть к доктору?

Для меня было очевидно, что Вивьен Пауэрс отчаянно стремится поверить в то, что Ник Спенсер стал жертвой тайного сговора.

— Вивьен, — спросила я, — вы думаете, он всерьез ожидал успеха с вакциной или же всегда знал, что затея провалится?

— Нет. Им двигало желание найти лекарство от рака. Эта страшная болезнь отняла у него мать и первую жену. Я познакомилась с ним два года назад в хосписе, где мой муж был пациентом. Ник работал там как волонтер.

— Вы познакомились с Ником Спенсером в хосписе?

— Да. При больнице Святой Анны. Это было за несколько дней до смерти Джоэла. Тогда я ушла с первой работы, чтобы за ним ухаживать, и была референтом директора брокерской фирмы. Ник зашел в палату Джоэла и разговаривал с нами. Через несколько недель после смерти Джоэла Ник позвонил мне. Сказал, что если захочу работать в «Джен-стоун», то могу прийти в компанию. Обещал найти место. Полгода спустя я приняла его предложение. Никак не ожидала, что буду работать лично с ним, но мне повезло. Его секретарша была беременна и собиралась пару лет провести дома, поэтому мне досталась эта работа, ставшая для меня божьим даром.

— Как он ладил с другими сотрудниками компании?

Она улыбнулась.

— Прекрасно. Ник очень хорошо относился к Чарльзу Уоллингфорду. Иногда отпускал на его счет разные шуточки. Говорил, что, если еще раз услышит о его генеалогическом древе, то прикажет его срубить. Не думаю, что Ник очень любил Адриана Гарнера. Считал его властолюбивым, но мирился с этим из-за тех денег, что Гарнер мог выложить на стол.

Я вдруг снова различила в ее тоне ту восторженную нотку, которую заметила в субботнем разговоре по телефону.

— Ник Спенсер был очень предан своему делу. Если бы для выпуска вакцины на всемирный рынок понадобилось приносить Гарнеру домашние тапочки, Ника это не смутило бы.

— Но если он понял, что вакцину получить не удастся, и брал деньги, которые не мог компенсировать, что тогда?

— Допускаю, что он мог все провалить. Нервничал. Рассказал мне о том, что случилось за неделю до аварии самолета. Последствия этого происшествия могли быть фатальными. Поздно вечером он ехал из Нью-Йорка в Бедфорд, и в машине заело педаль газа.

— Вы кому-нибудь рассказывали об этом?

— Нет. Он не придал этому значения. Сказал, что ему повезло, потому что транспорта было мало и он смог управлять машиной, пока он выключил двигатель и она сама не остановились. Автомобиль был старым, любимым, но Ник сказал, что явно пришло время от него избавиться. — Она замялась. — Карли, теперь и думаю, а не мог кто-то специально все это подстроить? Происшествие с машиной случилось всего за неделю до аварии самолета.

Стараясь сохранить нейтральное выражение лица, я лишь задумчиво кивала. Не хотелось, чтобы она заметила, что я абсолютно с ней согласна. Надо было выяснить кое-что еще.

— Что вам известно о его взаимоотношениях с Линн?

— Ничего. При всей своей общительности Ник был очень закрытым человеком.

Я заметила в ее глазах неподдельную печаль.

— Вы к нему очень тепло относились, верно?

Она кивнула.

— Всякий, кто часто общался с Ником Спенсером, очень его любил. Он был совершенно особенным человеком, сердцем и душой компании. А теперь она вот-вот обанкротится. Одни сотрудники уволены, другие уходят из компании, и все они его обвиняют и ненавидят. Что ж, полагаю, он тоже мог быть жертвой.

Через несколько минут мы расстались. Вивьен пообещала, что будет поддерживать со мной связь. Она подождала, пока я шла по дорожке, и помахала мне рукой, когда я садилась в машину.

В голове кипели мысли. Несомненно, между несчастным случаем с Бродриком, испорченной педалью газа в машине Ника Спенсера и аварией самолета существует связь. Три происшествия? Не может быть. Потом я позволила вопросу, бывшему где-то в подсознании, выплыть на поверхность: был ли Николас Спенсер убит?

Однако после разговора с четой слуг из поместья Бедфорд в голове у меня возник другой сценарий, совершенно изменивший ход моих мыслей.

21

«Прошлой ночью мне приснилось, что я снова побывала в Мэндерли». Вступительная фраза из романа Дафны Дюморье «Ребекка» неотвязно преследовала меня на всем пути, пока я, свернув с шоссе в Бедфорде, не остановилась у ворот поместья Спенсеров.

Во второй раз за сегодняшний день я шла в гости без приглашения. Когда голос с латиноамериканским акцентом вежливо попросил меня представиться, я сказала, что прихожусь госпоже Спенсер сводной сестрой. Наступила короткая пауза, а потом меня попросили объехать пожарище и остановиться с правой стороны.

Я медленно поехала вперед, любуясь прекрасным ухоженным участком, прилегающим к разрушенному зданию. В отдаленной части был бассейн, а на террасе над ним — небольшой павильон. Слева можно было различить нечто похожее на английский сад. Но почему-то я не могла себе представить, как Линн, стоя на коленях, копается в земле. Интересно было бы узнать, кто руководил работами по ландшафтному дизайну — Ник и его первая жена или же эту задачу выполнил предыдущий владелец.

Мануэль и Роза Гомес жили в старомодном коттедже из известняка с крутой черепичной кровлей. Он был со всех сторон обсажен вечнозелеными растениями и почти не виден из особняка. Нетрудно было понять, почему слуги на прошлой неделе не заметили появления Линн.

Поздно вечером она могла набрать код, отпереть ворота и заехать в гараж, а они могли ничего об этом не знать. Мне показалось странным, почему на территории усадьбы нет видеонаблюдения, однако я знала, что в доме есть сигнализация.

Поставив машину, подошла к крыльцу и позвонила. Дверь открыл Мануэль Гомес и пригласил меня войти. Это был жилистый мужчина ростом около пяти футов восьми дюймов с темными волосами и худым умным лицом. Я вошла в прихожую и поблагодарила его за то, что приняли меня без предварительной договоренности.

— Вы могли нас уже и не застать, мисс Декарло, — чопорно произнес он. — По просьбе вашей сестры мы к часу должны уехать. Вещи уже отправили. Как приказала миссис Спенсер, моя жена купила продукты, а сейчас в последний раз осматривает верхний этаж. Вы не желаете осмотреть дом?

— Вы уезжаете? Но почему?

По-моему, он поверил, что я искренне удивлена.

— Миссис Спенсер говорит, ей не нужна прислуга на весь день. Она собирается сама воспользоваться коттеджем, пока не решит, будет ли заниматься ремонтом.

— Но пожар случился всего неделю назад, — возразила я. — Вы нашли новое место работы?

— Нет, не нашли. Мы возьмем короткий отпуск и поедем в Пуэрто-Рико навестить родственников. Потом, пока не найдем новое место, погостим у дочери.

Можно было предположить, что Линн захочет побыть в Бедфорде — я была уверена, что у нее там есть друзья. Но выставить этих людей и почти не дать им времени на поиск нового места — это казалось мне едва ли не бесчеловечным.

Гомес сообразил, что я все еще стою в прихожей.

— Извините, мисс Декарло, — сказал он. — Пожалуйста, проходите в гостиную.

Последовав за ним, я быстро осмотрелась по сторонам. Из фойе наверх вела довольно крутая лестница. Слева виднелась комната с книжными шкафами и телевизором — вероятно, кабинет. Гостиная была просторной, с неровными оштукатуренными стенами кремового цвета и окнами с освинцованными переплетами. Уютная обстановка гостиной состояла из широкого дивана и кресел с обивкой из гобеленовой ткани. Все это напоминало сельский английский дом.

Повсюду царила идеальная чистота. На кофейном столике в вазе стояли свежие цветы.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Гомес.

Сам он остался стоять.

— Мистер Гомес, сколько времени вы здесь работаете? — спросила я.

— С тех пор, как поженились мистер и миссис Спенсер — я имею в виду первую миссис Спенсер. Уже двенадцать лет.

Двенадцать лет, и уведомление об увольнении всего за неделю! Боже правый, подумала я. Мне не терпелось спросить, какое выходное пособие выплатила им Линн, но не хватило смелости — по крайней мере, в тот момент.

— Мистер Гомес, я приехала сюда не для того, чтобы осматривать дом, а для того, чтобы поговорить с вами и вашей женой. Я журналистка и сейчас работаю над статьей о Николасе Спенсере для нашего журнала «Уолл-стрит уикли». Миссис Линн Спенсер в курсе, что я пишу статью. Я знаю, люди говорят про Николаса много гадостей, но я намерена быть щепетильно честной. Можно задать вам несколько вопросов?

— Позвольте, я приведу жену, — спокойно произнес он. — Она наверху.

Ожидая, я бегло осмотрела заднюю часть комнаты, находящуюся за аркой. Там была столовая, а за ней кухня. Создавалось впечатление, что первоначально этот дом был задуман как гостевой, а не как помещение для прислуги. Он выглядел довольно дорогим.

Услышав шаги по лестнице, я откинулась в кресле, где меня оставил Гомес. Потом встала, чтобы приветствовать Розу Гомес, хорошенькую полноватую женщину, припухшие глаза которой не оставляли сомнения в том, что она только что плакала.

— Давайте сядем, — предложила я, в тот же миг поняв, что сказала глупость.

В конце концов, это был их дом.

Вызвать супругов на разговор о Николасе и Джанет Спенсер не составило труда.

— Они были так счастливы вместе, — с просветлевшим лицом говорила Роза Гомес. — А когда родился Джек, можно было подумать, что это единственный на свете ребенок. Никак не укладывается в голове, что оба его родителя умерли. Они были замечательными людьми.

Из ее влажно блестевших глаз полились слезы. Женщина нетерпеливо смахнула их тыльной стороной ладони.

Слуги рассказали мне, что Спенсеры купили этот дом через несколько месяцев после свадьбы и вскоре после этого наняли их.

— В то время мы жили в большом доме, — сказала Роза. — Со стороны кухни там была очень милая квартирка. Но когда мистер Спенсер женился во второй раз, ваша сестра…

«Сводная сестра!» — захотелось мне крикнуть. Вместо этого я сказала:

— Должна прервать вас, миссис Гомес, и объяснить, что два года назад отец миссис Линн Спенсер и моя мать поженились во Флориде. Формально мы сводные сестры, но у нас нет близких отношений. Я здесь в качестве журналистки, а не родственницы.

Пусть даже я и взяла на себя защиту Линн, но мне нужно было услышать от этих людей правду, а не вежливые, тщательно выверенные ответы.

Мануэль Гомес взглянул сначала на жену, потом на меня.

— Миссис Лини Спенсер не хотела, чтобы мы жили в доме. Как и многие другие, предпочитала, чтобы прислуга жила в отдельном помещении. Она предложила мистеру Спенсеру устроить в доме пять спален, и этого было более чем достаточно для размещения гостей. Он поддержал идею о нашем переселении в коттедж, а мы были счастливы получить в свое распоряжение этот чудесный домик. Джек, разумеется, жил у бабушки с дедушкой.

— Николас Спенсер часто бывал с сыном? — спросила я.

— Конечно, — поспешно ответил Мануэль. — Но он действительно много путешествовал и не хотел оставлять Джека с няней.

— А после второй женитьбы отца Джек не захотел жить с миссис Линн Спенсер, — твердо молвила Роза. — Однажды он сказал мне, что она ему не нравится.

— Он вам это сказал?

— Да. Не забывайте, что, когда он родился, мы уже здесь жили. С нами он чувствовал себя комфортно. Мы для него были членами семьи. Но с папой… — Она задумчиво улыбнулась и покачала головой. — Они были друзьями. Такая трагедия для маленького мальчика. Сначала мать, потом отец. Я разговаривала с бабушкой Джека. Она сказала, он уверен, что папа жив.

— Почему он так думает? — быстро спросила я.

— В колледже мистер Николас занимался высшим пилотажем. Джек питает надежду, что отцу каким-то образом удалось выбраться из самолета, прежде чем тот рухнул на землю.

«Устами младенца…»? Я слушала, как Мануэль и Роза наперебой рассказывают истории о первых годах, проведенных вместе с Ником, Джанет и Джеком. Потом перешла к вопросам, которые собиралась задать.

— Роза, Мануэль, я получила сообщение по электронной почте о том, что кто-то вышел из дома за минуту до того, как он загорелся. Что вы можете сказать в связи с этим?

Оба они были сильно удивлены.

— У нас нет электронной почты, но, если бы кто-то из нас увидел человека, выходящего из дома перед пожаром, мы бы сообщили в полицию, — твердо произнес он. — Вы думаете, сообщение послал человек, который поджег дом?

— Возможно, — сказала я. — Есть больные люди, которые делают подобные вещи. Правда, не понимаю, почему нужно было посылать сообщение мне, а не в полицию.

— Чувствую себя виноватым из-за того, что мы не догадались проверить гараж — нет ли там машины миссис Спенсер, — сказал Мануэль. — Обычно она не приезжает домой так поздно, но иногда это случается.

— Как часто они пользовались домом? — спросила я. — Каждые выходные, на неделе или изредка?

— Первая миссис Спенсер любила дом. В то время они приезжали на каждые выходные, и, пока Джек не пошел в школу, она частенько жила здесь неделю или две, когда мистер Спенсер путешествовал. Миссис Линн Спенсер хотела продать этот дом, а также их квартиру. Она говорила мистеру Спенсеру, что хочет начать с нуля и не намерена примиряться со вкусами другой женщины. Они часто из-за этого ссорились.

— Роза, не думаю, что тебе следует обсуждать миссис Спенсер, — предупредил Мануэль.

Она пожала плечами.

— Я говорю правду. Этот дом ее не устраивал. Мистер Спенсер просил ее подождать, пока одобрят вакцину, и только потом заняться проектом дома. В последние месяцы возникли проблемы с вакциной, и он был страшно обеспокоен. Много ездил. Бывая дома, часто навещал Джека в Гринвиче.

— Знаю, Джек живет с бабушкой и дедушкой. Но когда мистер Спенсер бывал дома, Джек оставался здесь на выходные?

Роза пожала плечами.

— Не часто. Джек очень спокойно относится к миссис Спенсер. Она не из тех, кто хорошо понимает детей. Когда у Джека умерла мама, ему было всего пять. Миссис Линн Спенсер немного на нее похожа лицом, но, конечно, они совсем разные. От этого делается еще труднее, и думаю, это расстраивает мальчика.

— Линн была очень близка с мистером Спенсером?

Я понимала, что тороплюсь с вопросами, но необходимо было разобраться в их отношениях.

— Когда четыре года назад они только поженились, я бы сказала «да», — медленно проговорила Роза, — по крайней мере, некоторое время. Но если не ошибаюсь, это чувство длилось недолго. Она часто появлялась здесь со своими гостями, а он был в отъезде или в Гринвиче с Джеком.

— Вы говорили, что у миссис Спенсер не было привычки приезжать сюда поздно вечером, но иногда это случалось. Обычно она звонила вам заранее?

— Бывало, звонила заранее и просила оставить ей закуску или холодный ужин. Бывало, звонила из особняка утром, чтобы сказать, в какое время подавать завтрак. Если звонка не было, мы в девять часов шли в дом и начинали работать. Дом был большой и требовал постоянного присмотра — не важно, жил там кто-то или нет.

Я понимала, что пора уходить. Чувствовала, что Мануэль и Роза Гомес не хотят оттягивать болезненный момент прощания с домом. Но все же оставалось ощущение, что толком не удалось ничего узнать о живших здесь людях.

— К моему удивлению, на участке нет камер видеонаблюдения, — заметила я.

— У Спенсеров всегда был лабрадор, хорошая сторожевая собака. Но его увезли вместе с Джеком в Гринвич, а миссис Линн Спенсер не хотела заводить другую собаку, — объяснил Мануэль. — Она говорила, у нее на животных аллергия.

Я подумала, что это неправда. В квартире в Бока-Рейтон есть фотографии, на которых она снята ребенком с собаками и лошадьми.

— Где держали собаку? — спросила я.

— Ночью ее оставляли во дворе, когда было не слишком холодно.

— Она лаяла на чужих?

Оба они улыбнулись.

— О да! — ответил Мануэль. — Миссис Спенсер говорила, что Шеп не только вызывает аллергию, но и производит много шума.

«Много шума, потому что возвещал ее ночное появление или потому что предупреждал всех и каждого о ночных появлениях других посетителей?» — подумалось мне.

Я поднялась.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы уделили мне время. Хочу, чтобы для каждого ситуация разрешилась наилучшим образом.

— А я молюсь, — сказала Роза. — Молюсь, чтобы Джек оказался прав и мистер Спенсер был жив. Молюсь, чтобы в конце концов с вакциной все получилось и тревоги по поводу денег улеглись. — Ее глаза вновь наполнились влагой, и по щекам заструились слезы. — И потом, я молю о чуде. Мать Джека не может вернуться назад, но я молюсь о том, чтобы мистер Спенсер и та красивая девушка, что с ним работала, были вместе.

— Замолчи, Роза, — велел Мануэль.

— Не замолчу, — дерзко молвила она. — Какой вред будет от того, если я скажу это сейчас? — Она взглянула на меня. — Всего за несколько дней до аварии самолета мистер Спенсер заехал домой после ланча, чтобы забрать кейс, который оставил дома. С ним была та девушка. Ее зовут Вивьен Пауэрс. Было понятно, что они влюблены друг в друга. Я за него порадовалась. В его жизни за последнее время случилось много плохого. Миссис Линн Спенсер недобрая женщина. Если мистер Спенсер все-таки умер, я рада, что хотя бы в конце жизни он знал: кто-то его очень любит.

Я оставила супругам свою визитку и уехала, пытаясь проанализировать услышанное.

Вивьен уволилась с работы, продала дом и отдала мебель на хранение. Она говорила мне, что хочет начать новую главу своей жизни. Но теперь я готова была поставить сотню долларов против цента, что эта глава будет открыта не в Бостоне. А как же ее слова о забытом письме от какой-то женщины, утверждавшей, что доктор Спенсер чудесным образом вылечил ее дочь?

Неужели и письмо, и пропавшие записи, и сказка о сломанной педали газа были частями детально разработанного плана, который должен был создать иллюзию того, что Ник Спенсер явился жертвой зловещего умысла?

Я вспомнила шапку из «Нью-Йорк пост»: «ЖЕНА РЫДАЕТ — НЕ ЗНАЮ, ЧТО И ДУМАТЬ».

Впору было предложить новую шапку: «СВОДНАЯ СЕСТРА ЖЕНЫ ТОЖЕ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО И ДУМАТЬ».

22

Полы в коридорах хосписа при больнице Святой Анны были устланы мягкой ковровой дорожкой. Застекленная стена комфортабельной приемной выходила на пруд. Повсюду царила атмосфера безмятежности и покоя, разительно отличающаяся от того, что я видела в главном здании больницы и в другом отделении, где навещала Линн.

Пациенты, которых сюда привозили, понимали, что отсюда не выйдут. Они находились здесь, чтобы получить облегчение от своих страданий, насколько это в человеческих силах, и мирно уйти из жизни в окружении близких и самоотверженного персонала, готового также утешить и тех, кого они покидали.

Секретарша была удивлена, что я попросила встречи с директором без записи на прием, но все же дала разрешение. Безусловно, одно упоминание «Уолл-стрит уикли» открывает двери. Меня быстро провели в кабинет доктора Кэтрин Клинтуэрт, привлекательной женщины лет пятидесяти с рыжеватыми прямыми и длинными волосами. Сразу обращали на себя внимание ее глаза — холодного голубого оттенка, цвета воды в солнечный январский день. На ней был свободный вязаный жакет и подходящие по тону брюки.

Я вновь прибегла к отработанному приему и, извинившись за непрошеный визит, принялась объяснять, что пишу статью для «Уолл-стрит уикли». Однако женщина прервала меня жестом руки.

— Буду рада ответить на ваши вопросы о Николасе Спенсере, — сказала она. — Очень им восхищалась. Как вы понимаете, если бы рак удалось победить, мы были бы рады упразднить хосписы.

— Сколько времени Николас Спенсер работал здесь как волонтер? — спросила я.

— С тех пор как пять лет назад умерла его жена Джанет. Наш персонал мог бы ухаживать за ней дома, но, поскольку у нее был пятилетний сын, она решила, что лучше эти последние десять дней побыть у нас. Ник был очень нам благодарен за помощь не только Джанет, но и ему, и его сыну, и родителям Джанет. Через несколько недель он вернулся и предложил нам помощь.

— Должно быть, нелегко было включить его в график, учитывая, как много он ездил, — предположила я.

— За пару недель он приносил нам перечень свободных дней. Нам всегда удавалось к этому приноровиться. Ник очень нравился людям.

— Так он все еще числился волонтером, когда разбился его самолет?

Она замялась.

— Нет. Фактически он не был здесь примерно месяц.

— Была ли для этого причина?

— Я предполагала, что ему нужна передышка. В последние недели перед этим он, казалось, испытывал громадное давление.

Я чувствовала, что она тщательно взвешивает слова.

— Какого рода давление? — спросила я.

— Он казался нервным и напряженным. И говорила ему, что весь день работать над вакциной, а потом приходить сюда и быть с пациентами, умоляющими испытать на них вакцину, это для него чересчур тяжелое психологическое бремя.

— И он соглашался?

— Если и не соглашался, то, по крайней мере, понимал. В тот вечер он ушел домой, и я больше его не видела.

Меня буквально огорошил подтекст ее высказывания.

— Доктор Клинтуэрт, испытывал ли когда-либо Николас Спенсер свою вакцину на пациентах?

— Это было бы незаконно, — твердо ответила она.

— Сейчас не об этом. Я расследую возможность того, что Николас Спенсер мог столкнуться с насилием. Прошу вас, будьте со мной честной.

Помедлив, она ответила:

— Я убеждена, что здесь он давал вакцину одному человеку. По сути дела, точно знаю, что это так, хотя пациент не хочет признаваться. Есть еще один человек, который, думаю, получал лекарство, но этот факт тоже категорически отрицается.

— Что произошло с тем человеком, который, по-вашему, определенно получал вакцину?

— Он уехал домой.

— Его вылечили?

— Нет, но, насколько я понимаю, у него произошла самопроизвольная ремиссия. Прогрессирование заболевания резко замедлилось, что случается крайне редко.

— Вы следите за состоянием его здоровья?

— Как я уже сказала, он не признался в получении вакцины от Николаса Спенсера, если это действительно имело место.

— Вы скажете мне, кто это?

— Не могу. Это было бы вторжением в его частную жизнь.

Я выудила очередную визитку и протянула ее женщине.

— Вы не могли бы попросить этого пациента мне позвонить?

— Да, конечно, но я уверена, он не позвонит.

— А как насчет другого пациента? — спросила я.

— Это лишь мои догадки, подтвердить их я не могу. А теперь, мисс Декарло, мне пора на совещание. Если хотите услышать мое мнение о Николасе Спенсере, то вот оно: «Он был хорошим человеком, им двигала благородная цель. И если он почему-то сбился с пути, то, я уверена, не ради собственной выгоды».

23

Рука нестерпимо горела, и Нед был в состоянии думать только о боли. Он попробовал подержать руку в ледяной воде, потом смазал маслом, но ничего не помогало. Наконец без десяти десять в понедельник вечером, как раз перед закрытием, он пошел в аптечный киоск рядом с домом. В отделе лекарств, продаваемых без рецепта, он нашел средства от ожога и выбрал себе пару, которые, по его мнению, могли бы помочь.

Владелец, пожилой мистер Браун, как раз закрывал аптеку. За кассой сидела Пег, надоедливая женщина, любившая посплетничать. Неду не хотелось, чтобы она увидела, в каком состоянии его рука, поэтому он положил мази в одну из маленьких корзин, сложенных у входа, повесил ее на левую руку и приготовил деньги. Правую руку он засунул в карман. Повязка на ней имела неряшливый вид, хотя в тот день он дважды менял ее.

В очереди впереди Неда стояли два человека, и он, ожидая, переминался с ноги на ногу.

«Черт бы побрал эту руку», — подумал он. Не продай он дом в Гринвуд-Лейке и не вложи все деньги в эту дутую компанию «Джен-стоун», рука не была бы обожжена и Энни не умерла бы. Если он не думал об Энни, вызывая в памяти ее последние минуты, то думал о ненавистных ему людях и о том, что он с ними сделает. Чета Харник, миссис Шефли, миссис Морган, Линн Спенсер и Карли Декарло.

Когда пламя обожгло руку, было не очень больно, но теперь пальцы так распухли, что болели от малейшего прикосновения. Если не станет лучше, он не сможет прямо держать винтовку или даже нажать на курок.

Нед смотрел, как стоящий впереди мужчина берет свой сверток. Едва он отошел, как Нед поставил на прилавок корзину и приготовил двадцатидолларовую купюру. Пока Пег выбивала чек, он отвернулся в сторону.

Думал о том, что надо бы пойти в кабинет неотложной помощи и попросить врача взглянуть на его ожог, но опасался это делать. Врач мог бы спросить: «Что случилось? Почему так запустили?» На эти вопросы ему отвечать не хотелось.

Если бы Нед сказал им, что рукой занимался доктор Райан в больнице Святой Анны, его могли бы спросить, почему он не показался снова, раз улучшения не было. И он решил, что, может быть, ему следует поехать в пункт неотложной помощи где-нибудь в Куинсе, Нью-Джерси или Коннектикуте.

— Эй, Нед, проснитесь.

Он посмотрел на кассиршу. Пег ему никогда не нравилась. У нее были близко посаженные глаза, широкие черные брови и черные волосы с седыми корнями — она напоминала ему белку. А недовольна Пег была всего лишь тем, что он не заметил, как она положила его лекарства в пакет и приготовила сдачу. Нахмурившись, она держала сдачу в одной руке, а пакет в другой.

Он протянул за пакетом левую руку и, не думая, вытащил из кармана правую руку, чтобы взять сдачу. Но тут же заметил, что Пег уставилась на его повязку.

— Господи, Нед! Что вы делали — играли со спичками? У вас ужасная рука, — сказала она. — Надо показаться врачу.

Нед мысленно обругал себя за то, что позабыл про руку.

— Я обжег ее, когда готовил, — мрачно произнес он. — Пока Энни была жива, мне не приходилось готовить. Ходил к врачу, в больницу, где работала Энни. Он велел прийти еще раз через неделю. Завтра как раз будет неделя.

Он сразу понял, что наделал. Сказал Пег, что был у врача в прошлый вторник, а именно этого говорить не следовало. Нед знал, что Энни, покупая лекарства в аптеке, обычно разговаривала с Пег. Она говорила, что Пег не любопытничает, а просто проявляет дружеский интерес. Энни, выросшая в маленьком городке близ Олбани, говорила, что у них в аптеке работала одна леди, которой до всех было дело, и что Пег напоминает ей эту женщину.

Что еще Энни рассказывала Пег? О потере дома в Гринвуд-Лейке? О том, что он вложил в «Джен-стоун» все деньги? О том, что, когда, бывало, провозил Энни мимо особняка в Бедфорде, обещал ей, что у нее когда-нибудь будет такой дом?

Пег смотрела на него во все глаза.

— Почему бы вам не показать руку мистеру Брауну? — спросила она. — Он мог бы предложить что-нибудь получше этой мази.

Нед взглянул на нее.

— Я же сказал, что завтра утром иду к врачу.

У Пег на лице появилось странное выражение. Примерно так смотрели на него Харники и миссис Шефли — со страхом. Пег его боялась. Не оттого ли она его боялась, что думала обо всем том, что рассказывала ей Энни: про дом, про деньги и про то, как он возил жену мимо особняка Спенсеров? А потом сложила все вместе и догадалась, что именно он поджег дом?

Пег нервничала.

— О, хорошо, что завтра вы идете к врачу. — Потом добавила: — Мне не хватает здесь Энни, Нед. Понимаю, как сильно вы по ней тоскуете. — Она отвела взгляд. — Извините, но мне надо обслужить Гаррета.

До Неда дошло, что за ним стоит какой-то парнишка.

— Да, конечно, Пег, — сказал он, отходя в сторону.

Надо было уходить. Он не мог просто так стоять. Необходимо было что-то сделать.

Он вышел на улицу, потом сел в машину и, сразу же протянув руку к заднему сиденью, достал с пола, из-под одеяла, винтовку. Потом стал ждать. Из машины ему было хорошо видно, что делается в аптеке. Как только ушел Гаррет, Пег открыла кассу и отдала чеки мистеру Брауну. Потом заметалась вокруг, выключая повсюду свет.

Если она собирается вызывать копов, то, очевидно, сделает это дома. Может быть, сначала обсудит все с мужем, подумал Нед.

Мистер Браун и Пег вышли из аптеки вместе. Он пожелал ей спокойной ночи и завернул за угол. Пег быстро пошла в другую сторону, к автобусной остановке в конце квартала. Нед видел подъезжающий автобус, видел, как она бежала, чтобы сесть в него, но не успела. Когда Нед подъехал, остановился и открыл дверцу машины, она одна стояла на остановке.

— Я подвезу вас домой, Пег, — предложил он.

И опять на ее лице появилось то же выражение, только на этот раз женщина была по-настоящему напугана.

— О, не стоит беспокоиться, Нед. Я подожду. Это недолго.

Она огляделась по сторонам, но поблизости никого не было.

Он распахнул дверцу, выскочил из машины и схватил Пег. Когда зажал ей рот, чтобы не кричала, руку пронзила сильная боль, но он выдержал. Левой рукой он скрутил ее руки, затащил в машину и толкнул на пол перед передним сиденьем. Потом запер дверцы машины и поехал.

— Нед, в чем дело? Прошу вас, Нед, что вы делаете? — плакала Пег.

Держась за голову, которую ударила о приборную доску, она скорчилась на полу автомобиля.

Зажав винтовку в одной руке, Нед направил ее на женщину.

— Не хочу, чтобы ты сказала кому-нибудь, что я играл со спичками.

Она опять заплакала.

— Нед, ну зачем мне кому-то говорить?

Он поехал в сторону поляны для пикника в окружном парке…

Сорок минут спустя Нед был дома. Когда он спускал курок, пальцу и руке было очень больно, но он не промахнулся. Он оказался прав: это все равно что стрелять по белкам.

24

Уехав из хосписа, я заглянула в офис, однако ни Дона, ни Кена на месте не было. Записала то, что решила обсудить с ними утром. Две головы лучше одной, а три лучше двух — разумеется, это не всегда верно, но уж точно применимо к уравнению, в которое включены два этих знающих парня.

Я собиралась обсудить с ними несколько вопросов. Планировала ли Вивьен Пауэрс где-нибудь встретиться с Николасом Спенсером? Действительно ли пропали ранние записи доктора Спенсера или они упоминались в качестве дымовой завесы, скрывающей вину Спенсера? Был ли той ночью в особняке за несколько минут до пожара кто-то еще? И наконец, самое важное: испытывал ли Ник Спенсер вакцину на некоем безнадежно больном пациенте, который впоследствии смог покинуть хоспис? Необходимо было узнать имя этого пациента.

Я недоумевала, почему он не кричит во весь голос, что у него наступила ремиссия. Потому ли, что хочет узнать, сохранится ли ремиссия, или потому, что не желает становиться объектом пристального внимания средств массовой информации? Можно было себе представить заголовки газет, если бы просочились новости о том, что вакцина все-таки действует.

И кто же другой пациент, который, по уверению доктора Клинтуэрт, получал вакцину? Удастся ли уговорить ее назвать имя этого пациента?

В университете Николас Спенсер состоял в чемпионской команде по плаванию. Его сын не переставал надеяться, что отец выжил после катастрофы, потому что освоил за время учебы в университете высший пилотаж. Не надо было обладать чрезмерным воображением, чтобы представить себе, что с такой подготовкой Спенсер мог разыграть собственную смерть за несколько миль от берега, а потом доплыть до безопасного места.

Пока все было свежо в голове, мне не терпелось обсудить эти вопросы с ребятами. Я подробно все записала. Поскольку время приближалось к шести и день этот был насыщен событиями, я поехала домой.

На автоответчике было с полдесятка сообщений — приглашали встретиться друзья, звонил Кейси с просьбой перезвонить ему около семи, если я не против поужинать в «Иль Тинелло». Я решила, что не против, и попыталась постичь, следует ли мне быть польщенной вторым за неделю приглашением на ужин, или же расценивать себя в качестве «девушки, которую стоит лишь пальцем поманить». Ведь обычно Кейси общается с людьми, с которыми следует договариваться заранее.

Как бы то ни было, я выключила автоответчик и позвонила ему по сотовому. Мы, как обычно, перекинулись несколькими краткими фразами.

— Доктор Диллон у телефона.

— Кейси, это я.

— Как насчет ужина?

— Вполне.

— В восемь в «Иль Тинелло»?

— Угу.

— Отлично.

Щелчок в трубке.

Однажды я спросила его, общается ли он с больными столь же кратко, как говорит по телефону, но он уверил меня, что это не так.

— Ты знаешь, сколько времени люди тратят на телефонные разговоры? — спросил он как-то. — Я изучил этот вопрос.

Мне стало интересно.

— Где же ты его изучал?

— Дома, двадцать лет назад. Моя сестра Триш. Когда мы учились в старших классах школы, я пару раз засекал, сколько она болтает по телефону. Однажды она час с четвертью рассказывала лучшей подруге, как волнуется, что не подготовилась к завтрашней контрольной. В другой раз она пятьдесят минут рассказывала еще одной подруге, что и наполовину не подготовилась к реферату, который нужно сдать через два дня.

— Тем не менее ей удалось успешно довести дело до конца, — напомнила я ему во время того разговора.

Триш стала хирургом-педиатром и теперь живет в Виргинии.

Улыбаясь воспоминаниям и немного ругая себя за то, что так быстро соглашаюсь с планами Кейси, я нажала клавишу автоответчика, чтобы прослушать последнее сообщение.

Голос говорящего звучал тихо и подавленно. Женщина не назвала себя, но я ее узнала — Вивьен Пауэрс. «Карли, сейчас четыре часа. Иногда я приносила работу домой. Недавно разбирала рабочий стол… По-моему, я знаю, кто забрал у доктора Бродрика записи. Позвоните мне, пожалуйста».

Оставляя Вивьен свою визитку с номером сотового, я написала на обратной стороне карточки номер домашнего телефона. Жаль, что она не попыталась дозвониться мне по сотовому. Около четырех часов я ехала по пути в центр. Нужно было поворачивать назад и ехать прямо к ней. Я достала из сумки записную книжку, нашла ее номер и позвонила.

После пятого гудка автоответчик сработал, и это подсказало мне, что Вивьен до недавнего времени была дома. Большинство автоответчиков устроено так, что, если вы дома, то до момента снятия трубки прозвучит четыре-пять гудков, но после записи одного сообщения телефон ответит на втором гудке.

Я тщательно подбирала слова ответа: «Приятно было вас услышать, Вивьен. Сейчас без четверти семь. Буду дома до половины восьмого, а потом после полдесятого. Позвоните мне, пожалуйста».

Сама не понимаю, почему не назвалась. Если у Вивьен был определитель номера, то мой номер высветился на экране ее телефона. Однако если бы ей пришлось проверять автоответчик в присутствии другого человека, то этот путь казался более разумным.

Быстрый душ перед вечерним выходом в свет всегда помогает снять напряжение, которое накапливается во время работы. Хотя моя крошечная ванная комната с душем и ванной тесновата, но свои функции она выполняет. Развлекаясь с кранами горячей и холодной воды, я размышляла о том, что прочла как-то про королеву Елизавету I: «Королева раз в месяц принимает ванну, независимо от того, нуждается она в этом или нет». Я решила, что если бы каждый вечер она могла расслабиться под горячим душем, то, возможно, обезглавила бы меньше народу.

Днем я предпочитаю носить брючные костюмы, но вечером бывает приятно надеть шелковую блузку, широкие брюки и туфли на каблуках. Одеваясь подобным образом, чувствую себя значительно выше ростом. Ко времени моего выхода из дома стало холодать, но вместо пальто я лишь набросила на плечи шерстяной шарф, который мама привезла из Ирландии.

Он насыщенного бордового цвета и очень мне нравится.

Бросив взгляд в зеркало, решила, что выгляжу неплохо. Правда, при мысли, что я столь продуманно одеваюсь для Кейси и что очень обрадовалась его звонку, моя довольная улыбка уступила место кислому выражению лица.

Я вышла из квартиры с запасом времени, но никак не могла поймать такси. Иногда кажется, что все таксисты Нью-Йорка обмениваются сигналами, одновременно выставляя знаки «занят», едва завидят меня на улице, когда я высматриваю такси.

В результате я опоздала на целых пятнадцать минут. Владелец ресторана Марио провел меня к столику, за которым сидел Кейси, и усадил на место. У Кейси был строгий вид, и я подумала: «Боже правый, уж не собирается ли он делать из мухи слона?» Он встал, коснулся губами моей щеки и спросил:

— У тебя все нормально?

Я поняла, что он успел привыкнуть к моей точности и поэтому волновался. Это меня очень обрадовало. Привлекательный, умный, успешный и холостой врач — такой, как доктор Кевин Кертис Диллон, — обязательно должен пользоваться повышенным спросом у многих одиноких женщин Нью-Йорка. А я беспокоюсь о том, что должна играть роль друга, хотя испытываю при этом своего рода горькую радость.

Учась в средней школе, я вела дневник. Полгода назад, натолкнувшись на Кейси в театре, я откопала этот дневник дома. Неловко было читать о том, с каким восторгом я приняла приглашение Кейси пойти на бал выпускников, но еще хуже были следующие записи, в которых сквозило горькое разочарование из-за того, что он после этого так и не позвонил.

Пришлось напомнить себе выбросить этот дневник.

— Все хорошо, — сказала я. — Просто общий случай дефицита такси.

Не похоже было, чтобы ему стало легче. Что-то продолжало его тревожить.

— Что-нибудь не так, Кейси? В чем дело? — спросила я.

Он подождал, пока официант разольет заказанное вино, и сказал:

— Трудный был день, Карли. Хирургии многое подвластно, но иногда так обидно понимать, что ты в состоянии помочь лишь в малой степени. Я оперировал парнишку, который на мотоцикле врезался в грузовик. Ему повезло, что не лишился ступни, но теперь подвижность ноги ограничена.

Глаза Кейси потемнели от боли. Я подумала о Нике Спенсере, который искренне хотел спасти жизни людей, страдающих от рака. Переступил ли он черту дозволенного в попытке доказать, что сможет это сделать? Этот вопрос никак не шел у меня из головы.

Моя ладонь как-то сама легла на руку Кейси. Он взглянул на меня, и, казалось, его немного отпустило.

— С тобой так легко, Карли, — сказал он. — Спасибо, что пришла по первому зову.

— Не за что.

— Правда, с опозданием.

Минутной близости как не бывало.

— Дефицит такси.

— Что нового в истории Спенсера?

Поглощая грибы портобелло, кресс-салат и лингвини с белым соусом из моллюсков, я рассказала ему о своих встречах с Вивьен Пауэрс, Розой и Мануэлем Гомес, а также доктором Клинтуэрт из хосписа.

Выслушав мое предположение о том, что Николас Спенсер экспериментировал на пациентах из хосписа, Кейси нахмурился.

— Если это правда, то это не только незаконно, но и аморально, — категорично заявил он. — Полистай материалы о некоторых препаратах, которые казались чудодейственными, но не оправдали надежд. Классический пример — талидомид. Сорок лет назад его одобрили в Европе как средство облегчения тошноты у беременных женщин. К счастью, в то время доктор Фрэнсис Келси из Управления по контролю за продуктами и лекарствами не разрешил применять это средство. В наши дни, особенно в Германии, встречаются люди с устрашающими генетическими уродствами наподобие плавников вместо рук, потому что их матери считали это лекарство безопасным.

— Но я, кажется, читала, что талидомид применяют для лечения каких-то заболеваний, — заметила я.

— Совершенно верно. Но его не назначают беременным женщинам. Новые лекарства длительное время тестируют, прежде чем начнут назначать больным.

— Кейси, представь, что ты стоишь перед выбором — умереть через несколько месяцев или остаться в живых с риском заработать страшные побочные эффекты. Что бы ты выбрал?

— К счастью, для меня так вопрос не стоит, Карли. Знаю только, что, будучи врачом, я не нарушу клятву и не стану превращать кого-то в морскую свинку.

Однако Николас Спенсер не был врачом. Он обладал иным менталитетом. В хосписе он имел дело с неизлечимыми больными, которым оставалось лишь умереть или стать морской свинкой.

За кофе Кейси пригласил меня пойти с ним на вечер с коктейлями в Гринвиче, в субботу.

— Тебе понравятся эти люди, — сказал он, — и ты им понравишься.

Я, разумеется, согласилась. Когда мы вышли из ресторана, хотелось, чтобы он посадил меня в такси, но на этот раз Кейси поехал со мной. Я предложила угостить его послеобеденным напитком, от которого мы оба отказались в ресторане, но он попросил шофера подождать и проводил меня до двери квартиры.

— Думаю, что тебе лучше было бы жить в доме с привратником, — сказал он. — Теперь небезопасно самому открывать дверь ключом. Кто-нибудь может оказаться сзади.

Я была изумлена.

— Что это тебе пришло в голову?

Он грустно взглянул на меня. Рост у Кейси около шести футов двух дюймов. Даже если я на каблуках, он возвышается надо мной как каланча.

— Не знаю, Карли, — сказал он. — Боюсь, что с этим расследованием дела Спенсера ты можешь вляпаться в какую-нибудь неприятную историю.

Я и не догадывалась, какими пророческими были эти слова. Когда я вошла к себе, было почти половина одиннадцатого. Взглянула на автоответчик, но лампочка не мигала. Вивьен Пауэрс не позвонила.

Я снова набрала ее номер, но ответа не было, поэтому пришлось оставить еще одно сообщение.

На следующее утро, когда уже было пора идти на работу, зазвонил телефон. Звонили из полицейского управления Бриарклиф-мэнора. Сосед, гуляя утром с собакой, заметил, что дверь дома Вивьен Пауэрс распахнута настежь. Он позвонил и, не дождавшись ответа, вошел внутрь. Дом был пуст. Стол и лампа опрокинуты, свет включен. Вызвали полицию. Полицейские проверили автоответчик и обнаружили мои сообщения. Меня спросили, знаю ли я, где может быть Вивьен Пауэрс и не случилось ли с ней чего-нибудь.

25

Кен и Дон сосредоточенно слушали мой рассказ о встречах в Уэстчестере и об утреннем звонке из полицейского управления Бриарклиф-мэнора.

— Интуиция, Карли? — спросил Кен. — Похоже на заранее спланированный спектакль, который должен убедить всех, что на самом деле происходит нечто другое. Чета слуг говорит тебе, что, судя по всему, Ник Спенсер и Вивьен Пауэрс были любовниками. Неужели ты была так близка к правде? Ты считаешь, она собиралась ненадолго съездить в Бостон, пожить с мамочкой и папочкой, а потом, переждав бурю, начать новую жизнь где-нибудь в Австралии, Тимбукту или Монако?

— Вполне возможно, — сказала я. — Фактически, если дела обстоят именно так, должна признать, что оставлять дверь открытой, а стол и стул опрокинутыми — это небольшой перебор.

Сказав это, я засомневалась.

— Что такое? — спросил Кен.

— Теперь, припоминая, как все было, я думаю, она была напугана. Когда Вивьен открыла мне дверь, она минуты две говорила через щелку, не снимая цепочки, и только потом впустила меня.

— Ты была там около половины двенадцатого? — спросил Кен.

— Да.

— Она не говорила, что именно ее пугает?

— Прямо — нет, но Вивьен сказала, что педаль газа в машине Спенсера сломалась всего за неделю до аварии самолета. И она стала думать, что и то и другое произошло не случайно.

Я встала.

— Собираюсь туда поехать. А потом наведаюсь в Каспиен. Если только все это не какая-то неразрешимая шарада, то сказанное мне Вивьен Пауэрс о том, что она, похоже, знает, кто этот рыжеволосый мужчина, может означать, что она стала для кого-то опасной.

Кен кивнул.

— Продолжай поиски. А у меня есть несколько соображений. Не так уж много людей, которых привезли умирать в хоспис Святой Анны, а они через некоторое время вышли оттуда на своих ногах. Наверняка не так трудно будет найти этого больного.

Все-таки в этом деле я была еще новичком. Главным в работе над этой статьей был, конечно, Кен. Тем не менее я не могла не сказать:

— Кен, когда его найдешь, разреши мне, пожалуйста, присутствовать при разговоре.

Он на минуту задумался, а потом кивнул.

— Не лишено смысла.

Я довольно хорошо ориентируюсь на местности. На этот раз, чтобы найти путь к дому Вивьен, мне даже не понадобилась карта дорог. У двери стоял одинокий полицейский, который бросил на меня подозрительный взгляд. Я объяснила, что накануне виделась с Вивьен Пауэрс и что она мне звонила.

— Сейчас узнаю, — сказал он и ушел в дом, но быстро вернулся. — Детектив Шапиро сказал, что вам можно войти.

Детектив Шапиро оказался интеллигентным, любезным человеком с залысинами и проницательными карими глазами. Он сразу же объяснил, что только начал расследование. Связался с родителями Вивьен Пауэрс, и, учитывая обстоятельства, им было дано разрешение пойти в ее дом. Тот факт, что входная дверь была открыта, стол и лампа опрокинуты, а машина Вивьен стояла на подъездной аллее, заставил родителей серьезно опасаться, что дочь стала жертвой насилия.

— Вы были здесь вчера, мисс Декарло? — спросил Шапиро.

— Да.

— Понимаю, что трудно сориентироваться, когда в доме переезд и повсюду эти коробки. Но вы не замечаете, изменилось ли что-нибудь в помещении по сравнению со вчерашним днем?

Мы находились в гостиной. Оглядевшись по сторонам, я припомнила, что вчера видела то же самое нагромождение упакованных коробок и пустых столов, как и сейчас. Но потом поняла, что есть нечто новое. На кофейном столике стояла коробка, которой вчера там не было.

Я указала на нее.

— Этой коробки не было, — сказала я. — Вивьен, видимо, упаковывала ее после моего ухода.

Детектив Шапиро подошел к коробке и вынул из нее папку — ту, что была сверху.

— Эта женщина работала в «Джен-стоун»? — спросил он.

Я поймала себя на том, что рассказываю ему лишь то, в чем абсолютно уверена, не делясь своими подозрениями. Представила себе выражение лица детектива, скажи я ему: «Вивьен Пауэрс могла инсценировать свое исчезновение, потому что встречалась с Николасом Спенсером, самолет которого разбился и которого считают погибшим». Или ему будет более понятно, если скажу: «Я прихожу к мысли, что Николас Спенсер мог стать жертвой насилия, а врач из Каспиена — жертвой умышленного наезда из-за хранящихся у него лабораторных записей и что Вивьен Пауэрс пропала, поскольку могла бы опознать человека, забравшего эти записи».

Однако я ограничилась рассказом о том, что интервьюировала Вивьен Пауэрс, потому что совместно с коллегами пишу статью про ее босса, Николаса Спенсера.

— Мисс Декарло, она звонила вам после вашего ухода?

Полагаю, детектив Шапиро понимал, что ему рассказали не всю историю.

— Да. Мы обсуждали с Вивьен пропажу некоторых записей лабораторных экспериментов, принадлежащих Николасу Спенсеру. Насколько ей было известно, того мужчину, который забрал записи, говоря, что его послал Спенсер, никто не уполномочивал это делать. Краткое сообщение, оставленное на моем автоответчике, позволяет предполагать, что она могла бы опознать этого человека.

Детектив все еще держал в руках папку с надписью «Джен-стоун», но она была пуста.

— А Вивьен не могла найти эти сведения в этой папке?

— Не знаю, но думаю, это вполне возможно.

— Сейчас папка пуста, а женщина исчезла. На какие мысли это вас наводит, мисс Декарло?

— Полагаю, она могла стать жертвой насилия.

Он бросил на меня проницательный взгляд.

— По дороге из центра города домой у вас в машине, случайно, не работало радио?

— Нет.

Я не стала рассказывать детективу Шапиро, что в процессе работы над подобным расследованием мне нужна тишина в машине, чтобы обдумать и взвесить возможные альтернативные сценарии развития истории.

— В таком случае вы не слышали пересказанных слухов о том, что один человек, несколько раз встречавшийся со Спенсером на собрании акционеров, якобы видел его в Цюрихе?

Я долго размышляла над этим вопросом.

— Вы хотите сказать, что тот, кто это утверждает, заслуживает доверия?

— Нет, это лишь новый поворот в истории. Естественно, это сообщение будет тщательно проверено.

— Если эта версия подтвердится, я бы не стала чересчур беспокоиться о судьбе Вивьен Пауэрс, — сказала я. — И если это правда, полагаю, что сейчас она на пути к нему, если уже не на месте.

— Они встречались? — быстро спросил Шапиро.

— Супруги, слуги Николаса Спенсера, так считают, а это может означать, что так называемые пропавшие записи не что иное, как часть продуманной уловки. Правда, что входная дверь была открыта? — спросила я у Шапиро.

Он кивнул.

— Вот почему оставить дверь открытой могло означать попытку привлечь внимание к ее отсутствию, — сказал он. — Буду откровенным, мисс Декарло. Во всем этом спектакле чувствуется какая-то фальшь, и, полагаю, вы уже сказали мне, в чем тут дело. Держу пари, она сейчас летит к Спенсеру, где бы он ни был.

26

Когда я вошла в закусочную, как раз в обеденное время, Милли приветствовала меня как давнюю знакомую.

— Я всем рассказываю, что вы пишете статью о Нике Спенсере, — сияя, сказала она. — Как вам сегодняшняя новость о том, что он развлекается в Швейцарии? Два дня назад те ребята выловили рубашку, которая будто бы была на нем, и все стали думать, что он погиб. Завтра будет что-нибудь новенькое. Я всегда говорила, что, если у человека хватило ума украсть столько денег, он придумает, как подольше пожить, чтобы их потратить.

— Возможно, вы правы, Милли, — сказала я. — Как сегодня куриный салат?

— Отпад.

«Вот такой вот положительный отзыв», — подумала я, заказывая салат и кофе.

В закусочной было полно народа, поскольку заканчивалось обеденное время. Несколько раз я слышала, как за разными столиками произносится имя Николаса Спенсера, но что о нем говорят, расслышать было невозможно.

Когда Милли вернулась с салатом, я спросила ее, есть ли сведения о состоянии доктора Бродрика.

— Ему чуть-чуть лучше, — сказала она, растягивая гласные в словосочетании «чуть-чуть». — То есть состояние все еще критическое, но я слышала, он пытался разговаривать с женой. Разве это не здорово?

— Да, это хорошо. Я очень рада.

Поглощая салат, в котором было слишком много сельдерея, но почему-то маловато курицы, я продолжала размышлять над этой историей. Если Бродрик поправится, сможет ли он опознать человека, который его сбил, или совсем забудет об этом происшествии?

К тому времени, как мне принесли вторую чашку кофе, закусочная почти опустела. Дождавшись, пока Милли уберет с других столов, я сделала ей знак подойти. У меня с собой была фотография, снятая в тот вечер, когда чествовали Ника, и я показала ее Милли.

— Милли, вы знаете этих людей?

Она надела очки и стала рассматривать группу людей в президиуме.

— Конечно. — Потом принялась показывать: — Это Делия Гордон и ее муж Ральф. Она приятная, он немного чопорный. Это Джеки Шлоссер, очень милая дама. Это его преподобие Хауэлл, пресвитерианский священник. Ну а это, конечно, сам мошенник. Надеюсь, его поймают. Это председатель правления больницы. У него смущенный вид потому, что он уговорил правление вложить так много денег в «Джен-стоун». Я слышала, что к следующим выборам правления, если не раньше, его выгонят с работы. Многие считают, ему следует уйти в отставку. Держу пари, он так и сделает, если будет доказано, что Ник Спенсер жив. С другой стороны, если Спенсера арестуют, тогда, может быть, удастся найти, где он спрятал деньги. Это Дора Уитмен и ее муж Нилс. Обе их семьи в этом городе испокон века. Реальные деньги. То есть прислуга в доме и все такое. Всем нравится, что эта семья никогда не отряхивала прах Каспиена со своих ног, но я слышала, у них в Мартас-Винъярде есть потрясающий летний дом. А справа, с края, — Кей Фесс. Она руководитель волонтеров в больнице.

Я делала записи, пытаясь поспеть за скорострельными комментариями Милли. Когда она замолчала, я сказала:

— Милли, мне бы хотелось поговорить с некоторыми из этих людей, но до сих пор удалось встретиться только с преподобным Хауэллом. У кого-то телефоны не занесены в телефонную книгу, другие не отвечают на звонки. У вас есть соображения по поводу того, как их разыскать?

— Прошу вас, не проболтайтесь, но Кей Фесс, возможно, прямо сейчас в приемной больницы. Даже если она вам не перезвонила, ей можно легко дать знать.

— Милли, вы чудо, — сказала я.

Допив кофе, я заплатила по счету и оставила щедрые чаевые. Потом, сверившись по карте, проехала четыре квартала до больницы.

Я ожидала увидеть маленькую больницу местной общины, однако больница Каспиена оказалась явно растущим учреждением. К главному зданию примыкали несколько небольших строений, а новая территория была огорожена и помечена надписью: «МЕСТО БУДУЩЕГО ПЕДИАТРИЧЕСКОГО ЦЕНТРА».

Я была уверена, что это запланированное строительство сейчас заморожено из-за инвестиций больницы в «Джен-стоун».

Припарковав машину, я вошла в вестибюль. За стойкой в приемной сидели две женщины, но я сразу узнала Кей Фесс. Загорелая, хотя был только апрель, с короткими седеющими волосами, темно-коричневыми глазами, изящным носом и узкими губами, она казалась воплощением ответственности. Сильно сомневаюсь, что в ее смену кто-нибудь проникал в больницу без пропуска. Она сидела ближе всех к огороженным проходам к лифтам, а это говорило о том, что она здесь главный начальник.

Когда я вошла в вестибюль, получения пропусков ожидали четыре или пять человек. Дождавшись, пока сделали все необходимое, я подошла, чтобы поговорить.

— Мисс Фесс? — сказала я.

Она сразу насторожилась, словно подозревая, что я намерена попросить провести к пациенту человек десять детей.

— Я Карли Декарло из «Уолл-стрит уикли». Мне бы очень хотелось поговорить с вами об обеде, на котором несколько месяцев назад награждали Николаса Спенсера. Вы сидели на возвышении рядом с ним.

— Вы на днях мне звонили?

— Да.

Другая женщина за стойкой с любопытством смотрела на нас, но потом ей пришлось переключить внимание на вновь прибывших.

— Мисс Декарло, раз я вам не перезвонила, разве вы не догадались, что у меня нет намерения с вами разговаривать?

Тон был любезным, но твердым.

— Мисс Фесс, я понимаю, что вы много времени отдаете больнице. Знаю также, что вашей больнице пришлось заморозить строительство педиатрического центра из-за инвестиций в «Джен-стоун». Очень хочу поговорить с вами, ибо полагаю, что правда об исчезновении Николаса Спенсера еще не вышла наружу, а если это произойдет, тогда можно будет отыскать деньги.

Я заметила на ее лице выражение замешательства и сомнения.

— Николаса Спенсера видели в Швейцарии, — сказала она. — Интересно, собирается ли он приобрести замок на деньги, которые могли бы спасти жизни еще не родившихся детей.

— Только два дня назад заголовки газет кричали о несомненном доказательстве его смерти, — напомнила я ей. — А теперь вот это. Суть в том, что вся история нам по-прежнему неизвестна. Прошу вас, уделите мне несколько минут.

Середина дня явно не была временем большого наплыва посетителей. Мисс Фесс повернулась к своей напарнице.

— Марджи, я сейчас вернусь.

Мы уселись в углу вестибюля. Она явно принадлежала к людям с тем складом ума, при котором предпочитают говорить по существу, и хотела поскорей закончить нашу дискуссию. Я не собиралась делиться с ней моими подозрениями по поводу того, что происшествие с Бродриком могло и не быть просто несчастным случаем. Но зато сказала ей о своих подозрениях на тот счет, что Николас Спенсер услышал на торжественном обеде нечто, заставившее его на следующее утро помчаться за старыми записями отца к Бродрику. Потом я решила продвинуться еще на шаг вперед.

— Мисс Фесс, Спенсер был заметно смущен, когда узнал, что кто-то другой, сославшись на него, уже забрал эти записи. Полагаю, что если смогу выяснить, кто на том обеде сообщил ему эти волнующие сведения, а также кого он навестил на следующий день после визита к Бродрику, то мы сможем получить некоторое представление о том, что в действительности произошло с ним и с пропавшими деньгами. Вы тогда говорили со Спенсером?

Она задумалась. У меня было ощущение, что Кей Фесс из тех людей, которые ничего не упускают.

— Члены президиума собрались на полчаса раньше в отдельной приемной, чтобы сфотографироваться. Подали коктейли. Николас Спенсер был, разумеется, в центре внимания, — сказала она.

— Как бы вы расценили его поведение в начале вечера? Он держался непринужденно?

— Спенсер казался растроганным, довольным — таким, каким и должен быть номинант. Он передал председателю персональный чек на сто тысяч долларов в фонд строительства, но не захотел, чтобы об этом объявили на обеде. И сказал, что после одобрения вакцины сможет сделать пожертвование в десятикратном размере.

Она сжала губы.

— Этот мошенник был таким убедительным.

— Вы заметили, чтобы в то время он говорил с кем-то в отдельности?

— Нет, но могу сказать, что как раз перед десертом он минут десять шушукался с Дорой Уитмен, с большим вниманием слушая ее слова.

— Вы, случайно, не знаете, о чем они разговаривали?

— Я сидела справа от его преподобия Хауэлла. В какой-то момент он ушел, чтобы поприветствовать знакомых. Дора сидела слева от его преподобия, так что я хорошо ее слышала. Она пересказывала слова какой-то женщины, хвалившей доктора Спенсера, отца Николаса. Дора говорила Николасу, что эта женщина утверждает, будто доктор Спенсер избавил ее ребенка от врожденного дефекта, который мог бы искалечить тому жизнь.

Я сразу же поняла, что это и есть та ниточка, которую пытаюсь найти. Поняла также, что не смогла связаться с Уитменами, потому что их не было в телефонной книге.

— Мисс Фесс, если у вас есть телефонный номер госпожи Уитмен, не могли бы вы попросить ее как можно скорей переговорить со мной, лучше прямо сейчас, если она на месте?

Она хотела было покачать головой, но по выражению глаз я заметила, что ее одолевают сомнения. Не дав ей опомниться, я сказала:

— Мисс Фесс, я журналистка. Я выясню, где живет миссис Уитмен, и так или иначе с ней поговорю. Но чем скорее мы узнаем то, что она сказала в тот вечер Николасу Спенсеру, тем больше у нас шансов узнать, что именно заставило его исчезнуть и где сейчас пропавшие деньги.

Она посмотрела на меня, и я поняла, что не убедила ее, но, во всяком случае, заставила отступить, напомнив, что я репортер. Мне по-прежнему не хотелось говорить о Бродрике как о возможной жертве, но я все-таки разыграла еще одну карту:

— Вчера я встречалась с Вивьен Пауэрс, ассистенткой Николаса Спенсера. Она рассказала, что на торжественном обеде произошло нечто, ужасно его смутившее и взволновавшее. Вчера, через несколько часов после нашего разговора, эта молодая женщина исчезла, и я подозреваю, что она могла подвергнуться насилию. Явно что-то происходит; какой-то человек изо всех сил старается, чтобы информация об этих пропавших записях не дошла до властей. А теперь, прошу вас, помогите мне связаться с Дорой Уитмен.

Она встала.

— Подождите здесь, пока я позвоню Доре.

Она подошла к стойке, и я смотрела, как она снимает трубку и набирает номер. Вероятно, ей не пришлось искать номер в записной книжке. Она заговорила, и я, затаив дыхание, наблюдала, как она записывает что-то на листке из блокнота. В вестибюль продолжали входить люди, направляясь к стойке для регистрации. Мисс Фесс поманила меня, и я поспешила к ней.

— Миссис Уитмен сейчас дома, но через час уезжает в центр. Я сказала ей, что вы подъедете прямо сейчас. Она вас будет ждать. Здесь написан ее адрес, номер телефона и как подъехать к дому.

Я начала благодарить мисс Фесс, но она на меня уже не смотрела.

— Добрый вечер, миссис Бродрик, — участливо сказала она. — Как сегодня доктор? Надеюсь, идет на поправку?

27

Теперь, когда умерла Энни, никто не приходил его навестить. Так что когда во вторник утром зазвонил звонок, Нед решил его не замечать. Он знал, что это, должно быть, миссис Морган. Что ей нужно? Она не имеет права ему докучать.

Звонок прозвенел снова, потом еще раз, причем теперь звонивший непрерывно жал на кнопку. Нед услышал тяжелые шаги, спускающиеся по лестнице. Это означало, что в дверь звонила не миссис Морган. Потом он услышал ее голос и голос какого-то мужчины. Теперь ему придется пойти и посмотреть, кто там — а иначе она может воспользоваться своим ключом.

Он не забыл засунуть правую руку в карман. Мази, купленные в аптеке, совсем не помогали. Нед приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, кто звонил.

За дверью стояли два человека. Они показали ему свои удостоверения. Сыщики.

«Мне не о чем беспокоиться», — сказал себе Нед.

Муж Пег уже, наверное, заявил о ее исчезновении, или, быть может, нашли ее тело. Док Браун, вероятно, сообщил полиции, что вчера вечером Нед был одним из последних посетителей аптеки. Согласно их удостоверениям высокий парень был детективом Пирсом, чернокожий — детективом Карсоном.

Карсон спросил, можно ли поговорить с ним несколько минут. Нед понимал, что отказаться нельзя — это выглядело бы странно. Он заметил, что оба они смотрят на его правую руку, засунутую в карман. Пришлось вытащить ее. Они могли бы подумать, что там пушка или что-то в этом роде. Марлевая повязка, наложенная на руку, не даст им разглядеть этот жуткий ожог. Он медленно вытащил руку из кармана, стараясь не показать, как ему больно, когда задевал рукой за подкладку.

— Конечно, поговорим, — пробормотал он.

Детектив Пирс поблагодарил миссис Морган за то, что спустилась вниз. Нед видел, что ей страшно хочется узнать, в чем дело, и, перед тем как закрыть дверь, заметил, как она пытается заглянуть в его квартиру. Он знал, о чем она подумала — что в квартире жуткий беспорядок. Она знала, что Энни всегда подбирала за ним разный мусор, относила посуду на кухню, складывала ее в посудомоечную машину и убирала его грязную одежду в корзину. Энни любила, чтобы повсюду были чистота и порядок. Теперь, когда ее не стало, он не утруждал себя уборкой. Ел он, правда, немного, но, когда ел, просто сваливал посуду в раковину и, если ему нужна была тарелка или чашка, споласкивал их.

Нед видел, что сыщики разглядывают комнату, примечая подушку и одеяло на диване, кипы газет на полу, коробку с хлопьями и миску для каши на столе, а рядом — бинты, мазь и клейкую ленту. Одежда, которую он носил в последнее время, была свалена на кресло.

— Не против, если мы сядем? — спросил Пирс.

— Конечно.

Нед сдвинул одеяло в сторону и сел на диван.

С каждой стороны от телевизора стояло по креслу. Детективы взяли их и перенесли ближе к дивану. Они сели слишком близко к нему, словно пытаясь поймать его в ловушку, и он почувствовал себя неуютно.

«Следи за тем, что говоришь», — предупредил он себя.

— Мистер Купер, вчера вечером вы были в аптеке Брауна, перед самым закрытием, верно? — спросил Карсон.

Нед догадался, что главный у них Карсон. Оба они смотрели на его руку. Поговори о руке, сказал он себе. Пусть они тебя пожалеют.

— Угу, я там был. В прошлом месяце у меня погибла жена. Я никогда раньше не занимался готовкой. Пару недель назад обжег руку о горелку, и она все еще очень болит. Вчера вечером пошел к Брауну, чтобы купить мази.

Они, наверное, ожидают, что он станет спрашивать, зачем они пришли со своими вопросами. Нед взглянул на Карсона.

— В чем дело?

— Вы знали миссис Райс, кассиршу из аптеки Брауна?

— Пег? Конечно. Она работает у Брауна уже двадцать лет. Приятная дама. Очень дружелюбная.

Сыщики говорили уклончиво. Они ничего не сказали ему про Пег. Считают ли ее пропавшей без вести или все-таки нашли ее тело?

— Если верить мистеру Брауну, вы были предпоследним человеком, которого Райс обслужила вчера вечером. Это так?

— Думаю, да. Помню, что, когда платил, за мной кто-то стоял. Не знаю, вошел ли кто-нибудь после того, как я ушел. Я сел в машину и поехал домой.

— Когда вы вышли из аптеки, не заметили кого-нибудь поблизости?

— Нет. Я же сказал, что сел в машину и поехал домой.

— Вы знаете, кто стоял за вами в очереди в аптеке?

— Нет. Не обратил внимания. Но Пег его знает. Она назвала его… дайте вспомнить… Она назвала его Гаррет.

Нед заметил, как сыщики переглянулись. Вот что они пришли выяснить. Браун не знал, кто был последним покупателем. Теперь им надо сосредоточиться на поисках этого парня.

Они встали, чтобы уйти.

— Больше мы вас не задержим, мистер Купер, — сказал Карсон. — Вы очень нам помогли.

— Рука у вас сильно распухла, — заметил Пирс. — Надеюсь, вы показывались врачу.

— Да. Мне уже намного лучше.

Они смотрели на него как-то странно. Он это заметил. Но, только закрыв за ними дверь на два замка, Нед догадался, что они не сказали ему, что случилось с Пег. Они наверняка заметили, что он отпустил их, так и не спросив о ней.

На обратном пути они наверняка зайдут к Брауну, чтобы узнать о Гаррете. Нед выждал десять минут, затем набрал номер аптеки. Ответил Браун.

— Док, Нед Купер у телефона. Я беспокоюсь насчет Пег. У меня были два следователя, спрашивали о ней, но они так и не сказали, в чем дело. С ней что-нибудь случилось?

— Минутку, Нед.

Он догадался, что Браун разговаривает с кем-то, прикрыв ладонью трубку. Потом заговорил детектив Карсон.

— Мистер Купер, сожалею, но должен сообщить вам, что миссис Райс стала жертвой убийцы.

Нед не сомневался, что теперь голос Карсона звучит более дружелюбно. Он оказался прав: они действительно заметили, что он не спросил про Пег. Нед сказал Карсону, что очень сожалеет, и попросил его выразить соболезнования доку Брауну. Карсон сказал Неду, чтобы звонил, если что-нибудь вспомнит, пусть даже и не очень, на его взгляд, важное.

— Непременно, — заверил Нед детектива.

Повесив трубку, он подошел к окну. Они вернутся — он был в этом уверен. Но пока он выпутался. Единственное, что ему осталось сделать, так это спрятать винтовку. Небезопасно оставлять ее в машине или даже под всем этим хламом в гараже. Где же ее спрятать? Нужно найти такое место, где никто не будет ее искать.

Он посмотрел вниз на небольшой клочок пожухлой травы. Она была грязной, спутанной и напомнила ему могилу Энни. Жена была похоронена рядом с его матерью, на старом городском кладбище. На нем почти никого не хоронили, порядок не поддерживался, и все могилы имели запущенный вид. Когда на прошлой неделе он пришел туда, могила Энни по-прежнему выглядела свежей, мягкая земля с комьями грязи еще не осела. Словно тело Энни закидали кучей грязи.

Куча грязи… Как будто ему подсказали ответ. Он завернет винтовку и патроны в пластиковый мешок, потом в старое одеяло и зароет их в могиле Энни, пока не придет время снова ими воспользоваться. Когда все будет кончено, он вернется туда, ляжет на могилу и покончит с собой.

— Энни, — позвал он, как привык ее звать, когда она была на кухне, — Энни, скоро я буду с тобой, обещаю.

28

К тому времени, как я была на пути из Каспиена, Кен и Дон уже ушли из офиса, поэтому поехала прямо домой, но оставила каждому из них сообщение, и они позвонили мне вечером. Мы договорились встретиться с утра пораньше, и восемь часов, чтобы поговорить на свежую голову.

Работа над колонкой вновь напомнила мне о том, что девяносто девять процентов населения Земли каждодневно борется за то, чтобы подвести баланс расходов и доходов. Я просмотрела новые поступления электронной почты в надежде получить весточку от парня, который писал, что видел, как из особняка Бедфорд перед пожаром вышел какой-то человек, но от него ничего не было.

«Или от нее», — мысленно добавила я.

Покончив с колонкой без двадцати одиннадцать, я сполоснула лицо, надела ночную рубашку и халат, заказала по телефону маленькую пиццу и налила себе бокал вина. Ждать пришлось совсем недолго. Ресторан у нас за углом, на Третьей авеню, и пиццу принесли как раз в тот момент, когда начались одиннадцатичасовые новости.

Главной темой была история Ника Спенсера. Пресса связывала сообщение о том, что его якобы видели в Швейцарии, с исчезновением Вивьен Пауэрс. Их фотографии показывали вместе, и в новостях прозвучало высказывание о «новом загадочном повороте в деле Спенсера». Суть сообщения состояла в том, что полиция Бриарклиф-мэнора сомневалась в похищении Вивьен Пауэрс.

Я решила, что звонить Линн слишком поздно, рассудив, что, эта история, во всяком случае, подтвердила ее заявление о том, что она не принимала участия в планах мужа. Но если кто-то действительно вышел из особняка за несколько минут до пожара, это вполне может означать, что у нее имелся собственный план, — так я подумала.

Я легла в постель, обуреваемая противоречивыми чувствами, и долго не могла уснуть. Если Вивьен Пауэрс рассчитывала увидеться с Ником Спенсером всего через несколько часов после нашей с ней встречи, то она чертовски хорошая актриса. Я была рада, что не стерла ее телефонное сообщение. Нужно его сохранить. И еще я должна вернуться в «Джен-стоун», чтобы поговорить с женщинами, которые занимаются корреспонденцией.

На следующее утро, в восемь часов, Дон и я уже сидели в кабинете Кена. У каждого в руке дымилась кружка со свежезаваренным кофе. Парни выжидающе посмотрели на меня.

— В хронологическом порядке? — предложила я.

Кен кивнул.

Я рассказала им о доме Вивьен Пауэрс, о том, что распахнутая дверь, опрокинутые стол и кресло производили впечатление чего-то нарочитого и фальшивого. Потом прибавила:

— Но тем не менее, когда она позвонила мне и сказала, что, кажется, знает, кто забрал записи доктора Спенсера у Бродрика, это прозвучало вполне убедительно.

Я посмотрела на них.

— А теперь, сдается, я знаю, зачем забрали эти записи и что в них может содержаться. Вчера все сошлось одно к одному. — Я положила на стол фотоснимок президиума торжественного обеда и указала на Дору Уитмен. — Вчера я побывала у нее, и она сказала, что за обедом разговаривала с Ником Спенсером. Рассказала ему, что в прошлом году в начале ноября они с мужем совершили круиз в Южную Америку. Подружились с парой в Огайо, и супруги рассказали им, что тринадцать лет назад их племянница недолго жила в Каспиене. В больнице Каспиена она родила ребенка, которому был поставлен диагноз «рассеянный склероз». Она привозила его к доктору Спенсеру на обычные уколы, а за день до отъезда семьи обратно в Огайо доктор Спенсер сам пришел к ним домой и сделал ребенку укол пенициллина, потому что у того была высокая температура.

Я прихлебнула кофе из чашки. Никак было не прийти в себя после того, что тогда узнала.

— Как они рассказывали, прошло несколько недель, и доктор Спенсер позвонил молодой матери в Огайо. Он был страшно взволнован, говоря, что только сейчас понял, какую совершил оплошность: вколол ребенку непроверенную вакцину, над которой работал в течение нескольких лет. Он сказал, что готов нести полную ответственность за любые проблемы, которые могут возникнуть.

— Он дал ребенку непроверенную вакцину… старую вакцину, над которой работал? Удивительно, что ребенок не умер, — выпалил Кен.

— Погоди, дослушай до конца. Мать сказала ему, что ребенок никак не среагировал на укол. И что вообще необычно для нашего времени, так это то, что она не помчалась к юристу с признанием вины со стороны доктора Спенсера. С другой стороны, никаких проблем у ребенка со здоровьем не возникало. Несколько месяцев спустя ее новый педиатр в Огайо сказал, что ребенку, вероятно, поставили неправильный диагноз, потому что тот развивается нормально и признаки заболевания отсутствуют. Этой девочке сейчас тринадцать лет. Прошлой осенью она попала в автомобильную аварию. Изучив томограмму, врач-диагност отметил: не знай он, что такого не бывает, он бы сказал, что снимок показывает очень слабые следы склероза в некоторых клетках — весьма необычный симптом. Мать попросила прислать из Каспиена первые рентгеновские снимки. На них виден обширный склероз как головного, так и спинного мозга.

— Возможно, перепутали рентгеновские снимки, — сказал Кен. — В клиниках это случается довольно часто.

— Знаю, и никто в Огайо, кроме самой матери, не поверит, что снимки не были перепутаны. Она пыталась написать доктору Спенсеру, но он умер за несколько лет до этого, и письмо вернулось к ней.

— Дора Уитмен сказала этим людям, что Николас Спенсер — сын доктора Спенсера и что ему наверняка будет приятно получить весточку от их племянницы. Миссис Уитмен предложила, чтобы племянница написала ему в «Джен-стоун». Очевидно, она написала, но ответа так и не получила.

— Это и есть та история, которую госпожа Уитмен рассказала Спенсеру на торжественном обеде? — спросил Дон.

— Да.

— А на следующий день он снова помчался в Каспиен за ранними записями отца, но обнаружил, что их нет, — поигрывая очками, сказал Кен.

«Интересно, как часто ему приходится менять крепежный винтик оправы», — подумала я.

— Дора Уитмен пообещала дать Спенсеру адрес и номер телефона людей, рассказавших им о своей племяннице. Разумеется, на обеде у нее с собой этих данных не было. Он навестил ее после того, как побывал у доктора Бродрика и узнал, что записи пропали. Дора сказала, что он был заметно расстроен. Спенсер позвонил супругам из Огайо прямо из дома Уитменов, узнал номер телефона их племянницы и поговорил с ней. Ее зовут Каролина Саммерс.

— Дора Уитмен слышала, как он спрашивал Саммерс, есть ли у нее факс. Вероятно, был, потому что он сказал, что собирается поехать в больницу Каспиена и узнать, сохранились ли у них рентгеновские снимки ее дочери, и если да, он хотел, чтобы она выслала ему по факсу разрешение их забрать.

— Так вот куда он отправился после визита к Бродрику?

— Да. Попрощавшись с миссис Уитмен, я снова поехала в больницу Каспиена. Клерк вспомнил о посещении Ника Спенсера, но не смог ему помочь. Единственный комплект снимков был уже раньше отослан Каролине Саммерс.

— Цепочка событий указывает на то, что Саммерс написала это письмо Спенсеру примерно в ноябре, после чего некто помчался за ранними записями его отца, — заметил Дон.

Было видно, что он чертит треугольники. Интересно, что сказал бы психолог по поводу этих каракулей. Я бы вывела вот что: в администрации «Джен-стоун» кто-то третий принял это письмо всерьез и предпринял в его отношении какие-то действия или же передал письмо кому-то еще.

— Более того. Ник Спенсер полетел в Огайо, встретился с Каролиной Саммерс и ее дочерью, которую осмотрел. После этого с рентгеновскими снимками, взятыми в клинике Каспиена, он отправился вместе с девочкой в ту больницу Огайо, врач которой говорил о наличии у нее следов склеротических клеток. Томограмма исчезла. Воспользовавшись именем Каролины Саммерс, кто-то забрал ее через неделю после Дня благодарения. Ник попросил миссис Саммерс никому не говорить об этих «откровениях», пообещав с ней связаться. Разумеется, он так этого и не сделал.

— У него в компании орудовал шпион. Прошло чуть больше месяца, и разбился его самолет. — Кен надел очки. (Я восприняла это как знак того, что мы скоро закругляемся.) — Недавно его видели в Швейцарии, и пропала его подружка.

— Как бы там ни было, пропали также миллионы долларов, — заметил Дон.

— Карли, ты говоришь, что беседовала с женой доктора Бродрика. Удалось что-нибудь узнать? — спросил Кен.

— Мы беседовали всего минуту. Она знала, что на прошлой неделе я была у него в кабинете. Полагаю, он отзывался обо мне положительно. Сказала, что хочу уточнить у нее некоторые факты для статьи. Она согласилась поговорить, но только когда ее муж будет вне опасности. Надеюсь, скоро он и сам сможет рассказать о том, что с ним произошло.

— Случай с Бродриком, авария самолета, похищенные записи, похищенная томограмма, поджог дома, пропавшая секретарша, неудача с противораковой вакциной и препарат, возможно излечивший рассеянный склероз тринадцать лет назад, — сказал Дон, вставая. — Подумать только, что все это начиналось как история о сбежавшем мошеннике.

— Могу сказать вам прямо сейчас, — заявил Кен, — не было никакой инъекции старой вакцины, якобы излечившей рассеянный склероз.

Зазвонил мой телефон, и я побежала, чтобы ответить. Это была Линн. Учитывая сообщения о том, что Ника видели в Швейцарии, а также шокирующую новость о его связи с секретаршей, она просила моей помощи в подготовке заявления для средств массовой информации. Ее склоняли к этому и Чарльз Уоллингфорд, и Адриан Гарнер.

— Карли, даже если сообщение о Нике не подтвердится, в сознании людей его романтические отношения с ассистенткой помогут отделить меня от его деятельности. Для них я буду невинной женой. А нам обеим это и нужно, верно?

— Нам нужна правда, Линн, — ответила я, неохотно согласившись встретиться с ней за обедом в ресторане «Времена года».

29

В час дня — любимое время обеда для большей части приходивших сюда людей — во «Временах года», как всегда, царила оживленно-безмятежная атмосфера. Я узнавала знакомые лица, часто мелькающие в разделе «Стиль» журнала «Таймс», а также на страницах, посвященных политике и бизнесу.

Оба совладельца, Джулиан и Алекс, были за стойкой. Я спросила про столик для миссис Спенсер, и Алекс ответил:

— О, заказ сделан на имя мистера Гарнера. Все остальные уже пришли. Они сидят в зале с бассейном.

«Значит, это не будет тайное совещание сводных сестер по спасению репутации», — подумала я, следуя за сопровождающим по коридору с мраморными стенами в обеденный зал. Почему Линн не сказала мне, что на обеде будут присутствовать Уоллингфорд и Гарнер? Может быть, она думала, что я отступлюсь? «Нет, Линн, ошибаешься, — думала я. — Не могу дождаться, чтобы хорошенько их разглядеть, особенно Уоллингфорда. Однако следует сдерживать репортерские инстинкты. Надо обратиться в слух и поменьше говорить».

Мы вошли в зал, в центре которого был большой квадратный бассейн, обрамленный деревьями, которые символизировали текущее время года. Поскольку была весна, мы увидели высокие стройные яблони с пышно цветущими ветками. Этот красивый зал создавал легкое настроение. Держу пари, здесь заключается не меньше важных сделок, чем в залах, где заседают правления корпораций.

Сопровождающий оставил меня с метрдотелем, и я через зал прошла за ним к столику. Даже на расстоянии видно было, что Линн выглядит великолепно. Черный костюм с белым полотняным воротничком и манжетами. Ног не видно, но бинты с рук сняты. В воскресенье она не надевала украшений, но сегодня на левом безымянном пальце я заметила широкое золотое обручальное кольцо. По пути к своим местам люди останавливались, чтобы ее поприветствовать.

Играла ли она роль, или у меня было к ней предубеждение, но я поймала себя на том, что скептически смотрю на то, как она кокетливо качает головой и вызывающе улыбается мужчине, который дотронулся до ее руки, и в котором я признала генерального директора одной из брокерских фирм.

— Все еще болит, — объяснила она ему.

В это время метрдотель усаживал меня на место. Я была рада, что Линн отвернула от меня голову. Это избавляло от необходимости обмениваться с ней символическим поцелуем.

Когда я подошла к столу, Адриан Гарнер и Чарльз Уоллингфорд привычным жестом начали отодвигать стулья, чтобы встать. Я изобразила протест, и мы одновременно устроились на своих местах.

Должна сказать, эти мужчины производили впечатление. Уоллингфорд был по-настоящему красив, с утонченными чертами, встречающимися у людей, имеющих предков благородного происхождения не в одном поколении. Орлиный нос, холодные голубые глаза, темные волосы с проседью на висках, тренированное тело и красивые руки — он был олицетворением аристократа. Мне показалось, что его темно-серый костюм в почти неразличимую узкую полоску — от Армани. Картину довершал галстук с узором в приглушенно-красных и серых тонах поверх накрахмаленной белой рубашки. Я заметила, как, проходя мимо столика, некоторые женщины бросают на него оценивающие взгляды.

Адриан Гарнер был, пожалуй, примерно одного возраста с Уоллингфордом, но на этом их сходство и кончалось. Он был дюйма на два ниже, и, как я заметила в воскресенье, ни в его фигуре, ни в его лице не было и следа утонченности, столь заметной у Уоллингфорда. Лицо румяное и обветренное, словно он проводил много времени на воздухе. В тот день его глубоко посаженные коричневые глаза с проницательным взглядом были прикрыты очками. Когда он посмотрел на меня, я почувствовала, что он в состоянии прочитать мои мысли. Этот человек излучал какую-то энергию власти, отчего его ничем не примечательные желтовато-коричневый пиджак и коричневые слаксы выглядели так, словно были заказаны по каталогу.

Они с Уоллингфордом приветствовали меня. Мужчины пили шампанское, и по моему знаку официант наполнил мой бокал. Потом я увидела, как Гарнер раздраженно посматривает на Линн, пока та продолжает разговаривать с брокером. Она, должно быть, это почувствовала, потому что окончила разговор и, повернувшись к нам, при виде меня изобразила восторг.

— Карли, так мило, что вы пришли по первому зову. Можете представить, в какую переделку я попала.

— Да, конечно.

— Ну не благо ли это, что Адриан предупредил меня по поводу моего воскресного заявления, когда мы полагали, что найден обрывок рубашки Ника? А теперь, когда мы узнали, что Ника могли видеть в Швейцарии и что пропала его ассистентка, я просто не знаю, что и думать.

— Но этого как раз вам говорить не следует, — твердо произнес Уоллингфорд. Он взглянул на меня. — Все эти сведения конфиденциальные, — начал он. — Мы провели небольшое расследование в офисе. Некоторые служащие давно догадывались о романтических отношениях между Николасом Спенсером и Вивьен Пауэрс. Создается впечатление, что Вивьен оставалась на службе эти последние недели, потому что хотела быть в курсе расследования аварии самолета. Разумеется, задействована служба окружного прокурора, но мы также наняли частное сыскное агентство. Пожалуй, для Спенсера было бы большим утешением, если его, по общему мнению, сочтут погибшим. Но раз уж его видели в Европе, игра окончена. Теперь его считают беглецом, и можно предположить, что Пауэрс — тоже. Если стало известно, что он выжил после катастрофы, ей не было нужды ждать. Разумеется, если она тянула время, властям следовало ее допросить.

— Единственное добро, которое эта женщина сделала для меня, это то, что люди больше не считают меня парией, — сказала Линн. — По крайней мере, теперь они думают, что Ник обманул меня так же, как их. Когда я размышляю…

— Мисс Декарло, когда вы предполагаете напечатать свою статью? — спросил Адриан Гарнер.

Неужели у меня единственной из сидящих за столом вызвал досаду высокомерный тон, каким он прервал Линн? Я не сомневалась, что у Гарнера это вошло в привычку.

В надежде разозлить его в ответ, я умышленно ответила ему в стиле «если то, а если это».

— Мистер Гарнер, иногда мы имеем дело с двумя противоположными аспектами. Первый — освещение новостей для статьи, попадающей на обложку, и, разумеется, Ник Спенсер — сенсация. Другой аспект — правдивое изложение истории, не позволяющее ей стать просто набором недавних слухов. Есть ли у нас законченная история Ника Спенсера? Не думаю. По сути дела, я каждый день убеждаюсь, что мы даже поверхностно не изучили эту историю, так что на ваш вопрос ответить не могу.

Могу сказать, что мне удалось его разозлить, и это меня сильно порадовало. Адриан Гарнер мог быть невероятно успешным финансовым магнатом, но это не давало ему права быть грубым.

Я представила себе, что каждый из нас разворачивает свою линию фронта.

— Мисс Декарло… — начал он.

— Друзья зовут меня Карли.

«Не ему одному позволено прерывать людей во время разговора», — подумала я.

— Карли, четверо из сидящих за этим столом, а также инвесторы и служащие «Джен-стоун» — все мы жертвы Николаса Спенсера. Линн говорила, вы тоже вложили в компанию двадцать пять тысяч долларов.

— Да, верно. — Я вспомнила все, что слышала по поводу гарнеровского «навороченного» особняка, и решила попробовать загнать его в угол. — Это были деньги, которые я накопила для первого взноса за кооперативную квартиру, мистер Гарнер. Я о ней мечтала несколько лет: чтобы здание было с работающим лифтом, чтобы в ванной был исправный душ. Может быть, это был бы старый дом с камином. Всегда любила камины.

Я знала, что Гарнер обязан своими успехами только себе, но он не попался на удочку и не сказал нечто вроде: «Понимаю, что такое мечтать об исправном душе». Он попросту проигнорировал мои скромные мечты о хорошем жилище.

— У каждого, кто вложил средства в «Джен-стоун», своя история, свои планы, которые были нарушены, — спокойно произнес он. — Моя корпорация взяла на себя риск, объявив о намерении купить права на распространение вакцины «Джен-стоун». Мы не понесли финансового ущерба, потому что наши обязательства могли иметь силу только после одобрения вакцины Управлением по контролю за продуктами и лекарствами и после ее испытания. Тем не менее серьезно пострадало благожелательное отношение к моей компании, а это важный аспект будущего любой организации. Люди покупали акции «Джен-стоун» отчасти из-за незыблемой репутации «Гарнер фармасьютикал». В деловом сообществе ассоциативное чувство вины — вполне реальный психологический фактор, Карли.

Он чуть не назвал меня «мисс Декарло», но, замявшись, произнес вместо этого «Карли». Не думаю, чтобы слышала раньше от кого-нибудь более раздраженное и высокомерное озвучивание своего имени. Я вдруг поняла, что Адриан Гарнер, несмотря на всю свою власть и могущество, меня боится.

«Нет, — подумала я, — слишком сильно сказано. Он ценит то, что я помогаю людям осознать важную вещь: не только Линн, но также и корпорация «Гарнер фармасьютикал» стала жертвой невиданной аферы Спенсера с противораковой вакциной».

Все трое ожидали моего ответа. Я подумала, что настал мой черед вытянуть из них толику информации, и взглянула на Уоллингфорда.

— Лично вы знаете акционера, утверждающего, что он якобы видел Ника Спенсера в Швейцарии?

Не успел Уоллингфорд ответить, как Гарнер поднял руку.

— Может быть, следует сделать заказ?

Я заметила стоящего у стола метрдотеля. Мы взяли меню и выбрали себе блюда. Во «Временах года» обожаю корзиночки с крабовым мясом. Сколько бы ни смотрела в меню, сколько бы ни слушала перечисление фирменных блюд, почти всегда выбираю это блюдо и зеленый салат.

В наше время не многие выбирают мясо по-татарски. Сырая говядина в сочетании с сырыми яйцами едва ли поможет дожить до почтенного возраста. Меня, однако, заинтересовало, что Адриан Гарнер выбрал.

«Сначала — самое главное», как говорит Кейси. И я со странной настойчивостью повторила свой вопрос Уоллингфорду:

— Вы знаете того акционера, который утверждает, что видел Ника Спенсера в Швейцарии?

Он пожал плечами.

— Знаю ли я его? Меня всегда интересовала семантика выражения «вы кого-то знаете». Для меня «знать» означает, что вы действительно его знаете, а не просто регулярно с ним встречаетесь на больших сборищах вроде собраний акционеров или благотворительных вечеров с коктейлями. Этого акционера зовут Барри Уэст. Он работает в среднем звене менеджмента универмага и, очевидно, хорошо знает, как обращаться с собственными инвестициями. За последние восемь лет он присутствовал на наших встречах четыре или пять раз и взял за правило беседовать с Ником и со мной. Два года назад, когда «Гарнер фармасьютикал» согласилась на совместное распределение вакцины, после того как ее одобрят, Адриан ввел в правление в качестве своего представителя Лоуэлла Дрексела. Барри Уэст без промедления стал пытаться снискать расположение Лоуэлла.

Уоллингфорд бросил взгляд на Адриана Гарнера.

— Я слышал, как он спрашивал у Лоуэлла, не нужен ли вам хороший, надежный менеджер, Адриан.

— Будь Лоуэлл умным, он бы ответил «нет», — выпалил Гарнер.

Адриан Гарнер наверняка не признавал необходимость позитивного настроя по утрам, однако я в некоторой степени смогла преодолеть раздражение по поводу его резких манер. Работая в средствах массовой информации, слышишь так много двусмысленностей, что человек, прямо выражающий свои мысли, может внести свежую струю.

— Как бы то ни было, — сказал Уоллингфорд, — не сомневаюсь, что Барри Уэст имел возможность достаточно часто и близко видеть Ника. Так что, тот, кого он увидел, либо действительно был Ником, либо был очень на него похож.

В воскресенье, дома у Линн, первым моим впечатлением было то, что эти мужчины испытывают искреннюю взаимную неприязнь. Я подумала, что на войне тем не менее возникают необычные партнерские отношения. То же самое относится к обанкротившимся компаниям; но мне было также ясно, что я нахожусь здесь не только для того, чтобы помочь Линн втолковать миру, что она стала беспомощной жертвой мужниной неверности и кражи. Всем присутствующим было важно получить представление о том, какой будет наша статья в «Уолл-стрит уикли».

— Мистер Уоллингфорд… — начала я.

Он поднял руку. Я догадалась, что он хочет попросить меня называть его по имени, и откликнулась на просьбу.

— Чарльз, как вы знаете, я освещаю лишь человеческий фактор банкротства «Джен-стоун» и исчезновение Ника Спенсера. Полагаю, у вас была подробная беседа с моим коллегой Доном Картером?

— Да. Договорившись с нашими аудиторами, мы предоставили следователям, приглашенным со стороны, полный доступ к сборнику наших отчетов.

— Он украл все эти деньги, но вот не пожелал даже взглянуть на дом в Дэриене, который мог быть очень выгодной покупкой, — сказала Линн. — Я так хотела, чтобы наш брак был удачным, а он не мог понять, что мне невыносимо жить в доме другой женщины.

По совести говоря, должна признаться, она была права. В случае моего замужества я бы тоже не хотела жить в доме другой женщины. Потом в какой-то момент мне стало ясно, что если бы мы с Кейси поженились, то такой проблемы у нас не было бы.

— Вашему коллеге, доктору Пейджу, был предоставлен свободный доступ в нашу лабораторию, а также к результатам наших экспериментов, — продолжал Уоллингфорд. — К несчастью для нас, довольно быстро были достигнуты некоторые обещающие результаты. В процессе поиска препарата или вакцины для предотвращения или замедления роста раковых клеток это бывает не так уж редко. Из-за того, что результаты ранних исследований не подтверждаются, часто рушатся надежды и компании терпят крах. Именно это и случилось с «Джен-стоун». Зачем Нику Спенсеру понадобилось красть столько денег? Этого мы так и не узнаем. Когда он понял, что вакцина не удалась и акции начнут падать в цене, скрыть кражу стало невозможным, и Ник решил исчезнуть.

Журналистов учат задавать пять основных вопроса: «Кто? Что? Почему? Где? Когда?»

Я выбрала тот, что в центре.

— Почему? — спросила я. — Почему он это сделал?

— Сначала, может быть, для того, чтобы выиграть время и попытаться доказать эффективность вакцины, — сказал Уоллингфорд. — Потом, зная, что не получилось и что он искажал данные, думаю, Спенсер решил, что у него остается единственный выбор — украсть деньги, чтобы хватило до конца жизни, и сбежать. Федеральная тюрьма — не сельский клуб, каким ее иногда изображают в средствах массовой информации.

Было сомнительно, что хоть один человек серьезно считает федеральную тюрьму похожей на сельский клуб. Уоллингфорд и Гарнер сходились на том, что я, по сути дела, доказала свою преданность, поддерживая Линн. Теперь мы могли бы придумать, как наилучшим образом сформулировать ее непричастность к скандалу, а затем я должна была помочь восстановить доверие к ним в том же стиле, в каком написала свою часть исследования для статьи.

Пришло время мне еще раз сказать то, что я говорила всегда:

— Должна повторить нечто такое, что вы, надеюсь, и так понимаете.

Принесли наши салаты, и мне пришлось подождать, пока смогу закончить свое заявление. Официант предложил молотый перец. Согласились только мы с Адрианом. Когда официант ушел, я сказала им, что опишу историю так, как ее вижу. Однако чтобы написать хорошо и не исказить факты, мне понадобится взять подробные интервью у Чарльза Уоллингфорда и мистера Гарнера, который, как стало ясно, не предлагал мне называть его Адрианом.

Оба они согласились. Неохотно? Возможно. Не могу сказать наверняка.

Потом, позабыв на время о деле, Линн через стол протянула мне руки. Пришлось ответить на этот жест, прикоснувшись к кончикам ее пальцев.

— Карли, вы так добры ко мне, — с глубоким вздохом вымолвила она. — Очень рада, что вы тоже считаете — пусть у меня руки обожженные, но они чистые.

В голове промелькнули знаменитые слова Понтия Пилата: «Отмываю руки от крови этого невинного человека».

«Но ведь Ник Спенсер, — подумала я, — наверняка повинен в краже и обмане, независимо от того, насколько чисты поначалу были его помыслы».

На это явно указывала большая часть фактов.

Или он невиновен?

30

Перед тем как уйти из ресторана, мы договорились о времени интервью с Уоллингфордом и Гарнером. Воспользовавшись удобным моментом, я предложила посетить их дома. Уоллингфорд, живущий в Рае, одном из фешенебельных предместий округа Уэстчестер, с готовностью сказал, что я могу заехать к нему в три часа в субботу или воскресенье.

— Меня больше устроит суббота, — отозвалась я, думая о Кейси и вечеринке с коктейлями, на которую мы с ним собирались в воскресенье.

Потом, скрестив пальцы, бросила пробный шар.

— Очень хочется зайти в ваше учреждение и поговорить с некоторыми служащими — пусть поделятся эмоциями по поводу потери своих средств и банкротства фирмы, пусть скажут, как все это повлияло на их жизнь.

Я видела, что он хочет поскорей придумать, как вежливо мне отказать, поэтому прибавила:

— На прошлой неделе во время собрания я записала фамилии акционеров и с ними тоже собираюсь поговорить.

Разумеется, на самом деле я хотела узнать у акционеров, действительно ли многие считали, что у Ника Спенсера с Вивьен Пауэрс был роман.

Уоллингфорду моя просьба совсем не понравилась, но он согласился, потому что пытался получить от меня хорошие отзывы в прессе.

— Полагаю, проблемы с этим не будет, — после минутного колебания произнес он ледяным тоном.

— Тогда завтра, около трех часов дня, — поспешно сказала я. — Обещаю, это не займет много времени. Просто хотелось бы отразить в статье реакцию большинства.

В отличие от Уоллингфорда Гарнер наотрез отказался дать интервью у себя дома.

— Мой дом — моя крепость, Карли, — сказал он. — Никогда не занимаюсь дома делами.

Так и хотелось напомнить ему, что даже Букингемский дворец открыт для туристов. Но пришлось придержать язык. К тому времени, как мы покончили с эспрессо, мне уже не терпелось выйти на улицу. Журналист не должен позволять эмоциям мешать работе над материалом, но, сидя там, я чувствовала, как во мне закипает злость. Казалось, Линн откровенно радуется тому, что ее муж перед исчезновением оказался замешанным в любовной истории. От этого она сама выигрывала в глазах других людей, и только это для нее имело значение.

Уоллингфорд и Гарнер гнули примерно ту же линию. «Покажите миру, что мы жертвы» — таков был смысл всего, что они мне говорили. Из нас четверых, как мне казалось, я была единственная, хоть немного заинтересованная в том, чтобы Николаса Спенсера нашли, поскольку тогда, возможно, удастся вернуть хотя бы часть денег. Для акционеров это была бы великая новость. Может быть, и я получу назад часть своих двадцати пяти тысяч. Или, может быть, Уоллингфорд с Гарнером предполагают, что даже в случае поимки и экстрадиции Ника деньги так и не найдут, потому что он их очень надежно спрятал.

Отказав мне в домашнем визите, Гарнер все-таки согласился, чтобы я зашла к нему в офис, находящийся в Крайслер-билдинг. Он сказал, что даст краткое интервью в половине десятого утра в пятницу.

Понимая, что очень немногие журналисты продвинулись с Адрианом Гарнером столь далеко — он славился тем, что не соглашался на интервью, — я его поблагодарила со сдержанной теплотой.

Как раз перед нашим уходом из ресторана Линн сказала:

— Карли, я начала разбирать личные вещи Ника и натолкнулась на декоративную тарелку, которую ему подарили в феврале в его родном городе. Он засунул ее в ящик. Вы ведь ездили в Каспиен, чтобы собрать материалы о его жизни?

— Да, ездила.

Я не собиралась признаваться, что была там менее суток назад.

— Как люди сейчас к нему относятся?

— Примерно так, как и повсюду. Он был настолько убедительным, что после его награждения правление больницы Каспиена вложило в «Джен-стоун» большую сумму денег. Из-за денежных потерь им пришлось отменить план строительства детского отделения.

Уоллингфорд покачал головой. У Гарнера был сумрачный вид, но я заметила, что он теряет терпение. Обед окончился, и он был готов уйти.

Линн никак не отреагировала на тот факт, что клиника потеряла деньги, предназначенные больным детям, но зато спросила меня:

— Я имела в виду, что они говорили о Нике до того, как разразился скандал?

— После аварии самолета в городской газете печатались прочувствованные панегирики. Без сомнения, Ник был прекрасным студентом, хорошим парнем и преуспел в спорте. На одной из фотографий, где ему лет шестнадцать, он держит награду — был пловцом в команде чемпионов.

— Вот поэтому он мог инсценировать катастрофу, а потом доплыть до берега, — предположил Уоллингфорд.

«Возможно, — подумала я. — Но если у него хватило смекалки и умения это сделать, то кажется довольно странным, почему у него не хватило смекалки не быть замеченным в Швейцарии».

Вернувшись в офис, проверила, нет ли сообщений. Два из них привели меня в сильное замешательство. В первом электронном письме было следующее:

«Когда в прошлом году моя жена вам писала, вы так и не удосужились ответить на ее вопрос, а вот теперь она мертва. Не такая уж вы умная. Догадались, кто был в доме Линн Спенсер, перед тем как его подожгли?»

«Кто этот тип? — недоумевала я. — Если все это не какая-то дурацкая шутка, очевидно, у него совсем плохо с головой».

Судя по адресу, это был тот же парень, который пару дней назад послал мне одно странное сообщение. То сообщение я сохранила, но теперь жалела, что не сохранила другое, тоже странное:

«Готовься к Судному дню».

Я его стерла, потому что в то время считала, что оно от религиозного фанатика. Теперь стала думать, а не послал ли все три сообщения один и тот же субъект.

Был ли кто-нибудь в тот вечер в доме с Линн? Я узнала у супругов Гомес, что поздние гости были для нее не редкость. Подумала, не стоит ли показать ей электронное письмо со словами: «Ну разве это не странно?» Интересно было бы посмотреть на ее реакцию.

Другое сообщение, встревожившее меня, было записано на автоответчик и пришло от заведующей рентгеновским отделением больницы Каспиена. Она говорила, что очень важно было бы кое-что ей разъяснить.

Я сразу же ей перезвонила.

— Мисс Декарло, вы вчера были у нас и разговаривали с моим помощником? — спросила она.

— Да.

— Насколько я понимаю, вы просили дать копию рентгеновских снимков ребенка Саммерс, утверждая, что миссис Саммерс хотела послать вам по факсу разрешение на это.

— Совершенно верно.

— Полагаю, мой ассистент сказал вам, что мы не храним копии. Как я разъяснила мужу миссис Саммерс, который забрал снимки двадцать восьмого ноября прошлого года, это был последний комплект, и, если пожелает, то может сделать копии. Он сказал, что необходимости в этом нет.

— Понятно.

Я не сразу нашлась, что ответить. Знала, что муж Каролины Саммерс не забирал эти рентгеновские снимки, как и не забирал томограмму из Огайо. Кто бы ни был человек, прочитавший и принявший всерьез письмо, которое Каролина Саммерс написала Николасу Спенсеру, он все предусмотрел. Прикрывшись именем Ника Спенсера, он выкрал у доктора Бродрика ранние записи доктора Спенсера, затем выкрал из больницы Каспиена рентгеновские снимки, показывающие, что у ребенка был рассеянный склероз, и наконец выкрал результаты томографии из клиники в Огайо. Ему пришлось преодолеть множество трудностей, и для этого нужно было иметь веские причины.

Дон был в кабинете один. Я вошла.

— Найдется для меня минутка?

— Конечно.

Я рассказала ему об обеде во «Временах года».

— Удачный ход, — сказал он. — Гарнера не так-то просто припереть к стенке.

Потом я поведала Дону о рентгеновских снимках, которые забрал из клиники Каспиена какой-то человек, назвавшийся мужем Каролины Саммерс.

— Эти люди, кто бы они ни были, уверенно прикрыли все свои тылы, — медленно произнес Картер. — А это определенно доказывает, что в администрации «Джен-стоун» есть — или был — опасный агент. За обедом ты рассказывала об этих происшествиях?

Я укоризненно взглянула на него.

— Извини, — сказал он. — Конечно, не рассказывала.

Я показала ему электронное письмо.

— Никак не пойму, этот тип просто шутник или нет, — сказала я.

— Не знаю, — откликнулся Дон Картер, — но полагаю, следует известить власти. Полицейским надо найти этого субъекта, потому что он вполне мог быть свидетелем пожара. До нас дошли сведения, что в Бедфорде полицейские задержали одного паренька за езду в состоянии наркотического опьянения. У его родственников есть влиятельный адвокат, предложивший заключить сделку, козырем которой должны быть свидетельские показания этого паренька против Марти Бикорски. Парень говорит, что, возвращаясь неделю назад с вечеринки в три часа ночи с понедельника на вторник, он проезжал мимо дома Спенсера. И клянется, что видел, как Бикорски медленно подъезжал к дому на своем фургоне.

— Господи, откуда ему знать, что это машина Марти Бикорски? — возразила я.

— Дело в том, что этот парень попал в небольшую аварию в Маунт-Киско, после чего оказался на станции техобслуживания, где работает Марти. Он увидел машину Марти и пришел в восторг от ее номерного знака. Стал его расспрашивать. На знаке есть буквы «М», «О» и «Б». Полное имя Бикорски — Мартин Отис Бикорски.

— Почему он до сих пор не заявил в полицию?

— Бикорски уже арестован. Парень улизнул на вечеринку, и ему здорово влетело от родителей. Говорит, что если бы арестовали не того человека, тогда бы он заявил.

— Ну разве это не образец гражданина? — сказала я, но была, по сути дела, смущена словами Дона.

Я припомнила, как спросила Марти, сидел ли он в машине, когда вышел на улицу покурить, и при этом заметила, как жена бросила на него предостерегающий взгляд. И теперь, как и тогда, я спрашивала себя, не говорил ли этот взгляд как раз об этом. Поехал ли он куда-нибудь, вместо того чтобы сидеть в машине с включенным двигателем? Дома́ в его поселке стоят очень близко друг к другу. Какой-нибудь сосед, у которого в доме было открыто окно, мог услышать посреди ночи шум работающего двигателя. Было бы вполне объяснимо, если бы рассерженный и огорченный Бикорски, выпив пару пива и проезжая мимо ухоженного и красивого особняка в Бедфорде, подумал о том, что потеряет собственное жилище. А потом он мог бы что-нибудь сделать с этим домом.

Полученные мной по электронной почте сообщения, казалось, подтверждали эту версию событий, что меня очень беспокоило.

Чувствовалось, что Дон за мной наблюдает.

— Ты думаешь, мне изменяет чутье в отношении людей? — спросила я.

— Нет, я думал, что оно, к сожалению, изменяет тебе в отношении этого парня. Из того, что ты мне рассказала, ясно, что Марти Бикорски есть о чем беспокоиться. Если он свихнулся и поджег этот дом, то, уверяю тебя, его ждет большой срок. В Бедфорде живет немало высокопоставленных лиц, и вряд ли они допустят, чтобы кто-то поджег один из их домов и при этом легко отделался. Уж поверь мне, в конечном итоге он намного выиграет, если сможет увильнуть от ответственности.

— Надеюсь, ему не придется этого делать. Убеждена, что он невиновен.

Я пошла к своему столу. Там по-прежнему лежал экземпляр «Пост». Я открыла газету на третьей странице — там, где была статья о том, что Спенсера видели в Швейцарии и что пропала Вивьен Пауэрс. Раньше я прочитала лишь первые два параграфа. В остальной части был в основном перепев истории «Джен-стоун», но мне удалось найти информацию, которую и надеялась найти, — фамилии родственников Вивьен Пауэрс из Бостона.

Алан Десмонд, ее отец, напечатал заявление: «Абсолютно не верю, что моя дочь поехала в Европу к Николасу Спенсеру. В последние недели она часто разговаривала по телефону с матерью, сестрами и со мной. Она глубоко опечалена его смертью и собирается вернуться в Бостон. Если он жив, она этого не знает. Я точно знаю, что она не стала бы по своей воле подвергать семью таким испытаниям. Что бы с ней ни случилось, произошло это без ее участия и согласия».

Я тоже так считала. Вивьен Пауэрс действительно горевала по Николасу Спенсеру. Нужно обладать особой жестокостью, чтобы умышленно исчезнуть, заставив родственников каждую минуту страдать в неведении о том, что с вами случилось.

Я села за стол и стала просматривать свои записи, относящиеся к посещению дома Вивьен. Бросилась в глаза одна вещь: она сказала, что в ответ на письмо от матери ребенка, вылеченного от рассеянного склероза, был послан стандартный ответ. Я вспомнила, что Каролина Саммерс говорила мне, что так и не получила ответа. По-видимому, кто-то из машинописного бюро не только передал письмо третьему лицу, но и уничтожил все записи о том, что оно существовало.

Я все-таки решила, что обязана позвонить в полицию Бедфорда и сообщить им о посланиях по электронной почте. Следователь внимательно меня выслушал, но, пожалуй, не придал этому особого значения. Попросил переслать ему по факсу копии обоих сообщений.

— Мы перешлем эту информацию в отдел по расследованию поджогов администрации окружного прокурора, — сказал он. — И сами попытаемся выйти на след этого человека. Но у меня такое чувство, мисс Декарло, что это дурацкий розыгрыш. Мы абсолютно уверены в том, что взяли нужного человека.

Не было смысла говорить ему, что я по-прежнему уверена в его неправоте. Затем я позвонила Марти Бикорски. И снова попала на автоответчик. «Марти, знаю, вряд ли вы мне поверите, но я по-прежнему на вашей стороне. Хотелось бы еще раз с вами поговорить».

Я стала диктовать свой телефонный номер на тот случай, если он его потерял, но не успела закончить, как Марти снял трубку. Он согласился встретиться со мной после работы. Я уже собиралась уйти, когда вспомнила об одной вещи и вернулась к компьютеру. Недавно я прочитала в журнале «Красивый дом» статью, в которой был снимок Линн на фоне дома в Бедфорде. Если я правильно запомнила, в статье было несколько снимков дома снаружи. Меня в особенности интересовало описание участка. Отыскала статью, открыла ее и поздравила себя с тем, что память меня не подвела. Потом поехала к Бикорски.

На этот раз по дороге в Уэстчестер я попала в пробку и подъехала к дому Бикорски без двадцати семь. Если в субботу, когда мы виделись, он и Рода были ошеломлены, то сегодня у них был явно враждебный вид. Мы уселись в гостиной. Из каморки позади кухни доносился звук телевизора, и подумалось, что там сейчас Мэгги.

Я сразу заговорила о деле.

— Марти, у меня такое чувство, словно вы что-то недоговариваете насчет той ночи — то ли вы сидели в холодной машине, то ли включили двигатель. Я не верю, что дело обстояло так. Вы ведь куда-то ездили, верно?

Нетрудно было заметить, что Рода сильно возражала против того, чтобы Марти вообще меня к ним приглашал. Вспыхнув, она тихо сказала:

— Карли, вы кажетесь симпатичной, но вы журналистка, и вам нужна сенсация. Тот парнишка наврал. Он не видел Марти. Наш адвокат сможет уличить парня во лжи. Этот парень сам пытается выпутаться из неприятностей и извлечь выгоду из обвинения против Марти.

— Ради этого он наплетет что угодно. Мне звонили несколько человек — они нас даже не знают — и говорили, что этот парень всегда врет. В ту ночь Марти не уезжал из дома.

Я посмотрела на Марти.

— Хочу показать вам эти электронные сообщения, — сказала я.

Я смотрела, как он их читает, а потом передает Роде.

— Кто этот человек? — спросил он.

— Не знаю, но именно сейчас полиция пытается отследить эти сообщения. Они его найдут. Мне он кажется психом, но он мог в тот вечер оказаться где-то на участке. Может быть, даже именно он поджег дом. Суть в том, что, если вы будете продолжать утверждать, будто не проезжали мимо дома Спенсера за десять минут до начала пожара, а вы лжете, вас могут уличить другие свидетели. Тогда вам действительно конец.

Рода заплакала. Похлопав ее по колену, он несколько секунд молчал. Потом пожал плечами.

— Я там был, — глухо произнес он, — все произошло так, как вы описали, Карли. После работы я выпил пару пива, как и говорил вам. У меня разболелась голова, и я стал ездить взад-вперед. Признаюсь, что по-прежнему был сам не свой, это уж точно. Дело ведь не столько в доме. Хуже всего, что не удалось получить противораковую вакцину. Вы не представляете, сколько я молился, чтобы они успели помочь нашей Мэгги.

Рода закрыла лицо ладонями. Марти обнял ее за плечи.

— Вы вообще останавливались у дома? — спросила я.

— Я остановился только на минуту, опустил окно фургона и плюнул на дом и на все, что у меня с ним связано. Потом поехал домой.

Могла поклясться, что он говорит правду. Я подалась вперед.

— Марти, вы были там за несколько минут до начала пожара. Не видели, чтобы кто-нибудь вышел из дома? Или, может быть, видели, как мимо проезжает другая машина? Если этот паренек говорит правду и действительно вас видел, то вы-то его тоже заметили?

— С другой стороны выехала машина и проехала мимо. Это мог быть тот парень. Примерно через полмили мне навстречу попался другой автомобиль, ехавший в сторону дома.

— Вы успели его рассмотреть?

Он покачал головой.

— Почти нет. По форме фар можно было предположить, что машина довольно старая, но поклясться в этом не могу.

— Вы не заметили, чтобы из дома кто-нибудь вышел?

— Нет, но если тип, приславший сообщение, там был, то он, возможно, прав. Припоминаю, что за воротами стояла какая-то машина.

— Вы видели там машину?

— Только мельком. — Он пожал плечами. — Я заметил ее, когда остановился и опустил окно в своей машине. Но я был там всего несколько секунд.

— Марти, какая это была машина?

— Насколько помню, темный седан. Он был припаркован в стороне от подъездной дороги, за столбом, слева от ворот.

Я вынула из сумки статью, которую скачала из Интернета, и нашла в ней фотографию поместья, снятую с дороги.

— Покажите.

Наклонившись вперед, он стал рассматривать снимок.

— Вот здесь стояла машина, — сказал он, указывая на место прямо за воротами.

Подпись под снимком гласила: «К пруду ведет очаровательная дорожка, мощеная булыжником».

— Должно быть, машина стояла на этих булыжниках. Широкий столб почти полностью заслонял ее от улицы, — сказал Марти.

— Если тот, кто послал электронное сообщение, и в самом деле видел на подъездной аллее какого-то человека, то это могла быть его машина, — сказала я.

— Почему ему было не подъехать к дому? — спросила Рода. — Зачем парковаться здесь и идти по аллее?

— Потому что этот человек не хотел, чтобы видели его машину, — ответила я. — Марти, знаю, что вы должны поговорить об этом с вашим адвокатом, но в отчетах о пожаре не упоминалось об автомобиле, стоящем у ворот. Так что, кто бы там ни был, но он уехал до появления пожарных машин.

— Может быть, именно этот человек поджег дом, — сказала Рода, и в ее голосе прозвучала надежда. — Что он там делал, если прятал машину?

— Остается еще много неясных вопросов, — вставая, сказала я. — Полицейские могут выследить автора электронных посланий. Для вас, Марти, это может оказаться счастливым шансом. Они обещали сообщить мне, кто это. Как только смогу, я с вами свяжусь.

Поднимаясь на ноги, Марти задал вопрос, который тревожил и меня.

— Миссис Спенсер не говорила, что у нее были в тот вечер гости?

— Нет. — Потом из чувства лояльности я добавила: — Вы же видели размеры этого участка. Кто-то мог находиться на территории без ее ведома.

— Но не с машиной, если только этот человек не знал код для открывания ворот или кто-то из дома не открыл их для него. Вот как оно получается. А полицейские проверили людей, которые там работали, или они сосредоточились только на мне?

— Собираюсь это выяснить. Начнем с электронной почты и посмотрим, куда это нас приведет.

Неприязнь, с которой поначалу встретила меня Рода, полностью исчезла. Она сказала:

— Карли, вы правда думаете, что есть шанс найти человека, который поджег дом?

— Да, конечно.

— Может быть, чудеса все-таки бывают?

Она говорила о чем-то более важном, чем пожар.

— Я верю в них, Рода.

Но по дороге домой подумала о том, что в одном чуде, о котором она больше всего мечтала, ей будет отказано. Было ясно, что в этом я ей не помощник, но хотелось сделать все возможное, чтобы помочь Марти доказать свою невиновность. Смерть ребенка будет для нее страшным испытанием, но если рядом с ней в это время не будет мужа, все будет намного страшнее.

Мне следует об этом помнить.

31

«Каждый день несет на себе печать зла». Такие мысли обуревали меня, когда я вернулась домой после визита к Марти и Роде Бикорски. Было около девяти. Я устала и проголодалась. Готовить было лень. Не хотелось ни пиццы, ни китайской еды. Заглянув в холодильник, пришла в отчаяние. Нашла жалкий кусочек сыра, засохший по краям, пару яиц, один помидор, немного порыжевшего салата-латука и четверть буханки французского хлеба.

Напомнила себе, что Джулия Чайлд могла бы сотворить из этого усладу гурмана. Посмотрим, на что способна я.

Помня об этом очаровательном и эксцентричном шеф-поваре, я принялась за работу и совсем неплохо справилась с задачей. Прежде всего налила себе бокал шардоне. Потом отделила от латука порыжевшие листья и, смешав немного чеснока, масла и уксуса, приготовила салат. Тонко нарезав французский хлеб, посыпала его сверху натертым пармезаном и поставила в духовку. Оставшийся сыр и помидор пошли на приготовление омлета, который получился отменным.

«Не все умеют готовить омлет», — поздравив себя с удачей, подумала я.

Уселась в клубное кресло, стоявшее в нашей гостиной еще с моего детства, и стала есть с подноса. Ноги поставила на скамеечку — так хорошо было спокойно посидеть дома. Открыла журнал, который собиралась почитать, но оказалось, что не могу на нем сосредоточиться, поскольку в голове без конца прокручивались события прошедшего дня.

Мне вдруг представилось, как Вивьен Пауэрс стоит на пороге своего дома и смотрит, как я отъезжаю на машине. Стали понятны слова Мануэля Гомеса о том, что он радуется за Ника и Вивьен. Почему-то я не могла вообразить, что эти два человека, у которых рак отнял любимых людей, живут в Европе на деньги, предназначенные для изучения этой болезни.

Отец Вивьен клялся, что его дочь не заставила бы семью мучиться в неведении относительно того, что с ней случилось. Сын Ника Спенсера тешил себя надеждой, что отец жив. Разве мог бы Ник допустить, чтобы ребенок, потерявший мать, изо дня в день жил надеждой, что от отца придет весточка?

В десять часов я включила телевизор, с нетерпением ожидая новостей о Спенсере и Пауэрс. Мне повезло. Должны были показать интервью с Барри Уэстом, акционером, утверждавшим, что видел Ника. С трудом дождалась после блока рекламы этого главного сообщения в сводке.

Уэст явно не тянул на роль Шерлока Холмса. Это был коротенький толстый человек с пухлыми щеками и поредевшими волосами.

Интервью у него брали в уличном кафе, где, по его словам, он увидел Николаса Спенсера.

Корреспондент «Фокс ньюс» в Цюрихе сразу же перешел к делу.

— Мистер Уэст, вот здесь вы сидели, когда, как вам показалось, увидели Николаса Спенсера?

— Мне не показалось. Я его действительно видел, — категорично заявил Уэст.

Не знаю почему, но я ожидала, что у него гнусавый или завывающий голос. Однако голос оказался сильным, хотя с модуляциями.

— Мы с женой были в сомнении, сможем ли поехать в отпуск, — продолжал Уэст. — У нас двадцать пятая годовщина свадьбы, и мы заранее все спланировали, но потом потеряли в «Джен-стоун» большую сумму денег. Так или иначе, в прошлую пятницу мы сюда прибыли, а во вторник ближе к вечеру сидели здесь и говорили о том, как хорошо, что не остались дома. И тут я случайно посмотрел вон туда.

Он указал на столик во внешнем ряду столов, относящихся к этому кафе.

— Он сидел там. Даже не верилось. Мне приходилось бывать на многих собраниях акционеров и часто видеть Спенсера. Он покрасил волосы — они у него были темно-русые, а теперь стали черными — тот же эффект был бы, надень он лыжную шапочку. Я знаю его в лицо.

— Вы пытались заговорить с ним, мистер Уэст?

— Заговорить с ним? Я прокричал ему: «Эй, Спенсер, я хочу с вами поговорить!»

— Что случилось потом?

— Он вскочил на ноги, бросил на стол деньги и убежал.

Репортер указал на столик, за которым якобы сидел тогда Спенсер.

— Оставляем все это на суд зрителей. Сейчас, когда мы записываем этот репортаж, погодные условия и время примерно те же, что были во вторник вечером, когда Барри Уэст, как он считает, видел за этим столиком Николаса Спенсера. Мы сейчас усадили за этот столик одного человека из нашей группы, примерно того же роста и комплекции. Насколько четко вы его видите?

С такого расстояния этого человека можно было принять за Николаса Спенсера. Даже черты лица у них были похожи. Но я не понимала, каким образом наблюдатель, смотрящий на него с такого расстояния и под таким углом зрения, мог точно идентифицировать человека.

Камера вернулась к Барри Уэсту.

— Я видел Николаса Спенсера, — уверенно сказал он. — Мы с женой вложили в его компанию сто пятьдесят тысяч долларов. Требую, чтобы наше правительство организовало слежку за этим субъектом и заставило его признаться, куда он спрятал все эти деньги. Мне мои деньги достались с большим трудом, хочу их вернуть.

Корреспондент «Фокс ньюс» продолжал:

— В соответствии с имеющейся у нас информацией несколько различных агентств по расследованию уже проверяют эту основную сводку, а также проводят расследование факта исчезновения Вивьен Пауэрс, предполагаемой любовницы Николаса Спенсера.

Зазвонил телефон, и я выключила телевизор. Мне порядком надоело слушать, как события в устах людей обрастают всякими небылицами.

Знаю, что мое приветствие прозвучало поспешно и нетерпеливо:

— Привет.

— Эй, тебя кто-то сегодня обидел? Голос какой-то сердитый.

Это был Кейси.

Я рассмеялась.

— Немного устала, да и настроение неважное.

— Расскажи, в чем дело, Карли.

— Доктор, вы как будто спрашиваете: «Где у вас болит?»

— Может быть, и так.

Я кратко изложила ему события дня, закончив словами:

— Думаю, на Марти Бикорски оказывается давление. Боюсь, с Вивьен Пауэрс произошло что-то ужасное. Человек, сказавший, что видел в Цюрихе Ника Спенсера, может быть, и прав, но это смелое предположение. Весьма смелое.

— А полицейские смогут отследить электронные послания, которые ты получила?

— Если этот парень не компьютерный гений, то смогут, так они, по крайней мере, говорят.

— Значит, если это не розыгрыш, как ты сама говоришь, то твое расследование сможет помочь Бикорски. И вот какая штука — в воскресенье мы, скорей всего, не поедем в Гринвич. Чем ты хотела бы заняться вместо этого? Если будет хорошая погода, предлагаю проехаться на машине и пообедать где-нибудь в приморском ресторане.

— Твои друзья отменили вечеринку? Я думала, это годовщина или день рождения.

В голосе Кейси послышалось замешательство.

— Нет, но когда я позвонил Винсу и сказал ему, что ты сможешь прийти со мной, то похвастался твоей новой работой и тем, что ты пишешь статью о Николасе Спенсере.

— И…

— И понял — что-то не так. Он сказал, что считал тебя обозревателем, ведущим рубрику по финансовым вопросам. Проблема в том, что родители первой жены Ника Спенсера — Рейд и Сьюзен Барлоу — его соседи и они придут на вечеринку. Винс говорит, они очень переживают из-за того, что происходит вокруг Спенсера.

— У них живет сын Ника, так ведь?

— Да. Вообще-то Джек Спенсер — лучший друг сына Винса.

— Послушай, Кейси, — сказала я, — не хочу, чтобы ты из-за меня не пошел на этот вечер. Я умываю руки.

— Это не вариант, — без выражения произнес он.

— Мы можем выбраться куда-нибудь в субботу или понедельник — да когда угодно. Но конечно, я бы многое отдала за то, чтобы поговорить с бывшими родственниками Ника. Они отказываются общаться с прессой, но не думаю, что тем самым делают внуку добро. Даю честное слово, что, если попаду на этот вечер, ни одним словом не помяну Ника Спенсера и не задам им ни единого вопроса — прямого или косвенного. Но может быть, получив обо мне некоторое представление, они позвонят мне потом.

Кейси молчал, и я невольно заговорила громче:

— Черт возьми, Кейси, Барлоу не должны прятать голову в песок. Происходит нечто важное, и им следует об этом знать. Готова поклясться, этот придурок Барри Уэст, утверждающий, что видел Спенсера в Цюрихе, видел кого-то, лишь немного его напоминающего! Кейси, пропала Вивьен Пауэрс, ассистентка Ника. Я рассказывала тебе о докторе Бродрике. Он по-прежнему в критическом состоянии. Сгорел дом Ника в Бедфорде. Ник постоянно виделся с родственниками первой жены. Он доверил им сына. Ну разве не мог он рассказать им какие-то вещи, проливающие свет на все это дело?

— То, что ты говоришь, очень разумно, Карли, — тихо произнес Кейси. — Я поговорю с Винсом. Из того, что он рассказывал, ясно, что чета Барлоу вконец измотана противоречивыми сообщениями о Нике Спенсере. Его сын Джек сильно огорчится, если так и не удастся ничего выяснить. Может быть, Винс уговорит их побеседовать с тобой.

— Загадаю, чтобы желание исполнилось.

— Ладно. Но так или иначе, в воскресенье встречаемся.

— Отлично, доктор.

— И еще одно, Карли.

— Угу.

— Позвони мне, когда выяснишь, кто послал эти электронные письма. Думаю, ты права — они все из одного источника. Мне не нравится то, в котором говорится о Судном дне. Этот тип похож на психа, и, возможно, он зациклился на тебе, а это меня беспокоит. Будь осторожна.

У Кейси был такой серьезный тон, что мне захотелось его развеселить.

— Не судите, да не будете судимы, — процитировала я.

— Мудрому довольно и слова, — отпарировал он. — Спокойной ночи, Карли.

32

Теперь, когда винтовка была надежно спрятана в могиле Энни, Нед чувствовал себя в безопасности. Он знал, что копы вернутся, и даже не удивился, когда они вновь позвонили в дверь. На этот раз он сразу открыл дверь — знал, что теперь выглядит лучше, чем во вторник. Закапывая во вторник вечером винтовку, Нед сильно перепачкал одежду и руки, но ему было наплевать. Придя домой, он открыл новую бутылку виски, уселся в кресло и пил, пока не заснул. Пока зарывал винтовку, он мог думать лишь о том, что если бы прокопал глубже, то мог бы достать до гроба Энни, приоткрыть его и прикоснуться к ней.

Тогда Нед заставил себя разровнять землю и оставить ее могилу в покое. Просто он слишком сильно по ней скучал.

На следующий день он проснулся около пяти утра. Хотя все окно было в грязных разводах, Нед увидел, как встает солнце. В комнате стало так светло, что он заметил, какие у него грязные руки. Вся одежда тоже была в засохшей грязи.

Если бы в тот момент к нему вошли копы, они бы сказали: «Ты что-то копал, Нед?» Может быть, они додумались бы посмотреть в могиле Энни и нашли бы винтовку.

Вот почему вчера он залез под душ и, долго стоя под ним, тер себя щеткой на длинной ручке, которую ему купила Энни. Потом даже вымыл голову, побрился и постриг ногти. Энни всегда говорила, что очень важно выглядеть опрятно и прилично.

«Нед, ну кто наймет тебя, если ты не будешь бриться, менять одежду и причесывать волосы, чтобы они не торчали во все стороны? — предостерегала она. — Иногда ты выглядишь так ужасно, что люди не хотят находиться с тобой рядом».

В понедельник, когда он приехал в библиотеку в Гастингсе, чтобы послать Карли Декарло первые два сообщения по электронной почте, он заметил, как странно смотрит на него библиотекарша — словно он не от мира сего.

Потом в среду, вчера, он поехал в Кротон, чтобы послать новые сообщения, и на нем была чистая одежда. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Итак, несмотря даже на то, что проспал этой ночью в одежде, было ясно, что сегодня он выглядит лучше, чем во вторник.

Когда они пришли, Нед увидел, что это те же самые копы, Пирс и Карсон. Он сразу понял, что они заметили перемены в его внешности. Потом увидел, что они смотрят на кресло, где в прошлый раз лежала его грязная одежда. После их ухода во вторник он бросил всю одежду в стиральную машину. Знал, что копы вернутся, и не хотел, чтобы они видели одежду с засохшей на ней грязью.

Нед проследил за взглядом Карсона и увидел, что тот смотрит на его заляпанные ботинки, стоящие у кресла. Черт! Он забыл их убрать.

— Можете уделить нам пару минут? — спросил Карсон.

Нед понимал, что тот пытается сойти за старого приятеля, который нежданно заглянул в гости, но не попался на эту удочку. Он знал, как работают полицейские. Когда пять лет назад его арестовали за драку в баре с тем придурком, который разрабатывал для Спенсеров в Бедфорде садовый дизайн и который сказал, что никогда больше не наймет Неда, копы поначалу были очень добрые. Но потом они заявили, что в драке повинен Нед.

— Конечно, входите, — ответил он.

Они придвинули себе те же кресла, что и в прошлый раз. Подушка и одеяло были там же на диване, где Нед оставил их на днях. Последние две ночи он спал в кресле.

— Нед, — начал детектив Карсон, — вы были правы насчет того парня, который стоял за вами в очереди в аптеке Брауна. Его зовут Гаррет.

«Ну и что с того?» — хотелось сказать Неду, но он продолжал слушать.

— Гаррет говорит, что, когда уходил, вроде бы видел у аптеки вашу машину. Он прав?

Признаться, что я его видел? Ты должен был его видеть, сказал себе Нед. Пег старалась успеть на автобус. Она быстро разделалась с последним покупателем.

— Конечно, я был еще там, — сказал Нед. — Тот человек вышел из аптеки примерно через минуту после меня. Я сел в машину, включил зажигание, покрутил приемник, чтобы поймать десятичасовые новости, и потом поехал.

— Куда пошел Гаррет?

— Не знаю. Почему меня должно интересовать, куда он пошел? Я выехал со стоянки, сделал разворот и поехал домой. Может, вы хотите арестовать меня за то, что я сделал разворот?

— Когда движение несильное, я и сам этим грешу, — признался Карсон.

«Ну вот, приятеля из себя корчит, — подумал Нед. — Они пытаются меня подловить». Он взглянул на Карсона, но ничего не сказал.

— Нед, у вас есть оружие?

— Нет.

— Вы когда-нибудь стреляли?

«Будь начеку», — предупредил себя Нед.

— Мальчишкой из пневматического ружья.

Он мог побиться об заклад, что они это знают.

— Вас когда-нибудь арестовывали?

«Признайся», — сказал он себе.

— Однажды. Вышло недоразумение.

— И вы сидели в тюрьме?

Он сидел в окружной тюрьме, пока Энни с трудом не наскребла денег на залог. Вот там-то он и научился посылать электронные письма, которые невозможно отследить. Парень из соседней камеры сказал, что всего-то надо пойти в библиотеку, воспользовавшись компьютером, войти в Интернет и набрать «Горячая почта».

— Услуга бесплатная, Нед, — объяснил тот парень. — Можно поставить вымышленное имя, и никто не узнает настоящего. Если кому-то приспичит, он узнает, что послано из библиотеки, но до тебя не доберутся».

— Я был там одну ночь, — угрюмо произнес Нед.

— Ваши ботинки — вон там — довольно грязные. Вы, случайно, не были в окружном парке на днях вечером, после того как ездили в аптеку?

— Я же говорил вам, что сразу поехал домой.

Именно в окружном парке он оставил Пег.

Карсон продолжал рассматривать его ботинки.

«В парке я не выходил из машины, — сказал себе Нед. — Я велел Пег выйти и шагать домой, а потом, когда она побежала, выстрелил в нее. У них нет оснований говорить о моих ботинках. Следов в парке я не оставил».

— Нед, вы не возражаете, если мы взглянем на ваш фургон? — спросил Пирс, высокий детектив.

У них на него ничего нет.

— Возражаю, — выпалил Нед. — Очень возражаю. Я иду в аптеку и что-то покупаю. С одной милой леди, которой не повезло и она опоздала на автобус, что-то случилось, а вы пытаетесь втолковать мне, что я ей что-то сделал. Убирайтесь отсюда!

Он увидел, как у них остекленели глаза. Он сказал слишком много. Откуда ему знать, что она опоздала на автобус? Вот об этом они теперь думают.

Надо рискнуть. Он это слышал или ему померещилось?

— По радио говорили, что она опоздала на автобус. Ведь так? Кто-то видел, как она к нему бежала. И я действительно возражаю против того, чтобы вы осматривали мою машину. Я не хочу, чтобы вы приходили сюда и задавали все эти вопросы. Уходите. Слышите? Убирайтесь отсюда и больше не приходите!

Он не собирался размахивать перед ними кулаком, но так получилось. С руки соскользнул бинт, и они увидели раздувшуюся, покрытую волдырями рану.

— Как фамилия врача, лечившего вашу руку, Нед? — тихо спросил Карсон.

22

Хороший ночной сон для меня — это когда все закоулки мозга просыпаются в одно время. Не так уж часто это случается, но вот, проснувшись первого мая, я, слава богу, почувствовала прилив радости и энергии, что в этот день оказалось весьма кстати.

Я приняла душ, надела легкий серый костюм в тонкую полоску, который купила в конце прошлого сезона и который мне не терпелось обновить. Чтобы глотнуть свежего воздуха, а заодно узнать, какая на улице температура, открыла окно. Был прекрасный весенний день — теплый, с легким ветерком. На подоконнике соседней квартиры виднелись цветочные горшки с пробивающимися из земли цветами. А там, наверху, — голубое небо с пушистыми белыми облаками.

Когда я была маленькой, каждый год первого мая проводилась церемония Девы Марии в церкви Маунт-Кармел в Риджвуде, на которой мы венчали Святую Марию. Пока я накладывала тени на веки и подкрашивала губы, в голове звучали слова гимна, который мы тогда, бывало, пели:

О Мария, сегодня цветами тебя мы венчаем:

Пресветлая Царица ангелов, Царица мая…

Я знала, почему вспомнилась эта мелодия. Когда мне было десять лет, меня выбрали венчать статую Девы Марии венком из цветов. Каждый год этой чести попеременно удостаивались десятилетние мальчики и девочки.

На следующей неделе Патрику исполнилось бы десять.

Странно, но почему-то даже через много лет после того, как смиришься с потерей любимого и по-настоящему необходимого человека, если вдруг услышишь какую-то почти позабытую мелодию, на мгновение края раны разойдутся и тебя вновь пронзает боль.

«Хватит», — сказала я себе, решительно прогоняя такого рода мысли.

Я поехала на работу и была за рабочим столом без двадцати девять. Налив чашку кофе, пошла в кабинет Кена, где уже сидел Дон Картер. Не успела сделать первый глоток кофе, как стали одно за другим происходить разные события.

Позвонил следователь Клиффорд из полиции Бедфорда и сообщил нечто шокирующее. Кен, Дон и я слушали по параллельным телефонам его информацию о том, что они отследили электронные послания, включая то, которое и не сохранила, но которое упомянула, — в нем мне велели подготовиться к Судному дню.

Все три сообщения были посланы из округа Манчестер. Первые два пришли из библиотеки Гастингса, третье — из библиотеки Кротона. Отправитель воспользовался бесплатной услугой Интернета «Горячая почта», но, как считают в полиции, дал неверную информацию о своей личности.

— Что это значит? — спросил Кен.

— Отправитель назвался Николасом Спенсером и использовал адрес дома Спенсера, сгоревшего на прошлой неделе.

Николас Спенсер! Все мы открыли от удивления рты и посмотрели друг на друга. Как такое возможно?

— Подождите минутку, — сказал Кен. — У них куча недавних фотографий Николаса в газетах. Вы показывали какие-то из них библиотекарям?

— Да. Ни один не признал Спенсера в человеке, который воспользовался их компьютером.

— Даже в «Горячей почте» необходим пароль, — заметил Дон. — Каким паролем пользовался тот человек?

— Это было женское имя — Энни.

Я выбежала из кабинета, чтобы достать из своего стола исходные электронные послания. Затем прочитала последнее из них:

«Когда в прошлом году моя жена вам писала, вы не удосужились ответить на ее вопрос, и теперь она мертва. Не такая уж вы умная. Вам удалось выяснить, кто был в доме Линн Спенсер перед тем, как его подожгли?»

— Готова поспорить на что угодно, что жену этого типа звали Энни, — сказала я.

— Есть еще одна вещь, на наш взгляд, интересная, — сказал детектив Клиффорд. — Библиотекарша из Гастингса отчетливо помнит, что у растрепанного мужчины, который воспользовался компьютером, была сильно обожжена правая рука. Она не совсем уверена, что именно он послал эти сообщения, но не заметить его она не могла.

Прежде чем повесить трубку, Клиффорд заверил нас, что расширит сеть поиска и предупредит библиотеки в других городах Уэстчестера, чтобы там обратили внимание на мужчину, пожелавшего воспользоваться компьютером.

Его приметы: лет пятидесяти с лишним, рост около шести футов, может быть растрепанным, правая рука обожжена.

У него на руке ожог! Я была уверена — тот, кто посылал мне по электронной почте сообщения, в которых писал, что видел человека, бегущего по подъездной аллее особняка Спенсера, и есть тот самый тип с ожогом на правой руке. Новость была просто потрясающей!

Марти и Рода Бикорски имели право увидеть проблеск надежды. Я позвонила им. Услышав их ошеломленную реакцию на то, что отправитель электронных посланий воспользовался, возможно, именем Ника Спенсера и что у него обожжена рука, я подумала: «Господи, если бы мы только могли постичь, что в нашей жизни действительно важно!»

— Они его поймают, правда ведь, Карли? — спросил Марти.

— Он может просто оказаться каким-нибудь психом, я уверена, его поймают. В полиции считают, он живет где-то поблизости.

— Есть еще одна хорошая новость, — сказал Марти, — и для нас она полная неожиданность. За последний месяц рост опухоли у Мэгги замедлился. Она по-прежнему там и в конце концов отнимет у нас нашу девочку, но если не произойдет ускорения, мы почти наверняка отметим с Мэгги еще одно Рождество. Рода уже подумывает о подарках.

— Очень рада. — Я проглотила застрявший в горле комок. — Буду вам звонить.

Хотелось посидеть несколько минут, наслаждаясь радостью, звучавшей в голосе Марти Бикорски, но вместо этого предстоял телефонный разговор, который, как я знала, быстро рассеет эту радость. Отец Вивьен Пауэрс, Алан Десмонд, был в телефонной книге Кембриджа, штат Массачусетс. Я позвонила ему.

Как и у Марти Бикорски, у Десмондов автоответчик отфильтровывал сообщения.

«Мистер Десмонд, я Карли Декарло из «Уолл-стрит уикли». Я интервьюировала Вивьен в тот день, когда она пропала. Мне бы очень хотелось с вами встретиться или, по крайней мере, поговорить. Если вы не возражаете».

Я услышала, как кто-то снял трубку.

— Это Джейн, сестра Вивьен, — прозвучал напряженный, но вежливый голос. — Я знаю, что отец очень хочет с вами поговорить. Он в «Хилтоне» в городе Уайт-Плейнс. Можете позвонить ему прямо сейчас. Я только что с ним говорила.

— Он ответит на мой звонок?

— Дайте мне ваш номер. Попрошу его вам перезвонить.

Менее чем через три минуты зазвонил мой телефон. Это был Алан Десмонд. Голос его казался крайне утомленным.

— Мисс Декарло, я согласился выступить на пресс-конференции, которая начнется через несколько минут. Не могли бы мы поговорить чуть позже?

Я сделала в уме быстрые подсчеты. Было полдесятого. Мне предстояло позвонить в несколько мест. В полчетвертого надо быть в офисе в Плезантвиле, чтобы побеседовать со служащими.

— Если бы я подъехала, мы бы смогли с вами выпить кофе около одиннадцати?

— Да, конечно.

Договорились, что я позвоню ему из фойе «Хилтона».

И снова пришлось рассчитывать время. Была уверена, что пробуду с Аланом Десмондом не дольше часа. Если мы расстанемся около двенадцати, то в Каспиен смогу приехать примерно к часу. Интуиция подсказывала, что пришло время попытаться уговорить жену доктора Бродрика со мной побеседовать.

Я набрала номер офиса Бродрика, предполагая, что в самом неблагоприятном случае она меня просто не примет.

Секретарша, миссис Уорд, вспомнила меня и говорила вполне дружелюбно.

— Рада сообщить вам, что доктору с каждым днем лучше, — сказала она. — Он всегда старался поддерживать себя в форме и вообще-то крепкий мужчина. Сейчас это ему помогает. Миссис Бродрик надеется, что он справится.

— Очень хорошо. Вы не знаете, она дома?

— Нет. Она сейчас в больнице, но я точно знаю, что к вечеру будет здесь. Миссис Бродрик всегда работала в офисе, а сейчас, когда доктору лучше, она каждый день приходит сюда на несколько часов.

— Миссис Уорд, я собираюсь в Каспиен. Для меня очень важно поговорить с миссис Бродрик по поводу происшествия с доктором. Пожалуй, сейчас больше ничего не скажу, но рассчитываю остановиться в вашем офисе около двух часов. Если она уделит мне пятнадцать минут, то не прогадает. На днях, когда мы разговаривали, я оставила ей свой номер телефона, но позвольте дать его и вам. И еще, буду вам признательна, если вы мне позвоните в случае решительного отказа миссис Бродрик со мной говорить.

Мне надо было сделать еще один звонок — на этот раз Мануэлю и Розе Гомес. Я позвонила им в дом их дочери в Куинс.

— Мы читали об исчезновении мисс Пауэрс, — сказал Мануэль. — И очень волнуемся, что с ней могло что-то случиться.

— Так вы не верите, что она собирается встретиться с мистером Спенсером в Швейцарии?

— Нет, конечно, мисс Декарло. Кто я, по-вашему, чтобы такое говорить?

— Мануэль, вы знаете ту мощенную булыжником дорожку, что ведет к пруду, как раз позади левого столба ворот?

— Разумеется.

— Возможно, чтобы на этом месте кто-то ставил свою машину?

— Там обычно ставил машину мистер Спенсер.

— Мистер Спенсер?!

— В особенности летом. Когда миссис Спенсер собирала друзей у бассейна, а он ехал из Нью-Йорка по пути в Коннектикут повидать Джека, то обычно парковался там, где машину не заметили бы. Потом пробирался наверх переодеться.

— Не сообщая ничего миссис Спенсер?

— Она могла быть в курсе его планов, но он говорил, что, если начнет беседовать с людьми, будет трудно уйти.

— Какая машина была у мистера Спенсера?

— Черный седан «БМВ».

— А кто-нибудь из друзей Спенсеров парковался на этой мощеной дорожке, Мануэль?

Наступила пауза, а потом он размеренно произнес:

— Только не днем, мисс Декарло.

34

У Алана Десмонда был такой вид, словно он три дня не спал, и я не сомневалась, что так оно и есть. Лет около семидесяти, с бледным посеревшим лицом, почти не отличающимся по цвету от седых волос со стальным оттенком. От природы он был худощав, а в то утро выглядел совсем бестелесным и изнуренным. Несмотря на это, на нем был элегантный костюм и галстук. Я подумала, что он один из тех мужчин, которые никогда не бывают без галстука, разве только на площадке для игры в гольф.

Народу в кафе было немного, и мы выбрали столик в углу, где никто не мог бы подслушать наш разговор. Заказали кофе. Я была уверена, что он за все утро ничего не съел, и, рискнув, сказала:

— Я хочу заказать себе датский пирог, но только если вы тоже возьмете.

— Вы очень проницательны, мисс Декарло, и вы правы — я ничего не ел. Пусть будет пирог.

— Мне с сыром, — сказала я официантке.

Он утвердительно ей кивнул.

Потом посмотрел на меня.

— Вы виделись с Вивьен в понедельник, во второй половине дня?

— Да. Сначала позвонила, чтобы договориться о встрече, но она отказалась. Думаю, она была уверена, что я плету интриги против Николаса Спенсера, и не хотела иметь к этому отношения.

— Почему она не захотела воспользоваться возможностью его защитить?

— Потому что, к сожалению, не всегда получается это сделать. Некоторые средства массовой информации, вольно обращаясь с материалами интервью, могут превратить положительное высказывание в критическое замечание. Думаю, Вивьен была удручена этими ужасными отзывами в прессе о Нике Спенсере и никоим образом не хотела быть к этому причастной.

Отец Вивьен кивнул.

— Она всегда отличалась необычайной преданностью. — Его лицо исказилось от боли. — Карли, вы слышите? Я говорю о Вивьен так, словно ее нет в живых. Это меня приводит в ужас.

Как жаль, что я не умею убедительно лгать. Не смогла сказать ему ничего утешительного.

— Мистер Десмонд, я читала ваше заявление для прессы, в котором говорится, что вы часто общались с Вивьен по телефону в течение трех недель со времени катастрофы самолета Николаса Спенсера. Вы знали, что у нее с Николасом Спенсером был роман?

Прежде чем ответить, он отхлебнул кофе. У меня не было ощущения, что он пытается как-то обойти мой вопрос стороной. Скорее он хотел оглянуться назад и найти честный ответ.

— Жена говорит, что я никогда прямо не отвечаю на вопрос, — сказал он, — и, возможно, так оно и есть. — Его губы тронула мимолетная улыбка, почти сразу же исчезнувшая. — Позвольте немного рассказать о нашей семье. Вивьен — самая младшая из четырех наших дочерей. В колледже она познакомилась с Джоэлом, и девять лет назад, когда ей было двадцать два, они поженились. К несчастью, как вы, наверное, знаете, чуть больше двух лет назад Джоэл умер от рака. В то время мы пытались уговорить ее вернуться в Бостон, но она начала работать у Николаса Спенсера. Ее очень воодушевляла мысль о том, что она сотрудница компании, в которой разрабатывается противораковая вакцина.

Когда Вивьен начала работать у Ника Спенсера, он был женат на Линн чуть более двух лет, подумала я. Держу пари, этот брак уже тогда дал трещину.

— Хочу быть с вами откровенным, Карли, — сказал Алан Десмонд. — Если — и это очень весомое «если» — у Вивьен действительно был роман с Николасом Спенсером, то произошло это не сразу. После смерти Джоэла она полгода работала в компании Спенсера. По меньшей мере раз в месяц приезжала на выходные к нам в гости. В этот период ее мать, я или одна из сестер взяли за правило практически каждый вечер разговаривать с ней по телефону. Так или иначе, всех нас беспокоило, что она почти всегда дома. Мы уговаривали ее записаться в группу психотерапии, пойти на какие-нибудь курсы или по вечерам готовиться к степени магистра — одним словом, заняться чем-нибудь, чтобы только не сидеть дома.

Принесли наши пироги. Нет нужды говорить, что выглядели они просто великолепно, но я прочла ярлык с предупреждением: одна тысяча калорий. Закупорка кровеносных сосудов.

«Ты подумала об уровне холестерина?» — спросила я себя.

Отрезав кусочек, положила его в рот. Божественно. Это угощение почти никогда себе не позволяю. Мне оно не подходит. Но было так вкусно, что беспокоиться на этот счет было бы глупо.

— Полагаю, вы хотите сказать о том, что в какой-то момент картина изменилась.

Алан Десмонд кивнул.

Я была рада, что, отвечая на мой вопрос, он рассеянно жевал пирог.

— В конце прошлого лета Вивьен как-то изменилась. Она казалась более счастливой, хотя была весьма обеспокоена тем, что с противораковой вакциной возникли какие-то непредвиденные проблемы. Правда, она не вдавалась в подробности. Полагаю, информация была конфиденциальной, но Вивьен говорила, что Николас Спенсер весьма встревожен.

— Она когда-нибудь намекала на то, что между ними развиваются интимные отношения?

— Нет, никогда. Но ее сестра Джейн — та, с которой вы недавно разговаривали, — догадалась об этом. Она сказала нечто вроде: «Вив и так слишком много страдала. Надеюсь, у нее хватит ума не влюбиться в своего женатого босса».

— Вы никогда прямо не спрашивали Вивьен, нет ли у нее любовных отношений с Ником Спенсером?

— Я в шутку спросил, не появился ли на ее горизонте интересный мужчина. Она назвала меня неисправимым романтиком и сказала, что, если такой появится, она мне скажет.

Чувствовалось, что Алан Десмонд скоро будет готов задать мне вопросы, поэтому поскорей вставила еще один.

— Если оставить в стороне роман, Вивьен когда-нибудь говорила вам о своем отношении к Николасу Спенсеру?

Алан Десмонд нахмурился, потом посмотрел мне прямо в глаза.

— Когда на протяжении последних семи-восьми месяцев Вивьен заговаривала о Спенсере, можно было подумать, что она наверху блаженства. Вот почему, если бы она прислала письмо, в котором говорилось бы, что она едет к нему в Швейцарию, я бы этого не одобрил, но понял бы всем сердцем.

К его глазам подступили слезы.

— Карли, с каким счастьем я получил бы сейчас от нее письмо, но знаю, что этого не случится. Где бы сейчас ни была Вивьен, я молю Бога, чтобы она была жива, она не может с нами связаться. Иначе уже сделала бы это.

Было ясно, что он прав. Наш кофе постепенно остывал, а я все рассказывала ему о том, как, встретившись с Вивьен, узнала о ее намерении жить с родителями, пока не найдет себе дом. Рассказала ему о том, что она позвонила мне и сообщила, что, как ей кажется, может опознать человека, забравшего записи доктора Спенсера.

— И вскоре после этого Вив пропала, — сказал он.

Я кивнула.

Мы оставили пироги недоеденными. Знаю, оба мы видели перед глазами красивую молодую женщину, чей дом отнюдь не был убежищем.

Эти размышления натолкнули меня на мысль.

— В последнее время погода очень ветреная. У Вивьен были проблемы с входной дверью?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Понимаете, то, что входная дверь ее дома была открыта настежь, могло показаться едва ли не приглашением проходящему мимо соседу проявить любопытство и позвонить, чтобы узнать, в чем дело. Это, в сущности, и произошло. Но если дверь распахнулась оттого, что не был закреплен шпингалет, исчезновение Вивьен могли не заметить еще по меньшей мере сутки.

Мысленным взором я увидела Вивьен, которая стоит на пороге дома и смотрит, как я отъезжаю.

— Вы, возможно, правы. Припоминаю, что входную дверь приходилось плотно прижимать, и только тогда защелкивался замок, — сказал Алан Десмонд.

— Предположим, что дверь распахнулась от ветра, а не была оставлена открытой, — сказала я. — Были ли лампа и стол опрокинуты специально, чтобы ее исчезновение выглядело как грабеж или похищение?

— В полиции считают, что Вив умышленно оставила признаки насилия. Она звонила вам в пятницу вечером, мисс Декарло. Какой у нее был голос?

— Взволнованный, озабоченный.

Думаю, что почувствовала их присутствие еще до того, как увидела. Среди мрачных людей я заметила детектива Шапиро. Другой был офицер полиции в форме. Они подошли к столу.

— Мистер Десмонд, — начал Шапиро. — Нам надо поговорить с вами с глазу на глаз.

— Вы ее нашли? — сразу спросил Алан Десмонд.

— Скажем так, выследили. Ее соседка Дороти Бауз, живущая через три дома от мисс Пауэрс, хорошая приятельница вашей дочери. Она была в отпуске, а вашей дочери оставила ключ от дома. Сегодня утром Бауз вернулась и обнаружила, что из гаража пропала машина. У Вивьен были когда-нибудь психические заболевания?

— Она сбежала потому, что была напугана, — сказала я. — Я знаю, дело в этом.

— Но куда она поехала? — спросил Алан Десмонд. — Что могло ее так сильно напугать, чтобы она сбежала?

Я подумала, что, пожалуй, знаю ответ. Вивьен подозревала, что телефон Ника Спенсера прослушивается. Наверное, сразу после разговора со мной что-то заставило ее предположить, что ее телефон тоже прослушивается. Это могло объяснить ее паническое бегство, но непонятно было, почему она не сумела связаться с родственниками. Потом я мысленно повторила вопрос ее отца: «Куда она поехала? И преследовал ли ее кто-нибудь?»

35

Приход полицейских положил конец нашему разговору, так что я недолго еще пробыла в обществе Алана Десмонда. Пока мы пытались проследить последовательность событий, с нами в течение нескольких минут сидели детектив Шапиро и офицер Клейн. Вивьен прибежала в дом подруги и взяла ее машину. И пусть что-то испугало ее настолько сильно, что заставило убежать из собственного дома — до того момента с ней, по крайней мере, все было в порядке. Когда отец Вивьен и я увидели, как к нашему столику подходят Шапиро и Клейн, мы оба испугались, как бы они не принесли плохие новости. Сейчас, во всяком случае, появилась надежда.

В пятницу Вивьен позвонила мне около пяти и сказала, что, кажется, знает, кто забрал у доктора Бродрика записи. По словам Алана Десмонда, ее сестра Джейн пыталась дозвониться до нее в тот вечер, около десяти, но не смогла. Она предполагала и надеялась, что у сестры были на этот вечер планы. Рано утром сосед, выгуливавший собаку, заметил открытую входную дверь.

Я спросила, не считают ли полицейские, что Вивьен услышала или увидела нечто в задней части дома, выбежала из передней двери и, может быть, в спешке опрокинула лампу и стол.

Шапиро ответил, что могло произойти все, что угодно, в том числе и инсценировка исчезновения, как ему показалось с самого начала. Если придерживаться этого сценария, то факт отъезда Вивьен на машине соседки ни в коей мере не умалял эту возможность.

Замечание Шапиро привело Алана Десмонда в сильную ярость, но он ничего не сказал. Как и чета Бикорски, благодарная судьбе за то, что их ребенок увидит еще одно Рождество, он был счастлив, что Вивьен, возможно, уехала куда-то по собственной воле.

Я рассчитала, что с вероятностью девяносто девять процентов мне позвонит миссис Бродрик или миссис Уорд, секретарша, чтобы попросить не приезжать в Каспиен, но поскольку никто не позвонил, то я вместе со следователями оставила Алана Десмонда, предварительно договорившись поддерживать связь.

Аннет Бродрик была красивой женщиной лет пятидесяти пяти. Рыжеватые с проседью волосы. Волнистые от природы, они несколько смягчали ее худощавое лицо. Когда я приехала, она предложила подняться наверх, в жилые комнаты, находящиеся над медицинским кабинетом.

Это был действительно чудесный старый дом, с просторными комнатами, высокими потолками, выступами венцов и полированными дубовыми полами. Мы расположились в кабинете. В окна лился солнечный свет, отчего комната с ее книжными шкафами, стоящими вдоль стены, и английским диваном с высокой спинкой становилась еще более уютной.

Я стала сознавать, что провела последнюю неделю в обществе людей, которых жизненные невзгоды довели буквально до последней черты. Чета Бикорски, Вивьен Пауэрс и ее отец, служащие «Джен-стоун», чьи надежды были разбиты вдребезги, — все эти люди испытали страшное потрясение, и я не могла выкинуть их из головы.

Мне пришло на ум, что я даже не вспоминаю о единственном человеке, о котором тоже следовало подумать, — о сводной сестре Линн.

Аннет Бродрик предложила кофе, от которого я отказалась, согласившись на стакан воды. Себе она тоже принесла воды.

— Филиппу уже лучше, — сказала она. — Это может продолжаться долго, но врачи ожидают, что он полностью поправится.

Не успела я выразить свою радость на этот счет, как она сказала:

— Честно говоря, поначалу я считала ваше предположение о том, что случившееся с Филиппом не было просто несчастным случаем, притянутым за уши. Но теперь начинаю сомневаться.

— Почему? — быстро спросила я.

— О, я слишком тороплюсь, — поспешно сказала она. — Просто когда он начал выходить из комы, то пытался мне что-то сказать. Единственное, что удалось понять, — это «машина развернулась». Полицейские считают, по следам колес можно предположить, что сбившая его машина ехала с другой стороны, а потом развернулась.

— Значит, полиция признает, что вашего мужа могли сбить преднамеренно?

— Нет, они считают, это был пьяный водитель. У них в последнее время много проблем с подвыпившими или накурившимися несовершеннолетними. Они думают, кто-то мог ехать не в ту сторону, потом развернулся и заметил Фила слишком поздно. Почему вы по-прежнему считаете, что это не просто несчастный случай, Карли?

Она слушала, как я рассказываю о пропавшем письме Каролины Саммерс к Нику Спенсеру, а также о краже снимков ее дочери не только у доктора Бродрика, но и из клиник Каспиена и Огайо.

— Вы хотите сказать, кто-то мог действительно поверить в это «чудесное исцеление» — по-другому не назовешь? — недоверчиво спросила она.

— Не знаю, — ответила я. — Но подозреваю, кто-то определенно считал ранние записи доктора Спенсера многообещающими, раз уж украл их, а доктор Бродрик мог опознать этого человека. Поскольку вокруг Николаса Спенсера поднялась вся эта шумиха, ваш муж мог стать для кого-то помехой.

— Вы говорили, кто-то забрал копии рентгеновских снимков из больницы Каспиена и копию томограммы из больницы Огайо. Это был один и тот же человек?

— Я пыталась это выяснить. Клерки просто не помнят, но оба уверены, что в человеке, назвавшемся мужем Каролины Саммерс, не было ничего примечательного. С другой стороны, доктор Бродрик отчетливо помнит человека, приходившего к нему за записями доктора Спенсера.

— В тот день я была дома и случайно выглянула в окно, когда этот человек, кто бы он ни был, садился в машину.

— Не знала, что вы его видели, — сказала я. — Доктор этого не упоминал. Вы бы его узнали?

— Разумеется, нет. Стоял ноябрь, и воротник его пальто был поднят. Припоминая это сейчас, я бы сказала, что он пользовался одним из тех коричневато-рыжих оттеночных шампуней для волос. Вы ведь знаете, что этот цвет на солнце кажется оранжевым.

— Доктор Бродрик этого не упоминал, когда я с ним разговаривала.

— Вряд ли он стал бы вдаваться в такие подробности, особенно если не был уверен.

— Доктор Бродрик заговаривал о происшествии?

— Ему дают много успокоительных лекарств, но когда он в здравом уме, то спрашивает, что с ним случилось. До сих пор он не вспомнил больше того, что пытался рассказать, когда выходил из комы.

— Из того, что доктор Бродрик мне рассказал, я узнала, что он занимался исследованиями вместе с доктором Спенсером. Вот почему Ник оставил здесь ранние записи. Как долго Бродрик сотрудничал с отцом Ника?

— Карли, мой муж, возможно, не придавал особого значения своей работе с доктором Спенсером. Но суть в том, что он живо интересовался этими исследованиями и считал его гением. Это одна из причин, по которым Ник оставил ему эти записи. Филипп намеревался продолжить некоторые исследования, но понял, что им пришлось бы посвятить слишком много времени, и то, что для доктора Спенсера было одержимостью, для него станет лишь увлечением. Не забывайте, что в то время Ник планировал заняться медицинским оборудованием, а не исследованиями, но потом, лет десять назад, начав изучать записи отца, понял, что напал на след чего-то, возможно, столь же важного, как средство от рака. Муж рассказывал мне, что доклинические испытания были многообещающими, как и поэтапные, в которых они работали со здоровыми пациентами. Но во время более поздних экспериментов дела вдруг скисли. Поэтому непонятно, зачем кому-то понадобилось красть записи доктора Спенсера.

Она покачала головой.

— Карли, я просто счастлива, что мой муж жив.

— Я тоже.

Мне не хотелось говорить этой очень милой женщине, что если Бродрик был жертвой умышленного наезда, то я чувствовала свою ответственность за это. Даже если связи тут не было, тот факт, что после разговора с ним я сразу поехала в офис в Плезантвиле и стала расспрашивать о мужчине с рыжеватыми волосами, а на следующий день Бродрик оказался в больнице, не кажется простым совпадением.

Пора было уходить. Я поблагодарила миссис Бродрик, позаботившись о том, чтобы у нее осталась моя визитка с номером сотового. Уходя, я знала: она не убеждена в том, что ее мужа нарочно преследовали, и это, пожалуй, не так уж плохо. Он пробудет в больнице еще по меньшей мере несколько недель, и наверняка там ему ничто не угрожает. К тому времени, как его выпишут, возможно, удастся получить ответы на некоторые вопросы.

Если на прошлой неделе настроение сотрудников «Джен-стоун» поражало унынием, то атмосферу сегодняшнего визита можно было назвать по-настоящему скорбной. Не подлежало сомнению, что служащая приемной только что плакала. Она сказала, что мистер Уоллингфорд просил меня задержаться на минуту, прежде чем говорить со служащими. Затем позвонила его секретарше, чтобы сообщить о моем приходе.

Когда она положила трубку, я сказала:

— Вижу, вы расстроены. Надеюсь, все удастся уладить.

— Утром получила уведомление об увольнении, — сказала она. — Сегодня к вечеру компания закрывается.

— Мне очень жаль.

Зазвонил телефон, и она сняла трубку. Думаю, это был репортер, потому что она сказала, что не вправе комментировать: на все звонки должен отвечать поверенный компании.

К тому времени, как она повесила трубку, к нам подошла секретарша Уоллингфорда. Я предпочла бы еще поговорить со служащей приемной, но это было невозможно. Вспомнилась фамилия секретарши.

— Вы миссис Райдер? — спросила я.

Она принадлежала к тому типу женщин, которых моя бабушка называла «простушка Джейн». Темно-синий костюм, коричневые чулки и туфли на низком каблуке вполне подходили к коротким каштановым волосам и полному отсутствию косметики. Улыбка была вежливой, но безучастной.

— Да, мисс Декарло.

Двери всех офисов, расположенных вдоль длинного коридора, были открыты, и, идя вслед за ней, я заглядывала в них. Все офисы были пустыми. Здание в целом тоже казалось пустым, и я подумала, что, если закричу, услышу эхо. Попыталась разговорить секретаршу.

— Очень жаль, что ваша компания закрывается. У вас есть какие-нибудь планы?

— Пока нет, — сказала она.

Я подумала, что Уоллингфорд попросил ее не разговаривать со мной, и это еще больше подогрело мой интерес.

— Вы давно работаете у мистера Уоллингфорда? — как можно более небрежно спросила я.

— Десять лет.

— В таком случае вы работали у него и тогда, когда он был владельцем мебельной фирмы?

— Да.

Дверь в его кабинет была закрыта. В поисках информации удалось закинуть еще одну удочку.

— Тогда вы должны знать его сыновей. Может быть, они были правы в том, что ему не следовало продавать семейный бизнес?

— Это не давало им права предъявлять ему иск, — с негодованием произнесла она и, постучав в дверь, открыла ее.

«Вот так новость, — подумала я. — Его преследовали по суду сыновья! Интересно, что их заставило это сделать?»

Чарльз Уоллингфорд при виде меня явно не испытывал восторга, но старался этого не показать. При моем появлении он встал, и я увидела, что он не один. За столом напротив него сидел какой-то мужчина. Тот тоже поднялся и повернулся, когда Уоллингфорд со мной поздоровался. У меня возникло впечатление, что этот человек внимательно меня рассматривает. На вид я дала бы ему лет сорок пять. Ростом он был около пяти футов десяти дюймов, волосы с проседью, глаза карие. Как у Уоллингфорда и Адриана Гарнера, во всем его облике чувствовалась властность. Я не удивилась, когда его представили мне как Лоуэлла Дрексела, члена совета директоров «Джен-стоун».

Недавно я слышала это имя и вспомнила, где именно. На обеде Уоллингфорд в шутку сказал Адриану Гарнеру, что акционер, утверждавший, что видел Ника Спенсера в Швейцарии, просил Дрексела найти ему работу.

Голос Дрексела звучал совершенно бесстрастно.

— Мисс Декарло, насколько я понимаю, вам досталась незавидная работа по написанию статьи для «Уолл-стрит уикли» о «Джен-стоун».

— Над статьей помимо меня работают еще двое. — Я посмотрела на Уоллингфорда. — Я слышала, вы сегодня закрываетесь. Очень жаль.

Он кивнул.

— На этот раз мне не надо беспокоиться о новом месте для инвестирования денег, — хмуро произнес он. — Конечно, сочувствую всем нашим служащим и акционерам, но все-таки надеюсь, они в состоянии понять, что мы сражались под одними знаменами и отнюдь не были врагами.

— Наша встреча в субботу не отменяется? — спросила я.

— Разумеется, нет. — Он отмел в сторону абсурдное, на его взгляд, предположение о том, что собирается ее отменить. — Хочу объяснить, что, не считая нескольких человек, таких, как служащая в приемной и миссис Райдер, мы предоставили нашим служащим выбор: остаться на день или отправляться домой. Многие предпочли уйти сразу.

— Понимаю. Что ж, вы меня разочаровали, но, может быть, мне удастся услышать мнения тех, кто еще здесь.

Я постаралась не показать виду, будто предполагаю, что неожиданное закрытие фирмы имеет какое-то отношение к моей просьбе прийти сюда сегодня для интервью.

— Может быть, я смогу ответить на все ваши вопросы, мисс Декарло, — предложил Дрексел.

— Может быть, мистер Дрексел. Как я понимаю, вы работаете в «Гарнер фармасьютикал»?

— Я возглавляю там юридический отдел. Как вы, возможно, уже знаете, когда моя компания решила инвестировать в «Джен-стоун» миллиард долларов, то в ожидании одобрения Управления по контролю за продуктами и лекарствами мистера Гарнера попросили войти в состав правления. В таких случаях он уполномочивает одного из ближайших партнеров занять пост вместо него.

— Похоже, мистера Гарнера очень волнует, что «Гарнер фармасьютикал» упоминается в неблагоприятных отзывах прессы о «Джен-стоун».

— Его это чрезвычайно волнует, и, возможно, вскоре он предпримет что-то на этот счет, но пока я не вправе раскрывать карты.

— А если он ничего не предпримет?

— Тогда оставшиеся активы «Джен-стоун» будут распроданы с молотка, а выручку распределят между кредиторами.

Он описал рукой широкую дугу, имея в виду, вероятно, здание и предметы обстановки.

— Можно надеяться, что наш журнал получит право первым опубликовать официальное сообщение? — спросила я.

— Боюсь, что нет, мисс Декарло.

Еле заметно улыбнувшись, он словно захлопнул у меня перед носом дверь. Лоуэлл Дрексел и Адриан Гарнер — это два айсберга, подумала я. Уоллингфорд, по крайней мере, пытается изобразить подобие сердечности.

Кивнув Дрекселу, я поблагодарила Чарльза Уоллингфорда и вышла из комнаты вслед за миссис Райдер. Закрывая за нами дверь кабинета, она помедлила.

— Здесь пока остались несколько телефонных и компьютерных операторов, а также техников, — сказала она. — С кого вы хотели бы начать?

— Наверное, с компьютерных операторов, — сказала я. Она хотела пойти впереди, но я зашагала в ногу рядом с ней. — Можно с вами поговорить, миссис Райдер?

— Я предпочла бы, чтобы на мои слова не ссылались.

— Даже в отношении исчезновения Вивьен Пауэрс?

— Исчезновения или побега, мисс Декарло?

— Вы полагаете, Вивьен инсценировала свое исчезновение?

— Ее решение остаться после катастрофы с самолетом подозрительно. Я лично видела, как на прошлой неделе она выносила из офиса папки.

— Зачем, по-вашему, ей понадобилось уносить записи домой, миссис Райдер?

— Затем, чтобы точно удостовериться, что в этих папках нет никаких намеков на то, куда подевались все деньги. — Если у служащей в приемной глаза были на мокром месте, то миссис Райдер кипела от гнева. — Она, быть может, сейчас в Швейцарии вместе со Спенсером, и они оба над нами потешаются. Дело не только в моей потерянной пенсии, мисс Декарло. Я одна из тех глупышек, которые вложили в акции этой компании большую часть сбережений. Хотелось бы, чтобы Ник Спенсер действительно погиб в этой авиакатастрофе. Пусть бы его поганый елейный язык сгорел в аду за все принесенные им несчастья.

Если уж мне нужна была реакция служащих, я, безусловно, ее получила. Потом лицо женщины сделалось пунцовым.

— Надеюсь, вы этого не напечатаете, — сказала она. — Сюда часто приходил сын Ника Спенсера, Джек. Он всегда останавливался около моего стола, чтобы поболтать. Ему и так придется искупать чужую вину, и не надо, чтобы он когда-нибудь прочитал то, что я сказала о его презренном отце.

— А что вы думали о Николасе Спенсере до того, как все это выплыло наружу? — спросила я.

— То же, что и все, — он вызывал восхищение.

Такое же замечание сделал Алан Десмонд, описывая отношение Вивьен к Николасу Спенсеру. Такое же чувство вызывал он и у меня.

— Не для оглашения в печати, миссис Райдер, — что вы думаете о Вивьен Пауэрс?

— Не такая уж я глупая. Я замечала, как между ней и Николасом Спенсером развиваются отношения. Думаю, может быть, некоторые из нас в офисе заметили это еще раньше его. Никак не пойму, что он нашел в той женщине, на которой женился. Простите, мисс Декарло, я слышала, она ваша сводная сестра, но, бывая здесь, а случалось это не часто, она держалась так, будто нас не существует. Обычно она проплывала мимо меня прямо в кабинет мистера Уоллингфорда, словно имела право прерывать любые его дела.

Я это знала. Между ними действительно что-то происходило.

— Мистер Уоллингфорд сердился, когда она прерывала его работу? — спросила я.

— Думаю, он смущался. Он такой сдержанный человек, а она, бывало, взъерошит ему волосы или чмокнет в макушку, а потом засмеется, если он скажет что-то вроде: «Не надо, Линн». Говорю вам, мисс Декарло, с одной стороны, она игнорировала людей, с другой — могла сказать или сделать все, что ей заблагорассудится.

— У вас была возможность наблюдать, как развиваются отношения между Вивьен и Николасом Спенсером?

Разговорившись, миссис Райдер стала мечтой журналиста. Она пожала плечами.

— Его кабинет находится в другом крыле здания, так что не часто удавалось увидеть их вместе. Но однажды, когда я уходила домой, он шел впереди, провожая Вивьен до ее машины. В том, как соприкасались их руки и как они друг на друга смотрели, я увидела нечто особенное и подумала тогда: «Слава богу! Он заслуживает кое-что получше Снежной королевы».

Мы вошли в приемную, и я заметила, что служащая смотрит на нас, вытянув шею, словно пытаясь расслышать обрывки нашего разговора.

— Сейчас я отпущу вас, миссис Райдер, — сказала я. — Обещаю, что в печати этого не будет. Хотелось бы услышать еще одно ваше суждение. Вы считаете, что Вивьен осталась в офисе, чтобы скрыть следы денег. Казалась ли она искренне опечаленной сразу после катастрофы с самолетом?

— Мы все были сильно удручены, не могли поверить, что это случилось. Стояли здесь, ревели как полоумные и повторяли, каким замечательным был Ник Спенсер. И ненароком поглядывали на нее, потому что догадывались, что они стали любовниками. Она не сказала слова. Просто поднялась и отправилась домой. Думаю, она поняла, что не сможет перед нами притворяться.

Женщина резко отвернулась от меня.

— Что толку? — сказала она. — Судачить о воровском притоне! — Она указала на служащую приемной. — Бетти вас проводит.

Как оказалось, разговор со служащими не представлял для меня интереса. Сразу стало ясно, что ни один из них по своему служебному положению не мог ничего знать о письме, которое в ноябре прошлого года Каролина Саммерс написала Николасу Спенсеру. Я спросила служащую в приемной о лаборатории:

— Запирается ли она на ночь, как все остальное?

— О нет. Доктор Челтавини, доктор Кендалл и их ассистенты ненадолго туда заходят.

— Доктор Челтавини и доктор Кендалл сегодня здесь? — спросила я.

— Только доктор Кендалл.

Казалось, она сомневалась. Очевидно, доктора Кендалл не было в ее списке сотрудников, у которых собирались брать интервью, но все-таки Бетти ее позвала.

— Мисс Декарло, вы имеете представление, насколько трудно получить одобрение нового лекарства? — спросила Кендалл. — Фактически только одно из пятидесяти тысяч открытых учеными химических веществ доходит до рынка. Поиск лекарства от рака не прекращается уже несколько десятилетий. Когда Николас Спенсер основал свою компанию, результаты, фиксированные в материалах доктора Спенсера, вызвали огромный энтузиазм у доктора Челтавини, и он оставил свой пост в одной из самых престижных исследовательских лабораторий в стране, чтобы сотрудничать с Ником Спенсером. Должна сказать, что я поступила точно так же.

Мы сидели в ее кабинете над лабораторией. Когда я встречалась с доктором Кендалл на прошлой неделе, она не показалась мне очень уж привлекательной. Но теперь, когда она смотрела прямо на меня, в ее глазах был виден потаенный завораживающий огонь, который в тот раз от меня укрылся. Тогда я заметила твердую линию ее подбородка, но не разглядела удивительного оттенка серо-зеленых глаз. На прошлой неделе у меня сложилось о ней впечатление как о чрезвычайно умной женщине. Теперь я поняла, что она к тому же весьма привлекательна.

— Вы работали в лаборатории или фармацевтической фирме?

— В исследовательском центре «Хартнесс».

Я была поражена. Выше «Хартнесс» подняться трудно. Я недоумевала, почему она оставила эту работу и перешла в новую фирму. Она сама только что сказала мне, что из пятидесяти тысяч новых лекарств лишь одно доходит до рынка.

Кендалл ответила на мой невысказанный вопрос:

— В найме персонала, как и в добывании денег, Николас Спенсер был весьма настойчив и целеустремлен.

— Сколько времени вы здесь работаете?

— Чуть больше двух лет.

День выдался напряженным. Поблагодарив доктора Кендалл за интервью, я ушла. На пути к выходу остановилась, чтобы поблагодарить Бетти и пожелать ей успеха. Потом спросила ее, не общается ли она с кем-то из девушек, работавших в бюро компьютерного набора.

— Пэт живет рядом со мной, — сказала Бэтти. — Она уволилась год назад. С Эдной и Шарлоттой я мало общалась. Но если хотите поговорить с Лорой, спросите у доктора Кендалл. Лора — ее племянница.

36

Вопрос был не в том, придут ли копы вообще, а в том, когда именно они придут, и это тревожило Неда. Он весь день думал об этом. Винтовка надежно спрятана, но, если у них будет ордер на обыск его фургона, они могут найти там следы ДНК Пег. Она немного поранила голову, когда ударилась о приборную панель.

Потом они продолжат поиски, пока не найдут винтовку. Миссис Морган скажет им, что он часто ходит на могилу, — она это знает. В конце концов они догадаются.

В четыре часа он решил больше не ждать. На кладбище было пустынно. Он подумал, тоскует ли Энни о нем так же, как он о ней. Земля была по-прежнему мягкой, так что откопать винтовку и коробку с патронами было несложно. Потом он немного посидел на могиле. Его не беспокоило, что одежда промокла и испачкалась. Просто, находясь там, он чувствовал себя ближе к Энни.

Оставалось еще несколько людей, о которых следовало позаботиться. Но когда он сделает то, что ему надлежит, то, придя сюда в следующий раз, уже больше не уйдет. На мгновение у Неда возникло сильное искушение сделать это прямо сейчас. Он знал, как все будет: снимет ботинки, засунет ствол винтовки в рот и нажмет на курок большим пальцем ноги.

Он принялся смеяться, вспомнив, как сделал это однажды, когда винтовка не была заряжена, — просто, чтобы подразнить Энни. Она пронзительно закричала, разрыдалась, подбежала к нему и схватила за волосы. Ему не было больно. Сначала он смеялся, а потом ему стало стыдно, потому что она очень расстроилась. Энни его любила. Она единственная из всех людей его любила.

Нед медленно поднялся. Одежда сильно запачкалась, и он понимал, что, куда бы он ни пошел, люди станут на него глазеть. Поэтому он вернулся к фургону, завернул винтовку в одеяло и поехал домой.

Первой будет миссис Морган.

Нед принял душ, побрился и причесался. Потом достал из шкафа свой темно-синий костюм и положил его на кровать. Этот костюм четыре года назад купила ему на день рождения Энни. Он надевал его всего пару раз. Нед терпеть не мог просто так наряжаться. Но сейчас он надел костюм вместе с рубашкой и галстуком. Он делал это для нее.

Подошел к туалетному столику, где все оставалось так, как было при Энни. В верхнем ящике лежала коробка с жемчужными бусами, которые он ей подарил на Рождество. Энни их любила. Она говорила, что не надо было тратить на бусы сто долларов, но они ей нравились. Нед взял коробку в руки.

Он слышал шаги миссис Морган наверху. Она всегда жаловалась Энни на его неряшливость, на хлам в его половине гаража. Жаловалась на то, как он выбрасывал мусор, говоря, что он не связывал мешки, а просто швырял их в большие контейнеры за домом. Эта женщина часто расстраивала Энни, а теперь, когда Энни не стало, она хочет выкинуть его из дома.

Нед зарядил винтовку и поднялся по лестнице. Потом постучал в дверь.

Миссис Морган приоткрыла дверь, но цепочку не сняла. Он знал, что она его боится. Но, увидев его, она с улыбкой сказала:

— Знаешь, Нед, ты хорошо выглядишь. Тебе лучше?

— Да, лучше. А через минуту мне будет еще лучше.

Винтовку он прижимал к боку, чтобы миссис Морган ее не видела через приоткрытую дверь.

— Я вот начал разбирать вещи в квартире. Энни вас очень любила, и я хочу, чтобы вы взяли ее жемчуг. Можно мне войти и отдать его вам?

Он заметил, что миссис Морган смотрит на него с подозрением и, нервничая, кусает губы. Но потом он услышал, как она сняла цепочку.

Нед быстро распахнул дверь и оттолкнул женщину назад. Оступившись, она упала. Целясь в нее из винтовки, он увидел ее лицо и понял: она знает, что сейчас умрет. Такое же выражение он увидел на лице Энни через стекло ее машины после того, как в машину врезался грузовик.

Ему было только обидно, что перед выстрелом миссис Морган зажмурила глаза.

Ее найдут только завтра, может быть, даже через день. И это даст ему время расправиться с остальными.

Он нашел сумочку миссис Морган и вынул оттуда ключи от машины и бумажник. В нем было сто двадцать шесть долларов.

— Спасибо, миссис Морган, — сказал он, глядя на нее сверху вниз. — Теперь вашему сыну достанется весь дом.

Ему стало хорошо и покойно. В голове звучал голос, подсказывающий, что делать: «Нед, возьми фургон и отгони его куда-нибудь, чтобы его не сразу нашли. Потом, только чтобы никто не заметил, возьми машину миссис Морган — красивую, чистую черную «Тойоту».

Час спустя Нед ехал на «Тойоте» по кварталу. Фургон он заранее поставил на стоянку при больнице, где никто не обратит на него внимания. Люди приходили туда и уходили оттуда двадцать четыре часа в сутки в течение всей недели. Потом пешком вернулся к дому и бросил взгляд на второй этаж. Мысли о миссис Морган согревали ему душу. Теперь, сидя в «Тойоте», он остановился на углу, у светофора. В зеркало заднего вида увидел, как перед его домом притормозила машина и из нее вышли детективы. Снова собираются с ним побеседовать. Или арестовать.

Слишком поздно, подумал Нед, когда зажегся зеленый свет и он поехал на север. Все, что он делает, он делает для Энни. В память о ней он хотел посетить руины особняка, заставившего его мечтать о том, чтобы подарить ей такой дом. В конечном итоге эта мечта превратилась в кошмар, отнявший у нее жизнь, поэтому он уничтожил этот особняк. Сидя за рулем, он чувствовал, словно она сидит с ним рядом. «Видишь, Энни, — скажет он, остановившись перед разрушенным особняком. — Видишь, мы с ними сравнялись. Твой дом пропал. Их дом тоже пропал».

Потом он поедет в Гринвуд-Лейк, где они с Энни распрощаются с Харниками и миссис Шефли.

37

По дороге домой из Плезантвиля радио в машине было включено, но я не слышала ни слова. Меня не покидало чувство, что мое сегодняшнее ожидаемое присутствие в администрации «Джен-стоун» повлияло на решение разом закрыть двери компании. Было также ощущение, что независимо от того, какие дела Лоуэлл Дрексел должен был обсуждать с Чарльзом Уоллингфордом, он пришел туда еще и для того, чтобы хорошенько ко мне присмотреться. Сущим везением оказалось то, что Бетти, служащая приемной, невзначай упомянула племянницу доктора Кендалл, Лору, как одну из женщин, которые занимались сортировкой почты и отправкой стандартных писем. Интересно, если именно она отвечала на письмо Каролины Саммерс, сочла бы она его достаточно любопытным, чтобы сообщить своей тете?

А если и так, почему бы ей было не ответить на это письмо? В соответствии с политикой компании на все письма следовало отвечать.

Вивьен говорила, что, узнав о пропаже записей отца, Ник Спенсер перестал заносить в календарь сведения о намечаемых встречах. Если, как полагали сотрудники офиса, они с Вивьен были близки, то почему, интересно, он не поделился с ней своими тревогами? Разве он ей не доверял? Я подумала об этом как о новой интересной возможности.

Или, может быть, своим молчанием он ее защищал?

«Вивьен Пауэрс была…»

Я вдруг поняла, что не только мысленно произношу ее имя, но и слышу его по радио. Быстро прибавив громкость, с возрастающим смятением прислушивалась к сводке новостей. Вивьен обнаружили едва живую, без сознания, в автомобиле соседки. Машина стояла в лесу, в стороне от дороги, всего в миле от ее дома в Бриарклиф-мэнор. Считалось, что она предприняла попытку самоубийства, и предположение это было основано на том факте, что на сиденье рядом с ней нашли пустую баночку из-под снотворного.

«Господи, — подумала я. — Она пропала в какое-то время между субботним вечером и воскресным утром. Неужели она все это время пробыла в машине?»

Чуть не доехав до границы округа, я направилась в центр города. Но после секундного размышления развернулась и поехала обратно в Уэстчестер.

Сорок пять минут спустя сидела вместе с отцом Вивьен в комнате ожидания отделения реанимации больницы Бриарклиф-мэнор. Он плакал — от облегчения и от страха.

— Карли, — сказал он, — она то приходит в себя, то опять теряет сознание, но, похоже, ничего не помнит. Ее спросили, сколько ей лет, и она сказала: «Шестнадцать». Она думает, что ей шестнадцать. Что она с собой сделала?

«Или что сделал с ней другой человек?» — подумала я, накрывая его руку своей ладонью и пытаясь найти слова утешения.

— Она жива, — сказала я. — Чудо, что после пяти дней в машине она жива.

В дверях комнаты ожидания появился детектив Шапиро.

— Мы говорили с врачами, мистер Десмонд. Ваша дочь никак не могла оставаться в машине пять дней. Мы знаем, что не далее как два дня назад она звонила Нику Спенсеру по сотовому. Нам бы хотелось, чтобы вы попытались заставить ее сказать нам правду.

38

Я была с Аланом Десмондом четыре часа, пока в больницу не приехала его дочь Джейн, прилетевшая из Бостона. Она была на год или два старше Вивьен и так похожа на нее, что я вздрогнула от неожиданности, когда она вошла в комнату ожидания.

Оба — отец и старшая дочь — настояли на том, чтобы я присутствовала при разговоре Джейн с Вивьен.

— Вы слышали, что сказали полицейские, — проговорил Алан Десмонд. — Вы журналистка, Карли. Делайте выводы.

Я вместе с ним стояла в ногах кровати, а Джейн наклонилась над Вивьен и поцеловала ее в лоб.

— Эй, Вив, что ж ты такое вытворяешь? Мы за тебя очень волновались.

К руке Вивьен была подведена капельница. На экране монитора над кроватью регистрировались ее сердечный ритм и давление. Она была бледная как мел, и темные волосы резко выделялись на фоне ее лица и больничных простыней. Затуманенные карие глаза вдруг открылись.

— Джейн?

Тембр голоса немного отличался от прежнего.

— Я здесь, Вив.

Вивьен обвела глазами комнату и остановила взгляд на отце. Лицо ее приняло озадаченное выражение.

— Почему папочка плачет?

«Голос кажется таким молодым», — подумала я.

— Не плачь, папочка, — сказала Вивьен, и глаза ее начали закрываться.

— Вив, ты знаешь, что с тобой случилось?

Джейн дотронулась до лица сестры, стараясь не дать ей заснуть.

— Случилось? — Вивьен явно пыталась сконцентрироваться. И снова на лице ее отразилось замешательство. — Ничего со мной не случилось. Просто пришла домой из школы.

Через несколько минут я собралась уходить, и Джейн с отцом проводили меня до лифта.

— Неужели у полиции хватит наглости считать, что она притворяется? — возмущенно спросила Джейн.

— Они ошибаются, если так думают. Вив не притворяется, — хмуро сказала я.

Когда я наконец открыла дверь своей квартиры, было девять часов. На автоответчик пришли сообщения от Кейси в четыре, шесть и восемь часов. Все они были одинаковыми: «Карли, позвони мне — не имеет значения, когда придешь домой. Это очень важно».

Он был дома.

— Только что вошла, — сказала я извиняющимся тоном. — Почему ты не позвонил мне на сотовый?

— Я звонил пару раз.

В больнице я подчинилась призыву выключить мобильник, а потом забыла его включить и просмотреть сообщения.

— Передал Винсу твою просьбу насчет разговора с родственниками первой жены Ника. Должно быть, у меня получилась убедительная история — или же их встряхнуло то, что они услышали о Вивьен Пауэрс. Они хотят с тобой поговорить, в любое время, какое сочтешь удобным. Полагаю, Карли, ты слышала о Вивьен Пауэрс.

Я рассказала ему о посещении больницы.

— Кейси, я могла бы так много узнать от нее самой. — Услышав в собственном голосе слезы, я поняла, что готова расплакаться. — Думаю, она хотела со мной поговорить, но не знала, можно ли мне доверять. Потом решила, что все-таки можно. И оставила то сообщение. Сколько времени она пряталась в доме соседки? Или, может быть, кто-то увидел, как она туда вошла?

Я говорила так быстро, что спотыкалась на собственных словах.

— Почему она не воспользовалась телефоном соседки, чтобы попросить помощи? Успела ли она сесть в машину или кто-то ее увез? Кейси, думаю, Вивьен была напугана. Где бы она ни была, она все время пыталась позвонить Нику Спенсеру на сотовый. Верила ли она сообщениям о том, что его видели в Швейцарии? И тот день, когда я с ней говорила, клянусь, она верила, что он мертв. Она не могла пять дней находиться в той машине. Почему я ей не помогла? Ведь догадывалась, что происходит нечто ужасное!..

Кейси меня остановил.

— Погоди, погоди, — сказал он. — Успокойся. Буду у тебя через двадцать минут.

Фактически у него ушло на дорогу двадцать три минуты. Когда я открыла дверь, он обнял меня, и по крайней мере на мгновение с моих плеч было снято ужасное бремя от сознания того, что я подвела Вивьен Пауэрс.

Думаю, в тот миг я перестала сопротивляться своей любви к Кейси, надеясь, что, может быть, он тоже меня полюбит. В конце концов, разве не самое весомое доказательство любви — быть рядом с человеком, когда он больше всего в этом нуждается?

39

— Это их бассейн, Энни, — сказал Нед. — Сейчас он закрыт, но, когда я работал здесь прошлым летом у мастера ландшафтного дизайна, бассейн был открыт. На террасах стояли столы. Цветники были очень красивые. Вот почему я хотел, чтобы у тебя тоже все это было.

Энни улыбнулась ему. Она начала понимать, что, продавая дом, он не хотел ее обидеть.

Нед осмотрелся по сторонам. Темнело. В тот раз он не собирался заходить на участок, но помнил код для открывания служебных ворот, поскольку видел, как прошлым летом им пользовался специалист по ландшафтному дизайну. Именно так он вошел на территорию и поджег дом. Ворота были в левом дальнем углу участка, за английским садом. Богатые люди не желают смотреть на прислугу. Им не хочется, чтобы по их дорожкам громыхали какие-то жалкие легковушки и грузовички.

— Вот зачем они устраивают буферную зону, Энни, — объяснял Нед. — Они сажают деревья, чтобы только не видеть, как мы входим и выходим. Поделом им — ведь мы можем отплатить им той же монетой. Мы можем входить и выходить, а они об этом даже не узнают.

Бывая на участке, он работал на лужайке, мульчировал растения и сажал цветы вокруг бассейна. Поэтому знал там каждый дюйм.

Въезжая за ограду, Нед объяснял все это Энни.

— Понимаешь, когда я здесь работал, мы пользовались этими воротами. Видишь надпись: «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД»? Чтобы впустить разносчиков или других работников, домоправительнице приходилось звонить. И только специалист по ландшафту пользовался кодом. Каждый день мы ставили машины около этого гаража. Он используется исключительно для хранения садовой мебели и другого аналогичного хлама. Думаю, в этом году он не пригодится. Никто не захочет сидеть в таком месте, когда дома уже нет и вокруг по-прежнему кавардак.

— В задней части гаража есть маленькая ванная комната с туалетом и раковиной. Это для людей вроде меня. Ты ведь не думаешь, что меня впустят в особняк, даже в павильон при бассейне? Что ты, Энни!

— Этот мужик и его жена, которые прибирались в доме, были приятными людьми. Если бы я на них наткнулся, сказал бы примерно так: «Я вот как раз остановился, чтобы выразить свое сожаление по поводу пожара». Сегодня я неплохо выгляжу, так что это было бы нормально. Но у меня такое чувство, что мы их не встретим. Получается, я был прав. Похоже, они уехали. Машины нет. Дом, в котором они жили, не освещен. Жалюзи опущены. Теперь большого дома нет, и убирать нечего. Знаешь, они тоже пользовались воротами для прислуги. А все эти деревья здесь для того, чтобы господам не приходилось смотреть на ворота или гараж.

— Энни, пару лет назад я работал здесь на участке, когда услышал телефонный разговор этого типа, Спенсера. Он говорил кому-то, что вакцина действует — он это знает — и что она изменит мир. Потом, в прошлом году, когда я бывал здесь на протяжении тех двух недель, я все время слышал, как другие мужики говорят, что купили акции, и что стоимость их удвоилась и продолжает расти.

Нед взглянул на Энни. Иногда он видел ее очень ясно; в другое время, как сейчас, словно видел ее тень.

— Как бы то ни было, вот так все случилось, — сказал он.

Он потянулся за ее рукой и, хотя знал, что она там есть, не почувствовал прикосновения. Нед был разочарован, но не хотел этого показывать. Может быть, она все еще немного на него сердится.

— Пора идти, Энни, — сказал он наконец.

Нед миновал бассейн, английский сад и, пройдя через рощу, вышел к служебной дорожке, где раньше ставил машину перед гаражом, в котором хранили садовую мебель.

— Энни, хочешь взглянуть, прежде чем уйдем?

Дверь гаража не была заперта. Чей-то недосмотр, подумал он. Но это не имело значения. Он мог бы легко выбить стекло. Нед вошел в гараж. Здесь хранилась садовая мебель, но было также и место, куда домоправители ставили свою машину. На стеллаже, в задней части гаража, были сложены подушки для мебели.

— Видишь, Энни. Тебе понравился бы гараж для работяг. Чисто и аккуратно.

Он улыбнулся ей. Она понимала, что он шутит.

— Ладно, милая. Теперь поедем в Гринвуд-Лейк и позаботимся о тех людях, которые плохо к тебе относились.

Гринвуд-Лейк находится в штате Нью-Джерси, и у Неда ушло на дорогу час десять минут времени. В новостях он ничего не слышал о миссис Морган, так что полиции о ней еще неизвестно. Но он пару раз слышал, что нашли подружку Николаса Спенсера. Жена и любовница, подумал Нед. А чего еще от него ждать?

— Подружка совсем больна, милая, — сказал он Энни. — Совсем больна. Она тоже получила по заслугам.

Ему не хотелось приезжать в Гринвуд-Лейк слишком рано. Чета Харников и миссис Шефли ложились спать после десятичасовых новостей, поэтому Нед не хотел быть там раньше. Он остановился у закусочной и съел гамбургер.

Было ровно десять часов, когда он, проехав квартал, остановился перед тем местом, где был их дом. У миссис Шефли свет еще горел, а вот дом Харников был погружен во тьму.

— Немного покатаемся вокруг, дорогая, — сказал он Энни.

Однако и в полночь Харников все еще не было дома. Нед решил, что не может больше рисковать, поджидая их. Просунув винтовку в окно миссис Шефли, он легко прикончит старуху, но тогда не сможет вернуться.

— Придется подождать, милая, — сказал он Энни. — Куда мы теперь поедем?

— Обратно в особняк, — услышал он ее голос. — Поставь машину в гараж и устрой себе постель на одной из этих длинных кушеток. Там ты будешь в безопасности.

40

В пятницу утром я первая приехала в офис «Уолл-стрит уикли». Мы с Кеном и Доном договорились встретиться в восемь, чтобы просмотреть все материалы до интервью с Адрианом Гарнером, назначенного на половину десятого. Парни прибыли на несколько минут позже меня. Зажав в руках кружки с кофе, мы вошли друг за другом в кабинет Кена и сразу приступили к делу. Полагаю, все трое с самого начала почувствовали, что ритм событий изменился, и не просто потому, что «Джен-стоун» закрыла двери. Мы интуитивно понимали, что события развиваются стремительно и нам необходимо держать ситуацию под контролем.

Я начала с рассказа о том, как помчалась в больницу, узнав, что там находится Вивьен Пауэрс, и поведала, в каком состоянии ее застала. Оказалось, что Кен и Дон тоже имеют свежий взгляд на расследование, но их выводы в корне отличаются от моих.

— Начинает вырисовываться некий сценарий, — сказал Кен, — который мне совсем не нравится. Вчера вечером позвонил доктор Челтавини и попросил меня встретиться с ним у него дома. — Он взглянул на нас, помолчал, а потом продолжил: — Доктор Челтавини тесно связан с научным сообществом Италии. Несколько дней назад до него дошли слухи, что некоторые находящиеся там лаборатории получили финансирование из неизвестного источника и продолжают заниматься разными этапами исследований противораковой вакцины, проводимых в «Джен-стоун».

Я уставилась на него.

— Какой неизвестный источник стал бы это финансировать?

— Николас Спенсер.

— Николас Спенсер?!

— Разумеется, это имя не было упомянуто. Если это правда, то, вероятно, дело в том, что Спенсер воспользовался средствами «Джен-стоун» для финансирования исследований в отдельных лабораториях. Потом он инсценирует свое исчезновение. «Джен-стоун» становится банкротом. Ник берет себе новое имя, возможно, изменяет внешность и становится единоличным владельцем вакцины. Может быть, вакцина в конечном счете перспективна, а он, чтобы развалить компанию, умышленно фальсифицировал результаты.

— В таком случае его могли видеть в Швейцарии? — вслух изумилась я.

«Не могу в это поверить, просто не могу», — вертелось у меня в голове.

— Думаю, что это не только возможно, но и очень вероятно… — начал Кен.

— Но, Кен, — перебивая его, запротестовала я, — Вивьен Пауэрс считает Ника Спенсера погибшим. Верю, что их связывало настоящее чувство.

— Карли, ты говорила мне, что она отсутствовала пять дней, а врачи утверждают, что она не находилась в машине столь долго, да и не могла находиться. Так что же случилось на самом деле? Есть два ответа. Либо она великая актриса, либо страдает раздвоением личности. Этим можно объяснить временное отключение сознания и имидж шестнадцатилетней девочки.

Мне начинало казаться, что мои слова — глас вопиющего в пустыне.

— Моя версия совершенно иная, — сказала я. — Посмотрим с другой точки зрения, ладно? Кто-то украл у доктора Бродрика записи доктора Спенсера. Кто-то выкрал рентгеновские снимки и томограммы ребенка Каролины Саммерс. Если верить Вивьен, письмо, написанное Каролиной Саммерс Нику, пропало, а ответ, который должна была получить Каролина, так и не был отослан. Вивьен сказала мне, что оставила его одной из служащих. Она была в этом точно уверена.

Потихоньку я входила в раж.

— Вивьен сказала также, что после пропажи записей доктора Спенсера Ник Спенсер стал проявлять скрытность в отношении своих деловых встреч. Иногда его не видели в офисе по нескольку дней кряду.

— Карли, думаю, ты подтверждаешь мою точку зрения, — тихо проговорил Кен. — Оказывается, с середины февраля до четвертого апреля, когда разбился его самолет, он совершил две или три поездки в Европу.

— Но может быть, Ник Спенсер начал подозревать, что в его собственной компании что-то происходит, — сказала я. — Выслушайте меня до конца. Помощником секретаря в «Джен-стоун» была Лора Кокс, двадцатилетняя племянница доктора Кендалл. Об этом мне вчера сказала Бетти, служащая приемной. Я спросила ее, известно ли сотрудникам, что они родственницы, и она ответила, что нет. Бетти сказала, что однажды она невзначай заметила Лоре Кокс, что у той такое же имя, как у доктора Кендалл, и девушка ответила: «Меня назвали в ее честь. Она моя тетя». Но потом она страшно расстроилась и умоляла Бетти никому ничего не говорить. Очевидно, доктор Кендалл не хотела, чтобы об их родстве узнали.

— Какой от этого был бы вред? — спросил Дон.

— Бетти говорила мне, что родственники сотрудников не принимаются на работу. Доктор Кендалл наверняка была в курсе этого.

— В медицинских исследовательских компаниях не считают, что левая рука должна знать, что творит правая, — соглашаясь со мной, сказал Дон. — Позволив племяннице занять должность помощника секретаря, доктор Кендалл нарушила правила. Я считал ее более профессиональной.

— Она говорила мне, что до перехода в «Джен-стоун» работала в научно-исследовательском центре «Хартнесс», — сказала я. — Какой она там пользовалась репутацией?

— Наведу справки.

Кен сделал пометку в блокноте.

— А пока будешь этим заниматься, подумай вот о чем: все, что сейчас говорится о Николасе Спенсере, который якобы умышленно пытался разорить собственную компанию и присвоить себе вакцину, может относиться к кому-то другому.

— К кому же?

— Для начала к Чарльзу Уоллингфорду. Что ты о нем фактически знаешь?

Кен пожал плечами.

— Голубая кровь. Не слишком эффективен как работник, но тем не менее аристократ и очень этим гордится. Его предок, сделав благородный жест и желая обеспечить иммигрантов работой, организовал мебельную компанию и оказался отличным бизнесменом. В других областях, как это часто бывает, фортуна отвернулась от этой семьи, но мебельный бизнес процветал. Отец Уоллингфорда расширил дело, но после его смерти Чарльз, взяв на себя его обязанности, загнал бизнес в тупик.

— Вчера, когда я была в офисе «Джен-стоун», секретарша возмущалась тем, что его сыновья в свое время предъявили ему иск по поводу продажи компании.

Дон Картер всегда старался выглядеть невозмутимым, но, услышав эту новость, широко открыл глаза.

— Интересно, Карли. Посмотрим, что я смогу об этом раскопать.

Кен снова машинально чертил что-то на бумаге. Я надеялась, это поможет ему раскрыть другую версию того, что произошло в «Джен-стоун».

— Тебе удалось узнать имя пациента, который выписался из хосписа Святой Анны? — спросила я его.

— Мой осведомитель в больнице Святой Анны все еще пытается его разузнать. — Кен скривился. — Вероятно, имя этого человека уже появилось в колонке некрологов.

Я взглянула на часы.

— Пора. Боже упаси, если заставлю всемогущего Адриана Гарнера ждать. Может быть, он расколется и расскажет о плане спасения, на который вчера намекал Лоуэлл Дрексел.

— Дай угадаю, каков он, — предложил Дон. — Под громкие фанфары отдел по связям с общественностью Гарнера собирается объявить, что «Гарнер фармасьютикал» принимает на себя руководство «Джен-стоун», а в качестве жеста доброй воли в отношении служащих и акционеров они заплатят восемь или десять центов за каждый доллар потерянной суммы. Они объявят, что «Гарнер фармасьютикал» будет вести непрестанную борьбу за повсеместное избавление от проклятия рака. И так далее, и так далее…

Я встала.

— Сообщу вам, насколько правильной окажется моя версия. Пока, ребята.

Замявшись, я сдержалась и не стала произносить слова, которые не была еще готова озвучить: что Ник Спенсер, живой или мертвый, мог стать жертвой заговора внутри компании и что вместе с ним уже пострадали два других человека — доктор Бродрик и Вивьен Пауэрс.

Офисы по управлению делами «Гарнер фармасьютикал» размещались в Крайслер-билдинг, этой чудесной достопримечательности старого Нью-Йорка на углу Лексингтон и Сорок второй улицы. Я пришла на десять минут раньше назначенного времени, но тем не менее едва вошла в приемную, как меня проводили в святая святых — личный кабинет Адриана Гарнера. Увидев там Лоуэлла Дрексела, я почему-то не удивилась. Однако присутствие в комнате третьей персоны, Чарльза Уоллингфорда, меня озадачило.

— С добрым утром, Карли, — сказал он доброжелательно. — Я нежданный гость. У нас позже намечено совещание, так что Адриан любезно пригласил меня присутствовать на вашей встрече.

Мне вдруг представилось, как Линн целует Уоллингфорда в макушку и ерошит ему волосы — так вчера рассказывала его секретарша. Думаю, подсознательно я всегда знала, что Чарльз Уоллингфорд — человек непоследовательный, и этот мысленный образ лишь усиливал это впечатление. Если Линн им увлеклась, то, без сомнения, потому, что хотела подняться на ступеньку выше.

Нечего и говорить, кабинет Адриана Гарнера был великолепен. Из него открывался вид, охватывающий большую часть делового центра Нью-Йорка — от Ист-Ривер до Гудзона. У меня пристрастие к красивой мебели, и я могла бы поклясться, что возвышающийся в комнате письменный стол — подлинный образец Томаса Чиппендейла. Дизайн соответствовал эпохе Регентства, но головы фигурок египтян, украшающие боковые и центральные опоры, выглядели точно так же, как на столе, который я видела во время поездки по музеям Англии.

Воспользовавшись случаем, спросила Адриана Гарнера, не ошиблась ли я. У него, по крайней мере, хватило такта не выказать удивления по поводу того, что я имею некоторое представление об антикварной мебели, и он сказал:

— Томас Чиппендейл-младший, мисс Декарло.

Лоуэлл Дрексел при этом улыбнулся.

— Вы очень наблюдательны, мисс Декарло.

— Надеюсь, что да. Это моя работа.

Как и большинство современных административных офисов, этот кабинет был устроен как гостиная — с диваном и несколькими клубными креслами, стоящими в дальнем углу. Меня, однако, туда не пригласили. Гарнер сидел за своим письменным столом работы Томаса Чиппендейла-младшего. Когда меня привели в кабинет, Дрексел и Уоллингфорд сидели в кожаных креслах напротив стола. Дрексел жестом пригласил меня сесть в кресло, стоящее между ними.

Адриан Гарнер немедленно приступил к делу. Думаю, едва проснувшись, он сделал бы то же самое.

— Мисс Декарло, мне не хотелось отменять нашу встречу, но вы должны понять, что наше вчерашнее решение закрыть «Джен-стоун» ускорило необходимость принятия ряда других решений, которые нами ранее обсуждались.

Стало понятно, что подробное интервью, на которое я рассчитывала, не состоится.

— Могу узнать, мистер Гарнер, какого рода другие решения вы собираетесь принимать?

Он взглянул прямо на меня, и я вдруг почувствовала грозную силу, исходящую от него. Чарльз Уоллингфорд был в сто раз более привлекательным, но Гарнер в этой комнате просто подавлял всех своей энергетикой. Я это ощутила за обедом на прошлой неделе и вновь почувствовала сейчас с еще большей силой.

Гарнер посмотрел на Лоуэлла Дрексела.

— Позвольте ответить на этот вопрос, мисс Декарло, — сказал Дрексел. — Мистер Гарнер считает себя обязанным тысячам инвесторов, вложивших деньги в «Джен-стоун», поэтому что «Гарнер фармасьютикал» объявила о своем решении вложить в эту компанию миллиард долларов. Мистер Гарнер не связан никаким формальным обязательством откликнуться на их проблемы, но все же сделал предложение, которое, как мы ожидаем, будет с благодарностью принято. «Гарнер фармасьютикал» выплатит всем служащим и акционерам по десять центов на каждый доллар, потерянный ими в результате мошенничества и кражи, совершенных Николасом Спенсером.

Именно такую речь предсказывал Дон Картер, с той только разницей, что Гарнер поручил произнести ее Лоуэллу Дрекселу.

Затем настала очередь Уоллингфорда.

— Заявление будет сделано в понедельник, Карли. Так что вы меня поймете, если я попрошу отложить ваш визит ко мне домой. Несколько позже буду, разумеется, рад с вами встретиться.

«Несколько позже не будет никакой статьи, — подумала я. — Вы все хотите убрать мою статью подальше в стол или как можно скорее засунуть в бумагорезательную машину».

Но не хотелось безропотно исчезнуть во мраке.

— Мистер Гарнер, уверена, что щедрость вашей компании должным образом оценят. Что до меня, то полагаю, в какой-то момент могу ожидать получения чека на две с половиной тысячи долларов в качестве компенсации за утраченные мной двадцать пять тысяч.

— Совершенно верно, мисс Декарло, — сказал Дрексел.

Проигнорировав его, я уставилась на Адриана Гарнера. Он тоже посмотрел на меня и утвердительно кивнул. Потом все-таки открыл рот:

— Если это все, мисс Декарло…

Я перебила его:

— Мистер Гарнер, мне хотелось бы узнать для освещения в печати, верите ли вы лично в то, что Николаса Спенсера видели в Швейцарии.

— Я никогда не даю комментариев «для освещения в печати» без фактов. В данном случае, как вы знаете, прямых фактических данных у меня нет.

— Вам приходилось встречаться с ассистенткой Николаса Спенсера, Вивьен Пауэрс?

— Нет, не приходилось. Мои встречи с Николасом Спенсером происходили в этом офисе, а не в Плезантвиле.

Я повернулась к Дрекселу.

— Но вы, мистер Дрексел, заседали в совете директоров, — настаивала я. — Вивьен Пауэрс была персональной ассистенткой Николаса Спенсера. Вы наверняка видели ее по меньшей мере раз или два. Вы бы ее запомнили. Она очень красивая женщина.

— Мисс Декарло, у каждого известного мне руководителя, по крайней мере, одна помощница, и многие из них весьма привлекательны. У меня не заведено с ними знакомиться.

— Вам даже не интересно узнать, что с ней случилось?

— Насколько я понимаю, она совершила попытку самоубийства. Я слышал, у нее был роман со Спенсером, так что окончание этих отношений, каким бы оно ни было, вызвало у нее сильную депрессию. Это случается. — Он встал. — Мисс Декарло, вы должны нас извинить. Менее чем через пять минут начнется совещание в конференц-зале.

Полагаю, скажи я еще хоть слово, он стащил бы меня с кресла. Гарнер не удосужился приподняться с сиденья, отрывисто сказав:

— До свидания, мисс Декарло.

Уоллингфорд пожал мне руку, говоря что-то о том, что мне скоро следует встретиться с Линн, потому что она нуждается в поддержке.

Затем Лоуэлл Дрексел препроводил меня из святая святых.

На самой большой стене приемной висела карта мира, демонстрирующая глобальное значение «Гарнер фармасьютикал». Крупнейшие страны и города были отмечены знакомыми символами: башни-близнецы, Эйфелева башня, Форум, Тадж-Махал, Букингемский дворец. Превосходные по качеству снимки доводили до сведения любого, кто смотрел на карту, что «Гарнер фармасьютикал» — известная всему миру крупная компания.

Я остановила на карте взгляд.

— По-прежнему больно смотреть на фотографию башен-близнецов. Думаю, так будет всегда, — сказала я Лоуэллу Дрекселу.

— Согласен.

Он придерживал меня рукой за локоть, казалось, говоря: «Отстань!»

На стене у двери висела фотография, как мне показалось, руководителей «Гарнер фармасьютикал». Хотя мне и хотелось рассмотреть их более внимательно, такой возможности мне не дали. Не удалось также захватить бесплатные брошюры, лежащие на столе. Дрексел подтолкнул меня в сторону коридора и даже постоял со мной, чтобы убедиться, что я вошла в лифт.

Нажав кнопку, он стал выказывать нетерпение, поскольку дверь не открылась сразу, словно по волшебству. Потом приехал лифт.

— До свидания, мисс Декарло.

— До свидания, мистер Дрексел.

Лифт был скоростным. Спустившись в вестибюль, я подождала пять минут и на том же лифте поднялась наверх.

На этот раз я пробыла в управлении «Гарнер фармасьютикал» всего несколько секунд.

— Так неудобно, — извиняющимся тоном сказала я секретарше. — Мистер Гарнер просил меня не забыть на обратном пути захватить несколько ваших изданий. — Я свойски ей подмигнула. — Не говорите великому человеку, что я забыла.

Секретарша была молодой.

— Обещаю, — серьезно сказала она, когда я запустила руки в кипу брошюр.

Хотела рассмотреть групповую фотографию руководителей команды Гарнера, но услышала в коридоре голос Чарльза Уоллингфорда и быстро ретировалась. На этот раз, вместо того чтобы пойти прямо к лифту, я забежала за угол и стала ждать.

Минуту спустя осторожно выглянула и увидела, как Уоллингфорд нетерпеливо нажимает на кнопку вызова лифта. «Вот вам и совещание в конференц-зале, Чарльз, — подумала я. — Если оно и состоится, то вас на него не пригласили».

Утро выдалось, мягко говоря, интересным.

Вечер обещал оказаться еще более интересным. В такси, по пути в наш офис, я просмотрела сообщения на сотовом. Одно было от Кейси. Когда он вчера вечером зашел ко мне домой, то понял, что слишком поздно звонить родственникам первой жены Ника Спенсера, супругам Барлоу, в Гринвич. Правда, утром он уже беседовал с ними. Они будут дома к пяти часам. Он спрашивал меня, удобно ли мне приехать в это время. «Сегодня вечером я свободен, — заканчивал сообщение Кейси. — Если хочешь, могу подвезти тебя туда. Пока ты будешь беседовать с Барлоу, мы с Винсом в соседнем доме выпьем по стаканчику. Потом с тобой найдем ресторан, где поужинаем».

Мне очень понравилась эта идея. Некоторые вещи необязательно называть своими именами, но в ту минуту, когда я вчера вечером открыла дверь перед Кейси, уже чувствовалось, что между нами все изменилось. Мы оба понимали, что нас ждет, и оба были этому рады.

Я переговорила с Кейси, уточнив, что он заедет за мной в четыре часа, и вернулась в офис, чтобы свести воедино предварительные черновые записи для биографического очерка о Николасе Спенсере. У меня появилась потрясающая идея заголовка: «Жертва или мошенник?»

Взглянула на одну из последних фотографий Ника, снятых незадолго до крушения самолета. То, что я увидела, мне понравилось. На крупном плане было видно серьезное, задумчивое выражение глаз, плотно сжатый рот не улыбался. Фотография человека глубоко озабоченного, но надежного.

Вот подходящее слово: надежный. Не могла себе представить, чтобы человек, который поразил меня в тот вечер за ужином, или тот, который спокойно смотрел с фотоснимка мне в глаза, стал лгать, изворачиваться и инсценировать собственную смерть в авиакатастрофе.

Эта мысль повлекла за собой другую мысль, которую я безоговорочно приняла. Авиакатастрофа. Я знала, что Ник Спенсер сообщил свои координаты авиадиспетчеру в Пуэрто-Рико всего за несколько минут до прекращения связи. Была сильная гроза, и люди, считавшие Ника погибшим, предполагали, что в самолет ударила молния или он попал в зону сдвига ветра. Те же, кто верил в спасение Спенсера, полагали, что ему каким-то образом удалось выбраться из самолета до крушения, им же подстроенного.

Было ли другое объяснение? Насколько хорошо проводилось обслуживание самолета? Как себя чувствовал Спенсер перед отъездом? У людей в состоянии стресса, даже в возрасте сорока с небольшим, случаются сердечные приступы.

Я сняла трубку. Пора было в спокойной обстановке встретиться со сводной сестрой. По телефону сказала ей, что хочу приехать и поговорить.

— Поговорим с глазу на глаз, Линн.

Она как раз собиралась куда-то уходить, поэтому торопилась.

— Карли, я еду на выходные в гостевой дом в Бедфорде. Не хотите приехать в субботу, во второй половине дня? Там очень спокойно, и у нас будет много времени для разговора.

41

По пути обратно в Бедфорд Нед остановился на автозаправке, потом в магазинчике рядом со станцией техобслуживания купил содовой, соленых крендельков, хлеба и арахисового масла. Такого рода еду он любил поглощать, когда смотрел телевизор, а Энни в это время слонялась по квартире или по дому в Гринвуд-Лейке. Она не часто смотрела телевизор, разве только некоторые шоу наподобие «Колеса фортуны». Обычно угадывала ответы раньше участников.

— Тебе надо им написать. Могла бы принять участие в программе, — бывало, говорил он ей. — Все призы были бы твои.

— Я бы стояла там дура дурой и слова не вымолвила, если бы все эти люди на меня смотрели.

— Да перестань.

— Точно.

Иногда в последнее время ему стоило только подумать о ней, и уже казалось, он с ней говорит — например, когда он собирался поставить на кухонный стол содовую и прочую снедь, то слышал, как Энни велит ему приготовить на утро молоко и хлопья.

— Тебе надо правильно питаться, Нед, — говорила она.

Ему нравилось, когда она его бранила.

Когда Нед остановился залить бензин и купить еды, она была рядом, но оставшуюся часть пути до Бедфорда он ее не видел и не чувствовал ее присутствия в машине. Он не видел даже ее тени — возможно, из-за темноты.

На подъезде к участку Спенсеров Нед убедился в том, что на дороге нет других машин, и только после этого подъехал к служебным воротам и набрал код. Когда он поджигал дом, на руках у него были перчатки, так что отпечатков на панели он не оставил. Теперь это не имело значения. После того как он навсегда исчезнет, все узнают, кем он был и что совершил.

Нед поставил машину в служебный гараж, как и планировал. В помещении была лампочка под потолком, и хотя он знал, что с дороги света не видно, все-таки не рискнул его включить. В бардачке автомобиля миссис Морган он нашел фонарик, но, выключив фары, обнаружил, что фонарик не нужен. Лунного света, лившегося через окно, было достаточно, чтобы рассмотреть сложенную мебель. Нед подошел к штабелю садовых стульев, снял верхний и поставил его между машиной и стеной с полками.

Для этого типа мебели было какое-то название, но не кресло и не кушетка.

— Как называется эта штука, Энни? — спросил он.

— Тахта.

Он мысленно слышал, как она произносит это слово.

Длинные подушки были сложены на верхней полке, и он с трудом стащил одну из них вниз. Она была тяжелая и толстая, и, положив ее на тахту, Нед попробовал лечь. Не менее удобно, чем в его кресле дома. Он, однако, еще не собирался спать, поэтому открыл бутылку скотча.

Когда его наконец потянуло в сон, стало прохладно, поэтому он открыл багажник, снял с винтовки одеяло и положил ее рядом с собой. Приятно было, что винтовка лежит рядом и что они с ней укрыты общим одеялом.

Он знал, что здесь он в безопасности, поэтому мог позволить себе уснуть.

— Тебе надо поспать, — прошептала Энни.

Когда проснулся, то по теням догадался, что день близится к вечеру — он проспал весь день.

Нед встал и, пройдя к правой стороне гаража, открыл дверь чулана, в котором были раковина и туалет.

Над раковиной висело зеркало. Взглянув на себя, Нед увидел покрасневшие глаза и щетину на лице. Он брился менее суток назад, а борода опять отрастает. Перед тем как вечером лечь спать, он ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но, пожалуй, следовало их снять. Сейчас они выглядели мятыми и неопрятными.

«Не все ли равно?» — подумал он про себя.

Нед плеснул в лицо холодной водой и снова посмотрел в зеркало. Отражение было размытым. Вместо своего лица ему померещились глаза Пег и миссис Морган, широко раскрытые от ужаса. Это был тот момент, когда каждая из них поняла, что сейчас умрет.

Потом в глубине зеркала замелькали образы миссис Шефли и Харников. У них тоже были испуганные глаза. Они тоже понимали, что с ними скоро что-то случится, что он придет за ними.

Было еще слишком рано ехать в Гринвуд-Лейк. По сути дела, он решил, что не следует уезжать из гаража до десяти, чтобы приехать на место около четверти двенадцатого. Вчера вечером, разъезжая поблизости от дома Харников и поджидая их возвращения, он вел себя глупо. Его могли заметить копы.

Содовая успела нагреться, но ему было все равно. Вполне хватало крендельков. Не нужны были ни хлеб, ни арахисовое масло или хлопья. Он включил автомобильное радио и нашел новости. И в девять, и в полдесятого не передавали ничего о том, что надоедливую домовладелицу из Йонкерса нашли дома застреленной. Возможно, полицейские позвонили в ее дверь, увидели, что машины нет, и решили, что она поехала в гости, подумал Нед.

Правда, завтра они могут проявить больше пронырливости. К тому же завтра ее сын, давно не получавший от нее вестей, может начать беспокоиться. Но это будет завтра.

Без четверти десять Нед поднял дверь гаража. На улице было прохладно, но такая прохлада бывает приятной после теплого солнечного дня. Он решил немного размяться.

Пройдя по тропинке через рощицу, Нед оказался в английском саду, за которым виднелся бассейн, и вдруг остановился.

«Что это там?» — подумал он.

В гостевом доме жалюзи были опущены, но из-под них проникал свет. В доме кто-то был.

Нед подумал, что это не могут быть слуги. Они захотели бы поставить машину в гараж. Держась в тени, он прошел мимо бассейна, обошел кругом шпалеру из вечнозеленых растений и осторожно двинулся в сторону гостевого дома. Он заметил, что одно жалюзи на боковом окне слегка приподнято. Стараясь двигаться бесшумно, как, бывало, в лесу, когда подкарауливал белок, Нед проскользнул к этому окну и пригнулся.

Внутри он увидел Линн Спенсер, которая сидела на диване с бокалом в руке. Напротив нее сидел мужчина — тот самый, что бежал тем вечером по подъездной аллее. Неду не было слышно, о чем они говорят, но по выражению их лиц он догадался, что они чем-то встревожены.

Если бы у них был счастливый вид, он сразу вернулся бы за винтовкой и прикончил бы их на месте. Но ему нравилось, что они обеспокоены. Жаль, не было слышно, о чем они говорят.

По виду Линн можно было догадаться, что она не намерена долго здесь оставаться. На ней были брюки и свитер — такую одежду богатые люди носят за городом. «Небрежная одежда» — такое было выражение у Энни. Она читала о «небрежной одежде» и смеялась: «Моя одежда действительно небрежная, Нед. У меня небрежная униформа, в которой я ношу подносы. У меня небрежные джинсы и футболки для уборки дома. А когда я копаюсь в саду, у меня нет ничего, кроме небрежной одежды».

От этой мысли ему опять стало грустно. После продажи дома в Гринвуд-Лейке Энни выбросила рабочие перчатки и инструменты. И не хотела слушать, когда он обещал купить ей новый дом, а только плакала.

Нед отвернулся от окна. Было поздно. Линн Спенсер не поедет домой. Она останется здесь до завтра. Он был в этом уверен. Пора было ехать в Гринвуд-Лейк и заняться сегодняшним делом.

Когда он открывал гаражную дверь, она даже не скрипнула. Ворота служебного входа также открылись беззвучно. Люди в гостевом доме не догадывались о том, что он здесь был.

Вернувшись три часа спустя, Нед поставил машину в гараж, заперся изнутри и улегся на тахту, положив рядом с собой винтовку. Винтовка пахла горелым порохом. Ему нравился этот запах, напоминающий запах дыма из горящего камина. Он положил руку на винтовку, натянул на себя одеяло, подоткнул его и, свернувшись калачиком, почувствовал себя в тепле и безопасности.

42

Рейд и Сьюзен Барлоу жили в доме из белого кирпича, построенном в федеральном стиле и расположенном на красивом участке, который выходил к проливу Лонг-Айленда. Кейси подвез меня по полукруглой подъездной аллее и высадил перед домом ровно в пять. Пока буду беседовать с Барлоу, он собирался зайти в соседний дом к своему приятелю Винсу Элкоту. Закончив разговор, я должна была к ним присоединиться.

Дверь открыл Рейд Барлоу, любезно со мной поздоровавшись. Он сказал, что его жена сейчас в «солнечной комнате».

— Оттуда открывается красивый вид на пролив, — объяснял он, пока я шла за ним по центральному коридору.

Войдя, я увидела, как Сьюзен Барлоу ставит поднос с кувшином охлажденного чая и тремя высокими стаканами на кофейный столик. Мы представились друг другу, и я попросила называть меня Карли. Было удивительно, что они выглядят так молодо — наверняка им было меньше шестидесяти. У него были рыжеватые с проседью волосы, у нее — темно-русые, тронутые сединой. Это была красивая пара: оба высокие, подтянутые, с привлекательными лицами, на которых выделялись глаза. У него — карие, у нее — серо-голубые, но и в тех и других затаилась давняя грусть. Я размышляла о том, была ли эта грусть о дочери, умершей восемь лет назад, или о бывшем зяте Николасе Спенсере.

Комната не случайно была названа солнечной. Ее заполняло вечернее солнце, заставляя еще ярче светиться желтый цветочный рисунок на чехлах плетеной кушетки и кресел. Белые дубовые стены и полы, а также низкий бордюр, окаймляющий высокие, от пола до потолка, окна, завершали впечатление, что вы находитесь на природе.

Они уговорили меня сесть на диван, с которого открывалась панорама пролива Лонг-Айленда. Сами хозяева сели в два ближайших кресла, образующих вместе с диваном уютный уголок. Я с удовольствием взяла стакан с охлажденным чаем, и мы некоторое время сидели молча, изучая друг друга.

Поблагодарила их за приглашение и заранее извинилась за вопросы, которые могли бы показаться бесцеремонными или бестактными.

На миг мне показалось, что могут возникнуть затруднения. Супруги обменялись взглядами, после чего Рейд Барлоу встал и закрыл дверь в фойе.

— На всякий случай — если придет Джек, я бы предпочел, чтобы он не слышал обрывков нашего разговора, — усевшись на место, сказал он.

— Дело не в том, что Джек станет нарочно подслушивать, — поспешно добавила Сьюзен Барлоу, — просто он совсем сбит с толку. Бедный мальчик! Он обожал Ника. И хотя сильно горевал по отцу, но держался молодцом, а тут вдруг все эти россказни. Теперь ему хочется верить, что отец жив, но тогда возникает вопрос, почему он не дает о себе знать.

Я решила начать сначала.

— Вы знаете, что мы с Линн сводные сестры, — сказала я.

Они оба кивнули. Могу поклясться, что при звуках ее имени на их лицах появилось презрительное выражение, но, возможно, я его заметила, потому что ожидала увидеть.

— По правде говоря, я виделась с Линн лишь несколько раз. И не намерена защищать ее или, напротив, очернять. Я пришла сюда как журналист, желающий узнать о вашем отношении к Нику Спенсеру.

Для начала я рассказала, как впервые увидела Ника, описав свое впечатление.

Мы разговаривали больше часа. Было очевидно, что они любят Николаса Спенсера. Шесть лет его брака с их дочерью Джанет прошли идеально. Примерно в тот период, когда он планировал преобразовать свою компанию по производству медицинского оборудования в исследовательскую фармацевтическую фирму, у нее был диагностирован рак.

— Когда Ник узнал, что Джанет больна и ее шансы невелики, он стал одержимым, — произнесла Сьюзен Барлоу почти шепотом.

Она достала из кармана солнцезащитные очки, говоря что-то о ярком солнце. Думаю, просто не хотела, чтобы я видела подступающие к глазам слезы.

— В свое время отец Ника пытался разработать противораковую вакцину, — продолжала она. — Уверена, вы об этом знаете. Взяв последние записи отца, Ник начал их изучать. К тому времени благодаря огромному интересу к микробиологии он стал весьма компетентным. Понял, что отец очень близко подошел к излечению рака, и поэтому решил достать денег для финансирования «Джен-стоун».

— Вы вкладывали средства в «Джен-стоун»?

— Да. — На этот раз ответил Рейд. — И снова сделал бы это. И если что-то пошло не так, то не потому, что Ник намеревался обмануть нас или кого-то еще.

— Вы поддерживали отношения с Ником после смерти дочери?

— Конечно. Если и появилась какая-то натянутость, то лишь после того, как он женился на Линн. — Рейд сжал губы в тонкую линию. — Уверяю вас, в том, что он ею увлекся, главную роль сыграло внешнее сходство Линн с Джанет. Первый раз, когда он привел ее сюда, был для жены и меня сокрушительным ударом. И для Джека в этом тоже не было ничего хорошего.

— Тогда Джеку было шесть?

— Да, и он хорошо помнил маму. После того как Линн с Ником поженились, Джек, приезжая сюда в гости, все с меньшей охотой возвращался домой. В конце концов Ник предложил, чтобы мы записали его в местную школу.

— Почему Ник не расстался с Линн? — спросила я.

— Думаю, рано или поздно этим бы все и кончилось, — сказала Сьюзен, — но Ник был настолько поглощен разработкой вакцины, что оставил на потом тревоги по поводу брака или отсутствия оного. Какое-то время он страшно беспокоился за Джека, но когда Джек стал жить у нас и настроение его улучшилось, Ник полностью сосредоточился на «Джен-стоун».

— Вы знакомы с Вивьен Пауэрс?

— Нет, — сказал Рейд. — Мы, разумеется, о ней читали, но Ник никогда не говорил о ней с нами.

— Ник когда-нибудь говорил о том, что, по его мнению, в компании «Джен-стоун» существует проблема, связанная с тем фактом, что многие перспективные препараты «проваливались» на последних этапах испытаний?

— Несомненно, в течение последнего года Ник был серьезно обеспокоен. — Рейд взглянул на жену, и она кивнула. — Он признался мне, что получал займы под залог своих акций в «Джен-стоун», потому что понимал необходимость дальнейших исследований.

— Занимал под залог своих акций, а не под залог средств компании? — быстро спросила я.

— Да. Наши финансы застрахованы, мисс Декарло. За месяц до аварии самолета Ник спрашивал, можно ли ему взять на себя ссуду для дальнейших исследований.

— Вы одолжили ему денег?

— Да. Не стану говорить, сколько именно. Я верю, что если уж Ник взял из компании все эти средства, то потратил их на исследования, а отнюдь не положил в собственный карман.

— Вы считаете, он мертв?

— Да. Ник не был притворщиком и ни за что не оставил бы сына в неведении. — Рейд предупреждающе поднял руку. — Кажется, пришел Джек. Его привезли после футбольной тренировки.

Я услышала звуки бегущих по коридору шагов, которые вскоре замерли у закрытой двери. Мальчик заглянул в комнату через застекленную дверь и поднял руку, чтобы постучать. Рейд махнул ему рукой и вскочил с кресла, чтобы обнять внука.

Это был худой паренек с торчащими волосами и огромными серо-голубыми глазами. Когда нас познакомили, его широкая ухмылка, предназначенная бабушке с дедушкой, превратилась в застенчивую милую улыбку.

— Очень приятно познакомиться, мисс Декарло, — сказал он.

Я почувствовала в горле комок. Мне вспомнились слова Ника Спенсера: «Джек — отличный парнишка». Он был прав. Не вызывало сомнения, что Джек действительно хороший мальчик. Ему было столько же лет, сколько было бы моему Патрику, будь он жив.

— Бабуля, Бобби с Питером пригласили меня остаться у них ночевать. Можно? У них будет пицца. Их мама тоже очень хочет, чтобы я приехал.

Супруги Барлоу посмотрели друг на друга.

— Если только обещаешь не баловаться допоздна с приятелями, — сказала Сьюзен. — Не забывай, завтра с утра у тебя тренировка.

— Обещаю, честное слово, — с жаром произнес он. — Спасибо, бабуля. Я сказал им, что сразу позвоню, если вы согласны. — Мальчик повернулся ко мне. — Приятно было познакомиться, мисс Декарло.

Он спокойно дошел до двери, но, оказавшись в коридоре, пустился бегом. Я взглянула на его бабушку и дедушку. Оба улыбались. Рейд пожал плечами.

— Как видите, Карли, мы пошли на второй круг. Самое смешное, что Бобби с Питером близнецы, а их родители всего на пару лет моложе нас.

Мне захотелось поделиться с ними своим наблюдением.

— Несмотря на все, что с ним произошло, Джек кажется мне уравновешенным и воспитанным мальчиком, и в этом, безусловно, заслуга каждого из вас.

— У него, конечно, бывают тяжелые дни, — тихо произнес Рейд. — Но разве могло быть иначе? Он был очень близок с Ником. Хуже всего для него эта неопределенность. Он умный мальчик. Фотографии Ника и сообщения о нем все время мелькают в газетах и на экране телевизора. Сегодня Джек пытается примириться со смертью отца, на следующий день слышит сообщение о том, что его видели в Швейцарии. И начинает фантазировать, что Ник мог успеть выпрыгнуть из самолета с парашютом до его катастрофы.

Мы проговорили еще несколько минут.

— Вы были очень добры, — сказала я на прощание. — Обещаю, что, когда увижу вас в воскресенье, буду выступать в роли обычного гостя, а не журналиста.

— Рада, что мы смогли спокойно поговорить, — сказала Сьюзен. — Мы считали необходимым открыто высказать свою позицию. Николас Спенсер был честным человеком и преданным делу ученым. — Она замялась. — Да, я бы назвала его ученым, хотя у него не было докторской степени в области микробиологии. И что бы плохого ни случилось в «Джен-стоун», в том нет его вины.

Они проводили меня до входной двери. Пока Рейд Барлоу открывал дверь, его жена сказала:

— Карли, я только что поняла, что даже не спросила про Линн. Она окончательно поправилась?

— Практически да.

— Надо будет ей позвонить. Признаться, мне она с самого начала не нравилась, но я буду ей всегда благодарна. Она не рассказывала вам, что Ник собирался взять с собой в Пуэрто-Рико Джека, а она уговорила его этого не делать? Тогда Джек сильно расстроился. Но будь он с Ником в тот день — оказался бы в самолете, который потерпел аварию.

43

Мне сразу понравились друзья Кейси — Винс и Джулия Элкот. Винс и Кейси учились в одной группе в медицинском колледже Джона Хопкинса.

— До сих пор не понимаю, как это у нас с Джулией хватило смелости пожениться, пока я еще был в колледже, — со смехом произнес Винс. — В голове не укладывается, что в воскресенье мы отметим десятую годовщину свадьбы.

Мы выпили по бокалу вина. Они тактично обошли молчанием мой визит в соседний дом. Я лишь сказала о том, какие милые люди супруги Барлоу и как мне понравился Джек.

Думаю, Кейси тем не менее понял, что я страшно взволнованна, потому что через несколько минут встал.

— Подгоняйте уходящих гостей, — сказал он. — Я знаю, что Карли надо поработать над колонкой. Будем с нетерпением ждать встречи в воскресенье.

Мы ехали в Манхэттен почти в полном молчании. Но в четверть восьмого, когда подъезжали к центру, Кейси сказал:

— Тебе все-таки надо поесть, Карли. Что ты хочешь?

Хотя я совсем об этом не думала, но вдруг поняла, что сильно проголодалась.

— Гамбургер. Подойдет?

Недавно после капитального ремонта вновь открылся «Пи-Джей Кларкс», знаменитый ресторан старого Нью-Йорка на Третьей авеню. Мы остановились около него. После того как мы сделали заказ, Кейси сказал:

— Ты явно расстроена, Карли. Хочешь об этом поговорить?

— Пока нет, — сказала я. — Никак не могу навести порядок в мыслях.

— На тебя подействовала встреча с Джеком?

Голос Кейси прозвучал с тревогой. Он понимал, как больно мне бывает при виде мальчишки, которому столько же лет, сколько было бы Патрику.

— И да и нет. Он действительно чудный ребенок.

Когда принесли наши гамбургеры, я сказала:

— Может быть, и правда лучше выговориться. Понимаешь, суть в том, что я складываю два и два и получается нечто плохое и даже немного пугающее.

44

В субботу утром Нед включил радио в машине. Только что начались семичасовые новости. Слушая, он заулыбался. В Гринвуд-Лейке, штат Нью-Джерси, были убиты во сне три местных старожила. По мнению полицейских, их смерти были связаны с убийством миссис Элвы Морган из Йонкерса, штат Нью-Йорк. Ее жилец, Нед Купер, прежде владел домом в Гринвуд-Лейке. Было известно, что недавно он угрожал жертвам. Далее в сводке говорилось, что Купер также подозревается в убийстве Пег Райс, кассирши из аптеки, застреленной четыре дня назад. Была проведена баллистическая экспертиза. Полагают, что Купер ездит либо на восьмилетнем коричневом фургоне марки «Форд», либо на новой модели «Тойоты» черного цвета. Его следует считать вооруженным и опасным.

«Вот я какой, — подумал Нед. — Вооружен и опасен».

Может, прямо сейчас пойти к гостевому дому и прикончить Линн Спенсер и ее дружка, если он все еще там? Нет, не стоит. Здесь Нед в безопасности. Лучше подождать и придумать, как подобраться к сводной сестре Спенсер, Карли Декарло.

А потом они с Энни смогут успокоиться, и все будет кончено. Ему останется лишь снять ботинки и носки, лечь на могилу Энни и прижать к себе винтовку.

Вспомнилась песня, которую любила мурлыкать Энни: «Оставь для меня последний танец…»

Нед достал из машины арахисовое масло и хлеб и, пока делал сэндвич, стал напевать эту песню. Потом улыбнулся, услышав, как Энни подхватила мелодию: «Оставь… для меня… последний танец…»

45

В субботу утром я спала до восьми и, проснувшись, почувствовала себя отдохнувшей после напряженной, эмоционально насыщенной недели. И хотя голова была ясной, это не избавляло от тревожных мыслей по поводу всего, что я узнала. Как бы мне хотелось ошибаться!

Пока варился кофе, я включила телевизор, чтобы посмотреть новости, и услышала сообщение о серии убийств с пятью жертвами за последние несколько дней.

Потом в сводке прозвучало слово «Джен-стоун», и я стала с нарастающим ужасом слушать подробности трагедии. Узнала, что Нед Купер, житель Йонкерса, без ведома жены продал свой дом в Гринвуд-Лейке, а затем вложил средства в «Джен-стоун». Его жена погибла в результате несчастного случая в тот же день, когда они узнали об обесценивании акций.

На экране замелькали фотографии Купера.

А ведь я знаю его. Знаю! Недавно где-то видела. Кажется, на собрании акционеров? Возможно, но полной уверенности у меня не было.

Комментатор сказал, что покойная жена Купера работала в больнице Святой Анны в Маунт-Киско. Он сам в течение многих лет наблюдался там у психиатра.

Больница Святой Анны. Вот где я его видела! Но когда? Я была в этой больнице три раза: на следующий день после пожара, несколько дней спустя и когда разговаривала с заведующей хосписом.

На экране появилось огороженное место преступления в Гринвуд-Лейке. «Дом Купера стоял между домами четы Харников и миссис Шефли, — говорил комментатор. — По словам соседей, Купер был там два дня назад и обвинял будущих жертв в желании избавиться от него, поскольку считал, что жена не позволила бы ему продать дом, если бы они сообщили ей о его планах».

Следующим показали место преступления в Йонкерсе. «Сын Элвы Морган со слезами на глазах рассказывал полиции, что его мать боялась Неда Купера и велела тому освободить квартиру до первого июня».

Во время передачи в углу экрана оставалась фотография Неда Купера. Я продолжала ее изучать.

Когда я видела его в больнице Святой Анны?

Корреспондент телевидения продолжал.

— Три дня назад Купер был предпоследним перед закрытием покупателем в аптеке Брауна. По словам Уильяма Гаррета, студента колледжа, который стоял за ним в кассу, Купер купил мазь для обожженной правой руки и разнервничался, когда кассирша Пег Райс спросила его о ране. Гаррет уверяет, что, когда он ровно в девять вышел из аптеки, Купер сидел в своей машине.

Его обожженная правая рука! У Купера обожжена правая рука!

Я впервые увидела Линн в больнице на следующий день после пожара. Вспомнила, что меня интервьюировал репортер с четвертого канала. Вот где я увидела Купера. Он стоял на улице и смотрел на меня. Это точно.

Его обожженная правая рука!

Что-то подсказывало мне, что я видела его и в другой раз, но сейчас это не имело значения. Я была знакома с Джуди Миллер, одним из продюсеров четвертого канала, и позвонила ей.

— Джуди, мне кажется, я видела Неда Купера у больницы Святой Анны на следующий день после поджога особняка Спенсера. У тебя сохранилась запись моего интервью от двадцать второго апреля? Может быть, Купер случайно попал на пленку.

Потом я позвонила в Управление окружного прокурора Уэстчестера и попросила, чтобы меня соединили со следователем Крэстом из отдела поджогов. Когда я изложила ему причину своего звонка, он сказал:

— Мы уже справлялись в отделении неотложной помощи при больнице Святой Анны — Купера там не лечили, но в больнице его хорошо знают. Может быть, он не попал в отделение неотложной помощи. Когда узнаем что-то новое, сообщим вам, Карли.

Я продолжала переключаться с канала на канал, слушая разноречивую информацию о Купере и его жене Энни. Говорили, что она сильно огорчилась, когда он продал свой дом в Гринвуд-Лейке. Я спрашивала себя, насколько повлияло на несчастный случай с ней известие о том, что компания «Джен-стоун» обанкротилась. Было ли простым совпадением то, что объявление об обесценивании акций появилось в день ее смерти?

В полдесятого Джуди мне перезвонила.

— Ты права, Карли. Купер попал в кадр, стоя у двери больницы, когда мы тебя интервьюировали.

В десять часов позвонил следователь Крэст.

— Доктор Райан во вторник утром видел Купера в вестибюле больницы и заметил сильный ожог на его руке. Купер утверждал, что обжегся дома о газовую горелку. Доктор Райан выписал ему рецепт.

Меня сильно удручали совершенные Купером преступления, и в то же время было жалко его. Он и его жена тоже оказались трагическими жертвами банкротства «Джен-стоун».

Но оставался еще один человек, которого не следовало больше мучить.

— Очевидно, что Марти Бикорски совершенно не причастен к поджогу особняка Спенсера, — сказала я следователю Крэсту.

— Мы начинаем новое расследование, но это не для оглашения в печати, — сказал он мне. — Позже об этом объявим.

— Почему нельзя объявить сразу: «Марти Бикорски не причастен к поджогу»?

Потом я позвонила Марти. Он прослушал сообщение по телевидению и поговорил со своим адвокатом. В его голосе слышались надежда и волнение.

— Карли, у этого типа на руке ожог. Если не будет ничего другого, то у суда возникнут разумные основания для сомнения. Так говорит мой адвокат. О господи! Карли, вы понимаете, что это значит?

— Да, понимаю.

— Вы просто чудо, но должен вам сказать, я рад, что не послушался вашего совета и не сказал копам, что был в Бедфорде в ночь пожара. Мой адвокат говорит, что, скажи я об этом, меня признали бы виновным.

— Да, хорошо, что вы этого не сделали, Марти.

Правда, я не сказала ему, что мотивы, побудившие меня не раскрывать его нахождение перед домом в ту ночь, отличались от его мотивов. Хотелось переговорить с Линн, до того как станет известен факт парковки машины на участке, за воротами.

Мы договорились не терять связи, а потом я задала вопрос, которого сама боялась:

— Как поживает Мэгги?

— Она стала лучше есть, и это придает ей сил. Кто знает, может быть, она останется с нами немного дольше, чем предсказывают врачи. Мы неустанно молимся о чуде. Вы тоже помолитесь за нее.

— Конечно, буду молиться, Марти.

— Ведь если она протянет еще какое-то время, может найтись лекарство.

— Дай бог, Марти.

Повесив трубку, я подошла к окну и выглянула на улицу. Из моей квартиры не ахти какой вид. Смотрела на реконструированные коттеджи на той стороне улицы, но не видела их.

Передо мной стоял образ четырехлетней Мэгги. Голову сверлила ужасная мысль о том, что, повинуясь своей алчности, некоторые люди могли умышленно тормозить разработку противораковой вакцины.

46

Примерно каждый час в ту субботу Нед слушал сводку новостей по автомобильному радио. Он радовался, что вчера вечером Энни заставила его купить еду. Сейчас идти в магазин было бы опасно. Он не сомневался, что его фотографию можно увидеть по телевидению и в Интернете.

«Вооружен и опасен» — вот что о нем говорили.

Иногда после ужина Энни устраивалась на диване и засыпала, а он подходил и обнимал ее. Проснувшись, она в первый момент пугалась. Потом смеялась и говорила: «Нед, ты опасен». Но тогда эти слова значили совсем другое. Молоко без холодильника скисло, но он ничего не имел против сухих хлопьев. С тех пор как он застрелил Пег, к нему стал возвращаться аппетит. Словно находящийся у него внутри большой камень начал растворяться. Не будь хлопьев, хлеба и арахисового масла, он пошел бы в гостевой дом, убил Линн Спенсер и взял из кухни еды. Он мог бы даже уехать на ее машине, и никто бы его не сумел перехитрить.

Но если бы вернулся ее приятель и нашел ее, то увидел бы, что машины нет. Копы стали бы повсюду ее искать. Машина очень заметная и стоит кучу денег. Ее легко будет найти.

— Подожди, Нед, — говорила ему Энни. — Отдохни немного. Не стоит спешить.

— Знаю, — прошептал он.

В три часа, подремав пару часов, он решил выйти. В гараже ходить было почти негде, и у него затекли ноги и шея. С той стороны, где стояла машина, в гараже была дверь. Нед очень медленно ее открыл и прислушался. Тишина. В этом углу участка никого не было. Он мог бы поспорить, что Линн Спенсер никогда сюда не заглядывает. Но на всякий случай взял с собой винтовку.

Нед обошел сзади павильон у бассейна, прячась за деревьями, скрывавшими бассейн от гостевого коттеджа. Сейчас, когда распустились все листья, ни один человек, находящийся в гостевом доме, не заметил бы его, даже если бы смотрел в ту сторону.

А с его стороны дом хорошо просматривался сквозь ветви деревьев. Жалюзи в доме были подняты, и два окна открыты. На подъездной аллее стоял серебристый автомобиль Линн Спенсер с откидным верхом. Крыша была опущена. Нед сел на землю, скрестив ноги. Было немного сыро, но его это не беспокоило.

Поскольку время ничего не значило, он не мог сказать, сколько просидел, пока дверь коттеджа открылась и из нее вышла Линн Спенсер. Нед смотрел, как она закрывает дверь и идет к машине. На ней были черные брюки и черная с белым блузка. Похоже, принарядилась. Может быть, собиралась пойти с кем-то пообедать. Она села в машину и включила зажигание. Машина бесшумно тронулась с места и поехала вдоль развалин, оставшихся от особняка.

Нед подождал три или четыре минуты и, убедившись, что она уехала, быстро пересек открытый участок и подошел к коттеджу. Переходя от окна к окну, он видел, что все жалюзи подняты и дом пуст. Попытался открыть боковые окна, но они были закрыты на защелку. Если он собирается проникнуть внутрь, надо рискнуть и войти через переднее окно, откуда будет виден любой человек, идущий по подъездной аллее.

Чтобы не оставить грязи на подоконнике или внутри дома, он не поленился пошаркать подошвами ботинок взад-вперед по траве. Потом быстрым движением толкнул вверх раму переднего окна и, прислонив винтовку к стене дома, залез наверх. Перекинув ногу через подоконник, он потянулся за винтовкой и, оказавшись внутри, опустил раму на место.

Нед убедился в том, что на подоконнике не осталось грязи и что его ботинки не оставляют следов на полу и коврах. Потом принялся бегло осматривать дом. В двух спальнях наверху никого не было. Он определенно был один, но понимал, что нельзя рассчитывать на долгое отсутствие Линн Спенсер, даже если она перед уходом нарядно оделась. Она могла ведь что-то забыть и вернуться в любую минуту.

Нед был на кухне, когда резкий телефонный звонок заставил его сжать винтовку и прижать палец к спусковому крючку. Телефон прозвонил три раза, а затем сработал автоответчик, стоящий на кухонном столе. Слушая записанное сообщение, Нед выдвигал и задвигал ящики кухонного шкафа. Потом услышал, как женский голос произнес: «Линн, говорит Карли. Сегодня вечером буду писать черновой вариант статьи и хотела бы задать вам один вопрос. Попробую дозвониться позже. Если не смогу дозвониться, увидимся завтра в три, в Бедфорде. Если у вас изменились планы и вы собираетесь рано в Нью-Йорк, перезвоните мне. Номер моего сотового: 917-555-8420».

«Завтра сюда приезжает Карли Декарло, — подумал Нед. — Вот почему Энни велела ему подождать и отдыхать сегодня. Завтра все будет кончено».

— Спасибо, Энни, — сказал Нед.

Он решил вернуться в гараж, но сначала надо было кое-что найти.

«Большинство людей держат в доме запасные ключи», — подумал он.

Наконец Нед их нашел, едва ли не в последнем из открытых ящиков. Они лежали в конверте. Он знал, что они должны быть где-то здесь. Вероятно, каждый домоправитель имел ключ от этого дома. В двух конвертах лежали два разных комплекта ключей. На одном конверте было написано «Гостевой дом», на другом — «Павильон бассейна». Его не интересовал павильон бассейна, так что он взял лишь комплект ключей от дома.

Нед открыл заднюю дверь и удостоверился в том, что один из ключей подходит к замку. Перед тем как вернуться в гараж, он хотел захватить еще пару вещей. В холодильнике стояли шесть банок кока-колы и клубной содовой и шесть бутылок воды. Сначала он хотел их взять, но потом сообразил, что Линн Спенсер заметит пропажу. Обнаружил в одном из навесных шкафов коробки с крекерами, пакеты с картофельными чипсами и крендельками, а также банки с орехами и подумал, что она вряд ли их пересчитывала.

Шкаф с алкоголем также был полон. Только одного скотча было четыре неоткрытые бутылки. Нед взял одну из них из глубины ящика. Пока не выдвинешь ящик до конца, даже не заметишь ее отсутствия. К тому же бутылки были одинаковые.

Ему стало казаться, что он в доме уже долго, хотя на самом деле прошло всего несколько минут. И все же Нед улучил минуту и сделал еще одно дело. На тот случай, если в кухне кто-то будет к моменту его возвращения, он оставил боковое окно в комнате с телевизором незапертым.

Быстро идя по коридору, Нед бросал по сторонам взгляды, высматривая, не оставил ли где-нибудь следов. Помнится, Энни говаривала: «Если захочешь, то можешь быть аккуратным, Нед».

Отперев окно в кабинете, он длинными шагами направился в кухню, потом, засунув под мышку бутылку скотча и коробку с крекерами, открыл заднюю дверь. Прежде чем закрыть за собой дверь, Нед оглянулся назад. На глаза ему попался мигающий красный огонек автоответчика.

— Увидимся завтра, Карли, — тихо сказал он.

47

Все утро телевизор у меня был включен. Громкость я прибавляла, только когда слышала что-нибудь новое о Неде Купере и его жертвах. Особенно брал за душу рассказ о его жене, Энни. Некоторые из ее коллег по больнице говорили о присущих ей энергии, доброте к пациентам и готовности работать сверхурочно, когда это требовалось.

Ее судьба вызвала во мне настоящее сострадание. Весь день носить подносы с лекарствами и шприцами, пять или шесть дней в неделю, а потом ехать домой в захудалое предместье, где в съемной квартире она жила с психически неуравновешенным мужем. Единственной большой радостью в ее жизни был, похоже, дом в Гринвуд-Лейке. Об этом рассказывала одна медсестра. «Энни не могла дождаться весны, чтобы начать заниматься садом, — говорила она. — Приносила фотографии, и каждый год сад был красивым и выглядел по-разному. Мы, бывало, шутя говорили ей, что здесь она попусту тратит время. Советовали ей пойти работать в теплицу».

Она не сказала никому в больнице, что Нед продал дом. Но один сосед, у которого брали интервью, говорил, что Нед хвастал, будто у него есть акции «Джен-стоун» и будто он сможет купить Энни особняк вроде того, что есть у босса «Джен-стоун» в Бедфорде.

Этот комментарий заставил меня побежать к телефону и снова позвонить Джуди, чтобы попросить ее прислать мне копию этого интервью, а также копию моего. Прослеживалась еще одна прямая связь между Недом Купером и пожаром в Бедфорде.

Отправляя в журнал по электронной почте свою колонку, я продолжала думать об Энни. Была уверена, что полиция проверяет библиотеки, показывая там фотографию Купера, чтобы выяснить, не он ли посылал мне электронные сообщения. Если это подтвердится, значит, он имеет отношение к пожару. Решила позвонить детективу Клиффорду из полицейского управления Бедфорда. Именно с ним на прошлой неделе я беседовала об электронных посланиях.

— Как раз собирался вам позвонить, мисс Декарло, — сказал он. — Библиотекари подтвердили, что именно Нед Купер пользовался их компьютерами. Мы очень серьезно восприняли посланное вам сообщение, в котором он пишет о Судном дне. В другом он пишет о том, что вы в колонке не ответили на вопрос его жены, так что мы полагаем, у него появилась в отношении вас навязчивая идея.

Нет нужды говорить, что мысль об этом не доставила мне удовольствия.

— Может быть, пока мы не поймаем этого субъекта, вам следует попросить у полиции охрану? — предложил следователь Клиффорд. — Хотя могу сказать, что час назад черную «Тойоту» с мужчиной за рулем, который мог быть Купером, видел водитель грузовика на стоянке для отдыха в Массачусетсе. Он уверен, что у машины был нью-йоркский номерной знак — правда, номера не запомнил, но это может стать хорошей зацепкой.

— Охрана мне не нужна, — быстро проговорила я. — Нед Купер не знает моего адреса, и, так или иначе, большую часть дня сегодня и завтра меня не будет дома.

— На всякий случай мы позвонили миссис Спенсер в Нью-Йорк, и она нам перезвонила. Она останется в гостевом доме поместья, пока мы его не поймаем. Мы сказали ей, что Купер вряд ли вернется сюда, но тем не менее мы следим за дорогами вблизи ее поместья.

Следователь обещал позвонить, если узнает о Купере свежие новости.

Я принесла домой из офиса на выходные толстую папку с материалами о Нике Спенсере и, едва закончив телефонные разговоры, достала ее. На этот раз меня интересовали отчеты об аварии самолета, начиная с первых заголовков в газетах и кончая краткими дополнительными сведениями из статей по поводу акций и вакцины.

Читая, я подчеркивала отдельные фразы.

В сообщениях излагались только факты. В пятницу четвертого апреля в два часа дня Николас Спенсер, опытный пилот, вылетел на частном самолете из аэропорта округа Уэстчестер в направлении Сан-Хуана в Пуэрто-Рико. Там он намеревался в течение уик-энда присутствовать на бизнес-семинаре и вернуться к вечеру воскресенья. Прогноз погоды обещал в регионе Сан-Хуана умеренные осадки. До аэропорта его довезла на машине жена.

За пятнадцать минут до приземления в Сан-Хуане самолет Спенсера исчез с экрана радара. Никаких указаний на то, что у пилота проблемы, не было. Дождь, однако, превратился в сильную грозу. Было высказано предположение, что в самолет ударила молния. На следующий день на берег начало выбрасывать обломки.

Перед самым вылетом самолет осматривал механик Доминик Сальвио. После аварии он заявил, что Николас Спенсер был опытным пилотом и прежде летал в тяжелых погодных условиях, но что прямой удар молнии мог послать машину в штопор.

После того как разразился скандал, в газетных сообщениях стали мелькать вопросы, связанные с полетом. Почему Спенсер не воспользовался самолетом компании «Джен-стоун», как он это обычно делал, отправляясь в деловые поездки? Почему за несколько недель до катастрофы радикально уменьшилось количество исходящих и входящих звонков на его сотовом телефоне? Потом, когда тела так и не нашли, вопросы стали иными. Была ли подстроена авария самолета? Был ли он в действительности на борту, когда самолет начал падать? Спенсер всегда ездил в аэропорт на своей машине. В тот день, отправляясь в Пуэрто-Рико, он попросил жену подбросить его. Зачем?

Я позвонила в аэропорт Уэстчестера. Доминик Сальвио был на работе. Меня соединили с ним, и я узнала, что он закончит работу в два часа и встретится со мной на пятнадцать минут в помещении терминала. Правда, без особой охоты.

— Всего пятнадцать минут, мисс Декарло, — сказал он. — У моего сына сегодня игра первой лиги, и я хочу ее посмотреть.

Я взглянула на часы. Без четверти двенадцать, а на мне еще халат. Одно из моих величайших удовольствий субботнего утра, даже если работаю за письменным столом, состоит в том, что не надо мчаться в душ и одеваться. Я понятия не имела, какое может быть движение на дорогах, и хотела оставить себе на путь до аэропорта Уэстчестера полтора часа.

Четверть часа спустя я сушила волосы феном и с трудом услышала телефонный звонок. Бегом бросившись к аппарату, сняла трубку. Это был Кен Пейдж.

— Карли, я разыскал нашего ракового больного.

— Кто он?

— Дэннис Холден, тридцатишестилетний инженер, живет в Армонке.

— Как он себя чувствует?

— По телефону не захотел говорить. Он вообще не хотел со мной беседовать, но я его уговорил, и в конце концов он пригласил меня к себе домой.

— А как же я? Кен, ты же обещал…

— Успокойся. Пришлось немного постараться, но ты в игре. Тебя он тоже не против увидеть. У нас есть выбор: сегодня или завтра в три. Времени остается немного, так что не знаю, подойдет ли это тебе? Я могу в любое время. Надо перезвонить ему прямо сейчас.

На завтра у меня была назначена встреча с Линн в три часа, и мне не хотелось ее переносить.

— Сегодня подходит, — сказала я Кену.

— Не сомневаюсь, ты смотрела новости об этом парне, Купере. Пять человек погибли из-за обесценивания акций «Джен-стоун».

— Шесть, — поправила я. — Его жена тоже жертва.

— Да, ты права. Ладно, позвоню Холдену, скажу, что приедем немного позже, получу указания и сразу тебе перезвоню.

Кен перезвонил через несколько минут. Я записала адрес и телефон Дэнниса Холдена, досушила волосы, подкрасилась, надела серо-голубой брючный костюм — еще одну из моих покупок с летней распродажи — и отправилась в путь.

С учетом всей информации о Неде Купере я внимательно осмотрелась по сторонам, когда открыла входную дверь. У каждого из этих старых домов из бурого песчаника есть высокое, довольно узкое крыльцо, а это значит, что, если кто-то захочет прицелиться, то я окажусь удобной мишенью. Однако по улице проносились машины. По тротуару мимо моего дома проходило немало людей, и я не заметила, чтобы в машинах, стоящих у дома, кто-нибудь сидел. Все выглядело вполне безопасным.

Тем не менее я сбежала по ступеням и быстро пошла в сторону гаража, в трех кварталах от дома. По дороге петляла из стороны в сторону между спокойно прогуливающимися пешеходами, все время испытывая чувство вины. Если Нед Купер действительно взял меня на мушку, то я подвергала этих людей опасности.

Аэропорт округа Уэстчестер расположен на окраине Гринвича, города, в котором я побывала менее суток назад и в который вернусь завтра с Кейси на дружеский ужин. Знала, что этот аэропорт когда-то был тихим летным полем, открытым прежде всего для удобства обеспеченных жителей ближайшей округи. Теперь, однако, он стал главным аэровокзалом округа, которым пользовались тысячи путешественников, включая небогатых.

Доминик Сальвио встретил меня в вестибюле аэровокзала в два часа четыре минуты. Это был крупный мужчина с уверенным взглядом карих глаз и приветливой улыбкой. Он излучал спокойствие человека, знающего себе цену и сознающего, к чему стремиться. Я дала ему свою визитку и объяснила, что все зовут меня Карли. Он сказал:

— Марсия Декарло и Доминик Сальвио превратились в Карли и Сэла. Подумать только!

Поскольку я понимала, что время уходит, то сразу перешла к делу и была с ним совершенно откровенна. Рассказала, что пишу статью и что знакома с Ником Спенсером. Потом описала свои взаимоотношения с Линн. Сказала, что не верю в то, что Ник выжил после авиакатастрофы и сейчас прячется в Швейцарии, показывая всем нос.

В этот момент Карли и Сэл были заодно.

— Ник Спенсер был принцем, — категорически заявил Сэл. — Им всем далеко до этого парня. Хочется добраться до всех этих врунов, которые представляют дело так, будто он мошенник. Я бы завязал им языки за спиной.

— Согласна. Но от вас хочу узнать, каким он вам показался, когда садился в тот день в самолет. Вы ведь знаете, ему было всего лишь сорок два года. Но все, что я о нем узнала, особенно события последних месяцев, говорит о том, что он был в состоянии сильного стресса. Даже у таких молодых мужчин случаются сердечные приступы, убивающие человека раньше, чем он успеет что-либо сделать.

— Да, понимаю, — сказал он. — Возможно, именно это и случилось. Меня просто бесит то, что они ведут себя так, словно Ник Спенсер был каким-то неумелым любителем. А он был хорошим, чертовски хорошим пилотом. Летал в грозу и бурю и знал, как с ними обращаться, пока ему не встретилась молния, а с ней справиться нелегко.

— Вы его видели, разговаривали с ним в тот день перед вылетом?

— Я всегда сам осматриваю самолет и, конечно, видел его.

— Ника привезла Линн. Вы ее видели?

— Да. Они сидели за столиком в кафе рядом с ангаром, где находятся частные самолеты. Потом она проводила его к самолету.

— Они были нежны друг с другом? — Замявшись, я напрямик сказала: — Сэл, мне важно знать настроение Ника Спенсера. Если он был расстроен чем-то, что произошло между ними, это могло отразиться на его физическом состоянии или внимании.

Сэл смотрел мимо меня. Чувствовалось, что он взвешивает свои слова не из осторожности, а из желания быть честным. Он посмотрел на наручные часы. Отведенное мне время проходило слишком быстро.

— Карли, могу вам сказать, что два этих человека никогда не были счастливы вместе.

— Вы не заметили ничего необычного в их поведении в тот день? — упорствовала я.

— Почему бы вам не поговорить с Марж? Это официантка из кафе, которая их обслуживала.

— Она сегодня здесь?

— Да. Обычно она работает с пятницы до понедельника.

Взяв меня за руку, Сэл прошел со мной через помещение терминала к кафе.

— Это Марж, — сказал он, указывая на почтенного вида женщину лет шестидесяти с небольшим.

Поймав его взгляд, она с улыбкой подошла к нам.

Когда Сэл рассказал ей, зачем мы пришли, улыбка исчезла с ее лица.

— Мистер Спенсер был приятнейшим человеком, — сказала она, — а его первая жена очаровательной женщиной. Вторая жена — бесчувственная особа. В тот день она его, должно быть, сильно расстроила. Похоже, за что-то извинялась, но он точно был вне себя от ярости. Я не слышала всего их разговора, но речь шла о том, что она передумала лететь с ним в Пуэрто-Рико. Он сказал, что, знай он об этом раньше, взял бы с собой Джека. Джек — сын мистера Спенсера.

— Они ели или пили что-нибудь? — спросила я.

— Оба заказали охлажденный чай. Послушайте, какое счастье, что в этом самолете не было ни ее, ни Джека. До чего обидно, что мистеру Спенсеру не повезло.

Я поблагодарила Марж и прошла с Сэлом к стоянке через здание терминала.

— Прощаясь с ним, она на глазах у всех страстно его поцеловала, — сказал он. — Я-то думал сначала, что бедняга, по крайней мере, счастлив в браке, но потом Марж рассказала мне то, что вы уже слышали. Так что, возможно, он был расстроен, и это повлияло на его реакцию. Такое случается даже с самыми хорошими пилотами. Боюсь, мы этого никогда не узнаем.

48

Я приехала в Армонк рано и в ожидании Кена Пейджа сидела в машине перед домом Дэнниса Холдена. Потом, почти автоматически, позвонила Линн на номер в Бедфорде. Хотела напрямик спросить, почему она отговорила Ника Спенсера взять с собой в Пуэрто-Рико сына и почему сама отказалась от полета. Намекнул ли ей кто-нибудь на то, что лететь на этом самолете неразумно?

Ее, вероятно, не было дома, или она предпочла не снимать трубку. Подумав об этом, я решила, что так даже лучше. Лучше мне было самой увидеть ее реакцию на мой вопрос. Чтобы сделать из меня своего пиар-представителя, к тому же бесплатного, Линн использовала в корыстных интересах брак моей матери с ее отцом. Теперь она играла роль скорбящей вдовы, отвергнутой мачехи, сбитой с толку жены человека, оказавшегося мошенником. Правда заключалась в том, что ей было совершенно наплевать на Ника Спенсера, наплевать на его сына Джека и у нее, вероятно, с самого начала была интрижка с Чарльзом Уоллингфордом.

Вскоре подъехал Кен и поставил свою машину за моей. Мы вместе подошли к дому. Это был красивый кирпичный оштукатуренный дом в стиле Тюдоров, впечатление от которого усиливалось великолепным окружением. Дорогие кустарники, цветущие деревья и бархатистая зеленая лужайка свидетельствовали о том, что Дэннис Холден был весьма успешным инженером или владельцем семейного состояния.

Кен позвонил. Дверь открыл худой мужчина с мальчишеским лицом, очень короткими каштановыми волосами и добрыми карими глазами.

— Я Дэннис Холден, — сказал он. — Входите.

Внутри дом оказался таким же привлекательным, как снаружи. Хозяин провел нас в гостиную, где по обеим сторонам камина стояли два кремово-белых дивана. Антикварный ковер поражал изумительным сочетанием цвета, оттенками красного, синего, золотистого и малинового. Усевшись рядом с Кеном на один из диванов, я вдруг подумала, что несколько месяцев назад Дэннис Холден ушел отсюда, как он считал, в последний раз, чтобы остаться в хосписе. Каково ему было вернуться домой? Можно было лишь догадываться о кипевших в нем чувствах.

Кен протянул Холдену свою визитку. Я порылась в сумке в поисках моей и тоже вручила ему. Он внимательно их изучил.

— Доктор Пейдж, — обратился он к Кену, — у вас есть практика?

— Нет. Я пишу о медицинских исследованиях.

Холден повернулся ко мне.

— Марсия Декарло. Вы ведете финансовую колонку?

— Да, веду.

— Моя жена читает ее, и ей очень нравится.

— Я рада.

Он взглянул на Кена.

— Доктор, по телефону вы сказали, что вместе с мисс Декарло пишете статью о Николасе Спенсере. Как по-вашему, он еще жив, или человек, утверждающий, что видел его в Швейцарии, ошибается?

Кен посмотрел на меня, потом снова на Холдена.

— Семью Спенсера интервьюировала Карли. Почему бы ей не ответить на этот вопрос?

Я рассказала Холдену о моем визите к супругам Барлоу и о знакомстве с Джеком. В конце добавила:

— Из того, что я слышала о Нике Спенсере, ясно: он никогда бы не бросил сына и вообще был хорошим человеком, самоотверженно искал лекарство от рака.

— Да, это так. — Холден наклонился вперед, сплетя пальцы. — Ник был не из тех, кто мог инсценировать собственное исчезновение. Чувствую, что его смерть освобождает меня от данного ему обещания. Я надеялся, что, прежде чем нарушу обещание, его тело все-таки обнаружат, но с момента аварии прошел почти месяц, и оно может так и не всплыть.

— Какое обещание, мистер Холден? — тихо спросил Кен.

— Я обещал никому не открывать тот факт, что, когда был в хосписе, он ввел мне противораковую вакцину.

Мы с Кеном надеялись, что Дэннис Холден получал вакцину и что он признается в этом. Но услышать это из его уст было все равно что совершить последний головокружительный спуск с «американских горок». Мы оба уставились на него. Мужчина был худым, но совсем не казался болезненным. У него была розовая, здоровая на вид кожа. Теперь я поняла, почему у него такие короткие волосы — они недавно отросли.

Холден встал, прошел через комнату и взял в руки фотографию в рамке, лежащую лицевой стороной вниз на каминной полке. Он принес ее нам и вручил Кену.

— Этот снимок сделала моя жена на ужине, который мог стать для меня последней домашней трапезой.

Исхудавший. Изможденный. Облысевший. На этом снимке Дэннис Холден сидел за столом, на его лице блуждала слабая улыбка. Рубашка с открытым воротом висела на нем. Впалые щеки, костлявые руки.

— Я похудел до восьмидесяти фунтов, — сказал он. — Сейчас вешу сто сорок. У меня был рак толстой кишки, который успешно прооперировали, но потом по всему организму пошли метастазы. Мои врачи считают чудом то, что я до сих пор жив. Это действительно чудо, и пришло оно от Бога через Его посланца Ника Спенсера.

Кен не мог оторвать взгляда от фотографии.

— Ваши врачи знают, что вы принимали вакцину?

— Нет. И разумеется, у них нет оснований это подозревать. Они просто в недоумении, почему я не умер. Моей первой реакцией на вакцину было желание жить. Затем у меня появился небольшой аппетит, и я начал есть. Ник регулярно навещал меня дома, вел записи о моем состоянии. У меня есть копия, а у него была своя. Но он заклинал меня молчать. Говорил, что я не должен звонить ему в офис или оставлять там для него сообщение. Доктор Клинтуэрт из хосписа подозревала, что Ник ввел мне вакцину, но я это отрицал. Не думаю, что она мне поверила.

— Ваши врачи делали вам рентген или томографию, мистер Холден? — спросил Кен.

— Да. Они называют мой случай спонтанной ремиссией с вероятностью один на триллион. Некоторые из них пишут обо мне медицинские статьи. Когда вы сегодня позвонили, первым моим побуждением было вам отказать. Но я читаю каждый выпуск «Уолл-стрит уикли». Мне так больно видеть, как имя Ника смешивают с грязью, что я подумал — пора высказаться. Может быть, вакцина не поможет каждому, но мне она вернула жизнь.

— Вы позволите мне взглянуть на записи Ника о вашем выздоровлении?

— Я уже сделал копию на тот случай, если решу отдать ее вам. В записях сказано, что вакцина «атакует» раковые клетки, обволакивая их, а затем уничтожая. На этих участках начинается немедленный рост здоровых клеток. Меня привезли в хоспис десятого февраля. Ник работал там волонтером. Я был знаком с работами по возможному излечению рака. Знал, кто такой Ник, и читал его исследования, поэтому упросил его испытать на мне вакцину. Он ввел мне вакцину двенадцатого февраля, а в двадцатых числах я вернулся домой. Через два с половиной месяца я избавился от рака.

Час спустя, когда мы уже собирались уходить, открылась входная дверь. Вошли хорошенькая женщина и две девочки-подростка. У всех трех были красивые рыжие волосы. Очевидно, это были жена и дочери Холдена. Они сразу подошли к нему.

— Привет, — с улыбкой сказал он. — Вы рано вернулись. Что, деньги кончились?

— Нет, не кончились, — сказала жена, беря его под руку. — Просто мы хотели застать вас здесь.

Пока Кен провожал меня до машины, мы разговаривали.

— Это могла быть спонтанная ремиссия — один случай на триллион, — сказал он.

— Ты знаешь, что это не так.

— Карли, лекарства и вакцины действуют на людей по-разному.

— Он поправился, это все, что я знаю.

— Тогда почему не удались лабораторные испытания?

— Ты не меня спрашивай, Кен, а себя. И ответ один и тот же: кто-то хотел, чтобы все считали, будто вакцина не получилась.

— Да, я рассматривал такую возможность, и вот что я думаю: Николас Спенсер подозревал, что кто-то умышленно манипулирует испытаниями вакцины. Это объясняет, зачем он финансировал в Европе закрытые тесты. Ты слышала, как Холден говорил, что его просили держать все в секрете и ни в коем случае не звонить Нику в офис и не оставлять ему там сообщение. Ник никому не доверял.

— Он доверял Вивьен Пауэрс, — сказала я, — потому что любил ее. Думаю, он не говорил ей про Холдена и не делился своими подозрениями, так как чувствовал, что это знание может стать для нее опасным. Оказывается, он был прав. Кен, я хочу, чтобы ты поехал со мной и сам посмотрел на Вивьен Пауэрс. Эта девушка не притворяется, и у меня есть соображения по поводу того, что могло с ней случиться.

В комнате ожидания отделения интенсивной терапии находился отец Вивьен, Алан Десмонд.

— Мы с Джейн по очереди здесь дежурим, — сказал он. — Не хотим, чтобы Вивьен была одна в те минуты, когда приходит в себя. Она смущена и напугана, но, надеемся, справится.

— Память у нее восстановилась? — спросила я.

— Нет. Она по-прежнему думает, что ей шестнадцать. Врачи говорят, она может так и не вспомнить последние двенадцать лет. Когда она поправится настолько, чтобы все понять, ей придется с этим примириться. Важно то, что она жива и скоро мы сможем взять ее домой. Это все, что нас волнует.

Я объяснила, что Кен — врач и работает вместе со мной над статьей.

— Очень важно, чтобы он увидел Вивьен, — сказала я. — Мы пытаемся свести воедино то, что с ней произошло.

— В таком случае можете повидать ее, доктор Пейдж.

Всего через несколько минут в комнату вошла медсестра.

— Вивьен просыпается, мистер Десмонд, — сказала она.

Когда больная открыла глаза, ее отец был рядом.

— Папа, — тихо произнесла она.

— Я здесь, дорогая.

Он взял ее руку в свои.

— Со мной что-то случилось, да? Несчастный случай?

— Да, дорогая, но все будет хорошо.

— С Марком все в порядке?

— Да, он в порядке.

— Он слишком быстро ехал. Я говорила ему.

Ее глаза снова закрылись. Алан Десмонд взглянул на нас с Кеном и прошептал:

— Когда Вивьен было шестнадцать, они с Марком попали в автомобильную аварию. Очнулась в палате скорой помощи.

Мы с Кеном вышли из больницы и направились к автомобильной стоянке.

— У тебя есть кто-нибудь, с кем можно было бы проконсультироваться по поводу препаратов, меняющих сознание? — спросила я.

— Понимаю, куда ты клонишь, и отвечу — да, есть. Карли, сейчас фармацевтические компании сражаются друг с другом в поисках препаратов для лечения болезни Альцгеймера и восстановления памяти. Обратная сторона этих исследований в том, что в их процессе лаборатории узнают много нового о разрушении памяти. Уже не секрет, что на протяжении шестидесяти лет препараты, меняющие сознание, используются для получения информации у пойманных шпионов. В настоящее время эти препараты гораздо более сложные. Вспомни о так называемых дейтрейп-пилюлях, стирающих память. Они не имеют ни вкуса, ни запаха.

Потом я озвучила подозрение, которое последнее время складывалось у меня в голове.

— Кен, позволь, я тебе кое-что расскажу. Думаю, Вивьен в панике побежала в соседский дом, но боялась позвать на помощь даже по этому телефону. Она села в машину, но ее стали преследовать. Ей могли дать препарат, меняющий сознание, чтобы попытаться узнать, мог ли Ник Спенсер каким-либо образом выжить после аварии самолета. В офисе я узнала, что некоторые служащие догадывались о ее романе с Ником. Похититель питал надежду, что, если Ник жив, он ответит на ее телефонный звонок. Когда этого не случилось, ей дали лекарство, стирающее кратковременную память, и оставили в машине.

Час спустя, приехав домой, я включила телевизор. Нед Купер все еще был в розыске. Если, как предполагалось, он уехал в район Бостона, то, наверное, мог там укрыться. Создавалось впечатление, что его разыскивают все сотрудники правоохранительных органов штата Массачусетс.

Позвонила моя мать. Голос ее звучал озабоченно:

— Карли, за последние две недели мы с тобой почти не разговаривали, и это совсем на тебя не похоже. Бедный Роберт, по сути дела, не имеет вестей от Линн, но мы с тобой всегда были близки. Что-то случилось?

«Многое случилось, мама, — подумала я, — но не у нас с тобой». Разумеется, нельзя было рассказывать ей о том, что меня в действительности волновало. Вместо этого я успокоила ее, сказав, что статья отнимает у меня практически двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. У меня едва не перехватило дыхание, когда она сказала, что было бы очень мило, если бы как-нибудь в выходные мы с Линн приехали к ним в гости и все четверо прекрасно провели время.

Положив трубку, я сделала себе бутерброд с арахисовым маслом, заварила чай и, взяв поднос, устроилась на пару часов за рабочим столом. На нем были сложены папки с материалами по делу Спенсера и валялись вырезки из газет по поводу авиакатастрофы. Я собрала их, положила в нужную папку, а потом взяла многотиражку и другие издания, которые прихватила в «Гарнер фармасьютикал».

Я решила их просмотреть: может быть, там окажутся ссылки на «Джен-стоун». Достала листок из середины пачки — и оцепенела. Это было то, что я видела в приемной, и что отпечаталось у меня в подсознании.

Прошло много времени, может быть, целых полчаса, а я все сидела, прихлебывая остывший чай из второй чашки.

У меня в руках был ключ к происшедшему. Это как будто открыть сейф и найти там все, что ищешь. Или как будто у вас есть колода карт, и вы раскладываете ее по масти. Может быть, этот пример даже лучше, потому что в картах джокер непредсказуем и в некоторых играх может оказаться где угодно. В колоде, которой мы играли, Линн была непредсказуемой картой, и то, где она окажется, должно было повлиять как на ее жизнь, так и на мою.

49

Вернувшись в гараж из гостевого дома, Нед сел в машину с бутылкой скотча, время от времени прислушиваясь к автомобильному радио. Ему нравилось слушать сводки новостей о себе, но жалко было расходовать автомобильный аккумулятор. Скоро его потянуло в сон, и в конце концов он отключился. Шум машины, проезжающей по служебной дороге мимо гаража, заставил его резко проснуться и схватить винтовку. Если это копы, и они попытаются его схватить, он, по крайней мере, успеет пристрелить пару, пока его не убьют.

Одно из окон гаража выходило на дорогу, но из него ничего не было видно, потому что там были сложены стулья. Это его устраивало, поскольку и копы не увидели бы с дороги машину.

Нед прождал с полчаса — никто не проехал обратно. Но потом ему пришло на ум, кто это мог быть — приятель, тот мужчина, что был с ней в ночь пожара.

Нед решил посмотреть и проверить, прав ли он. Зажав винтовку под мышкой, он бесшумно открыл боковую дверь и знакомой дорожкой отправился к гостевому дому. В том месте, где обычно оставляли машину домоправители, стоял темный седан. Жалюзи во всем доме были опущены за исключением окна в кабинете, через которое он подглядывал вчера вечером. Эти жалюзи опять были приподняты над подоконником на дюйм или около того. Должно быть, оно застряло, решил Нед. Окно было по-прежнему открыто. Присев на корточки, он сумел заглянуть внутрь и увидеть гостиную, где вчера вечером сидели Линн Спенсер и тот мужчина.

Они снова сидели там, но на этот раз с ними был кто-то еще. Нед слышал другой голос — мужской, но лица не видел. Если завтра, когда приедет эта Декарло, здесь будет приятель Линн Спенсер и другой мужчина, им тоже не повезет.

Ну и ладно. Ни один из них не заслуживает того, чтобы жить.

Пытаясь уловить обрывки их разговора, он услышал, что Энни велит ему вернуться в гараж и немного поспать.

— И больше не пей, Нед, — сказала она.

— Но…

Нед крепко сжал губы. Он опять чуть не заговорил с Энни вслух, как привык это делать. Мужчина, с которым Линн Спенсер разговаривала, ее приятель, не услышал, но Линн подняла руку и попросила его замолчать.

Ему показалось, она говорит, что как будто слышит снаружи какие-то звуки. Нед отбежал от окна и успел спрятаться за высокими вечнозелеными кустами до того, как открылась входная дверь. Ему не было видно лица мужчины, который вышел из дома и посмотрел на боковой фасад, но тот был выше приятеля Линн. Мужчина быстро осмотрелся по сторонам, потом вернулся в дом. Прежде чем он закрыл дверь, Нед услышал его слова:

— Линн, ты сошла с ума.

«Она не сошла с ума», — подумал Нед, но на этот раз не открыл рта, пока не оказался в своем укрытии. Откупорив бутылку скотча, он рассмеялся, вспомнив, как только что пытался сказать Энни, что ему можно пить скотч, коль скоро он не принимает лекарств.

— Ты все время забываешь, Энни, — сказал он. — Все время забываешь.

50

В воскресенье утром я встала рано. Просто не могла спать. Дело не в том, что пугала встреча с Линн. У меня было странное предчувствие, что должно произойти нечто ужасное. Я быстро выпила кофе, оделась в удобные брюки и легкий джемпер и пошла пешком в собор. Скоро должна была начаться восьмичасовая месса, и я села на церковную скамью.

Я молилась за людей, лишившихся жизни из-за того, что Нед Купер инвестировал свои деньги в «Джен-стоун». Молилась за всех людей, которые должны были умереть, потому что кто-то саботировал разработку противораковой вакцины Ника Спенсера. Молилась за Джека Спенсера, которого так любил отец, и молилась за своего маленького сына Патрика. Он теперь ангел.

Не было еще и девяти, когда прихожане толпой вышли из церкви. По-прежнему ощущая беспокойство, я дошла пешком до Центрального парка. Стояло превосходное майское утро, предвещающее солнечный день, наполненный ароматом цветущих деревьев. Люди прогуливались по парку, катались на скейтбордах и велосипедах. Другие растянулись на подстилках, разложенных на траве, собираясь устроить пикник или позагорать.

Я размышляла о людях, вроде тех из Гринвуд-Лейка, которые еще на прошлой неделе были живы, а сейчас уже мертвы. Было ли у них предчувствие, что их время подходит к концу? У моего папы было такое. Перед тем как отправиться на обычную утреннюю прогулку, он вернулся и поцеловал маму. Прежде он этого не делал.

«Почему подобные мысли заполняют мою голову?» — спрашивала себя я.

Хотелось, чтобы этот день поскорей прошел, и время куда-нибудь исчезло до вечера, когда я встречусь с Кейси. Нам было хорошо вместе. Мы оба это понимали. Тогда почему при мысли о нем меня переполняла грусть, словно мы выбрали разные направления, словно наши пути снова разошлись?

Я отправилась домой, а по дороге зашла в кафе, чтобы выпить кофе и съесть рогалик. Это меня немного приободрило, а увидев, что Кейси дважды звонил мне, я оживилась еще больше. Вчера вечером он ходил на игру команды из Новой Англии с приятелем, у которого есть ложа, так что мы не разговаривали по телефону.

Я перезвонила ему.

— Я начал беспокоиться, — сказал он. — Карли, этот опасный тип, Купер, все еще где-то болтается. Не забывай, что он три раза присылал тебе письма.

— Да не волнуйся. Я начеку. Наверняка в Бедфорде его не будет, и вряд ли он может быть в Гринвиче.

— Согласен. Не думаю, что его занесет в Бедфорд. Вероятней всего, он разыскивает Линн Спенсер в Нью-Йорке. Полиция Гринвича ведет наблюдение за домом Барлоу. Если уж он обвиняет Ника Спенсера в неудаче с вакциной, то у него хватит ума преследовать сына Ника.

Мне так хотелось сказать Кейси, что вакцина получилась, но говорить это было нельзя, тем более по телефону и в тот момент.

— Карли, я подумал, что мог бы отвезти тебя в Бедфорд и подождать там.

— Нет, — поспешно сказала я. — Не знаю, сколько времени я пробуду с Линн, а тебе надо вовремя попасть на вечеринку. Потом я подъеду туда. Кейси, не стану сейчас распространяться, но вчера я узнала кое-что, означающее, что все это может кончиться криминалом. Молю Бога, чтобы Линн не была в этом замешана. Если она действительно что-то знает или подозревает, сейчас самое время об этом сказать. Хочу убедить ее в этом.

— Только будь осторожна. — Потом он повторил слова, которые я впервые услышала от него на днях: — Я люблю тебя, Карли.

— Я тоже тебя люблю.

Я приняла душ, вымыла волосы, а потом занялась макияжем, более тщательно, чем обычно. Затем достала из шкафа шелковый брючный костюм бледно-зеленого цвета. Это один из тех нарядов, в которых я всегда чувствую себя хорошо, и люди говорят, он мне идет. Решила дополнить его ожерельем и серьгами, которые обычно ношу с этим костюмом, но пока положила их в сумку. Они казались чересчур нарядными для разговора, который предстоял мне со сводной сестрой. Больше подойдут простые золотые сережки.

Без четверти два я села в машину и поехала в Бедфорд. Без десяти три позвонила у ворот, и Линн их открыла. Как это было на прошлой неделе, когда брала интервью у слуг, я объехала развалины особняка и остановилась перед гостевым домом.

Я вышла из машины, подошла к двери и позвонила. Линн открыла дверь.

— Входите, Карли, — сказала она. — Жду.

51

В два часа Нед прятался за деревьями у гостевого дома. В четверть третьего по подъездной дорожке, ведущей к служебным воротам, прошел незнакомый мужчина. Он не был похож на копа — одежда слишком дорогая. Темно-синий пиджак, желтовато-коричневые брюки и рубашка с открытым воротом. Весь его вид и осанка и то, как он вышагивал, говорили о том, что мужчина чувствует себя властелином мира.

«Если проторчишь здесь еще час, перестанешь быть хозяином ситуации», — подумал Нед. Ему стало любопытно: не тот ли это мужчина, что был здесь вчера вечером, но не приятель, а другой? Они примерно одного роста.

Сегодня Нед опять видел, что рядом с ним стоит Энни. Она протягивала к нему руку. Она знала, что скоро он придет к ней.

— Уже недолго, Энни, — прошептал он. — Дай мне еще пару часов. Ладно?

У него болела голова — отчасти потому, что он прикончил бутылку скотча, отчасти потому, что не мог придумать, как ему добраться до кладбища. На «Тойоте» было нельзя — копы повсюду ее искали. А машина Линн Спенсер слишком бросается в глаза, ее невозможно не заметить.

Мужчина подошел к дому и постучал в дверь. Линн Спенсер открыла. Нед решил, что мужчина, вероятно, сосед, пришедший ее навестить. Так или иначе, либо он знал код для открывания служебных ворот, либо она открыла ворота из дома.

Двадцать минут спустя, без десяти три, на центральной подъездной аллее показалась машина и припарковалась перед гостевым домом.

Нед наблюдал, как из машины выходит молодая женщина. Он сразу ее узнал — это была Карли Декарло. Приехала точно в срок, может быть, чуть раньше. Все должно было произойти именно так, как он планировал.

Только этот новый мужчина все еще был в доме. Тем хуже для него.

«Декарло одета как на вечеринку», — подумал Нед. На ней был красивый костюм, какой ему хотелось бы купить Энни.

Декарло может себе позволить подобную одежду. Но она, разумеется, одна из них — из этих мошенников, которые украли чужие деньги, разбили сердце Энни, а потом говорят во всеуслышание: «У меня нет с ними ничего общего. Я тоже жертва».

Да уж, конечно! Вот почему ты едешь за рулем спортивной темно-зеленой «Акуры», надев на себя прикид, стоящий кучу денег.

Энни всегда говорила, что, если бы они могли позволить себе новую машину, она бы хотела темно-зеленую.

«Подумай только, Нед. Черный цвет немного унылый, а многие темно-синие машины кажутся черными, так что разницы никакой. Но темно-зеленые выглядят по-настоящему классно, в них есть какой-то шик. Когда выиграешь в лотерею, пойди и купи мне темно-зеленую машину».

— Энни, милая, я так и не купил тебе машину, но сегодня приеду к тебе на темно-зеленой, — сказал Нед. — Ладно?

— О Нед!

Он услышал ее смех. Она была рядом. Он почувствовал, как она его целует, растирает ему сзади шею — так она всегда делала, когда он нервничал, к примеру, из-за стычек с кем-нибудь на работе.

Винтовка была прислонена к дереву. Он взял ее и стал обдумывать план действий. Надо попасть в дом. В этом случае было меньше шансов, что выстрелы будут слышны с дороги.

Встав на четвереньки, Нед пополз вдоль ряда кустов, пока не оказался у боковой стены дома, под окном комнаты с телевизором. Сегодня дверь, ведущая в гостиную, была почти полностью закрыта, и он не видел, что там происходит. Но Нед видел мужчину, который только что прошел по подъездной дорожке. Тот стоял в комнате с телевизором за дверью.

— Похоже, Карли Декарло не знает о его присутствии, — сказала Энни. — Интересно, почему?

— Может, выясним? — предложил Нед. — У меня есть ключ от кухни. Давай войдем.

52

Линн действительно красивая женщина. Обычно она носила волосы зачесанными со лба и завязанными в жгут, но сегодня ее лицо обрамляли завитки белокурых распущенных волос, золотистое сияние которых смягчало лед синих глаз. Великолепно сшитые белые шелковые брюки и белая шелковая блузка. Она явно не разделяла моего смущения по поводу одежды, якобы слишком нарядной для нашего серьезного разговора. Из драгоценностей на ней были узкое золотое колье с бриллиантами, золотые бриллиантовые серьги и кольцо с солитером, которое я приметила еще на собрании акционеров.

В ответ на мой комплимент по поводу ее внешности Линн сказала что-то о вечеринке с коктейлями в соседнем доме, на которую приглашена позже. Я прошла за ней в гостиную. О том, что я побывала в этой комнате на прошлой неделе, рассказывать не было желания. Не вызывало сомнения, что она была бы недовольна моим визитом к Мануэлю и Розе Гомес.

Линн сидела на диване, чуть откинувшись назад, тем самым показывая, что расположена к непринужденному светскому общению. Для меня же в этом таились возможные затруднения. Я решительно отказалась от предложенных напитков, даже воды, дав ей понять, что намерена высказаться и уйти.

«Твой черед», — подумалось мне.

— Линн, это будет нелегко, и, честно говоря, единственная причина моего пребывания здесь и моей попытки помочь вам — это то, что моя мать замужем за вашим отцом.

Пристально взглянув на меня, она кивнула. «Мы друг друга понимаем», — подумала я и продолжала:

— Знаю, что мы не слишком любим друг друга, и это понятно. Но вы воспользовались нашими семейными связями — если можно это так назвать, — чтобы сделать меня своим глашатаем. Вы были безутешной вдовой, не имеющей представления о том, что случилось с мужем, вы были мачехой, тоскующей по пасынку. Вы оказались без работы, без друзей, ваша жизнь едва не разбилась. Все это ложь, не так ли?

— Неужели, Карли? — вежливо спросила она.

— Думаю, да. Вам было совершенно наплевать на Ника Спенсера. Единственное ваше честное высказывание — это то, что он женился на вас, поскольку вы напоминали его первую жену. Думаю, это правда. Но, Линн, я пришла сюда, чтобы вас предупредить. Скоро будет проведено судебное расследование на тот счет, почему с вакциной вдруг возникли проблемы. Мне довелось узнать, что вакцина действует — вчера я видела живое тому подтверждение. Я видела человека, который три месяца назад стоял на пороге смерти, а сейчас на сто процентов избавился от рака.

— Вы лжете, — раздраженно проговорила она.

— Нет, не лгу. Но я здесь не для того, чтобы говорить об этом человеке, а для того, чтобы сказать: мы знаем, что Вивьен Пауэрс была похищена и ей, возможно, дали препараты, меняющие сознание.

— Нелепость какая-то!

— Вовсе нет, как, впрочем, и тот факт, что материалы отца Ника были украдены у доктора Бродрика, который сохранял их для Ника. Я точно знаю, кто их взял. Вчера нашла его фотографию в многотиражке «Гарнер фармасьютикал». Это Лоуэлл Дрексел.

— Лоуэлл?

Теперь ее голос звучал встревоженно.

— Бродрик говорил, что папки забрал мужчина с рыжеватыми волосами. Полагаю, волосы были окрашены настолько умело, что доктор не разглядел природного цвета. Снимок был сделан в прошлом году, перед тем как Дрексел перестал их красить. Я собираюсь позвонить следователям и рассказать им об этом. Доктор Бродрик едва не погиб от наезда машины, водитель которой скрылся. И это, скорее всего, не просто несчастный случай. Я, по крайней мере, в это не верю. Он поправляется, и ему покажут эту фотографию. Если он опознает Дрексела, следующее, чем займутся следователи, это авиакатастрофа. Есть свидетели, которые слышали, как вы спорили с Ником в кафе аэропорта как раз перед вылетом. Официантка помнит, как он спрашивал вас, почему вы передумали в последнюю минуту и не полетели вместе с ним. Лучше будет, если вы заранее подготовите ответы к визиту полицейских.

Теперь стало очевидно, что Линн нервничает.

— Я надеялась спасти наш брак — вот почему сначала решила, что полечу с ним. Я сказала об этом Нику и попросила его взять с собой Джека как-нибудь в другой раз. Он согласился, но весьма неохотно. Потом, уже в пятницу, он вел себя со мной грубо, поэтому, когда мы отправились в аэропорт, я решила оставить свой чемодан дома. Сказала ему об этом уже в машине, вот почему он рассердился. Мне просто не пришло в голову, что он может сбегать домой и в последнюю минуту привести Джека.

— Весьма неубедительная история, — заметила я. — Я пытаюсь вам помочь, а вы все усложняете. Знаете, о чем еще начнут размышлять полицейские? Они захотят узнать, не подмешали ли вы чего-нибудь в напиток Ника в том кафе. Я сама начинаю об этом думать.

— Это просто смешно.

— Подумайте о том, насколько серьезно ваше положение. Следователи сконцентрировали основное внимание на Нике. Вам повезло, что пока не нашли его тело. Когда станет известной информация о вакцине, и они изменят точку зрения, вы будете выглядеть очень неприглядно. Если вам известно что-либо о том, что происходило в лаборатории, или если вам подсказали не лететь вместе с Ником, то вам следует предложить свою помощь и связаться с прокурором.

— Карли, я очень любила мужа. И хотела сохранить наш брак. Это все ваши домыслы.

— Нет, не домыслы. Этот псих Нед Купер, перестрелявший столько людей, поджег ваш дом — я в этом уверена. Он видел, как в тот вечер кто-то выходил из дома. Нед посылал мне сообщения по электронной почте, и я их передала в полицию. Полагаю, у вас интрижка с Уоллингфордом, и, когда это откроется, ваше алиби провалится.

— Вы думаете, у меня роман с Чарльзом? — Она засмеялась нервным, визгливым, но невеселым смехом. — Карли, я считала вас более умной. Чарльз не более чем малодушный мошенник, обворовывающий собственную компанию. Он занимался этим и раньше, и поэтому его сыновья не захотели иметь с ним дело. Начав делать то же самое в «Джен-стоун», он понял, что Ник берет ссуды под собственные акции. И он решил помочь себе, разграбив отдел медицинского оборудования.

Я уставилась на нее.

— Уоллингфорду позволяли красть? Вы знали, что он ворует, и ничего не предприняли?

— Эта проблема ее не касалась, Карли, — произнес низкий мужской голос у меня за спиной.

Я вскочила, открыв от удивления рот. В дверном проеме стоял Лоуэлл Дрексел. В руке у него был револьвер.

— Сядьте, Карли.

Голос был спокойным, бесстрастным.

У меня вдруг подкосились ноги, и я упала в кресло, взглянув на Линн в ожидании объяснений.

— Я надеялась, что так далеко не зайдет, Карли, — сказала она. — Мне, право, жаль, но…

Вдруг взгляд ее переместился с меня в дальний конец комнаты, и недавнее презрительное выражение лица сменилось неподдельным ужасом.

Я резко повернула голову. У обеденного стола стоял Нед Купер — спутанные волосы, заросшее щетиной лицо, грязная, измятая одежда, расширенные зрачки широко открытых глаз. В руках у него была винтовка, и я увидела, как он чуть передвинул ее и нажал на спусковой крючок.

Раздался резкий звук ружейного выстрела, запахло едким дымом, в ужасе закричала Линн, и мой слух поразил глухой звук от падения тела Дрексела на пол.

«Трое! — Вот все, о чем я подумала. — Трое в Гринвуд-Лейке, трое в этой комнате. Сейчас я умру!»

— Ну пожалуйста, — простонала Линн, — пожалуйста…

— Нет. Зачем тебе жить? — спросил он. — Ты — гадина.

Он снова нацелил винтовку. Я спрятала лицо в ладонях.

— Пожа…

И опять звук выстрела и запах дыма. Я знала, что Линн мертва. Теперь настала моя очередь.

«Сейчас он меня убьет», — сказала я себе, ожидая удара пули.

— Вставай. — Он потряс меня за плечо. — Пошли. Возьмем твою машину. Тебе повезло, девчонка. Поживешь еще с полчаса или около того.

Я с трудом встала на ноги. На диван старалась не смотреть. Не хотелось видеть тело Линн.

— Не забудь свою сумку, — произнес он с жутким спокойствием.

Сумка валялась на полу рядом с креслом. Я наклонилась и подняла ее. Купер схватил меня за руку и, подталкивая сзади, провел через столовую на кухню.

— Открой дверь, Карли, — скомандовал он. Закрыв за нами дверь, он подтолкнул меня к водительской стороне машины. — Залезай. Поведешь ты.

Похоже, он знал, что я не заперла машину. «Неужели он наблюдал за мной? О господи, зачем я сюда приехала? Почему не отнеслась всерьез к его угрозам?»

Он обошел вокруг капота машины, не отрывая от меня глаз и держа оружие на изготовку. Потом сел на пассажирское место.

— Открой сумку и достань ключи.

Пальцы не слушались, и я долго возилась с защелкой. Меня так сильно трясло, что когда я все-таки открыла сумку и достала ключи, то никак не могла попасть ключом в зажигание.

— Поезжай по этой аллее. Код для открывания ворот — двадцать восемь ноль восемь. Набери, когда подъедем. Когда ворота откроются, поверни направо. Если вокруг окажутся копы, не пытайся ничего делать.

— Не буду, — с трудом выговорила я.

Чтобы на улице его никто не увидел, Нед пригнулся. Но когда ворота открылись, и я выехала, то увидела, что на дороге машин нет.

— У того угла поверни налево.

Мы миновали обгоревшие остатки дома, и тут я увидела, что мимо медленно проезжает полицейская машина, но продолжала смотреть прямо перед собой, ибо знала, что Нед выполнит обещание: если они приблизятся, он убьет их и меня.

Купер так и сидел, пригнувшись, зажав винтовку между ног, и говорил, только чтобы указать направление.

— Здесь поверни направо. Здесь налево. — Потом он произнес совершенно другим тоном: — Все кончено, Энни. Еду к тебе. Думаю, ты рада, милая.

Энни. Его покойная жена. Он разговаривает с ней так, словно она сидит в машине. Может быть, если попытаться поговорить с ним о ней, если он поймет, что мне жаль их обоих, то у меня появится шанс. Может быть, тогда он меня не убьет. Я хочу жить. Хочу быть вместе с Кейси. Хочу иметь ребенка…

— Здесь поверни налево, а потом поезжай прямо.

Он избегал главных дорог, любых мест, где могли быть полицейские.

— Хорошо, Нед. — Мой голос так сильно дрожал, что я прикусила губу, чтобы справиться с этим. — Вчера слышала по телевизору, как люди рассказывали про Энни. Все говорили, что любили ее.

— Ты не ответила на ее письмо.

— Нед, когда многие люди задают один и тот же вопрос, я отвечаю, но не называю какого-то одного имени, потому что это было бы несправедливо по отношению ко всем остальным. Могу поспорить, что ответила на вопрос Энни, если даже и не упоминала ее имени.

— Не знаю.

— Нед, я тоже купила акции «Джен-стоун» и, как вы, потеряла деньги. Вот почему я пишу статью для журнала — чтобы все узнали об обманутых людях вроде нас. Знаю, как сильно вы хотели купить Энни большой новый дом. Деньги, которые я потратила на акции, были моими сбережениями на квартиру. Я живу в крошечной съемной квартире, наподобие той, в которой жили вы.

«Интересно, он меня слушает?» — подумала я. Понять было невозможно.

Зазвонил мой сотовый. Он был в моей сумке, по-прежнему лежавшей у меня на коленях.

— Кто-то собирался тебе звонить?

— Это, наверное, мой друг. Мы должны были встретиться.

— Ответь. Скажи, что задержишься.

Это действительно оказался Кейси.

— Все в порядке, Карли?

— Да. Я тебе потом все расскажу.

— Через какое время ты здесь появишься?

— О, минут через двадцать.

— Двадцать минут?

— Я только что выехала.

Как же дать ему знать, что мне нужна помощь?

— Скажи всем, что я в пути, — сказала я. — Приятно сознавать, что скоро я увижу Патрика.

Купер выхватил у меня из рук телефон. Нажав клавишу отбоя, он бросил телефон на сиденье.

— Скоро ты увидишь Энни, а не Патрика.

— Нед, куда мы едем?

— На кладбище. Чтобы остаться с Энни.

— Где кладбище?

— В Йонкерсе.

Йонкерс находился в десяти минутах езды от того места, где мы сейчас были.

«Понял ли Кейси, что мне нужна помощь? — спрашивала я себя. — Позвонит ли он в полицию, чтобы попросить их начать разыскивать мою машину? Но если даже они ее увидят и станут нас преследовать, не значит ли это, что некоторые из них тоже будут убиты?»

Теперь я уверилась в том, что Нед Купер планировал убить себя на кладбище, после того как убьет меня. Единственная надежда была в том, что он сам решит оставить меня в живых. А для этого я должна была завоевать его расположение.

— Нед, я считаю позором все те ужасные вещи, что говорили про вас по телевидению. Это несправедливо.

— Энни, ты слышишь? Она тоже считает это несправедливым. Люди не понимают, каково тебе было потерять этот дом, а все потому, что я поверил их лжи. Они не понимают, каково было мне видеть, как ты умираешь, когда тот мусоровоз врезался в твою машину. Они не понимают, что эти люди, к которым ты всегда была так добра, не хотели, чтобы ты узнала, что я собираюсь продавать дом. Они не любили меня и хотели, чтобы мы оба оттуда убрались.

— Я хочу обо всем этом написать, Нед, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос не звучал просительно.

Это оказалось нелегко.

Мы ехали через Йонкерс. Движение было плотным, и Купер опустился на сиденье еще ниже.

— Я бы хотела написать о красивом саде Энни и о том, как она каждый год сажала новые цветы.

— Езжай все так же прямо. Мы почти приехали.

— И пусть все узнают, что пациенты больницы ее любили. Напишу о том, как сильно она любила вас.

Поток машин заметно поредел. Справа, в конце квартала, виднелось кладбище.

— Я назову свою статью «История Энни», Нед.

— Поверни на эту грязную дорогу. Она проходит через кладбище. Я скажу, когда остановиться.

Голос его звучал совершенно бесстрастно.

— Энни, — произнесла я, — знаю, ты меня слышишь. Пожалуйста, скажи Неду, что вам лучше остаться вдвоем, а мне — поехать домой и написать о вас, рассказать всем, как сильно вы с Недом любили друг друга. Ты ведь не хочешь, чтобы я встала между вами, когда ты наконец обнимешь Неда, правда?

Казалось, он меня не слушает.

— Остановись здесь и выходи из машины, — скомандовал он.

Нед подвел меня к свежей могиле, покрытой комьями грязи. Земля начала оседать, и посредине образовалось углубление.

— Думаю, на могиле Энни надо поставить красивый памятник, а вокруг ее имени на плите вырезать цветы, — сказала я. — Обязательно сделаю это для нее, Нед.

— Садись сюда, — велел он, указывая на место футах в шести от могилы.

Сам он уселся на могилу, направив на меня винтовку. Левой рукой стянул с ноги правый ботинок и носок.

— Повернись, — сказал он.

— Нед, говорю тебе, Энни хочет быть с тобой наедине.

— Повернись!

Он собирался меня убить. Я пыталась помолиться, но смогла лишь прошептать слово, которое, умирая, произнесла Линн:

— Пожалуйста…

— Как ты думаешь, Энни? — сказал Нед. — Что мне делать? Скажи.

— Пожалуйста.

Я оцепенела от ужаса и не могла даже пошевелить губами. В отдалении послышался звук сирен.

«Слишком поздно, — подумала я. — Слишком поздно».

— Ладно, Энни. Сделаем так, как ты хочешь.

Я услышала треск ружейного выстрела и провалилась в черноту.

Припоминаю, что услышала слова полицейского: «Она в шоке», — и увидела тело Неда, лежащее на могиле Энни. Потом я, видимо, снова потеряла сознание.

Пришла я в себя уже в больнице. Меня не застрелили. Я поняла, что осталась в живых, потому что Энни велела Неду не убивать меня.

Видимо, меня сильно накачали успокоительным, потому что я снова заснула. Проснувшись, услышала чьи-то слова:

— Она очнулась, доктор.

Секунду спустя я оказалась в объятиях Кейси и тут поняла, что могу наконец ничего не бояться.

Эпилог

Узнав о признаниях, которые Линн сделала мне перед смертью, Чарльз Уоллингфорд сразу решил сотрудничать со следователями. Он сознался, что украл все пропавшие деньги, за исключением суммы, занятой Ником под собственные акции. Эта кража должна была стать его вознаграждением за сотрудничество в реализации плана по разорению «Джен-стоун». Наиболее шокирующим заявлением Чарльза было то, что весь план разработал не кто иной, как Адриан Гарнер, миллиардер, глава компании «Гарнер фармасьютикал». Он же руководил каждым этапом происходивших событий.

Именно Гарнер рекомендовал доктора Кендалл в качестве ассистентки доктора Челтавини, умышленно направив ее в лабораторию для саботирования экспериментов.

Кроме того, Гарнер был любовником Линн и тем человеком, которого видел Нед Купер на подъездной аллее в ночь поджога. После пожара в усадьбе Линн отпустила прислугу, чтобы продолжать встречаться с Гарнером без свидетелей.

Когда Гарнер узнал, что противораковая вакцина действует, ему показалось мало просто распространять ее — он захотел владеть ею. Создав видимость неудачи с вакциной, что привело в конечном итоге к банкротству «Джен-стоун», он намеревался за сравнительно небольшую сумму приобрести патент на вакцину. Тогда «Гарнер фармасьютикал» стала бы владельцем препарата, который ожидает большое будущее и который, по всей вероятности, принесет огромную прибыль.

Явным промахом было то, что Лоуэлла Дрексела лично попросили забрать записи доктора Спенсера. Телефон Вивьен Пауэрс прослушивался. После того как она оставила мне сообщение, где говорилось, что она знает, кто забрал записи, ее похитили и накачали лекарствами, чтобы она не смогла отождествить теперь уже седовласого Дрексела с мужчиной, которого описал доктор Бродрик и который приходил в офис.

Гарнер дал Линн таблетку, которую она положила в напиток Ника в кафе аэропорта. Это был новый препарат, действующий не сразу, а усыпляющий жертву несколько часов спустя. У Ника Спенсера не было шансов выжить.

В связи с этим Гарнеру было предъявлено обвинение в убийстве. На сцену выступила другая крупная фармацевтическая компания и провела на фондовой бирже сделку по присоединению «Джен-стоун». Инвесторы, поначалу считавшие себя обманутыми, теперь обладали акциями, стоимость которых соответствовала их вложениям. Если успехи в разработке вакцины будут развиваться и дальше, то в будущем стоимость акций может намного возрасти.

Как я подозревала, именно племянница доктора Кендалл передала письмо от Каролины Саммерс про ее дочь, излеченную от рассеянного склероза. Когда письмо попало на стол к Адриану Гарнеру, тот велел Дрекселу забрать у Бродрика записи доктора Спенсера. Теперь, чтобы изучить эти записи и попытаться выяснить, какие комбинации препаратов могут дать столь поразительный эффект, новая фармацевтическая компания привлекает отовсюду ведущих микробиологов.

Я до сих пор с трудом могу поверить в то, что Линн не только помогла убить собственного мужа, но и готова была позволить Лоуэллу Дрекселу убить меня в тот ужасный день в гостевом доме. Отцу Линн пришлось пережить не только ее смерть, но и все огорчения и унижения, доставшиеся от средств массовой информации. Моя мать сделала все, что было в ее силах, чтобы ему помочь, но это оказалось нелегко. Поскольку она его любит, ей пришлось бороться с мыслями о том, что могла бы совершить Линн, чтобы не дать мне сказать всю правду.

Кейси понял, что именно я пыталась ему сказать, когда была с Недом в машине, и обратился в полицию. Полиция и раньше вела наблюдение за кладбищем. Они знали, что Нед часто навещал могилу Энни, и считали, что Нед может туда вернуться в любое время. Когда Кейси объяснил, что Патрик — мой умерший ребенок, полицейские сразу помчались туда.

Сегодня пятнадцатое июня. Днем состоялась поминальная служба по Нику Спенсеру, и мы с Кейси на ней присутствовали. Те служащие и акционеры «Джен-стоун», которые прежде громче всех осуждали Спенсера, теперь, когда все отдавали дань его преданному служению делу и гениальности, были молчаливо-почтительны и внимательны.

Всех поразило выступление Дэнниса Холдена. На экране показали ту его фотографию, что мы видели у него дома, — на ней он выглядит сильно исхудавшим и едва живым.

— Я стою сейчас перед вами потому, что Ник Спенсер рискнул и ввел мне вакцину, — заявил он.

Сын Ника, Джек, отдал последнюю дань отцу.

— Мой папа был таким классным, — начал он. У всех присутствующих появились на глазах слезы, когда он сказал: — Папа обещал мне, что если у него все получится, то ни у одного ребенка рак больше не отнимет маму.

Джек действительно достойный сын прекрасного отца. Я смотрела, как он занимает место между бабушкой и дедушкой. Знала, что, несмотря на все случившееся, небо благословило его, послав ему таких любящих родных.

Потом Винс Элкот сказал:

— Мы знаем, что Николас Спенсер ввел противораковую вакцину еще одному человеку. Она сейчас с нами.

Его слова вызвали в зале взволнованный шепот.

На сцену вышли Марти и Рода Бикорски, держа за руки Мэгги. Рода подошла к микрофону.

— Я познакомилась с Ником Спенсером в больнице Святой Анны, — сдерживая слезы, сказала она. — Навещала там подругу. О вакцине уже слышала. Моя маленькая девочка умирала. Я упросила его ввести ей препарат. Привезла ее к нему за день до катастрофы самолета. Даже муж об этом не знал. Когда услышала, что препарат бесполезен, боялась, что мы потеряем дочь еще раньше. Это было два месяца назад. С тех пор опухоль в мозгу Мэгги с каждым днем понемногу уменьшается. Мы еще не знаем, каков будет окончательный результат, однако Ник Спенсер подарил нам надежду.

Марти поднял Мэгги, чтобы публика ее увидела. Худенькая и бледная девочка, которую я видела шесть недель назад, уже немного поправилась. На щеках ее появился румянец.

— Нам обещали, что она будет с нами до Рождества, — сказал Марти. — Теперь мы начинаем верить, что увидим, как она подрастает.

Когда люди уходили со службы, я услышала, как кто-то повторяет слова матери Мэгги: «Ник Спенсер подарил нам надежду».

«Неплохая эпитафия», — подумала я.

Благодарности

Закончив работу над книгой, хочу незамедлительно выразить признательность всем тем, кто совершил со мной это путешествие.

Я бесконечно признательна своему постоянному редактору Майклу Корда. Трудно поверить, что со времени нашей первой совместной работы над романом «Где же дети?» прошло двадцать восемь лет. Для меня большая радость работать с ним и его коллегой, главным редактором Чаком Адамсом, который сотрудничает с нами последние двенадцать лет. Это превосходные друзья и опытные консультанты.

Лизл Кейд — мой представитель, воистину моя правая рука — всегда готова подбодрить, помочь, вникнуть в суть проблемы. Люблю тебя, Лизл.

Выражаю также признательность своим агентам Юджину Уинику и Сэму Пинкасу. Настоящие друзья.

И снова первый помощник руководителя отдела редактирования рукописей Джипси да Силва проявила свою поразительную скрупулезность. Честь и хвала вам за это, как всегда.

Выражаю признательность ее коллегам: Розе Энн Феррик, Барбаре Рейнор, Стиву Фридману, Джошуа Кохену и Энтони Ньюфилду.

Как всегда, благодарю и благословляю своих помощниц и подруг Агнесс Ньютон и Надин Петри, а также рецензента, свою невестку Айрин Кларк.

Моя дочь и соавтор, Кэрол Хиггинс Кларк, как всегда, — моя неоценимая и чуткая помощница. Мы продолжаем приобщаться к взлетам и падениям творческого процесса — взлеты начинаются после завершения книги.

Я очень благодарна члену-корреспонденту Исследовательского клинического центра Карлин Макдевитт, которая с большой охотой отвечала на поставленные мной вопросы. В неточностях и упущениях следует винить лишь меня.

Заканчиваю выражением признательности своему мужу Джону и нашей замечательной общей семье — детям и внукам, названным в посвящении.

Итак, мои дорогие читатели, история рассказана. Искренне надеюсь, что она вам понравилась.

Примечания

1

Базальтовая плита с параллельным текстом на древнегреческом и древнеегипетском языках. Найдена близ г. Розетта в Египте в 1799 году.

Content

Мэри Хиггинс Кларк
Оставь для меня последний танец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

22

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

Эпилог

Благодарности

Примечания