Кирилл Галушко

Всемирная история. Российская империя

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019

От автора

Этот сборник исторической публицистики призван помочь читателю найти в прошлом России многое, что объясняет современность. Писавшие историю Российской империи думали, что она ушла в прошлое в 1917 году. Писавшие историю Советской империи думали, что она ушла в прошлое в 1991 году. А теперь никто не знает, можно ли отделить их друг от друга и от имперского реванша Российской Федерации в XXI веке. Что, если это одно и то же цивилизационное явление? Результат синтеза предыдущих воплощений Российской империи?

Все, что было сказано по теме за последние пятнадцать лет в моих публикациях разного формата – от монографий до интернет-газет, – нашло свое отражение в этом издании. Некоторые тексты взяты из книги «Украинский национализм: ликбез для русских, или кто и зачем выдумал Украину»[1], которая девять лет не переиздавалась, но пользовалась необычайной популярностью на украинском книжном рынке. Для многих людей она заложила основы современной украинской идентичности. Тут наиболее важны мысли о «разделе древнеруського наследства». Пусть несколько непривычно пишется «руський», а не «русский». Да, я отделяю Русь от России (по ряду параметров). Возможно, постепенно войдет в привычку по-русски писать «русинский», а не «русский». На это уйдет пара десятилетий, если научные контакты корректно восстановятся.

«Ликбез» дал повод в 2014 году образоваться наиболее масштабному общественному историческому проекту Украины – «Likбез. Исторический фронт». Я благодарен коллегам, с которыми мы посетили с лекциями более 40 населенных пунктов Украины и издали более 30 книг. Книг, занявших первые места в своих номинациях на Львовском форуме издателей и в общенациональном рейтинге «Книга года». Оценили нас позитивно даже в Кембридже, в соответствующей рецензии. Возможно, и «Всемирная история. Российская империя» не останется незамеченной.

Как минимум она будет полезной. Практика показывает, что постижение сущности Российской империи для украинца столь же необходимо, как знание матчасти автомата Калашникова. Отнюдь не будучи русофобской, эта книга не демонизирует Россию. Но и не идеализирует. Украинцы были одними из лучших строителей Российской империи (во всех ее воплощениях) и одними из самых упрямых и неумолимых ее противников. Поэтому они должны пытаться ее понять – чтобы лучше понять самих себя и в чем разница между Украиной и Россией.

Была ли Россия «Русью» в домонгольский период?

«Откуда есть пошла» земля Руськая

…Посланцы скорым шагом

Отправились туда

И говорят варягам:

«Придите, господа!

Мы вам отсыплем злата,

Что киевских конфет;

Земля у нас богата,

Порядка в ней лишь нет».

Варягам стало жутко,

Но думают: «Что ж тут?

Попытка ведь не шутка —

Пойдем, коли зовут!»…

А. К. Толстой. История государства российского от Гостомысла до Тимашева. 1868 г.

Историческая справка

Относительно происхождения названия «Русь» спор ведется уже сотни лет. Начало ей положил знаменитый Нестор-летописец, который создал Начальную летопись. Последняя известна общественности как «Повесть временных лет». Этот текст был создан в начале XII в. – уже через триста лет от начала Руського государства. Автор вознамерился изложить, «откуда пошла Руськая земля, кто в ней начал сначала княжить и как Руськая земля возникла». На этом и были воспитаны поколения его образованных потомков и наших предшественников до XIX в.

В «Повести» пересказана легенда о «призвании варягов» финскими (чудь и весь) и славянскими (словене, кривичи) племенами северо-восточной Европы. Варяги – это скандинавские викинги, которые торговали и воевали в Восточной Европе. В Западной Европе их называли норманнами, а в Восточной Римской империи (Византии) – варангами.

Отметим, что речь летописи была «древнерусской книжной», то есть восходящей к солунскому диалекту староболгарского языка, которым творили первоучители славянские Кирилл и Мефодий. В цитатах мы даем современный перевод.

«И не было среди них правды, и встал род на род, и были усобицы у них, и воевать они между собой начали. И сказали они: “Поищем себе князя, который бы владел нами […]” Пошли они за [Балтийское] море к варягам, к руси. Потому что так звали тех варягов – русь, как вот одни называются свеями [шведы], а вторые – норманнами, англами, другие – готами – так и эти. Сказали руси чудь, словене, кривичи и весь: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”». Событие это, согласно летописи, произошло в 862 г. Ясно по перечню упомянутых народов, что речь идет о «призвании» именно из Скандинавии.

Затем воевода Олег (Хельги) пришел с севера в Киев, захватил его, «…и сказал Олег: “Да будет это мать городам руським”. И были у него словене, и варяги, и другие, назвались Русью».

Поскольку наука не стоит на месте, то за долгие годы ученые усомнились и в существовании Нестора-летописца, и в достоверности событий Начальной летописи. Действительно, многое из того, что в летописных сводах еще в начале XIX в. историками воспринималось как аксиома, теперь – по доказанным фактам – считается сомнительным или бездоказательным. Но этот рассказ существует, кто-то его тогда написал, и во многом просто нет альтернативного мнения в древних источниках. Так что, несмотря на скепсис и критику, «легенды» из этой летописи все равно будут еще очень долго вспоминать в школе.

Главное, с чем из «Повести» спорили «идеологически» – это «импорт» правящей древнерусской династии – Рюриковичей. Это же непатриотично! В XVIII в. в России то, что «от немцев», считалось неприемлемым для патриотов. В Российской империи в XIX в. спорили об этом «почвенники» и «западники», в советское время не могли снести это от «враждебного Запада». Хотелось найти корни «Руси» здесь, а не на Балтике.

Но вернемся к летописи. Простая цитата из нее (как раз из одной из тех частей, которые учеными не подвергаются сомнениям, ибо проверяются по синхронным иностранным источникам) – это договор Руси с Византией 911 г. Из преамбулы: «[…] мы, от народа руського – Карл, Ингельд, Фарлоф, Вермуд, Рулава, Гуды, Руальд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид – посланные от Олега, великого князя русского[…]»

Очевидно, что после перечисления этих имен сомнения в том, что «русь» изначальная – это викинги, отпадают. Слово «ruotsi» в древнем финском языке – это «гребцы», и поэтому в современных эстонских и финских атласах «Rootsi» или «Ruotsi» обозначает именно Швецию.

Конечно, на территории Восточной Европы случаются схожие названия – например, река Рось, текущая в основном по Приднепровской возвышенности. Кто-то хочет, чтобы Русь брала начало от сарматов-роксоланов (это в XVI–XVIII вв. была популярная среди шляхты и казачества идея), а по поводу всех слогов «ру» и «ро» в нашей географии можно написать целые тома. Но нет пока доказательных контраргументов «скандинавской версии».

И в IX – Х вв. писалось слово «русь» со строчной буквы (так же как «поляне» или «древляне»). Согласно данным тогдашних источников, это этнически смешанная корпорация торговцев, разбойников и воинов (это было нераздельным), князей-конунгов и их боевых дружин, царившая на морских побережьях и водных путях Восточной Европы.

В VII–VIII вв. территории Центрально-Восточной и Юго-Восточной Европы были разделены между двумя большими тюркскими каганатами – Аварским (с центром в нынешней Румынии) и Хазарским (с центром в Прикаспии). Авары контролировали западную часть теперешней территории Украины, а хазары – центр и восток. На Волыни или где-то рядом с ней авары, судя по летописи, «примучивали» дулебов[2], а более восточные племена (опять же, судя по летописи) платили дань хазарам вплоть до прихода скандинавов-варягов.

Промежуток времени с 602 г. (когда из текстов исчезают анты[3]) по 882 г. (приход Олега и убийство Аскольда и Дира в Киеве) является весьма темным относительно исторической Руси – Среднего Поднепровья. Непонятно, откуда взялось слово «Русь», которым во времена Нестора (начало ХII в.) уже называли территорию потомков полян и северян (в частности – и громадное государство Рюриковичей вообще), и кто здесь учинил государственность («начал первее правити»). Существует много гипотез, которые, как всегда, делятся согласно принципу большего патриотизма (здесь уже украинские и русские приоритеты до поры до времени совпадают). На этом поле битвы, как известно, конкурируют норманисты и антинорманисты. Последние (это славянские «истинные патриоты») считают, что указанные в летописи варяги (скандинавские викинги) лишь захватили уже существующее сильное полянское княжество с местной династией и что слово «Русь» не имеет к скандинавам никакого отношения, коренясь где-то на югах, а не на севере. Вариантов ответов на вопросы, кто и когда тут был, что «нескандинавское» означает эта Русь (а слово – неславянское) и почему у Аскольда, предшественника Олега Вещего, тоже неславянское имя, – множество.

Норманистам спокойнее – все имеющиеся более или менее надежные письменные источники говорят в их пользу. Арабские источники отличают «народ Русь» от славян, описывая похороны знатного руса, живописуют (как мы знаем) скандинавский погребальный обряд (княгиня Ольга, мстя древлянам за мужа Игоря, тоже применяет его разные варианты) и утверждают, что русы правят славянами, а существует их три группы (две из которых отождествляют с Киевом и Ильменскими краями). Византийский император Константин Багрянородный в труде «Об управлении империей» совсем уж распинает антинорманистов, приводя названия днепровских порогов на языке русов и на языке славян. Последние – вполне знакомые украинские слова, первые же – вполне переводимые слова староскандинавские. Олег – уж никуда не денешься – звал себя Хельги, Игорь – Ингвар, Ольга – Хельга. С родоначальником Рюриком и так все понятно.

В общем, точно неизвестно, где и когда возникло название определенной группы людей «русь», но в ІХ – Х вв. так, определенно, назывались скандинавские викинги, правящие в Киеве и округе. Замечу, что ничего удивительного здесь нет: викинги-норманны успешно основывали государства (а по тем временам государство – это просто властная структура, которая эксплуатирует определенную территорию) на завоеванных землях от Ирландии до Сицилии, и никто (кроме непосредственно пострадавших) особо по этому поводу не горевал.

Неслучайно в эстонском языке Швеция до сих пор называется Rootsi. Разные викинги сначала торговали, а потом осели на «восточнославянском пространстве»: одни в Полоцке, другие – в Турове, третьи – в Старой Ладоге, Белоозере и этнически пестрых балто-скандинавско-финско-славянских краях Приильменья. Просто для гордых «восточных славян», особенно когда была еще великая Российская империя или СССР, было обидно получить свое государство от «немчуры», хотя Российской империей правили, собственно, те же этнические немцы Романовы (они не могли остаться русскими по крови, женясь с начала XVIII в. в каждом поколении на немках). Но обидно было государям (немке Екатерине ІІ, например), что вполне понятно, «за державу» из-за политического престижа.

Вопрос установления государственности перед наукой уже не стоит так болезненно – это долгий процесс развития социальных институтов. Факт завоевания славянских племен другой этнической группой (скандинавами) как фактор усиления неравенства должен был, очевидно, этот процесс ускорить. То же можно сказать и о хазарах. Возможно, варяги просто выгнали хазар и унаследовали их систему управления и эксплуатации территории, не зря ведь киевские князья-конунги именовали себя еще и каганами (хазарский титул).

В общем, интенсивность и пропорции варяжско-хазарско-славянского симбиоза в ІХ в. установить сложно. Но, по сути, говорить о территориальном государстве с попыткой учредить местную администрацию и нормы обложения населения можно лишь начиная с правления Ольги, Владимира и Ярослава. До того оно было «торгово-разбойничьим» и функционировало по всем известному принципу рэкета (вымогательство дани в обмен на «защиту») на речных путях бассейна Днепра. Зимой князь ходил в полюдье (собирал дань с подчиненных племен), а в теплый сезон удалялся торговать или воевать в какую-нибудь богатую южную страну (Византию, Хазарию, Халифат).

От степных тюрок-булгар, равно как и от викингов, князь Святослав мог позаимствовать свою привычку выбривать голову, оставляя длинный клок волос (сейчас известный всем как украинский «оселедец»). С середины Х в. варяги все больше растворяются среди славян, но при Владимире и Ярославе прибывают новые шведские дружины (Ярослава вообще было тяжело вернуть из Швеции), а брак Ярослава Мудрого с Ингигердой мог даже привести к тому, что языком общения при дворе стал бы шведский. Впрочем, ненадолго. С окончанием экспансии викингов руськие варяги быстро славянизируются. Летописец запишет по этому поводу: «Поляне, которые ныне зовутся “русь”». На рубеже XI–XII вв. руський язык превращается из языка германской группы в язык славянской группы.

Выглядит это странно, но факт остается фактом. Просто «государственный» язык правящего класса меняется, а название остается. Варяги стали использовать «славянский язык», и после этого источники перестали различать руський язык и «славянский». А раз государство «Русь», то и «славянский язык» становится «руським». Пишется все на староболгарском (церковно-славянском) языке Кирилла и Мефодия, а общаются все на разговорном, который современные лингвисты относят к «староукраинскому».

Хочется спросить, а где же в это время были (пра) – украинцы? Ответ прост: там же, где и раньше, – от Карпат до Десны. В районах, лежащих западнее, радикальных перемещений населения не происходило. То есть «семь украинских племен» (волыняне, хорваты, древляне, уличи, тиверцы, поляне, северяне) «заняли свои места» к ІХ – Х вв. лишь условно, поскольку в действительности были прямыми потомками и наследниками местного населения первой половины и середины І тыс. н. э. Какие-то перемещения наблюдались лишь на границе степи, где местные обитатели были вынуждены реагировать на передвижения кочевников. Следовательно, пока варяги вели свою активную «историческую» жизнь на Горе в Киеве, в округе продолжали свою неспешную жизнь древние украинцы. Они постепенно растворяли в своей среде немногочисленных скандинавов, а наиболее продвинутые из украинцев уже привыкали к новому самоназванию «Русь». До появления написанного слова «Украина» оставалось лет двести.

«Руси» настоящие и липовые

Историческая справка

В Древней Руси «Русью» назывались лишь земли Киева, Чернигова и Переяслава. Остальное было просто владением Руси.

Теперь о терминах. Скажем сразу (и никто из специалистов по Древней Руси с этим не поспорит), что не использовались тогда такие термины, как «Древняя Русь» (это понятно), а также «Киевская Русь», «Южная Русь», «Западная Русь», «Северо-Восточная Русь», введенные историками в ХІХ в. Точно то, что Русь была одна-единственная. И понималась она в двух смыслах: как непосредственно Руськая земля (Среднее Поднепровье: Киев – Чернигов – Переяславль) и как вообще все конгломератное государство Рюриковичей или вся Киевская православная митрополия, однако последнее – в понимании соседних государств и дальних, европейских хронистов. Для самих жителей государства Рюриковичей (имею в виду тех, кто оставил после себя письменные свидетельства) Русь до середины ХІІІ в. находилась в округе Киева. Остальное было – «земли» и «волости»: смоленские, суздальские, новгородские, галицкие, волынские и т. д.

Географическое растягивание названия «Русь» произошло от удобства перечисления (удобнее сказать Южная Русь, а не перечислять несколько княжеств: Чернигов, Киев, Галич, Владимир (Волынский), Переяславль, Новгород-Северский), которое оказалось удобным идеологически – назвать «какой-нибудь Русью» то, что Русью не являлось. Например, после этого можно было вместо «просто Русь» начать употреблять термины «Русь Киевская» и «Русь Московская», а это позволяло говорить о перенесении «центра», или «столицы» Руси, из Киева (это, мол, – «Южная Русь») в «Северо-Восточную Русь».

Если бы не изобрели таких понятий, то нельзя было бы объяснить, почему Московское княжество, которого еще не существовало, когда монголы брали Киев, вдруг решило «собирать русские земли». Не из накопительских соображений, а как обиженный «наследник», желающий вернуть «отчину[4]». Если у нас Русь переносится поближе к Москве, то можно прекратить вспоминать о том, что соседнее Великое княжество Литовское называлось Великое княжество Литовское, Жемайтское и Руськое. В XIV–XVI вв. Русью назывались нелитовские земли этого княжества, в т. ч. и все тот же Киев. То есть Русь со своего места никуда не «съехала». Но если мы забываем про литовско-руськое государство и пишем лишь о «Литве», то она – явный захватчик.

Зато с момента подчинения московскими князьями других зависимых от Орды княжеств можно сразу жирно обвести новообразование и написать на карте «Русское государство», хотя те, кто жил на «правильной» Руси, по понятным причинам именовали это образование всего лишь Московским государством. Однако если не написать на Москве «русское», то как же потом говорить о «воссоединении» Украины с Россией? Единой была Русь, и, соответственно, воссоединяется тоже Русь.

Но пусть новые слова не заменяют нам реалий тех времен, когда была просто Русь. Поэтому в Х – ХІІ вв. тот, кто был за пределами Среднего Поднепровья, не относил себя к непосредственно Руси. Если новгородцы или суздальцы собирались ехать в Киев, то говорили: «Еду в Русь» (примеров в летописях предостаточно), а сами они были не какие-то «русские», а новгородцы и суздальцы, смоляне и т. д. Для жителей же Руси использовался вполне понятный и логичный этноним русин, который в академических российских и советских переводах почему-то (интересно, почему?) заменяется на «русский» или «русский родом». Тогда почему аналоги – угрин, грекин – не переводятся как «венгр» или «грек»? Как тогда переводить употребляемое в XVI в. в Южной Руси слово «москвитин» – например, по отношению к первопечатнику Ивану Федорову?

Может, просто не надо переводить, а то какие-то двойные стандарты получаются? Опять же, в древнерусской литературе слово «русский» употребляется чаще всего в форме «роуський», что вполне сохранилось в украинском языке именно относительно Руси, а не нынешних русских-великороссов, которые называются «росияны». Это различие в употреблении говорит о том, что для украинского языка, развившегося на землях «настоящей Руси», слово «Русь» не является синонимом «России». В России же – наоборот. Если мы читаем научную монографию о «формировании российской государственности», то это не означает, что ее «действие» происходит в России, отнюдь – без Киева не обойтись. Но это означает, что Киев – это Россия, что не совсем верно. «Не совсем» – по той причине, что для Византии и текстов на греческом языке «Росия» было синонимом «Руси», то есть Киева с середины IX века, но потом в слово «Росия» добавили еще одно «с», и оно стало в результате названием страны, которая к древней Руси имеет, ммм…, весьма отдаленное отношение.

Термин «Киевская Русь» возник конъюнктурно – как обоснование того, что Русь потом, на этапе перехода к «собиранию русских земель», стала «Московской». Но «Московской Руси» быть не может, поскольку Русь находилась в очень конкретном месте – в Киеве, а если уж не в Киеве – то в Среднем Поднепровье, а если не в нем, то в Южной Руси. И нигде больше! После 2014 г. ситуация несколько изменилась, поскольку российская агрессия против Украины с опорой на «исторические аргументы» заставила весьма оживить термин «Киевская Русь». Как символ того, что Русь – это современная Украина, с чем, видимо, трудно спорить – как минимум относительно первых пятисот лет истории Руси. А дальше брендовое название стали растягивать.

Это один из болезненных аспектов прений российских и украинских историков по поводу того, кому принадлежит наследие Киевской Руси. Украинцы считают, что им, поскольку Русь – одна, и никуда не переезжала (Киев, вроде, тоже пока на месте). Россияне – что после упадка Киева в результате монгольского нашествия невыполненная ранее миссия «воссоединения древнерусских земель» была исполнена Москвой. Хотя собственно руськие земли были уже в XIV в. вполне успешно воссоединены Литвой. И литовско-руськое государство осуществило это объединение в основном мирным путем, а не в результате продолжительных войн – как Москва. И когда к 1654 г. Московское государство «добралось» наконец до исконной Руси, оказалось, что там давно жили какие-то люди со своим мнением о том, где находится Русь.

И Богдан Хмельницкий позволял себе именоваться «единовладец и самодержец руський», «князь киевский и руський». Он-то думал (видимо, по наивности!), что владения Войска Запорожского, включавшие тогда Среднее Поднепровье, и есть та Русь, «единовладцем» которой он в то время действительно являлся. Он даже начал сам собирать руськие земли, очевидно, претендуя на Беларусь. Но куда ж «русские»-то с Руси подевались?

Однако, чтобы меня не заподозрили в русофобии (не относительно Руси, а относительно русских), приведу цитату из монографии вполне корректного российского советского автора – В. А. Кучкина[5]:

«Хотя термин “древнерусский Северо-Восток” и тождественный ему термин “Северо-Восточная Русь” употребляются в литературе по истории нашей страны уже много десятков лет, географически они до сих пор точно не определены. Обычно под Северо-Восточной Русью понимают территорию Волго-Окского междуречья. Такое понимание правильно для древнейшего периода, но тогда к этому району не прилагалось понятие “Русь”. Последнее вошло в употребление только после монголо-татарского завоевания. […] А к тому времени государственная территория здесь вышла далеко за пределы Волго-Окского междуречья. Следовательно, под термином “Северо-Восточная Русь” в разные периоды должны пониматься различные, хотя и частично совпадающие по территории географические регионы. Характерной чертой этих регионов была их принадлежность одной определенной династии древнерусских князей, именно Юрию Долгорукому и его потомкам. Поэтому под “Северо-Восточной Русью” следует понимать ту конкретную сравнительно компактную территорию с центром в Волго-Окском междуречье, которой владели в определенные хронологические периоды Юрий Долгорукий или его потомство».

И еще, из более свежего, из монографии «Западные окраины Российской империи»[6]:

«О терминах.

В источниках X – ХІІІ вв. Русью именовали территории Среднего Приднепровья, а позднее – православные земли, входившие в состав Речи Посполитой. Исторически этот термин охватывал территории современной Украины и Белоруссии, за исключением Буковины, Закарпатья, Крыма и причерноморского побережья междуречья Днестра и Дуная. В отношении этих земель Константинопольский патриархат в первой половине XIV в. впервые стал употреблять термин Micra Rosia (“Малая Русь”) для обозначения земель киевского церковного престола вплоть до вхождения Киевской митрополии в состав Московского патриархата в 1686 г., в отличие от Megale Rosia (“Великая Русь”) в отношении территорий, которые образовались после распада Киевской Руси, то есть Галицко-Волынского княжества, Владимиро-Суздальских земель и Новгородского княжества. Из официальных документов терминология проникла в церковную письменность. “Руським воеводством” в составе Польской Короны называли только Галицко-Волынское княжество (с начала XV в.). Топоним “Украина” вошел в обиход лишь в конце XVII в. для обозначения земель Киевского и Брацлавского воеводств. Помимо терминов “русинские” и “руськие”, для территорий современной Беларуси в период XIV–XVII вв. было также характерно употребление самоназвания “литвины”, исторически обусловленного вхождением этих территорий в состав Великого княжества Литовского. Дабы не запутаться в дебрях исторических топонимов и самоназваний, наиболее корректным по отношению к XIII–XVII вв. будет употребление терминов “Русь” и “русинский”».

Как видим, вне официальных учебников российской истории (да и советских учебников тоже) далеко не все так просто и очевидно в вопросе, где же находится Русь. Следует отдать должное авторам последней цитируемой книги за смелый переход на корректную терминологию, ведь слово «руський» или «русинский» вместо «русский» и столь четкая локализация Руси вне Московского государства могут оказаться для российской читающей публики несколько неожиданными. Факты-то в основном давно известны, а вот с терминологией до сих пор проблемы. Будем надеяться, что вненаучных санкций это за собой не повлечет.

Заметим, что пятисотлетнее присвоение наследия Руси Московским государством/Россией не должно особо беспокоить украинцев, поскольку Киев пока на месте. Хочешь пользоваться своим наследием – пользуйся. Это более существенно беспокоит наших сограждан в другом смысле – государственно-правовом: вот была Русь, а на ее государственное наследие и традиции претендует Россия, поскольку она «воссоединяла русские земли». В этом смысле Украина выглядит не совсем естественно, поскольку связка Русь-Россия для тех же русских в обыденном восприятии очевидна. А это означает, что Киев – часть России. Что, собственно, легко усмотреть в некоторых российских учебных пособиях.

По поводу проблемы дележа Руси со свойственной ему иронией высказался киевский историк Алексей Толочко[7], который может считаться в общественном восприятии и «украинским» и «пророссийским»:

«Киевская Русь умерла, не оставив завещания и не разобравшись с делами. Умерла, когда дела были в наихудшем состоянии, а имущество как раз описывали для конфискации. Добрые люди растянули то, что осталось, да и зажили себе, беспечально проматывая остатки когда-то значительных владений. Наследники появились позднее, с сомнительными бумагами и неясной степенью родства с покойным. Как всегда бывает в подобных случаях, выяснение прав превратилось в долгую тяжбу между претендентами. Хватало взаимных обвинений в самозванстве, апелляций к крови, земле, особой любви к покойному. Пока продолжался процесс, имение превратили в руины».

Об «Украйне»

Историческая справка

«Украинами» в Древней Руси назывались не окраины России или Польши, а боевые границы «Руськой земли»: Сульская оборонная линия (Переяславщина), Галицкое Понизье и Волынская украина (территория на запад от Бреста). Каждая территория считалась боевым кордоном Руськой земли.

Название «Украина» употребляется впервые в Киевской летописи под 1187 г., когда говорится о преждевременной смерти переяславльского князя Владимира Глебовича: «Плакашася по нем вси переяславци… О нем же Украйна много постона». Украинские авторы не любят упоминать, что Владимир Глебович был племянником Андрея Боголюбского, союзники которого жестоко обошлись с Киевом в 1169 г. Но князь был молодой и боевитый, крепко защищал Переяславльскую землю – часть исконной Руси, которая и производит теперь слово «Украина». Никто тогда не знал, что это станет новым названием Руси. А в то время просто «украиной» называлась сульская (вдоль реки Сула) оборонная линия. Но совершенно очевидно, что изначально слово «украина» начали употреблять именно древние украинцы-русины.

Двумя годами позже князь Ростислав прибыл «ко украйне и взя два городы Галичкыи». В 1213 г. вспоминается «Волынская Украина» и «вся Украйна». То есть понятие, подразумевающее «край», «окраину», применялось как к западным, так и к восточным частям Южной Руси. Нужно учитывать, что «центр» и «окраины» были недалеки друг от друга: от Киева, или Галича, или Переяслава до некоторых «окраин» было не более полусотни километров.

С XIV–XV вв. понятие «Украина» из просто «окраины» трансформируется по смыслу в «край», «краину» (на современном украинском языке «страну»). Уж больно велики были окраины. В XIV–XV вв. так называли Северщину и Переяславщину, в XVI в. – Нижнее Поднепровье, Подолье, Полесье, Холмщину, Закарпатье. Упоминаются такие земли, как «Украина Руськая» (вся Западная Украина). Нельзя утверждать, что все упоминания слова «Украина» касаются исключительно территории нынешней Украины, ведь окраин было много. Например, Новгород для Москвы был «немецкой украйной».

Впоследствии возникает стойкая ассоциация, связывающая «Украину» и казаков. С XVI в. Украина была местом основных интересных событий для населения Среднего Приднепровья. Казачество и Запорожская Сечь, обосновавшиеся на границе Дикого Поля, могли бы вызвать у нас ассоциации с тем самым, стоящим на границе половецких степей Переяславльским княжеством, впервые упомянутым как «украйна». Всеобщее распространение термина «Украина» поэтому логично относится ко второй половине XVII в., когда вся Надднепрянщина становится казацкой Украиной.

В фольклоре Украина обычно ведет себя крайне эмоционально, точно так же, как и в 1187 г.: стонет и плачет, о ком-то горюет. Малороссия стала отечеством официальным (она фигурировала в православном восприятии Киева, повлиявшем и на восприятие светских образованных людей), охватывая земли Левобережья. А Украина с XVII в. становится отечеством эмоциональным, не ограниченным узкими рамками Гетманщины. Как во всем, связанном с эмоциями в восприятии отчизны, сложно четко ограничить в географии «пределы» этого чувства. Можно любить одну шестую часть суши, можно любить село или область. Но в целом Украина стала региональным народным названием для Надднепрянщины, попав в официальные названия до ХХ в. лишь однажды – в виде Слободско-Украинской губернии, просуществовавшей до 1835 г. и ставшей потом Харьковской.

Русь и ее народность

Историческая справка

Согласно мнению современных языковедов, никогда не существовало общего восточнославянского языка, и «древнерусская народность» не имела своего языка, кроме книжного – церковно-славянского или староболгарского. Но это было как латынь у англичан, немцев и французов. Неразговорный язык.

Государство Русь было коллективной собственностью рода Рюриковичей, «семейным бизнесом»; его стабильность зависела преимущественно от состояния внутрисемейных отношений. К сожалению (для подданных государства), у Рюриковичей не существовало обычая строгого наследования верховной власти старшим сыном, поэтому ее приходилось все время делить на всех сыновей, а им – спорить из-за старшинства. С учетом высокой плодовитости князей, делить приходилось на все большее и большее число пайщиков. Поэтому понятие «феодальная раздробленность» к Руси имеет весьма отдаленное отношение. Ведь тогда можно заметить, что (за исключением сильных боярской аристократией Галича и Новгорода) всюду мера раздробленности была прямо пропорциональна разрастанию рода Рюриковичей. Такие же проблемы стояли все время перед франкскими королями из династий Меровингов и Каролингов[8]. В Западной Европе это называют «долевым королевством». Но на Руси, в отличие от Франции, не сформировалась феодальная система в ее классическом варианте. То, насколько «древнерусский феодализм» не похож на «настоящий», ставит под сомнение необходимость вообще употреблять этот термин относительно наших тогдашних реалий.

Повторюсь: на Руси князья или вырезали кровнородственных конкурентов, или достигали временного консенсуса – «триумвирата Ярославичей»[9] либо чего-то подобного. Члены рода мигрировали, в зависимости от ситуации, по городам и весям. Иногда случалось, что части семьи «пускали корни» на тех или иных землях, что укрепляло эти территориальные образования. Так обзаводились «отчиной»: Святославичи – в Чернигове, «Рогволожи внуки» – в Полоцке, Ростиславичи – в Перемышле и Прикарпатье, младшие Мономаховичи – в Ростове – Суздале – Владимире.

Но не было стабильной династии в Киеве. Киев был полем для военной игры в «высшей лиге» старших князей, которые опирались на свои ресурсы в регионах. Но следует заметить, что Русь не имела официальной столицы в узком значении этого слова. Это отнюдь не является чем-то уникальным для тех времен, когда у государей были в основном различные резиденции. К Парижу как к столице древние «французы» привыкли лишь к концу ХІІ в., именно тогда и в веке XIII там начали «застревать» разные административные органы, которые раньше мигрировали вместе с королем по стране.

Киев как «мать городов русских» имел статус некоего исторического старейшинства. Оно и переносилось на князя, который сидел в Киеве, даже если он не был старейшим по возрасту. Эта система действовала до последней трети ХІІ в.

Позднее, чтобы считаться самым главным, уже было необязательно находиться непосредственно в Киеве. Но это отнюдь не значит, что кто-то мог «перенести столицу» куда-либо. Скорее, начали возникать новые столицы, отвечающие реалиям фактического распада единого политического пространства. Киевское государство, начиная с середины ХІ в. (и уж точно с 1132 г.), стало лишь конгломератом меньших, более крепких территориальных образований – тоже, по сути, государств, которые имели свою власть и администрацию, армию, внешние сношения и заключали союзы.

Пребывание в Киеве тешило самолюбие князя, но не давало ему гарантированных шансов на продолжение своей «великокняжеской» династии в стольном граде Владимира и Ярослава. Конкуренты выгоняли его в среднем через пару-тройку лет, а за это время он терял свои более надежные владения в регионах. Как тогдашние киевляне переносили эту чехарду, часто сопровождаемую разграблением города, страшно даже представить. В любом случае Киев был безусловной религиозной столицей, священным центром, и оставался таковым до монголов, несмотря на многочисленные попытки создать альтернативные престолы.

Исходя из вышесказанного, нельзя утверждать, что кто-то из последующих князей мог или желал «перенести столицу». «Старейшинство» нельзя перенести на «молодое» место. Наиболее увлеченные своими региональными интересами князья могли просто оставить в Киеве после себя «выжженную землю» (как намек конкурентам не лезть в их дела) и марионетку, представляющую их интересы, но они не могли утвердить «центр государства» в каком-либо ином месте, где могли создать уже свои, новые «столицы». Киевская Русь все более превращалась в конфедерацию разбросанных по огромному пространству волостей с правителями-князьями.

Их эфемерное единство было лишь сомнительной солидарностью чрезмерно разросшейся за 200 лет семьи, ведь князья вели обычную жизнь космополитической аристократии, роднясь и вмешиваясь в дела и конфликты других семей (половцев, поляков, венгров, скандинавов, вплоть до связей с Германией, Австрией и Англией).

Мы знаем из школьных учебников, что упомянутая раздробленность угнетала все прогрессивные умы того времени, и вопрос заключался лишь в том, когда же кто-нибудь «прозреет» и возьмется за восстановление единства. Но этому процессу воспрепятствовали монголы. Потом миссию «собирания русских земель» взяло на себя дотоле никому неведомое Московское княжество. Была Русь Киевская, стала Русь Московская. Но о «липовых» Русях мы уже поминали… Вопрос в следующем: а с чего бы это она должна была непременно стать «единой», если таковой практически никогда не являлась? Для нее естественным состоянием был конгломерат князей, земель и волостей. Тогда надо писать о том, что Московское государство на таком же основании «собирало» и земли распавшейся Золотой Орды, как наследник и борец за единство, – и ведь собрало: «Казань брал, Астрахань брал…» И уделять этому в учебниках следует столько же места, что и «собиранию» Руси, поскольку было собрано существенно больше – хотя бы по территории.

В нашем обыденном понимании «Русь» представляет собой некое единство не только Рюриковичей, но и народа. Мы слышали о «древнерусской народности», которая является «колыбелью трех братских народов – русских, украинцев, белорусов». Но на самом деле очень сложно представить, как население полиэтнической империи, – объединяющей вперемешку племена славян, тюрков, балтов и финно-угров, будучи неграмотным, не говоря на общем языке, имея отдельные племенные, городские (а скорее просто местные, волостные) самосознания, традиции и религиозные представления, ориентируясь на местную власть, а не на какой-то абстрактный и далекий Киев, – могло ощутить свою целостность не на уровне элиты, хоть как-то способной это единство вообще ощутить, а на уровне народа. Как можно стать древнерусской народностью, если живешь так, как твои предки за тысячу лет до тебя, и с опозданием на год-два узнаешь, что в ближайшем городище сменился князь/наместник, который 100 лет назад был варягом или хазаром, а сейчас русин. Разве что раз в год появятся представители власти – зайдут дань собрать – и все…

Что могло породнить балтийско-североморского новгородца с жителем карпатских горных долин? Словене новгородские считаются пришедшими из ареала западных славян, то есть они весьма отдаленные родственники каким-нибудь околокиевским полянам. У них не было, как бы мы сказали сейчас, общего телеканала и любимого всеми сериала. И программы новостей, где бы им рассказывали, «что происходит в столице, а что – в регионах», как великий князь киевский принимал отчет «младших князей» о социально-экономическом развитии разных частей государства и журил их за бездеятельность в деле объединения Руси.

Так что вывод такой: если и была «древнерусская народность», то в нее входили лишь представители княжеской, боярской, дружинной и торговой элиты, а не широкие народные массы. Народ – отдельно, а элита – отдельно.

И это – абсолютная норма, то есть банальное правило для досовременного общества. Даже если мы говорим о «современной французской нации» (а не какой-то средневековой «народности»), то сначала она – это монархи, аристократы, дворяне и частично священнослужители (с учетом того, что католическая церковь – наднациональное образование), с конца XVIII в. (революция!) – буржуазия, и лишь с рубежа XIX–XX вв. добавилось к ней крестьянство (результат всеобщего обязательного образования и службы в армии). И это последние 200 лет существования одного из самых развитых европейских государств! Ну куда тут совать Русь с ее «единой народностью»? Она была такой, какой была, – со всеми присущими ей чертами общества той эпохи и того месторасположения. Это не желание ее унизить, но и не стремление «придумать» Русь такой, какой она быть просто не могла.

Кто-то думает, что древние русичи осознавали себя единым русским народом, но все, что мы о них знаем, почерпнуто из летописей и документов, написанных на церковнославянском книжном (в основе – староболгарском) языке представителями этой самой элиты. И эти рукописи были написаны во времена существенно более поздние. Эта «документация» обслуживала идеологические претензии определенных князей на более высокий статус (то есть имеем древнерусские PR-технологии) или функционировала в рамках общерусской православной церкви, жившей интересами церкви православной вообще и интересами Константинополя в частности. Мы почти не имеем свидетельств о том, на каком языке обычные люди говорили. (И странно, что никто в берестяных грамотах не написал: «Аз есмь представитель древнерусской народности».)

Древнерусская народность – это выражение, по своей логике идентичное понятию «кавказская национальность». Нет такой национальности: есть Кавказ и множество его народов. Точно также есть огромная Русь – и множество ее составляющих.

И говорили эти люди Руси на разных диалектах, которые сейчас относятся к разным языкам. Поскольку диалекты (живые локальные языки) очень живучи, они и сейчас регионально весьма близки группам древнерусского населения (кроме индустриальных регионов и областей целенаправленной ассимиляции). Например, кривичи четко прослеживаются на языковой карте и через тысячу лет – от Полоцка через Смоленск и дальше на северо-восток.

Сторонники теории «древнерусской народности» настаивают на значительных миграциях населения «внутри» народности, общности материальной и духовной культуры, языка. Миграции были, но эту самую диалектную карту они не меняли, поскольку мигрировавшие растворялись в той среде, в какую пришли. Иначе южнорусские названия вокруг Москвы (Владимир, Галич, Звенигород, Дорогобуж) давали бы нам сейчас украинский язык посреди России – а ведь этого нет. Население может смешиваться на таких огромных территориях и иметь общую культуру только в современном обществе, но не в Средневековье.

Кстати, следует уточнить: популярное в художественной литературе и исторической публицистике слово «русич» не встречается в документах той эпохи, кроме «Слова о полку Игореве» (неизвестный автор мог его «изобрести» из поэтических соображений). Так что «русич» – это неологизм (новое слово), не имеющий притом женского рода, – не могли же древние русские быть исключительно мужчинами?

Если была древнерусская народность, то почему Нестор, писавший в начале XII в., после более чем 200 лет власти Рюриковичей над Средним Поднепровьем, сообщает, что поляне – «мужи мудри и смыслени», а вот древляне – вообще народ дикий и ведет себя неприлично. Стоит заметить, что древлянская земля начиналась километрах в 50 к западу от Киева, в котором писал Нестор, и если, по мнению летописца, с полянами и древлянами за 200 лет никакой «интеграции» не случилось, то почему это должно было успеть произойти со всем огромным разноплеменным древнеруським пространством? Ведь уже через 130 лет после Нестора пришли монголы и прервали «естественный процесс развития древнерусских земель».

Итак, с общей древнерусской идентичностью, выходящей за пределы элиты, большие проблемы. То есть мы о ней почти ничего не знаем, а точнее, никто не может доказать, что она была. В похожих по структуре франкском государстве и империи Карла Великого почему-то тоже не образовалось «древнефранкской народности», и в середине ІХ в. сформировались отдаленные государственные прототипы будущих Франции и Германии – западно- и восточнофранкские королевства с промежутком в виде Лотарингии и Италии. Согласно этой логике, немцам нужно было бы во время двух мировых войн просто объяснить французам, голландцам, бельгийцам, итальянцам и швейцарцам, что они, немцы, «собирают» древнефранкские земли, которые должны «воссоединиться» (порой и объясняли…). Но эту аргументацию на Нюрнбергском процессе никто не оценил по достоинству.

О полумифических «восточных славянах»

Историческая справка

С общей «славянской прародины» или же «гипотетической зоны завершения славянского этногенеза» (Полесье) вышли все славянские народы. Развитие языков схематически напоминало не дерево с тремя ветвями (западные, южные и восточные), а куст. Сразу все протодиалекты будущих языков. В лингвистическом смысле «восточные славяне» – это идеологическая спекуляция. Или же тут главнее не языки и кровь, а география (запад, юг, восток).

Одним из аргументов сторонников существования древнерусской народности является утверждение о том, что Русь объединила «восточных славян», которые, очевидно, определяются по лингвистическим критериям, – поэтому-то славяне и должны были тяготеть жить вместе и ощущать свое единство. Но само понятие «восточные славяне» – результат не лингвистических и не исторических исследований, а определенного политического заказа для нужд российского и советского государств, пытавшихся объяснить невозможность отдельной жизни украинцев, русских и белорусов.

Если уж идти на принцип, то куда в таком случае девать из древнерусской народности ильменских словен – новгородцев и псковичей, которые по языку были ближе к польским говорам, то есть к полякам, и тогда их нужно было бы отнести к «западным славянам». И определили это не украинские националисты, а русские лингвисты. Правда, в российских учебниках истории об этом почему-то не пишут – неудобно как-то… Потом уже, после захвата Новгорода и Пскова Московским государством, в результате репрессий и депортаций XV–XVI вв. этот край «обрусел».

Кроме того, если была «восточнославянская народность», то почему тогда не образовалась «западнославянская народность», ведь степень взаимной близости западных славян была такая же, как и восточных. То же можно спросить и о южных.

А теперь – о том, как можно делить славян. Особо не углубляясь в этот вопрос, на некоторых принципиальных моментах следует остановиться, опираясь на консультации языковедов.

Делить языки на группы в пределах языковых семей можно, используя разные критерии – фонетические, морфологические, грамматические, лексические. К примеру, мнение, что русский язык относится к восточнославянским, опирается на его грамматическую близость к украинскому и белорусскому, но лексически (по словарю) русский ближе к болгарскому (южнославянскому). В этом – наследие использования в деловодстве православной (церковнославянской) лексики. Украинский от белорусского отличает практически лишь фонетика (произношение). Есть поэтому и спорные области в Полесье и на Брестчине (Берестейщине). Если брать в качестве критерия использование фрикативного (взрывного) «г», то русский делится на северорусский, где «г» – звонкое, и на южнорусский, где «г» взрывное (как у украинцев). Все эти признаки разделяют славян на множество разных групп, поскольку чего-то «эксклюзивного» в каждом славянском языке, такого, что не объединяло бы его с другим славянским, – крайне мало. Например, украинский язык выделяется среди славянских наличием простого будущего времени (как в латыни – «ходитимемо», «робитимете», «читатиме»).

Если брать древнерусский книжный язык, освящающий своим единством древнерусскую народность, то в нем мало общего с украинским (впрочем, писалось на этом языке предостаточно) и много общего с русским, хотя носители этого книжного языка оказались на территории современной центральной России гораздо позже, чем в Киеве.

Если же судить обо всем комплексно, то сейчас более адекватным и научно корректным представляется разделение на центральнославянскую группу языков и периферийные. К центральным относятся: украинский, белорусский, чешский, словацкий, верхнелужицкий, малопольские (южнопольские) говоры, а к периферийным: велико(северо)польские говоры и русский. У центральной группы – максимальное совпадение многих критериев и общих исторических факторов. Причем не следует в этом видеть какое-либо предубеждение автора относительно того, кто «главный», а кто «периферия» – речь идет о совершенно других нюансах. Центральные языки менее архаичные, они больше изменялись с течением времени, а вот «периферия» – она древняя, то есть русское и великопольское произношения получаются старше украинского.

Основным историко-лингвистическим критерием для центральной группы является иранское степное влияние – от взрывного «г» до множества лексических заимствований. Если не принимать во внимание разницу в произношении, то носители языков этой группы понимают друг друга без перевода, поскольку их словари максимально близки. Когда дружинники Ярослава Мудрого «задирали» дружинников польского князя Болеслава (окончательно присоединившего, кстати, Краков и носителей малопольских говоров к Польскому государству), интересуясь, не влияет ли лишний вес Болеслава на его способность влезть на коня, то они делали это без переводчика. Читать и понимать по-польски для украинца, хорошо знающего украинский язык, – не проблема. Это сейчас, когда часть украинцев знает русский как родной, кому-то может казаться, что украинский и русский необычайно близки, – но так кажется лишь потому, что они только эти два языка и знают. Если бы знали (как это было в XVI–XVII вв.) польский на том же уровне – выбор был бы не в пользу русского. Вспомним еще, что в XVII в. в Москве для переговоров с малороссами и литвинами (белорусами) держали толмачей (переводчиков) – странно, правда? Сейчас не держат из экономии – поскольку все украинцы могут говорить по-русски. А вот в XVII в. не могли…

Край Залесский

Историческая справка

«Залесье», то есть Волго-Окское междуречье, где теперь находится Москва, очень долго не было славянизировано. И, возможно, его даже не нужно было славянизировать. Там спокойно жили финские племена. Но в X–XI вв. туда проникают славяне, и одновременно эта территория захватывается киевскими варягами (русью). В XII в., после двухсот лет существования Киевского государства, младшая ветвь князей-Мономаховичей, которым не хватило уделов в Киевской земле, получает это владение. Киевские оккупанты устанавливают там жесткий режим, который не опирался на симбиоз со славянами и старыми вечевыми городами, как Киев. Юрий Долгорукий и Андрей Боголюбский устанавливают тут режим, который потом назовут азиатской деспотией. Русских как народа тогда еще не было, его создавали киевские оккупанты. Украинцев тоже еще не было, но просто если Среднее Поднепровье уже стало «поляне, ныне зовомые русь», то Залесье Русью назовут уже только во времена монгольского нашествия, и случится это через 400 лет. Поэтому есть проблемы со «старшим братом-россиянином» – во всех смыслах.

Несомненно и очевидно, что роднят Древнюю Русь и будущее Московское государство династические связи. Осевшие на северо-востоке или, как тогда говорили, «в Залесье» (за Брянскими лесами, отделявшими северо-восток государства от Киева), младшие Мономаховичи (от Юрия Долгорукого) были по всем параметрам Рюриковичи и вполне могли на что-то претендовать при общесемейных выяснениях отношений на остатках бывшей империи. Но было это возможно лишь до 1598 года, когда их род прервался. Романовы сами по себе к древнерусскому наследию имели весьма сомнительное отношение. У многих из литовско-русской аристократии было среди Рюриковичей гораздо больше корней, чем у Романовых, поскольку роднились они не только с младшими Мономаховичами, но и со старшими.

Еще один вопрос: имело ли само государственное образование, сформированное на основе некоторых северо-восточных княжеств с центром сначала во Владимире-на-Клязьме, а через некоторое время – в Москве (и вообще на территории современной Центральной России), право претендовать на все древнерусское наследие? Как мы уже упомянули, в самой древней Северной Руси эти территории Русью не считались. Например, в 1213 г. летописец говорил об одном из князей, отправившемся «в командировку» в Киев: «Он же иде из Москвы в Русь». Вообще северорусские летописи считают Русью юг этого большого государства, а не свою «малую» родину.

Но мы можем, наверное, поговорить об этногосударственном наследии – сохранившемся в лихолетья монгольского ига восточнославянском государственном образовании. (Можно лишь предполагать, что Русь после культурной ассимиляции варягов стала неким восточнославянским государством[10], хотя была по сути такой же пестрой средневековой империей, как Германская или наследие внука Карла Великого Лотаря, включавшее Лотарингию и Италию). Но для Центральной России и земель вблизи Москвы существует проблема их славянскости, поскольку мы не знаем в Волго-Окском междуречье летописных славянских племен; поблизости были кривичи (они еще долго не могли потом определиться, разрываясь между своими московскими и литовскими симпатиями, о чем уже упоминалось) и вятичи в верховьях Оки. Основным же населением в тех краях были финно-угорские племена (летописные меря – предки мордвы), а древние городские центры, такие как Ростов и Суздаль, изначально были не славянскими, а финно-угорскими. Конечно, младшие Мономаховичи, с некоторой обидой получившие в наследство эти далекие и бедные края, построили там свои форпосты, названные по городам-аналогам южной родины (но с приставкой «Залесский»), привели с собой какое-то количество челяди и дружины, способствовали миграции туда населения из центра государства (вспомним южнорусские названия вокруг Москвы), – но это, собственно, и все. Строили города, а во Владимире – аналог киевских Золотых ворот, – это был важный, статусный момент в самоопределении, дистанцировании от Киева. Но со славянами все равно были проблемы. Как пишется в «Словаре Брокгауза и Эфрона»,

«В начале российской истории, в Х столетии, мы видим, что еще вся область позднейшей Ростово-Суздальской земли, колыбели великорусского государства, была заселена финскими племенами».

Развивает эту мысль «Советская историческая энциклопедия»:

«Колонизация этого края, которая началась в конце Х века, привела к обрусению мери и формированию тут впоследствии великорусской народности».

Однако же нет ничего обидного в наличии финно-угорских предков у будущих москвичей. Правда, надо признать, лучше всего живут сейчас те западные финские народы, которые сумели избежать ассимиляции славянами (а именно финны и эстонцы). Финно-угорскими являются такие названия, как Суздаль, Москва, Рязань, Кострома, Пенза, Вычегда, Вятка, Вологда, Онега, Кама, Холмогоры, Тамбов и многие другие. Повторимся: полно и славянских названий, дублирующих названия южнорусских городов – от Владимира до Переяславля, но это города, а не деревни, реки, озера и прочее, составляющее каркас местности и территории. Не стоит перечислять сотни названий рек и озер – это еще в 1871 г. сделал граф Уваров, изучая наследие мерянских племен. Кроме того, в Волго-Окском междуречье были неизвестны и многие общеславянские языческие праздники и обычаи. Видимо, у местных были иные традиции.

Известный русский историк-государственник ХІХ в. Константин Кавелин писал об этом так:

«Обрусение финнов составляет интимную, внутреннюю историю российского народа, которая до сих пор остается как-то в тени, почти забыта; однако именно в ней и лежит ключ ко всему ходу российской истории».

Кавелина к русофобам явно не отнесешь. Славян-земледельцев юга, столетиями живущих на украинских почвах и в украинском климате, вряд ли что-то могло заставить массово энергично мигрировать на север – в холод, болота и бедные земли (сейчас, когда смотришь российские фильмы и сериалы, с удивлением наблюдаешь жизнь дачников на рыжей земле, мы же, надднепрянцы, знаем, что земля в основном черная). Поэтому поминаемые часто версии о массовом бегстве населения из Среднего Поднепровья на север от половцев или татар необоснованны. Что мешало уйти от набегов крымских татар украинцам в XVI в.? Ведь эти набеги случались не реже, чем половецкие. Или жителям Северо-Восточной Руси сбежать от татарского трехсотлетнего ига дальше на север, в Сибирь, в тундру? Проще приспособиться к обстоятельствам, чем срываться в неизвестные места.

Вот мнение уже цитированного российского советского историка В. А. Кучкина:

«Земли Верхнего Поволжья и Волго-Окского междуречья, с течением времени ставшие географическим ядром русской государственности, а также центром формирования русской народности, были заселены славянами в сравнительно позднее время. Работы археологов выявили три основных направления славянской колонизации этой территории: с северо-запада по рекам Мсте, Мологе, Волге и далее по правым притокам Волги и левым притокам Клязьмы шла колонизационная волна новгородских словен, ославянившейся веси и, возможно, чуди; с запада, с верховьев рек Днепра и Волги, сюда двигались смоленские кривичи; со стороны юго-запада и юга по Оке и далее вверх по ее левым притокам расселялись вятичи. Начало проникновения словен в междуречье рек Волги и Оки приходится на рубеж IX и X вв. Примерно в то же время началась и кривичская колонизация этого региона. Вятичи появились здесь несколько позднее – в конце X – начале XI вв.».

Как отмечает современный гимназический учебник по истории Эстонии, «северные русские – наши [эстонцев] братья по крови, забывшие о своих корнях, поскольку они являются потомками исчезнувших финно-угорских племен».

И вот еще что о формах отношений Южной Руси и Северо-Восточной пишет тот же В. А. Кучкин:

«Иными словами, верховными собственниками северо-восточных земель были южнорусские князья. Последнее выражалось также в праве южнорусских князей на получение дани и суд населения Ростовской области, как это прекрасно иллюстрирует летописный рассказ о пребывании Яна Вышатича на Белоозере. Право на дань осуществлялось, по-видимому, различно. С одной стороны, князья “Русской земли” отдавали подвластные им территории в кормление представителям южнорусской знати (пример с тем же Вышатичем), с другой – дань с таких территорий поступала непосредственно на Юг. Строительство южнорусскими князьями на Северо-востоке городов и церквей показывает, что от этих князей исходило и наложение соответствующих повинностей на местное население. Сказанное заставляет признать прекарный[11] характер княжений в Ростовской земле сыновей Владимира Святославича, Всеволода Ярославича и Владимира Всеволодовича. Высшая власть принадлежала отцам, княжившим в Киеве, Чернигове, Переяславле. Факт поездок в конце 90-х годов XI в. и начале XII в. в Ростовскую землю Владимира Мономаха, думается, к сидевшему там Вячеславу, – проявление такой власти.

Со смертью Владимира Мономаха прекратилась зависимость Ростовской земли от Южной Руси. Юрий Долгорукий стал суверенным князем. Он – первый самостоятельный князь Ростово-Суздальской “волости”. Политическая независимость последней, ее существование как отдельного государственного целого нашли выражение в фиксации и укреплении ее границ с соседними русскими княжествами».

То есть, когда род Рюриковичей разросся, нашелся хозяин и на «Северо-Восточную Русь», и с этого момента возникает некий местный «суверенитет». И нет здесь места для «общерусского единства», а есть новое государство, которое, прямо скажем, не было обязано переживать за судьбу «Южной Руси» или Киева. Но российская и советская историческая наука, исходя из последующей истории и обоснования расширения Московского государства, всегда оставляла за Северо-Востоком право на все наследство. Хотя чем Северо-Восток в этом плане лучше Юго-Запада, Запада или Севера? В Новгородские земли варяги и «Русь» пришли раньше, чем в Киев. Пусть бы уж Новгород «собирал».

Москва, как считается, слово финское («медведица»), но можно уточнить, что исторически ниже (то есть древнее) финского слоя географических названий идет балтский слой, а если обращаться к балтам, то «Москва» на их языке значит «мокрая». Для реки – название вполне естественное. Уточним также, что это на середину ХІІ в., когда Юрий Долгорукий вроде как «основал Москву»[12]. На то время была известна (как уже существующая) лишь деревня Кучкино (собственность боярина Кучки), стоящая на месте будущего Кремля на реке Москве. И в 1147 г. Юрий Долгорукий, если опираться на историю из «Повести о зачале царственного града Москвы», подтверждаемую другими источниками, убил этого самого боярина Кучку, поскольку хотел завладеть (и завладел) его женой, а Кучкину дочку отдал ведущему столь же активную половую жизнь своему сыну Андрею (будущему Боголюбскому, канонизированному Русской православной церковью). То есть в 1147 г. Долгорукий не только ничего не основал, но и убил основателя (или потомка основателей) Москвы, если считать Кучкино будущим городом Москвой, что вполне справедливо. Если так, то Москва явно старше своих юбилейных 850 лет, да и археология это подтверждает. А изначального названия – Кучкино – она лишилась потому, что «основателю» Юрию, видимо, не хотелось бережно сохранять в названии укрепленного потом его людьми поселения имя убитого Кучки.

Просто очень хотелось считать основателем Москвы именно Рюриковича и Мономаховича (иначе шапка-то известная откуда? Не все же знают, что до изготовления в Средней Азии «шапки Мономаха» нужно было подождать еще 200 лет.). Если же считать основателем Москвы боярина Кучку, то могла смущать и его национальность, ведь «кучка» может быть не просто славянской «кучкой», а вполне солидным для боярина из местных жителей мордовским словом «кучкее» («сокол»). Так что будущий взлет Москвы может вполне соответствовать песне «взвейтесь соколы орлами».

Чтобы читатель не принял вышеизложенное за русофобию, заметим, что слово «Киев» тоже не тянет на доказуемую славянскость. Неужели было бы хуже, если бы это название произошло не от легендарного Кия, а, например, от финского «крутой берег»? Хотя существуют варианты и других «национальностей». Есть и у нас в Украине старый финский слой названий. Поэтому оставим идеи о необычайной чистоте «славянской расы».

Еще одним важным занятием Юрия Долгорукого, Андрея Боголюбского и их многочисленных потомков было окрестить упрямых в своем язычестве местных жителей, организовать церковные структуры. Поэтому аборигенов, то есть простой народ, называли здесь не «селяне» (жители села), как на юге, где в городах и вокруг них жил один народ, а «крестьяне», то есть христиане. С середины ХІІ в. на христианизацию были затрачены немалые усилия. Через сто лет пришли монголы, при которых обращение в веру Христову продолжилось – монголы не были противниками православия, пока через сто лет не приняли ислам. Что успели местные жители «поймать» и усвоить в тех новоколонизированных краях из древнерусского наследия за древнерусский период, понять сложно. Как утверждает Василий Ключевский, до середины ХІІ в. какая-либо регулярная связь Киева с Залесьем отсутствовала, и мы знаем, что эта территория до того была не отдельным уделом, а далекой периферией Черниговской и Переяславльской земель. Понятно, что вряд ли эта «связь» могла окрепнуть после середины ХІІІ в.

Зато эти самые младшие Мономаховичи (Долгорукий, Боголюбский и потомство) там неплохо прижились, «обросли бытом» и уже без особого энтузиазма подумывали о борьбе за далекий киевский стол. Долгорукому это еще было интересно, но его страсть к Киеву обернулась для него отравлением и смертью в стольном граде. Украинские авторы последние 100 лет считают моментом появления «русских» или «великороссов» как отдельного национального образования 1169 г., когда войска Андрея Боголюбского жестоко разграбили Киев. Описания летописца весьма печальны: это и сжигание, и разграбление церквей (православных, кстати!), и угон в рабство населения, убийство женщин и детей – короче говоря, кощунство на кощунстве поведение иноземных захватчиков. Боголюбский, однако, канонизирован Русской православной церковью (осталось подождать скорой канонизации Ивана Грозного).

Правда, если приобщиться к фактам, не было тогда в Киеве самого Боголюбского. Была там небольшая дружина его брата, а Киев громила коалиция южнорусских князей, половцы, венгры, поляки, литовцы и даже чехи. То есть активное участие в этом всем принимали свои же «украинцы». Черниговские князья мало что оставили в Киеве и в 1236 г., за четыре года до Батыя. Это свидетельство в пользу того, что главным врагом Киева был не Владимир-на-Клязьме, а соседний Чернигов. Это же были разные государства, а интенсивнее всего и чаще воюют друг с другом именно соседи. И не были разбросаны по городам и весям Рюриковичи ни русскими, ни украинцами. Они – властители земель, и насколько значительна их роль в истории, зависит от того, сколь успешны они были в этой роли, сколь крепкое государство создали, как жилось народу под их властью. Если мы выберем критерий именно властный (сейчас бы сказали «политический режим»), то идеалом деспотизма стал бы Северо-Восток, а демократии – Новгород и городские олигархии Галича, Киева и вечевых городов. Этот подход весьма успешно отражен в российском школьном учебнике Игоря Данилевского.

Впрочем, вернемся к Боголюбскому. Известный российский историк Василий Ключевский считал Андрея Боголюбского «великороссом, который впервые вышел на историческую арену». Что можно сказать о Боголюбском наверняка, так это то, что он первый нашел способ, как не связывать юридическое «старейшинство» на Руси с непосредственным обладанием Киевом. Проще поставить марионетку в Киеве, а самому держать свой Владимир-на-Клязьме. В этом смысле он действительно первый «великоросс». Хотя либерал Ключевский имел в виду, скорее всего, не этническую характеристику, а все тот же властный критерий – деспотизм, свойственный будущему Московскому государству.

«Забытое» советскими учебниками столетие украинской истории. Галицкое продолжение Руси

Историческая справка

Чем никогда Московия не была – так это королевством, не становилась она частью мира королей и рыцарей. Но в «Северо-восточной Руси» в XIII–XV вв. официально было «монголо-татарское иго». Тем временем в Украине было «королевство Руси» (с 1253 г.), которое просуществовало до середины XIV века. Именно оно будет считаться в Европе «Русью» еще триста лет.

Теперь хочется поинтересоваться мнением южных летописцев, которые (как и северные) начинали свое изложение истории с повторения начальных киевских летописей. Для автора Галицко-Волынской летописи второй половины ХІІІ в. его государь имел следующую титулатуру: «Данилови Романовичю князю бывшу велику, обладавшу Рускою землею, Кыевом и Володимером, и Галичем». То есть земельный комплект из Среднего Поднепровья, Волыни и Галиции считался летописцем «Русской землей». Здесь не упоминается украинское Левобережье (потому что в Чернигове был другой князь), но зато есть ничтоже сумняшеся «Руская земля». Это является результатом того, что в конце ХІІ в. и в ХІІІ в. название «Русь» распространяется на запад и юго-запад от Киева, совпадая с процветанием волынской династии Романовичей, присоединением к ней Галича, а в 1240 г. – Киева. Наиболее выдающимся представителем волынской династии стал Даниил Галицкий, получивший от Папы титул «король Руси». Иные коллеги связывают эту «смену проекции Руси» с перемещением южнорусского летописания из Киева в Галич и Владимир (Волынский). То есть если кто-то продолжал свои писания вслед за киевским летописцем, то невольно претендовал вместе со своим князем на все «руськое» наследие. Иными словами, похоже, претензии на Киев возникли не только на северо-востоке, но и на юго-западе Руси. Но о юго-западе в советских учебниках крайне не любили упоминать, некритично поверив «великорусским» летописцам.

С изложением событий ХІІ—ХІІІ вв. «начинаются» споры украинских и русских патриотических историков о том, куда же была «перенесена столица Руси»: на северо-восток или юго-запад. Новые образования на руинах воображаемого древнерусского единства, возникшие на основе региональных ресурсов и политических традиций, нуждаются в некоем обосновании лишь для далеких потомков, строящих свои «великие державы» или просто независимые государства. Даниил Галицкий считался и воспринимался в свое время на юге как вполне «естественный» властитель Руси, точно так же, как Александр Невский на севере не нуждался в том, чтобы заявлять какие-то претензии на «Русь». Он был занят делами Севера, от исконной Руси далекого. Каждому хватало своего хозяйства и своих сложных отношений с Западом и Ордой. Правда, Север мог бы, конечно, придумать для себя и свое название, но впоследствии воспользовался чужим. Южным.

Большинство людей на постсоветском пространстве имеют несколько извращенное представление об истории, поскольку учились в советской школе по советской исторической схеме. Эта схема еще очень и очень влияет на политику начала ХХІ в. – когда мы с ней распрощаемся, тогда и изменится наша современная жизнь. А кто не сможет или не захочет расстаться с теми старыми представлениями о прошлом, тот сильно рискует не перейти в будущее, оказавшись в заколдованном кругу извращенных понятий и украденных имен.

Приведем пример того, на чем воспитывались все советские люди. Речь идет, в принципе, о мелочи, причем о мелочи древней. Заглянем в Древнюю Русь.

Начнем с вузовского учебника (он ведь подробнее школьного), по которому многие из учились, – это «История СССР с древнейших времен и до 1861 г.», изданная в 1989 г. под редакцией Н. И. Павленко. Во-первых, Н. И. Павленко – специалист не по Руси, а по петровским временам. А во-вторых, при советской власти была с легкостью забыта и практически не упоминалась украинская древняя история на протяжении 100 лет. Понятно, что это учебник по истории всего СССР, и не все в украинской истории, возможно, заслуживало внимания, но давайте посмотрим на логику советского изложения – и вы поймете, почему это важно.

«Икона» украинских патриотов – тот самый вышеупомянутый Даниил Романович, «король Руси», наиболее выдающийся правитель Южной Руси ХІІІ в., как и его брат Василько – герой Галицко-Волынской летописи. Как он фигурирует в учебнике? Упоминается он всего лишь в одном абзаце, в параграфе о Галицко-Волынском княжестве.

По тексту учебника с началом «феодальной раздробленности» становится ясно, куда «перемещается» история Руси: в рассказе о причинах этой самой раздробленности на двух страницах упоминается Киев, на двух – Галицко-Волынское княжество, Ростово-Суздальская земля – больше, чем на пяти, Новгород – аналогично. Ведь они – великорусские земли, которые гораздо более важны для «истории СССР». В единственном абзаце Даниил устраняет боярскую оппозицию («жирная» дата – 1238 г.), потом скромно и «нежирно» сообщается о том, что в 1245 г. в битве у Ярослава он разбил «объединенные силы Венгрии, Польши, галицких бояр и Черниговского княжества, тем самым завершив борьбу за восстановление единства княжества. Боярство было ослаблено, многие бояре истреблены, а их земли перешли к великому князю. Однако Батыево нашествие, а затем и ордынское иго прервали экономическое и политическое развитие этой земли» (с. 74). Молодец Даниил! Уже после Батыева нашествия, «прервавшего в его земле всяческое развитие» (напомню, Батый совершил нашествие на эти земли в 1241 г.), разгромил такое сонмище врагов! Потом в главе о борьбе народов СССР с Чингисханом и Батыем читаем: «…монгольские войска двинулись в Галицко-Волынскую Русь. Взяв Владимир Волынский, Галич, в 1241 г. Батый вторгся в Польшу». И дальше пошла заграница.

Итак, по тексту «русичи» Северо-Востока весьма героически борются с монголо-татарами на территории, простирающейся вплоть до будущей российско-украинской границы, и этому посвящена целая страница, а вот потом, в объеме одного предложения, героически борется Киев, а дальше героизм, видимо, не достоин упоминания, а может, его и не было. Даниил одолел армию двух соседних стран, своих бояр и еще одного княжества – и об этом одно предложение в тексте, а вот о том, как Александр Невский терзал шведов и немцев (авторы забыли упомянуть псковичей) в одной точно уж сомнительной битве (Невской) рассказывается на целых двух страницах. В подробном повествовании о том, как немецкие рыцари организовывались, откуда и куда двигались, кто им сопротивлялся, как в разных ситуациях действовал Невский и т. д., упоминается и о том, что в 1236 г. немцев разбили литовцы и земгалы[13], а вот о том, что в 1238 г. их побил также и представитель Руси Даниил Галицкий (отбив у них волынский город Дорогичин), – ни слова… Видимо, законное право защищать русскую землю и быть упомянутым в учебнике имел только Александр Невский…

Дальше – еще веселее. Снова упоминается Даниил, но крайне кратко: «В Орду за ярлыком съездил и галицкий князь Данило Романович» (с. 97). А на с. 111 за него выдал замуж свою дочь основатель Великого княжества Литовского Миндовг. И все, хватит Даниила. А ведь умер он в 1264 г., выступая в роли непосредственного охранителя края Европы от татар, оставаясь вассалом татар, но достаточно самостоятельным правителем, а государство, основанное им с братом Васильком, несмотря на все коллизии, продержалось еще 100 лет после монгольского нашествия. Но об этом в учебнике нет ни слова. Это понятно, ведь экономическое и политическое развитие этой земли было «прервано» в 1241 г., а раз прервано, значит, не о чем писать. Хотя зачем тогда упомянули победную битву 1245 г.? Наверное, оплошность или случайная описка, а может, надо было указать «братским странам социализма» их место в истории. А то, понимаешь, социализм им не нравился…

В рассказе о последующей героической борьбе с Ордой было бы уместно упомянуть, что в 1252–1258 гг. Даниил воевал с монгольским военачальником Куремсой и разбивал его, что после первого нашествия он построил новые крепости, среди которых такие немаловажные города, как Львов и Холм. Вместо этого повествуется, как Александр Невский в 1257–1259 гг. вопреки сопротивлению своих соотечественников помогал монгольским баскакам[14] «описывать» Новгород (сами монголы до Новгорода не дошли) и, «считая невозможным открытое столкновение с Ордой, жестоко расправился с восставшими» (с. 98). Причем в адрес Александра Ярославича Невского (кстати, святого Русской православной церкви) ноль критики, а упоминаний о его брате Андрее (союзнике Даниила в борьбе с Ордой, вынужденного из-за интриг своего проордынского брата бежать в Швецию) – нет вообще. Видимо, потому что он эмигрировал на «империалистический Запад»? Понятно, что лучше уж служить Орде.

О монгольском коллаборанте Александре Невском – в учебнике (и не только) информации сколько угодно, он может себе позволить все, ибо он русский герой, а о тех, кто хоть иногда воевал с монголами, – ни слова. И так исторически «достоверно» написан весь учебник, с древнейших времен до 1861 г. (а есть и продолжение, там еще веселее…).

Пожалуй, логика авторов постижима: хоть, возможно, и негодяй, но лишь бы «русский», а «нерусские» не стоят упоминания.

И раз у будущих великороссов «Монголо-татарское иго» длилось до 1480 г. (а дань крымскому хану перестали платить уже после Петра І), первый раз толком побили татар в 1380 г. (когда Дмитрий, будущий Донской, выступил против татарского узурпатора Мамая в защиту законного хана Тохтамыша), то нельзя же было писать, что кто-то от «ига» избавился быстрее, да и воевать-то начал раньше (в 1362 г., но об этом – далее.). Возможно, русским это тяжело осознавать? Вполне может быть, но это не повод давать награды героев антигероям.

При этом не утверждается, что Даниил – идеал: он и сам от монголов удирал в Венгрию и ходил как их вассал (в лице своего сына) против Литвы. Куремсу он побил, потому что у того орда была слабее, чем у Бурундая, которому Даниил потом уступил. И организовать крестовый поход ему все-таки не удалось, поскольку у соседей поляков и венгров были свои проблемы. Но он вообще продолжал еще жить после 1241 г., он был. Его государство существовало еще долго и достойно упоминания. Кто ж виноват, что потом там, где он правил, образовалась не Россия? Так уж вышло, извините, дорогие читатели…

Обратимся, по случаю, к идеям современной российской исторической науки, а не к выдумкам русофобов. И опять о Невском. Довольно давно стало известно, что тот самый швед Биргер, побитый «в славной битве» на Неве в 1240 г., вообще в тех событиях не участвовал. И это отнюдь не была жуткая агрессия Швеции против Руси… И больше никто в мире не узнал об этой битве, кроме позднего летописца, нежно любящего своего князя Александра… Ну не знали шведы об этой своей агрессии, не знали… Зато, когда сначала Иван Грозный, а потом Петр І начали отбивать выход к Балтике, вспомнили об Александре Невском – и стал он героем. А уж после того как в две мировые войны с «германцем» схлестнулись, тут уж и Чудское озеро пригодилось. Но об этой битве, опять же, никто, кроме позднего летописца, ничего не знал! В учебнике читаем: «Многие рыцари потонули в Чудском озере, многие оказались в плену» (с. 85). Главные силы Ордена в это время воевали в Литве, и рыцарей на Чудском озере было убито 20, а 6 попали в плен (по свидетельству «Ливонской хроники»). Ведь «рыцарь» – это не любой мужик в железе, а знатный человек с определенным статусом. Их по всей Западной Европе набралось бы вряд ли больше нескольких тысяч, а в Ордене – не больше сотни. Остальные – кнехты-солдаты или более дешевые союзники из ливских, латгальских, литовских, славянских и других соседних земель. Поскольку Ливонский орден[15] раньше не завоевал Псков, а был им приглашен, то среди «немецких рыцарей» на Чудском озере находились и «русские люди», о чем писать почему-то не любят. Именно «русские люди» привели немецких рыцарей. А дальше? Сколько ни искали на дне Чудского озера во всех предполагаемых местах этой великой битвы, надеясь хоть что-то найти, но увы… Где же то железо, под весом которого лед ломался?

Но вернемся к Даниилу. В чем логика «древнерусской народности»? Если Галич и Волынь – ее составляющие, то Даниил должен быть таким же героем «советской истории», как и Невский – представитель северной, то есть русской, а не украинской части этой самой народности. Но получается, что Южная Русь ценна лишь тем, что Киев – «мать городов русских» (без него не обойтись в поисках исторических корней Московского государства), а вообще, вместе с южнорусской округой, не заслуживает добрых слов.

И чем же этот период русской истории заканчивается? Вполне логично:

«К концу ХІI в. – началу XIV в. на Руси сложилась новая политическая система. Свершившимся фактом стал перенос столицы во Владимир. Галицко-Волынская земля оказалась от него независимой, хотя тоже подчинялась власти ханов. На западе возникло Великое княжество Литовское, в орбиту влияния которого постепенно попадают западные и юго-западные земли Руси. Пожалуй, только Черниговское и Смоленское княжества в какой-то степени тяготеют к Владимирскому княжению. Фактически произошло обособление Северо-Восточной Руси».

Это написано на стр. 98 того же вузовского учебника. Честно говоря, поражают искренность этого короткого текста (более русская, чем советская) и необычайная его противоречивость (хотя написано, на первый взгляд, нейтрально и объективно). Постарайся, читатель, вдуматься в то, о чем выше говорится в короткой цитате. «Новая политическая система» – не будем спорить, наверное, сложилась. Далее:

1. «Свершившийся перенос столицы во Владимир» – несколько загадочно, если прочитать следующие четыре предложения. Но мы разберем все по порядку. Если речь идет о «столице Руси», то Киев последние лет семьдесят до монголов в политическом смысле был ею формально, ибо своя династия в нем не сидела, региональные князья и так жили, как хотели, периодически в городе находились наместники – начиная с Боголюбского. Это уже не политическая и не административная столица. То есть Владимир лет 70 как был независимым, а значит, давно стал сам себе столицей. В качестве церковной столицы Киев оставался еще полвека после нашествия Батыя. В 1299 г. митрополит подался на Северо-Восток, но в 1303 г. патриарх благословил новую митрополию в Галиче. То есть, если брать светскую столицу Руси, то ее уже практически давно не было, а если говорить о церковной – то она разделилась на два митрополичьих престола (а потом с ними еще 200 лет была чехарда). Что-то «перенести» можно было только по частям, а другие части прихватывали иные участники дележа киевского наследства, а не кто-то один.

2. Но дело не в этом: а кто, собственно, решил, что имел место «перенос столицы»? «Фактически произошло обособление Северо-Восточной Руси» – если она обособилась, то логично получила свою столицу, но кто дал кому-то право утверждать, что именно она к себе перенесла общую столицу? По этой же логике ее могли перенести и в Галич (Холм, Львов), поскольку «Галицко-Волынская земля оказалась от него [Владимира-на-Клязьме] независима» и тоже логично обособилась, а раз независима, то, наверное, тоже имела свою столицу. Чем Владимир лучше для «переноса Киева»? Галич – явно ближе, чего так далеко ходить?

3. «…Возникло Великое княжество Литовское, в орбиту влияния которого постепенно попадают западные и юго-западные земли Руси». Можно согласиться, что, где центр, вокруг которого обращаются по «орбите», – там и столица. Одно утешение: ее не нужно было «переносить» в Литву – литовцы и сами могли себе столицу организовать. Но «перенос столицы» в нашем тексте прямо во Владимир многое объясняет: ну не могли же литовцы потом 300 лет объединять русские земли независимо от Москвы, ведь столица-то не у них. То есть главное – сразу отсечь конкурентов по разделу и собиранию киевского наследства: Галич и Литву. Наверное, у авторов было оправдание: раз «Москва» через несколько сотен лет окончательно победила (это, правда, был уже Петербург), значит, ее успех запрограммирован и она была права изначально…

4. «…только Черниговское и Смоленское княжества в какой-то степени тяготеют к Владимирскому княжению». Ну, слава Богу, хоть кто-то тяготеет. Хоть в какой-то степени. Проблема в том, что на самом деле потяготеют, потяготеют – и перестанут. И так – триста лет. Ну не были Чернигов и Смоленск уверены, что именно Владимир и Москва им ближе, чем Литовско-руськое государство. Они не знали, бедные, что их столицу сразу перенесли именно во Владимир и Москву. Какая незадача – проглядели и 300 лет не могли рассмотреть. Прав всегда тот, кто пишет учебники много позже: он-то все-все знает, как на самом деле было.

5. И, наконец, самое веселое (как чистая «оговорка по Фрейду»): «Галицко-Волынская земля оказалась от него независимой, хотя тоже подчинялась власти ханов». Особенно следует обратить внимание на слова «хотя тоже подчинялась власти ханов». То есть здесь Владимир у нас претендует не на наследие Киева, а на статус единственного представителя ордынских ханов. В дальнейшем печальном описании авторами учебника того, как разнообразные владимирские князья стучали друг на друга хану и добивались ярлыка на «великое княжение» (с. 98), мы видим банальное объяснение этой фразы. Даниил же Галицкий, видимо, не хотел подчиняться таким великим «защитникам земли Русской». Он тоже бывал татарским вассалом, но не всегда. Негодяй – как он мог отдельно вести дела с ханом, ведь столицу же перенесли во Владимир?! Что еще хуже: он пытался организовать крестовый поход против татар с участием западнохристианских рыцарей и папы римского! Предатель, предтеча Мазепы! Пытаться привлечь Запад к борьбе с татаро-монголами – лучшими друзьями владимирских и московских князей! Титул короля еще получил, наймит буржуазный…

6. В этом же учебнике (с. 74) о Данииле говорится (повторимся): «многие бояре истреблены, а их земли перешли к великому князю». Стоп: то есть он – «великий князь»? И чем же он тогда хуже «великого князя» Владимирского, и почему тогда именно последний перенес к себе столицу? Натяжка за натяжкой… Мы же заметим, что на «великого князя» Даниил мог претендовать лишь как владевший очень недолго Киевом, но в летописях (в отличие от учебника) он нигде «великим князем» не называется… Может, советский учебник повысил его в звании? Нет, как раз наоборот: в летописи пишется, что Даниил – «король», а это, по мнению летописца, покруче «великого князя». Но писать в советском учебнике об отечественном «короле», да еще на территории Украины, когда до царского титула Ивана Грозного еще нужно было ждать почти 300 лет? Ни за что!

7. Напоследок: согласно учебнику Киев от монголо-татар в 1240 г. оборонял воевода Дмитрий, «служивший черниговскому князю» (с. 89). Но на самом деле он служил Даниилу Галицкому, поскольку черниговский князь Михаил Всеволодич уже бежал от разрушивших Чернигов монголов к Даниилу, получив от того кое-какую земельку. Ни за что не допустит автор советского учебника власти в Киеве («матери городов русских») тех, кто был независим от «новой столицы Руси», даже если для этого нужно соврать в учебнике истории. Ведь Чернигов, как мы помним, «в какой-то степени тяготел к Владимирскому княжению».

Как видим, «ларчик» советского учебника открывается достаточно просто. И если в постсоветских государствах где-то переписывают историю, то новую версию узнают лишь подростки и молодые люди, которым теперь под тридцать, а «широкая общественность» старше тридцати лет помнит еще это старое историческое чучело.

А есть ли мотивация «переписывать историю» в России? Ведь советская историческая схема повторяет видение истории в Российской империи. Пока нет никакой мотивации. Читайте ниже размышления о современных российских учебниках.

Итак, продолжим обзор всего лишь пары десятков страниц учебника, на «интерпретации» которого учились историки и учителя истории всей советской страны, и именно так еще видят историю миллионы людей. Не будем осуждать авторов: многие из нас жили при советской власти, у нее свои методы убеждать. Вероятнее всего авторы не ощущали этих противоречий. Вполне искренне. Ибо они тоже учились по советскому, только более старому учебнику. А учителя их учителей – по российскому учебнику, в котором история выглядела очень похоже…

Заметим, что Галицко-Волынское государство, хотя и было далеким от «централизации», просуществовало до середины XIV в. Титулом короля Руси пользовался еще внук Даниила Юрий Львович, умерший в 1308 г. Сыновья Юрия, Андрей и Лев, именовались в латинских текстах «князьями всей Руси, Галиции и Владимирии». Но в учебнике об этом ничего нет – это Русь, но ведь не Россия, куда уже переехала столица Руси.

Но случайно потомки Даниила все же попали в текст. В параграфе о Великом княжестве Литовском вдруг возникает: великий князь Литовский Витень (1293–1315) «в союзе с галицкими князьями одерживал победы над Тевтонским орденом» (с. 111). Это какие галицкие князья, откуда? Там же, в Галицком княжестве, «развитие остановилось» еще в 1241 г. – 60 лет назад! Объясняем: если бы с литовцами одерживал победы над Тевтонским орденом кто-то из России, то об этом (следуя пропорции, примененной в советском учебнике к Александру Невскому) на каждую битву (которая неизвестно, была ли) приходилась бы страница, а не полпредложения…

Княжеская линия потомков Даниила просуществовала до 1323 г., когда при неизвестных обстоятельствах (возможно, в походе против Орды) умерли упомянутые оба брата-соправителя. Дальше галицко-волынское наследство уже делилось между родственниками и соседями. Сын мазовецкого князя и муж сестры погибших братьев Юрий-Болеслав именовался «прирожденный князь и государь Руси». После смерти Юрия-Болеслава в 1340 г. власть перешла к зятю Андрея Любарту (сыну великого литовского князя Гедимина). Любарт закрепился на Волыни, а в Галицию вошли польские войска Казимира ІІІ. В результате последующих нескольких польско-литовско-венгерских военных и дипломатических конфликтов, закончившихся в 1387 г., закрепился следующий раздел галицко-волынского наследства: Галиция, Холмщина и Белзщина перешли к Польше, а Берестейщина (Брестская земля) и Волынь стали частями Великого княжества Литовского.

То есть к середине XIV в. для земель будущей Украины закончился древнерусский период истории, перейдя в литовско-руський. И хотя все составляющие украинских земель (Галиция, Волынь и Поднепровье) сохранили свое исконное название Русь, их судьбы во многом разошлись с судьбами «Северо-Восточной Руси» – будущей России, еще решающей свою судьбу в отношениях с Ордой.

Уместно повторить, что элита и династия Полоцкого княжества (будущей Белоруссии) первая, еще в конце ХІ в., перестала вмешиваться в борьбу за Киев. С середины ХІІІ в. половчане стали вместе с литовцами, вполне мирно сотрудничая, строить Великое княжество Литовское.

Волынь же легитимно закрепилась за литовскими князьями. В 1362 г., чрезвычайно важном для украинской истории, литовско-русинские (в «переводе», видимо, литовско-украинско-белорусские) дружины литовского князя Ольгерда Гедиминовича разгромили татар под Синими Водами, что избавило Среднее Поднепровье вместе с Киевом от ордынской власти. В советском учебнике об этом нет ни слова, поскольку это было до Куликова поля (нельзя, ребята, нельзя, пока настоящие русские не пришли – вы не свободны). Да и Куликово, как известно, еще не было освобождением – до 1480 г. оставалось 100 лет.

Как с некоей тоскою замечает этот же советский учебник на с. 112 (а то решат, что автор в своем изложении извращает историю):

«Способы присоединения этих земель [к Литве] были различны. Конечно, имел место и прямой захват, но нередко русские князья признавали добровольно власть литовских князей, а местное боярство призывало их, заключая с ними соглашения – “ряды”. Причиной тому были неблагоприятные внешнеполитические условия. С одной стороны, русским землям угрожала агрессия немецких рыцарских орденов, с другой – ордынское иго. Феодальная раздробленность и княжеские междоусобия в Северо-Восточной Руси делали ее бессильной помочь западным и юго-западным частям страны. Поэтому русские феодалы искали у Великого княжества Литовского защиты от внешней угрозы, тем более что литовские князья не были вассалами Орды, и тем самым ордынское иго не распространялось на его территорию».

И хотели россияне помочь остальным русским братьям («западным и юго-западным частям» страны, «столица» которой была во Владимире), да вот те уходили почему-то к тому, кто не был «вассалом Орды». То есть литовцам позволялось охранять какие-то русские земли от Орды, пока не придет «настоящий хозяин». Единственное, чем учебник намекает на грядущий приход «настоящего освободителя», – это упоминанием, что независимых от татар литовцев зазывали князья, боярство и феодалы – а не простой народ. Народ, видимо, в отличие от властей предержащих, любил жить под властью Орды…

Дальше пишется, что государственным языком Литовского княжества была «так называемая “русская мова”», а действующим сводом законов – «Русская правда». И это распространялось на большую часть бывшей Киевской Руси. И неужели, дорогой читатель, теперь мы поверим, что «столица» Руси сразу переехала во Владимир? Нет, нужно сначала сделать остановку в приятном городе Вильнюсе – но, извините, это уже Европейский Союз. Кто своевременно не задержался в этой «столице Руси», тому теперь виза нужна…

И тут неожиданно все-таки попадается какая-то битва литовцев против общеславянских врагов-тевтонов: Грюнвальд, 1410 г. Но не льстите себя надеждой, что они исполнили некую полезную миссию вместе с неполноценными славянами-поляками (те всегда были с Западом против России!), просто в состав литовской рати «входили и смоленские полки, сыгравшие важную роль в битве» (с. 114). Ура, русские пришли! Хотя тогдашние кривичи-смоляне вряд ли поверили бы, что они потом станут «великороссами» (из части кривичей, мы знаем, белорусы получились). Еще Екатерина ІІ сомневалась в их «русскости». Но потом все-таки стали ими – и в историю попали. А кто не стал – тот не попал. Ведь история СССР – это история всех-всех наших советских народов. Никому никаких льгот…

Такую историю все в школе и учили, а теперь удивляются – от чего такой бардак на постсоветском пространстве? Кто на вранье выучился, правдивую жизнь не построит.

К тому моменту, когда в 1480 г. в «стоянии на реке Угре» для Московии завершилось «Иго», наложившее неизгладимый отпечаток на будущее российское общество и его политическую культуру, «будущие украинцы» уже 120 лет жили более-менее спокойной жизнью в Великом княжестве Литовском. Его элиту составляли перемешанные роды Гедиминовичей и Рюриковичей, официальным языком был руський (книжный старобелорусский/староукраинский), а православная вера не притеснялась. То есть литовская власть не была какой-то оккупацией или чужеземным игом. Старая Русь, конгломерат княжеств, изжила себя и монголо-татар уже не пережила. Новая политическая реальность стала иной, но Русь-то при этом никуда, собственно, не исчезала. Киев и Чернигов поизносились, но еще стояли. Поэтому Великое княжество Литовское (на самом деле «Великое княжество Литовское, Жемаитское и Русское») часто называют Литовско-руським государством. Сложнее было с доставшейся Польше Галицией, но та с XIII–XIV вв. стала проводником европейских идей для Украины: от магдебургского права до латинского образования. Но и подпольские русины жили в традиции «русских королей».

Протоколы православных мудрецов: «Малая» и «Великая» Россия

Прежде чем обратиться к Малой и Великой России, имеет смысл разобраться с Малой и Великой Русью. Во избежание навязчивости уместно опять процитироавть российского автора В. С. Бузина[16]:

«Название Малая Русь впервые встречается в письменных источниках под 1305 г., так именовалась Галицкая митрополия. Своим возникновением она обязана тому, что в 1299 г. из переживавшего упадок после монголо-татарского нашествия Киева резиденция русского митрополита была перенесена во Владимир. Но управлять из Владимира православными церквями, находившимися на территории Великого княжества Литовского, было сложно, что и вызвало появление митрополичьей кафедры в Галиче.

Противопоставление названий “Великая”/“Малая” часто встречается на протяжении истории, но отнюдь не означает возвеличивание одного и принижение другого. Суть этих различий иная: понятие “Малая” применяется к исходной территории, метрополии, а “Большая” – к колонизуемой (в античности Малой Грецией называлась собственно Греция юга Балканского полуострова, а Великой Грецией – территория распространения древнегреческих колоний).

В XIV в. на Руси помнили о том, что северо-восточная Русь, куда переместилась кафедра дотоле киевского митрополита, не была исконно русской землей, каковой была в сознании населения Русь юго-западная. Что же касается названия Великая Русь, то оно появляется гораздо позже – в середине XVI в. Довольно быстро название Малая Русь из сугубо церковного приобретало и политико-территориальное звучание. В грамоте 1335 г. галицко-волынского правителя Юрия II используется титул Князь всей Малой Руссии (в латинских грамотах Dux totius Rutenia minorum). Со временем обозначение Малая Русь начинает отождествляться с понятием Украина, и оба названия становятся территориальными синонимами».

Вся эта дележка древнерусского наследия не так страшна для украинцев, поскольку сами украинцы перестали быть русинами и считать свою землю Руськой всего лишь в ХІХ в., проиграв борьбу с российской монополией на это слово. Россия же стала таковой официально лишь в 1721 г., перестав быть изначальной Московией; само слово «Россия» до того существовало лишь в книжно-официально-помпезном варианте – возникает оно в православной переписке в XV в. как греческое книжное название Руси. Известно, что для византийцев-греков вообще «Русь» выговорить было сложно, писалось «Рос», это слово воспринималось изначально по аналогии с упомянутым в Библии (не русским) народом «Рош». Производное «Рос» дало название страны «Росия», «Россия». «Книжность» и «иностранность» слова «Россия» заметны хотя бы в том, что этнические русские называют себя «русскими», а не «россиянами». Последнее слово не было обыденным до начала 1990-х. До этого были «русские» и «другие национальности». Сейчас этот термин применим ко всем гражданам России, не только к русским. Нельзя сказать «россиянин удмуртского происхождения», поскольку удмурт – «россиянин» уже по определению. Такие уточнения могут относиться только к слову «русский» (Лермонтов – русский шотландского происхождения). Значит, «Россия» – удобное слово, которое можно растянуть на любое по параметрам и происхождению сообщество людей.

«Запасные» понятия, такие как Россия, начинают жить, если предыдущие (Московия) не удовлетворяют. Петр I в своей роли «герра Питера» и строителя внешне европеизированной империи, как известно, крайне не любил Москву и все, что с ней было связано. Бояре, бороды, кафтаны – все не как у приличных людей. Победа над Швецией позволила утопить конкретную архаику Московии в церковно-помпезных абстрактных понятиях «Россия» и «Российская империя», да и связать это все с новой столицей-символом Санкт-Петербургом. Мы не должны забывать, что эпический и помпезный стиль панегириков, хвалебных од и государственных деклараций в православном пространстве XVIІ—XVІІІ вв. осуществлялся в а-ля церковнославянском «высоком штиле». Посему абсолютно чужое Древней Руси слово «Россия» уже в начале и середине XVIІ в. активно использовалось в просвещенных кругах киевской церковной учености, в частности в панегириках и торжественных стихах ректоров, профессоров и студентов Киево-Могилянского коллегиума, церковных иерархов. Просто бахвалились тем, что знают греческий язык.

Потом эти бывшие студенты, вроде Феофана Прокоповича, поедут в Московию исправлять богослужебные книги, реформировать церковное устройство, модернизировать образование, обосновывать в своих трактатах «правду воли монаршей» – в общем, карьеру делать. Хорошее образование позволяло возводить сии сложные идеологические конструкции, равно как и помогать великому государю Петру Алексеевичу найти замену старому названию страны, которое использовалось во всей внешнеполитической документации («московские люди», «государь московский» и т. д.), но портило имидж своим весьма азиатским для европейцев стереотипом «Московии» как варианта «Татарии». Церковные круги были в Московском государстве, как и в Европе до Ренессанса, наиболее образованными и оперирующими «высокими понятиями». Поэтому образованный лучше российских коллег киевлянин Феофан Прокопович и придумал провозглашение в 1721 г. Российской империи и объявление Петра І «отцом Отечества» – как римских цезарей.

Легкость обращения киевских церковных деятелей и образованных людей со словом «Россия» была очевидной для их столь же образованных современников. Хорошее образование, видимо, позволило Богдану Хмельницкому при торжественном въезде в Киев в январе 1649 г. не испугаться студентов Могилянского коллегиума, которые его приветствовали в торжественных стихах и от имени «России» (сохранились тексты). Во всяком случае, ученая православная поэзия этого круга в 1649 г. в приложении к казацкому реестру сообщала (за пять лет до воссоединения с Россией), что «с сынов Владимировых Россия упала, с Хмельницких при Богдане на ноги встала». Очевидно, что Россию киевские интеллектуалы XVIІ в. размещали явно не там, где она сейчас находится, а отождествляли ее с территорией вокруг Киева, то есть нынешней Украиной. Но они не считали ее «Россией» в том смысле, какой вкладывают в это слово последние триста лет. Они все же имели в виду исконную Русь, но с эдаким гиберболическим вывертом.

«Сахаровщина»: о комплексах неполноценности в новейшем изложении российской истории

Прочитав приведенное выше обращение к советскому учебнику, читатель мог бы возразить, что, возможно, сейчас в изложении истории уже многое изменилось. Посему обратимся к современности. Это поучительно.

История каждого народа имеет определенные территориальные и хронологические рамки, обычно определяемые временем возникновения и масштабами распространения своего героя. Если говорить об истории стран (по сути государств), это еще более существенно. Хотя бывают и парадоксы, и странности. Мы помним, что школьная и вузовская «история СССР» начиналась с палеолита, хотя СССР существовал лишь с 1922 г. Но, в принципе, она содержала в себе совокупное наследие всех вошедших республик, хотя мера представленности последних весьма отличалась. В основе лежала история Древней Руси, Московского государства, Российской империи и Советской России с вкраплениями событий из истории «добровольно вошедших» в этот конгломерат народов: украинцев, армян, грузин и других южных народов, народов Прибалтики и Средней Азии. Единственным исключением было отсутствие истории поляков и финнов, которые так и не закрепились в составе империи и в орбиту СССР попали уже как представители «братской социалистической страны» или приемлемые нейтралы. История Украинской ССР, преподававшаяся факультативно (как краеведение), излагалась в том же духе: все, что происходило в прошлом на территории УССР, территориально оформившейся с 1919 г. по 1954 г.

После 1991 г. этот принцип хронологии и территории в изложении истории в независимой Украине сохранился. Изменились лишь информационная наполненность и трактовка событий. Для нормативной «истории Украины», которая по преимуществу является сложной историей народа, назвавшегося на одном из этапов своего долгого пути «украинцами», этот формат подачи выглядит вполне естественным[17]. Со славянских племен начинаются предки нынешних украинцев, а дославянский период истории – это история земли, на которой ныне проживают граждане Украины. На чужие земли украинский учебник не замахивается, кроме тех случаев, когда речь идет об исконных украинских землях, которые оказались теперь в составе соседних государств. Например, Холм, столица Галицко-Волынского государства, ныне в Польше. Надо ли изучать «доукраинский период» в Украине? Надо, иначе как объяснить, например, наличие у нас древнегреческих колонн Херсонеса? Даже венгры, пришедшие в Венгрию в ІХ в., изучают и предшествующий период – у них тоже есть античные руины и прочее древнее наследие.

Иная ситуация с историей России. Взять, к примеру, учебное пособие для студентов гуманитарных вузов «История России с древнейших времен до начала ХХІ века» под редакцией академика А. Н. Сахарова, изданное в 2006 г. Этот внушительный том (почти 1300 страниц) создавался в Институте российской истории РАН. Мы можем этот текст считать если и не «официальным», то научно «каноническим». В нем сказано то, что сочли необходимым сказать ведущие российские историки. Начинается труд с главы «Древняя Русь» и посвящен (что понятно) истории государства киевских князей. О территории нынешней России здесь говорится на 9 страницах из 150 (параграфы «Господин Великий Новгород» и «Владимиро-Суздальское княжество»), если не считать нескольких слов о появлении государства (Рюрик со товарищи) и о существовании племен словен, кривичей и вятичей, поминания разных мест в контексте межкняжеских конфликтов. В следующем разделе («Северо-Восточная Русь») излагаются события, начиная с Батыева нашествия, но речь идет уже исключительно о тех территориях, где зародилась нынешняя Россия. Далее, что естественно, говорится о «Создании русского национального государства со столицей в Москве» (раздел 3). Вполне понятен переход от раздела 2 к разделу 3, но остается загадкой «российский» смысл раздела 1 и перехода ко второму. Несколько столетий истории России явно прошли вне ее территории, а то, что происходило непосредственно в пределах той страны, истории которой посвящен учебник, как будто вторично и не вызывает интереса. Вполне логично будет предположить, что в ІХ – ХІІІ вв. на немаленькой территории от Дона до Тихого океана все же что-то происходило и жили какие-то люди. Причем, что немаловажно, эти люди являются предками тех десятков народов, которые живут в нынешней Российской Федерации.

К Руси мы еще вернемся, но есть и более загадочные вещи: например, рассказ о Трипольской культуре (с. 14–15). Если «Русь» все же пребывает в некой связи с нынешними русскими и Россией, то при чем здесь проживавшие на территории Румынии и Украины трипольцы времен энеолита? Об их связи даже со славянами вряд ли можно говорить, а если брать географию, то на территории России их поселений точно не было. Причем упоминают их в контексте индоевропейцев (что весьма сомнительно) и настаивают на их исключительно мирном характере (что тоже неправда). И все это на фоне почти полного умолчания о предках нынешних российских народов (половина 16-й страницы о том, что еще есть другие языковые семьи, кроме индоевропейцев) и тех весьма развитых археологических культурах, которые они оставили. Одни степи Евразии, памятники и государства кочевников, Пазырыкские курганы[18] Горного Алтая чего стоят! А о них – ни слова. Хотя нет – они (кочевники, а не курганы) возникают в параграфе «Первые нашествия», в главе «Происхождение славян. Их соседи и враги». Ответ получается простым: о предках всех нынешних россиян, кроме русских, не имеет смысла говорить, поскольку это враги славян. Как дополняют этот тезис авторы, противостояние с этими врагами «замедляло общее развитие Восточной Европы, которая вставала на пути кочевников и защищала тем самым Запад» (с. 18). Мало того что «враги», так на них еще и лежит вина за отставание некой «Восточной Европы» от неблагодарного «Запада», который, видимо, процветал за счет славянских страданий. Хотелось бы спросить также: а кто же защитил «Запад» от гуннов, авар, венгров, монголов, которые проскакивали «Восточную Европу» без остановок или без особых проблем? Батый остановился на Адриатике и повернул вспять лишь потому, что надо было принять участие в разделе наследства в Монголии. Почему же славяне не исполнили свою историческую миссию «защитить Запад», чтобы потом проклинать его «неблагодарность»? Оказывается, что из-за своей деструктивной функции в истории русских история татар, которых в России несколько миллионов, не заслуживает изложения в учебнике по истории их страны. Они упоминаются лишь как «враги», с которыми борются. Поэтому Золотая Орда фигурирует исключительно в контексте борьбы с ее «игом», а Казанское, Астраханское и Сибирское ханства возникают лишь на последней странице своей истории – в момент покорения Московским государством, которое, понятно, не «захватывало», а, по сути, справедливо мстило за предшествовавшее иго. Почему бы теперь России не напасть на Монголию? Башкиры появляются лишь для того, чтобы их восстание было подавлено петровскими войсками. Не встретить в книге хоть сколько-нибудь внятной истории ни Волжской Болгарии, ни Хазарии и других тюркских каганатов, ни Великой Перми и народов Поволжья и Сибири. Неплохо было бы хотя бы объяснить почему.

Притом оценки разных народов в книге весьма специфичны: они опираются на идеи очевидного превосходства одних народов и культур над другими и, соответственно, их разной (положительной или негативной) роли в истории. Данный подход обычно справедливо именуется шовинистическим, или колониалистским. «Варвары-кочевники (речь идет о сарматах – К. Г.) не подтягивались до высокого тогдашнего уровня северных земледельцев или греческих мореходов, ремесленников и торговцев, а старались их свести до своего уровня» (с. 20). Мы наблюдаем в труде весьма авторитетных авторов явную установку на то, что оседлые земледельцы априори выше по своему культурному уровню, чем любые кочевники, а посему несут некую цивилизующую миссию. Можно подозревать, что читатель изначально подготавливается к тому, что будущая Российская империя (представляющая земледельцев-русских) будет нести своим колониям более высокую культуру и цивилизацию. Хотя в данном конкретном случае «северные земледельцы» (видимо, авторы подразумевают под ними праславян) досарматского и сарматского периодов отнюдь не потрясают высотами цивилизации – это если хоть сколько-нибудь доверять археологам. Но наши авторы считают нужным добавить, что из-за нападения сарматов «восточным славянам (так в тексте – К. Г.) во многом приходилось начинать все сначала – осваивать земли, строить свои поселки» (с. 20). Мы воочию наблюдаем некий комплекс исторической неполноценности: славяне, проявляя трудолюбие, рвутся к высотам цивилизации, но их все время «опускают» до «своего уровня» всякие кочевники. А в это время кто-то (наверное, «Запад») нежится в комфорте и прогрессирует гораздо успешнее. «Вот если бы не всякие опускавшие нас “отсталые”, мы бы уже таких высот достигли…» Похоже, авторам (или, по крайней мере, редактору труда) такой «истории России» крайне досаждает некая «отсталость» (то ли восточных славян, то ли России), и им хочется извечное историческое кивание на «трехсотлетнее татарское иго» применить еще к нескольким историческим эпохам – вплоть до сарматов. (Последние, кстати, тоже лет триста господствовали в Причерноморье.) Чем больше было в истории подобных «опусканий», тем понятнее и оправданнее нынешние «отдельные недостатки». Конечно же, теперь понимающий читатель даже ватерклозет в современной России сочтет рекордным достижением инженерной мысли сотен поколений предков, боровшихся против зловредных опускающих кочевников, а все достижения Запада – незаслуженными дарами провидения, искупленными славянской кровью, – так же, как и победа над фашизмом. И здесь уже мелочью покажется то, что относительно времен сарматов современные ученые не могут с большой определенностью сказать даже, где именно предки славян тогда находились, а уж до появления упомянутых «восточных славян» надо было подождать еще лет семьсот-восемьсот (это случилось в результате великого расселения славян VI–VII вв. наряду с западными и южными). Это обескураживает не только из-за навязчивых идеологических установок авторов, но и потому, что фактическую историю (даже без каких-либо оценок) в этом тексте начинает вытеснять самый настоящий бред… Так что, на фоне удревнения восточных славян на семьсот лет, уже не удивляет высосанная из пальца мысль о том, что гетман «Мазепа утвердил новое знамя для своих сторонников – желто-голубой флаг, который по цветам повторял знамя шведского королевства» (с. 394). И это, опять же, вышло из-под пера самогó уважаемого редактора книги – члена-корреспондента РАН А. Н. Сахарова. Хотя историкам даже неизвестно, был ли у Мазепы после перехода на сторону шведов в 1708 г. вообще какой-нибудь флаг, а уж тем более какого он был цвета.

Есть в книге проблемы не только с историей, но и с географией. Сообщая, что название «анты» по-ирански означает «жители окраин», авторы указывают, что именно таковыми были древние восточные славяне «по отношению к иранским племенам, жившим в юго-восточной части России» (с. 24). Если речь идет о юго-восточной части европейской России, а не азиатской, то это район Самары или Саратова, который от антов Поднепровья весьма далек. Но, исходя из контекста (где в то время обитали иранские народы – соседи антов), возникает ощущение, что тогда Россия, видимо, находилась где-то в районе Среднего Поднепровья. И подобное допущение напрашивается само собой, если вспомнить, что на более чем ста страницах в первом разделе истории России излагаются события, происходившие в основном вне России, а именно на территории нынешней Украины. Может, тогда она была частью России? Но вроде как в Средние века это была Русь, и ее политический и религиозный центр до распада находился в Киеве, а не в Суздале. Однако авторы считают все эти события неотъемлемой и основной частью истории России ІХ – ХІІІ вв., хотя по логике вещей к истории России в данном случае должна относиться лишь история словен новгородских, части кривичей, вятичей, Новгорода, Суздаля, Ростова, Мурома и Владимира-на-Клязьме. Не нужно расценивать это как призыв совсем опустить киево-русскую историю (это было бы глупо), ибо без Киева сложно понять происхождение будущей России, но не только же Киев тогда был?

Для авторов гораздо более существенна, чем какой-то там далекий «Северо-Восток», деятельность князя Кия, жизнь приднепровского племени полян да и вообще все происходящее в Киеве. Напомним, что Новгороду и Ростову-Суздалю посвящено всего 10 страниц. Может быть, как-то это все следовало бы пояснить? Что корнями российская государственность через Московское государство и Владимиро-Суздальское княжество уходит к Древней Руси и государству Рюриковичей? И излагать в этом ключе? Ведь ничто не мешает французам и немцам подробно описывать события, происходящие в империи франков, от которых ведут свою государственность и те, и другие. Но безоговорочная монополия на франкское имперское наследие существовала только в нацистской Германии. И поскольку вышеупомянутое пояснение отсутствует, читатель пребывает в убеждении, что Русь приднепровская (именно в Среднем Поднепровье она находилась в восприятии тех же жителей Суздаля) – это Россия, а если посмотреть на последующую историю, то совершенно непонятно, почему она перестала ею быть. Может, авторы считают, что Киев – это до сих пор Россия? Или что Русь, Московское государство и Российская империя – это одно и то же историческое образование? Между ними существовала преемственность, но монополии тут быть не может, ибо такая позиция выбрасывает за борт современных украинцев, белорусов, частично литовцев – а это в наше время приводит к очевидным политическим выводам и позволяет говорить о политическом заказе, имея в виду подобного рода трактовки.

Понятно, почему так интересен Киев, даже просто исторически. Если брать центр современной России – Москву и близлежащие территории, то славяне добрались туда поздновато, что авторам, видимо, неприятно признавать, а местные финно-угорские народы почему-то не вызывают у них симпатии (а почему? Как-никак – родственники и предки.). При описании расселения восточнославянских племен накануне образования Древнерусского государства указано, что «в чащах междуречья Оки, Клязьмы и Волги жили вятичи, в землях которых главными городами были Ростов и Суздаль» (с. 28), но здесь речь идет о VIII в., когда на Волге никаких вятичей еще и в помине не было, они лишь двигались туда, а добрались до великой русской реки в Х в. Хотя из текста следует, что все племена уже как бы заняли «максимальные» позиции. Правда, ниже в тексте пришлось указать, что «Ростов был поначалу главным поселением мери, а Белоозеро – веси» – угро-финских племен. Так что «невнимание» к землям Центральной России (если не считать таковой по странной логике авторов Киев) объясняется отсутствием там до поры до времени славян. «Ученые считают, что название Москва также восходит к финно-угорском языку» (с. 29). Да, считают. Поскольку вятичам пришлось «расселяться», авторы не преминули указать, что к западу от полян также «расселились волыняне и бужане». Заметим, что земли Волыни по любым теориям находятся в пределах изначальной прародины славян, поэтому волыняне могли там разве что «оформиться» как «племя волынян», но вот расселяться им там не было никакой нужды. Разве что они оттуда уходили, а потом вернулись. Но об этом история умалчивает.

Обратной стороной вынужденного отставания славян от Запада должна быть их тормозимая врагами очевидная талантливость. Поэтому, говоря о Среднем Поднепровье, патриотичные славянские авторы пишут: «Восточные славяне прекрасно знали наиболее удобное время тех или иных полевых работ и сделали эти знания достижением всех здешних земледельцев» (с. 30). Редкая по своей оригинальности мысль, поскольку, кроме самих восточных славян, других земледельцев в Среднем Поднепровье не наблюдалось… Видимо, поэтому авторы забыли назвать этих благодарных учеников. Но раз уж славяне точно знали, когда что сеять и убирать (они и их предки в этих климатических условиях занимались земледелием уже примерно две тысяч лет – имели опыт), то должны же они были кого-то просветить? Но через пару страниц авторы почему-то опять начинают оправдываться: «Так, восточные славяне оказались по темпам хозяйственного, общественного, политического и культурного развития на среднем уровне. Они отставали от западных стран – Франции, Англии. Византийская империя и Арабский халифат с их развитой государственностью, высочайшей культурой, письменностью стояли для них на недосягаемой высоте, но восточные славяне шли вровень с землями чехов, поляков, скандинавов, значительно опережали еще находившихся на кочевом уровне венгров, не говоря уже о кочевниках-тюрках, угро-финских лесных жителях (а как же обитающие “в чащах” вятичи? – К. Г.) или живущих изолированной и замкнутой жизнью литовцах». Слава Богу, хоть кто-то был более «бескультурным», хотя заметим, что бóльшая часть восточных славян в Средние века жила весьма изолированной и замкнутой жизнью.

И еще об «историческом патриотизме» в истории России. Касаясь возникновения названия «Русь», авторы даже не допускают мысли, что это неславянское слово (хотя это неопровержимый факт). Пустившись в рассуждения о том, что слово «русы» (а его вообще нет в древнерусских источниках), скорее всего, обозначает русых людей (а известно, что многие русские – русые), авторы никак не могут согласиться с мнением Нестора Летописца (целиком доверяя ему в других моментах), что это скандинавы-варяги. Последние на всякий случай называются «легендарными и неразгаданными до сего времени» (с. 35). Это все равно, что писать о «легендарных и неразгаданных до сих пор викингах». Если относительно реальности фигуры Рюрика или о факте «призвания варягов» можно спорить до бесконечности, то уж о том, кто такие варяги вообще, у историков никогда не было никаких сомнений – это скандинавы. А на с. 50 авторы пишут о том, что Владимир из Новгорода бежал «к варягам» и там «нанял отряд варягов», но не пишут, что бежал Владимир к варягам именно в Швецию, а не в какую-то Южную Балтику, которая ему, очевидно, больше нравилась (там были славяне).

В крайне путаном изложении о миграции этнонима «Русь» появляется ценная мысль, что потомки русинов и русов живут «до настоящего времени на Балканах, в Германии… под своим собственным названием “русины”, то есть русые люди, в отличие от блондинов – германцев и скандинавов и темноволосых обитателей юга Европы». Умолчу о загадочных русинах в Германии (там из славян живут только лужицкие сербы), но банальное ученическое знакомство с антропологией (даже в российских учебниках) откроет нам, что волосы у славян светлее на севере и темнее на юге, и они, в основном, не отличаются цветом волос от соседей других национальностей, проживающих на той же широте – на севере Европы, в ее центре или на юге. Что ж до русинов южной Европы, то это мигранты с юго-западных земель нынешней Украины (Галиция и Карпаты), где в ХІІІ в. закрепилось самоназвание «русины», просуществовавшее до конца ХІХ в. Но та же антропология нам скажет, что русоволосость отнюдь не является доминирующей среди галичан или закарпатцев. Название говорит всего лишь об их происхождении от древнерусского населения и стабильности названия «Русь» (Руськое воеводство и т. д.) для юго-западной Украины. Компетентные авторы не могли не упомянуть о «норманнской теории» происхождения Русского государства. Указав на ее полную беспочвенность, они уточняют (чтобы ее окончательно похоронить), что «эта теория нередко использовалась на Западе в периоды противостояния нашей Родины и ее западных противников» (с. 36). То есть быть «норманистом» – значит, служить врагам России. И, естественно, нельзя было не упомянуть о культурном и политическом отставании Скандинавии от славянских земель, что просто не позволило бы викингам что-то у нас создать. Правда, это не помешало «отсталым» скандинавам тогда же основывать государства в Британии, Ирландии, Нормандии, Сицилии. Авторы постоянно настаивают на том, что варяги пришли с южного побережья Балтики, то есть от братских славян. Но это же наводит на мысль, что Русь основали поляки, а это тоже непатриотично… Далее пишется, что Новгород и Киев стали называть себя Русью – «северной и южной». Но никто никогда в древней Руси не употреблял выражения «Северная Русь» и «Южная Русь»!

Касаясь все-таки в своем повествовании некоторых будущих российских территорий и описывая, как представители ростово-суздальского боярства убили князя Андрея Боголюбского, авторы вдруг делают глобальный вывод: «События во Владимиро-Суздальской земле показали, что центр политической власти окончательно переместился с юга на север Руси» (с. 137). Мысль эту они никак не поясняют, хотя ее истоки совершенно не ясны. Что касается того же князя Андрея, то он в своей борьбе с боярством якобы опирался на города, и это был тот же процесс, что и в Западной Европе (вот это да – как на Западе!). Правда, известно, что крупные вечевые города Боголюбский откровенно не любил и игнорировал, и свою резиденцию Боголюбово он построил специально, чтобы не зависеть от воли порой чрезмерно самостоятельного Владимирского вече. Дальнейшее изложение тоже отличается оригинальностью. «Хотя Господин Великий Новгород не подвергся нашествию, но и он был вынужден признать власть Батыя» (с. 163). Здесь упущен момент, что признать Батыя заставил новгородцев великий русский герой князь Александр Невский, об этом авторы стыдливо умалчивают. У них Батый ухитряется захватить столицу Венгрии Будапешт, возникший в 1867 г. в результате административного объединения трех меньших городов – Пешта, Обуды и Буды.

И вообще, неплохо было бы указать, когда появилось само слово «Россия». В любом украинском учебнике мы встречаем хотя бы факт первого упоминания слова «Украина» в 1187 г. А в этой книге как-то упущен момент, когда заканчивается «Русь» и начинается «Россия». Возможно, авторы просто не хотели этого делать – ведь опять окажется, что слово это «нерусское», теперь уже греческое.

В общем, мы пробежались лишь по первым разделам книги, написанной ведущими российскими историками из ведущего академического Института российской истории. Может быть, достаточно, читатель? Если уж кто и может написать «общую историю», по поводу интерпретации которой в Украине так возмущаются сейчас в Москве, то лишь ведущие научные институции обеих стран. Но как можно создавать какую-то «общую историю» с теми, кто даже свою историю излагает как бредовую путаницу отдельных фактов, скрывая при этом факты неудобные, с теми, кто не может избавиться от комплекса исторической неполноценности, славянского (или великорусского) шовинизма, игнорирования нерусских народов, колониалистских установок и «исторической агрессии», направленной на нероссийские земли? Пусть сначала хотя бы обнаружат Россию на карте – это же все-таки история России. Хотя последнему есть простое объяснение на с. 20, в начале главы «Другие народы на территории России в глубокой древности» (не будем обращать внимание на термин «другие народы»):

«В те далекие времена формируются не только племена, которые впоследствии превратились в восточных славян, а в дальнейшем дали начало трем славянским народам, в течение долгих времен населявших Россию, – русскому, украинскому и белорусскому».

Видите? И российского (не только советского) учебника «ларчик просто открывается»: а не было ничего, кроме России. Поэтому уже нет нужды писать «общую историю Украины и России» – она уже написана. И называется она «история России».

Итак, сравнив творчество советских и постсоветских российских авторов, мы можем заметить, что концепция действительно изменилась. В советском учебнике по возможности игнорировалось все, что могло бы подвергнуть сомнению первенство Москвы в «воссоединении русских земель». Он концентрировался на доминирующей роли будущих великороссов. Вряд ли можно считать А. Н. Сахарова «постсоветским автором», ибо большую часть своего научного роста и карьеры он осуществил в советскую эпоху, но его концепция уж точно иная. Он не задается целью в изложении древнерусского периода как-то поднять роль будущей России – он просто считает «Россией» всё, всю Русь, со всеми ее составляющими. Нельзя считать это прогрессом, с учетом нынешних постсоветских реалий. И если в советском учебнике Украина хоть как-то подразумевается, то в этом, российском, – уже нет.

Где ты, Русь? Спектр российской исторической правды для школьников

В начале предыдущего раздела речь шла о пособии для студентов, но в вузы попадают не все юные граждане, поэтому уместно поинтересоваться: а как в этом плане обстоят дела в школе? Приятно отметить, что А. Н. Сахаров уделил внимание и среднему образованию, написав учебник «История России с древнейших времен до конца XVI века»[19]. Можем сравнить подходы для разных аудиторий.

В основном все то же самое и теми же словами. Трипольская индоевропейская культура – в наличии, правда, здесь уже есть уточнение, что не все ученые считают трипольцев индоевропейцами. О неславянских народах и их достижениях в основном умалчивается. От сарматов пострадали уже не «восточные славяне», а «праславяне». Хоть начали ошибки исправлять: в школе, в отличие от Академии наук, за этим, наверное, следят. Фразы об «опускании» славян кочевниками и о вынужденном отставании в развитии первых исчезают. Что касается антов, исчезают назвавшие их так иранцы «юго-восточной России». Пункт «Славянский вождь Кий. Основание Киева» без изменения содержания переименован в вариант «Славянский вождь Кий. Славяне на берегах реки Волхов». Такое впечатление, что кто-то указал уважаемому автору на необходимость хоть как-то упоминать земли нынешней России, что он и делает, правда в основном в названиях пунктов. И явный бред после «школьной редакции» исчезает, хотя и не весь. Вятичи оказываются в расплывчатых «истоках Волги» вместо конкретного «междуречья Оки, Клязьмы и Волги». В параграфе о «Появлении государства у восточных славян» вдруг наряду с названиями «Русь» и «руссы» появляются напрочь отсутствующие в пособии для вузов «русины». Исчез рассказ о том, как восточные славяне неизвестно кому передали навыки земледелия в Среднем Поднепровье. При описании споров норманистов и антинорманистов автору пришлось все же заметить, что первые норманисты не были врагами русского народа, а пытались «возвысить» династию Рюриковичей. В отличие от вузовского пособия, в школьном учебнике даже есть указание на последние публикации современных продолжателей этих споров.

От идеи, что «Русь» – это от «русых» и от западнославянского происхождения варягов, автор все же отказаться не смог. Добавлена ценная мысль о том, что среди славян в V–VI вв. «было немало племен с названиями “руссы”, “русины”» (с. 54). Это, несомненно, новое слово в науке, но вряд ли оно будет принято специалистами по этому периоду. Отсутствуют нудные посыпания головы пеплом по поводу «уровня развития» Руси по сравнению с другими странами. Видимо, редактор был более оптимистичен (или считал, что лучше не сравнивать). Как и в пособии, в учебнике указывается, что «с точки зрения общеисторического развития политическое дробление Руси – закономерный этап на пути к будущей централизации страны и будущему экономическому и политическому взлету уже на новой основе» (с. 110–111). Можно понять, что автор не видит никаких иных перспектив для наследников Руси, кроме как быть объединенными неким будущим «централизатором» «на новой основе» (в пособии – «на цивилизационной основе»). Кого и в какое время имеет в виду А. Н. Сахаров – неясно, хотя предполагать, конечно, можно. Говоря о «новой цивилизационной основе», автор, возможно, имеет в виду наследников Юрия Долгорукого, при которых Северо-Восточная Русь «прочно заняла ведущее место среди других русских земель». Тезис несколько спорный, если автор склонен оперировать пространством Руси от Волги до Карпат.

Батый прерывает свой поход на Запад, потому что его войско было «слишком ослаблено», хотя известно, что причина заключалась в другом. Утверждается, что Литва давала защиту многим русским землям от Орды, но конкретные события и битвы не упоминаются – видимо, надо было дождаться Дмитрия Донского и Куликовской битвы. Потом, когда укрепляется Московское государство, про литовскую «защиту» уже забыто, и речь идет о «русских землях, захваченных Литвой». Часть, которая в пособии называется «Создание русского национального государства со столицей в Москве», в школьном учебнике уже оформлена как «Образование единого государства – России». Видимо, автора все-таки заинтересовало: а когда же в «истории России» возникает сама Россия? Скрепя сердце уточнил. Но упрямый автор вместо «российского государства» всегда пишет «русское», которое в пособии (как уже поминалось) является «русским национальным», а в учебнике – почему-то «русским многонациональным» (с. 188, период – тот же). Так каким оно все-таки было, это «русское государство»? Политкорректный автор напомнил о существовании «других народов»?

Нигде ранее не обмолвившись о древнерусской народности, автор вдруг в XV в. обнаруживает «складывание великорусской народности». А раньше кто был? А затем (внимание!) «начинается отделение от нее (великорусской – К. Г.) других частей бывшей единой древнерусской народности» (с. 189). «В результате ордынских нашествий и захватов литовских, польских, венгерских правителей шло формирование украинской (малороссийской) и белорусской народностей» (с. 190). Интересны пути формирования народностей у А. Н. Сахарова. Вот великорусская, например, образуется в результате наличия «общих задач в борьбе за национальную независимость с Ордой, Литвой и другими противниками, традиций, идущих из времен домонгольской Руси, стремления к единству» (какие молодцы!), а вот украинская и белорусская – лишь вследствие «ордынских нашествий и других захватов». То есть одни – крепкие и активные, а другие – некая пассивная масса. Хотя активней боролись с «ордынскими нашествиями» отнюдь не на территориях «великорусской народности» и отнюдь не там больше всего ощущались «традиции домонгольской Руси». Вспомним, что до прихода монголов Северо-Восток даже Русью никто не называл. Интересен факт, что украинцы и белорусы отделялись от великоруссов – хотя проще было бы сказать, что древнерусская народность распалась на тех и других. А в изложении А. Н. Сахарова от всего этого веет украинским сепаратизмом и «старшим братом». Приятно, что (видимо, по просьбе редактора) автор был вынужден добавить пункт «Нерусские народы» (две страницы, с 310-й по 312-ую). Мелочь, а приятно. Нашлось им таки «достойное место» в истории России.

Ну а дальше-то что? Получил некую льготу гетман Мазепа – был упомянут в двух предложениях: как вступивший в сговор с врагом и как бежавший после Полтавы. Обошлось без «предательства». Занимательной идеи о происхождении украинского знамени от шведского уже нет. А вообще чувствуется, что национальный вопрос и всякие народности Российской империи автора мало интересуют. В истории ХІХ в. в одном только предложении упоминается польское восстание 1830–1831 гг., а о столь же кровавом восстании 1863 г., определившим осознание в Российской империи «национального вопроса», вообще ни слова. Видимо, в империи не было проблем с национальностями: они попадают в изложение лишь по случаю их присоединения, в главах, посвященных «внешней политике», после чего исчезают и во «внутренней политике» уже не обнаруживаются. Ау! Где вы, народы «многонациональной России»?

Ну да ладно, бог с ним, с членом-корреспондентом А. Н. Сахаровым. Устал кандидат наук «русофоб» К. Ю. Галушко огульно критиковать просветительские труды метра. Тем более что в России плюрализм мнений, и посему – не одними книжками А. Н. Сахарова выстлан путь российской молодежи к глубинам исторического знания. Поехали дальше. По дежурным «больным темам» мы уже прошлись, об остальном – вкратце.

Если читатель не запамятовал раздел о «забытом» столетии украинской истории, его можно поздравить: мы снова встретились с Н. И. Павленко. Речь идет о еще одном российском учебнике по истории для 10 класса[20]. Неудивительно, что текст учебника 1989 г. повторяется в учебнике 2007 г., но в целом учебник 2007 г. весьма основательный, вдумчивый и толковый. В этом он явно будет «посильнее» учебника моего любимца А. Н. Сахарова, хотя для школы может быть и сложноват. Авторы не ударяются в бесплодные поиски варягов и русов – нескандинавов. Вятичи размещаются не в «истоках Волги», а на «Оке и ее притоках». Есть пункт «Соседи восточных славян» – не «враги». С соседями не воюют, а «общаются». Есть финно-угры, «поселившиеся на Русской равнине еще до появления славян», и это хорошо. Кочевники воспринимаются спокойно, их отношения с русскими княжествами не ограничиваются только враждебными разрушительными набегами. Неизбежная древнерусская народность возникает в пункте о «Культуре Древней Руси». На 32 с. учебника утверждается:

«Развитие древнерусской культуры неразрывно связано с возникновением единой древнерусской народности. При этом основанием ее формирования служила не столько этническая общность, – Русская земля объединила разные племена и этносы, между которыми наблюдались большие различия, – сколько единые литературный язык, вера, система духовных ценностей, утверждавшиеся в процессе христианизации, культура в целом».

Можно почти согласиться с авторами, но: «признаки» древнерусской народности делают ее настолько расплывчатой, что понятие «народность» здесь становится каким-то лишним. (Что касается употребления термина «народность», будь она древнерусская или украинская, то это научная бессмысленность.) Есть некая общность, есть «земля», но «разные племена и этносы» не могут составлять одну народность, ибо «народность» предполагает этническую целостность.

Распад Руси на уделы воспринимается авторами без особого душевного надрыва, ибо: «…земли, объединенные в своеобразный “суперсоюз” племен – Древнерусское государство, – не были прочно экономически и социально связаны, распад оказался неизбежен» (с. 37). О запрограммированности распавшейся «древнерусской народности» на будущую «централизацию» не говорится. Понятно, что «распад не означал утрату всех связей». Согласно традиции учебника 1989 г. (который был «российскоцентричен»), авторов больше интересует Северо-Восточная Русь и Новгород – но для истории России это уже вполне естественно и понятно. Зато упоминается, что Галицко-Волынское княжество просуществовало до середины XIV в. (Ура! Исправились!)

Констатируя некую провинциальность Северо-Востока («медвежий угол») по отношению к Югу, авторы компенсируют это тем, что рождают термин «Залесская Русь», который приписывают не себе, а «сознанию [тогдашних] жителей Поднепровья». Да не было у них такого в сознании! Заметим: это не придирки, а лишь попытка показать, как происходит вольное обращение с разными названиями и терминами, а выводы о его причинах и намерениях, вольных или невольных, здесь можно делать и самостоятельно. Когда во Владимир переносится «столица», то, в отличие от текста 1989 г., она переносится не из Киева, а из Суздаля (то есть столица княжества, а не Руси), что не может не радовать. Говоря о «борьбе с экспансией Запада», уже в равной мере отмечены и литовцы Миндовга, и Даниил Галицкий. Псков пребывает в 1242 г. в «союзном договоре с Ригой», а не захвачен немецкими феодалами. Александр Невский и Чудское озеро есть, однако его первой хрестоматийной Невской битвы 1240 г. – нет! И даже без объяснения причин. Неужели святой лик Александра Невского начинает меркнуть? Он (Александр) просто «соперничает» с братом Андреем, который был противником Орды, в то время как у А. Н. Сахарова Андрей борется против Орды исключительно из зависти к славе брата Александра, а не побуждаемый «патриотизмом». И Александр, отдавший монголам не завоеванное ими, – настоящий национальный герой. Правда, проблески «сахаровщины» встречаются и здесь. Уважаемый метр любит сравнивать «уровень развития» Руси и Запада. Н. И. Павленко и соавторы на с. 56 пишут:

«Русские княжества “стартовали”, несомненно, с более низкого уровня экономического развития, чем европейские страны в период образования национальных государств. Это значит, что участвовавшие в борьбе за политическую гегемонию русские князья должны были восполнять недостаток материальных ресурсов сосредоточением в своих руках огромной власти. Эта власть была призвана компенсировать экономическую недостаточность, изымая и направляя значительную часть общественного совокупного продукта на общенациональные цели».

Ну далась им эта национальная централизация! Все в погоне за схемой развития Западной Европы, равнение – на Запад. Может, так и нужно (хотя и там не все ясно с этими «национальными государствами»), но утверждалось же в книге ранее, что «из восточной окраины европейского мира русские княжества превратились в западную окраину Золотой Орды» (с. 51). Может, и вектор несколько сменился: если похожие цели достигаются разными средствами, то общий результат тоже будет несколько отличаться. Все равно «Европы» не получится, как ни распоряжайся «общественным совокупным продуктом». Но ведь ничего ужасного в этом нет, если вообще говорится об уникальности российской цивилизации и т. д. Может, она действительно уникальна?

Литва поначалу оценивается положительно как «балтославянское государство», предложившее русским князьям «альтернативу сопротивления, а не подчинения ордынским “царям”». Вскоре авторы компенсируют не существовавшую «Залесскую Русь» действительно фигурировавшей в источниках (например, в «Задонщине») «Залесской Ордой» (с. 59). В очередном пункте о культуре (XIV–XV вв.) мы на с. 86 опять встречаем «народности»:

«Существование в новых политических границах и социокультурных пространствах привело к распаду прежней общности и началу образования новых – русской (великорусской), украинской (малороссийской) и белорусской – народностей. Для их культур характерно осознание общности и генетической близости. Вместе с тем каждая из них обретает свои качественные черты, в которых ощутимы этнические особенности и специфические условия их исторического развития».

Похоже, авторам было бы действительно проще говорить именно о некой абстрактной «общности», а не о конкретной «народности». Чувствуется, что термин «народность» здесь действительно от лукавого, но изложено все не в пример корректнее, чем у А. Н. Сахарова. В остальном оба текста роднит отсутствие национального вопроса в Российской империи, отсутствие польских восстаний и национальной политики. Ну, и опять практически отсутствуют нерусские народы. Правда, кавказские горцы – не такие мерзавцы, как у А. Н. Сахарова, и Кавказ покоряется Россией более жестоко.

Обратимся к учебнику[21], один из авторов которого, И. Н. Данилевский (как и А. Н. Сахаров), является известным ученым – специалистом по Древней Руси. Вполне здравый и вдумчивый текст, сочетающий внимательный анализ политических, социальных и культурных процессов в «Руси и России».

Авторы, в отличие от А. Н. Сахарова, вполне научно, без излишней апологетики пишут о формировании индоевропейцев и вычленении из них балтославян, а затем и славян. Авторы не преминули дать (в отличие от других нами поминаемых) определение того, чем является «народ (или этнос)» (с. 9). «Замечаются» ими и соседи (не «враги») славян – балты, финно-угры и тюрки, хотя информация о них весьма краткая. На карте «Образование древнерусского государства» (с. 15) соседи выделяются цветом по языковой принадлежности (угро-финны, летто-литовцы) и хозяйствованию (степные кочевые племена). Карты в этом учебнике не являются копией советских учебных карт и информативнее последних. Варяги оцениваются нейтрально; авторы указывают, что существуют разные точки зрения на их происхождение. Тенденции к раздробленности Руси справедливо усматриваются с Х в., а ХІ в. заканчивается установлением династического правления отдельных ветвей потомков Ярославичей в отдельных землях-волостях. В параграфе о культуре Древней Руси говорится, что «при переводе священных текстов формировался литературный язык славян – церковно- или старославянский, положивший начало древнерусскому литературному языку» (с. 29). Правда, не указывается, что он в своей основе был староболгарским, а на каких языках (диалектах) говорило население, не входящее в число грамотных «священников и монахов (около 2 % взрослого населения)», не упоминается. Затем в более современной трактовке появляется древнерусская народность (с. 32):

«Традиционно считалось, что в древнейший период (до XII в.) на территории Древнерусского государства сформировалась единая древнерусская народность. Основой этнического образования были якобы единый язык восточных славян, а также общая территория проживания, единая экономика и общая традиционная культура. Впоследствии данная народность распалась, что привело к зарождению современных восточнославянских народов: русского, украинского и белорусского. Это произошло в эпоху раздробленности русских земель, когда отдельные княжества и области оказались разделены политическими, экономическими и культурными барьерами. Однако современные антропология, этнология, лингвистика, археология, нумизматика и метрология свидетельствуют, что такие барьеры появились задолго довозникновения Древнерусского государства, а между отдельными группамивосточных славян издавна наблюдались существенные различия. (Выделение мое – К. Г.) Лишь позднее, по мере христианизации русских земель, начался процесс формирования единой древнерусской культуры и единой древнерусской народности. Основой его явилось не столько общее происхождение населения указанных земель (как вы помните, здесь жили не только восточные славяне, но также угро-финские, балтские, тюркоязычные и другие народы), сколько единый литературный язык, единая вера, единая система духовных ценностей. Другими словами, появление на исторической арене древнерусской народности было бы невозможным без той культуры, которая сформировалась в первые столетия существования государственности у восточных славян».

После справедливого замечания, что традиционное российско-советское начало древнерусской народности, приходящееся на IХ – ХІ вв., не соответствует действительности, начинаются некоторые странности. Убедившись, что «с рубежа ХІ—ХІІ вв. Русская земля как нераздельное целое, находящееся в общем держании князей-родственников, перестала быть политической реальностью», мы выясняем, что «тем не менее этническое и культурное единство территорий, входящих в состав Древнерусского государства, сохранилось». Это что же получается? Если «в древнейший период (до ХІІ в.)» единая древнерусская народность не сформировалась (как можно понять из вышеприведенной длинной цитаты), то какое же «этническое единство» унаследовали земли-волости «с рубежа ХІ—ХІІ вв.»? Или формирование древнерусской народности происходит уже после того, как «Русская земля как нераздельное целое… перестала быть политической реальностью»? Ведь на той же с. 35 указано: «На обломках Киевской Руси возникли довольно крупные самостоятельные государства. Каждое из них вполне сопоставимо по своим формам и размерам с западноевропейскими раннефеодальными государствами». Как в таких условиях может формироваться «единая древнерусская народность»? Несколько парадоксальная получается ситуация, или же авторам, дающим в одном месте свое понимание понятия «народ (или этнос)», не совсем ясно, что же они подразумевают под «народностью». Определения же последней почему-то в тексте учебника нет, поэтому сложно уяснить, когда же и почему она формируется и почему позже, а не раньше, как «традиционно считалось». Опять вопрос о древнерусской народности лишь запутывает ситуацию: и сказать о ней вроде бы необходимо, но объяснить, что ж это такое, все равно никто не способен. Такое впечатление, что российским авторам было бы легче об этой самой народности не писать, ибо слишком много вопросов возникает. Легче писать ничтоже сумняшеся вообще о Руси как об истории России (в жанре А. Сахарова) и не поднимать сомнительных тем.

Относительно того, что конкретно считалось «Русской землей», авторы как будто следуют рекомендованной выше логике, то есть не уточняют. При описании периода раздробленности основное внимание привлекают не отдельные земли-княжества как территориальные образования (традиционный подход), а типы организации власти, или, как сегодня бы сказали, политические режимы. Выделяются три типа: раннефеодальная монархия, феодальная республика и деспотическая монархия. Первый тип – это Киевское и Галицко-Волынское княжества, второй – Новгород, третий – Северо-Восток (Ростов, Суздаль, Владимир-на-Клязьме). В этом анализе можно усмотреть либерально-гражданские установки авторов, желающих, дабы в учебнике делались поучительные выводы о «сквозных проблемах» российской государственности.

Подробнее, чем в других учебниках, здесь рассматривается экспансия Монгольской державы и вполне справедливо пишется, что неожиданное спасение Западной Европы было вызвано смертью в Монголии «великого каана» и необходимостью выбора нового. Внимание авторов к «политическим режимам» позволяет им не сваливать все проблемы, связанные с российским деспотизмом, на «Иго», а вполне корректно уточнить, что «близость систем управления Северо-Восточной Руси и Орды закрепила и расширила деспотический принцип на территории княжеств, подпавших под гнет завоевателей» (с. 50, курсив мой – К. Г.). Далее следует грустный рассказ, как владимирские князья приглашали монголов для устранения политических оппонентов. «Дальнейший ход событий на северо-востоке Руси является историей борьбы князей за право распоряжаться этими землями от имени Орды» (с. 51), а не какая-то там борьба за освобождение Русской земли.

Вполне в духе книги одного из авторов И. Н. Данилевского «Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.)»[22] представлена фигура Александра Невского: он отнюдь не столь «велик», как изображается в других учебниках. Битва на Чудском озере занимает действительно достойное место: не страничное описание «ледового побоища», а одно предложение в перечислении целого ряда сражений с немецкими рыцарями. Достойная роль отведена и литовцам, разгромившим крестоносцев в 1236 г. под Шауляем: «Продвижение завоевателей на восток было не просто остановлено – их отбросили назад, к границам 1208 г.» (с. 54). Помянут и Даниил Галицкий, а окончательная точка в войнах с Орденом поставлена в 1268 г. Раковорской битвой, где победили войска переяславльского князя Дмитрия Александровича. Последний же широкой общественности России практически неизвестен (равно как и сама Раковорская битва), поскольку все думают, что Орден разгромил Александр Невский еще в 1242 г. Кстати, Невская битва 1240 г. в данном учебнике отсутствует (без объяснений), как и в учебнике Н. И. Павленко и соавторов[23]. Здесь, в пределах одного предложения о Чудском озере, написано загадочное: «Александр Ярославич, вошедший в историю под прозвищем Александра Невского» (с. 55). А почему именно под таким прозвищем? Возможно, просто не хотелось объяснять, что чрезмерно много популярных выдумок связано с «Невским», а школьникам рано знать, что в российской истории много таких «искажений»… То есть, как и со многими другими вещами: то, о чем неприятно говорить, становится «фигурой умолчания». Хотя это тоже некий шаг к истине… Но умолчание никак не поможет юным зрителям российского киношедевра «Александр. Невская битва» (2008 г.), поставленного в жанре «музыка народная, слова ФСБ». Историческая правда – это, детки, для специалистов…

Переходим к Литве, и на с. 55 читаем:

«Великое княжество Литовское, Жемоитское и Русское в древнерусских летописях и в современной литературе именуют Литвой. Сами жители княжества называли его Русью. И на то были основания: в состав Великого княжества входили почти все (выделение мое – К. Г.) крупные политические и экономические центры киевской Руси».

Далее авторы описывают героическую борьбу жителей княжества на двух фронтах – против Ордена и против Орды. Это – прогрессивный момент, поскольку традиционно в учебниках описывалась борьба исключительно «Северо-Востока Руси», который боролся не так интенсивно (хотя попытки бывали), да и выступал скорее как представитель Орды, а не ее противник. Делам Литвы и Даниила Галицкого уделено должное внимание. «Таким образом, к середине 60-х гг. ХІІІ в. западнорусские и литовские земли слились в достаточно мощное государственное объединение. Несмотря на династические, этнические и конфессиональные противоречия, оно представляло собой устойчивый политический союз» (с. 56). Осталось выяснить: а что случилось с «единой древнерусской народностью»? Исходя из принципа употребления этого понятия авторами, она как раз должна была укрепиться в пределах Великого княжества Литовского, ибо, в отличие от периода распада Руси, когда единство народности «сохранялось», русские земли теперь обрели и единство политическое. Но эволюции этой народности тоже попадают в число «фигур умолчания». Причины этого открываются читателю в следующем параграфе – «Борьба за политическую гегемонию в Северо-Восточной Руси».

Из него можно узнать, что «страна восстанавливала силы». Речь, видимо, идет о Руси вообще, поскольку сей процесс «особенно быстро шел на Северо-Востоке». Потом мы с удивлением узнаем, что в этом «сказывалась удаленность от ордынцев» и сложные природные условия («обилие непроходимых лесов и топей»). Хотя некоторое знакомство с географией (например, по картам в этом учебнике) позволяет думать, что «Северо-Восток» находился все же ближе к Орде, во всяком случае, к ее столице, чем Великое княжество Литовское. Суть все же, видимо, не в расстоянии, а в теплых отношениях князей с этой самой Ордой. Жители большей части Руси (в Литве) страдали, испытывая неприязнь к Орде, а не из-за близости к ней. Но последующий вывод автора на с. 57 вполне ожидаем:

«Все это предопределило роль Северо-Восточной Руси и входивших в сферу ее влияния Новгорода и Пскова в дальнейшей истории страны (какой? Выделение мое – К. Г.). Она стала центром консолидации экономических, военных и культурных сил, что в итоге способствовало освобождению Руси от ордынского владычества».

Позвольте, но на предыдущих двух страницах мы прочитали, что «почти все крупные политические и экономические центры киевской Руси» уже вошли в Великое княжество Литовское. Не вошли только Северо-Восток и Новгород со Псковом. Тогда какую такую «Русь» собирался «Северо-Восток» освобождать от «ордынского владычества»? Такое чувство, что, только-только решившись на поминание некоего очевидно достоверного факта (например, о вхождении большей части русских земель в состав Литвы, которая их уже объединила «для отражения внешней опасности» – или «защитила», как пишут в другом учебнике), авторы опять сползают в кювет советской схемы с «захватом русских земель литовскими феодалами». И упомянутая перед этим борьба Литвы «на два фронта» вдруг забывается, ибо всплывает патетическая старая тема о богоизбранности «Северо-Востока» для миссии низвержения ордынского ига. Ну что поделаешь: долго собирались низвергать, долго. Поэтому земли большей части Руси, которые «низвергли» раньше, тоже становятся «фигурами умолчания». Хотя можно иначе трактовать мысль авторов. Если считать «Русью» только «Северо-Восток», вроде всё правильно. Однако тоже какая-то глупость получается: ведь только что «Русью» была Литва (с. 55). А все потому, что нигде не говорится о том, что называлось в период Руси «Русью», а что – нет. И не сказано было, где же заканчивается «Русь» и начинается «Россия», каковы их географические и хронологические пределы. Вот от этого и путаница, и непоследовательность. И «страна» получается непонятно какая.

Читаем дальше. Через две страницы пункт «Начало объединения русских земель». Только что большую их часть объединило Великое княжество Литовское, а тут все заново… Или предыдущий параграф писал другой соавтор, не согласовав с писавшим следующий, в каком состоянии передает ему русские земли, и тому пришлось начинать все сначала. Может, имело бы смысл просто дать новый старт, сказав: а тут, детки, начинается история не Руси, а России – и все стало бы на свои места. Литва (Русь) – Литве (Руси), Россия – России. Каждый занимается объединением своего. Но как потом объяснить борьбу московских князей с Литвой за древнерусское наследство? Значит, «Северо-Восток» должен максимально долго оставаться единственно правильной Русью, чтобы читатель не заметил несоответствий.

Авторы пишут, что «сама политика Орды способствовала возникновению таких (объединительных – К. Г.) тенденций, поскольку ордынские ханы всячески стремились укрепить власть великого князя, защищавшего их интересы в Северо-Восточной Руси» (с. 59). А что же тогда «способствовало освобождению Руси от ордынского владычества» (с. 57)? Как могли великие князья желать «освобождения», если ханы всячески стремились укрепить их власть? Странные какие-то люди: кусают руку дающую… Пишется, что «рост относительной самостоятельности русских земель (опять же, каких «русских»? – К. Г.) происходил и благодаря начавшейся в 1359 г. в Орде “Великой замятне”» (с. 59) Выходит, «рост самостоятельности» произошел из-за разборок в Орде. Смутное время, неясно было, кто правильный хан, – кто же будет укреплять власть великих князей? Приятно, что авторы отошли от традиционных воззрений на запрограммированность Москвы на историческую миссию, отдавая должное и Твери как «возможному центру объединения русских земель». Но это никак не влияет на традиционную запрограммированность Северо-Востока на объединение остальных «русских земель». Тут воззрения давно знакомые.

В весьма удачных отступлениях, названных «Штрихи к портрету времени», авторы дают читателю возможность понять, как воспринимали определенные явления их современники. Например, ведя речь о Мамаевом побоище (Куликовской битве 1380 г.), автор на с. 64 пишет:

«Мамаево побоище – так в источниках называют Куликовскую битву (1380) – историки рассматривают как ключевой момент в становлении национального самосознания русских людей и поворотный пункт в антиордынской борьбе. Это был переход к вооруженному сопротивлению. Однако такую оценку события в устье Непрядвы получили лишь столетие спустя. Современники же, видимо, считали битву всего лишь одним, хотя и важным, эпизодом, связанным с исполнением Дмитрием Донским своих обязательств перед ханом Тохтамышем. Дмитрий Иванович разбил войско узурпатора Мамая и тем самым очистил престол для своего господина. Недаром одним из первых с победой Дмитрия поздравил именно Тохтамыш. Дальнейшее поведение Дмитрия Ивановича, который в 1382 г. “не посмел руки подняти на царя” и оставил Москву на разграбление ордынцам, как будто подтверждает это. Тем не менее, в конце жизни Дмитрий без разрешения Орды завещал ярлык на великое княжение своему сыну, что явно говорило о росте политического статуса московского князя. Разгром в 1395 г. Тохтамыша среднеазиатским завоевателем Тамерланом позволил сыну Дмитрия, Василию I (1389–1425), приостановить выплату дани. Но опустошительное вторжение в 1408 г. правителя Орды эмира Едигея заставило его возобновить “ордынский выход”».

Эта цитата позволяет нам избавиться от еще одного пафосного исторического момента. Если раньше авторы каким-то образом потеряли Невскую битву и сократили описание Ледового побоища до одного предложения, то и историческая роль Куликовской битвы у них явно перемещается в историческое сознание потомков, где существенную роль играет идеология, а не реалии прошлого.

И вот наконец дело доходит до «Объединения русских земель под властью Москвы» (недавно было, как мы помним, «Начало объединения русских земель»). То есть процесс объединения завершается. Но, опять же, каких русских земель, если, как было сказано выше, большая часть Руси – в Литве? Значит, верным было предположение, что, по мнению авторов, все русские земли – это северо-восток Руси. Странно, а что тогда делать с главой (всего их девять) «Русь в ІХ – начале ХІІ века», где этот самый северо-восток практически не упоминается, все Киев какой-то? Так где ты, Русь-матушка? Что-то мы тебя потеряли…

Впрочем, тут возникает некое уточнение: «С этого времени (присоединения Новгорода (1477 г.) и Твери (1485 г.) – К. Г.) принято говорить о существовании единого государства – Московской Руси» (с. 65). Интересно: нет сведений о том, что это государство в каких-то документах называлось «Московская Русь». Было лишь Великое княжество Московское, потом Московское царство, государь которого, конечно, мог называть себя «государем Московским и всея Руси», но не «Московской Руси». Потом уже Российская империя – с 1721 г. Хотя ответ достаточно прост и содержится в самой цитате: «принято говорить». Но зачем же придираться к мелочам? Ведь если «принято говорить», то все ясно. Здесь мы замечаем деликатный момент «перетягивания одеяла»: сначала была просто большая-пребольшая Русь, потом плавно «русскими землями» становится только ее северо-восток, а после этого (когда мы уже привыкли, что Русь находится именно там) она принимает ненавязчивое наименование «Московская Русь». Так принято говорить. Улавливается «принятая» цепочка преемственности, основанная на некоторой подмене понятий. Каждый учебник эту подмену производит по-своему: кто-то придумывает «Южную Русь» и «Северную Русь» (такими понятиями якобы оперировали в Древней Руси), кто-то рассуждает о «переносе политического центра» или «столицы», кто-то вообще не уточняет и просто «продолжает разговор», начатый с древнего Киева.

В этом контексте надо внимательно следить за тем, когда в том или ином учебнике «исчезает» «защитившая часть русских земель от Орды» Литва. Это зависит от того, когда авторы считают, что наступил подходящий момент перевести ее в разряд «фигур умолчания», чтобы читатель поскорее забыл, где находится Русь. Она потом неожиданно всплывет в Москве. Обычно Литва исчезает к концу XIV в., точнее, с Куликовской битвы 1380 г., когда Москва наконец-то берется за дело «освобождения» Руси (правда, как мы видели, это некоторое преувеличение).

Теперь перейдем к учебнику А. А. Данилова и Л. Г. Косулиной «История России с древнейших времен до конца XVI века»[24]. Он кое в чем представляет собой весьма здоровую альтернативу тем «перегибам», которые были свойственны предыдущим учебникам, а в других моментах следует старым шаблонам.

Начинают авторы «рубкой сплеча»: «До появления славян в Восточной Европе она была заселена другими племенами (финно-уграми и балтами – К. Г.)» (с. 14). Возникает вопрос: какими пределами авторы ограничивают «Восточную Европу» и о каком периоде речь? На с. 7 мы читаем, что приблизительно в V в. до н. э. славяне, выделившись из «балтославянских индоевропейских племен», «освоили территорию от среднего течения реки Днепр до реки Одер и от северного склона Карпатских гор до реки Припять». Следующее расселение у них приходится на VI в. н. э. Остается неизвестным, относят ли авторы «территорию от среднего течения реки Днепр до реки Одер и от северного склона Карпатских гор до реки Припять» к Восточной Европе. Исходя из контекста, Восточная Европа явно не охватывает эти земли – то есть, видимо, это Европа Центральная? Есть ли здесь некая воображаемая граница между «Европами» по Днепру? Сложно судить.

Дальше описывается быт финно-угров и их слияние со славянами, взаимные заимствования. Поминается и влияние степных иранцев. И вот, наконец-то, пункты «Тюркский и Аварский каганаты», «Хазарский каганат», «Волжская Булгария и Византия». «Таким образом, восточнославянские племена жили в окружении многих народов. Некоторые из них оказали значительное влияние на язык, культуру и быт восточных славян» (с. 19). Возразить нечего.

Варяги оказываются скандинавами. «Русы – это та часть норманнов, которая осела в землях восточных славян. Проживая рядом со славянами, русы постепенно смешивались с местным населением, перенимали их язык и обычаи» (с. 23). И никаких комплексов исконного превосходства славянской расы! Говоря об образовании «государства Русь», авторы справедливо замечают, что «поскольку это было первое, самое древнее государство восточных славян, то историки называют его Древнерусским государством или Киевской Русью» (с. 25). Правда, эти положительные сигналы несколько портятся хрестоматийно советским пониманием древнерусской народности. Ясно, что были моменты общности, княжеская дружина, торговля и т. д., но вряд ли можно однозначно утверждать, что «с течением времени люди перестали отождествлять себя кто с полянами, кто с древлянами, кто с радимичами, они стали себя считать единым целым» (с. 49). Перестав быть полянами и проч., они стали не «единым целым», а киевлянами (кыянами), черниговцами, смолянами, суздальцами. Это Рюриковичи и другие элитные слои могли себя считать чем-то таким. «Возникал и развивался единый древнерусский язык» (с. 49), но какая масса людей на этом языке говорила или писала? Это был книжный, письменный универсальный язык, но в разных частях государства в него проникали отголоски различных живых говоров, которые были весьма далеки от староболгарской основы. Не стоит элитные явления распространять на все население. «Древнерусская народность» слишком уж очевидно распалась, и, видимо, причины этого в чем-то коренились. Использование понятия «народность» заставляет авторов слишком уж «подтягивать» исторические реалии под шаблон этого термина. Говоря о раздробленности, авторы, опять же, вынуждены уточнять, что «тем не менее, раздробление Древнерусского государства не привело к исчезновению понятия Русской земли как единого целого. Во всех княжествах и землях проживали люди, составляющие единую древнерусскую народность, они говорили на одном языке, исповедовали единую религию» (с. 81). Слишком уж много они успели за 150 лет после принятия христианства. Слишком уж это все категорично и слабо доказуемо. У Н. И. Павленко и соавторов изложение этих процессов гораздо более последовательное.

Рассуждая об «освоении Северо-Восточной Руси», авторы говорят о ее позднем заселении славянами, а что касается Ростова, то он у них «возникший как племенной центр вятичей» (с. 85). Ну до прихода вятичей он возник, до. Юрий Долгорукий «превратил Ростово-Суздальскую землю в обширное независимое княжество» (с. 85), а Андрей Боголюбский расправился с Киевом, как раньше поступали лишь с «чужеземными городами» (с. 87). Почему? Как разные варианты государственной организации Руси фигурируют Ростово-Суздальское княжество, Галицко-Волынское и Новгородская республика. Говоря о монгольском нашествии, авторы, в отличие от советского учебника, поминают о том, что Киев на момент нападения монголов принадлежал Данииле Галицкому. Правда, и здесь фигурирует устаревшая мысль об «обескровленных монгольских войсках», которые лишь из-за этого не выполнили «завещание Чингисхана», не пошли дальше на Запад от Адриатики. Хрестоматийно-помпезной осталась сомнительная Невская битва – вспомним, она уже начала исчезать из других учебников. Битва на Чудском озере сопровождается традиционными преувеличениями. Радость «освобожденного» Пскова трудно представить, поскольку псковичи воевали против Новгорода. Он был их традиционным врагом и конкурентом. Литовцы и Даниил Галицкий в борьбе с Орденом опять не участвуют. В общем, старая советская песня продолжается: «Политический центр Руси переместился из разоренного Киева во Владимир. Сюда же в 1299 г. перенес свою резиденцию митрополит» (с. 115). А куда же делся Галич, поминаемый в предыдущих разделах? Опять тот же вопрос: кто-то из авторов может объяснить, чем Русь отличается от России? Тогда не возникало бы вопроса, почему до 1241 г. Галич есть, а потом исчезает. Как это все объяснить? Должна же быть какая-то логика изложения! Или возьмем Русь. Почему она вдруг начинает менять свои пределы и очертания?

Говоря о «борьбе русского народа против ордынского владычества», авторы уделяют-таки абзац Даниилу (признаем, есть за что), но ясно, что гораздо значимее национальный герой Александр Невский, который «подавил выступление новгородцев, направленное против ордынского порабощения» (с. 118), – но он лишь «хотел дать своей стране возможность скорее восстановить силы, подготовиться к будущей борьбе за свободу». Ясное дело, нет вопросов. Поэтому пришлось перед этим сказать, что после «смерти Даниила Орда предприняла ряд нашествий в Юго-Западную Русь, которые окончательно подорвали ее хозяйство, ослабили княжескую власть». А то ведь не понять, почему прав был Александр Невский. Поэтому, если советский учебник похоронил Юго-Западную Русь в 1241 г., то современный российский дал ей еще двадцать пять лет, «забыв», правда, про оставшиеся семьдесят. Как она протянула до 1340-х годов? Дальше все знакомо: «именно тогда началось экономическое отставание нашей страны от западноевропейских государств (а почему тогда с Западом Невский так боролся, «восстанавливая силы страны»? – К. Г.). Прервались связи южных и юго-западных княжеств с северо-восточными» (с. 119). Да, прервались, но у брата Александра Андрея Ярославича были неплохие связи с Даниилом Галицким – они хотели вместе воевать против Орды. А кто тогда связи прервал? Наверно, Александр Невский.

Как и в советском учебнике, угробленное монголами Галицко-Волынское княжество неожиданно воскресает ввиду необходимости упомянуть литовцев. Идеологический шаблон одного периода, видимо, уже не совпадает с «матрицей» другого раздела. В 1263 г. литовский князь Войшелк «заключил союз с галицко-волынскими князьями, признав их старшинство» (с. 122). При Гедимине (1316–1341 гг.) «некоторое время соперником литовского князя на юге оставалось Галицко-Волынское княжество» (с. 123). Как видим, существует жизнь после смерти. Впрочем, в целом оценка Великого княжества Литовского до распространения католичества в XV в. остается позитивной. Утверждается, что Литва «имела все шансы стать центром притяжения и для северо-восточных и северо-западных ее [Руси] земель» (с. 127). Но шансом, видимо, не воспользовалась, поддавшись западным влияниям. Смирившись с равными шансами Северо-Востока и Литвы на притяжение русских земель, авторы учебника все же еще разок норовят «потерять» Галицко-Волынское княжество – уже на карте. Карта «Великое княжество Литовское в XII–XV вв.» – так же, как и другие, – является лишь слегка подчищенной картой из советских учебников, но если раньше она опиралась на реалии XIV в. и на ней в виде заштрихованного участка фигурировала некая загадочная территория, деликатно названная «Русские земли, захваченные Польшей и Литвой в середине 14 века» (то есть Галицко-Волынское княжество), то в новом российском учебнике эта загадка устранена: пределы Литвы и Польши даются на 1462 г., что позволяет избавиться от двусмысленности. Правда, в учебниках А. Н. Сахарова и Н. И. Павленко и соавторов этой карты вообще нет, что тоже вызывает разные вопросы о мотивациях. И еще: если в советском учебнике государственным языком Литовского княжества является «русская мова», то в этом российском – «русский язык». А то вдруг вопросы возникнут насчет «мовы».

Теперь о культуре. Снова возвращаемся к старому вопросу: где заканчивается Русь и начинается Россия? В разделе «Культура русских земель в XII–XIII вв.» в пунктах «Накопление научных знаний» и «Литература» поминаются только памятники или персоналии, связанные с Южной Русью, а вот в пункте «Зодчество» – только сооружения Северной Руси. А почему? Зодчество в XII–XIII вв. развивалось только здесь? Неправда. Тогда каков критерий? Следует ли распространить все многообразие культуры на все «русские земли» или ограничиться только «Северо-Востоком»? Или то, или другое – в противном случае необходимо объяснить, что конкретно имеется в виду. Такое впечатление, что Северо-Восток мощно и монопольно «вступает», когда там появляется что-то достойное внимания, «другие русские земли» тут же забываются напрочь, – но они ничтоже сумняшеся оказываются в основе изложения, когда Северо-Востоку нечем похвастаться. «Монгольское владычество надолго прервало культурные связи Руси с Европой» (с. 136). Какой Руси? Если Северо-Восточной – да, но если вас так беспокоят связи Руси с Европой, то связи Западной и Юго-Восточной с нею не прерывались. И посему некоторой насмешкой выглядит резюме к разделу: «Русский народ не утратил своего культурного единства. Местные различия лишь обогащали русскую культуру. Именно в культуре ярче всего проявились идеи укрепления единства Русской земли» (с. 136). «Единство» – это такая вещь, о которой удобно вспоминать, когда «местные различия» могут обогатить «историю России», а когда неудобно, то оно исчезает.

Ну что еще сказать? Грустно все это. Проще всего вообще не читать, что пишут об «общей истории» в России, – нервы будут целее. Но можно еще пару слов добавить о Литве. Изложение по ней закончено 1377 г. (смерть князя Ольгерда). Непонятно, почему именно тогда. Параграф называется «Русь и Литва», однако отношения «Руси» и «Литвы» не закончились в 1377 г. Большая часть Руси в эту самую Литву входила потом еще почти двести лет, а «отношения» Московского государства с ней продолжались до образования Речи Посполитой в 1569 г. Возможно, дело в том, что при Ольгерде просто закончилось литовское «собирание русских земель», пока литовцы «защищали их от Орды». И уже вскоре, в следующем, XV в., Литва должна «оказаться» врагом Московского государства в этом «собирании», а зачем подробно – о враге? Хотя момент превращения защитника во врага можно формально отнести лишь к 1480 г., когда закончилось для Московского государства «иго» и, соответственно, литовцам уже не было нужды «защищать русские земли от татар». После этого надо было уже отдавать «захваченные русские земли» их настоящему хозяину. Пафос борьбы с ордынским игом в российском учебнике понятен, но тогда о Литве вообще не надо писать. Ведь «защита» предполагает войну, а удачная защита – победы. «Во времена княжения Ольгерда к Литовскому государству были присоединены Брянская, Северская, Черниговская и Подольская русские земли» (с. 125). Да, но каким образом? Естественно, что в российском учебнике победа литовцев над татарами в 1362 г. на Синих Водах не может быть упомянута до эпического рассказа о Куликовской битве в 1380 г. Хотя, по большому счету, битва на Куликовом поле была актом скорее символическим, поскольку от татар тогда никто не освободился, а через пару лет последние сожгли Москву. А вот после битвы на Синих Водах у них отобрали Подолье и Приднепровье. Не имели права литовцы побеждать татар – как и Даниил Галицкий. Они были просто недостойны этого. Вполне естественны в российском учебнике пять страниц, посвященные Куликовому полю: борьба за независимость, ясное дело. Дали Мамаю по первое число, а потом просто «не срослось» – рано еще было. Но оговорка на с. 154 рушит весь пафос осознанной борьбы за национальное освобождение:

«Собрав большие силы, он [Тохтамыш] в 1382 г. двинулся на Москву. Дмитрий, узнав о походе ордынцев, отправился собирать войска в северные волжские города. Но большинство русских князей не поддержали Дмитрия Донского в его борьбе с Тохтамышем, так как этот хан, в отличие от Мамая, был потомком Чингисхана».

Вот тебе раз! Воевали-то с Мамаем вовсе не потому, что хотели независимости от Орды, а потому что он был незаконным ханом, узурпатором. А против настоящего Чингизида – какие войны? Это ж законный правитель! Поэтому о Литве действительно лучше вообще не писать, а то вдруг кто-то заинтересуется, как было на самом деле? Лучше промолчать или забыть, как про Галицко-Волынское княжество. И тогда история России будет объективной, правдивой, логичной, последовательной и опирающейся лишь на достоверные исторические фаты – точно такой, как история СССР.

Что касается украинских учебников, то у них «язв» тоже вполне достаточно: противоречиво смешались традиции советской исторической и украинской национальной дидактики, когда путь социального освобождения народных масс, запрограммированный на построение коммунизма, заменяется на запрограммированный путь украинцев к национальному освобождению. Далеко не всегда авторы склонны пояснить, как из русинов получились украинцы, зачастую путают понятия «этнос» и «нация», затаскивая последнее в Средневековье. Нередко забывают о роли и историческом значении других этнических групп на украинской территории – поляков, евреев, немцев, русских, зацикливаются на деструктивной роли Крымского ханства, а ведь крымские татары – легитимные коренные жители современной Украины и заслуживают более корректного отношения. Зато авторы никогда не забывают, когда появляется слово «Украина», и четко знают, историю какой территории они освещают. А просчеты относительно других национальностей уже потихоньку устраняются на уровне учебников для вузов – уместно и здесь помянуть добрым словом книги Натальи Яковенко и Павла Магочия.

«Перезагрузка» Петра I

Политика

После смерти сына Алексея Михайловича Федора Алексеевича (1682 г.) правили братья Петр и Иван при регентстве их сестры Софьи Алексеевны, а с 1689 г. началось единоличное царствование Петра I, который с 1698 г. начал масштабные реформы в Московском государстве. После длительного путешествия странами Западной Европы он начал процесс вестернизации России, свойственный и последующим периодам существования российского государства. Этот процесс проявлялся как во внешних формах – изменении обычаев и моды, так и в модернизации армии, государственного управления и экономики, активизации внешней экспансии в сторону Европы.

Полярные оценки деятельности Петра I, личности неординарной, в общественной мысли и историографии России связаны с тем, что внешние формы модернизации осуществлялись традиционными для Московского государства архаичными и деспотическими методами, внешняя и военная сила достигалась за счет истощения внутренних ресурсов общества. Развитие промышленности и торговли, инициированное Петром I, не сопровождалось теми социальными изменениями, которые происходили в Западной Европе. Модернизация опиралась на крепостническую аграрную экономику, которая тормозила социальную мобильность населения и технологические инновации. В политическом смысле реформы Петра I только укрепили абсолютную власть царя и убрали последние рудименты сословного представительства, уничтожили основные институты политического и идеологического воздействия, которые могли противостоять власти царя (боярская дума и патриаршество), основной опорой монархии стали дворяне, иерархически организованные в соответствии с Табелью о рангах 1722 г., а церковь была поставлена под контроль государства (Святейший Синод). Внедрялась унифицированная система администрации (коллегии и губернии), которая заменила предыдущие пестрые органы власти и территориальные образования. В 1708 г. страна была разделена на 8 губерний: Московскую, Ингерманландскую, Архангелогородскую, Киевскую, Смоленскую, Казанскую, Азовскую и Сибирскую.

Во внешней политике Петр I сначала совершил удачную попытку завоевать выход к Азовскому морю (Азово-Днепровские походы 1695–1696 гг.), но затем его основное внимание было сконцентрировано на получении выхода к Балтике в борьбе со Швецией. Северная война 1700–1721 гг. стала тем внешнеполитическим шагом, который в результате вывел Россию в число ведущих европейских государств. Неудачи начального этапа войны имели следствием создание регулярной армии и флота, переориентацию всей экономики страны на достижение военных целей и развитие новой столицы – Санкт-Петербурга, основанного в 1703 г. В 1708 г. военные действия переместились на украинские земли, где гетман Иван Мазепа перешел на сторону шведского короля Карла ХII. Полтавская битва 1709 г. принесла победу московским войскам, но после нее в конфликт вступила Османская империя. Прутский поход 1711 г. Петра I оказался неудачным, завоевания в Приазовье были утрачены; но на севере инициатива уже принадлежала русским, и в 1721 г. Ништадтский мир закрепил получение Московским государством Ингрии (Ижоры), Карелии, Эстляндии, Лифляндии, юга Финляндии.

Культура

Культурные процессы в Московии XVI–XVII вв. характеризуются рядом постепенных модернизационных сдвигов, которые в конце привели к многоплановым реформам Петра I. Драматические события времен Ивана IV Грозного способствовали активизации общественной мысли, правда, на «политическом уровне» единственным критиком царя выступил князь-эмигрант Курбский. Несмотря на препятствия церковных кругов, с 1550-х гг. постепенно начало развиваться книгопечатание, однако к концу XVII в. стали публиковать только богослужебную литературу. XVI в. стал временем расцвета книжной миниатюры, появления гравюр, а в XVII в. возник жанр светского портрета-парсуны[25]. Архитектура наследовала традиционные местные формы предыдущих времен; вершиной «шатрового стиля» стал собор Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву (собор Василия Блаженного, 1555–1561 гг.).

С середины XVII в. начала формироваться европеизированная светская придворная культура, которая демонстрировала совершенно новые жанры (возник местный театр), привела к появлению синтетических стилей (так называемого московского, или нарышкинского, барокко). События Смуты и церковного раскола ослабили авторитет православной церкви, а появление в России значительного числа западнорусских (в частности, украинских) и греческих монахов, священников, иерархов, проникновение публикаций из Киево-Могилянского культурного круга способствовали активизации западных и светских воздействий в церковной жизни. Одним из проявлений этой тенденции стало создание учебных заведений, крупнейшее из которых – Московская славяно-греко-латинская академия (1687 г.).

Целью реформ Петра I в культурной сфере стали модернизация и вестернизация Московии («приведение нашего Отечества в сравнение с прочими»), что проявилось в ряде шагов – от изменения обычаев двора, создания светских и научных учреждений до регламентации внешнего вида подданных. Были изменены даже летоисчисление и счет часов суток, кириллический шрифт и обозначения цифр. Создавались технические учебные заведения (преимущественно военного направления), осуществлялись исследовательские географические проекты, был создан первый музей (Кунсткамера) и Академия наук (1724 г.). Изменения поддерживались на идеологическом уровне и украинскими авторами, работавшими в России, такими как Феофан Прокопович и Стефан Яворский.

Украина и Российская империя

Российская империя – русское государство, существовавшее в период с 1721 до Февральской революции 1917 г. и провозглашения республики.

Российскую империю провозгласил царь Петр I по итогам победоносной Северной войны 1700–1721 гг., в результате которой Московское государство получило выход к Балтийскому морю. Переименование Русского царства в Российскую империю можно считать весомой декларативной формальностью, поскольку этот акт фиксировал не какие-то фундаментальные изменения государственного устройства, а скорее существенный рост внешнеполитических амбиций монархии. Это изменение статуса должно было способствовать восприятию России в Западной Европе не как периферической, «варварской» или «азиатской» страны (согласно распространенным стереотипам), а как одной из ведущих держав континента.

Статус империи предоставлялся в европейской политической традиции государствам – претендентам на универсальную власть, опирающуюся на римско-византийское наследство. Название государства теперь опирается на греческий эквивалент топонима «Русь» (Ρωσία – Росия), распространенный в православной традиции. Несмотря на то, что Пруссия и Голландия немедленно признали новый титул московского царя, процесс внешнего признания имперского статуса России был длительным: Швеция – 1723 г., Османская империя – 1739 г., Великобритания и Австрия – 1742 г., Франция и Испания – 1745 г.; последней его признала Речь Посполитая – 1764 г.

Столицей Российской империи был сначала Санкт-Петербург (1721–1728 гг.), затем Москва (1728–1730 гг.), затем – снова Санкт-Петербург (Петербург) (1730–1917 гг.) (в 1914 г. город был переименован в Петроград).

Российская империя была третьей по площади из всех держав, когда-либо существовавших (после Британской империи и Монгольской империи). Государство простиралось от Северного Ледовитого океана на севере до Черного моря на юге, от Балтийского моря на западе до Тихого океана на востоке, обладая определенное время и частью Североамериканского континента. Возглавлял империю монарх, император Всероссийский, который пользовался ничем не ограниченной, абсолютной властью до 1905 г.

Основы административного и политико-правового функционирования Российской империи заложил Петр I. В ходе его реформ (1698–1725 гг.) политический режим Московского государства, в котором еще присутствовали определенные рудименты сословно-представительной монархии, был трансформирован в абсолютную, или самодержавную монархию. Российский абсолютизм XVIII в. представлял собой изменчивый, зависящий от внутри- и внешнеполитической конъюнктуры симбиоз некоторых западноевропейских административных институтов, идеологической риторики, рациональных принципов организации государственного управления, армии и территориального устройства (элементы внешней вестернизации), адаптированных к свойственных Московскому государству архаических (в европейском контексте) и цивилизационно своеобразных норм политико-правовой культуры, социальной структуры и характера экономики. Учитывая эту особенность, до сих пор дискуссионными в историографии остаются вопросы сущности и особенностей российского абсолютизма (или абсолютизма как стадии российского феодализма), соответствия западноевропейским проявлениям этого явления. Обсуждается вопрос, имел ли российский абсолютизм системный и объективный характер, или же он был результатом просто ряда случайностей и следствием персональных действий Петра I и Екатерины II, и уместно ли вообще употреблять термин «абсолютизм» относительно России.

После смерти Петра I в 1725 г. в России началась эпоха дворцовых переворотов, когда всевластие императора сочеталось с вооруженным вмешательством в «высокую политику» элитных дворянских гвардейских полков и жесткой конкуренцией дворцовых группировок. В зависимости от личностных качеств очередного монарха и политических и социальных компромиссов, на которых держалась его власть, внутренний контроль государства и его внешняя экспансия периодически то сокращались, то активизировались.

Ряд внешних факторов обеспечил стабильность Российской империи. Безопасности западного направления внешней политики способствовало прекращение экспансии Швеции, заметное ослабление Речи Посполитой, которая с начала, а особенно с середины XVIII в. превратилась в субъект политических манипуляций и посягательств со стороны России, Австрии и Пруссии. Крымский ханат и Османская империя представляли возможную угрозу только пограничным регионам. Отсутствие опасных противников в ближайшем геополитическом окружении укрепило влиятельный международный статус и самодостаточный характер внутриполитического развития российского государства.

Колебания текущей российской политики и изменение внешних обстоятельств (в т. ч. регулярные русско-турецкие войны) отражались и на статусе украинских автономных образований в Российской империи – Гетманщины и Войска Запорожского Низового, вызывая то восстановление института гетманства (при Даниле Апостоле и Кирилле Разумовском), то его отмену и замену на более контролируемые Петербургом коллегиальные органы – Правление гетманского уряда и Вторую Малороссийскую коллегию. Запорожская Сечь при одних обстоятельствах получала «вольности», при других теряла. Впрочем, политика по отношению к украинским землям, за некоторыми исключениями (Елизавета Петровна и Разумовские), отвечала общим тенденциям политики имперского центра по административно-правовой унификации западной периферии империи, составляющие которой (Смоленщина, Прибалтийские провинции, Гетманщина и Запорожье, затем – аннексированные территории Речи Посполитой) входили в состав Московского государства и Российской империи при различных исторических обстоятельствах и на основании различных правовых сделок и компромиссов.

Унификация становилась успешной благодаря инкорпорации (включению) элитных слоев присоединенных территорий в российское дворянство с его множеством привилегий и возможностями общеимперской карьеры. Поэтому, несмотря на очевидную опору на идеологическую традицию моноэтнического раннего Великого княжества Московского, внутриполитическая стабильность Российской империи основывалась на лояльности статусной элиты всех российских владений к правящей династии Романовых. Благодаря этому администраторами и «строителями» Российской империи в XVIII и XIX вв. могут считаться, кроме этнических русских, татар, других потомков и так довольно пестрой полиэтнической элиты Русского царства XVI–XVII вв., еще и украинцы, остзейские (прибалтийские) немцы, поляки, кавказская знать и многочисленные благородные эмигранты из Западной Европы (немцы, французы, итальянцы и др.), которые несли гражданскую и военную службу государству от столицы, где занимали высшие правительственные должности, до отдаленных гарнизонов.

В 1762 г. в результате очередного переворота к власти пришла Екатерина II, во время правления которой продолжала укрепляться и расширяться Российская империя.

С ее царствованием связан новый этап внешней экспансии: в ходе русско-турецких войн (Русско-турецкая война 1768–1774 гг., Русско-турецкая война 1787–1791 гг.) Россия завладела Крымом и Северным Причерноморьем до Днестра и приняла участие в разделе Речи Посполитой, получив Литву, Белоруссию, Правобережную Украину (1772, 1793, 1795 гг.). В результате этих разделов Российская империя включила в свой состав часть польских земель, новые регионы, населенные украинцами и белорусами, литовцами, евреями. Передвижение последних ограничивалось «чертой оседлости». Были заложены основы российской экспансии в Закавказье, где интересы Петербурга столкнулись с интересами Персии и Османской империи. В 1783 г. был подписан Георгиевский трактат и начался процесс присоединения грузинских государств, продолжавшийся при следующих императорах.

Наибольшим социальным кризисом времен Екатерины II было масштабное казацкое восстание в Поволжье под руководством Емельяна Пугачева (1773–1775 гг.), которое стало поводом для усиления административно-репрессивных мер и поисков постоянных методов стабилизации социального устройства абсолютизма. Эти тенденции привели к увеличению привилегий дворянства (Жалованная грамота дворянству 1785 г.), унификации категорий городского населения (Жалованная грамота городам 1785 г.) при сохранении крепостничества. Эти меры ограничивали социальную мобильность представителей разных сословий и прежде всего крестьянства. Для стабильности политического режима это было достаточно действенным до середины XIX в., но в то же время стало одним из факторов экономического отставания от стран Западной Европы и соответствующего сравнительного сокращения военно-технологического потенциала империи.

Режим власти Екатерины II характеризуется как «просвещенный абсолютизм», который своеобразно сочетал общие идеи и риторику европейского Просвещения в административном рационализме, но без их социально-реформистской составляющей. Поэтому политика Екатерины II по своей сути заметно отличалась, например, от политики австрийского императора Иосифа II Габсбурга. В течение XVIII в. «европейские политические идеи» в официальной сфере России служили преимущественно укреплению эффективности государственного аппарата, однако популяризация их других составляющих (социальной критики и демократизации) в общественной мысли или публикациях подвергалась преследованиям, особенно после Великой французской революции конца XVIII в. и дальнейшей дестабилизации политической системы Европы эпохи революционных и наполеоновских войн.

Любовь прошла: Иван Мазепа и Петр I

Как мы уже знаем, после низвержения Самойловича[26] гетманом был то ли избран, то ли назначен Василием Голицыным Иван Мазепа – одна из наиболее полярно оцениваемых фигур украинской истории. Российская история его до сих пор оценивает преимущественно как изменника (исключение составляют работы Татьяны Таировой-Яковлевой, которая не столь поддается старым шаблонам). Украинцы же либо считают его национальным героем, либо воздерживаются от оценок. И у тех, и у других есть определенные мотивации и аргументы. Что интересно, ни один другой деятель украинской истории не становился героем такого числа зарубежных художественных произведений. Мазепе посвятили свои творения Байрон, Гюго, Пушкин, Словацкий и др., его изображали на своих полотнах Буланже, Верне, Жерико, Делакруа…

Но прежде чем делать выводы, проследим за событиями и попытаемся понять логику действий их участников.

Правление Мазепы началось с подписания очередных «статей», которые продолжили традицию урезания гетманской автономии. В них, в частности, утверждалось и такое: «Народ малороссийский всякими меры и способы с великороссийским соединять и в неразорванное и крепкое согласие приводить, дабы никто голосов таких не испущал, что Малороссийский край – гетманского регименту [управления], а отзывались бы везде единогласно – Их Царского Пресветлого Величества самодержавной державы». На этой оптимистической ноте, собственно, и началось гетманство Мазепы.

Иван Степанович Мазепа-Колединский происходил из белоцерковской шляхты, учился в Киево-Могилянской и Краковской академиях, был пажом короля Яна Казимира, военное дело изучал в Голландии, бывал во Франции, Германии, Италии. Знал латынь, польский, русский, итальянский, немецкий языки. Пребывал на дипломатической службе при польском дворе, тесно общался с правобережной старшиной времен Выговского, Юрия Хмельницкого, Тетери, служил и выполнял поручения Петра Дорошенко. Женился на дочке белоцерковского полковника. С посланиями Дорошенко Мазепа попал в плен к запорожцам, а те передали его Самойловичу. Судьба Дорошенко на тот момент была уже практически решена, пытаться убежать не имело смысла, и с левобережным гетманом у Мазепы возник хороший контакт, он выдвинулся в кругу приближенных гетмана. Часто посещал Москву.

В те времена он вряд ли был «заброшен» в Россию как глубоко законспирированный «агент западных спецслужб»: его действия определялись как амбициями, так и очевидными жизненными реалиями. Всегда для Мазепы было характерным необычайное обаяние, ораторский талант и умение располагать к себе людей. Это проявлялось в отношениях и с Самойловичем, и с фаворитом царевны Софьи Василием Голицыным, и с Петром І.

Будучи гетманом, он стал, наверное, крупнейшим меценатом церкви за всю украинскую историю: 12 построенных и 20 отреставрированных за его счет храмов. Существенную помощь получала и Могилянская академия.

Социальная политика гетмана имела консервативный характер: он расширял полномочия и укреплял статус старшинского слоя, из которого постепенно формировался стабильный костяк элиты Гетманщины. Продолжались традиции Речи Посполитой в сословном самоуправлении и судопроизводстве, правах и вольностях, законах о частной собственности. Старшина все чаще называла себя шляхтой, реанимируя те ценности, за которые боролись ее предшественники. Параллельно с этим происходило то, что называлось «усилением крепостнического гнета», то есть снова была введена барщина (отработочная повинность). Причины этого – социальная стабилизация на Левобережье к концу XVII в., когда более состоятельная старшина концентрирует у себя все больше земельных владений, отменяются многолетние льготы для новых поселенцев на чьих-то землях (миграции населения перед тем были значительные), а казацкая служба уже связывается с определенной состоятельностью (нужно иметь коня и оружие); не соответствующие требованиям казаки легко переходили в крестьянское сословие и начинали нести определенные повинности. Масштабное перераспределение собственности, произошедшее в результате революции Хмельницкого, когда казацкая старшина стала контролировать ресурсы Гетманщины, должно было привести к формированию нового слоя землевладельцев.

Мазепа определенно не был популистом, что ему потом весьма дорого обошлось. С другой стороны, нельзя его и слишком сурово за это осуждать: несмотря на все «вольности» Речи Посполитой и казацкого гетманата, они все же касались преимущественно вооруженного сословия, а для тех задач, которые стояли перед гетманским государством, именно оно и было нужнее всего. Времена Руины прошли, и народу было желательно быть в поле. Наталья Яковенко указывает на то, что Мазепа не умел так манипулировать настроениями черни, как когда-то Хмельницкий. Но, заметим, что Хмельницкий этим занимался во время всеохватывающей войны, имея гораздо больше независимости, и именно тогда, когда эти манипуляции были ему особенно нужны.

Распространенный миф о том, что Мазепа «был вторым по богатству после царя», мягко говоря, неправдив, поскольку личного имущества у Мазепы было не так уж много. Но как гетман он вольно распоряжался государственным имуществом, ведь тогда еще не осознавалась разница между личной собственностью главы государства и средствами самого государства. Однако «свобода рук» при распоряжении «общественными» деньгами использовалась гетманом отнюдь не так, как это принято в нынешнем украинском государстве. Он их тратил на то, что сегодня назвали бы «целевыми программами», – на приоритетные цели, служащие росту благосостояния, духовности и культуры Гетманщины. Он стал величайшим меценатом за всю историю Украины, по масштабам поддержки православной культуры с ним не мог бы сравниться и князь Острожский[27]. Уже упомянутое ранее количество храмов было построено, отреставрировано или украшено на средства гетмана! И это на территории размером всего лишь в три современные украинские области… А помимо этого – поддержка Киево-Могилянского коллегиума, получившего статус академии, масштабное строительство в гетманской столице Батурине. Еще при Мазепе в моду вошли образованность, благочестие, меценатство. Эпоха украинского барокко достигла при Мазепе своего расцвета. Понятно, что маленькая Гетманщина (всего лишь одна седьмая нынешней территории Украины) не могла создать что-то вроде Версаля, но и сейчас, слава Богу, есть на что посмотреть.

Но насколько же тогдашняя Гетманщина была «государством» (в нашем представлении это нечто вполне независимое)? Да настолько же, насколько Молдавия и Трансильвания. Они были вассалами Османской империи, но порой осуществляли вполне самостоятельную внешнюю политику, не говоря уже о внутренней. В реалиях той эпохи, когда современных национальных государств еще не существовало, большая часть Европы состояла из таких «автономных государственных образований». Были «гетманские статьи», которые служили формальной основой отношений вассала (гетмана) и сюзерена (царя), но на практике все зависело от личных и неформальных отношений гетмана с царем и придворными группировками. Если отношения складывались хорошие и «взаимовыгодные», гетман мог в своих «пределах» ощущать себя полновластным господином. Ясно, что недовольные из старшины всегда были готовы написать в Москву донос, но и эта проблема была решаема. Там, исходя из обстоятельств, принимали прагматичное решение: «поверить» или «не поверить». Нужно также учитывать, что гетман правил не один: он опирался на старшину, согласие которой тоже было прагматичным. Если ее «корпоративные» интересы удовлетворялись, она не жаждала изменений, если же, наоборот, ощущала угрозу, то начинала роптать. Не секрет, что переход Мазепы на сторону шведов в Северной войне был санкционирован и востребован значительной частью казацкой верхушки.

Смена монарха в Москве – к власти пришел энергичный Петр І – не привела к смене гетмана. Мазепа вполне соответствовал тем прозападным настроениям, которые были свойственны молодому государю. В какой-то мере гетман должен был не только по образовательным и культурным предпочтениям Петра служить примером московским боярам, но и внешне: царь попросил Мазепу сбрить бородку, которую тот носил на французский манер. Но это последнее было отнюдь не главным: огромный политический и дипломатический опыт Мазепы много лет активно использовался на пользу Московскому государству. Через него велась обширная дипломатическая переписка, к его советам прислушивались. Многие политические решения принимались с учетом его мнений или рекомендаций. Не будет преувеличением сказать, что до 1707 г. Мазепа внес огромный вклад в укрепление позиций Московского государства. Правда, историки, склонные к черно-белому видению, теперь подают его однозначно: либо он изначально задумывал «измену» царю, либо же все время старался изменить зависимый статус Украины. В реальной жизни все не так однозначно: люди действуют, исходя из обстоятельств, и позиция Мазепы зависела от того, как он понимал положение и перспективы Гетманщины. Пока политика Петра I соответствовала ее интересам (и интересам самого гетмана, и интересам старшины), он был вполне лоялен, когда же ситуация изменилась, ему пришлось сделать тяжелый, но необходимый выбор.

Первый десяток лет своего правления гетман разделял со своим казацким войском все тяготы борьбы за Азов и выход к Черному морю. Это происходило рядом с Гетманщиной и способствовало стабилизации ее границ, уменьшению внешней угрозы. Но с 1701 г. казаки воюют на «фронтах» Северной войны, то есть активно помогают царю «прорубать окно в Европу» вдали от своей родины. Если брать во внимание геополитические интересы (о которых сейчас так любят рассуждать), то Балтика для украинцев представляла интерес минимальный. Оправданием участия в этой войне могло стать то, что в условиях раскола Польши (где боролись между собой прорусская и прошведская партии) гетман мог попытаться осуществить давнюю мечту своих предшественников: воссоздать «Гетманат обоих берегов Днепра». Это и удалось Мазепе, правда, лишь на непродолжительное время. После 1706 г. обстоятельства складывались для него все более неблагоприятно.

Северная война истощала ресурсы Гетманщины – как налогами, так и ограничением внешней торговли (все теперь совершалось через далекий Санкт-Петербург), казацкие части с большими потерями воевали вдали от родины и, поскольку в петровской регулярной армии их за людей не считали, не были в восторге от этой ненужной им войны. Население роптало из-за слишком промосковской позиции гетмана. Но наиболее угрожающими оказались планы военной реформы казачества и самого устройства Гетманщины. Петр был склонен в русле популярных в Европе идей рационализма перестроить все в огромной стране на свой прагматичный лад – создать централизованное и, по сути, полицейское государство. Война со Швецией шла с переменным успехом и требовала огромных усилий и затрат. У Петра зародилась идея превратить украинское казачество в регулярные части и избавиться от ненужной пестроты своих военных порядков. Планы упразднения украинской автономии вынашивались еще с 1703 г. Полномочия украинской старшины и гетмана постоянно подвергались сомнению: казацкие подразделения переходили под командование московских офицеров. К тому же младшее поколение петровских придворных («птенцы гнезда») в энтузиазме фаворитского рвачества не было склонно обращать внимание на местные особенности. Меншиков то хотел стать герцогом Курляндским, то подумывал заодно и о гетманстве. Петр мыслил широко и выдвигал идеи, например, о предоставлении английскому полководцу герцогу Мальборо (важной фигуры в тогдашней европейской политике) титула князя киевского. Симпатичному ему Мазепе можно было бы компенсировать моральный ущерб каким-то пышным титулом – например, князя Священной Римской империи. Но Мазепа не был обязан мыслить так широко – у него была его Гетманщина, которой он правил уже двадцать лет и хрупкий корабль которой необходимо было провести через стремнину большой войны. Критики Мазепы часто забывают, что ему проще всего было все время оставаться с Петром – тогда он был бы непотопляем. Но, похоже, престарелый гетман думал не только о себе – до Высшего Суда было уже недалеко…

Нашим современникам понятие «военная реформа» не кажется чем-то страшным: ну сделали казацкое войско регулярными частями, ну и что? Но не стоит забывать о самой природе и сущности казацкой государственности. Ведь «Гетманщина» – это скорее кабинетный термин, называлась она, не будем забывать, Войском Запорожским. И хотя непредсказуемая Сечь оставалась отдельной самостоятельной силой, само Войско состояло из полков и сотен, а администрация – из казацких полковников, полковых писарей и т. д. Отменить территориальный характер формирования казацких полков – это ликвидировать само Войско и его автономию. «Военная реформа» стала бы полным крахом того порядка вещей, который существовал со времен Хмельницкого и с таким трудом был сохранен усилиями Самойловича и Мазепы. И теперь мы можем понять, почему казацкая старшина, на которую опирался гетман, вдруг очень сильно засомневалась, стоит ли и дальше соблюдать верность Московскому государству. Нельзя забывать, что в восприятии старшины Войско вольно было избирать себе внешнего «протектора», как оно это уже сделало в 1654 г. и как это неоднократно происходило позже. Элита Гетманщины за полвека успела привыкнуть к тому, что способ выживания – это балансирование между более сильными окружающими государствами. Соответственно, при изменении геополитических и военных обстоятельств разумнее было перейти на сторону того, кто менее покушается на местные порядки.

Но, конечно, для того, чтобы были предприняты конкретные шаги, ситуация должна была стать критичной. С 1705 г. в рамках своей обширной корреспонденции Мазепа стал переписываться с прошведским польским королем Станиславом Лещинским. Последний, само собой разумеется, был склонен привлечь гетмана на свою сторону, но тот, поддерживая контакт, не давал конкретных обещаний. Все изменилось через два года. В 1707 г. Петр I начал предпринимать практические меры по передаче военной администрации на украинских землях под начало киевского воеводы Дмитрия Голицына. Для казацкой старшины это стало сигналом к тому, что нужно принимать какое-то решение. Ближайший соратник Мазепы Пилип Орлик свидетельствовал, что решение было принято в сентябре 1707 г. Мазепа дал клятву «сделать так, чтобы вы, ваши женщины и дети и отчизна вместе с Войском Запорожским не погибли ни от Москвы, ни от шведов».

Представления об извечных братских отношениях украинцев и русских прекраснодушны, но сильно преувеличены. Находящаяся тогда на территории Украины московская армия вела себя так же, как и все иные армии того времени, удовлетворяя все свои потребности и нужды за счет местного населения. Отношение русских к местным в Киеве во время строительства Киево-Печерской крепости характеризуют жалобы полковников гетману: «Великороссийские люди грабят их хаты, разбирают и жгут, женщин и дочерей насилуют, коней, скот и всякие пожитки забирают, старшину бьют до смерти». Однако к резкому изменению симпатий старшины и переориентации Гетманщины на то, чтобы принять сторону шведов, население не было подготовлено. «Средний комсостав» и обычные казаки уже привыкли за семь лет воевать «против шведа». Многие гетманские военные подразделения сражались далеко на севере, вокруг были рассредоточены московские войска, и любая утечка информации повлекла бы за собой быстрый и печальный конец Мазепы. Он ждал, как развернутся военные события…

Кстати, если по причине своего шведского выбора Мазепа считается антиподом Хмельницкого, избравшего союз с Москвой, то это неверно: если вспомнить последние деяния этого великого гетмана, то увидим среди его союзников тех же шведов. Хмельницкий руководствовался той же логикой, что и Мазепа, ибо геополитические обстоятельства в 1707 г. и в 1657 г. во многом были схожи. В этом смысле Мазепа скорее воплощал «завещание» Хмельницкого.

Уже подозревавший худший вариант развития событий, Мазепа пытался сохранить при себе побольше верных подразделений казаков и сердюков (наемного гетманского войска), но его силы все равно оставались весьма невелики. Попытки шведского короля Карла ХІІ в 1708 г. пробиться к Москве не принесли ему успеха, и, оттесняемый на юг, он со своей армией пришел на север Гетманщины. Московскими войсками применялась тактика «скифской войны» (опустошение местности вокруг месторасположения врага, в результате чего практически оставалась выжженная земля). Война на украинских землях грозила им полным разорением. Старый гетман, который адекватно оценивал свои и Карла шансы в этих обстоятельствах, говорил в сердцах: «Дьявол его [Карла] сюда несет! Все замыслы мои испортит, и войска великороссийские за собой в середину Украины приведет на окончательную ее руину и нашу погибель!» Мазепа рекомендовал Карлу сначала отступить, создать новую антимосковскую коалицию при участии Турции, донских казаков и других недовольных петровским режимом, а потом уже доводить дело до решающего сражения, тем более что после проигранного шведами боя при Лесной в сентябре 1708 г. Карл не получил необходимого подкрепления и снабжения. Молодой амбициозный король, уверенный в непобедимости своей армии, не последовал его советам. Секретность предыдущих переговоров и неготовность большинства старшины и казаков перейти на сторону совершенно неожиданно явившихся шведов привели к тому, что еще больше поредели силы гетмана. К приходу новых союзников Мазепа явно оказался не готов. Окончательно на его выбор могло повлиять решение Петра, полагавшего, что оборонять Малороссию от шведов Мазепа должен сам, – это было уже прямым игнорированием условий всех предыдущих украинско-московских статей.

К сожалению, нам неизвестны те условия, на основании которых гетман принял патронат Шведского королевства. Фигурирующие в работах исследователей с ХІХ в. некие «соглашения» уже давно признаны фальсификатом. Скорее всего, если бы этот шаг Мазепы оказался успешным, в идеале мог бы повторится Гадячский трактат Выговского 1658 г. о преобразовании Речи Посполитой в Республику трех народов. Непосредственный сюзеренитет Швеции над Украиной ввиду географических обстоятельств вряд ли был бы возможен. Но слишком многое остается нам неизвестным, поэтому гадать, видимо, не стоит.

Петр І, для которого решение Мазепы стало шокирующим, уже начал мстить «вору»: столица гетмана Батурин была захвачена войсками Меншикова, а гарнизон и население вырезаны. В спорах современных украинских и российских историков о точном количестве жертв батуринской резни, пожалуй, следует брать во внимание данные археологических раскопок: не столь важно, сколько именно тысяч людей было убито, но женские и детские скелеты со следами рубящих ударов являются очевидным доказательством факта убедительной «победы русского оружия». Один российский военный историк высказался по этому поводу: «Так ведь было за что – Мазепа же перешел на сторону врага». Да, повод был, и в ту эпоху всех сопротивляющихся нещадно карали – и шведы, и русские. Но факт-то не вычеркнешь из истории: были и такие русско-украинские отношения… Следует также отметить, что в современных интерпретациях событий Северной войны в России и Белоруссии все время почему-то говорят о «шведской агрессии». Это странно, поскольку войну, собственно, начала Россия, выступив со своими союзниками против Швеции, – это Москву как раз и не устраивала ситуация на Балтике. На логичный вопрос украинского историка по поводу использования такого некорректного термина был получен очень интересный ответ: «Так России же был нужен выход к Балтийскому морю!» Это все равно, как если бы весь мир посчитал 22 июня 1941 г. агрессором Советский Союз, поскольку Гитлеру были нужны бакинские нефтяные месторождения. Но оставим грустную современность и вернемся на 300 лет назад – тогда, правда, тоже было невесело.

Трупы защитников Батурина привязывали к доскам и пускали вниз по реке Сейм в назидание потенциальным изменникам. Волна следствий, казней и репрессий против «мазепинцев» и их семей прокатилась по Гетманщине, вызвав очередную «оргию доносов». Как докладывал французский посол в России своему министерству, «московский генерал Меншиков принес на Украину все ужасы мести и войны. Всех приятелей Мазепы бесчестно предано пыткам; Украина залита кровью, разрушена грабежами и представляет везде страшную картину варварства победителей». Возможно, француз был ангажирован, но изложил правду.

В ноябре 1708 г. Петр объявил гетманом стародубского полковника Ивана Скоропадского, а предыдущего гетмана церковь вскоре предала анафеме, в чем принимали участие бывшие знакомцы и друзья Мазепы, церковники Феофан Прокопович и Стефан Яворский. Известно, что процедура предания анафеме отнюдь не была канонической и легитимной, но это сейчас мало кого волнует. Интересно, что Мазепа и последователи не критиковали выбор Скоропадского. Все были живыми людьми, и в критической ситуации каждый поступил сообразно своим принципам и обстоятельствам. Многие из тех, кто толкал Мазепу на союз со шведами, оказались по другую сторону, поскольку находясь в окружении московских войск проявлять независимость было бессмысленно. Каждый испытал свою судьбу.

Военное счастье, очевидно, отвернулось от Карла и Мазепы. Ситуацию не изменило даже то, что им на помощь пришли несколько тысяч запорожцев во главе с кошевым Костем Гордиенко. Мазепу запорожцы откровенно не любили, но Петр І вызывал у них гораздо бóльшую неприязнь. В мае 1709 г. петровскими войсками была захвачена Сечь, а находившиеся там казаки казнены. Возле Сечи вскрывали могилы, «обитатели» которых тоже подвергались показательной «казни». В этом нет ничего «украинофобского»: после восстания Кондратия Булавина, походного атамана донских казаков, порядком досталось и этим казакам.

8 июля (по н. ст.) 1709 г. под Полтавой обожаемый своим войском шведский король не смог полноценно командовать им из-за ранения. Не имея единого стратегического плана, шведская армия вместе с украинскими союзниками потерпела сокрушительное поражение от превосходящих числом почти в два раза российских войск, которые могли к тому же (в отличие от шведов) использовать артиллерию. Если исходить из объективных обстоятельств, поражение было предрешено. Карлу и Мазепе с остатками бегущих войск пришлось отступать и перейти турецкую границу. 3 октября 1709 г. престарелый гетман умер возле крепости Бендеры (современная Молдова).

Вряд ли кто-либо захотел бы оказаться на его месте. Мазепа дольше всех был украинским гетманом, и благодаря его усилиям, мудрости и предусмотрительности его небольшая страна была поднята из Руины. Он любовно выстроил свой Батурин, вознес к небу десятки храмов. Весьма обеспеченный человек, останься он до конца с Петром, горя бы не ведал… Что же в действительности толкнуло его на тот откровенно жертвенный шаг? Этого никто не знает, ни один историк – ни украинский, ни российский. И понятно, почему он умер вскоре после уничтожения Батурина и поражения под Полтавой: жутко видеть крушение всего, что составляло твою жизнь, интересы, крушение надежд. Но нам известно то, чего не знал Мазепа: последующее украинское движение, цели и задачи которого были бы во многом гетману непонятны, всегда несло на себе то ли позорное клеймо, то ли почетный титул «мазепинство». Его жизнь закончилась катастрофой, и можно воспринимать его как неудачника, но очень мало исторических личностей смогли бы похвастаться тем, что их одно-единственное решение для многих и многих поколений людей стало символом веры. И что многие повторили этот трагический путь – даже и через 200, и через 250 лет после него. Звучит это, возможно, чрезмерно пафосно, но и в начале ХХ в. для российской администрации слово «мазепинство» много что значило. Вышло оно из употребления лишь после появления петлюровцев и бандеровцев.

Слияние и поглощение: конец украинской автономии

Веселая царица

Была Елисавет:

Поет и веселится,

порядка только нет.

Какая ж тут причина,

И где же корень зла,

Сама Екатерина

Постигнуть не могла.

«Madame, при вас на диво

порядок расцветет, —

писали ей учтиво

Вольтер и Дидерот, —

Лишь надобно народу,

Которому вы мать,

Скорее дать свободу,

Скорей свободу дать».

«Messieurs, – им возразила

Она: – vous me comblez»[28],

И тотчас прикрепила

Украинцев к земле.

А. К. Толстой. История государства Российского от Гостомысла до Тимашева. 1868 г.

Восемнадцатый век положил конец государству Богдана Хмельницкого и, казалось бы, окончательно похоронил «украинский вопрос», оставив его в экзотике исторического прошлого. Однако это во многом было лишь видимостью, поскольку исчезали автономные государственно-правовые образования, а само население украинских земель продолжало жить, периодически напоминая о себе. Эти проявления «национального духа» отнюдь не являлись свидетельствами существования тогда некоего «украинского национализма», однако говорили о наличии у местного сообщества потенциала сохраняющейся «непохожести» на других. В будущем эту непохожесть можно будет использовать, «обыграть» определенным образом с возникновением новых интеллектуальных, литературных и политических веяний.

Характерно, что угасание автономной государственности, повлекшее смерть давнего книжного и канцелярского староукраинского языка, создало почву для радикального обновления языковой сферы – обращения к первоисточнику, то есть к языку живому, разговорному, народному. Произошло это под самый занавес все того же XVIII в. в эпическом бурлеске Ивана Котляревского «Энеида». Сей творческий эксперимент неожиданно оказался лишь первой ласточкой грядущего прихода новой украинской литературы в эпоху романтизма.

Но вернемся к началу столетия. Как мы помним, Украина была разделена в основном между Россией и Польшей. Правобережье южнее от Киева, опустевшее в Руину, было то стихийно, то организованно снова колонизировано украинским населением, снова вспахано и засеяно. Там же возрождается казачество с извечной функцией контроля исламской границы. Оно имело свои неизменные привычки и наклонности, и уже в 1700–1704 гг. воевало с Речью Посполитой. С приходом левобережных войск Мазепы правобережные полки в 1704–1709 гг. влились в его армию.

После русско-турецкой войны 1711–1713 гг., Адрианопольского мира между Россией и Турцией (1712 г.) и Карловицкого трактата Польши и Турции (1699 г.). Правобережье закрепилось за Речью Посполитой до второго раздела Польши (1793 г.). Уходя с тех территорий, российская армия опять перегнала население на левый берег. Но Правобережье было снова заселено – вспахано и засеяно – все теми же украинцами. Бесконечные миграции с одного берега на другой, приход новых колонистов и их очередные депортации – все это объясняет такую схожесть антропологического типа центральной Украины, население которой было неоднократно перемешано.

Однако общим итогом правобережных событий стало восстановление польского землевладения, и единственным воплощением казацких традиций было гайдамацкое повстанческое движение (его апогей – восстание Колиивщина в 1768 г.), подкрепленное переходом к гайдамакам части запорожского казачества. В итоге на левом берегу сформировалась прослойка местной старшинской элиты, а на правом «политическим классом» остались лишь польские шляхтичи. Посему, несмотря на преимущественно украинское население, будущий «Юго-Западный край России» считался неблагонадежным, «польским» и принимал участие в польских восстаниях (за исключением селян). Впоследствии российские власти явно отличали этот регион от более близкой и понятной им Левобережной Малороссии. Украинская по происхождению элита осталась лишь на Левобережье, что потом позволило авторам российских и советских учебников по истории поместить Правобережье в «ад», где процветал «социальный, национальный и религиозный гнет».

А теперь пересечем Днепр в восточном направлении. После Мазепы гетманом в 1708 г. стал, как уже говорилось, Иван Скоропадский – фигура весьма слабая, не склонная к «мазепинству». Разгон Сечи заставил казаков перебраться в турецкие владения в низовьях Днепра (Олешковская Сечь). В самой Гетманщине жило около миллиона человек, из которых половину составляли селяне, чьи права сокращались. Свободных сел оставалось около 10 %. Небогатые казаки постепенно становились такими же бесправными, как и селяне.

Постоянно здесь находилось несколько полков регулярной царской армии, число которых существенно возрастало во время каждой русско-турецкой войны (их в XVIII в. было немало). Украина служила базой для снабжения войск и пережила все тяготы бесконечных военных конфликтов. Экономическая политика Петра І по переориентации Малороссии на внутренний российский рынок достаточно быстро привела к деградации местных городов.

Смерть Скоропадского в 1722 г., через год после провозглашения Российской империи (1721 г.), облегчила внедрение в Украине российской администрации в лице Малороссийской коллегии во главе с бригадиром Вельяминовым. Указом царя украинским монастырям было запрещено печатать светские тексты, а поскольку нецерковных типографий в Малороссии тогда не существовало, то этот указ сделал невозможным публикацию любых произведений местной украинской литературы. Ее уделом стали лишь рукописи. Древнейшую на Руси Киевскую митрополию «понизили в звании» до архиепископии (до 1745 г.). Ярким выразителем этого переходного периода, последних всплесков свободолюбия, стал наказной (временный) гетман Павло Полуботок в 1723 г. Он закончил свои дни в Петропавловской крепости. Полуботок является одним из легендарных персонажей украинской освободительной традиции: с ним связывается и патетическая речь против «притеснений по московскому обычаю», и легендарный огромный клад из личных средств гетмана и казны войска, отправленный перед арестом в английский банк. Вернуться вклад должен был только в независимую Украину. Увы, «сберкнижка» где-то затерялась в лихолетье.

Приближение войны с Турцией заставило питерские власти «приласкать население», и украинской старшине в 1727 г. было разрешено снова выбрать гетмана. Им стал в 1727 г. Данило Апостол, чьи полномочия ограничивались так называемыми «Решительными пунктами», которые несколько смягчали жесткую линию Петра, но не возвращали предыдущих возможностей. Усилия Апостола по наведению порядка в Гетманщине (в частности, разрешение имущественных конфликтов и унификация прав, названная позднее «Права, по которым судится малороссийский народ») уже мало что могли изменить в доминирующем процессе по «вмонтированию» Малороссии во все более мощное «тело» Российской империи. Все эти усилия в юридической сфере должны были быть похоронены по мере унификации пространства и администрации империи как «регулярного государства». Тут не было какой-то особой ненависти к украинцам-малороссиянам как таковым – просто у империи порядок такой, а традиции «прав и вольностей» для России были понятием, прямо скажем, незнакомым.

После смерти Апостола власть была передана «Правлению гетманского уряда» (1734–1750 гг.), состоящему из трех русских офицеров и трех казацких старшин. Этот коллегиальный орган взял на себя функции гетмана. Тайные инструкции императрицы Анны Иоанновны говорили, что эта декларативно временная мера должна была на самом деле стать окончательной. Однако необходимость укреплять границу вынудила Россию в 1734 г. снова принять под покровительство ранее изгнанных Петром I сечевиков, и те перешли из османского подданства в российское. Возникает Новая Сечь. Она снова будет разогнана, уже Екатериной ІІ, через 40 лет, и казаки опять вернутся в Турцию, уже на Нижний Дунай.

Но в дальнейшем во вполне прагматичный процесс «слияния и поглощения» вмешались амурные страсти – роман Елизаветы Петровны с певчим придворной капеллы украинским казаком Алексеем Разумовским (при рождении – просто Розум). В 1744 г. Разумовский становится графом, возможно, благодаря его предполагаемому тайному браку с государыней. Во время визита в Украину Елизавета благосклонно отнеслась к прошениям земляков мужа о восстановлении былых вольностей. Возвращено было и гетманство, «чисто случайно» доставшееся брату Алексея – юному Кириллу Разумовскому. Годы его гетманства – 1750–1764.

Повысивший уровень образованности в поездке по Европе, воспитанный при дворе и женатый на родственнице царицы девице Нарышкиной, Кирилл Разумовский принес на родную землю очевидные инновации: гетманская столица вернулась в мазепинский Батурин, возводились представительные «национальные строения», произошла реформа судопроизводства, реанимировавшая шляхетские вольности (которые должны были касаться казацкой старшины), вводились старшинские съезды для обсуждения важных дел, аналогичные шляхетским сеймикам, возникла идея об основании, наряду, по сути, с церковной Киево-Могилянской академией, еще и светского университета. Пытаясь встать во главе модернизированного автономного образования, Разумовский не лелеял сепаратистских планов – он был продуктом санкт-петербургского двора, но почему бы ему не стать еще и наследственным гетманом? Как раз идею передачи булавы по наследству в роду Разумовских и поддержали старшины на съезде в 1763 г.

Но тут нашла коса на камень, поскольку на троне, после очень удобной «безвременной кончины» Петра ІІІ, уже находилась его супруга София-Фредерика Ангальт-Цербстская, то бишь «матушка-царица» Екатерина ІІ. Она, как известно, любила гвардейцев, но, видимо, не отличалась широтой натуры Елизаветы и не позволяла своим многочисленным любовникам лишнего в политике. Дама по-европейски просвещенная, поклонница и спонсор французских просветителей (те не остались в панегирическом долгу – она быстренько стала «Пальмирой Севера»), Екатерина мыслила Россию великой державой, управление которой следовало реорганизовать рационально: все разумно, все продуманно, все унифицировано. Это было применением на российской почве тех же идей Просвещения, которые на другом конце Европы породили лозунг «свобода, равенство и братство». Но, как известно, и из учения Христа, и из учения Карла Маркса разные люди сделали очень разные выводы. Хотя, с точки зрения интересов России как имперского государства, все это было, наверное, оправданным. Ну, лес рубят – щепки летят…

Украинские патриоты Екатерину крайне не любят, мягко выражаясь. Тарас Шевченко эмоционально и незавуалированно выразил свое отношение к роли Екатерины в истории Украины: «Та царица – лютый враг Украины, голодная волчица!» (1845 г.), «Тебя ж, о сука! и мы сами, и наши внуки, и миром люди проклянут» (1860 г.). Возможно, есть какой-то более поэтичный перевод, но, пожалуй, достаточно и буквального. Оценивая преемственность между Петром І и Екатериной ІІ («Первому – вторая»), Шевченко в поэме «Сон» отметил следующее:

Это тот первый, который распинал

Нашу Украину,

А вторая доконала

Вдовую сиротину.

Палачи! Палачи! Людоеды!

Наелись оба,

Накрали; а что взяли

На тот свет с собою?

Не будем уж очень осуждать великого сына украинского народа за столь неполиткорректные высказывания в адрес монархини, поскольку он был отправлен за подобные шалости «в солдаты» в Казахстан с логичным запрещением писать (а вдобавок еще и рисовать – а то вдруг он «это» еще и нарисует?). С учетом того, что «выражение» от 1860 г. (имеется в виду «сука») было сформулировано уже после ссылки и за год до смерти автора, то, видимо, в конце жизни он остался при своем изначальном мнении. Но что же так возмутило в деяниях «матушки-царицы» впечатлительного служителя поэтической музы?

Она исходила из определенных реляций (докладов) о ситуации в Малороссии, в которых, в частности, говорилось, что ее (Малороссии) правовые нормы «для республиканского правления учрежденные, весьма несвойственны уже стали и неприличны малорусскому народу, в самодержавном владении пребывающему».

Действительно, ну помилуйте, какое уж тут «республиканское правление»? Это пусть вольтерьянцы на «прогнившем Западе» шалят, а здесь – «просвещенная монархия». Направленность унификации вполне ясно формулирует инструкция Екатерины прокурору Сената князю Александру Вяземскому:

Малая Россия, Лифляндия и Финляндия [Карелия] суть провинции, которые правятся дарованными им привилегиями. Разрушать эти привилегии сразу было бы непристойно, но и нельзя считать эти провинции чужими и относиться к ним как к чужим землям, это было бы глупостью. Эти провинции… нужно удобными способами привести к тому, чтобы они обрусели и перестали смотреть, как волки в лес… Когда же у Малороссии не будет гетмана, то нужно добиться, чтобы век и имя гетманов исчезли…

Что, собственно, и было исполнено. Разумовскому, для его же блага, пришлось от гетманства отречься в 1764 г., и его заменила Вторая Малороссийская коллегия, которую возглавил небезызвестный российский полководец Петр Румянцев. В подчинение Коллегии постепенно отошли местные судебные органы и канцелярия, деловодство стало вестись по общеимперским стандартам. Параллельно генерал Румянцев даровал представителям местной старшины общеимперские чины, дабы показать перспективы российской карьеры.

Русско-турецкая война 1768–1774 гг. отвлекла усилия новой администрации и принесла России междуречье Южного Буга и Днепра. Вмешательство в Крымские дела привело к первой депортации из Крыма 40 тысяч христианского населения и расселения его в Приазовье (видимо, чтобы эти земли не пустовали после изгнания оттуда татарских кочевий). Окончательно Крым был присоединен к империи в 1783 г. В результате его захвата в ситуации тогдашних внутренних усобиц в ханской династии Россия получила важнейший стратегический форпост на Черном море. Был ли тогда Крым «российским»? По факту захвата – да, но не по составу населения. До войны 1853–1855 гг. Крым оставался целиком татарским, а сравнялось русское население с местным по численности лишь после гражданской войны, перед Второй мировой войной.

По окончании Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. услуги хорошо повоевавших против басурман 11 тысяч запорожских казаков уже были не нужны, и возвращающиеся с войны русские части захватывают и разрушают Сечь (1775 г.). «Отблагодаренные» таким образом запорожцы опять ушли на турецкие земли – кому это удалось.

Последний кошевой атаман, Петро Калнышевский, человек уже в возрасте 85 лет, получивший за войну медаль от императрицы, был брошен в холодную камеру-одиночку Соловецкого монастыря, где он провел 25 лет, оставив после себя «два аршина нечистот» и сгнивший кафтан. Он пережил Екатерину, Павла и дожил до воцарения Александра І. Помилованный им кошевой решил остаться в монастыре уже в качестве монаха и находился там до своей смерти в возрасте 113 лет. После освобождения этот уникальный человек еще проявил некую иронию в переписке с властями. Он попросил разрешения остаться «в обители сей ждать со спокойным духом окончания своей жизни, которое приближается, поскольку за 25 лет пребывания в тюрьме к монастырю вполне привык, а свободой и здесь наслаждаюсь в полной мере».

В 1760—1770-е годы инициируется иностранная (сербская, немецкая) колонизация запорожского пограничья, формируется так называемая Новая Сербия (современная Кировоградщина) и сеть немецких сельскохозяйственных колоний, ставших потом неотъемлемой частью украинского степного пейзажа. Символичным было появление немецкой колонии на острове Хортица, которая просуществовала до депортации советских немцев во Вторую мировую.

В 1765 г. восточный украинский ареал вне Малороссии – Слободская Украина – преобразовывается из пяти полковых округов в Слободско-Украинскую губернию (1765–1835 гг.) с общеимперскими органами управления, а полки – в регулярные кавалерийские части.

В 1781 г. упраздняется административное полковое устройство и в Гетманщине, оно заменяется Малороссийским генерал-губернаторством, разделенным на три губернии (или наместничества). Автономная администрация и судопроизводство прекратили функционировать.

В 1783 г. запрещаются перемещения крестьян с их мест проживания, что означает завершение процесса закрепощения. В том же году казаки (военное сословие) становятся «казенными землепашцами», то есть государственными крестьянами, из которых уже рекрутируются солдаты в регулярные «карабинерские» полки.

Старшина получила возможность стать «табельными чинами», то есть приравняться к российскому служилому дворянству. Когда в 1785 г. Екатерина провозгласила «права, вольности и преимущества» российского дворянства, малороссийской старшине только и оставалось, что в весьма благоприятствующей ситуации доказать свою шляхетскую генеалогию – и все, почти 25 тысяч человек, попавшие в число российского дворянства, обрели неограниченные возможности для карьеры в великой державе. Они получили в собственность крестьянские души, а за это должны были нести статскую и военную службу государству.

Суммируя, можно сказать, что Екатерина осуществила вполне продуманную политику поглощения и растворения «политического тела» Малороссии в нутре империи, используя силовые, административные, миграционные и социально стимулирующие меры. Наибольшие нарекания украинских патриотов (кроме «коварства» самой императрицы, конечно) вызывает «измена старшины», которая за щедрые социальные привилегии и возможность распоряжаться крепостными фактически «продала» остатки государственности. Групповой эгоизм погубил общее дело, за которое пострадало столько людей. Вряд ли можно с такой категоричностью судить украинскую старшину, так как подобный крепостнический уклад был свойственен половине Европы к востоку от Эльбы и являлся нормой как для Речи Посполитой, так и для России – единственных государств, с которых можно было брать пример в тех обстоятельствах. Но в Речи Посполитой шляхетский статус предполагал и участие в демократической процедуре, а в основе легитимности высшей власти лежал договор короля с избиравшей его шляхтой. Дворянство же Российской монархии пользовалось социальными привилегиями лишь в обмен на службу абсолютной монархии. Уровень вольностей Речи Посполитой был достигнут в России лишь через 110 лет после гибели польско-литовского государства, уже в новых исторических условиях и, видимо, слишком поздно.

Завершением усилий императрицы стало присоединение к России в результате Второго (1793 г.) и Третьего (1795 г.) разделов Речи Посполитой территорий Правобережья и Волыни, что на более чем 100 лет «поместило» большую часть украинских этнических земель в Российскую империю. Оставшаяся территория – Галиция, Закарпатье, Буковина – оказалась в пределах австрийской монархии Габсбургов. Ее судьба была во многом отличной от судьбы Центральной и Восточной Украины, и этот кордон двух империй по сей день порой дает о себе знать.

Мнение автора относительно и Екатерины, и «продажной» старшины, как видит читатель, не очень радикально. Екатерине не было нужды особо не любить малороссиян, ее беспокоили более глобальные проблемы построения рационального и регулярного государства – «просвещенной монархии». Это та же ситуация, что и с шотландскими горными кланами: английским королям-немцам Георгам в том же XVIII в. пришлось их «обуздать» не потому, что немцы не любили кельтов (Георги могли их вообще ни разу не встретить), а просто у государства своя логика, которая не терпит разнообразия. Хочешь быть непохожим? Руководствуясь националистическими идеями, защити свой суверенитет. Но напомним, что до Великой французской революции еще не вызрела идея национального суверенитета: существовали определенные, исторически своеобразные земли, лояльные к определенным династиям и имевшие некие особенности правового статуса. Например, Малороссия имела в основе своих отношений с Романовыми «Статьи Богдана Хмельницкого», которые и проясняли нюансы ее «непохожести». Конечно, продолжительные усилия российских властей урезали эти «предначертания прежних времен», и, начиная с Петра I, они уже и не пытались даже формально хоть как-то их придерживаться. Поэтому гетманская карьера Разумовского – это явно случайность, исключение из правила, а не изменение логики централизаторской имперской политики. Елизавета своими эмоциями лишь «расслабила» казацкую элиту, и для нее хватка Екатерины показалась жестковатой. Но «матушка» щедро компенсировала ей моральный ущерб.

Оценка действий старшины должна также предполагать и ее видение тогдашних реалий. Россия в середине и второй половине XVIII в. не имела такого конкурента в регионе, который дал бы повод казацкой элите хотя бы задуматься (за некоторыми исключениями) над своими внешними ориентациями. Мощь имперского государства вносила ее автономистские претензии лишь в поле дозволенной самодеятельности, и какие-то послабления не могли быть вытребованы, а лишь дарованы. Посему хотят – послабляют, не хотят – гайки закручивают. Сама Малороссия уже ничего, по сути, не решала. Казаки, хоть и славно воевали, но были нерегулярной армией новой эпохи.

Тогдашней украинской элите успешно «удалось найти свое место в имперском культурном пространстве» (американский историк Зенон Когут). Поскольку ее представители учились грамоте по Святому Письму, то старорусский (или «книжный») язык звучал для них как родной. Для украинской знати постепенная замена староукраинского языка старорусским (ставшим через некоторое время собственно русским) была практически незаметной. Это означало замену одного «книжного языка» другим, а общий славянский элемент создавал иллюзию тождественности. Правда, разговорный украинский еще употреблялся в «низких жанрах», преимущественно пародийных и юмористических. Но, как заметил тот же Зенон Когут, украинская шляхта и помыслить не могла, что народный язык может быть средством выражения высокой культуры. В конце XVIII в. она полностью переняла имперскую культуру, которая была одновременно и космополитической, и русской. И внесла в нее, заметим, солидный вклад. Представители этой культурной среды воспринимали архаику своей родины как явление, уходящее в прошлое прямо на глазах.

К концу XVIII в. малороссийская идентичность превратилась не в национальную, а в локальную (в пределах Российской империи) – своеобразный «земельный патриотизм». Однако «антикварный интерес» к старине и колориту родной сторонки дожил до тех времен, когда всему этому набору культурно-исторических отличительных черт придали новый, гораздо более радикальный смысл.

Потеря остатков государственности Хмельницкого, как и всякая потеря национального суверенитета, воспринимается людьми, мыслящими в национальном украинском духе, с позиции своей нынешней исторической правоты, поскольку они знают, что бывает иначе. Их тогдашние предки не были так в этом уверены: всевозрастающая мощь Империи в XVIII в. была очевидной данностью, которая расширяла возможности людей, приобщенных к этому величию. Родная, но провинциальная Малороссия и величественный Санкт-Петербург – что выбрать как индивидуальную самоцель, поле для самореализации? Нужно признать, что при Екатерине карьера лояльных малороссиян в имперских пределах никак не ограничивалась (причины этого будут объяснены позже). Например, киевский казацкий полковник Александр Безбородько, ставший дипломатом, статс-секретарем императрицы, канцлером империи и светлейшим князем, чем не образец для подражания? Однако часть той же старшины и при Екатерине мыслила широко, но при этом видела и местные перспективы; именно эти люди и сохранили историческую преемственность, ту традицию, которой потом воспользовался, возникнув, украинский национализм.

Наиболее яркими представителями этой группы старшины были поэт Василий Капнист, отец и сын Полетики, которые пытались добиться восстановления казачьих войск, сохранения местных прав и обычаев. Капнист даже ездил в 1791 г. к канцлеру Пруссии, чтобы выведать планы этой страны в случае антироссийского восстания в Украине. Вряд ли кто-то серьезно думал о таком восстании, но все же еще были люди, которые, как Капнист, считали, что «была страна давних запорожских казаков, у которых отняли все их привилегии, бросив их под ноги русским». При этом Капнист вполне легитимно является одним из классиков русской литературы XVIII в., как Тредиаковский или Ломоносов. Одним из факторов, который мог нарушать его душевное спокойствие, был вид, открывавшийся с порога его имения: растущие на холме дубы, на которых были повешены в 1709 г. казаки-мазепинцы. Подобного рода ежедневные напоминания волей-неволей влияют на отношение к миру.

Поколение людей, недовольных ущемлением прав, было воспитано на казацких летописях, в частности, Самийла Величко (создавалась в 1715–1728 гг.). Особо ничего не имея против российских царей, Величко, тем не менее, не делает тех далеко идущих выводов, к которым приходили летописцы церковные, запечатлевавшие лишь историю церкви и династии. Для него актуально «украинское пространство», а не православное, субъектом же истории является «казацкий народ», а не князья и монархи. Это пространство формируется теми землями, куда доходила казацкая сабля, и охватывало оно территории от Перемышля до Полоцка и Смоленска. «Казацкий народ» имеет право на сопротивление нарушению исконных вольностей. Поэтому Величко позволяет себе в Малороссии (вскоре после Полтавской битвы) так высказываться насчет Петра І: «Разорил Запорожскую Сечь… Полякам отдал потустороннюю [заднепровскую] Украину… изничтожил и весьма закабалил всех малороссиян шляхетского казацкого чина, так и посполитых».

Текст Величко не был очень распространен, в отличие от труда его коллеги Григория Грабянки. Однако и тот, и другой прежде всего интересовались «казацким народом».

В первой четверти следующего, ХІХ в. появилась анонимная «История Русов», где приводились те же умозаключения о нарушении договорной основы украинско-российских отношений и где впервые говорилось о краже русскими своего имени у исконных «русов» – термин «украинцы» еще не был легитимен для автора.

Все это свидетельствовало об определенной преемственности. Поэтому, действительно, не стоит говорить о прерывании процесса формирования украинской идентичности после Екатерины, ведь, поскольку идентичность такого («почти национального») уровня – результат усилий интеллектуальной элиты, то для подпитки идеи было достаточно лишь нескольких кружков, масонских лож или других тайных обществ. Идея выжила, была подхвачена и модернизирована новым поколением, ковавшим уже с середины ХІХ в. современный украинский национализм.

Малороссийская (локальная левобережная) идентичность переросла в новую, более широкую «украинскую», которая начала подпитываться уже не от казацкой и левобережной, а от общеукраинской почвы.

Россия становится государством русских: православие, самодержавие, народность

Российская империя: от государства династического к национальному

Прежде чем показать, как развивалось то украинское движение, которое модернизировало давние локальные идентичности и исторические представления в национальное самосознание, имеет смысл объяснить, что же собой представляла «национальная сущность» Российской империи, которой это движение постоянно пыталось противостоять – в скрытых и явных формах.

Давайте посмотрим, каким был «украинский» ХІХ в. на Большой (подроссийской) Украине. Для этого обратимся к работам Андреаса Каппелера, Алексея Миллера, Алексея Толочко и Владислава Верстюка[29]. Многие данные здесь оценки национальной политики Российской империи (особенно Каппелера и Миллера) могут не понравиться некоторым пылким украинским патриотам. Однако следует заметить, что выводы этих авторов мало что меняют в очевидном круге проблем украинского национализма – они лишь выводят взгляд на него за пределы исключительно украинского контекста.

Итак, следуем за логикой размышлений австрийского автора Андреаса Каппелера. В Российской империи, как и в других многонациональных государствах, до новейшей эпохи такие этнические факторы, как язык и культура, а также, как правило, и религия, играли подчиненную роль. Важнейшими элементами легитимации и организации являлись государь и династия, сословный порядок общества и имперская идея. Лояльность по отношению к государю и империи и сословная принадлежность имели гораздо большее значение, чем принадлежность к этнической или конфессиональной группе.

Тем не менее, с точки зрения имперского центра более сотни этнических групп царской империи, зафиксированных в переписи 1897 г., не обладали равными правами. Они оценивались по определенным критериям и были выстроены в иерархии, игравшей большую роль в царской политике.

Каппелер выделяет три такие иерархии. Критерием оценок для одной была политическая лояльность, для второй – сословно-социальные факторы, третья выстраивалась по культурным критериям, таким как религия, жизненный уклад и язык. Все три иерархии влияли друг на друга. Они не были статичны и изменялись в течение столетий. Менялось как положение отдельных этнических групп в этих иерархиях, так и реальное значение самих иерархических структур. Эта модель трех иерархий не дает конкретной, определенной картины, а носит обобщающий характер, что способствует пониманию того, что происходило.

Лояльность подданных по отношению к государю и правящей династии – основной стержень Российской империи. Безопасность власти и социально-политическая стабильность являлись приоритетами для Центра. Поэтому лояльность нерусского населения окраин имела для царского правительства первостепенное значение. Положение этносов в нечетко сформулированной иерархии зависело от степени их лояльности (действительной или предполагаемой). Так, например, большинство кочевников, а позднее поляков и евреев считались ненадежными подданными, в то время как к прибалтийским немцам, финнам и армянам до середины XIX в. относились как к верным слугам царя.

В XVII – первой половине XVIII в. украинцы воспринимались Москвой и Петербургом как ненадежные казаки («черкасы»). Казаки, по крайней мере определенная их часть, ассоциировались со Степью и потому считались бунтовщиками и потенциальными предателями, как и калмыки, крымские татары и другие кочевники. Частые метания Богдана Хмельницкого и его наследников в политической ориентации между Россией, Речью Посполитой, Крымским ханством и Османской империей лишь усиливали подобное недоверие. С начала XVIII в. Центр считал значительную часть украинцев нелояльными сепаратистами-мазепинцами.

Недоверие центра к украинской элите уменьшалось по мере постепенной интеграции высших слоев бывшей Гетманщины в русское дворянство. С середины XVIII в. многие представители старшины – например, К. Разумовский, О. Безбородько, П. Завадовский и В. Кочубей – состояли на службе у государынь и государей России. Казаки-бунтовщики и мазепинцы постепенно превращались в малороссов, верных служителей династии. Так, в первой половине XIX в. в общественном сознании России стал преобладать положительный образ малороссов, воспринимавшихся как колоритный вариант русского народа. Несмотря на повышение статуса высших слоев Гетманщины в иерархии лояльности благодаря их успешной интеграции в высшие круги русского общества, на исходе XIX в. был возрожден образ предателей-мазепинцев, чтобы скомпрометировать представителей украинского национального движения и соединить их в общественном мнении с поляками или австрийцами, то есть с иностранной враждебной интригой.

В середине XIX в. в самом низу иерархической лестницы политической лояльности находились поляки, евреи, крымские татары, народы Северного Кавказа, а наверху – финны, прибалтийские немцы и армяне. Три последних народа в последней четверти ХІХ в. один за другим потеряли репутацию верных слуг царя и скатились с верхушки пирамиды лояльности. Связано это было с распространением в их среде национальной идеи. Украинцы тоже спустились по ступеням иерархической лестницы. Это было следствием первых политических требований, выдвинутых украинским национальным движением. Сыграл роль и тот факт, что украинцы зачастую рассматривались в тесной связи с поляками, с которыми после восстания 1863 г. ассоциировался образ «предателей». Неслучайно вполне умеренные требования украинского национального движения получили название «польская (или иезуитская) интрига».

Ключевым принципом, гарантировавшим с XVI в. целостность Российской державы, была кооптация (включение) нерусских элит в высшие круги империи. Это соответствовало основной сословной структуре царской империи и ее важнейшему политическому стержню – союзу правящей династии и дворянства. Образцом служило русское дворянство, зародившееся в Московском государстве и упрочившее свои позиции в XVIII в.

Поэтому решающее значение для упорядочивания иерархического деления постоянно растущего числа нерусских этносов имело наличие у них собственной элиты, ее лояльность к царю и соответствие модели русского дворянства. Если эта элита владела землей и крестьянами, обладала самобытной, признанной высокой культурой, она признавалась равноправной с русским дворянством и занимала вместе с русскими высшие ступени в иерархии.

Еще в XVI в. лояльная мусульманская элита волжских татар (не подвергшихся уничтожению и не бежавших) была кооптирована в дворянство империи, ей даже были пожалованы русские крепостные крестьяне-христиане. Следующими стали: в XVII в. – полонизированная шляхта Смоленска, в XVIII в. – дворяне – прибалтийские немцы и польская шляхта, в XIX в. – финляндско-шведское, румыно-бессарабское и грузинское дворянство, а также, с определенными ограничениями, мусульманская аристократия Крыма, Закавказья и некоторых этносов Северного Кавказа. В последней трети XIX в. мусульманская аристократия Средней Азии уже не кооптировалась в дворянство империи.

В принципе, русские дворяне не имели каких-либо преимуществ по сравнению с нерусскими интегрированными дворянами, так же как и русские горожане и крестьяне были поставлены в правовом и социальном плане даже в худшие по сравнению с некоторыми нерусскими условия.

Нерусской аристократии было гарантировано сохранение ее привилегий, веры и земельных владений (вместе с крестьянами), а с течением времени ее статус пришел в соответствие со статусом русского дворянства. В ответ эта аристократия, как и русское дворянство, состояла на царской службе, военной или гражданской, и обеспечивала социально-политическую стабильность в своих регионах. Принцип кооптации сохранялся до середины XIX в. Тот факт, что среди кооптированной верхушки были неправославные и даже нехристиане, свидетельствует о том, что царская автократия придавала большее значение сословному фактору, нежели вероисповеданию и национальности.

Если кооптированная знать проявляла нелояльность к царю или подозревалась в этом, правительство, разумеется, отзывало часть привилегий. В первую очередь это затронуло поляков после восстаний 1830–1831 и 1863 гг. Такая реакция была логичной, так как лояльность по отношению к государю и правящей династии была необходимым условием союза с элитами.

Таким образом, иерархия, основанная на сословных критериях, и иерархия по степени лояльности были взаимосвязаны.

На следующей ступени в социальной иерархии стояли этнические группы, высший слой которых не соответствовал модели русского дворянства. Этим высшим слоям также были гарантированы привилегии и определенные права самоуправления, однако они не признавались полноценными, равноправными с русскими дворянами, и потому, за исключением некоторых высокопоставленных вельмож, не стали частью дворянства империи. В XVII и XVIII вв. к этой группе, прежде всего, относились этносы периферийных регионов Востока и Юга империи, кочевники – башкиры, калмыки, буряты и в XIX в. казахи.

В XVII в. украинцев Гетманщины и их казацкую старшину Москва связывала со Степью, так что они могли в ту эпоху оказаться на этой второй иерархической ступени. Элиты этносов этой категории, по сути, имели две перспективы: они либо добивались признания как дворяне, либо опускались до состояния государственных крестьян или инородцев. По мере того как украинские казацкие высшие круги шли первым путем и постепенно становились «малороссами», имперский центр в XIX в. все менее склонялся к признанию равноправными партнерами кочевых элит. И эта вторая ступень постепенно исчезала из иерархии.

Этнические группы, не имевшие собственной элиты, как правило, не могли стать партнерами царской империи. Правда, это лишь отчасти относилось к диаспорным группам евреев, армян и греков, в XIX в. – волжских татар. Все они составляли средний городской слой и имели самостоятельные религиозные организации. Царская империя длительное время была вынуждена ориентироваться на специфические экономические роли этих групп и потому сотрудничала с ними. По этой причине их элиты были интегрированы не в дворянство, но в высшие городские сословия. Богатые купцы, высокопоставленное духовенство в какой-то мере могли взять на себя исполнение роли дворянской элиты, выступив в качестве сотрудника и партнера империи. Эти группы поэтому можно поставить на третью ступень сословной пирамиды.

На четвертом уровне находились некоторые этносы, проживавшие на севере и востоке. Они не имели собственного дворянства и состояли большей частью из крестьян, не зависевших, однако, от землевладельцев других этносов. Это относится к чувашам, мордве, черемисам, вотякам, коми-зырянам, якутам и прочим этническим группам Сибири, а также некоторым горным народам Кавказа, например, чеченцам.

Нижнюю ступень имперской иерархии занимали этнические группы, находившиеся в зависимости от элит других народов. Их значительную часть составляли крестьяне. Речь идет, наряду с вышеупомянутыми этносами четвертой ступени, о группах, описываемых исследователями национализма как «малые» или «молодые» народы, не имеющие ни собственной элиты, ни непрерывной государственной традиции, ни развитого языка, ни высокоразвитой культуры. В Российской империи к этой категории принадлежали финны, эстонцы, латыши, литовцы, белорусы и украинцы, относившиеся к Речи Посполитой до ее разделов. Долгое время эти крестьянские народы не рассматривались Центром как самостоятельные этнические группы и субъекты политики, но воспринимались только в контексте отношений с владевшим ими дворянством. Такая опосредованность привела к тому, что имперский центр длительное время соединял в своем представлении эстонцев и латышей с прибалтийскими немцами, а литовцев, белорусов и правобережных украинцев – с поляками.

Сословная иерархия – от этносов с поместным дворянством до земледельческих народов, не имевших собственного среднего и высшего слоя, – представляла важный структурный элемент царской империи. Она, прежде всего, определяла иерархию культур и языков. В связи с этим считалось, что высокоразвитой культурой и языком могли обладать только этносы с собственной аристократией – поляки, финские шведы, прибалтийские немцы и татары, с некоторыми ограничениями – евреи, армяне и грузины. Языки прочих народов, зачастую долго не имевших письменных стандартов, среди них и украинский, официально не признавались.

Характерно, что украинцы изначально располагались на двух разных ступенях этнической иерархии: украинцы казацкой Гетманщины – на второй, а остальные украинцы (правобережные), лишь в конце XVIII в. попавшие под русское владычество, – на последней. Высшие круги казачества в конце XVIII в. добились кооптации в дворянство империи и тем самым теоретически создали предпосылки для восхождения на первую ступень пирамиды. Происходившая одновременно постепенная утрата собственной культуры казачьим дворянством привела, однако, к тому, что малороссы перестали восприниматься Центром как самостоятельная этническая группа. Но поскольку к малороссийскому дворянству (равноправному теперь с русским) все чаще стали относиться как к русскому, все украинцы бывшей Гетманщины воспринимались как региональный вариант русских, что вообще лишило их собственного места в этнической иерархии. Если бы их признали самостоятельной этнической группой, они скатились бы на нижнюю ступень как крестьянский народ, покоренный чужой (русской) элитой. Этому способствовало то, что с разделами Польши большое число украинцев, прежде в большинстве своем находившихся в зависимости от польского дворянства и потому стоявших на последней ступени, попало под русское господство. Таким образом, в XIX в. в глазах русских значительная часть украинцев стала «хохлами» (хохол – прототип нецивилизованного крестьянина). Они перестали быть прямым объектом царской политики и воспринимались как сфера компетенции доминировавшей в регионе польской или, соответственно, русской либо русифицированной элиты.

Культурная иерархия этносов Российской империи определялась степенью инаковости, непохожести, основанной на различиях жизненных укладов, религии и языка/культуры. В XIX в. ее можно представить в виде системы концентрических кругов, расходящихся от центрального круга русских вовне к все более чужому.

Подданные государя вначале были юридически разделены на две группы: природные («натуральные») подданные и инородцы. Со времен реформ Сперанского (начало ХІХ в.) к инородцам относилось неоседлое население империи, то есть кочевники – калмыки, казахи, буряты и другие этносы Сибири. Критерием разграничений здесь служил жизненный уклад. Кочевники-инородцы не были полноправными гражданами Российской империи, права их были ограничены, но, с другой стороны, их обязанности были также незначительны, к тому же они имели определенные права самоуправления.

Этот принцип впоследствии нарушился, когда к юридической категории инородцев были причислены евреи, не получившие при этом освобождения ни от налогов, ни от несения службы (например, рекрутской повинности). Если и не формально, то на практике инородцами считались и оседлые мусульмане Туркестана; их статус туземцев во многом соответствовал статусу кочевников Средней Азии. Таким образом, во второй половине XIX в. оценка кочевого образа жизни как отсталого с точки зрения цивилизации перестала быть основным критерием, определяющим принадлежность к инородцам. Таким критерием стала иная «раса».

Инородцы, составлявшие внешний круг культурной иерархии Российской империи, были этносами, считавшимися неспособными к интеграции по причине своеобразия культуры и расы. Потому их вычленили из массы природных граждан и дискриминировали. С другой стороны, и интеграционное давление на них было невелико.

Следующий круг от края к центру определялся противопоставлением «христиане – нехристиане». Религиозный критерий в иерархии этносов давно уже стал играть определенную роль. В первой половине XVIII в. проводилась даже насильственная христианизация, однако со времени царствования Екатерины II нехристиан, проживающих в Российской империи (за исключением евреев), особо не притесняли. Была гарантирована свобода нехристианских вероисповеданий; неправославным была запрещена только миссионерская деятельность. Государство пыталось контролировать иноверцев, создавая официальные учреждения. Круг оседлых нехристиан, не причисленных к инородцам, состоял из некоторых мусульманских этносов – волжских татар, башкир, крымских татар и мусульман Кавказского региона. В то же время остатки народов Севера и Сибири, исповедовавшие анимистические верования, а также буддисты и евреи принадлежали к внешнему кругу инородцев. Итак, второй круг в значительной степени охватывал этносы, верхние слои которых были частично интегрированы в дворянство Российской империи. Во второй половине XIX в. царское государство практически не прикладывало усилий, чтобы обратить мусульман империи в христианство или русифицировать их в языковом аспекте.

Следующий круг ближе к центру составляли неправославные христиане. Европеизированная официальная Россия гарантировала отправление других христианских вероисповеданий и признавала их церковные организации. Запрет был наложен только на миссионерскую деятельность. Православная церковь лишь спорадически пыталась заниматься миссионерством среди неправославных христиан. Все это относится, в первую очередь, к этносам с собственной землевладельческой или городской элитой – к григорианцам (армянам), католикам (полякам) и лютеранам (финнам и прибалтийским немцам). А вот среди народов, состоявших преимущественно из крестьянских нижних слоев, – эстонцев, латышей, литовцев и белорусских католиков, – в XIX в. православная церковь неоднократно проповедовала. Униаты белорусы и украинцы вообще не признавались католиками, а считались отпавшими от православия еретиками. Поэтому их церковная организация была распущена в 1839 г. и окончательно запрещена в 1875 г.

С 60-х годов XIX в. царское правительство постепенно вводило ограничения в отношении церквей и духовенства некоторых неправославных христианских этносов, после чего частично перешло к языковой ассимиляционной политике. В первую очередь это затронуло поляков (а с ними и литовцев), что было реакцией на январское восстание 1863 г., и только в конце XIX – начале XX вв. последовали ограничительные меры по отношению к лютеранской церкви и немецкому языку в прибалтийских провинциях и к армянской церкви и ее школам.

Русификация и распространение православия были вызваны не только культурно-религиозными соображениями – здесь сыграл роль и критерий политической лояльности. Представления о недостаточной лояльности некоторых нерусских этносов, подозревавшихся к тому же в подрывных контактах с иностранными державами, породили введение ограничений националистического характера. По немцам, например, ударило образование немецкого Рейха в 1871 г., ставшего вскоре геополитическим соперником России.

Православные этносы империи составляли три внутренних круга. Конфессионально они были теснее связаны с государем, правящей династией и империей – православие еще с начала ХІХ в. провозгласили одним из трех ключевых принципов, на которых зиждилось самодержавие. Православная церковь была признана «ведущей и правящей» в Российской империи. Только она могла заниматься миссионерской деятельностью, а до 1905 г. тем, кто отпал от православной веры, грозило уголовное преследование.

Центром в системе концентрических кругов был, понятно, круг православных славян. Официально понятие «русский народ» объединяло всех восточных славян, а великороссам, малороссам и белорусам отводилась лишь категория «племен». Украинский и белорусский языки считались наречиями, потому ни письменность, ни высокоразвитая культура украинцев и белорусов, как и их элиты не признавались самобытными.

Противопоставление русских и украинцев стало проблемой с возникновением украинского национального движения, в эпоху возникновения во второй половине XIX в. современного русского национализма. Если русская нация в представлениях русского национализма объединяла всех восточных славян, то формирование нации и национальное движение украинцев, самой крупной по численности после русских этнической группы империи, непосредственно угрожало целостности русскойнации. Это стало причиной особенно жестокого преследования деятельности украинцев в области языка и культуры, что повлекло за собой запреты украинского языка в 1863 и 1876 гг. Что касается первого указа (Валуевский циркуляр), то очевидна его антипольская направленность. Как говорилось выше, правобережные украинцы, белорусы и литовцы с давних времен рассматривались в их связи с польской элитой; их культурные устремления трактовались как «польская интрига», а языковые запреты должны были охладить и мятежных поляков. Антипольскую направленность удара подчеркивало то, что ограничения коснулись не только украинского и белорусского языков, но и литовского – например, запрет «латинско-польских шрифтов» в сочинениях на литовском языке.

Несмотря на репрессивную языковую политику, до начала XX в. украинцы не находились в этой связи в центре внимания. Чаще всего правительство и общественность относились к ним как к лояльным малороссам либо бесхитростным крестьянам, хохлам. Русское правительство не верило, что украинцы в состоянии собственными силами сформировать нацию, ему казалось, что они способны только быть орудием в руках врагов России. Если из Малороссии исходила опасность, то виновны тому были прежде всего не украинцы, а Польша и позднее Австрия, преследовавшие, как считалось, цель превратить малороссов в мазепинцев.

Украинцы и белорусы, подвергавшиеся жестоким репрессиям как этносы, в то же время в гораздо меньшей степени дискриминировались как отдельные личности, если сравнивать с этносами внешнего круга. Украинцам и белорусам, официально считавшимся русскими, в принципе была доступна любая карьера – при условии, что они владели русским языком. Не чинились препятствия и детям, родившимся от смешанных браков русских и украинцев. Таким образом, украинцы не вычленялись и не ущемлялись ни по конфессиональным, ни по расовым соображениям. Это, однако, не означало, что к украинскому языку и культуре, к украинскому этносу в империи относились с должным уважением. Напротив, самобытность украинцев не признавалась, а их противники либо высмеивали их как хохлов, либо боролись с ними как с мазепинцами. Граница между центральным кругом великороссов и вторым кругом прочих православных восточных славян в XIX в. была нечеткой. Как говорилось выше, имели место различия между племенами и наречиями, которые, однако, становились столь заметны, что вопрос об этом задавался во время переписи населения 1897 г. В этой переписи отдельно фигурировали великороссы, малороссы и белорусы.

То, что украинцы-малороссы, в отличие от большинства представителей невосточнославянских, соответственно, неправославных этносов (например, поляков или евреев), признавались правительством и обществом принадлежащими к русской элите, увеличивало привлекательность восхождения по линии ассимиляции. Тем более что в XIX в. самобытные украинцы – по сути, крестьяне, сохранившие свои отличительные этнические черты, – находились на нижней ступени иерархии и на них смотрели как на хохлов. Образ необразованного, неполноценного крестьянского народа был принят и некоторыми украинцами. Как пишет Каппелер, они могли преодолеть свой комплекс неполноценности, только войдя в русскую общность и восприняв ее высокую культуру.

Все это было фоном, на котором некоторые украинцы, тоже пренебрежительно называемые «хохлами», переходили в более высокий социальный класс. Они делали карьеру в России и соединяли лояльность по отношению к императору и государству и приверженность русской развитой культуре с лояльностью к Украине и ее традициям. Эту важную группу, трудно поддающуюся анализу по источникам и потому систематически почти не изучавшуюся, составляли в большей или меньшей степени русифицированные украинцы. С украинской национальной точки зрения они считались коллаборационистами, «малороссами» в уничижительной трактовке этого слова. При этом часто забывали, что царская империя даже в последние десятилетия своего существования не была мононациональным государством и стояла на традиционных основах династического сословного многонационального государства. Для этих основ ничего необычного не было в многонациональности и лояльности. Не было необходимости в отождествлении себя исключительно с русскими, поляками или украинцами; достаточно было лояльности к государству, что в любом случае означало и отказ от нелегальной деятельности, такой как, например, украинофильская агитация. Другая возможность социального восхождения заключалась в принадлежности к «контрэлите» революционного движения, что, опять-таки, приводило к частичной русификации – поскольку русский язык был «рабочим» для революционеров.

Не все из частично русифицированных и перешедших на более высокую социальную ступень, разумеется, становились русскими. Их идентификацию можно обозначить как ситуативную: ситуация в Российской империи в последние годы ее существования требовала принятия русского языка и ее развитой культуры. Когда после 1917 г. ситуация изменилась, многие малороссы вспомнили о своей украинской сути, скрывавшейся под русифицированной поверхностью, и стали сторонниками и даже министрами Украинской Народной Республики, Украинской Державы гетмана Павла Скоропадского, а позже частично украинизированной в языковом отношении Украинской Советской республики.

Около 1900 г. критерии политической лояльности к империи ужесточились в результате усиления русских националистических настроений. По примеру европейских национальных государств (опирающихся на свое этническое ядро) в России становится популярной точка зрения, что признание государства должно быть тождественно вероисповеданию. Неправославные и нерусские, число которых увеличивалось не только за счет поляков и евреев, но и армян, российских немцев, считались изначально ненадежными и выделялись в русском обществе понятием «инородцы» (в данном случае не юридическим, а политико-идеологическим) из круга «натурального» населения империи. Правительство поддерживало это националистическое направление, набиравшее силу из-за внешнеполитической напряженности ввиду конкуренции с великими державами, чтобы использовать его для стабилизации ситуации внутри страны. Оно делало это, однако, непоследовательно и достигло своей цели лишь отчасти и ценой продолжавшегося отчуждения большой части нерусского населения, составлявшего в 1897 г. по меньшей мере 57 % всего населения.

Резюмируя свои вышеизложенные размышления, Каппелер делает следующие выводы. Положение украинцев в социально-политической системе Российского государства в XIX в. было неоднозначным. Царское правительство и русское общество считали их: 1) хохлами; 2) малороссами; 3) мазепинцами. Украинские крестьяне, продолжавшие жить в традиционном украиноговорящем мире, оставались доброжелательными, безобидными, даже колоритными со своими танцами и песнями, но в целом некультурными, глупыми хохлами. Украинцы, вступившие на путь социального восхождения и определенной интеграции в русское общество, то есть малороссы, считались, несмотря на некоторые языковые и культурные особенности, частью русского народа. Те немногочисленные украинцы, которые пытались развивать собственную самобытную культуру и к тому же создававшие национальные союзы и партии, наталкивались на непонимание в русском обществе: и почему это они хотят отделиться от великой русской культуры и нации, предпочитая провинциальную крестьянскую культуру? Большинство русских воспринимали украинцев как опасных нелояльных мазепинцев, как правило, только в связи с польским национальным движением или с австрийской внешней политикой. В последние годы перед Первой мировой войной высказывалось мнение, в частности, Петром Струве, что «украинофилы» могут представлять опасность для целостности империи и русской нации.

Какие же общие выводы можно сделать, характеризуя царскую империю и русско-украинское взаимодействие?

Иерархии в зависимости от политической лояльности и сословий являлись определяющими структурными элементами Российской империи и не потеряли значения до конца ее существования. Они были дополнены и в какой-то степени даже перекрыты культурной иерархией этносов, роль которой возросла во второй половине XIX в. Учитывая взаимовлияние всех трех постоянно менявшихся иерархий, можно сказать, что сложная структура многонационального государства и традиционная политика правительства вместе с новыми элементами отнюдь не целостная, не поддается одномерным определениям. Царская держава не была просто «тюрьмой народов», как считал Ленин и национальные историки. Ключевое понятие «русификация» неадекватно описывает разнообразную национальную политику. Русская империя не была классическим колониальным государством, как часто утверждают. Украинцы – вовсе не народ, соединенный вечной дружбой с русскими, но и не дискриминированный во всех отношениях, угнетаемый колониальный народ. Да и русские тоже не были типичным имперским «народом-господином».

К этому можно добавить, что в данном случае противоречивость сущности Российской империи состояла в том, что, в отличие от других европейских государств, в России не было даже примитивных демократических институтов (не говоря уже о традициях), которые бы склоняли к мобилизации (современными терминами) «электорального ресурса». Обычное бесправие (как и всех) и плохое материальное положение этнических русских не компенсировалось для них возможностью социальных изменений или политических реформ. Душевный комфорт представителей «господствующей нации» диктовался не ее бóльшими правами или возможностями, а ощущением причастности к судьбе великой державы. Поэтому неудивительно, что, наряду с разными обычными формами социального протеста, получают распространение «погромные настроения», ведь угроза мощи государства виделась не в бесправии подданных, а в интригах инородцев. Утешительное великодержавие было сродни «бремени белого человека», которое делало англичанина, неудачника на родине, «белым человеком» в колониях. Только в России не существовало морских преград, которые бы вынесли эту форму расизма за пределы «метрополии». В континентальной империи, где было абсолютно непонятно, где заканчивается «метрополия» и где начинается «колония», где «еще Россия», а где «уже не Россия» (Польша, Кавказ, Туркестан – это Россия или нет?), все эти «фобии» и «мании» клокотали в самом ее нутре. Города были ячейками «русскости», а вокруг них жили «инородцы», этнические группы обитали вперемешку и чересполосно, поэтому на одном пространстве схлестывались национализмы «угнетающих» и «угнетенных». В условиях последующих политических и социальных катаклизмов ХХ в. великодержавие как бессмертный смысл социального бытия русских (и обрусевших) людей оставалось последней мотивацией, оправдывающей любые жертвы. Побеждал обычно более многочисленный и подготовленный к борьбе. Это великодержавие принимало личины то «православия, самодержавия, народности», то тоталитарного коммунизма, то современной идеологии «мы заставим с собой считаться» – суть его от этого мало менялась.

Обратимся теперь к оценке Каппелером политики «русификации». Важнейшей ее причиной стало возникновение национальных движений – как нерусских, так и русского. Они подрывали традиционную легитимацию царской державы и давали правительству повод в условиях усиливавшегося политического и социального кризиса в первую очередь поставить на национальную карту, стремясь интегрировать дрейфующее в разные стороны русское общество. Правда, и эта политика продвигалась мелкими шажками и проводилась непоследовательно – сначала против мятежных поляков и только затем (и с меньшей интенсивностью) против прибалтийских немцев, армян и финнов. Подчеркнем выводы цитируемого исследователя: результаты политики русификации были обратные, и агрессивная русификация этносов, уже осознавших себя в национальном плане, активизировала национальные движения.

Так же дифференцировано, по убеждению Каппелера, нужно применять к царской империи понятие «колониализм». Большинство азиатских областей империи были, бесспорно, колониями: либо экономическими, как Туркестан, либо поселенческими, как Сибирь. Проживавшие там этносы находились на нижних ступенях сословной и культурной иерархий, на большой территориальной, социальной, культурной и расовой дистанции от русского имперского центра. С другой стороны, находившиеся под владычеством центра и, по меньшей мере, частично управляемые извне северо-западные окраины империи – Финляндия, прибалтийские провинции и Польша – в экономическом и культурном плане были значительно более развиты, чем русский центр, и потому не могут быть названы колониями. Не углубляясь в терминологическую дискуссию с Каппелером, следует заметить, что классическое определение «колонии», взятое из практики западных морских колониальных империй, возможно, и не подходит к российским условиям – но! Политико-правовые определения, конечно, очень важны, однако представление о своем «колониальном статусе», если оно сформировалось в этнической группе, уже делает ее родную землю колонией если не де-юре, то де-факто. Для формирующейся нации юридические аргументы могут играть весьма незначительную роль, поскольку для нее это – не такой уж принципиальный вопрос. Например, не столь существенно, признают ли международные институции голод 1932–1933 гг. в Украине именно «геноцидом» с формальной точки зрения. Важно то, что украинцы его считают таковым. В этом состоит как минимум их моральная позиция.

Эти замечания вполне могут выразить отношение к тезису Каппелера, что «Украина… не была классической колонией Российской империи». Отсутствовали как пространственная, культурная и расовая дистанции, так и правовая дискриминация украинцев по сравнению с русскими. Понятие «внутренней колонии» тоже не представляется Каппелеру адекватным для характеристики русско-украинских отношений в Российской империи. Несмотря на то, что в отношениях русского центра и украинской периферии очевидны элементы экономической зависимости, эксплуатации и ущемления культуры, слишком много аргументов против применения понятия «колония». Например, то, что царский центр видел в Украине часть матушки-России и, как было сказано выше, не дискриминировал украинцев как отдельных граждан по сравнению с русскими.

Еще следует добавить, что для России было актуальным различие «исконных земель» и «присоединенных»; и даже сама мысль о том, что Украина – колония, а не «исконно русская земля», сразу бы разрушила всю систему исторических представлений, на которых держался образ «Руси-России». Поэтому украинцы как некий реальный коллективный субъект для Петербурга просто не существовали – да и не могли существовать. Как справедливо считает Каппелер: «…дабы избежать девальвации понятий, использование терминов “колониализм”, “колониальный”, “колония” должно ограничиваться классическим колониализмом, которого на Украине не было». Размывать понятия, с научной точки зрения, конечно, не стоит, но все равно те реальные дискриминации украинцев, которые автор упоминает, надо как-то объяснять и называть… Поэтому общественные споры о том, как «обозвать» это реальное явление, небеспочвенны. Закрыть эту тему никак не получится, даже с необходимым уважением к научным понятиям. Придется кому-то, видимо, придумать новый термин, который характеризует предыдущее состояние нации, что на сегодняшний день очень похоже на «постколониальное»…

Почему не удалось окончательно ассимилировать украинцев в Российской империи?

Отвечая на этот вопрос, придется несколько отойти от привычного в украинском национальном мышлении «колониального тезиса» и упора на репрессивное подавление всего украинского (в области поддержки культурной самобытности и политических претензий несомненного). Мы уже рассмотрели текущий ход событий на украинско-русском «фронте» в ХІХ в. Здесь же уместно представить и взгляд из России (как «один из») на то, почему не «украинцы продержались», а «русские не победили». Российский историк Алексей Миллер, вполне благодушно воспринимающий существование украинцев, предлагает посмотреть на процесс развития украинского национального самосознания и формирования украинской нации в XIX в. как на процесс закономерный, но не предопределенный. Иными словами, его исходный вопрос таков: была ли в XIX в. альтернатива украинскому движению и если да, то почему она не была реализована?

Та потенциальная альтернатива (еретическая для украинских патриотов), которую Алексей Миллер пожелал рассмотреть, – это возможная полная русификация украинцев. Автор попытался перефразировать знаменитое изречение из Валуевского циркуляра о том, что «украинского языка не было, нет и быть не может», в формулу, которая тогда, в середине XIX в., вполне имела право на существование: «украинского языка могло бы не быть» как альтернативы русскому, подобно тому, как гэльский или провансальский существуют, но не являются сегодня альтернативой, соответственно, английскому и французскому. Последуем за авторским изложением.

Итак, большинство в русском образованном обществе и в правительственных кругах в течение всего XIX в. разделяет концепцию триединой русской нации, включающей в себя велико-, мало- и белорусов. В XVIII в. для реализации этой концепции была проделана, если воспользоваться современным штампом, большая и успешная работа. Административная автономия Гетманщины уничтожена, традиционные украинские элиты в подавляющем большинстве своем включены в русское господствующее сословие и ассимилированы, а более развитая в XVII в. и частично в XVIII в. украинская культура подверглась провинциализации, став преимущественно крестьянской. Тем самым были созданы первоначальные предпосылки для решения значительно более важной и трудной задачи – русификации массы украинского крестьянства.

Можем ли мы оценить эту, безусловно, трудную задачу как заведомо невыполнимую для того времени? Доступный нам для сравнения благодаря историку Юджину Веберу пример – Франция, в которой даже в середине XIX в. по крайней мере четверть населения не говорила по-французски, патуа (наречия) часто были настолько далеки от французского, что путешественнику не у кого было спросить дорогу, – к концу ХІХ в. уже нереальная ситуация. С французским патриотизмом среди этих не говорящих по-французски крестьян дело обстояло плохо. Охотники сопротивляться франкоизации имелись. Между тем поэт Мистраль стал последним гением провансальского стихосложения, а его современник Шевченко – одним из основателей украинского литературного языка. То есть французам удалось, правда, только к концу XIX в., утвердить французский как единый язык высокой культуры на всей территории Франции, что позволило им в XX в. создать национальный миф о естественности, совершенной добровольности и давности этого состояния.

Почему русским не удалось сделать с Украиной того, что французы сделали с Лангедоком или Провансом? Неудача ассимиляционных процессов в Украине объясняется комплексом причин. Часть из них применительно к России условно можно определить как «внешние», часть обусловлена особенностями украинского этноса и развитием украинского национального движения и самосознания. Но были и сугубо «внутренние» причины, ограничивавшие русский ассимиляционный потенциал.

Осложнявшие решение этой задачи «внешние» факторы в caмом общем виде можно определить так: в своем взаимодействии русские и украинцы никогда не были «один на один». После включения Правобережной Украины в состав империи социально (но не количественно) доминирующей группой здесь остались польские землевладельцы. Вплоть до второго польского восстания 1863 г. Петербург в своей политике в Украине придерживался преимущественно имперско-сословной логики (вспомним цитированного выше Каппелера), видя в польских помещиках прежде всего опору для контроля над украинским крестьянством и поддержания крепостнического порядка. Только после 1863 г. правительство в значительной мере, хотя и не полностью, перешло от традиционно имперских, надэтнических к националистическим принципам формирования и проведения своей политики. Однако даже в начале XX в., после всех конфискаций и других мер правительства, направленных на ослабление польского землевладения в Украине, половина земельных угодий оставалась здесь в руках поляков, что во многом было связано с неэффективностью и продажностью русской администрации.

Положение русской высокой культуры в Украине никогда не было монопольным, польская всегда выступала конкурентом и альтернативным образцом для подражаний. Значительная часть текстов раннего, романтического периода развития украинского национализма, в том числе произведения Шевченко и Костомарова, имели в качестве образцов сочинения польских романтиков.

Как пишет Миллер, к этим же «внешним» факторам можно отнести сознательные усилия поляков, а несколько позже и австрийских властей – то есть то, что в России XIX в. называлось польской и австрийской интригой. Во второй трети XIX в. польские политики, преимущественно из среды эмиграции, после первого восстания 1830–1831 гг., раньше самих украинцев сформулировали различные версии украинской идентичности[30].

Большинству этих концепций был свойственен антиимперский пафос, который нередко переплетался с антирусским настроем. Один из наиболее основательных украинских историков Иван Лысяк-Рудницкий посвятил биографические очерки трем идеологам польского украинофильства – Ипполиту (Владимиру) Терлецкому, Михалу Чайковскому и Францишеку Духиньскому. Вывод Рудницкого однозначен: «Поляки-украинофилы и украинцы польского происхождения (граница между этими двумя категориями была очень зыбкой) внесли существенный вклад в создание новой Украины… Их влияние помогло украинскому возрождению преодолеть уровень аполитичного культурного регионализма и усилило его антироссийскую боевитость».

Уже то обстоятельство, что не вся территория проживания украинского этноса входила в состав Российской империи, создавало серьезные трудности для политики русификации украинцев. Более либеральный режим Габсбургов открывал нереальные для России возможности образовательной и публикаторской деятельности на украинском языке. Во второй половине XIX в. Галицию не случайно называли украинским Пьемонтом. Именно там переход украинской политической мысли к идее независимости произошел на рубеже веков, то есть на два десятилетия раньше, чем в подроссийской части Украины. Изданная здесь литература на украинском языке различными способами переправлялась в Российскую империю.

Цитируемый Миллером Джон-Пол Химка, один из известных специалистов по истории Галиции, вообще считает, что если бы Россия получила Восточную Галицию после Венского конгресса в 1815 г. или даже оккупировала ее в 1878 г. в ходе Балканского кризиса, то «украинская игра была бы закончена не только в Галиции, но и в надднепрянской Украине».

Среди затруднявших ассимиляцию особенностей украинского этноса прежде всего следует выделить демографический и социальный факторы. Первый из них подробно проанализировал британский историк Дэвид Сондерс, отметивший большую численность украинского этноса и его более высокую рождаемость по сравнению с русским. Продолжительность жизни в Украине также была в течение последних двух веков выше, чем в России. (Это, кстати, по А. Миллеру, еще одно свидетельство непригодности колониальной модели, по крайней мере в ее чистом виде, для описания русско-украинских отношений[31].)

Безусловно, русификацию затрудняли и этнические различия, историческая память об автономии и националистическое движение. Однако по своему уровню и масштабу эти факторы не выходят за пределы «общеевропейской нормы» для подобных ситуаций. Барьер этнокультурных различий не был особенно высок. Примеров русификации украинского селянина достаточно. Русские, со своей стороны, никогда не отказывались от ассимиляции украинцев ни на официальном, ни на бытовом уровне.

Вряд ли можно говорить о какой-то исключительной силе и развитости украинского националистического движения до рубежа ХІХ и ХХ вв., даже если сравнивать его с сугубо «неисторическими» народами (согласно терминологии Отто Бауэра, политического деятеля Австро-Венгрии, специалиста по национальному вопросу).

Миллер считает, что при всей важности упомянутых факторов их недостаточно для объяснения неудачи русификации. Причины этой неудачи во многом нужно искать в неэффективности и ограниченности самих русификаторских усилий. Иначе говоря, это не только история успеха борьбы украинских националистов, но и история неудачи их противников.

Сравним политику французских и русских властей. Административные запреты – единственная сфера, где Петербург может конкурировать с Парижем. Именно конкурировать, а не превзойти. Трактуя украинский язык так же, как французы трактовали наречия-«патуа» (а это естественная позиция для сторонников концепции триединой русской нации), российские власти запрещали использование украинского в делопроизводстве, школе, издании книг «для народа», в чем совершенно не отличались от властей французских. Иначе говоря, преследования украинского языка в Российской империи отличались своей жесткостью только на фоне отношения тех же российских властей к языкам других народов империи, но не на фоне французского опыта. И, согласно русификаторской логике, эти репрессии против украинского языка свидетельствуют, с одной стороны, об убежденности в необходимости и нормальности русификации украинцев, а с другой – об отсутствии такой убежденности по отношению, например, к эстонцам, но никак не о сознательном стремлении ущемить украинцев сильнее, чем кого-либо другого. Следует заметить, что «убежденность в необходимости» ассимиляции украинцев имела фундаментальное значение для самого образа России и русских – во времени и пространстве.

Миллер показывает, что в отношении этих запретительных мер в русском обществе и даже в правительственных кругах не было единства. Многие сторонники концепции триединой русской нации полагали, что процесс культурной унификации будет развиваться сам по себе, а усилия властей, особенно запретительного характера, лишь затрудняют его. (Уже славянофил Юрий Самарин высказывался в том смысле, что следует не посягать на украинскую культурную самобытность, а сосредоточиться на укреплении политико-экономического единства. Однако современный ему политический режим оставлял мало пространства для подобных усилий.)

Как бы то ни было, акты подобного рода могут иметь принципиально разную логику. Они могут быть мерами сугубо охранительного, запретительного порядка – и тогда судьба их печальна. Но они могут быть и частью активистского ассимиляторского плана. Однако для успеха наступательной ассимиляционной политики одних запретов недостаточно. Нужны также меры, которые в рамках русификаторской логики можно было бы назвать конструктивными.

Что могло заставить украинского крестьянина заговорить по-русски? Это прежде всего русский язык в школе и армии.[32] Эффективность использования таких инструментов была низкой. Вспомним, что всеобщая воинская повинность была введена в России только в 1874 г., то есть намного позднее, чем во Франции. Избежать армейской службы крестьяне стремились всюду, а в России у них для этого было гораздо больше оснований, чем во Франции, где в армии их питание, жилье, гигиена и одежда были значительно лучше, чем дома. Позднее же, во время Первой мировой войны, российская армия сама стала не только ареной, но и одним из генераторов национальных разделов, приведших к «национализациям» частей в 1917 г.

Продолжая эту мысль, Миллер утверждает, что даже в начале XX в. школа, в силу плачевности своего положения, не могла служить эффективным инструментом русификации. Наладить качественную систему начального образования в Украине, как и повсюду в империи, Петербург был не в состоянии в силу как финансовых, так и политических причин. К последним относится общее ретроградство российских правителей, с подозрением смотревших на саму идею расширения круга образованных людей, а также постоянный конфликт с этими образованными людьми, которые охотнее отправлялись «в народ» с социалистической агитацией, чем служили государственными чиновниками и учителями. Не случайно правительство даже пыталось привлечь чиновников к службе в Украине учреждением специальных надбавок к жалованью.

Русский помещик также не был эффективным проводником русификации. Растянувшаяся на многие десятилетия борьба царских властей с польским землевладением и другими элементами польского влияния в так называемом Западном крае дала весьма скромные результаты. России не удалось создать в Правобережной Украине сколько-нибудь мощного, культурно и социально эмансипированного слоя русских землевладельцев. Даже получивший в Украине землю русский помещик предпочитал жить в городе и никак не мог сравниться по своему культурному влиянию в селе с польским шляхтичем-землевладельцем.

Слабость русских землевладельцев как группы по сравнению с польскими была, в свою очередь, причиной того, что земская реформа не распространилась на западные губернии и земские школы не были способны восполнить слабость государственной системы образования. А энергичное развитие земств на Левобережье все равно привело к активизации просветительской деятельности и украинского движения, так что даже земства на Правобережье не обязательно могли бы преградить дорогу «подпольной украинизации».

Получается, что запретительные указы не удалось сделать частью эффективного наступательного ассимиляционного плана, независимо от желания авторов этих указов.

Цитированный Миллером историк Юджин Вебер подчеркивает, что все усилия французских властей – заметно более интенсивные, организованные и продолжительные, чем в России, – по насаждению французского языка не давали ощутимых результатов, пока они не оказались подкреплены такими неизбежными следствиями модернизации, как урбанизация, развитие системы дорог, рост мобильности населения. Иными словами, когда выгоды от владения французским стали очевидны и повседневно ощутимы. Если мы обратимся к украинской ситуации, то увидим справедливость этого замечания даже на материале начала XX в., когда, как считает Миллер, дело русификации украинцев по «французскому образцу» в целом было уже проиграно. Процент голосовавших за украинские списки на выборах в Учредительное собрание 1917 г. в городах был неизменно ниже, чем процент украинского населения – то есть ассимиляционные процессы работали. Однако быстрый рост городов в Российской империи начался только в последней декаде XIX в.

Таким образом, арсенал средств, которыми российское правительство могло воспользоваться в XIX в. для русификации украинцев, был ограничен из-за общей отсталости страны, запаздывания процессов модернизации и неэффективности административной системы. В свою очередь слабости административной системы предопределяли непоследовательность российской политики, которая существенно менялась в связи со сменой не только самодержцев, но и генерал-губернаторов. Это отчасти объясняется отсутствием единства взглядов на задачи, направления и средства русификаторской политики как в правящих кругах, так и в обществе в целом, что во многом было связано с запоздалым отказом императорского двора от собственно имперской логики, делавшей акцент на традиционалистской, ненационалистической легитимации царской власти.

Сама необходимость целенаправленных усилий по русификации украинцев была в России осознана лишь в середине XIX в., который, собственно, и был тем «окном возможностей», когда такая политика могла дать результат. Но правительство оказалось неспособным эффективно воспользоваться даже теми средствами, которые были ему доступны. Отсутствие единства в правящих кругах и в общественном мнении дополнял постоянно углублявшийся в XIX в. кризис в отношениях власти именно с той образованной частью собственно русского общества, сотрудничество с которой было столь необходимо для успеха любых русификаторских усилий[33].

Также весьма важно, что сама модель социально-политического устройства самодержавной России становилась все менее приемлемой для ее граждан. Переход властей к контрреформаторской политике в 1870-х годах, утверждение бюрократическо-полицейского режима и нараставший с этого времени политический конфликт в русском обществе неизбежно уменьшали привлекательность России как центра интеграционного притяжения для иноэтнических элит. Отсутствие представительских структур до 1905 г., равно как и политика самодержавия в отношении Государственной Думы и «национального» представительства в ней после 1905 г. и особенно после 1907 г., выталкивали даже федералистически настроенных «национальных» политиков в положение потенциально революционной контрэлиты.

Закрытость политической системы даже в начале XX в. оставляла крестьянство вообще и украинское в частности отчужденным от политической жизни и открытым для влияния радикальной пропаганды, будь то социалистического или националистически окрашенного толка.

Таким образом, в российско-украинских отношениях в XIX в. вполне проявилась ограниченность ассимиляционного потенциала царской России. По сути, российское правительство полагалось на стихийную ассимиляцию, ограничившись системой запретов по отношению к пропагандистским усилиям украинских националистов. Реальный исторический итог развития этой ситуации оказался вполне закономерным.

Утешились ли украинские патриоты этой последней констатацией российского автора Миллера? Следуя «от обратного», он вполне убедительно показал, что не столько украинцы «продержались» в печальный для своей элиты период русификации, сколько имперская Россия не справилась с задачей культурно растворить наш тогда еще весьма многочисленный народ. Внешние интриги, «западные спецоперации» не могли сыграть роль системного «возбуждения» украинства – скорее империя не смогла в силу своей отсталости от «передового Запада» преодолеть саму стихию украинского этнического существования, которая лишь слегка корректировалось на «политическом выходе» национальной интеллигенцией. Нас просто «не потянули».

Москва, Новгород и овладение Ордой

Давайте попытаемся ответить на вопрос: а были ли альтернативы тому имперско-деспотическому пути, по которому пошло Московское государство? Теперь мы знаем, что новгородцы происходили от западных славян и являются современным русским относительными родственниками.

Считается, что демократическому устройству Новгорода противостояли деспотические нормы общественной жизни и державного строя Московского великого княжества. Несомненно, модели социальной иерархии и государственных институтов Москвы и Новгорода существенно отличались. Однако по сути это был симбиоз в чем-то принципиально схожих повинностей, которые сложились исторически. Важно только определить границы сходств и различий.

В свое время легендарный Рюрик был «призван» в новгородские края. Самого Новгорода еще не было, было Рюриково городище. Был ли Рюрик или не был, мы не знаем. Но название «Русь» закрепится южнее – в Киеве. Там и сформируется «Руськая земля». Но Новгород традиционно еще будет много значить для Рюриковичей, пока там не установилось республиканское управление. Так кто был исторически более «прав» – Новгород или Москва? Или кто бы мог «стать лучше, чем Россия сейчас»? На подобные вопросы обычно у историков ответа нет. Обратимся же к трактовке российских авторов, поскольку в Украине отсутствует школа или направление изучения истории России XIV–XVI вв.

В XV в. наступил финал золотоордынской зависимости. В экономических основах жизни средневекового Новгорода и Центральной России (Волго-Окское междуречье) не было принципиальных различий: это пахотное зерновое земледелие в «рискованной зоне ведения хозяйства» (так написано в руcской Википедии). Разница заключалась в темпах роста, масштабах и развитии городских ремесел и промыслов. Новгород очень рано занял уникальное место во внешних экономических связях империи Рюриковичей, а в течение XIV–XV вв. закрепил статус главного посредника между Северной Европой, с одной стороны, и северной территорией владений Рюриковичей, которая с XIII в. привыкла называть себя Русью, – с другой. По разнообразию ремесел, уровню мастерства ремесленников, привлечению к торговым операциям населения, масштабам экономической экспансии (еще в XII в. Новгородцы перешли Северный Урал и стали осваивать Сибирь) Новгороду не было равных среди северо-руських городов и княжеств. Социально-политическое устройство боярской республики в начале XV в. приобрело четкие олигархические черты, и в первой половине столетия Новгород находился в зените успеха и богатства.

Этому во многом способствовало геополитическое расположение Новгорода и взлелеянное веками искусство его боярской элиты эффективно защищать свои интересы, играя на противоречиях мощных в военном плане соседей. Новгородский государственный строй сохранил «князя» (как «стратега» в Древней Греции или военного консула в Риме) и связанные с ним институты суда и управления как обязательный элемент.

Монгольское нашествие не затронуло Новгород, но в результате усилий Александра Невского в пределах Золотой Орды Новгород стал частью владений и ярлыка[34] на Великое княжение во Владимире-на-Клязьме. Великий князь автоматически имел формальные права и на Новгород, в частности, право собирать или получать ордынский выход (дань), и в принципе такое положение действовало до конца «новгородской модели» в середине XV в.

Новгород хотел себе большей «независимости» или пространства для маневров. Новгородцы пытались деньгами поддерживать борьбу между князьями будущей Центральной России, опасаясь чрезмерного утверждения одного из княжеств, но никогда не втягивались в военные действия. Они поддерживали Москву в противостоянии с Тверью в первой трети XIV в. и различных других противников Москвы – с конца XIV в.

Необходимой составляющей внутреннего устройства Новгорода со второй половины XIV в. стали фигуры князей-«кормленщиков», то есть военных наемников, которые обеспечивали отряды в случае конфликтов на внешних границах основной территории республики. Критерии отбора, кроме профессиональных, имели и политическую составляющую: литовские князья уравновешивали московское давление. Иногда князьями-кормленщиками становились те, кого изгнали из родовых вотчин московские князья.

Конец XIV – середина XV в. были успешными для Новгорода. Полагаясь то на Москву, то на Литву, Новгород эффективно сопротивлялся натиску со стороны Ливонского ордена. Используя политическую поддержку Москвы, Новгород вполне успешно противостоял Великому княжеству Литовскому, особенно в 1410—1420-х годах, во времена Витовта. Тевтонский орден уже был разгромлен в «битве народов» при Грюнвальде в 1410-х годах, и Витовт пытался собрать все возможные дивиденды.

Так же обстояли дела с Москвой: все ее попытки захватить новгородские земли на севере или расширить там владения подвластных ей служилых князей (отчасти из московских Рюриковичей) в конце XIV – первой трети XV в. были безрезультатными. На основной территории Новгорода располагались волости, входившие ранее в домен («должностное владение») князей, которые владели новгородским столом (нередко они становились собственностью новгородской епископской кафедры, то есть церкви). Менялся адресат ряда платежей и пошлин: вместо великокняжеской казны они попадали теперь к князьям-кормленщикам.

Однако параллельно происходило отторжение большей части смежных владений великих князей Владимирских и Новгорода (Волок Ламский, Бежецкий Верх, Вологда и др.) в пользу князей. Одной из причин этого было глубокое противоречие между новгородской боярской элитой и местной верхушкой, особенно в районах вотчинного землевладения. Уже в первой трети XV в. московские правители как великие князья Владимирские передали своим князьям-вассалам в виде уделов Волок Ламский и Бежецкий Верх.

Все изменилось в третьей четверти XV в. Проявились ранее скрытые конфликты. Остатки вечевого строя Республики «растворились» в общепринятом олигархическом режиме Новгорода. Вечевые выступления все чаще имели антибоярский (антиолигархический) характер, их участники взывали к московским князьям с жалобами на собственных посадников (так было в 1470-х гг.). «Широкие народные массы» выступали против своего же новгородского политического режима, ища внешней поддержки. Или же «внешняя поддержка» привычно изначально содействовала местному «освободительному движению». Как всегда, нет ответов на вопросы, «кто к кому обратился», «кто кого позвал», «кто кого спровоцировал». В XXI веке остаются те же вопросы и те же варианты ответов.

Попытки реформировать жизнь Республики на теократической основе, путем усиления политических позиций, военного и политического могущества Новгородской церковной кафедры (при архиепископе Евфимии II) в целом оказались неэффективными. Далее обострялись противоречия между региональной верхушкой и «большими» новгородскими родами. Поэтому в середине XV в. под власть Москвы перешла Вологда.

И, как пишут российские историки, хорошо знающие «предмет», сложившаяся структура землевладения и общественный строй Республики не обеспечивали нужного мобилизационного потенциала. Количественно преобладали мелкие вотчины, которые не могли служить материальной основой конного ополчения. Конь для войны – это как сейчас элитный автомобиль. Стоил дорого. Дружины князей-наемников, личные отряды бояр, конные воины, средства церкви и пешее ополчение новгородцев составляли чрезвычайно разнородное, не вполне боеспособное и далеко не всегда лояльное своей новгородской власти войско. Московско-новгородские конфликты конца XIV – второй половины XV в. наглядно это продемонстрировали.

Как отстаивал Новгород свои северные «колонии»? С помощью ополчения, которое проявило определенное военное искусство и решимость в достижении поставленных задач.

Но одно дело ополченцы – они собрались, а потом разошлись. Поддерживать надо было «региональные олигархические кланы». Поэтому власть Новгорода щедро финансировала таковые: речь шла о реальных интересах – дорогие экспортные товары (меха, продукты рыбной ловли, речной жемчуг и т. д.). Причем этим экспедициям противостояли отнюдь не главные силы московских князей, а отряды из княжеских северных владений (Устюга, Вятки и др.) и местная верхушка, которая изменила Новгороду. Но это была борьба за колонии.

Иной была расстановка сил при походах собственно на Новгород – метрополию. Зимой 1440–1441 гг. до масштабных военных действий дело не дошло, достаточно было захватить небольшую крепость, чтобы новгородская власть поспешила удовлетворить финансовые требования московского князя Василия II. Но уже зимой 1456 г. объединенное войско вассалов и союзников московского правителя двинулось на новгородские земли. Показательный эпизод: московский авангард захватил богатую Старую Руссу (центр соледобычи) и, как положено, принялся грабить. Для охраны добычи выделили относительно небольшое воинское подразделение. Но когда подошло многотысячное новгородское ополчение, это подразделение успешно ему противостояло.

После сражения под Руссой и до подписания договора московские отряды продолжали грабить и брать в плен население. Под власть Василия II перешла часть северных владений Новгорода. Летняя кампания 1471 г. и ее центральное событие – битва на реке Шелони – сделали еще более очевидной военную недееспособность правящей элиты Новгорода. Новгородцы признали себя «вотчиной» великих московских князей. Под запрет попали неконтролируемые отношения с Литвой. Поздней осенью 1477 г. и зимой 1478 г. даже не понадобилось активных военных действий для окончательной ликвидации Новгородской республики: было достаточно блокады города московскими войсками. Город и Республика, по сути, сдались. Для политического выживания их тогдашняя система оказалась неэффективной – прежде всего в военно-политическом, а не в экономическом смысле.

Для Москвы включение Новгорода в состав единого государства стало актуальным на рубеже 1460-х – 1470-х гг. К осознанию своего значительного военного превосходства прибавилась удачная международная ситуация. С начала 1470-х гг. активность Казимира IV, великого князя литовского и польского короля, явно была ориентирована на Европу. К тому же ордынские проблемы (Орда была окончательно разгромлена войсками Киевского княжества еще в 1455 г. и теперь доживала последние дни) легче было решать, используя экономический потенциал и человеческие резервы Новгорода. Были и реальные поводы для перехода к решительным действиям. Новгородцы захватили на севере часть владений белозерских и ростовских Рюриковичей (республика против монархий и родственников монархий), а те перешли под сюзеренитет московских правителей.

В Новгороде «приватизировали» заметную часть великокняжеских земель и прибылей. Реальностью политической жизни была пролитовская позиция части новгородского боярства. Правда, это не предполагало лишения Новгорода самостоятельности. Литва обычно действовала «мягко» – до поры до времени.

Перед московской властью возникали вопросы: как интегрировать элиту новгородцев в социальную систему московского государства. А помимо этого заметный демографический рост служилых московских состояний подталкивал искать «свободные» земли. Время было православное, вполне земные политические и материальные цели облекались в «духовные» одежды: поход 1471 г., например, мотивировали уклоном новгородцев в «латинскую ересь». Но реалии тотчас же дали о себе знать: в два приема, в середине и конце 1480-х гг., произошел полный вывод новгородских бояр, житьих людей[35] и купцов с конфискацией их вотчин в центральные и южные волости Московского государства, к служилым людям которого перешли «освобожденные» от местных хозяев земли.

Историческая справка

В литературе по-разному описывают события, в результате которых было покончено с политической и экономической зависимостью Московского государства от Орды. Иногда говорят, что это произошло в конце XIV в., после разгрома Орды армией Тимура 1395 г., но с этим трудно согласиться – в чем правы российские историки. Указывают также на другую дату – 1472 г., когда хан Большой Орды Ахмат совершил стремительный поход к Оке, захватив и уничтожив небольшую крепость Алексин, затем так же быстро отошел в Степь, не вступив в бой с главными московскими силами на левом берегу Оки.

И это уже не касается вопроса о низвержении Золотой Орды литовским князем Ольгердом в 1362 г., в битве на Синих Водах, и Великим Киевским княжеством во главе с Семеном Олельковичем в 1455 г. На западе история Золотой Орды уже закончилась, и ее наследниками (и победителями) стали Киев и Крымский улус во главе с представителями рода Гиреев. Возникает Крымское ханство. Далее интрига разворачивается на востоке.

В ближайшие три-четыре года после 1472 г. сохраняется практика регулярных московских посольств в Орду – свидетельство признания власти хана (царя) на Руси и уплаты ему «выхода», дани. Несопоставимы и масштабы ордынских набегов 1472 и 1480 гг. Так что именно события последнего года, по мнению российских исследователей, имели решающее значение в освобождении от ордынской зависимости.

Далеко не всегда от этой зависимости хотели «освободиться», так как военно-политическая поддержка Орды укрепляла власть и полномочия верных ей князей. Но политика – искусство баланса. Когда одна политическая система рушится, ее место занимает другая. Поэтому Великое княжество Московское одновременно от Орды и освобождалось, и овладевало ею как наследник. Этот процесс мог длиться (и длился) очень долго, но привел и к освобождению, и к овладению.

Как пишут историки, никто из московских или тверских князей ни в середине, ни в конце XIV в., ни в середине XV в. не строил долговременных планов и не расписывал графики необходимых действий. Не было теории или замысла заговора «захватить Орду путем борьбы против нее». Но в ходе схватки родственников за великокняжеский стол пришло осознание ограниченных текущих возможностей Орды оперативно вмешиваться во внутренние дела Московии. Раскол Орды в конце 1430-х гг. и борьба за Крым, соперничество различных группировок в Великом княжестве Литовском приучили московских политиков учитывать много внешних факторов, изменчивое соотношение сил. Важно было привыкнуть воевать с ханами-«царями». И не просто воевать, а побеждать, хотя бы изредка. Даже опыт поражений был полезен для понимания методов защиты.

Однако, как пишут российские историки, большее значение имеет то, что нужно было осуществить переворот в головах московской политической и духовной элиты. Надо было сделать большой шаг от гневных осуждений злодеяний во время ордынских набегов и походов к мнению об абсолютной неприемлемости самого факта зависимости православного монарха от хана-мусульманина. Но воплощение этих надежд требовало соответствующих ресурсов и надежного тыла.

Раньше определилась ситуация с ханом Улуг-Мухаммедом. Его вытеснили из основных степных территорий Орды в 1437 г. Победы его войск над войсками Москвы усложнили межкняжеские войны, имели тяжелые для ее хана последствия. Смена формата отношений, раньше очень заметная на территории Украины, когда татарские княжата оседали в пределах Великого княжества Литовского, распространяется на восток. Набег ордынцев в 1449 г. успешно отразил отряд татарского царевича, который служил московскому князю. Правда, в 1451 г. сын хана дошел до Москвы, но вскоре вынужден был отступить. В 1455 г. войско потерпевшего неудачу в Киевском княжестве Саид-Ахмата было разбито под Коломной, а в конце десятилетия ему и вовсе не дали переправиться через Оку. После окончания династической войны постепенно закрепилась регулярная служба «на берегу» (в левобережных крепостях Оки) как неотъемлемая задача служилого благородного сословия. Военный баланс смещался в пользу Москвы.

Иван III Васильевич, великий князь Московский, унаследовал престол в 1462 г. и получил санкцию Великой Орды на правление. Смерть Кичи-Мухаммеда и появление на ханском троне Махмуда, скорее всего, никак не изменили его полномочия. Возможно, Иван III сократил или временно перестал платить дань: поход на Московию летом 1465 г. должен был иметь серьезную причину. Однако до Москвы хан не дошел. Заклятый враг Чингизидов из Большой Орды, крымский хан Хаджи-Гирей напал и разбил его войско еще на Дону. С Ахматом, который сменил Махмуда, Иван III до 1471–1472 гг. не конфликтовал. Почти три года в конце 1460-х совершались походы на Казань, еще более значимой была кампания 1471 г. против Новгорода. С середины 1460-х гг. позиции московского правителя в отношениях с Ордой окрепли. Показательно то, что вместо формулы «а переменит Бог Орду» (в случаях сокращения или временной неуплаты «выхода») в княжеских соглашениях появилась норма «а когда я в Орду не дам…».

Поход Ахмата летом 1472 г. был знаменательным, учитывая не столько военную сторону дела, сколько дипломатические основания. Акцию во многом спровоцировал король польский и великий князь литовский Казимир: это был польско-литовский ответ Москве за Новгород.

Союз с Ордой был едва ли не самым серьезным средством давления на Московское княжество, которое быстро крепло в условиях, когда семейные интересы короля, польской элиты и литовской верхушки реализовывались совсем в других регионах Европы.

С позиций сегодняшнего украинца такой «уход на запад» монарха представляется большой ошибкой, однако «шахматная доска» в XV в. была иной. «Оперировать» Ордой «дистанционно» тогда было сложно, параллельно происходили процессы административной унификации Великого княжества Литовского. Преобразование княжеств в воеводства совершенно меняло военный потенциал территорий. Местное военно-служилое сословие выпадало из социально-правовой системы государства. И вскоре в источниках упоминается украинское казачество. Но очевидно, что несколько административных и дипломатических ошибок Сигизмунда в последней трети XV века заметно усложнят жизнь его потомков.

Причем король не спешил исполнять свои обещания. Прочность и эффективность такого союза могли быть оценены только со временем. Вот почему московские политики не пошли на углубление конфликта с Ордой: регулярные посольства с 1473 до 1476 г. демонстрировали лояльность Ивана III. Ситуация изменилась в 1476 г., когда посол Ахмата потребовал, чтобы великий князь лично явился к хану. А об обмене послами между Ордой и Литвой в 1478–1479 гг. и посольстве Ахмата в 1480 г. сообщают и московские, и литовские источники. С 1477 или 1478 г. Москва перестала платить «выход» Орде. При этом лишение Новгорода самостоятельности было прямым нарушением верховных прав ордынского царя.

Считалось, что Новгород относится к Владимирскому столу, а изменение статуса недостаточно узаконить лишь решением хана (покупка ханского ярлыка). Конфликт был неизбежен. Особую остроту ему придали внешние и внутренние факторы.

Среди первых – активность Казимира: в Литве нашли средства оплатить тяжеловооруженных конных наемников, их отряды предполагалось снарядить в поход с войсками Ахмата. Не облегчало жизнь Ивану III и наступление на Псков ливонцев (немецкого рыцарства), развернувшееся в конце 1480 г.

Внутренних проблем было немало, но требующих неотложного разрешения – две. Во-первых, необходимо было присутствие Ивана III с войском в Новгороде (был арестован и отправлен в столицу новгородский архиепископ); во-вторых, еще в дни пребывания великого князя в Новгороде, а именно 1 февраля 1480 г., его братья подняли мятеж. У них было два мотива: нежелание старшего брата расширять в награду за верную службу территории их уделов и единодержавность московского монарха, в результате чего регулярно нарушались их права. Переплетение скрытых противоречий и открытых конфликтов придало нашествию Ахмата весьма грозный характер.

Первая информация о предстоящей угрозе должна была поступить в Москву, скорее всего, в конце 1479 г. Параллельно с оформлением литовско-ордынского союза был заключен московско-крымский договор, где общими врагами обеих сторон были названы Казимир и Ахмат. Московские политики удачно подкрепили хрупкое соглашение: из Литвы в Москву позвали братьев Менгли-Гирея – соперников хана в борьбе за крымский трон. В июне 1480 г. Крым и Москва заключили союзный договор, а тем временем кампания набирала обороты. Огромное войско Ахмата, которое по преувеличенным впечатлениям современников насчитывало более 100 000 человек, медленно двигалось к московским границам. Надо было подкормить свежей травой лошадей после лютой зимы и дождаться союзника, Казимира.

Хан ждал действий со стороны союзника. Нехарактерная для ордынцев длительная военная кампания породила острые споры в близком окружении московского правителя. Необычное поведение хана и непонятная позиция Литвы вызывали опасения: поражение угрожало полной потерей московских достижений за десятилетие. Некоторые из советников князя предлагали начать переговоры и, признав зависимость от Орды, добиваться наименее тяжелых ее условий. Слухи о колебаниях Ивана III быстро дошли до столицы, недовольство элиты и горожан подогрел похожий на побег отъезд второй жены Ивана III с детьми и государственной казной на Белоозеро. Когда великий князь в конце сентября появился в Москве, его начали упрекать в нерешительности, а его духовник, ростовский архиепископ Вассиан, назвал Ивана III, если верить источнику, «бегуном» и саркастически предложил передать командование ему, потому что он «не утулить лицо свое против татар». В столице великий князь провел двенадцать дней, и именно тогда состоялись решающие бои.

Ахмат понял, что Казимир обманул ожидания своего союзника – не пришел с войсками. 8 октября после быстрой передислокации вся ордынская рать сделала попытку форсировать реку Угру в месте ее впадения в Оку. Идея заключалась в том, чтобы обойти главные московские силы при переправе через водную преграду с последующим выходом в тыл московской армии. Однако этот маневр был разгадан: московские воеводы во главе с великим князем Иваном Молодым оказались на левом берегу Угры за день-два до подхода ордынцев. Четыре дня Ахмат пытался форсировать реку, но безуспешно.

Впервые в многодневной битве широко применили огнестрельное оружие, в частности полевую артиллерию. Однако до конца кампании было еще далеко. В течение нескольких дней московские войска не давали переправиться ордынцам выше по течению Угры. Только теперь Ахмат попытался достичь хоть какого-то результата в переговорах с великим князем, который вернулся на театр военных действий с подкреплением. Но московские переговорщики не шли на принципиальные уступки. Последние надежды хана были связаны с погодой: раннее замерзание льда (а началось оно 26 октября) открывало, казалось бы, путь на Москву его войску. Однако получилось наоборот – оно происходило постепенно. Но еще накануне решающих событий осени 1480 г. ростовский архиепископ Вассиан, духовник Ивана III, назвал его в своем послании «великим христианским царем русских стран», который правит «по Божьему произволению» и по праву наследования. Поэтому негоже ему быть в подчинении не только «безбожных», но и «незаконных» «злокозненных ордынских царей».

«Апгрейд» Московского княжества

Территория Московского княжества определилась к концу правления Ивана III. Первые годы его княжения дают картину пестрого государственно-политического устройства будущей России, множественности границ и суверенитетов: две боярские городские республики (Великий Новгород, Псков), их общие владения с московским правителем как великим князем Владимирским, два больших княжества (Тверское и Рязанское), владетельные княжества (Ярославское, часть Ростовского), владения «служилых князей разных видов» (индивидуальные и кланово-корпоративные) и, наконец, уделы московских Рюриковичей – старого князя Михаила Андреевича и четырех новых, которые заметно перекроили границы на тех землях, где московский монарх имел право это делать. В октябре 1505 г., когда Иван III умер, существовал уже во многом весьма однородный пейзаж административно-политического устройства страны. Формальную самостоятельность сохранили лишь Рязанское княжество и Псков. Для таких разительных перемен в сфере государственного существования хватило жизни одного-двух поколений.

Из Новгорода депортировали местную элиту, было проведено три военные кампании (1456, 1471, 1477–1478 гг.), неоднократно совершались «дружественные визиты» великого князя с войском. В процессе была наработана концепция, как понимать – или трактовать – территориальные претензии Московии на западе.

Прежде всего, конфессия: православие. Наследие Константинополя и Киева.

Второе: отчина от Рюриковичей. Наследие Киева.

Включение других княжеств не требовало стольких сил и времени. Ярославский владетельный князь и его родня в 1462–1463 гг. продали верховные права собственности Ивану III. Акт сопровождали существенные изменения в структуре землевладения и служебных отношений. Ярославские князья превратились в территориально-клановую группу служилых князей, далеких от основной массы ярославских служилых бояр и боярских детей (военно-служилого сословия), своих бывших вассалов. События происходили под явным давлением. Зимой 1474 г. Ивану III продали половину Ростова «со всем». Этот акт «купли-продажи» предусматривал уступки ростовскими Рюриковичами суверенных прав, но не вотчинных владений. Отношения с Тверью формально были равными. Но времена реального соперничества или соревнования двух государств за статусы ушли безвозвратно. Тверские отряды исправно принимали участие в тех кампаниях, которые московская власть считала «общерусскими» (походы на Новгород, противостояние Большой Орде). На протяжении 1476–1485 гг. была неумолимо упразднена самостоятельность Тверского княжества. Отныне все внешние контакты тверского великого князя требовали согласия московских правителей.

Попытки князя Михаила Борисовича тайно заручиться поддержкой Литвы закончилось неудачно: войско московского правителя, которое двинулось на Тверь с различных направлений, 8 сентября 1485 осадило город. Князь Михаил бежал в Литву, а князья, оставшиеся местные бояре и представители горожан сдали город. Все население Твери присягнуло Ивану III и его старшему сыну, князю Ивану. Формально Тверское княжество было сохранено. Его возглавил великий князь Иван Иванович Молодой, матерью которого была тверская княжна Мария Борисовна, старшая единокровная сестра князя Михаила Борисовича. В рамках Московского государства Тверское княжество сохраняло особый статус до 1504 г.

Только формальную самостоятельность имели Рязань и Псков. В Пскове с 1399 г. в роли служилых князей выступали Рюриковичи, которых отправляли туда московские великие князья. Московское войско участием в войне или самим фактом присутствия ослабляло острые конфликты Пскова с ливонской (орденской) властью. В конце 1480-х гг. полномочия местных институтов были урезаны. Однако решительные меры московские власти пока не применяли: надо было довести до конца «эксперименты» с Новгородом. В принципе, похожей была ситуация с Рязанским княжеством. С 1464 до 1483 г. там правил воспитанный в Москве и женатый на родной сестре Ивана III великий князь Василий. Его старший сын Иван умер в 1500 г., его четырехлетнего отпрыска воспитывала бабушка (до 1501 г.), а затем мать (жену князю Ивану, Аграфену, из тех князей Друцких, которые служили Ивану III, также подобрали в Москве). Младший брат рязанского князя Ивана Васильевича, князь Федор, вскоре после 1503 г. завещал свой удел (треть Рязанщины) московскому государю. Рядом, точнее, внутри княжества постоянно находилось московское войско.

Уменьшались и отдельные московские уделы. На протяжении 1470-го и до начала XVI в. случилась «эпидемия» завещаний любых уделов в пользу великого князя, причем новоприобретенные уделы больше не делились. Одновременно началась другая «эпидемия» – безбрачия удельных князей, что официально прервало существование всех уделов. Естественные последствия отразились на титуле московского монарха. Возникла формула «великий князь всея Руси». Разве что эти правила тогда еще не распространились на земли вне Московии, или этнической России.

Территория Московского государства при Иване III разрасталась в результате внешней экспансии. Ее обеспечивали военная мощь, в общем, удачные войны и эффективная дипломатия. Основные ее задачи определили география и унаследованная традиция. К середине 1480-х гг. главным было восточное направление, позднее – западное. Решающее столкновение с Большой Ордой подготовили союз с Крымским ханством (1480 г.) и нейтрализация Казанского ханства.

Враждебность последнего стала заметной в конце династической войны московских князей середины XV века. Сохранялась она и в течение 1460-х годов. Потребовалось несколько военных кампаний 1467–1469 гг., чтобы в противоборстве с Ордой Казань перестала быть усложняющим фактором. Победа 1480 г. открыла горизонты и возможности Московии на востоке. В результате захвата Казани в 1487 г. московским войском на ее престоле укрепился ставленник Москвы из местных Чингизидов. В течение 1480—1490-х гг. налаживались первые дипломатические контакты с рядом государств Центральной Азии, Закавказья, государством Ак-Коюнлу (предшественником государства Сефевидов в Иране), окрепли контакты с Ногайской Ордой, правителями Астрахани. Одним из приоритетов стало обеспечение условий торговли по Волге, что соответствовало экономическим и политическим интересам Московии.

Несомненными были достижения московской дипломатии во второй половине 1480-х – 1490-х гг. Хотя дело не дошло до оформления действенных союзов с соперниками и врагами династии Ягеллонов (Османской Империей, Венгрией, Молдовой, Мазовией, Тевтонским орденом, Данией и др.), важным было именно невмешательство польской Короны в московско-литовские войны конца XV – начала XVI вв. С отдельными государствами установились прочные отношения еще с конца 1470-х гг. Так было с Молдавским княжеством, интенсивные отношения с которым привели к браку в январе 1483 г. соправителя и наследника Ивана III, великого князя Ивана Ивановича Молодого с дочерью господаря Стефана Великого.

Приоритетом в западной политике, а после 1480 г. и во внешней политике Москвы вообще было Великое княжество Литовское (ВКЛ). Противодействие скорее декларативной, чем реальной литовской угрозе было одним из мотивов присоединения сначала Новгорода, а затем Твери. То, что ослабляло изнутри ВКЛ (непривилегированное положение православной шляхты и знати, давление католической церкви, а главное, все меньший интерес короля и великого князя Казимира к внешней активности на востоке), позволяло Москве приступить к осуществлению наступательной, экспансионистской политики.

Пограничные конфликты, сопровождавшие в верховьях Оки междоусобицы служилых князей, и массовый их «отъезд на службу» к Ивану III сменились настоящей войной. Тогдашняя «гибридная война» обеспечила Московии победу: по договору 1494 г. почти все завоеванные города и земли (Вязьма, Мценск, Серпейск, верхнеокские княжества и др.) официально вошли в ее состав. Одним из условий сделки стало бракосочетание великого князя литовского Александра с дочерью Ивана III Еленой.

Накопившиеся к концу 1499 г. очередные и вполне ожидаемые противоречия стали основными причинами войны 1500–1503 гг. между Московией и ВКЛ. По мирному договору 1503 г. ВКЛ на шесть лет потеряло значительные территории.

Внешнеполитические итоги правления Ивана III впечатляют. Южные и западные границы Московии были отодвинуты на несколько сотен километров, новые завоевания прочно вошли в состав государства. Десятки архитекторов, артиллеристов, монетчиков, оружейников, строителей, врачей и других специалистов, в основном из Италии, а частично из других стран, приехали в Московию в последние десятилетия XV в. Никогда ранее и вплоть до эпохи Петра I эта страна не знала такого массового и притом одновременного привлечения иностранных специалистов в экономическую и культурную сферы жизни общества.

Заметным достижением стало международное признание суверенитета Московского государства. Но проблему создавали претензии Московии не на независимость, а на все киево-руськое наследство, которое вряд ли хоть одно соседнее государство признало бы отчиной московских князей. Претензии младшей ветви Рюриковичей на наследие старшей (королей Руси, Мстиславичей) логично не признавались, но все разногласия можно решить военным путем.

За исключением Литвы и Польши, западные и некоторые восточные монархи титуловали правителя Московии государем, самодержцем, царем и кайзером (переводной синоним). Эти титулы содержали формулы и понятия, которые использовала московская сторона для определения объема властных функций своего правителя, его наследственных прав (отчич, помещик) и целостности условно «его» территории («всея Руси»). Москва также претендовала на Смоленск и Киев, формально ссылаясь на принципы вотчинного права московского монарха на наследство предков из династии Рюриковичей.

Посредством дипломатии не решались внутриполитические проблемы. Перед Иваном III в последние годы его правления стояли две взаимосвязанных задачи: выбор соправителя-преемника и формирование процедуры передачи власти. Проблемы были вызваны принципиально новой ситуацией с легитимацией преемника (вместе с ордынской зависимостью исчез и внешний источник узаконивания передачи власти) и обстоятельствами семейной жизни московского монарха. Первая жена Ивана III умерла в 1467 г., сын от нее, Иван Молодой, носил титул великого князя (то есть преемника) с 1471 г. (возможно, это было согласовано в Великой Орде), когда ему исполнилось 13 лет. После 1480 г. он стал реальным соправителем отца. Но он умер в 1490 г., оставив сына Дмитрия. Однако потом ситуация радикально изменилась.

В 1492 г. Иван III женится на Софье Палеолог, племяннице двух последних императоров Византии, которая пала в 1453 г. Софья родила Ивану девять детей – пять сыновей и четыре дочери. Для ее потомков имел значение статус.

Сначала Иван выбрал в качестве наследника внука Дмитрия. Но в конце 1497 г. был раскрыт заговор сторонников Василия Ивановича, княжича арестовали и посадили под домашний арест, в немилость попала Софья, шесть заговорщиков были жестоко казнены. И в феврале 1498 г. Иван III благословил внука Дмитрия «на великое княжение» как своего соправителя и преемника. За основу взяли византийскую процедуру венчания на царство императора-соправителя при участии действующего императора, патриарха, духовных и светских чинов.

Торжественная церемония проходила в московском Кремле при участии митрополита и Ивана III, освященного собора и Боярской думы, членов двора и горожан. Как писали российские историки, это была первая в истории страны презентация верховной власти широкой публике. Впрочем, единоличное соправление Дмитрия было недолгим: весной 1499 г. Иван III простил Василия, отдал ему роль великого князя и второго соправителя с первоначальным ограничением подчиненной ему территории (Новгород и Псков). В апреле 1502 г. попадают в немилость уже Дмитрий с матерью, княгиней Еленой (оба были брошены в тюрьму и умерли там), а за три дня на великого князя, соправителя и преемника было венчано Василия. То, что в 1498 г. происходило под сводами Успенского собора, стало образцом коронации на будущее.

Состоялись также принципиально важные изменения в структуре церкви: с 1448 г. московского митрополита выбирает поместный собор московской церкви и «ставит» его на кафедру в Москве; с 1459 г. он теряет контроль над православными епископиями на территории Великого княжества Литовского. И пока что он не каноничен.

Московское дворянство, а также совокупность сословных групп, главным занятием которых были военная и государственно-административная деятельность, разделились на две части. Основная масса рядового («городового») дворянства структурируется с помощью уездных служилых корпораций, связанных также поземельными интересами в годы первичного и быстрого развития поместной системы (прежде всего в приграничных районах). Знать, титулованная и нетитулованная, а также семьи, которые продвинулись по дворцово-приказной службе, концентрируются в государевом дворе. Верхушкой его была Боярская дума. Она обрела свою структуру (бояре, окольничие, дворцово-придворные чины), прерогативы и функции (высший законодательный орган при правителе с набором функций, аналогичных функциям самого монарха), формы деятельности (в составе дипломатических, судебных и других комиссий), характер и процедуру формирования (дума в определенном смысле была органом представительства аристократических родов и конкретных территорий).

В контексте объединительных для Московии процессов двор стал местом интеграции знати из разных регионов: титулованной и нетитулованной, родовой и новой, выслужившейся на военном, а преимущественно на административно-судебном поприще. Важным показателем достигнутой целостности государственных владений стала унификация статуса многочисленных княжеских родов и фамилий, потомков Рюрика и Гедимина.

Рядовое дворянство, совокупность уездных корпораций были костяком армии, ополчения конных воинов. Быстрое распространение поместной системы призвано было унифицировать необходимые для несения службы размеры владений. При необходимости к ним присоединялось ополчение горожан, в том числе вооруженных огнестрельным оружием.

Основной единицей территориального устройства государства во второй половине XV в. стал уезд, а главной и типичной фигурой местного управления – наместник или кормленщик.

К кому же перешла верховная власть? В конце жизни Иван III тяжело болел. Реальное руководство постепенно переходило к соправителю и наследнику, великому князю «всея Руси» Василию Ивановичу. Еще при жизни отца (хотя вряд ли при каком-то его участии) князь Василий женился на Соломонии Сабуровой, что стало основанием продолжения династии. Передача верховной власти, с учетом предыдущих репрессий, прошла относительно гладко. Сын получил в наследство не просто проект «православного московского царства», но и его реализацию. На протяжении правления Ивана III было сформировано новое государство с прекрасными перспективами превратиться в империю. Поэтому, конечно же, не Иван Грозный, не Петр I и не Екатерина II создали великую российскую державу. Это заслуга скромного Ивана III. Запущенный им механизм и выработанная им идеология прекрасно подходили Московии и будущей России.

Матушка и сын (Екатерина ІІ и Павел І)

Утром 28 июня 1762 г. супруга российского монарха Петра ІІІ Федоровича (Карла Петера Ульриха фон Шлезвиг-Гольштейн-Готторп) Екатерина Алексеевна (София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская) тайно выехала из Петергофа, где находился двор Петра III, в Петербург, а поддержавшие ее попытку государственного переворота братья Орловы одновременно в самом городе подняли на бунт гвардейцев. Заговорщикам очень помог командир Измайловского полка, гетман Украины Кирилл Разумовский. После этого войска двинулись в Петергоф.

Вчерашний император оказался под арестом. Петр III до своего пленения находился в Петергофе и слал жене письма, умоляя простить его, выслать вместе с фавориткой Воронцовой в Голштинию[36], назначить ему пенсию и тому подобное. Когда верные Екатерине войска пришли в Петергоф, он, не сопротивляясь, сдался на милость победителей и вскоре отрекся от престола. Его отвез в поместье Ропша брат фаворита новой государыни и активный участник переворота Алексей Орлов. Там бывший император очень кстати умер при загадочных обстоятельствах. Когда супруг «заболел», Екатерина выслала ему на помощь придворного медика, но почему-то не с лекарствами, а с инструментами для вскрытия.

Как охарактеризовал ее воцарение российский историк-классик Василий Ключевский, «Екатерина совершила двойной захват: отняла власть у мужа и не передала ее сыну, естественному наследнику отца».

Никто особенно не задумывался, позволяла ли некая историческая российская практика престолонаследия или «обычай», чтобы была «государыня», а не «государь». До Петра І никому и в страшном сне не приснилась бы женщина на троне. Но Петр настолько отстранил от вопросов высшей власти тех, кто не при ней, что далее, до времен Александра І, происходил такой кавардак «легитимностей» придворного быта и гвардейских полков, что, кроме политической элиты и поточных фаворитов, никто не мог понять, кто вообще правит империей. И на каких основаниях.

Правили немцы, государственность была бывшая московская, а с 1721 г. – российская. Так кто теперь должен править? Это решали генеалогия, браки и перевороты. Потому как со времен Смуты начала XVII в. российское общество не вмешивалось в процесс формирования высшей власти.

Но некоторые «временщики» были или марионетками, или самодурами, или просто неудачниками. И в историю попадали только успешные, независимо от пола. Уже были Екатерина І, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна.

Те аспекты престолонаследия, которые привели к Столетней войне между Англией и Францией, ряду политических кризисов в Англии Тюдоров, войнам Пруссии времен Фридриха Великого против Австрии, в России решались просто: кто захватил власть – тот и царь. Или царица. Побеждала самая сильная личность или самое сильное окружение, то есть самая сильная партия. А партия – это люди.

Захватив власть, Екатерина стремилась утвердиться на троне различными способами. Она щедро вознаградила участников мятежа, но постаралась отдалить их от престола. Ища поддержки дворянства, она оставила в силе Манифест о его вольности. Обращаясь со всеми ласково и доброжелательно, Екатерина успокоила общество, а ум и харизма помогли ей стать настоящей государыней. Для тогдашней России (за исключением «национальных окраин») она была неким подобием Елизаветы І Тюдор для Англии XVI в. Окончательным утверждением ее власти стала пышная коронация в Успенском соборе московского Кремля в 1763 г.

С детства Екатерина II много читала, любила французскую литературу, а ее кумиром стал Вольтер. Придя к власти, она начала с ним переписываться, а еще с д’Аламбером и другими деятелями Просвещения. Общение с философами существенно повлияло на личность Екатерины. Многие из усвоенных ею идей Просвещения вошли в ее программы изменений, превратились в законы. В этих законах в России впервые появилось понятие сословных прав. Несмотря на это, Екатерина оставалась самодержицей с неограниченной властью и первые ее действия еще больше эту власть усилили. Был реформирован Сенат, в Украине ликвидировано гетманство – это укрепило империю. Кроме того, государству отошли церковные земли, и почти миллион монастырских крестьян стали государственными. Церковь окончательно утратила экономические рычаги влияния на политику самодержавия.

Однако благие намерения что-то изменить в лучшую сторону, согласно идеям Запада и Просвещения, в российских реалиях вылились в очень специфическую их редакцию. И если мечтой французских корреспондентов Екатерины было движение к свободам и политическим правам для всех сословий, то «просвещенный абсолютизм» Петербурга, по сути, завершал в России построение феодализма, оппонентом которого было Просвещение. Ведь сословное представительство стало нормой европейских феодальных монархий в XIII–XIV вв. Просвещение предполагало не образование сословий, а, если не отмену их, то уравнение в правах и возможностях. Екатерина же прокладывала маршрут в обратную сторону. Игры с Просвещением быстро заканчивались уже на восприятии возможных реформ в политической и культурной сферах. Примером тому является деятельность Уложенной комиссии[37] 1767 г.

Задачей ее было создание нового свода законов. На заседания комиссии являлись выборные представители от дворянства, купечества, государственных крестьян из разных регионов, в том числе и иноверцы. С энтузиазмом в них участвовала казацкая старшина. Попадались радикалы и консерваторы, но большинство делегатов считали, что если царица уже и так правит, то в чем проблема? Выход пара возможного «радикализма» произошел, срез общественного мнения был получен и осознан. Не таким уж нестабильным было самодержавие, несмотря на цепочки дворцовых переворотов и пребывание на троне немцев. Лавочку можно было спокойно прикрывать.

Деятельность Уложенной комиссии ничем не увенчалась: слишком разные были интересы у делегатов, и власть, как можно догадаться, не особенно стремилась эти интересы соблюдать. В 1768 г. под предлогом войны с Османской империей комиссию распустили. Но для Екатерины как законодателя и государственного деятеля она очень много дала, задав определенный сценарий отношений с обществом и элитами: делать все необходимое для укрепления монархии и державы, но «без излишеств».

В свое время Петр III интересовался таинственным узником в тюрьме Шлиссельбурга. В 1762 г. под видом инспектора он посетил «Григория» – так называли бывшего императора Ивана Антоновича, – который к тому времени провел в тюрьме 21 год из 22-х лет своей жизни. Петр не хотел облегчить жизнь несчастного, которого держали почти в полной изоляции, – императора привело в узилище в духе Железной Маски из романа Дюма только любопытство.

Екатерина II, вступив на трон, вскоре также навестила Ивана Антоновича. И у нее не было намерения улучшить жизнь неудачника, более того, уезжая, она подписала инструкции охранникам: убить узника при первой же попытке освободить его. Вскоре, в ночь с 4 на 5 августа 1764 г. подпоручик Василий Мирович, организатор неудавшегося дворцового переворота, с отрядом солдат предпринял попытку освободить бывшего императора из-под стражи. Когда мятежники ворвались в тюрьму, Ивана Антоновича убила охрана. Восставшие были арестованы и судимы, Мирович был казнен. Проблема возможного претендента на трон снялась как бы сама собой. Существуют, понятное дело, разные версии трактовки сути произошедших событий. Одна из них: Мировичем манипулировали верные государыне люди и спровоцировали его на очень удобную именно в то время авантюру. Психически он был неуравновешен и вполне подходил для реализации подброшенной «сверхценной идеи». Есть тут и украинский след: Мирович был внуком мазепинца, которого сослали в Сибирь, а имения Мировичей были конфискованы в пользу государства. Василию Мировичу даже посвящен роман украинофильского автора середины XIX века Григория Данилевского (1879 г.).

Екатерина, получив известие о произошедшем, вздохнула с облегчением. На письмо Никиты Панина, который сообщил государыне, что дело разрешилось «благополучно, Божиим чудным промыслом», императрица ответила: «Провидение оказало мне очевидный знак своей милости, придав конец этому самому предприятию». Как справедливо заметил российский историк Евгений Анисимов, «так о смерти невиновного – как о “предприятии” – обычно не пишут».

Екатерина II, государыня гуманная, издала Манифест о казни путем четвертования Василия Мировича. Однако Высочайшее собрание сочло такую казнь чрезмерно жестокой и вынесло такой приговор: «Мировичу отсечь голову и, оставя тело его народу на позорище до вечера, сжечь оное вместе с эшафотом».

Так что довольно быстро исчезли главные соперники Екатерины: один, супруг, умер от «геморроидальных колик», другой, бывший император, погиб при попытке авантюриста его освободить.

Разосланный тогда же во все российские посольства циркуляр о гибели Ивана Антоновича скорее ставил вопрос, чем объяснял трагедию в Шлиссельбурге. Этот циркуляр – образец типичной официальной лжи. Ни настоящее имя, ни предшествующую судьбу арестанта из циркуляра узнать невозможно. Его главной задачей было убедить всех: то, что случилось, – не результат масштабного заговора, который мог бы дестабилизировать монархию, а авантюра одиночки.

В царствование Екатерины Российская империя существенно расширила свои территории на юг (в войнах с Османской империей) и на запад (разделы Речи Посполитой). Волевая императрица, огромные возможности самодержавной власти, неисчерпаемые ресурсы государства, опытная армия во главе с талантливыми полководцами, гибкая дипломатия, умелое использование военных побед для достижения выгодного России мира, ослабление главных противников – Османской империи, Крымского ханства и Речи Посполитой – все это способствовало серии блестящих побед империи во внешней политике. Для традиционного российского массового восприятия – что при царской империи, что при последующих (советской и путинской) – именно расширение пределов и является критерием успеха державных мужей. И в этом плане Екатерина, несомненно, превзошла Петра с его весьма скромными «приобретениями».

В двух войнах с Османами (1768–1774 и 1787–1791 гг.) Россия разбила некогда грозные османские войска, аннексировала Крым, получила выход к Черному морю и закрепилась на его берегах. Там основали новые города, порты, верфи, крепости. В этих войнах засияли славой культовые имена полководцев Петра Румянцева и Александра Суворова, флотоводца Федора Ушакова.

Идея об «основании всего» на юге Российской империи именно Екатериной II стала основой весьма географически растяжимого понятия «Новороссия», которое, казалось бы, ушло в прошлое вместе с той империей, но неожиданно ожило в 2014 г.: в процессе инспирирования сепаратизма и прямого вторжения Российской Федерации попытались слепить «Новороссию от Одессы до Харькова». Почему Новороссия может образовываться только в пределах соседней суверенной Украины – загадка весьма условная. Ведь если возрождать Новороссию в таких пределах, как, например, в «Полном географическом описании нашего отечества» за 1910 г., то надо помещать ее на территорию от Молдовы до Ставрополья, с Крымом и Войском Донским.

Что ж до того, что «все было основано», то, конечно, империя создавала инфраструктуру на аннексированных территориях, занималась их колонизацией. Но на месте Одессы уже 400 лет был Хаджибей, Екатеринослава – 250 лет была Старая Самарь, Симферополя – Ак-Мечеть, да и все остальные «новые города» сооружались на месте татарских сел и казацких поселений. Поскольку тут жили на протяжении тысячелетий, все удобные места уже были кем-то заняты. Характерно, что на европейских картах до начала XIX в. Новороссию помещали не на место Одессы, а на место Вольностей войска запорожского низового[38], упраздненного в 1775 г. И живут на них в Новороссии «Zaporiski cossacs».

Первые успехи екатерининской армии связывают с громкими успехами Петра Румянцева в 1770 г. в битвах при Ларге и Кагуле. Благодаря новым тактике и технологиям был положен конец хроническим неудачам России на турецко-татарских фронтах. Этому немало поспособствовали запорожские казаки. В частности, они сыграли решающую роль при взятии Измаила. Как выразился один из потомков основателя Одессы Иосифа де Рибаса (он же Осип Михайлович Дерибас), «Хаджибей пал под топот запорожского гопака». Но функция запорожцев виделась исключительно военной, актуализируемой во время больших войн, и им, естественно, не полагались за это какие-то «национальные преференции».

Румянцев, который вполне освоился в общении с малороссами, весьма грамотно проведет процесс полной ликвидации украинской автономии, возглавляя вторую и последнюю Малороссийскую коллегию.

Вместе с Австрией и Пруссией Россия участвовала в Первом разделе Польши и захватила часть Беларуси (1772 г.). После Второго раздела Польши (1793 г.) России отошли вся Беларусь и Правобережная Украина. Польша фактически потеряла независимость. После кровопролитной войны с восставшими поляками Александр Суворов взял Варшаву, и в 1795 г. произошел Третий раздел Польши. Ее государственность была уничтожена окончательно – ну, как думалось тогда ее соседям. В ходе новой войны со Швецией (1788–1790 гг.) Россия сохранила петровские завоевания в Прибалтике.

При Екатерине были подписаны выгодные соглашения с Австрией, Англией, Пруссией, Данией и другими странами. После Французской революции Россия была на стороне монархической Европы в борьбе с новой Республикой.

В 1773–1774 гг. Россию всколыхнуло грандиозное восстание, начавшееся в Оренбуржье и охватившее Урал и Поволжье. Мятежники взяли штурмом Казань и угрожали походом на Москву. Возглавил восстание казаков, крестьян и работных людей самозванец Петр III – донской казак Емельян Пугачев, которого поддержала верхушка Яицкого казачества. Его войска были хорошо вооружены и готовы к военным действиям. Идеология восстания была простой и понятной низам: отмена крепостного права, передача земли крестьянам, расправа с помещиками и чиновниками. На подавление этого крупнейшего в истории России народного восстания, называемого крестьянской войной, была брошена армия во главе с Суворовым. Восстание было потоплено в крови, а его лидеров казнили в Москве в январе 1775 г.

Екатерина хотела завести в России такой закон и порядок, чтобы каждый подданный имел неотъемлемые и защищенные законом права и привилегии. Однако привилегии для одного сословия могли привести к дискриминации другого. Дать больше прав крепостным означало ослабить основу монархии – дворянство, которое существовало отнюдь не за счет частого бизнеса.

Новый порядок был основан на новом судопроизводстве и созданном местном самоуправлении, а главное – были изданы Жалованная грамота дворянству и Жалованная грамота городам (1785 г.). Эти грамоты давали дворянству и горожанам широкие права самоуправления и сословного суда, отныне независимые от администрации. Одновременно были приняты другие важные законы: об отмене телесных наказаний для дворян и купцов, о «свободных», то есть частных, типографиях и др.

Довольно долго Екатерина и некоторые ее просвещенные наследники (внук и правнук Александры) работали над созданием «конституции», трактуя этот термин как кодекс прав различных сословий, в том числе и крестьян, гарантирующий право на жизнь, личную безопасность, здоровье, имя, презумпцию невиновности, судебной и административной защиты. Предполагалось провозгласить свободу вероисповедания.

Но «внутренняя политкорректность» Екатерины ввиду необходимости поддержки стабильности общественного устройства ее весьма консервативной абсолютной монархии так и не воплотилась в реальные изменения в жизни общества. «Конституционные фантазии» возникали у многих самодержцев, но настоящую Конституцию Россия получит лишь в результате революционных событий 1905 г. Для этого пришлось модернизировать социальную структуру державы и «догнать Запад», но модернизация по западным образцам обычно приводит к изменению политического режима по тем же образцам. Так что монархам очень не хотелось этого делать. А некоторые самодержцы, такие как Николай ІІ, были в принципе не способны понять, что в их стране происходит. Это и привело к падению династии.

В конце жизни Екатерина II, несмотря на «внутреннюю политкорректность», прекратила думать о социальных экспериментах. Великая французская революция испугала ее, как и всех монархов Европы, и все они начали закручивать гайки. Если Вольтер когда-то был ее другом по переписке, то теперь термин «вольтерьянство» означал уже преступное вольнодумство.

Жертвами ее подозрительности и гнева стали автор «Путешествия из Петербурга в Москву» Александр Радищев, издатель, журналист и масон Николай Новиков, драматург Яков Княжнин. Консерватизму Екатерины способствовало то, что ее последним фаворитом стал Платон Зубов – молодой и красивый, но пустой и тщеславный щеголь.

Что касается личной жизни Екатерины после «развода» с Петром ІІІ, российские историки пишут, что у нее репутация развратницы, жадной до любовных наслаждений вакханки. Ходили слухи о невероятных амурных похождениях императрицы, сотнях ее любовников. Но, как это часто бывает, слухи эти сильно преувеличены. У государыни действительно было немало любовников (что-то около трех десятков). Однако в те времена нравы были достаточно свободные, супружескую верность считали чудачеством (как выразилась героиня комедии Александра Сумарокова «Пустая ссора»: «Дворянской дочери любить мужа. Ха! ха! ха! Это посадской бабе прилично!»), любовные приключения были в моде, и в этом смысле Екатерина ничем не отличалась от своих современников.

Обширный инсульт прервал в 1796 г. выдающуюся карьеру и биографию Екатерины II. Завещания она не оставила, или же его уничтожили после ее смерти. Современные Россия и Украина по разному оценивают ее наследие. В России – едва ли не как расцвет государственности, в Украине, в рамках национальной историографии, – вполне в духе жесткой формулировки Тараса Шевченко. Последствия в контексте автономизма были в целом печальны. Но в Украине оставалась интеллектуальная элита, которая передала из рук в руки устаревшие идеи автономизма деятелям нового национального проекта.

Сменил Екатерину ее нелюбимый сын Павел. Он взошел на престол в 42 года. Павел родился в 1754 г. в семье наследника престола, великого князя Петра Федоровича (будущего императора Петра III) и великой княгини Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II). Бабка, императрица Елизавета Петровна, сразу забрала младенца у матери, и он рос в ее покоях. После смерти Елизаветы воспитателем, оказавшим большое влияние на мальчика, стал Никита Петрович Панин – государственный деятель и дипломат, к тому же тайный противник Екатерины, что не могло не сказаться на взглядах Павла. Он рос развитым, но застенчивым мальчиком, был склонен к благородным порывам, рыцарским поступкам, имел высокое представление о служении Отчизне.

А вот отношения с матерью у него не сложились. Павла, который стал наследником престола, цесаревичем, унижали фавориты императрицы. Он страдал от придворных интриг, слежки, его не допускали к государственным делам. Особого драматизма его отношениям с матерью придавали слухи, что Павел не был сыном Петра III и что он всего-навсего следствие грешной любви Екатерины и придворного времен Елизаветы графа Сергея Салтыкова. Екатерина же в своих мемуарах не подтверждает этот слух, но и не опровергает его, наводя еще больше тумана. Неудачным был первый, ранний брак Павла Петровича: его жена Наталья Алексеевна, принцесса Гессен-Дармштадская, изменяла мужу, а в 1776 г. умерла при родах. В том же году Павел счастливо женился на Марии Федоровне. Брак оказался щедр на детей – их у супружеской пары было десять.

Однако с течением времени его характер портился. Политическая маргинальность Павла сделала его противником всего того, что продвигала Екатерина в плане идеологии. Поначалу какие-то ее идеи были ему близки, но невостребованность, делавшая его неудачником, постепенно привела к тому, что у него начали проявляться параноидальные наклонности – подозрительность, озлобленность, желание покончить со всем, что ассоциировалось у него с двором Екатерины. В этом причина его деспотизма и жесткого военного режима, который он испробовал в Гатчине – своем имении.

После смерти матери Павел проявил себя как убежденный противник методов ее правления. Это стало понятно с первых же дней его царствования. Павел развернул активную борьбу с «развратом» в гвардии, армии и государственном аппарате, укрепил дисциплину, внедрил жестокие наказания за малейшую провинность. Улицы Петербурга резко изменились: на них появились черно-белые полосатые гатчинские будки, полиция набрасывалась на прохожих, которые игнорировали императорские указы о запрете носить определенную одежду.

Историки задаются вопросом: почему Павел стал таким неожиданно безжалостным правителем? Молодой Павел мечтал о том, чтобы в России воцарился закон, хотел быть правителем гуманным и самого себя ограничивал «фундаментальными законами» о добре и справедливости. Но философия власти цесаревича Павла была сложной и противоречивой. Он не прославился как истинный гуманист, но и не стал ограниченным, тупым солдафоном. Российские историки полагают, что он, как и многие правители в России, пытался совместить безграничную власть самодержавия и человеческие свободы, «власть личности» и «власть закона», словом, совместить несовместимое. Он писал: «Мы нашли за лучшее согласовать необходимо нужную монархическую экзекутивную власть по обширности страны с преимуществом той вольности, которая нужна каждому состоянию для предохранения себя от деспотизма или самого государя».

Но такое «согласование» было невозможным в принципе. Кроме того, как уже говорилось выше, пока Павел «ждал своей очереди» на трон, у него очень испортился характер. Он ненавидел мать, ее порядки, ее любимцев, приближенных, вообще весь ее мир. В результате, что бы ни говорил Павел о праве, законе и справедливости, в его сознании, во всей его гатчинский модели жизни были четко выражены идеи укрепления дисциплины, строгой регламентации, «непременного порядка». Разрушая Екатерининскую условность «государства просвещенной монархии», он начал строить свою – преимущественно «государства экзекутивного».

В царствование Павла войска переодели в новую форму прусского образца, срочно начали обучать новым строевым порядкам, которые царили в маленькой армии Павла в Гатчине. Вахтпарад – раньше обычный церемониал во время смены караула – превратился в мероприятие государственного значения. В 1798 г. были упразднены Жалованные грамоты дворянству и городам, вернулись телесные наказания. Служилый дворянин за мелкую провинность отправлялся в ссылку в Сибирь, лишался чина или унизительно карался. Был запрещен ввоз любых книг и нот из-за границы, закрыты почти все типографии. В театре было разрешено хлопать, только если хлопает император.

В разработке проекта Михайловского замка, возведенного на месте Летнего дворца Елизаветы Петровны, принимал участие сам Павел, он хотел воплотить в камне свое видение архитектуры, замешанное на его романтических представлениях о рыцарских замках. Ему очень хотелось создать нечто отличное от «развратных» дворцов Екатерины. Взойдя на престол, он тут же переименовал все императорские дворцы в замки, например, Зимний дворец стал Зимним замком.

По его указу роскошный подарок Екатерины II фавориту Григорию Потемкину, Таврический дворец – один из архитектурных шедевров екатерининских времен, – превратили в казарму и конюшню.

Михайловский замок начали возводить в конце февраля 1797 г., строительство шло ударными темпами и завершилось меньше чем через четыре года[39]. Перед замком обустроили большой плац, посреди которого поставили памятник Петру Великому по модели Бартоломео Карло Растрелли. На постаменте новой конной статуи, в противовес надписи на подножии Медного всадника «Петру Первому – Екатерина Вторая», высекли: «Прадеду правнук». Интерьеры замка были невиданно роскошные. Но в своей новой резиденции император Павел I прожил не более месяца. Как справедливо утверждают исследователи, ни рвы, ни стены замка не спасли его от заговорщиков-убийц. Так случилось, что, родившись в Летнем дворце Елизаветы Петровны, который стоял на том самом месте, где возвели Михайловский замок, Павел встретил здесь свой трагический конец.

Что касается внешней политики Павла, то, в отличие от матушки, он таки ввязался во французские республиканские войны, оказавшись в нетрадиционной для России коалиции с Османской империей и Англией. В 1799 г. из ссылки Павел возвращает им же сосланного Суворова и отправляет его в Италию, где русско-австрийские войска под его командованием разгромили французскую армию. В дальнейшем военные действия планировалось перенести на территорию Франции, и Суворову приказывают отправиться в Швейцарию. Полководец выбирает самый короткий путь – через Альпы. На Средиземном море также успешно проводятся военные операции. Но логика политических решений Павла непредсказуема, и он меняет свою европейскую политику на 180 градусов. Теперь Россия заключает союз с Францией против Англии. Он отправляет 40 казачьих полков на завоевание Британской Индии. По суше, без необходимого снаряжения и фуража. Поход был изначально обречен на неудачу ввиду географических обстоятельств.

Причина такого резкого поворота во внешней политике была, с одной стороны, серьезной – Англия не передала России остров Мальту, но все же не настолько, чтобы существенно влиять на решение глобальных вопросов. Тогда доживал последние дни рыцарский Мальтийский орден, а Павел вернулся к своей детской любви ко всему рыцарскому и сам назначил себя магистром Мальтийского ордена. Это стало новой сверхценной идеей.

В общем, как и многие добрые люди, начинал Павел со всего хорошего, а закончил очень плохим. Нашим современникам, людям среднего и старшего возраста, это напоминает Андроповщину. Только пожестче. И при этом государь был человеком совершенно непредсказуемым.

На протяжении предыдущих 70 лет в Петербурге происходили дворцовые перевороты. И вот «очередной плод созрел». Прецедентов хватало. Пьяные и возбужденные вооруженные заговорщики из высшей знати ворвались в покои императора, вступили с ним в спор, он им отвечал угрозами наказания. Раздраженный этим один из участников переворота, Николай Зубов, ударил Павла тяжелой табакеркой в висок. Император упал, заговорщики набросились на него и после долгой борьбы задушили офицерским шарфом одного из убийц. В общем, профессионализм убийства был ниже среднего. Те, кто отправил на тот свет отца Павла Петра ІІІ и «Железную Маску» Ивана Антоновича, действовали профессиональнее. В любом случае, нет свидетельств, кто, как и что делал. И напоминает это убийство Распутина. Травили, стреляли, душили, топили.

Версии существуют разные, но факт остается фактом: Павла убили. Власть была передана его сыну, любимчику Екатерины Александру. Отразился ли в исторической памяти украинцев Павел? Незначительно. Пожалуй, по житейскому обычаю, когда в Украине прослышали о нраве нового императора, все сразу разъехались по «садкам вишневым», вышли на пенсию или сказались больными. Пока власть не поменяется.

Последний российский монарх и демократия (не сошлись характерами)

Конечно, монархи были в России и после Николая ІІ, и в советской империи, есть и сейчас в Российской Федерации. Просто полнота власти у них примерно одинакова, а вот у нелегитимных (то есть не легитимированных путем основания династии) власти и поболе было и есть. Антураж у нового властителя поначалу иной, но, долго властвуя, он становится «отцом отечества» с наполеоновским властолюбием и бронзовеет.

И еще есть опасность для окружающих стран: а вдруг что шибанет в голову вождю соседей? Новые политические режимы и династии, которые они порождают, случались и случаются.

И снова обратимся к примерам из европейской истории. Был в Англии узурпатор Ланкастер. Ему для легитимности династии нужны были военные победы над Францией. После того, как его сын Генрих V разгромил французов при Азенкуре (1415 г.), эти проблемы перед династией уже не стояли.

Был в свое время коронован и Наполеон, которому нужны были победы над противниками Франции. Наполеон поначалу был полезен Французской республике, казнившей своего короля. Державу укрепил, врагов-монархистов приструнил. Новый режим стал относительно либеральным, а не мясницким. Хотя 40 тысяч жертв якобинского террора, конечно, выглядят детской песочницей по сравнению с «достижениями» советского, китайского или корейского социализма. Но дальше – войны, войны и войны. И захотелось Наполеону стать монархом. Но потом все устали от его гения и бесконечных войн. Тот, кто поначалу казался гарантом стабильности, со временем стал причиной нестабильности.

Что есть «монарх»? Это легитимизм и генеалогия. Благородное происхождение, «голубых кровей», наследование или захват трона. Продолжение династии согласно обычаям своей эпохи. Кому-то везло, кому-то не везло. Харизмы родоначальника, каковой обладал Карл Мартелл[40], древним франкам хватало для основания династии, если еще пара потомков способны были соответствующим образом проявить себя. Потом был Карл Великий – «отец Европы». Дальше все шло по инерции.

Романовы – «седьмая вода на киселе» Рюриковичам. А Рюриковичи с чего начинали? Захватили территорию Восточной Европы. Во времена мрачного Средневековья никто и не задумывался над тем, кто есть «настоящий князь». Все было решено несколькими поколениями ранее. А потом стали прерываться ветви рода. Погибли князья Руси в Украине. Какой-то «бутончик» застрял в Московии и пустил ветку до Ивана Грозного и убиенного им сына. Дальше – Смута, Лжедмитрии и т. д.

По итогам Смуты условно избрали на царство бояр Романовых, перебрав всех тех, кто генетически или формально был причастен к дому Рюриковичей, – пусть даже и Семен Бекбулатович[41]. После выбора государя ситуация изменилась к лучшему, хотя бунтов было много. А в 1912 г. пышно отметили 300-летие дома Романовых. И насколько все было величественно и прекрасно в 1912-м, настолько же стало ужасно в 1917-м. И не посетила российского монарха такая рефлексия, которая позволяла многим другим самодержцам выжить, как-то выкрутиться. И спасти свою семью.

Увы, как историки ни бьются над системными кризисами поздней Российской империи на грани краха старого режима, давно очевидно, что Николай II был в каком-то смысле человеком недалеким. Вроде не вредный и не кровожадный, но – как это по-русски? – малохольный. Ничего ни о чем не понял и угробил все, что было необходимо для дальнейшего существования монархии. Трехсотлетняя монархия Романовых просто растворилась за два-три дня. Это ж надо уметь! Ну, признаем, хоть в чем-то этот человек был талантлив.

Европа: Генрих VII Тюдор в 1485 г. унаследовал английское королевство после войн Роз, но прекратить бесконечную резню герцогов и баронов можно было браком с конкурирующей ветвью Плантагенетов – Йорками. Так и сделали. Подняли «новое дворянство» – поддерживающую режим и династию социальную прослойку. Стабильности Тюдорам хватило на столетие, и потом проблемы возникли уже у Стюартов – Английская революция. Но при ком-то из Стюартов революция случалась, а при ком-то – нет. А почему? Хотя общество было похожим, политические силы были тоже очень противоречивы. Народ (условно) непредсказуем. Поэтому «с людьми надо работать».

Вернемся в Россию. Итак, последствия революции 1905 года. «Революция» – это громко сказано. Цепочка массовых, неплохо организованных или стихийно возникших бунтов в городах и селах, в армии и на флоте. А вот последнее – это уже нехорошо… Значит, надо режим менять.

Провозглашение конституционной (парламентской) монархии. Страсти стихают. «Народу даровано…» Надо учитывать, что такого рода парламентскими монархиями уже были все другие монархии Европы (или того, что тогда считалось Европой). То есть наконец-то в чем-то Россия догнала Запад.

Но именно сокращение властных полномочий монарха больше всего и раздражало царя Николая. Однако монарх может на многое влиять, даже если формальной власти у него нет. Тому прекрасный пример – Британская монархия. Были и есть у людей из Букингемского дворца старые наработки.

Николай ІІ считал себя богоносцем. Характерное сравнение: британский монарх Георг V Виндзор и его двоюродный брат по материнской линии Николай II были похожи, как близнецы. Но Георг сумел ничего не испортить в то время, когда Британия тоже оказалась в мясорубке Первой мировой. Он был тихий, спокойный, патриотичный, не деспотичный. При нем политическая система хорошо функционировала. При нем войну делали военные (у него не было дурацкой идеи, как у Николая, взять всю ответственность на себя). Он был именно тем монархом, который стилем своего правления показывает: мы тут больше тысячи лет правим, но никому не мешаем, разделяем с народом все тяготы. Едины с нацией в пору невзгод. И в ситуации, когда монархия поддерживалась столетиями проверенной системой «партии – парламент – премьер-министр» (сначала парламент, потом партии, потом премьер; а монархия была всегда), система сработала бы, даже если бы Георг совершил грубую ошибку.

В России такого «предохранителя» не было.

Даже самые гениальные политики при демократии проигрывают выборы. Но они могут потом осознать ошибки и победить через пять или десять лет. А вот монархия, если падает, то гораздо основательнее, потому что она – это столетия истории определенной страны/государства. Это гибель целой политической традиции. Монархия Романовых ушла тихо и быстро. Это напоминает падение итальянской монархии – она оказалась никому не нужной после режима Муссолини, при котором главой государства все еще был король.

Опять вернемся в Россию. Конфликты между царем и представительством российского народа привели к роспуску Первой и Второй Государственных Дум, а в Четвертой Думе разгорелась борьба между «прогрессивным блоком» и царизмом («регрессивным»). И все это вместе с другими факторами подготовило падение монархии Романовых. Кто-то называет это политическим режимом. Что же это был за режим?

Даже сама должность премьер-министра раздражала царя, особенно когда ее занимали такие сильные личности, как Сергей Витте или Петр Столыпин. В октябре 1905 – апреле 1906 гг., в последние перед созывом Думы месяцы, происходили грозные революционные события, обострявшие отношения между царем и премьером Витте, который бравировал перед царем своей грубоватой прямотой. Достижения Витте как главы Совета министров до парламентаризма были замечательными: масштабная модернизация империи, развитие инфраструктуры, осторожность в части внешних конфликтов. Никакого авантюризма. И он был монархистом.

Должность председателя Совета министров вводилась указом от 19 октября 1905 г. «О мерах к укреплению единства в деятельности министерств и главных управлений», который реформировал Совет министров, возложив на него обязанность определять направление деятельности ведомств и передав ему дела по общей безопасности. Совет остался ответственным перед царем, у которого сохранилось право назначать министров и председателя. Председатель участвовал в выборе кандидатов на министерские должности, за исключением министров императорского двора, иностранных дел, военного и морского. По усмотрению царя Совет собирался под его главенствованием. Министры не могли утверждать общезначимые меры управления вне Совета. Они должны были сообщать председателю обо всех важных событиях, знакомить его со своими «всеподданнейшими докладами», прежде чем подать их царю; им утверждались планы мероприятий и приказы.

Дела, которые касались министерств иностранных дел, двора, военного и морского, были изъяты из подчинения Совету и могли вноситься на рассмотрение царя, который выносил их на рассмотрение профильных министров. Начинался процесс формирования политических партий. Обычно это долгий процесс, но он формирует стабильные отношения его участников, приучает их к рабочему диалогу.

Премьер Витте пытался на протяжении десяти дней достичь компромисса с общественным активом, в состав которого входили и радикалы, и умеренные. Витте стремился к компромиссу с умеренными. Их лидером был Дмитрий Шипов. Министерство народного просвещения было предложено князю Евгению Трубецкому, а торговли и промышленности – Александру Гучкову. Шипов потребовал еще портфели министров юстиции, внутренних дел и земледелия, предложив трех кандидатов: на пост министра юстиции – Сергея Муромцева, а на две другие должности – князя Георгия Львова и Ивана Петрункевича.

В последующих переговорах приняли участие члены бюро съездов земских и городских деятелей Федор Кокошкин, Федор Головин и князь Львов, которые потребовали созвать Учредительное собрание[42], чтобы выработать Основные законы, немедленно реализовать провозглашенные Манифестом от 17 октября 1905 г.[43] свободы и полную политическую амнистию. После этого Витте только и оставалось, что продолжать переговоры. Камнем преткновения стала кандидатура Петра Дурново на должность министра внутренних дел, которую «общественники» решительно отвергли. Обсуждали кандидатуры князя Сергея Урусова, Петра Столыпина и самого Витте. Витте пришлось еще раз просить за Дурново, и Николай II согласился ненадолго назначить его министром.

Потом весь этот пасьянс опять разложили заново. Витте приходилось балансировать между разными группами социального актива, между революционными массами и царем, который был вообще против конституции.

С самого начала деятельности реформированного Совета министров отношения между премьером и царем были безнадежно испорчены. Уже в конце октября Витте выступил против назначения главой Департамента экономии Государственного совета бывшего министра финансов Владимира Коковцова.

Через несколько дней премьер не согласился с двумя назначениями на министерские должности, которые сделал царь. Хотя такие назначения оставались прерогативой царя, Витте собрал членов кабинета на частный совет и добился единогласного решения, согласно которому кандидаты царя не соответствовали требованию однородности состава правительства.

Витте подал Николаю II «всеподданнейший доклад» о решении совещания министров. Царь капитулировал перед кабинетом. Но его неприязнь к Витте усугубилась, что сказалось и на отношении к правительству.

Чтобы ослабить влияние премьера, царь опирался на генерала Дмитрия Трепова, который с приходом к власти Витте потерял должность товарища (заместителя) министра внутренних дел, заведующего полицией и командующего отдельным корпусом жандармов, но получил весьма влиятельную должность дворцового коменданта. Однако Трепов и Витте с осени 1905 г. действовали бок о бок, пытаясь спасти ситуацию.

Острые споры вызвал и аграрный вопрос. В первые дни после Манифеста 17 октября Дмитрий Трепов, Иван Горемыкин, Александр Будберг (ярый противник Витте) и сам царь начали искать способы успокоить крестьянство. Министерство финансов предлагало снизить выкупные платежи, которые были прописаны еще в Реформе 1861 года[44]. Совет министров 31 октября 1905 г., очевидно, принял эту позицию, хотя и считал, что при недоборе рядового состава в армии (он формировался из крестьянства) царский манифест про уступки крестьянству все-таки необходим. Несмотря на то, что царь уже счел нужным отменить все выкупные платежи, с ноября было объявлено об уменьшении их наполовину в течение 1906 г. и об отмене с 1907 г., а также о разрешении Крестьянскому банку покупать помещичьи земли без ограничения размеров и перепродавать их крестьянам с предоставлением кредитов. Это означало, что эпоха отмены крепостного права наконец-то могла завершиться. Ведь, получив личную свободу в 1861 г., крестьяне остались в долгу перед помещиками и выплачивали его более 40 лет, а это ложилось бременем уже на два поколения.

В начале ноября 1905 г. Гучков и Шипов предложили проект бесцензового[45] закона, по которому избирательное право предоставлялось всем мужчинам, достигшим 25 лет, с двухступенчатым голосованием сначала по губерниям, а потом областям[46]. Витте согласился с принципом всеобщего избирательного права. Политическая ситуация после всеобщей забастовки, влияние Петербургского совета рабочих депутатов – все это заставило правительство предоставить рабочим избирательные права. Это предусматривали правительственные проекты избирательного закона, которые противопоставлялись внедрению всеобщего избирательного права. Речь шла только о том, вводить ли отдельное представительство рабочих. Количество рабочих представителей в Думе решили сократить до 14, хотя с учетом процентного соотношения рабочих и других слоев населения их должно быть 70 человек.

Новый избирательный закон окончательно утверждало особое совещание под председательством царя. Оно собиралась 5, 7 и 11 декабря 1905 г., когда революционные события становились все более угрожающими. Накануне арестовали членов Петербургского совета, и было принято решение о заключении в тюрьму участников забастовок на предприятиях государственного значения, хотя одновременно были легализованы экономические[47] забастовки. Погубив проект, который предусматривал всеобщее избирательное право, Витте решил отказаться от отдельного рабочего представительства в проекте собственного кабинета. Впрочем, он готов был то вообще не собирать Думу, то отсрочить ее созыв.

Отвергнув введение всеобщего избирательного права, Витте, однако, вместе с Тимирязевым и Треповым выступил против попыток вернуться к полному лишению рабочих избирательных прав. 12 декабря был опубликован царский указ с изменениями в положении о выборах в Думу.

Перспектива существования Думы и Государственного совета означала, что в стране появится двухпалатный парламент. В состав Совета входили помещики, капиталисты и великие князья, он являлся как бы защитой от чрезмерно либеральных позывов Думы. Совет формировался из представителей земств, купечества, дворянства, православной церкви, профессуры, высшей бюрократии.

Важный вопрос, связанный с прерогативами царя, оказался спорным. Предоставленное Думе актами от 6 августа 1905 г. право законодательной инициативы не распространялось на «начала государственного устройства, установленные Основными законами». Согласно установленным Манифестом от 17 октября правилом, по которому ни один закон не мог вступить в силу без одобрения Государственной Думы, соответствующая статья нового думского «устава» предоставляла Думе право законодательной инициативы и рассмотрения всех законов, в том числе и Основных, за исключением тех, которые касались престолонаследия и императорской фамилии и подлежали законодательному рассмотрению только по указанию царя.

14 февраля открылось совещание под председательством царя для окончательного рассмотрения «уставов» Думы и Государственного совета. Позиция Витте во время совещания была двойственной. С одной стороны, он потребовал, чтобы в манифесте об изменении «уставов» Думы и Государственного совета не было указано, что ни один закон не может вступить в силу без их решения. А с другой стороны, он хотел, чтобы Дума могла подать отклоненный Государственным советом законопроект царю.

Манифест от 20 февраля 1906 г. об изменении принципов и компетенций Государственного совета и Думы вместе с сопроводительными указами означал отступление от «вольностей» Манифеста 17 октября 1905 г.

Из Манифеста 17 октября вытекала потребность в таких законодательных мерах, которые служили бы выполнению данных в нем обещаний гражданских свобод. Правительство поспешно осуществляло эти меры, чтобы успеть до созыва Думы обеспечить сочетание гражданских свобод с контролирующими их мерами. Разрешенные профсоюзы должны были заниматься только производственными проблемами, не присовокупляя к ним политику. Объединение профессиональных обществ в союзы не допускалось.

В то же время были утверждены царским указом правила о собраниях. В основном они повторяли введенное еще осенью положение о необходимости предварительно получать у полиции разрешение на проведение собрания, на котором должен был присутствовать ее представитель. В день открытия Думы, 26 апреля 1906 г., была отменена предварительная цензура для книг. Но власть получила право арестовывать тираж, передавать дело в суд и наказывать виновных.

Стремлением опередить созыв Думы руководствовались и при ускоренном обсуждении и принятии Основных законов.

Надо было не только лишить Думу возможности рассматривать Основные законы, но и немедленно присовокупить к ним отдельные положения «уставов» Думы и Государственного совета, чтобы возможность их рассматривать зависела от воли царя.

Во «всеподданнейшем докладе» 2 марта 1906 г. Витте предложил определить понятие декрета, который издавался бы «в порядке верховного управления», то есть единолично царем. Он настаивал на том, чтобы Основные законы, даже если они останутся без изменений, предусматривали бы право монарха издавать декреты. 4 марта царь приказал «при условии полной тайны» обсудить проект в Совете министров, и Витте принялся его исправлять. Он предложил установить ответственность правительства перед царем.

Совет министров на заседаниях 10, 12, 14, 18 и 19 марта все это одобрил и, чтобы лишить Думу возможности влиять на государственную политику, предложил добавить в текст Основных законов только принятые правила утверждения сметы и замечание о том, что при неутверждении контингента новобранцев до 1 мая он устанавливается не более прошлогоднего.

Кроме того, Совет министров предложил оговорить в Основных законах среди прерогатив монарха управление международной политикой, право чеканить монету, прощать осужденных, а также объявлять в той или иной местности военное или чрезвычайное положение. Большинство министров настаивали на том, чтобы ввести в Основные законы право царя увольнять всех без исключения должностных лиц, в том числе и судей, несменяемость которых узаконили еще в 1860-е гг.

Все это позволило Витте, несмотря на неприязнь монарха, в дальнейшем считать себя спасителем монарших прерогатив. При этом особое внимание он уделял титулу «самодержец». Витте настаивал на том, что, поскольку власть императора уже не будет считаться «неограниченной», ее следует назвать «самодержавной». Нюансы, надо признать, схоластические, но вот понятие «самодержавный» можно трактовать весьма широко…

Проект Основных законов не попал в Государственный совет, а стал предметом обсуждения на особом совещании под председательством царя, которое открылось 7 апреля 1906 г.

Под влиянием Витте Николай II заявил, что разделы Основных законов, касающихся императорской фамилии и ее имущественного положения, не просто должны пересматриваться по его инициативе, но и только он может это делать. После дискуссии все ограничились сохранением за царем исключительного права рассматривать статьи об императорской фамилии и удельном имуществе[48].

Вопрос же о царском титуле снова поднял сам Николай II. Но никто не решился исполнить волю царя провозгласить его власть «неограниченной».

Призыв Витте упразднить несменяемость судей встретил у многих поддержку, но решиться на это никто не мог. Царь заявил, что он не имеет ничего против несменяемости судей.

Взгляды сановников на политическое будущее страны отчетливо проявились при обсуждении предложения предоставить царю право в чрезвычайных ситуациях издавать указы. И Витте, и Дурново хотели создать юридическую базу для разгона Думы и государственного переворота на легальной основе. Но царь отказался от предложения Витте.

Ситуация противоречивая: Витте предлагал государю все возможные варианты укрепить его полномочия и быстро избавиться от парламентаризма, а тот их отвергал, хотя в целом был против парламентаризма в России. Но выглядело это так: поскольку Николаю ІІ не нравился Витте, то, соответственно, и все его предложения. Монарха в отношении его полномочий больше устраивал эпитет «неограниченные», в то время как компромиссное «самодержавные» можно было при системной работе – в общих рамках подхода Витте – быстро превратить в «неограниченные», если не де-юре, то де-факто. Если Витте искал механизмы так адаптировать судебно-политическую систему, чтобы потом быстро переиграть ситуацию с парламентом при соблюдении законности, то Николай ІІ не подходил системно к разрешению ситуации и, соответственно, не видел вариантов выхода из нее без масштабного конфликта в обществе.

Правительство Витте попыталось провести аграрный законопроект до созыва Думы. В марте на рассмотрение еще не реформированного Государственного совета был подан законопроект, подготовленный в МВД. Речь шла о том, чтобы предоставить отдельным домохозяевам право выходить из общины и закреплять наделы в частную собственность с выделением их в один участок и право продавать их без согласия сельской общины. Но в Государственном совете до созыва Думы законопроект не прошел.

Премьер немедленно распорядился подготовить программу законодательства по аграрному вопросу, чтобы внести ее на рассмотрение Думы. Кроме права крестьян выходить из общины с получением надела в собственность, она имела целью уравнять их с другими состояниями в имущественных и гражданских правах в сфере управления и суда. Крестьянское надельное землевладение должно было стать индивидуальным с введением частной собственности на надельное имущество.

Российские историки скептически оценивают некоторые утверждения в мемуарах Витте. Он писал, что решил покинуть пост премьера уже через три-четыре месяца после того, как занял его, и обращался к царю с просьбой об отставке. Есть основания полагать, что он рассчитывал взять верх. В конце концов, также не предполагал своего увольнения и Дурново. Роспуска кабинета не ждали и другие министры.

Первые сведения о результатах выборов в Думу обрадовали министров. Однако оказалось, что большинство депутатов – кадеты[49], которые, вероятно, могли пагубно влиять на крестьян. Витте ошибся. Как известно, он был убежден, что крестьянство – главная твердыня российского государственного строя. Поэтому изданный под его руководством избирательный закон был составлен так, чтобы обеспечить представителям крестьянства подавляющее большинство в Думе. На самом деле Дума оказалась левой и кадетской. Крестьянство не могло устоять перед заманчивыми земельными обещаниями кадетов. Это очень огорчало Витте, но он рассчитывал наладить сотрудничество и с таким составом Думы.

Отметим, что именно аграрный законопроект был детально разработан и изложен в программе в трех главных направлениях действий: уравнение крестьян в правах с другими сословиями, индивидуализация крестьянского землевладения и исследование способов удовлетворения потребности крестьян в земле. Программа содержала также следующие предложения: Министерства юстиции – реформировать местные суды и ввести судебную ответственность должностных лиц, определенную еще указом от 12 декабря 1904 г., Министерства финансов – ввести подоходный налог; Министерства торговли и промышленности – о выборных учреждениях торгово-промышленного класса (предпринимательских организаций) и др. Кроме того, в программе упоминались законопроекты по рабочему вопросу, готовить которые заканчивали в этом министерстве. Предложения других ведомств в программу не вошли. Крестьянскому и рабочему вопросам в ней отводилось главное место. После отставки Витте и его кабинета была составлена новая программа.

Преимущество в Первой Думе получили кадеты – представители самой заметной партии из появившихся после 17 октября, – объявившие основой своей программы и политической практики идеалы российского либерализма, и депутаты-крестьяне, которые вместе с интеллигентами-народниками составили трудовую группу, ее членов называли трудовиками. И те, и другие выступали за ответственность правительства перед Думой, всеобщее голосование, политическую амнистию. Единогласно был утвержден законопроект, который заменял смертную казнь бессрочной каторгой, правда, он так и не стал законом. В Думе не было проправительственной и оппозиционной партий: она вся противостояла правительству. Главным методом оппонирования правительству Дума сделала запросы министрам.

В центре политической борьбы в Думе был аграрный вопрос, особенно принцип принудительного отчуждения частновладельческих земель. Здесь столкнулись три аграрные программы: кадетская, трудовиков и правительственная. Кадетский проект, известный как «проект 42-х», предусматривал наделение безземельных и малоземельных крестьян за выкуп землей, которая переходит не в собственность, а в пользование в пределах трудовой нормы, за счет отчуждения государственных, удельных, кабинетных, церковных, монастырских и частновладельческих земель по «справедливой» цене. По этому проекту отчуждаемые земли должны были поступать в государственный фонд, то есть это была частичная национализация земли.

Крестьянская программа, изложенная в записке 104 депутатов-трудовиков, основывалась на принципе национализации всех земель, превышающих трудовую норму. Ее реализация означала ликвидацию помещичьего землевладения. В Думу был внесен и эсеровский[50] законопроект о немедленном уничтожении любой частной собственности на землю и делении ее на основе «уравнительного землепользования».

Правительственные предложения предусматривали уравнять крестьян в правах с остальным населением, заменить крестьянское сословное управление бессословным. Выступая против отчуждения помещичьей земли, министры подчеркивали, что принудительное отчуждение собственности закон допускает только в случае государственной или общественной необходимости, а наделение крестьян помещичьей землей пойдет им во вред: на душу придется лишь часть десятины, снизится культура земледелия, крестьяне потеряют заработки в помещичьих хозяйствах, платежи помещикам за землю окажутся непосильными, а помещики будут очень заинтересованы в продаже земли. Звучали также обещания передать малоземельным крестьянам казенные и купленные казной земли.

Однако Дума стояла на своем, и ее распустили.

Новым премьером стал Петр Столыпин.

Для борьбы с революционным движением Столыпин вводил в различных районах страны положение усиленной (чрезвычайной) охраны или военное положение. Согласно статье 87 Основных законов были усилены репрессии за пропаганду в армии и основаны военно-полевые суды, создаваемые в тех случаях, когда вина была очевидной. Суд был скорым, без участия защитников, смертные приговоры исполнялись в течение суток.

Крестьянскому банку была передана часть вольных удельных земель для перепродажи крестьянам. Свободные государственные земли передавались землеустроительным комиссиям. В октябре 1906 г. были упразднены ряд правовых ограничений для крестьян, связанных с отменой выкупных платежей и с объявленной тем же указом ликвидацией подушного и круговой поруки там, где они еще существовали. Вводилась свободная выдача крестьянам паспортов (вспомним Хрущева) с правом выбирать место жительства. Все российские подданные, кроме «инородцев»[51], получали одинаковые права в сфере государственной службы. Была существенно ослаблена зависимость крестьян от общины: отменены передача неисправимых должников «на заработки» и назначение им опекунов, установлены права переезда в город с отказом от общественной земли или ее продажей, поступления на гражданскую службу или в учебные заведения без официального выхода из общины и выполнения личных натуральных повинностей. Разрешалось членство в нескольких сельских обществах, расширялось право скупать земли.

Однако при ставке на «сильных хозяев» в Совете министров явно боялись подорвать надельное землевладение как систему с последующим усилением имущественного расслоения и обострения социальных противоречий в крестьянской среде. Это проявлялось в обсуждениях главного из аграрных законопроектов – о выходе крестьян из общины с закреплением наделов в личную собственность. Большинство членов Совета министров настаивали на разрешении выхода, связывая это с отменой выкупных платежей. Законодатели хотели сначала воспитать чувство собственника у бывшего общинника и были против увеличения наделов за счет разных государственных фондов.

Царским указом от 9 ноября 1906 г. в стабильных общинах желающие могли приватизировать всю собственность, которая находилась в их продолжительном пользовании. Был снижен процент платежей по займам Крестьянского банка, и ему предоставлялось право выдавать ссуды под залог надельных земель.

Хотя выборы во Вторую Думу проводились по тому же избирательному закону, что и в Первую, правительство приняло ряд мер, направленных против рабочего и крестьянского представительства. И все же левые депутаты составили почти половину Думы. С другой стороны, в ней сформировалось и правое крыло, которого не было в Первой Думе. Заметно уменьшилось количество кадетских депутатов.

Шансов, что Дума одобрит правительственные законодательные меры в аграрной отрасли, не было. Дума отменила закон о военно-полевых судах и сопровождающие меры в сфере карательного законодательства.

30 мая 1907 г. Столыпин письменно сообщил царю, что «все готово» для того, чтобы требовать от Думы исключить из числа депутатов 55 членов социал-демократической фракции и арестовать 15 из них, а также к «роспуску Думы в случае ее отказа в этом». 1 июня Столыпин предъявил социал-демократической фракции обвинение в военном заговоре. 3 июня Дума была распущена царским манифестом, в котором отмечалось: поскольку царь признал состав Думы неудовлетворительным, то право изменить избирательный закон принадлежит не ей, а ему самому (что противоречило статье 87 Основных законов).

То есть, по сути, произошел антиконституционный переворот. Эпоха игры в российскую демократию протяженностью в полтора года завершилась.

Какой же режим устанавливался теперь?

Назывался он «третьеиюньской монархией». Авторы конституционных норм 1905–1907 гг. ошиблись с избирательным законом от 11 декабря 1905 г. Обнародованный в разгар революции, этот закон, хотя и вводил многоступенчатые выборы, которые должны были отсеять радикальные течения, все же обеспечил немало депутатских мест в Думе национальным окраинам и крестьянам европейской части России. Дума априори становилась оппозиционной и ставила вопрос о подчинении исполнительной власти законодательной. Роспуск Второй Думы и пассивность общества свидетельствовали о том, что революция закончилась. Власть выстояла. Но вернуться к неограниченному самодержавию уже было невозможно. Все понимали, что правительство хочет попытаться получить послушную Думу, но это было маловероятно, учитывая действующий избирательный закон. Поэтому выход был один: обнародовать новый закон без обсуждения его в Думе, то есть осуществить государственный переворот. Чтобы прикрыть этот факт, в Манифесте от 3 июня 1907 г., где император одновременно объявил о роспуске Второй Думы и о введении нового избирательного закона, была ссылка на исторические права монарха. Суть дела от этого не изменилась: царь нарушил обещание не утверждать законы без согласования с Думой.

Закон от 3 июня 1907 г. лишил представительства в Думе национальных окраин (в Сибири и Средней Азии), сократил депутатскую квоту других (Польши и Кавказа), уменьшил количество городов с прямыми выборами, разделил городских избирателей на две курии[52], вытеснив интеллигенцию во вторую, где голос избирателя весил в 7,6 раза меньше, чем в первой. Но, главное, он обеспечил в губернских избирательных собраниях большинство землевладельцам – самому консервативному слою общества. Многоступенчатая система выборов усложняет ответ на вопрос: сколько же людей в стране имели право голоса?

Именно МВД «постеснялось» назвать избирателями участников сельского схода, от имени которого выдвигались представители на сход в волостях. А с участниками волостного схода и собрания рабочих в европейской части России насчитывалось 3,5 миллиона избирателей – примерно 3,3 % населения. От этой цифры избиратели землевладельческой курии составили 8,7 %. В губернских собраниях они получили 50,2 % мест. И от них зависело теперь, кто будет избран в Думу.

Выборы на уездном съезде землевладельцев проходили в узком кругу – в среднем по 30 человек на уезд. Кровные связи и старые знакомства упрощали, а часто и заменяли политическую агитацию. С помощью двух-трех фиктивных цензов на уезд можно было изменить соотношение сил в пользу желаемого кандидата. Эту картину могли испортить уполномоченные от неполноцензових избирателей. Последние составляли в курии большинство – 90 %, большая их часть приходилась на землевладельцев-недворян. Количество их ежегодно возрастало, поэтому на выборах 1912 г. кадеты, рассчитывая на их участие, надеялись победить. Однако съезды кадетов проводились в неудобных местах и в неудобное время, дробились по национальному признаку или по характеру ценза. В результате только каждый десятый из мелких собственников выбрался голосовать.

На выборах 1912 г. власть, убедившись в послушании духовенства епархиальному начальству, решила использовать последнее для «делания» выборов. Избирателей от священников объединяли в один съезд с другими категориями избирателей и достигали необходимого результата. Единство дворян-помещиков, пассивность мелких собственников и правительственные манипуляции (админресурс) превратили землевладельческую курию в дворянскую. В Четвертой Думе из 61 кандидата из этой курии 56 были дворянами, четверо – священниками, а купец был только один. От общих губернских избирательных собраний в Четвертую Думу прошло 108 помещиков, из них 102 были дворянами.

Проходили выборы и от городских курий. В первой курии в среднем на город приходилось 100 избирателей, давно знакомых между собой, из них 81 % были домовладельцами (во второй курии – 41 %). В России более почетным считалось быть домовладельцем, чем фабрикантом. Если у человека было два имущественных ценза – дом и фабрика, – он считался домовладельцем. В небольших городах среди домовладельцев было немало окрестных помещиков. И когда городские избиратели прошли сквозь сито губернского собрания, оказалось, что в Четвертой Думе из 83 депутатов от городских курий 24 помещика, в том числе 11 предводителей дворянства.

В результате состав Третьей, а особенно Четвертой Думы не отражал настоящих настроений даже тех, кто имел право выбирать, а о раскладе сил в стране в целом и говорить нечего. Правительство имело дело с Думой, у которой не было прочной опоры в стране.

На столетний уже вопрос «Что ж такое случилось в 1917 году?» в вышеизложенном содержатся определенные ответы. Социальная структура общества и его умонастроения изменились со времен реформ 1860—1870-х гг. Земства перестали быть «выхлопом» для социального актива, сформировалась прослойка городского пролетариата, а предприниматели владели значительной частью материальных ресурсов. Крестьянство нуждалось в модели упразднения зависимости от помещичьего землевладения. То есть уже было достаточно поводов для протестных настроений и перерастания их в восстания военных, крестьянские бунты или всероссийские забастовки.

Гасить разгорающееся пламя надо было системно, формируя новый политикум, принимавший идеологию монархии. И следовало воспитывать новое поколение политиков, которые привыкли бы к необходимости диалога с монархией, а также проводить не только экономические реформы (чем займется Столыпин), но и политические, давая легитимный выход общественному недовольству. В Соединенном Королевстве на протяжении XIX в. трижды реформировалось избирательное право, что трижды погасило революционные настроения. Партийная система, даже при возникновении новых партий, таких как лейбористы (трудовики), вводила политический процесс в предсказуемое русло, поскольку многого можно было достичь и без революции. Это притушило доктринальный радикализм социал-демократов (лейбористов), которые отказались от идеи революции в пользу политики реформ. Аналогичные процессы происходили во Франции, в Италии, Германии и Австро-Венгрии.

Могла бы Россия пойти по этому же пути? Могла, если бы «конституционные фантазии» «просвещенных монархов» хоть как-то реализовались раньше. Если бы Екатерина или два Александра (І и ІІ) что-то сделали в сфере политики, чтобы остановить экстремизм. Очевидно, что экстремизм вечен, и в каждом поколении был политической модой (якобинство, анархизм, марксизм, национализм, нацизм, фашизм, исламский фундаментализм). Нет универсального рецепта, как избегнуть рек крови, проливаемых ради реализации утопических проектов.

Но есть политическое представительство, которое людей с политическими амбициями вводит в определенное русло и приучает (равно как и их избирателей) к политическому циклу, скучности партийных комбинаций, споров и компромиссов при формировании коалиций и кабинетов, потери власти и снова прихода к ней. Лучше на протяжении нескольких поколений.

Это – прекрасная схема для продолжительного мирного времени, когда общество не шокируют невзгоды и фундаментальные угрозы. Но в 1914 г. началась Первая мировая война. Она испытала на прочность политические режимы и экономические модели всех участников. Пережили ее немногие государства-участники. Уцелели британская политическая система (старая парламентская монархия) и французская (республика): они победили. Проигравшие: рухнула немецкая конституционная монархия (кайзер оказался «талантом» вроде Николая ІІ), и на смену ей пришла Веймарская республика. Монархия Габсбургов пала из-за национальных сепаратизмов, но и сами австрийцы не оставили при власти «кайзера и короля». Пала Османская империя, преобразованная Мустафой Кемалем (Ататюрком) в Турецкую республику.

И пала Российская империя, которая на протяжении 1917 г. превратилась сначала в Российскую республику, а потом в диктатуру пролетариата. Случилось еще много всякого – и в Британии, и во Франции, и в Германии, и в Италии… Но мы не можем судить все страны по одному лекалу. Всюду были свои особенности: «Всякому городу – нрав и права», как писал Григорий Сковорода.

Но в каждый конкретный момент кризиса каждая империя рушилась по своим внутренним причинам и обстоятельствам. Мы не можем судить Россию, сравнивая ее с Британией, или Турцию – сравнивая ее с Германией.

Но 300-летняя монархия Романовых пала в два дня. И мало кого в самой России это удивило. Ее перевернули, как страницу в книге. Наверное, это произошло неслучайно.

Монументальная пропаганда Российской империи[53]

Привет, боец исторического фронта! Пока на политическом фронте, как всегда, нет стабильности, а история, как всегда, втихую переписывается, у нас опять есть возможность изучить «историческую матчасть». Причем в совершенно буквальном смысле. Конечно, имеется в виду не археология (с вещами), а история, воплощенная в бронзу (иногда чугун), – монументальная пропаганда. Пока кто-то устраивал «Ленинопад», не вспоминали, как возникали эти монументы, которые уже стали предметами антиквариата. Ведь не советская же власть придумала памятники вождям ставить. Тут целое явление историческое – эти монументы.

При советской власти произошла инфляция качества монументов, оно заменилось количеством. Сотни и тысячи попсовых Лениных позволили относиться к ним снисходительно даже в советское время. А ведь раньше все было по-другому. В XVIII в. на всю Российскую империю был всего один памятник. А потом какое-то время памятники появлялись не чаще, чем раз в десятилетие. Так что каждый был эксклюзивен.

Но, прежде чем развить эту тему, уточним понятия. Под словом «памятник» подразумевается не просто статуя определенного исторического персонажа или там бюстик. Нет, это не скульптура античного Геракла или Лаокоона, установленная в публичном месте, и не статуя императора, стоящая в частном парке. Речь идет о «публичных» памятниках, или «гражданских», скульптурах или скульптурных композициях, посвященных выдающимся историческим событиям или героям. Такой монумент созидался именно как публичный ради воплощения некой историко-идеологической концепции, причем для широкой публики. Для общественности. И воплощает такой памятник явно и очевидно некую идеологию. Во времена отсутствия интернета и телевидения один памятник выполнял функцию всех СМИ и системы образования. Благодаря своей наглядности. Поэтому памятник в свое время был вещью, концепцию которой должен был одобрить лично государь-император. И делался памятник не тяп-ляп, а порой не одно десятилетие, как средневековый собор.

Желание проследить историю «монументализации вождей» возникло в связи с тем, что в 2018 г. исполнилось 200 лет памятнику Минину и Пожарскому – первому памятнику Москвы. И 130 лет памятнику Богдану Хмельницкому в Киеве. Монумент гетману, конечно, не был первым памятником в Киеве – таковым был памятник Святому Владимиру, поставленный в 1853 г. Но оба они, как и несколько их монументальных современников в тогдашней Российской империи, стали целым событием в жизни общества и мощным воплощением политической концепции. Ведь не зря нынешним российским вождям пришла идея воздвигнуть в Москве своего Владимира. Хотя понимать этот шаг можно по-разному.

Как всегда, идеологические новации российских вождей направлены на то, чтобы лишний раз убедить россиян и украинцев в том, что они – один народ. И, как всегда, это наглядно убеждает украинскую сторону в обратном. Владимира над Днепром в Киеве тоже ставила Россия. И создавался этот монумент явно в духе православия, самодержавия и народности – ну, как и нынешний московский. Но в Киеве, тогда один на всю Россию, Владимир был «на месте». А вот когда его стали в России дублировать «для себя», ввиду того, что киевский Владимир вместе со всеми хохлами взял и отделился, – ну это уже «атака клонов». Эпигонство. Почему цари не ставили больше памятников Святому Владимиру – по всей империи? Потому что в империи всё было на своих местах. Возможны, конечно, дискуссии: ставить Минина и Пожарского в Москве или в Нижнем Новгороде, откуда они начали свой боевой путь? Но, пока спорили, случилась русско-французская война 1812 г., опять пострадала Москва (правда, сожгли ее свои – но кто ж об этом будет упоминать?), и вопрос снялся. Ясно, что в Москве, причем на Красной площади. Поскольку империя владела Киевом, то нужды в новых Владимирах до поры до времени не было. Позднее, уже к концу XIX в., с ростом городов и появлением новых ресурсов и инициатив, земств, которые тоже начнут продвигать «культурку» и историю, памятники размножатся. Но поначалу каждый был как венец созидания пятилеток.

Уточним: до XVIII в. в Московии и России памятников не воздвигали. Там вообще не любили скульптуру, почему – неизвестно. Да и в Украине, несмотря на богатое и во многом утраченное скульптурное наследие (одни средневековые надгробия Успенского собора в Киево-Печерской лавре чего стоили, а про западноукраинскую скульптуру можно тома писать), возведение «общественных монументов» не практиковалось. Ну разве что фонтан «Самсон» на Подоле под первый водопровод. Но это скорее памятник, как говорили, «мальчику, который мучает котенка». Политикой и не пахнет.

Традиция «общественных монументов» процветала в Древнем Риме и потом, с эпохи Возрождения, в державах, где находились лишние деньги на пропаганду: во Флоренции времен Медичи, во Франции при Людовике XIV. И эпоха Просвещения должна была повлиять на Россию – это вполне логично.

Итак, первым публичным памятником в России считается всем известный Медный всадник. Был он, конечно, не медным, а бронзовым, но эта «техническая ошибка» простительна. Открыт он был в 1782 г.

Энциклопедическая справка: модель конной статуи Петра выполнена скульптором Этьеном Фальконе в 1768–1770 гг. Голову статуи лепила ученица этого скульптора Мари Анн Колло. Змею по замыслу Фальконе вылепил Федор Гордеев. Отливка статуи была закончена в 1778 г.

Но это мелочи. Концепция памятника, сама его необходимость были продуманы Екатериной II совместно с Вольтером и Дидро. Скульптора порекомендовал Дидро. Фальконе прибыл в Петербург в 1766 г. Мастерскую устроили в бывшем Тронном зале деревянного Зимнего дворца Елизаветы Петровны. Каменное здание бывшей конюшни при дворце приспособили для проживания Фальконе.

Но мы помним, что скульптура царя на коне еще и поставлена на каменный монолит.

Гром-камень был найден в окрестностях деревни Конная Лахта, в близлежащей финской волости. Его надо было доставить в Петербург. Первую, «сухопутную» часть пути камень весом 1500 тонн транспортировали зимой, когда морозы сковывали и укрепляли грунт, по специально прорубленному и подготовленному полотну дороги с использованием параллельных рельсовых брусьев с врезанными в них литыми бронзовыми желобами, по которым на бронзовых шарах скользила грузовая площадка с Камнем, приводящаяся в движение кабестанами или вóротами. Таким образом, Гром-камень преодолел по суше до пристани 7855 метров за неполные пять месяцев. Далее мегалит загрузили на специально построенное для его перевозки судно, которое транспортировали два парусника, поддерживающие по бокам судно с Камнем до конечной точки выгрузки. Таким способом было пройдено еще двенадцать верст пути.

Гигантский Гром-камень при огромном стечении народа прибыл в Петербург, на Сенатскую площадь, 26 сентября 1770 г. Для его выгрузки на берег Невы был использован известный прием: судно притопили, и оно село на предварительно вбитые в дно реки сваи, после чего Камень переместили на берег.

Работы по обтеске пьедестала проводились во время движения Камня до тех пор, пока посетившая Лахту Екатерина, желавшая посмотреть на перемещение Камня, не запретила его дальнейшую обработку, желая, чтобы Камень прибыл в Петербург в «диком» виде, без утраты объема. Окончательный вид Камень приобрел уже на Сенатской площади, значительно утратив в результате обработки свои первоначальные размеры.

И хотя в 1769 г. уже была готова гипсовая модель памятника, отливать его в бронзе не могли до приезда французского мастера, который прибыл в Петербург в 1772 г. и, увы, не оправдал надежд. Все связанное с «производством» памятника согласовывалось с императрицей. Монумент отливали по частям в течение примерно двух лет. В 1778 г. Фальконе покинул Россию, не доведя проект до конца. Памятник был открыт еще через четыре года. Фальконе на открытие не пригласили.

Концепция? Первым элементом был сам герой: Петр, создавший империю. Европеизатор. Величайший из предшественников нынешней императрицы. В условном одеянии, на вздыбленной лошади, Петр изображен Фальконе как законодатель и цивилизатор. Вот что писал по этому поводу сам скульптор: «Монумент мой будет прост… Я ограничусь только статуей этого героя, которого я не трактую ни как великого полководца, ни как победителя, хотя он, конечно, был и тем, и другим. Гораздо выше личность созидателя-законодателя…» Фальконе изобразил Петра в подчеркнуто динамическом состоянии, одел его в простую и легкую одежду, которая, по словам скульптора, «принадлежит всем нациям, всем мужам и всем векам; одним словом, это героическое одеяние». Богатое седло он заменил медвежьей шкурой, которая символизирует нацию, цивилизованную государем. Постамент в виде громадной скалы – символ преодоленных Петром I трудностей, а введенная в композицию змея представляет собой остроумную находку в решении задачи по обеспечению статической устойчивости монумента. Ее появление под ногами вздыбленного коня объясняется тем, что она изображает «враждебные силы». И только венок из лавра, венчающий голову Петра, да меч, висящий у пояса, указывают на роль царя как полководца-победителя.

По изначальному замыслу памятник должен был символизировать победу цивилизации, разума, человеческой воли над дикой природой. Постамент памятника призван был олицетворять природу, варварство, и тот факт, что Фальконе обтесал грандиозный Гром-камень и отполировал его, возмутил современников и вызвал шквал критики.

Поскольку проект реализовывался годами, он стал для современников чем-то вроде реалити-шоу.

Теперь об автографах и подписях на памятнике. На одной из складок плаща Петра I скульптор оставил надпись «Лепил и отливал Этьен Фальконе, парижанин, 1778 года». Надпись на постаменте гласит: «ПЕТРУ перьвому ЕКАТЕРИНА вторая лѣта 1782» с одной стороны и «PETRO primo CATHARINA secunda MDCCLXXXII» – с другой. И это, по замыслу императрицы, не просто подчеркивало преемственность, но и уравнивало ее с Петром I.

«Первому – вторая» – это для нас важно, поскольку уже существовал конный монумент Петру. Делал его Растрелли, но пока тот находился в «запасниках». Когда его воздвигнут, там надпись будет ответом на «Первому – вторая». Но это будет позднее.

А по истории Медного всадника мы уже можем оценить, что такое памятник для Российской империи. Это – статусная вещь, которая делается не один десяток лет, и государь лично контролирует весь процесс. В той России монументальная пропаганда была поставлена не хуже, чем при советских вождях. Разве что техника исполнения была на более низком уровне…

Значение памятников нельзя недооценивать. Это сейчас в том же Киеве инфляция данного жанра. Даже несмотря на геростратовские усилия тех, кто пытался ликвидировать коммунистическое наследие, в столице Украины осталась прорва разного рода публичных монументов. Коммунисты заняли не весь «монументальный ландшафт» города. Хотя надо признать, что проявили они себя бездарно как никто. Без огонька.

В Киеве, куда ни ткнись, всюду какие-то монументы. Тут вам и Жирный Волосатый Кот возле Золотых ворот, и Ежик в тумане неподалеку, и клоны основателей Киева в новых, загадочных и противоречивых позах, и Казак-Мамай с конем и бандурой. Концепция, возможно, блестящая, но непостижимая. Еще есть монументализированные грузовики, паровозы, танки, обелиски, целые монументальные комплексы типа Родины-Матери, нашпигованные эпическими барельефами, вечными огнями, пафосом и прочим привлекающим паломников. То, что на голову Родины-Матери производства 1982 г. теперь надели украинский венок, – ценное ноу-хау, но ее щит и так расположен со стороны России. Так что неясно, она продукт советского тоталитаризма или украинского диссидентства. В разные эпохи все это воспринимается по-разному.

Но вернемся к памятнику Петру. Надо признать, что он впечатляет. Первый светский публичный монумент России. «Публичный» – в смысле не статуя в частном парке, а именно для народа, на публику. Чтобы прочувствовали. И народ прочувствовал.

Как уже говорилось выше, Медный всадник отнюдь не был первым памятником императору. Просто его первым «выставили» на публику. Следует отметить, что в Российской империи воздвигнуть памятник – процесс длительный. Это и концепция, и творческие искания, и иностранные специалисты, и производство, и коррупция… Стройка века. «Медный» – итог почти четырех пятилеток. И это был проект самой Екатерины. Поэтому, если что и было до нее – про это быстро забыли. При ней.

До нее (если не считать ее покойного супруга Петра III) была дочь Петра Елизавета. Кроме украинских хористов вроде Разумовского, она также чтила своего папу. При ней был придворный архитектор и скульптор Растрелли, который тоже должен был сваять Петра. Тем более что начал он его ваять еще при жизни царя. Но царь умер в 1725 г., а скульптура была завершена лишь в 1747 г. Мы помним: памятник – это серьезно! Но ко всякому наследию Елизаветы Екатерина относилась пренебрежительно. Поэтому она начала выдумывать своего Петра, а вот Елизаветин «завис». Было неясно, куда его спровадить: в Полтаву или Кронштадт. Поэтому бронзовый конный Петр мирно покрывался окислами и/или патиной под деревянным Троицким мостом. Постепенно от памятника отпадали части, ибо металл подвергался коррозии и в XVIII в.

Но матушка Екатерина почила, и пришел к власти ее нелюбимый сын Павел (их нелюбовь была взаимной). Мотивация Павла по отношению к Екатерине была такой же, как у Екатерины по отношению к Елизавете. Поэтому забытого Петра на коне реанимировали, сделали постамент из олонецкого мрамора. Постамент с двух сторон украсили барельефами, посвященными главным сухопутной и морской победам Петра: Полтава и Гангут. По приказу императора Павла I на пьедестале была сделана надпись «Прадеду – правнук», очевидно, в противовес посвящению на Медном всаднике «Петру Первому Екатерина Вторая». Памятник был воздвигнут возле Михайловского замка.

Тут мы должны ощутить, как монархи влияют на строительство. К моменту, когда матушка Екатерина упокоилась, Павлу было сорок с небольшим. И все, что при маменьке было нельзя, теперь стало можно. Поэтому возведение дворца, сочиняемого великим князем в ожидании матушкиной кончины, превратилось в «ведущую стройку пятилетки». Для его сооружения свезли стройматериалы со всех строек предыдущей, екатерининской «пятилетки»: Царского Села, Исаакиевского собора, Таврического дворца, все красивое из Академии художеств и даже разобрали часть построенного. Что-то из антуража было нарисовано лично царевичем (теперь самодержцем). Желание ускорить строительство и увеличить его бюджет было настолько сильным, что даже случилось явление архангела Михаила караульному солдату, ввиду чего новый дворец стал называться Михайловским. Против архангела не попрешь…

Мобилизованы были все оказавшиеся под рукой архитекторы: Бренна, Росси, Кваренги, Камерон (из творчества последнего – Батуринский дворец гетмана Кирилла Разумовского). Строительство велось днем и ночью, одновременно трудились до 6 тысяч рабочих.

Но поскольку император Павел был убит, то Михайловский замок через сорок дней после его открытия был оставлен Романовыми. Пришел в запустение. И позднее, согласно обычаю, там стали брать недостающие стройматериалы для новых «строек пятилеток». По приказу сына Павла, Александра, переплавляли взятое оттуда серебро (до 1825 г.), а брат Александра Николай потом (после 1825 г.) повелел изымать оттуда мрамор на свои стройки. И поэтому конный монумент Петра авторства Растрелли оказался забыт. Он там и продолжал стоять, только популярным памятником не стал.

А вот под Медным всадником даже декабристы восстали в 1825 г. Так что месседж «Первому – вторая» известен всем, а вот «Правнук – прадеду» мало кому. Надо ставить памятники не в замках, а в публичных местах. Памятники – прекрасная натура для съемок и наблюдений драматических исторических моментов. Поэтому возводить их надо на большой площади и ближе к органам власти.

Продолжим начатую ранее тему: как Российская империя утверждала себя посредством публичных монументов, какую идеологическую нагрузку они несли и как благодаря этому независимая Украина сэкономила на созидании в своей столице монументов как минимум двум выдающимся национальным историческим деятелям – Владимиру Крестителю и Богдану Хмельницкому и еще одному, весьма нестандартному для России деятелю – герцогу де Ришелье в Одессе. Все упомянутые памятники были символами империи, «русского мира», творились долго, со страстями – ну настоящее тогдашнее реалити-шоу. Каждый памятник – это многолетняя драма. Чем-то это напоминает возведение египетских пирамид. Но здешние памятники вполне пригодны и для независимой Украины. Парадокс? Да. И тем интереснее в этом разобраться.

Мы идем по цепочке: памятники Петру І (Медный всадник и второй, хотя на самом деле по времени создания первый, авторства Растрелли) сотворили, однако пора бы уже было и в первопрестольной Москве что-нибудь воздвигнуть.

Новый этап монументализма отражает новые настроения элиты российского общества. Потому что первые два памятника были одному и тому же царю, а вот третий – не монарху, а «представителям общественности», патриотам – Минину и Пожарскому, героям борьбы русского народа с польскими и шведскими оккупантами в 1612 г. Этот монумент до сих пор стоит на Красной площади в Москве. По скорости изготовления на тот момент он был рекордсменом: если Петра Растрелли делали более двадцати лет, Медного всадника – восемнадцать, то воплощение в бронзе этих двух героев заняло «всего лишь» двенадцать лет. Чуть больше двух монархических «пятилеток».

И есть все основания полагать, что если бы проект возник после 1825 г., после неудачного переворота декабристов, то был бы похоронен навеки. Ибо в надписи на памятнике «ГРАЖДАНИНУ МИНИНУ И КНЯЗЮ ПОЖАРСКОМУ БЛАГОДАРНАЯ РОССІЯ. ЛѢТА 1818» присутствовало слово «гражданин». Оно появилось явно под влиянием только что побежденных французов с их идеалами гражданского патриотизма. «Князь», конечно, выручал с точки зрения классовых стандартов, но явно ощущался подъем ненормативного и неофициального патриотизма. «Гражданский патриотизм» после 1825 г. был запрещен. Возможен был только истинно православный и монархический. Имеющий отношение не столько к судьбам России, сколько к особе его императорского величества.

Но начиналось все тихо и мирно. В 1802 г. Петербургская академия художеств предложила на конкурс студенческих работ тему героев ополчения 1612 г., изгнавших поляков из Москвы, – нижегородского старосты Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского. Потом возникла идея увековечить их в бронзе. Император Александр І эту идею не поддержал – мол, денег не хватит на реализацию. И это отнюдь не отговорки, принимая во внимание сроки изготовления двух Петров – в среднем 20 лет. Да, тогдашним технологиям было далеко до современных.

Несмотря на более прогрессивные западные технологии, там тоже случались казусы: когда воздвигали в Париже конный памятник одному из Людовиков, из-за огрехов в отливке пришлось опереть живот коня на металлический штырь. Выглядит, как бабочка, наколотая на булавку. Пушку отлить проще, из мрамора вытесать – быстрее, но почему-то считалось, что «публичный памятник» должен быть именно из металлического сплава, следовательно, пустотелым, и было сложно изготовить отливочную форму для всей композиции. Так что это напоминало наши детские мальчишеские варианты: вырежи фигурку рыцаря, потом щит, потом копье, потом коня и попробуй все это соединить.

Но вернемся к Минину и Пожарскому. Сначала краткая историческая справка. Чтобы излишне не углубляться: пресеклась династия Рюриковичей, и наступило в Московском государстве Смутное время, появлялись всякие Лжедмитрии, началось брожение, беспредел, властной вертикали не было. Пришли иноземные интервенты – поляки и засели в Москве. Народ страдал. Надо было что-то решать. И нижегородский (Нижний Новгород) староста Кузьма Минин созвал ополчение, а его командующим был избран князь Дмитрий Пожарский. И в начале ноября 1612 г. ополченцы изгнали поляков из Москвы. Потом был созван Земский собор и был возведен на престол седьмая вода на киселе Рюриковичам Михаил Романов. Начался отсчет их трехсотлетней династии. А Минин и Пожарский, представители народа и знати, в едином порыве выгнали захватчиков и тем самым поспособствовали установлению правящей монаршей династии Русского царства и Российской империи.

По мнению современного казанского муфтия Равиля Гайнутдина, предыдущего патриарха Алексия II и нынешнего президента Путина, Минин был из рода крещеных татар, что способствовало участию татар в русском ополчении. Историки, как всегда, спорят по этому поводу. Но сама идея, как татары защищали свою родную Россию, явно приглянулась официальным конфессиям и Кремлю. Тандем татарин Минин (как некоторые утверждают, из кыпчацко-ордынского рода Мин) и кондовый русский князь Пожарский – удобный, политкорректный вариант соучастия народов России в ее сохранении.

Главный компромат на Минина с сегодняшней (да и царской) точки зрения – то, что он был «выборный всей земли», то есть избран из народа на политическое руководство без всяких династических оснований и при свободном волеизъявлении. Но Минин был догадлив и властью долго не злоупотреблял, однако не исключал и избрания на московский престол польского королевича Владислава (воюя за которого потом, в 1618 г., казаки гетмана Сагайдачного сожгут околицы Москвы). Это тоже компромат.

Еще одной интересной составляющей «русского ополчения», кроме татар, были «литовские люди». Это неудивительно, так как предыдущие московские власти расселяли наемных татар на литовской границе, а наемных белорусов и украинцев из Речи Посполитой – в Поволжье. «Литовским» уже давно не платили жалованье, и они решили поучаствовать в окончательном решении вопроса.

А теперь заглянем на 200 лет вперед.

К концу XVIII в. в России в просвещенных слоях общества вызревают настроения патриотизма и гражданственности. Это не означает, что в Российской империи не было ничего подобного ранее. Но разделение понятий «верность родине» и «верность монарху» было новым моментом. То, что уже было в представлениях Ивана Мазепы, до просвещенных слоев Санкт-Петербурга и Москвы дошло в последней трети XVIII в., и это были веяния Просвещения и Французской революции. До того времени понятие «гражданин» («ситуайён») не фигурировало в публичной риторике. Чрезмерные проявления «гражданственности» при Екатерине быстро пресекались, но оставались некоторые невинные формы: обращение к истокам и духовному единству. И если люди интересуются не Пугачевщиной, а изгнанием в 1612 г. только что разделенных при участии России, Пруссии и Австрии поляков, истоками нынешней монархии, то какие проблемы? Ищите деньги.

Кто мог сделать такой памятник? Ясно, что XVIІI в. был преимущественно веком итальянцев и французов в российской скульптуре, но уже была подготовлена неплохая смена. Например, малороссы. Иван Мартос, родившийся в 1754 г. в Ичне Полтавской губернии (теперь Черниговская область), в семь лет стал воспитанником Петербургской академии художеств, окончил ее с малой золотой медалью и был отправлен на стажировку в Италию. Дядька его был сотником Ичнянской казацкой сотни и хорошим резчиком. Так что приобщился к творчеству Иван еще в детстве. Если ребенка сразу отправили не куда-нибудь, а в сам Петербург, в воспитанники Академии художеств, то его родители и родственники явно имели четкое представление о том, кем должен стать мальчик.

Род Мартосов – старшинский, а потом дворянский. Дал род и деятелей Гетманщины, и российских генералов, и активных участников Белого движения, и главу Совета министров Украинской Народной Республики.

Впоследствии Иван Мартос станет ректором Академии. Ему поручалось исполнение скульптурных проектов Павла I, Александра I и Николая I. К его другим свершениям мы еще обратимся, но пока нас интересуют Минин и Пожарский.

В 1804 г. Мартос создает проект (модель) памятника героям ополчения. Он нравится публике, но у государства нет средств на его воплощение. Но в 1808 г. идея овладевает жителями Нижнего Новгорода, и они собирают средства на памятник – 18 тысяч рублей. Имея такой неплохой задел, император Александр с легким сердцем объявляет конкурс, на котором побеждает Мартос. Но потом оказывается, что денег все равно недостаточно на созидание памятника. И снова на него собирают средства. Для этого с модели памятника делают гравюру и рассылают ее по стране. К 1811 г. было собрано 136 тысяч рублей, и Кабинет министров разрешает Мартосу ставить монумент в Москве, хотя инициатива исходила из Нижнего Новгорода.

Разочарованный Нижний получает назад свои деньги и воздвигает на них обелиск на ту же тему. Но в каком, как вы думаете, году? В 1828-м. Оказалось, что поставить обелиск, как и памятник, – дело долгое. Очевидно, стандарт в 20 лет действовал стабильно.

После утверждения проекта стали делать малую и большую модели монумента, а сделали только в 1815 г. Позировали Мартосу, изображая Минина и Пожарского, его сыновья. Потом начались наполеоновские войны, Мартос потерял одного сына, который, закончив Академию художеств, в качестве стипендиата обучался в Италии, – его убили французские солдаты. Другой его сын воевал. Все эти трагические события оживили для скульптора события 1612 г. и вдохновили на творчество.

Как и Медный всадник, памятник Минину и Пожарскому стал неким реалити-шоу на годы. В то время печаталось множество заметок и статей в газетах и журналах о сооружении этого памятника, что было связано с огромным интересом к нему после изгнания из Москвы наполеоновских войск. Так, в журнале «Вестник Европы» была напечатана статья, посвященная отливке монумента. В ней было подчеркнуто, что литейщик Василий Екимов одним из первых стал отливать фигуры полностью, а не частями. Сначала восковые фигуры 45 раз обмазывали жидкой смесью из толченого кирпича и пива, постоянно просушивая их опахалами из перьев, а затем внутренность фигур заполнялась составом из алебастра и толченого кирпича. В течение месяца 16 заранее установленных печей вытапливали воск, одновременно 1100 пудов меди с 10 пудами олова и 60 пудами цинка плавились в нескольких печах на протяжении десяти часов. Наконец 5 августа 1816 г. произошла отливка, занявшая всего девять минут. Впервые в России сложная композиция, состоящая из двух фигур, была отлита за один раз, кроме меча, щита и шлема (шишака).

Читая этот рассказ, уж и не знаешь, чему верить. «Опахала из перьев» – это как? Но уж точно веришь тексту из книги, специально изданной после установки памятника.[54]

«Безпрерывное возвышение цен на все вещи, противу прежнего времени, и чрезвычайная разность в курсе монеты показали, что на самом деле при производстве работы никак не возможно было изместиться тою суммою, какая исчислена была на сооружение монумента по смете в 1808 году. Художники, при всей готовности своей, предвидели для себя разорительные убытки, в которые их долженствовало вовлечь их совершенное исполнение полученного им дела».

Как в наши времена написано… Инфляция и падение курса. Поэтому Кабмин по соизволению императора добавил еще 20 000.

При отливке медь пробила форму и стену, но была остановлена. Хроника в книге читается, как сводки с фронта. Как вскрывали форму после остывания в течение пяти дней… «Провидению было угодно», чтобы вскрытие формы совпало с первым приездом государя в Москву после того, как ее оставил Наполеон.

Но если вы думаете, что все на этом закончилось, то ошибаетесь. А постамент? Вспомним наш рассказ о Медном всаднике: два корабля везли Гром-камень. Тут уже было поскромнее, предполагался сибирский мрамор, но интрига сохранялась:

«…но по соображении тяжести и величины монумента и трудности отыскать мрамор в больших глыбах, приличных такому огромному изваянию, г. Мартос представлял, что гораздо лучше, тверже, казистее и с самим предметом сделать сообразнее, сделать пьедестал из гранита, на что и последовало Высочайшее соизволение».

Далее в книге сообщается, что опять (как и в случае с Гром-камнем) помогла Финляндия. А иначе вопрос «склейки» постамента стал бы еще одной проблемой. Отливка барельефов – тоже отдельная история, но она меркнет на фоне сложностей производства основных элементов монумента.

После этого озаботились отправкой монумента из Петербурга в Москву. Сушей доставить его было невозможно из-за веса. Везли реками. Министерство внутренних дел поручило это Управлению путей сообщения. Отпущено было еще 35 000 рублей. Маршрут был таким: из Петербурга по Мариинскому каналу до Волги, потом до Нижнего Новгорода, потом вверх по Оке до Коломны и далее по Москве-реке. 2783 версты за 50 суток. А еще на Онежском озере три дня противостояли встречному ветру. Весь маршрут контролировал полицмейстер Мариинского канала. Были использованы специальные лодки. Везти в вертикальном положении композицию было нельзя, так как ветер мог перевернуть лодки, в горизонтальном – тоже нельзя из-за слабости плавки ног Минина… И все же ее как-то исхитрились разместить.

Во сколько все это обошлось? Если по курсу рубля 1913 года – приблизительно 6 млн современных долларов. Ясно, что в 1818 г. сумма в эквиваленте существенно больше. Государство взяло на себя приблизительно треть суммы, остальное – пожертвования.

Мартос сам выбрал место для памятника. После московского пожара 1812 г. при перепланировке самой большой стала Красная площадь, на которой скульптор и остановил свой выбор. Но и установить монумент – дело нелегкое. Пришлось вбивать сваи. Поставили посередине площади, «ближе к лавкам» (на их месте теперь ГУМ).

Но не будем забывать про идеологию. Через двести лет после 1612 г. история повторилась. В 1815 г. была аннексирована большая часть этнической Польши. Справедливость восторжествовала!

Империя наконец-то отомстила за 1612-й в полной мере. Поэтому на открытие памятника Минину и Пожарскому прибыли Александр I, императорская семья и четыре сводных гвардейских полка из Петербурга. Император принимал парад. После открытия памятника он отправился не куда-нибудь, а в Варшаву. «С ответным визитом».

Тогда уточнялось, что высота монумента 6 аршин, то есть больше, чем конный памятник Петру I в Петербурге и статуя Геркулеса Фарнезского греческого скульптора Лисиппа, каковая и ныне находится в Национальном археологическом музее Неаполя.

Итак, это была очередная «стройка века». Инициировалась гражданами, но стала символом единения народа, преданного монархии Романовых. На долгие годы стала единственным публичным памятником Москвы и третьим публичным монументом имперской России, а в итоге – освящением «свершений освободителя Европы» государя Александра и исторического поражения Польши. Когда начинали, и не догадывались о последствиях, но в результате вышло хорошо. Емко.

А теперь обратим свой взор на украинские земли и начнем с одесского Дюка. Истории создания его и предшественников весьма отличаются. И мы опять столкнемся с полтавчанином Иваном Мартосом.

Созданный им монумент Минину и Пожарскому получился хорошо, император его одобрил и открыл, история его создания была у всех нас слуху, и мысль, что неплохо бы воздвигнуть кому-то памятник, стала все чаще посещать жителей разных городов огромной империи. Но, как вы понимаете, воплощение такой идеи – процесс весьма затратный и длительный. Поэтому правители, при всем желании увековечить империю и императоров во всех видах, с этим не спешили и полагались на местные инициативы и рассчитывали на пожертвования. Тем более что этот процесс уже был отработан на монументе Минина/Пожарского. Общественность инициирует, собирает деньги, император высочайше соизволяет – и все счастливы.

Пришло понимание, что наличие монумента придает городу престижности и значимости. Ввиду малого количества памятников их дизайн, а особенно надписи на них не могли остаться без внимания монарха: мало ли что кому в голову взбредет? Вдруг идеологическая диверсия? Ведь впоследствии сомнительной показалась надпись на монументе героям ополчения – «Гражданину Минину и князю Пожарскому». Выходит, князь – не гражданин? А потом и слово «гражданин» стало вызывать подозрение как изобретение бунтовщиков и республиканцев. Ведь Минин был, по сути, примерно год «президентом» Московского государства. Но тогда, в XIX в., такие нюансы поначалу подмечали лишь чрезмерно бдительные. Народ был верен монархии и православию.

И тем не менее четвертый публичный памятник был поставлен в честь иностранца, да к тому же еще и католика. Чудеса! Казалось бы, нонсенс, но тут сыграло свою роль то, что данный персонаж – Арман Эммануэль дю Плесси, герцог (дюк по-французски) де Ришелье – был лично знаком с Екатериной ІІ, Александром І и Николаем І. Поэтому получить высочайшее соизволение не составляло проблемы. Плюс деньги, опять же, были общественные.

Молодой французский аристократ, изгнанный революцией. Таких было много, и кое-кто из них добрался до Петербурга. Дальнейшая их судьба – служба в армии или на флоте, пока фортуна не переменится. Наемников в офицерском корпусе российской армии было немало еще с XVII в.: от генерала Патрика (Петра Ивановича) Гордона до барона Мюнхгаузена. Но громкое имя в списках кандидатов обратило на себя внимание Екатерины ІІ. Де Ришелье принимают при дворе и всячески поощряют в деле «спасения Франции». Однако военная его экспедиция успехом не увенчалась, и когда началась русско-турецкая война, он активно в ней участвует. Отличается при штурме Измаила, который брала русская пехота и украинская казацкая флотилия. Тогда он, видимо, впервые посещает «взятую под топот запорожского гопака» крепость Хаджибей.

В 1793 г. для защиты побережья на берегу Хаджибейского залива соорудили новую крепость. Она имела пять бастионов со 120 орудиями, была обнесена рвами и валами. Гарнизон ее насчитывал 2000 человек. Через год правительство утвердило «План пристани и города Хаджибей», предусматривавший создание нового портового города на Черном море. Рескрипт[55] Екатерины ІІ гласил: «Уважая выгодное положение Хаджибея при Черном море и сопряженные с оным пользы, признали мы нужным устроить тамо военную гавань купно с купеческой пристанью… Работы же производить под надзиранием генерала графа Суворова-Рымницкого, коему поручены от нас строения укреплений и военных заведений в той стороне».

Екатерина тогда уделяла большое внимание своему «Греческому проекту», предполагавшему сокрушение Османской империи и раздел ее территории между Россией, Австрией и Венецианской республикой, а также возрождению Византийской империи, поэтому все в Причерноморье переименовывала на греческий лад. В связи с этим вспомнилась древнегреческая колония Одессос, которая когда-то была на месте болгарской Варны. Теперь Одессой стал далекий от Варны древний Хаджибей с четырехсотлетней историей. Начиналось тут все еще во времена борьбы Великого княжества Литовского с Золотой Ордой. Поэтому те, кто считает, что Одессе всего лишь 200 лет, должны понимать, что это только в рамках имперской истории России. Город средневековый, но об этом российские патриоты стараются не вспоминать.

Возможно, эти места с бескрайними таврическими степями приглянулись французу де Ришелье, и в 1803 г. уже Александр I назначает его градоначальником Одессы, а в 1805-м – генерал-губернатором Новороссийского края[56], где француз проявляет себя как выдающийся управленец. Здесь его история будет изложена вкратце.

Край был диким, потому что его кочевое население было депортировано, турок выбили из крепостей, встречались поселения молдаван, гагаузов, украинских казаков, в самом Хаджибее жили греки и евреи. И этот край надо было оживить, заставить работать экономику. Для этого губернатору была предоставлена полная свобода действий.

На момент приезда де Ришелье в Хаджибее-Одессе было четыре сотни мазанок, несколько двухэтажных домов. Самым крупным производством в городе была фабрика… пудры отставного капитана французской службы мосье Пишона. На ней трудились пять человек. Имелись также две фабрики макарон, по одному рабочему на каждой, три винных, два водочных и три кирпичных заводика и два – сальных свечей, да еще один, производящий известь. Все они обеспечивали работой сто сорок одесситов. Остальные граждане, не состоявшие на государственной службе, перебивались летними заработками в порту, мелкой торговлей и воровством. Большинство первых жителей Одессы были люди с неустроенной судьбой: беглые крестьяне, бродячий люд, укрывавшийся от закона, небогатые купцы, мечтавшие разбогатеть на новом месте, иностранцы, ищущие счастья на чужбине, – народ вольный и неуправляемый.

Министр финансов граф Румянцев писал де Ришелье:

«По отношению Вашему, в котором Вы описывали крайний недостаток в Одессе мастеровых, я докладывал государю Императору и, с воли Его Императорского Величества, отправляю на сих днях в Одессу столяра, который берет с собой двух работников, одного булочника, с которым один работник, одного слесаря с одним работником. Хотя число их и невелико, но для необходимых надобностей, на первый случай, может быть достаточно. Если в Одессе они найдут свои выгоды, то пример их не замедлит привести туда и других охотников».

Позднее город нашел свою стезю в международной торговле.

Сам герцог в мемуарах, изданных в 1813 г., писал: «Одесса и Новороссия сделали такие успехи в кратчайший срок, как ни одно государство мира». Обратимся к статистике. Коммерческие обороты всех портов Черноморского и Азовского морей в 1796 г. составляли полтора миллиона рублей, а в 1813-м – сорок пять миллионов. И это не считая банковских операций, которыми занималась исключительно Одесса и объем которых достигал двадцати пяти миллионов рублей. Таможенные доходы, ранее выражавшиеся пятизначными цифрами, давали около двух миллионов ассигнациями. Соляные прииски на Пересыпи, отданные некогда в аренду за двести тысяч рублей, принесли в том же 1813 г. два миллиона четыреста тысяч рублей.

«Когда я в 1803 году прибыл в Одессу, – писал де Ришелье, – то насилу смог в течение шести недель достать для себя дюжину самых простых стульев, да и те мне пришлось выписать из Херсона[57]. В 1813 году из Одессы в Константинополь отправлено мебели на 60000 рублей, причем не хуже той, что делают в Москве или в Петербурге. Какая страна может похвастать подобными результатами?»

Александр I, посетивший Одессу в 1818 г., через три года после отъезда де Ришелье на родину, был настолько поражен представшей его взору картиной цивилизованного города, что немедля пожаловал герцогу, в то время премьер-министру Франции, высшую награду Российской империи – орден Андрея Первозванного.

Идеологией де Ришелье была экономическая свобода в духе идей Адама Смита[58]. Свобода предпринимательства, ничем не ограничиваемая международная торговля. Самоокупаемость города и зависимость его благоустройства от дохода жителей. За десять лет Дюк совершил экономическое чудо, которое невозможно было повторить ни в каком другом месте Российской империи. Отсталая крепостническая монархия, для которой модернизация промышленности во второй половине XIX в. требовала исключительно государственных инвестиций. Южная же Украина («Новороссия») в те времена стала «территорией свободы», если не политической, то экономической, и первым «заповедником капитализма».

Однако, несмотря на успешную карьеру в России, после реставрации Бурбонов де Ришелье возвращается во Францию, где становится премьер-министром при Людовике XVIII (пришедшем к власти в 1815 г.). Умер де Ришелье в 1822 г.

За одиннадцать с половиной лет пребывания де Ришелье на посту градоначальника и генерал-губернатора население Одессы выросло в четыре раза и составило в 1813 г. 35 тысяч человек. Вместо четырех сотен невзрачных домиков на улицах красовалось две тысячи зданий. Первый Одесский театр и первая типография, коммерческое училище и институт благородных девиц – все это было достижением де Ришелье.

Поэтому, когда в начале лета 1822 г. в Одессу пришло известие о смерти герцога де Ришелье, скорбь горожан была непоказной. Соратник де Ришелье граф Ланжерон призвал начать сбор средств на сооружение памятника бывшему одесскому градоначальнику. Граждане откликнулись с воодушевлением. И средства, судя по всему, были собраны немалые: уже в следующем, 1823 г., новый генерал-губернатор Михаил Воронцов привлек Ивана Мартоса к реализации проекта. После воздвижения памятника Минину и Пожарскому авторитет Мартоса как скульптора был высок. Проект всем известного памятника Дюку де Ришелье появился в начале 1824 г.

Но, как мы помним, проект – это одно дело, а вот производство… Оно займет еще три года, отливать статую будет все тот же Екимов в Петербурге. Не возникло особой проблемы с перевозкой, поскольку бронзовый Дюк лишь немногим больше человеческого роста. Постамент проектировали выдающийся петербургский архитектор Авраам Мельников и итальянский архитектор Франческо Боффо. Надпись на пьедестале гласит:

«ГЕРЦОГУ ЕММАНУИЛУ ДЕ РИШЕЛЬЕ, УПРАВЛЯВШЕМУ СЪ 1803 ПО 1814 ГОДЪ НОВОРОССIЙСКИМЪ КРАЕМЪ И ПОЛОЖИВШЕМУ ОСНОВАНIЕ БЛАГОСОСТОЯНIЮ ОДЕССЫ БЛАГОДАРНЫЕ КЪ НЕЗАБВЕННЫМЪ ЕГО ТРУДАМЪ ЖИТЕЛИ ВСЕХЪ СОСЛОВIЙ СЕГО ГОРОДА И ГУБЕРНIЙ: ЕКАТЕРИНОСЛАВСКОЙ ХЕРСОНСКОЙ И ТАВРИЧЕСКОЙ, ВОЗДВИГЛИ ПАМЯТНИКЪ СЕЙ ВЪ 1826 ГОДѢ ПРИ НОВОРОССIЙСКОМ ГЕНЕРАЛЪ-ГУБЕРНАТОРѢ ГРАФѢ ВОРОНЦОВѢ».

Открытие бронзового памятника Дюку состоялось 22 апреля 1828 года.

Вокруг пьедестала была сделана специальная решетка, на углах которой развевались четыре флага: российский, английский, французский и австрийский – как дань международного признания деятельности де Ришелье по строительству Одесского порта.

И если бы империя воспользовалась опытом этого выдающегося управленца, ее история была бы иной. Ну а мы, живущие в независимой Украине, не можем предъявить Дюку никаких претензий ни в связи с продвижением «русского мира» (он мог бы так же плодотворно трудиться в любом другом месте), ни в связи с преследованиями по национальному или религиозному признаку.

Неудивительно, что памятник Дюку, как и другие монументы, стал персонажем городского фольклора. Если посмотреть на памятник под определенным ракурсом, стоя на одном из канализационных люков площади, то свиток в его руке на уровне бедер выглядит двусмысленно. «Погляди на Дюка со второго люка», – часто можно услышать от одесситов. А еще, по слухам, когда чумаки спросили у местного жителя, что за бумаги в руке у Дюка и куда он показывает, то ответ тоже был интересным: «Як маєш там судитися, то краще в морі утопитися». Дело в том, что рука со свитком указывала на здание суда, а свободная рука – на море. Что касается суда, забавным является то, что Фемида на горельефе постамента, вопреки обычаю, – без повязки на глазах.

На этом можно было бы и закончить рассказ о «монументализации Причерноморья». Но скульптор Мартос был взят в оборот. Другие приморские города тоже захотели иметь памятник, тем более что благодаря деятельности де Ришелье деньги водились не только в Одессе. Какой город мог тогда позволить себе памятник? Херсон и Таганрог, два других основных порта Южной Украины[59]. Чем они хуже Одессы?

У богатеющего Таганрога появился повод получить памятник в 1825 г., когда в этом городе умер император Александр I. Кто мог создать скульптуру? Ясное дело, Мартос. А общий проект – Авраам Мельников. Процесс, понятное дело, занял годы, и монумент императору был воздвигнут в 1831 г. Отливал его все тот же Екимов. Интересен факт, весьма роднящий Мартоса и Екимова. Екимова в двенадцатилетнем возрасте взяли в плен в Турции, привезли в Россию и отдали на обучение в Академию художеств. Иногда к пленным судьба становится весьма благосклонной. А Мартос, как вы помните, стал воспитанником этой же академии в 7 лет.

Вернемся в Таганрог. Памятник изображал Александра в генеральском мундире и ниспадающем плаще, со свитком законов в руке и попирающим змею, что символизировало его победу над Наполеоном. Ангелы у его ног символизировали ангельский характер императора. Советская власть отправит царя на переплавку. Но в 1998 г., к 300-летию Таганрога, памятник восстановили, правда, с некоторыми изменениями, ибо новая Россия могла не понять сложную символику XIX в.: «В новом скульптурном решении с постамента исчезла змея, поскольку организаторы проекта посчитали, что Наполеоновское нашествие слишком далекое для нас событие, чтобы напоминание о нем могло органично вписаться в художественный образ. Также из скульптурной композиции исчезли купидоны».

Хочется спросить: а купидоны-то чем провинились? Но в то время, в отличие от 2000-х, православие в России еще не имело сильного влияния на умы, а борьба с враждебным Западом не обрела давнего накала. Теперь, возможно, вернут ангелов. И змею.

Князь Потемкин-Таврический на месте турецко-татарских поселений начал строить город Херсон. В 1791 г. Потемкин умер и был похоронен в том же Херсоне. Еще при жизни Потемкина у Екатерины II возникла идея о воздвижении ему памятника, и после его смерти императрица повелела воздвигнуть памятник в Херсоне. Но денег не дала.

Вновь вопрос о возведении памятника Потемкину был поднят только при внуке Екатерины II Александре I. В 1825 г., через год после создания проекта памятника Дюку, незаменимый Мартос выполнил первый эскиз скульптуры Потемкина, и только в 1831 г. все тот же литейщик Екимов отлил статую, а еще через пять лет, в 1836 г. памятник был установлен. Пьедестал для него был выполнен все тем же Франческо Боффо.

В 1917 г. памятник «любимчику Екатерины» был на три года накрыт брезентом и превратился в «херсонское привидение». Начиная с 1921 г. памятник стоял во дворе историко-археологического музея, а во время Второй мировой войны бесследно исчез. Свято место пусто не бывает, и в 1922 г. пьедестал памятника Потемкину был занят бюстом Карла Маркса, а позже и скульптурой автора «Капитала». В 2003 г. памятник Потемкину был восстановлен.

Неплохо было бы, чтобы в будущем увековечили еще и Джона Пола Джонса, контр-адмирала российского флота, а также национального героя и основателя флота США. Из рук Екатерины II он получил патент на чин контр-адмирала, правда, на имя Павла Джонеса. На флагманском линейном корабле «Святой Владимир» Джон воевал на Днепро-Бугском лимане против турок вместе с начальником Днепровской гребной флотилии принцем Карлом Генрихом Нассау-Зигеном. Вместе они разбили турецкий флот под Очаковом. Джон Пол Джонс – интереснейшая личность с бурной биографией, он стал прототипом героев произведений Фенимора Купера, Александра Дюма и Германа Мелвилла.

История с монументом Минину и Пожарскому вдохновляла многих, и в «гонку памятников» включается уже северный порт – Архангельск. Тут изыскалось место для памятника Михайлу Ломоносову. Инициатива была императора Николая I, пожертвования делали многие, значительную сумму внесла Академия наук, а больше всех (5 000 рублей) – сам царь. Правда, неизвестно, были это его личные или бюджетные средства. Процесс изготовления памятника занял семь лет. Отливку делал незаменимый Екимов. Чиновники прикинули, что перевозка лошадьми такого груза (500 верст) обойдется в 6–7 тысяч рублей. Дорого. И решили ждать оказии, чтобы перевезти отлитые части памятника на казенном военном корабле. Это произошло через год. Открыли памятник Ломоносову в 1832 г. Интересно, что впоследствии переносом памятника будет заниматься чиновник Павло Чубинский (автор украинского национального гимна «Ще не вмерла Україна»), которого сошлют на несколько лет в Архангельск за грех украинофильства.

В 1836 г., как сказано выше, «монументализировали» Херсон, установив там памятник Потемкину.

В 1837 г. появятся еще два памятника – Кутузову и Барклаю-де-Толли, возле Исаакиевского собора в Петербурге. Процесс их изготовления занял восемь лет. Теперь Петербург увеличил свой отрыв от Москвы, Одессы, Архангельска, Херсона и Таганрога: в столице было уже четыре публичных монумента.

Поскольку проект утверждался лично монархом, то от него зависела и его реализация. Так как у каждого правителя были свои сверхценные идеи и любимые или нелюбимые исторические персонажи, проект старались реализовать еще при жизни его утвердившего. Екатерина остановила все проекты Елизаветы, Павел – проекты Екатерины, а Александр – проекты Павла. Естественно, у Николая, брата усопшего Александра, тоже были свои мечты и проекты, не совпадавшие с чаяниями предшественника. Поэтому монументы созидались в жанре «монархических пятилеток»: по возможности ударными темпами.

И теперь пришло время поговорить о «днепровской купели». Следующей нашей остановкой будет Киев.

Почему вдруг имперская монументализация коснулась этого тихого губернского, но провинциального городка, за последние сто лет не отмеченного памятными событиями? Об изменниках гетманах давно позабыто, военных событий в Киеве уже больше ста лет не было, Наполеон обошел его стороной.

Потихоньку застраивался Верхний город. В марте 1830 г. началось строительство в будущем самой большой в Европе Новой Печерской крепости. Строить ее будут еще лет тридцать, и эта крепость как военный объект устареет уже в процессе постройки. В дальнейшем она использовалась как казармы, арсенал и тюрьма.

В 1830–1831 гг. происходит польское Ноябрьское восстание. Полтавчанин граф Паскевич-Задунайский-Эриванский[60] героически взял Варшаву и усмирил бунтовщиков (он мог усмирить хоть кого – от поляков и венгров до французов), но… Что-то надо было делать с Юго-Западным краем: его центр, Киев, – православный городок, но три привязанные к нему губернии (Киевская, Волынская и Подольская) «бывшей Польши» возглавляются польской шляхтой и могли быть источником сепаратизма. (О «малороссийском сепаратизме» до появления Кирилло-Мефодиевского братства в 1845 г. никто даже помыслить не мог.) Надо было что-то решать не только военными методами, но и идеологическими.

Идеология начинается с очевидного: образование, религия и монументальная пропаганда.

В 1832 г. от киевского губернатора Левашова летит в Петербург государю предложение установить в Киеве памятник Владимиру Крестителю. Возможно, время пришло?

В то же время в Киев перевозятся библиотека и оранжерея – имущество закрытого властями польского волынского Кременецкого лицея (рассадника сепаратизма). А 8 ноября 1833 г. было высочайше поддержано представление министра народного просвещения графа Уварова об учреждении на этой базе в Киеве Императорского университета Святого Владимира. Ибо Киев для империи и русского монархического православного мира был прежде всего Местом Крещения Руси князем Владимиром. Истоки. Скрепы. Как выразился бы сегодня Владимир Владимирович Путин или патриарх Кирилл, «днепровская купель».

Университет Святого Владимира был построен в 1838–1842 гг. Понятно, что императорский университет – это тоже часть монументальной пропаганды. Тогда не было в Киеве большего здания. Это как Софийский собор в XI веке. Он строился на фоне одноэтажных мазанок.

Шаблон в XIX в. был все тот же, поскольку для иного причин не возникало… Университет делался с незамысловатой целью обрусения края, направленного в первую очередь против поляков. Польские учебные заведения закрывались, так что, если богатый горожанин не мог отправить свое чадо учиться в Европу, то выбор был небольшой: или русская императорская гимназия, или русский императорский университет. Государственная система образования во всех странах служила и служит инструментом формирования лояльности к государству.

И тут уместен вопрос: а что, в Киеве уже ничего тогда не осталось от «образования»? А как же Киево-Могилянская академия? Да, были тогда у малороссов проблемы с образованием. В середине XVIII в., во времена Гетманщины, из «украинских» учебных заведений имелись: Киевская академия, Черниговский, Харьковский и Переяславский коллегиумы. Могилянка у нас на слуху, но в Черниговском коллегиуме, например, в 1716 г. впервые на славянский язык перевели «Римскую историю» Тита Ливия. Это уровень.

Однако матушка Екатерина и ее сын Александр І, чтобы малороссы не стали «как волки в лес смотреть», либо закрыли наши коллегиумы, либо преобразовали их в духовные семинарии. Могилянку закрыли в 1817 г. и сделали через два года Киевской духовной академией. Церковные учебные заведения находились под полным контролем имперского Сената как школы производства церковных чиновников, не местной светской элиты.

Но это не означает, что российские монархи были против образования малороссов вообще. Не нужно преувеличивать «оккупацию» и отказывать империи в логике. Логика была, и очень постижимая.

Вопрос: зачем же лишать плодов просвещения одно из трех племен российского народа? Часть, как сегодня бы сказали, «титульной нации». Русские и православные. Нет исторических фактов, говорящих о том, что конкретные малороссы как-то по-особенному дискриминировались в Российской империи XVIII–XIX вв. Они становились дворянами, министрами и фельдмаршалами. Но «малороссы во множественном числе» считались этакими «экзотами», «степными дикарями». Ну, вроде как сейчас для кого-то гуцулы – «горцы». Самобытность субэтноса украинцев с забавным для приезжих говором, экзотическими костюмами и обычаями. Туристический объект. Поэтому быть «малороссийским племенем» – это нормально, а вот быть «малороссийским народом» – совсем другое дело. Ибо когда речь в этом ключе идет о народах – это уже самый настоящий сепаратизм.

Поэтому образованию малороссов «способствовали» в том же режиме, что и в обычных русских губерниях. И напоминало это продвижение памятников. Но сначала – про образование. Оно ведь должно распространяться из центра на периферию.

Есть столицы – Санкт-Петербург и Москва. Там должны быть европейские университеты. В Москве новый образовательный стандарт заменил устаревшую Славяно-греко-латинскую академию, основанную в 1687 г. выпускником Могилянки Симеоном Полоцким. С основанием Московского университета она превратилась во что-то вроде бурсы и была закрыта не намного раньше, чем киевская Могилянка, – в 1814 г. Империи нужны были другие университеты, созданные по общеевропейскому стандарту, и гимназии – по немецкому.

Россия получила в результате разделов Польши Вильнюсский университет, существовавший с 1579 г. Был достигнут консенсус с польской шляхтой. Но тут случилось восстание 1830–1831 гг., и в 1832 г. университет был упразднен Николаем І как рассадник польского сепаратизма. А медицинский факультет был перемещен в Киевский университет Святого Владимира. Действовали по такому принципу: если университет лояльный, там можно и на родном языке преподавать. Но если он «проштрафился», то на его месте делается РУССКИЙ университет. Или имущество его переезжает в другой город. Памятники публичные в ненадежном городе поначалу не ставились. Но есть у России еще один способ продвижения «монументализма»: возведение ритуальных православных храмов Святого Александра Невского на землях иноверцев, и таких храмов немало.

В Дерпт-Юрьев-Тарту (Эстония) в 1632 г. прославленным шведским королем Густавом ІІ Адольфом был основан второй после Уппсальского шведский университет в Ливонии (нынешняя Эстония и часть Латвии). Когда Петр І присоединил Ливонию к России, его сразу же закрыли.

Но в XVII в. и во время русско-французской войны 1812–1814 гг. остзейские (немецкие) бароны так послужили России – от путешественника Крузенштерна до полководца Барклай-де-Толли и начальников жандармского ведомства, – что их лояльность империи вообще долго не вызывала никаких вопросов. И благоволящий к остзейскому рыцарству и его крестоносным корням фанатик Мальтийского ордена Павел І решил дать краю университет. Выбирали место. Дерпт (эстонское Тарту) или Митава (латышское Елгава)?

В докладе дворянской комиссии отмечалось: Дерпт находится «в середине трех губерний – Лифляндской, Курляндской и Эстляндской; положение свое имеет на сухом месте, между тем как Митава окружена болотами; употребляет российскую монету и ассигнации и сверх того превосходит дешевизной съестных припасов». Геополитика и экономика. Редкий случай: сын Павла Александр этот проект убитого своими друзьями отца не отменил, а поддержал. Но у него самого было много друзей из остзейских баронов.

Надо учитывать, что до 1890-х гг. в Прибалтике существовал особый «балтийский порядок»: привилегии и интересы немецких баронов власти не беспокоили. Они составляли значительный процент дворянской, бюрократической и военной элиты Российской империи. Перед их феодальным статусом как потомков крестоносцев в позднефеодальной России благоговели. Латыши и эстонцы, подчиненные гордых остзейцев, для Петербурга не существовали. Ну, была там какая-то «чухонь»… Так что в 1802 г. появился Дерптский университет.

Спроектированное остзейскими баронами учебное заведение надолго стало «особенным» в российской университетской системе. Дерптский университет был преимущественно немецким по составу преподавателей и учащихся, преподавание велось на немецком языке. Но империя имеет свою логику. Подъем русского национализма во времена Александра ІІІ принес ожидаемый результат: в 1892 г. произошла русификация Дерптского университета, который был переименован в Юрьевский университет по древнерусскому названию Дерпта – Юрьеву. Понятно, что об эстонском названии города – Тарту – тогда никто не вспомнил, ни немцы, ни русские. Он стал РУССКИМ университетом.

Но вернемся к памятникам. Итак, что такое Дерпт в начале и середине XIX в.? Территория лояльная. Памятник? Пожалуйста! Персонаж: Михаэль Андреас (Михаил Богданович) Барклай-де-Толли, выдающийся полководец, проявивший себя в войне против Наполеона. Но давайте вспомним памятник французу де Ришелье в Одессе. Есть аналогии в части мотивации и исторических обстоятельств. Два этнических иностранца на службе в России. Правда, де Ришелье был иностранцем, а Барклай – подданным Российской империи. Михаэль-Андреас происходил из ганзейского рода, изгнанного из Британии еще при Кромвеле. Предок его был бургомистром Риги. Отец Андреаса стал Богданом, потому что в процессе «формального обрусения» так перевел свое немецкое имя Gottard. Стал дворянином.

Монументализация Барклая прошла идеологическую проверку в процессе установки памятников Кутузову и Барклаю возле Казанского собора в Петербурге в 1836 г. Начал дело еще Александр І после смерти Михаила Богдановича в 1818 г. Николай после смерти брата проект поддержал. Но скульптура Кутузова, вписанного в ту же композицию, была установлена еще в 1832 г. Итак, от начала реализации проекта «Барклай» до установки памятника прошло четырнадцать лет. Дело в том, что первая отливка не удалась. Пришлось повторить (а это деньги и годы). В конце концов памятник Барклаю поставили. Но была и «монументальная предыстория»…

Барклай-де-Толли умер в 1818 г. в дороге, когда ехал на целебные воды через Восточную Пруссию. Он умер на мызе Штилитцен (Жиляйтшен; ныне поселок Нагорное Черняховского района Калининградской области России), в шести верстах от восточнопрусского города Инстербург (ныне город Черняховск). Тоже исторически парадоксальное место, поскольку Черняховский – выдающийся украинский советский полководец… Хотя Барклаю и литовское название было неизвестно, равно как и слово «украинец»…

Сочетание имперских историй Пруссии и России породило траурный прецедент монументализации Барклая сначала вне России.

В 1821 г. на месте смерти Барклая прусский король Фридрих Вильгельм III (соратник Барклая по антинаполеоновской коалиции) велел поставить обелиск, над которым работал берлинский архитектор и художник К. Ф. Шинкель. Надписи на обелиске (на русском и немецком языках) гласят: «Достойному полководцу, проложившему себе стезю славы мужеством и храбростью во многих боях и ознаменовавшемуся победами, предводительствуя союзными войсками в войне, освободившей народы в 1813, 1814, 1815 годах, соорудил сей памятник Король Фридрих Вильгельм III» (это на немецком); на русском: «Князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли, Российской Империи фельдмаршал, Главнокомандующий 1-ою армией, член Государственного совета и кавалер орденов Российской империи: Святого Апостола Андрея Первозванного, Святого Александра Невского, Святого Георгия 1-го класса, Святого равноапостольного князя Владимира 1-й степени, Святой Анны 1-го класса и жалованный шпагою, алмазами изукрашенною, орденами королей прусских Черного и Красного орла, императрицы Австрии Марии Терезии командор, короля французского Святого Людовика Почетного легиона 1-й степени, шведским орденом Меча 1-й степени, короля Великобритании орденом Бани 1-й степени, нидерландским Военным орденом 1-й степени и короля Саксонии орденом Святого Генриха. Родился в 1760 г.; скончался 25 мая 1818 г.».

Из Шотландии, где с XI в. жили представители рода Барклаев, были привезены 24 липы, образовавшие ведущую к обелиску аллею. Памятник почитало немецкое население и содержало его в надлежащем порядке.

Понятно, что после Второй мировой войны состав населения там стал другим: русские люди вернулись на исконно русские земли Восточной Пруссии. Но, что характерно, памятник до сих пор содержится в надлежащем порядке, в отличие от другого наследия Восточной Пруссии. Фельдмаршал же – русский!

Спустя пять лет после смерти мужа, в 1823 г., вдова Барклая-де-Толли построила в Йыгевесте (тогда Бекхоф) по проекту петербургского архитектора Аполлона Щедрина мавзолей в строгом классическом стиле, который сохранился до наших дней. По своей форме фасад мавзолея символизирует триумфальную арку. На фронтоне портика помещен герб Барклая-де-Толли и его девиз: «Верность и терпение». Над фронтоном расположено полукруглое окно с цветными стеклами, долженствующее символизировать солнце, постоянно освещающее могилу генерала-фельдмаршала. Автор надгробного монумента внутри мавзолея – еще один малоросс, скульптор из школы полтавчанина Мартоса Василий Демут-Малиновский.

Так что Дерпт мог получить памятник. Но откуда взять деньги? Средства собрали офицеры, которые воевали в полку Барклая.

В 1849 г. в Дерпте таки установили бронзовый бюст Барклая с бронзовыми трофеями и на редкость лаконичной, но идеологически безукоризненной надписью «Генералу-фельдмаршалу князю Барклаю-де-Толли». В нынешней Эстонии сей памятник российской имперской истории считается памятником культуры.

Автором бюста де Толли в Дерпте, как и надгробия в мавзолее в Йыгевасте, был Василий Демут-Малиновский. Отец его был «всякого рода мастер» и резчик по дереву при питерском Адмиралтействе. Как и племянник резчика из Ични Мартоса, Демут-Малиновский из Питера попал в Академию художеств в раннем возрасте – ему было тогда шесть лет. А там – образование, стипендии, поездки, медали и карьера. Он создал много монументов, в частности Владимиру Крестителю в Киеве (1853 г). Что интересно, скульптор умер в 1846 г., а бюст Барклая в Дерпте появился через три года после его кончины, памятник Владимиру в Киеве – через восемь. Но это ведь особенность тогдашнего монументализма. Дело это – долгое. Люди приходят и уходят, а памятнику все равно быть…

Продолжим наш разговор о монументальной пропаганде в Российской империи.

Обратимся к уже упомянутому Владимиру Крестителю. Вообще память о Крестителе Руси проявлялась в Киеве по-разному. На берегу Днепра, где по легенде Владимир крестил своих сыновей, с 1802 г. над источником стояла колонна авторства архитектора Андрея Меленского, сохранившаяся до сих пор.

Но этот монумент оказался «неполиткорректным». Поводом для его сооружения был не Владимир сам по себе, а дарование городу Александром І самоуправления – магдебургского права. Правом этим Киев пользовался с XV в., но его вскоре отобрали российские монархи. В честь дарования самоуправления три дня город был украшен иллюминацией, устраивались балы и народные гуляния. 40 000 рублей на памятник были быстро собраны киевлянами, но… о памятнике не сообщили императору!

Из вышеизложенного читателю известно, что проект каждого памятника в России утверждался монархом, и тут такой прокол! Губернатор, позволивший себе такое своеволие, был снят с должности, а преемник Александра Николай самоуправление в Киеве упразднил. Недолго наслаждались городской демократией горожане.

Есть еще археологическая конкретика. В Успенском соборе Киево-Печерской лавры находился памятник, по поводу которого современник писал: «В конце правой стороны большого иконостаса в южной стене глава св. благоверного и равноапостольного князя Владимира в сребнокованной гробнице. Она взята со гроба св. Владимира, находящегося в Киевской Десятинной церкви и положена здесь митрополитом Петром Могилой 1631 г.».

Митрополит Евгений (Болховитинов) также описывает эту серебряную раку: «Для главы св. равноапостольного князя Владимира Святославича, на кой верхняя доска с чеканным изображением во весь рост сего князя, сделана в 1825 г.». Надгробие не сохранилось (Успенский собор был разрушен во время Второй мировой войны советскими диверсантами). Могила действительно занимался археологическими раскопками на руинах Десятинной церкви. Но доказать, что это была именно голова Владимира Святославича, невозможно. Советский археолог и реконструктор обликов деятелей прошлого Герасимов добрался до Ярослава, Андрея Боголюбского и Тамерлана, но, к сожалению, до Владимира его руки не дотянулись.

Уничтожение Успенского собора на самом деле действительно является исторической катастрофой, поскольку надгробия и захоронения в соборе представляли элиту Украины Позднего Средневековья. Сейчас они были бы наглядным уроком тем, кто твердит про «Третий Рим».

Теперь о памятнике Владимиру Крестителю. История сооружения киевского памятника князю Владимиру ведет свой отсчет от 5 апреля 1833 г., когда императору Николаю I поступило письмо от киевского генерал-губернатора В. Левашова (он учел горький урок предшественника) с просьбой о привлечении к созданию монумента ведущих скульпторов. Также его просьба поступила президенту Императорской академии художеств Оленину, и уже 20 мая 1833 г. состоялось слушание вопроса на заседании совета Академии художеств в Санкт-Петербурге. Первый «Проект на сооружение в городе Киеве на высшей крутости угла Александровской горы (теперь Владимирская горка), над Самым тем местом, где Совершилось крещение русского народа, – памятника Св. Равноапостольному Князю Владимиру» подал на «высочайшее рассмотрение» известный скульптор Василий Демут-Малиновский. По его замыслу в руках Владимира должен быть крест, а пьедестал, вдоль которого планировались фонтанчики, выглядел бы как скала.

В 1835 г. император Николай I, недовольный таким вариантом, отправил проект на доработку. В 1843 г. новое решение предложил тот же Демут-Малиновский, после смерти которого в 1846 г. работу продолжил другой выдающийся скульптор – Петр Клодт. Он выполнил статую князя в стиле пластического реализма, где Креститель Руси держит большой крест в правой руке, а великокняжескую шапку – в левой; постамент имеет форму восьмигранной часовни в псевдовизантийском стиле на квадратном основании.

Архитектором постамента становится профессор Александр Тон. Как утверждает исследователь «истории памятника Владимира» Иван Зоценко, существует версия, что архитектором постамента памятника якобы был ведущий зодчий того времени Константин Тон – автор проектов Большого Кремлевского дворца и храма Христа Спасителя в Москве. Но на самом деле на чертежах киевского монумента стоит четкая подпись его старшего брата Александра Тона. Семья немцев Тонов дала не одного архитектора.

Особенное значение имела форма креста. Вопрос идеологический. Относительно того, какой крест должен держать князь, велась переписка между Академией художеств, Святейшим Синодом и Министерством императорского двора. Однако император Николай I распорядился, чтобы крест стоял вертикально, а специальное заседание Святейшего Синода постановило, что Владимир должен держать латинский крест. Возможно, причиной такого решения был раскол церкви. Император оставил Крестителю классический вариант креста. Это еще раз говорит о том, какое значение для России имели памятники.

Памятник князю Владимиру был установлен в 1853 г. на нижней (искусственной) террасе горки, получившей вскоре название Владимирской. На пьедестале в виде восьмиугольной часовни византийского стиля возвышается статуя князя Владимира в полный рост, изображенного в парадном княжеском плаще, с крестом в правой руке и с отороченной мехом шапкой – в левой. Общая высота памятника – 20,4 м, высота бронзовой статуи – 4,4 м, высота постамента – 16 м.

Статую князя Владимира отлил сам Петр в своей мастерской в Санкт-Петербурге, а чугунный постамент был отлит на средства купца Новикова на Лугненском заводе, находящемся недалеко от Калуги. На одном из барельефов – звезда ордена Святого Владимира; буквы «СРКВ» (Святой Равноапостольный Князь Владимир) перевернуты, что является, по мнению исследователей, просто ошибкой литейщиков. Скульптурное оформление постамента составляют: горельеф «Крещение Руси»; барельеф с гербом Киева (архистратиг Михаил в полный рост); звезда ордена Святого Владимира. Постамент и стилобат (основание) облицованы чугунными плитами. Спереди постамент украшает бронзовый барельеф с изображением сцен крещения.

Интересно, что сюжет горельефа совпадает с масляной росписью XVIII в. («Крещение Руси») в капелле Ивана Мазепы в Софийском соборе в Киеве, откуда, скорее всего, он и был скопирован. Из Санкт-Петербурга в Москву статую отправили по железной дороге, но до Киева железнодорожное полотно еще не было проложено, поэтому дальше детали памятника везли на повозках, запряженных лошадьми. Петр Клодт сам за всем этим следил. Вместе со статуей в Киев перевезли и 15-метровый чугунный постамент с художественным литьем.

Итак, 28 сентября (10 октября по н. ст.) 1853 г. памятник был торжественно открыт. Церковные иерархи памятник не признали. Особенно жесткую позицию занял владыка Филарет (Амфитеатров), прослуживший на киевской митрополичьей кафедре с 1837 г. до своей смерти в 1857 г. По информации Ивана Зоценко, отношение митрополита Филарета к новому памятнику описал архимандрит Сергей Василевский: «Святой Равноапостольный князь Владимир разрушал идолов и воздвигал святые храмы, а в честь его хотят воздвигнуть статую, почти что-то идолообразное. Кто же будет освящать такое сооружение?! По крайней мере, я не соглашусь совсем».

Вот вам и разница между киевским православием и московским. Скульптуры (идолы) не шокировали украинское духовенство даже в Киево-Печерской лавре. Про «идола “Самсона ”» на Подоле мы уже упоминали. Никаких возражений тогда не прозвучало. Но времена изменились, и московские ортодоксы стали пропагандировать верность вероучению. После польского восстания случайного человека не могли назначить митрополитом Киевским и Галицким. Это уже был «боец идеологического фронта».

Этот же самый Филарет ранее пламенно выступал против перевода Священного Писания на современный русский язык (мы этот перевод знаем как «Синодальный перевод»), требуя оставить церковно-славянский. К Филарету не прислушались. Но характерно, что он получил тогда орден Святого Андрея Первозванного. А намного позже Определением Архиерейского собора Российской Православной Церкви от 3 февраля 2016 года установлено общецерковное почитание святителя Филарета, а это прямая дорога к канонизации.

Но идеи Филарета почему-то далеко не полностью реализуются нынешней РПЦ. С ее благословения (главой комиссии по выбору проекта был епископ Тихон (Зайцев), а сам патриарх Кирилл освятил закладной камень) в Москве был воздвигнут новый «идол» – памятник Владимиру Крестителю, причем в том же году, когда и происходило «общецерковное почитание». Инициатором воздвижения выступило Российское военно-историческое общество, учрежденное В. Путиным в 2012 г. Его председатель – министр культуры Владимир Мединский, глава попечительского совета – Дмитрий Рогозин. Делалось это в обход всех законных норм. В проекте это был 24-хметровый монумент (чтобы был выше, чем киевский), а место ему определили на Воробьевых горах (чтобы был еще выше). Но после протестов москвичей выбрали место возле Кремля и вынуждены были ограничить высоту памятника до 17 метров. Киевский Креститель так и остался непобежденным Москвой.

Его победил Белгород (Российская Федерация). Высота тамошнего памятника от поверхности земли составляет 22,5 метра, из них 15 метров – постамент и 7,5 метров – скульптура князя Владимира. На сооружение памятника было использовано более 1,5 тонн меди – истинно русский размах (хотя Белгород еще сто лет назад считал себя частью Украины).

Коснемся предыстории. Белгородцы считают, что их город основал князь Владимир, хотя этому нет никаких подтверждений. Но что для Кремля белгородский Владимир? Надо воздвигнуть ему монумент в Москве, которая не претендует на то, что Владимир ее основал. У нее другая задача.

Российская империя не видела причины воздвигать монумент Владимиру Крестителю где-то помимо Киева. Но нынешние претензии на «днепровскую купель» привели к тиражированию Владимира и к другим претензиям на киевское наследство. А что же получил противник воздвижения, упомянутый выше митрополит Филарет? Ему сказали, что он получит за «непротивление идолу» большую «конфетку» – Владимирский собор. Владыка умилостивился. Ему сделали предложение, от которого он не смог отказаться.

Примечательно, что в столице Украины есть еще один монумент той эпохи, и тоже символ города. Это памятник Богдану Хмельницкому на Софиевской площади. «Наградила» им Украину Российская империя, но этот памятник, так же как и памятник Владимиру, прекрасно здесь прижился. И оба они сейчас могут сослужить службу пропаганде украинского национализма. Так что спасибо империи.

Но, так же как и история памятника Владимира, история памятника Хмельницкому началась не в Киеве. Не здесь он был впервые увековечен в бронзе (или в другом подходящем сплаве) как персонаж публичного монумента. Чтобы узреть первого скульптурного Хмельницкого, надо ехать не в Киев, а в Новгород, и рассмотреть памятник «Тысячелетие России».

Художник и архитектор Михаил Микешин едва не увековечил в бронзе Тараса Шевченко, уже через год после его смерти, в памятнике «Тысячелетие России». Николай Костомаров, тогда профессор русской истории Петербургского университета, консультировал его по персонажам памятника и тихонько вписал в список скульптур своего старого товарища Шевченко. Тогда в империи была «оттепель», могло и получиться. Но царь оставил в списке Гоголя и вычеркнул Шевченко.

В «Тысячелетие России» гетман Хмельницкий попал вполне легитимно. Согласно тогдашнему видению национальной и государственной природы России, он был одним из деятелей, способствовавших объединению русских земель династией Романовых (куда он потом послал Романовых, не упоминали).

Русские делились на племена (сейчас сказали бы «субэтносы»), из которых великороссы были самые чистые и проверенные, малороссы и белорусы – немного испорченные поляками, но тоже православные русские, и еще, на всякий случай, были «червонороссы» – жители Червоной Руси, Галичины. Они были униатами, а значит, вызывали подозрение, но все же это было свое племя – одним словом, русские люди. Однако проживали они за границей – в Австрии. Историю всегда трактуют как кому угодно, и можно допустить, что червонороссы тоже окажутся в России, если отношения с Австрией испортятся. Червонороссы здесь упоминаются не зря: они попадут в проект памятника Хмельницкому в Киеве.

Николаю І не составило труда перевести униатов в православные на территориях Волыни и западной Белоруссии, он это сделал в 1839 г. Прихожан в российской православной церкви стало на 1 600 000 больше, и это еще надо было переварить. Поэтому вспомним митрополита Киевского и Галицкого Филарета (Амфитеатрова), который возражал против воздвижения «идола» – Владимира Крестителя – в Киеве. Он занимался этим «перевариванием» униатов от лица Синода 20 лет, за что и получил орден Андрея Первозванного. Зачистка православия – нелегкое дело.

А со времен Крымской войны, когда неблагодарная Австрия, имевшая претензии к Николаю І из-за подавления российскими войсками Венгерского восстания 1848–1849 гг., не поддержала его в борьбе против Англии и Франции, варианты могли быть разными, ибо отношения уже были испорчены. Поэтому о «червонороссах» не забывают, и москвофильское движение в Галичине неформально, но финансово поддерживается Петербургом.

Но вернемся к памятникам. Четкой кристаллизации героев истории России поспособствовал, как это нередко бывает, юбилей – круглая дата. Кто-то вдруг вспомнил, что в 1862 г. исполнится тысяча лет с момента призвания Рюрика на правление и, соответственно, тысяча лет российской самодержавной монархии. А тысяча лет – это эпохальная дата. Поэтому темпы производства монумента увеличились при тех же технологиях. Правда, не так, как хотелось бы. Весь процесс занял четыре с половиной года, причем на собственно изготовление ушел год. Абсолютный рекорд.

В 1857 г. постановлением Кабинета министров был объявлен конкурс на лучший проект памятника, который планировалось установить в Новгороде, куда, согласно летописи, Рюрик и был призван.

Государство объявило о начале повсеместного сбора средств на сооружение этого памятника от всех сословий. Стоимость памятника оценивалась в 500 тыс. руб., пожертвования по подписке составили около 150 тыс. руб. Недостающая сумма, как практиковалось и ранее, была выделена из государственной казны.

В апреле 1859 г. был объявлен конкурс, а также определены исторические события, которые должны были найти свое отражение в проекте памятника, а именно:

Призвание варягов на Русь (862 г.);

Крещение Руси (988–989 гг.);

Начало изгнания татар (Куликовская битва, 1380 г.);

Основание самодержавного царства Русского (1491 г.);

Избрание на царство (1613 г.);

Основание Российской империи (1721 г.).

Для воспитанных на советской периодизации это несколько непривычно, но поскольку в России тоже отменили марксистско-ленинскую теорию с этапами по формациям, придется привыкать. Правда, не мешало бы добавить пару этапов.

Характерно, что расположение сюжетов должно было стать своеобразным «навигатором»: планировалось, что определенные сюжеты будут «смотреть» в определенных направлениях. Первые два – на юг, в сторону Киева. «Основание Российской империи» – на север, в сторону Санкт-Петербурга. Остальные теоретически должны были бы смотреть в сторону Москвы, но, видимо, следовало задействовать и западное направление.

На создание проектов отводилось полгода (до 1 ноября 1859 г.). Шесть периодов должны были быть отображены в скульптурных группах, высота памятника должна была составлять не больше 18 метров.

На конкурс было подано 52 проекта (анонимно). Конкурсный совет тайным голосованием на заседании 25 ноября 1859 г. признал соответствующим условиям конкурса три проекта, из которых был выбран проект отнюдь не скульптора, а никому не известного двадцатитрехлетнего художника Михаила Микешина. Он привлек себе в помощь молодого скульптора Ивана Шредера.

В июне 1860 г. император Александр II ознакомился с моделью памятника и повелел заменить отдельные барельефы на пьедестале сплошным скульптурным поясом с изображением знаменитых людей России. 1 сентября 1860 г. Микешин представил новый вариант проекта. Немало времени заняло также утверждение списка этих знаменитых людей, а было их 109. Из него были исключены поэты Кольцов и Кантемир и флотоводец Ушаков. В списке не было и знаменитых русских зодчих Воронихина, Захарова, Баженова, Казакова. Без особых возражений убрали из списка и поэта Тараса Шевченко. Что касается государственных деятелей, то в списке не оказалось Ивана Грозного, хотя присутствовали его первая жена Анастасия Романова и его приближенные А. Ф. Адашев и протопоп Сильвестр. Николай I был добавлен в последний момент. («Что ж вы папеньку-то позабыли?» – наверное, спросили у Александра ІІ.) Модель скульптурного пояса была изготовлена Микешиным и Шредером.

Изображение Ивана Грозного не поместили на скульптурный пояс из-за жестокого погрома Новгорода, которым царь руководил лично. Чтили, оказывается, политкорректность при Александре ІІ. А вдруг Новгород обидится?

Что касается Тараса Шевченко, то, как уже упоминалось выше, Микешин общался в Петербурге с профессором Николаем Костомаровым, старым другом Тараса, и тот вписал поэта в список. Понятно, что это было авантюрой. Совсем недавно Шевченко освободили от военной службы по соизволению нового императора. Но это же не означало, что его ранее сослали по ошибке. Указание гласило, что «государь повелел изображение Гоголя, находящееся на Высочайше одобренном рисунке барельефа, сохранить, а Шевченки, допущенное произвольно, исключить».

Отметим, что теперь Шевченко – один из лидеров всемирного «увековечения». Памятники ему стоят на всех континентах, разве что кроме Антарктиды. Отстает он в этом только от Христа, некоторых иных вероучителей и Ленина.

Хмельницкий оказался на скульптурном поясе среди «военных людей и героев». Он кладет булаву на стол подле шапки Мономаха, передавая таким образом власть над Украиной законному владельцу – российской монархии.

Что характерно, среди персонажей монумента есть даже литовские князья Гедимин, Ольгерд и Витовт, Довмонт и Кейстут, это должно было показать, что Литва – исконная часть России.

Украинцев на памятнике много: и киевские князья, и Даниил Галицкий, Петр Могила, и Гоголь. А еще дипломаты Виктор Кочубей и Александр Безбородько, полководец Иван Паскевич, переводчик «Илиады» Николай Гнедич, композитор Дмитрий Бортнянский, просветитель Константин Острожский, печерские святые, Феофан Прокопович и др. Короче говоря, около трети персонажей – это политические или культурные деятели Украины или украинцы, работавшие на империю.

Но что касается Шевченко – это явная недоработка… Если бы тогда поэта по повелению императора не убрали из списка, его изображение на российские купюры попало бы (на них есть памятник «1000-летие России»).

Памятник «1000-летие России» был торжественно открыт в 1862 г. в присутствии Александра II и всего августейшего семейства. В Новгород прибыли также приближенные императора из его свиты, а еще было привезено около 12 тысяч солдат и офицеров. Присутствовало на открытии памятника и множество простых зрителей. Численность населения Новгорода на несколько дней практически удвоилась. Церемония включала крестный ход к Софийскому собору после литургии во всех храмах Новгородского кремля и в Знаменской церкви, а также переложение святых мощей строителя Софийского собора князя Владимира Ярославича из обветшавшей деревянной раки в новую серебряную. Император принял депутацию от местных дворян, затем объехал войска, построенные для парада, после чего вместе с императрицей и свитой под колокольный звон направился в Софийский собор, где отстоял литургию. Затем крестный ход двинулся от собора к памятнику, вокруг которого были построены войска и разместилась на специально сооруженных помостах публика. После того как с памятника было снято покрывало, был совершен салют из 62 пушек, затем прошел военный парад, а после него был устроен торжественный обед. Третий день празднования совпал с днем рождения великого князя Константина Николаевича. После молебна в соборе император принял хлеб-соль, преподнесенные ему крестьянской депутацией на деревянном блюде. Затем он посетил гимназию и приют, за этим последовал обед, а вечером – снова бал.

И вроде как все удалось. Монумент глубоко символичен, поражает его масштабность, впечатляет список персонажей. Но нелишним будет отметить, что часть исконно российских персонажей неизвестна российским школьникам – они не упоминаются в учебниках по истории.

Ну и после того как Хмельницкий сподобился попасть на этот монумент, патриотическая российская общественность Киева возжелала поставить ему памятник. Кому ваять? Микешину! Он уже проявил себя. И это будет проект самого шовинистического памятника в России.

За включение в список выдающихся людей Шевченко авантюристу Микешину ничего не было, ведь памятник получился очень удачным. Да и обаятельный Микешин учил рисованию не кого-нибудь, а царевен, и наверняка получил «индульгенцию».

Так что, если нужен идеологически безупречный проект монумента, который наверняка будет утвержден монархом, понятно к кому обращаться. Когда было решено возвести в Киеве монумент Владимиру Крестителю, подумали: а зачем на этом останавливаться? Раз такое дело, то неплохо бы и Хмельницкого увековечить.

Кому первому пришла такая идея – Максимовичу или Костомарову, неизвестно. И если Максимович был аполитичен, то украинофил Костомаров был наказан за участие в Кирилло-Мефодиевском братстве. Как бы то ни было, но воплощению этой идеи мог поспособствовать именно Михаил Юзефович.

И если Костомаров стыдливо умалчивал, какое значение он придает Хмельницкому как исторической фигуре, то Юзефович прямо заявлял: Хмельницкий – герой российской истории, воссоединивший малороссов и великороссов под скипетром монархии Романовых. Поэтому поставят памятник в Киеве, но будет он от всей России.

Юзефович возглавлял киевскую комиссию по изучению древних актов, руководил народным просвещением в Юго-Западном крае и яростно боролся против всех и всяческих сепаратистов. Он принимал участие в разработке и Валуевского циркуляра 1863 г., и Эмского указа 1876 г. о борьбе с «малороссийским наречием». Поддерживал москвофилов в Галичине, используя средства, поступающие из Петербурга. Инициировал разгон «крыши» украинофилов – Юго-западного отделения Русского географического общества и газеты «Киевский телеграф». Поэтому высокое начальство считало, что вредной идея Юзефовича быть не может. К тому же в крае было неспокойно. Только-только подавили очередное польское восстание, так что нелишним будет показать, кто тут главный.

Микешин с энтузиазмом взялся за работу и создал проект самого шовинистического памятника из всех, ранее установленных в России. На гранитном постаменте, по форме похожем на курган, на гарцующей лошади сидел гетман. Под копытами коня были изображены распластанное тело ксендза-иезуита, покрытое разорванным польским флагом, а рядом – звенья разорванных цепей. Сбитые скачущим конем, летели со скалы фигуры польского шляхтича и еврейского арендатора. Внизу, перед скалой, располагались еще четыре фигуры: слепой кобзарь и его слушатели – белорус, малоросс, великоросс и червоноросс. На барельефах изображались эпизоды битвы под Збаражем и въезд войска Хмельницкого в Киев.

Возможно, что унижение поляков и евреев не особо расстраивало украинофилов. Надо понимать, что на территории современной Украины польское и украинское движения были конкурентами, и возможное возрождение Речи Посполитой не вызывало у украинцев энтузиазма. Поэтому не стоит говорить о «солидарности угнетенных наций». Юзефович же как представитель русского национализма и монархизма считал инородцев опасной социальной категорией. Надо было показать, как гетман побеждает поляков, поэтому на проекте барельефа постамента была отнюдь не Переяславская рада, а битва под Збаражем. Лишний камень в «польский огород».

Средства на памятник предполагалось собрать по благотворительной подписке, но пожертвования поступали плохо. Верные патриоты не торопились трясти мошной, а генерал-губернатор Дондуков-Корсаков полагал, что так изобразить евреев и поляков – это все-таки перебор. На подвластных ему территориях было неспокойно, так что привлекать лишнее внимание к межнациональным отношениям крайне нежелательно. Политические мотивы и недостаток средств привели к тому, что утвержденный проект памятника пришлось изменить. Исчезли с монумента попираемый польский флаг и антисемитская тематика, фигуры кобзаря и его вполне «русских», частично православных слушателей, а также барельефы.

Время шло. Морское ведомство пожертвовало на строительство памятника 1600 пудов (25,6 т.) старой корабельной меди. В 1877 г. наконец была изготовлена гипсовая модель памятника, а в 1879-м в Санкт-Петербурге, на литейно-механическом заводе Берда, при участии скульпторов Пия Велионского и Артемия Обера, композицию отлили из металла.

Встал вопрос о месте установки. После долгих споров было решено, что это будет Софийская площадь. Но неожиданно Петербург отверг этот вариант. Дело в том, что памятник, если бы его установили на Софийской площади, располагался бы между алтарными стенами Софийского собора и Михайловского Златоверхого собора.

Предполагалось, что статуя будет ориентирована так, чтобы гетманская булава была угрожающе направлена в сторону Польши. Но в таком случае конь Богдана Хмельницкого был бы обращен хвостом к шествиям многочисленных православных паломников. Это возмутило киевское духовенство, и оно написало жалобу в Синод.

И ситуация зависла, но не из-за споров о хвосте – не хватало денег на постамент. Казна выделять средства не торопилась, и скульптура гетмана несколько лет простояла во дворе присутственных мест (полицейского участка и пожарной части), став персонажем городских анекдотов. Остроумцы говорили, что гетмана арестовали, потому что «у него пашпорта нет».

В 1886 г. наконец из городской казны было выделено 12000 рублей на установку памятника, а Киевская городская управа отдала для постамента 30 кубических саженей гранита, которые остались от строительства опор Цепного моста. После этого киевский архитектор Владимир Николаев спроектировал и построил постамент. Архитектор работал бесплатно, а те деньги, которые удалось сэкономить, потратил на установку вокруг памятника ограждения с фонарями.

Чтобы не оскорблять чувств верующих, скульптурную композицию развернули, после чего булава стала грозить скорее Швеции, чем Польше. Впрочем, непонятно, грозит она или ориентирует. Историки задаются вопросом, а не была ли ранее в проекте булава направлена в сторону Москвы?

О том, что монумент имеет отношение к России, говорили лишь надписи на постаменте: «Хотим под царя восточного, православного» и «Богдану Хмельницкому единая неделимая Россия». 11 июля 1888 г., во время празднования в Киеве 900-летия крещения Руси, памятник Богдану Хмельницкому был окончательно установлен и освящен. Православные иерархи «подобрели» и наконец-то принялись освящать памятники.

В период Директории и в первые годы советской власти надпись сделали нейтральной: «Богдан Хмельницький. 1888», и она сохранилась до наших дней. В результате Хмельницкий, как и Владимир Креститель, стал одним из символов Киева и вполне удовлетворяет национально-патриотическому духу мазепинцев, петлюровцев и бандеровцев.

Таковы парадоксы, которые и не снились Михаилу Юзефовичу, дожившему до открытия этого памятника. Он не знал, что в результате увековечил не инициатора воссоединения Малороссии и Великороссии, а «выдающегося украинского государственника». История наполнена иронией.

Примечания

1

Галушко К. Украинский национализм: ликбез для русских. – К.: Темпора, 2008, 2010.

2

Дулебы – союз восточнославянских племен на территории Западной Волыни в VI–X вв.

3

Анты – восточнославянские племена, населявшие в IV–VI вв. Среднее Поднепровье и Поднестровье.

4

Отчина – букв. наследие от отца; родовые наследные владения князей.

5

В. А. Кучкин. Формирование государственной территории Северо-Восточной Руси в Х – XIV вв. – М.: Наука, 1984.

6

Западные окраины Российской империи. / А. И. Миллер, М. Д. Долбилов и др. – М.: Новое литературное обозрение, 2007.

7

Толочко А. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. – К.: Laurus, 2012.

8

Каждый член рода имел право на долю в наследстве, поэтому королевство все время дробилось, а консолидация зависела от того, удастся ли кому-то из братьев-дядей-племянников убедить других родственников в своем подавляющем превосходстве. Для этого приходилось родственников или истреблять, или «делать им предложения, от которых они не могли отказаться».

9

После смерти Ярослава Мудрого, в 1054–1068 гг. Русью правили совместно трое его сыновей – Изяслав, Святослав и Всеволод.

10

Разговоры об «этнической принадлежности» раннесредневековой и средневековой государственности – дань автора дурным условностям этого «спора о наследстве». Русь была политическим образованием, полиэтничным по своему составу, порождением властной элиты, а не народным, этническим или «национальным». До Нового времени правящая элита по всей Европе считала себя отдельной космополитической нацией, отличающейся от подданных по происхождению (иначе почему бы они правили?). Рюриковичи невозможны без «призвания варягов», для них это основание законности их власти в землях, где царил беспорядок. Совпадения династических и государственных интересов были достаточно случайны. Вряд ли интересы Испании и Австрии совпадали потому, что и там, и там правили Габсбурги.

11

Прекарий – условное земельное держание, которое крупный земельный собственник передавал в пользование другому лицу в обмен на исполнение определенных повинностей.

12

Это если принимать во внимание пышные московские юбилеи, а если быть точнее, то тогда было лишь первое упоминание о «Москве», а не рассказ о том, как кто-то что-то «основал» или «заложил»

13

Балтская народность, просуществовавшая до XVI в.; земгалы проживали в средней части Латвии.

14

Баскак – представитель монгольского хана, ведавший сбором дани, учетом населения и контролировавший местные власти.

15

Ливонская ветвь Тевтонского ордена образовалась в 1237 г. вместо потерпевшего в 1236 г. поражение от литовцев Ордена меченосцев.

16

В. С. Бузин. Этнография русских. – СПб., 2007.

17

Следует заметить, что украинским авторам имело бы смысл больше рассказывать об истории тех этнических групп, представителей которых сейчас может быть гораздо меньше, чем раньше, но их роль в «истории территории» современной Украины и в истории украинцев весьма велика, – это поляки, русские, евреи, немцы, а особенно крымские татары. Эта проблема «начинается» в изложении учебников лишь с «появления украинцев», ранее – более уравновешено. Хотя логика авторов постижима: с учетом перевирания истории украинцев в советском изложении надо так просветить современных юных украинцев, чтобы они знали как можно больше о своем прошлом. Но относительно татар может случиться так, что их «подача» окажется исключительно однобоко негативной, в то время как в «историческом изложении» они из наших этнических групп наиболее обижены, даже больше, чем украинцы. Однако некоторые весьма популярные пособия (уже вузовского уровня) эту ситуацию исправляют – имею в виду книги Наталии Яковенко и Павла Магочия. Это хорошая тенденция.

18

Погребения железного века (V–III вв. до н. э.), в которых благодаря многолетней мерзлоте сохранились изделия из дерева, кожи, ткани, меха, металла, трупы людей и коней. Курганы находятся на Алтае, в урочище Пазырык долины реки Большой Улаган.

19

А. Н. Сахаров. История России с древнейших времен до конца XVI века. Учебник для 10 класса, часть 1. – М., 2003.

20

Н. И. Павленко, И. Л. Андреев, Л. М. Ляшенко. История России с древнейших времен до конца XIX века. Учебник для 10 класса. – М., 2007.

21

И. Л. Андреев, И. Н. Данилевский, В. В. Кириллов. История России с древнейших времен до конца XIX века. Учебник для 10 класса. – М., 2007.

22

И. Н. Данилевский. Русские земли глазами современников и потомков (XII–XIV вв.), курс лекций. – М.: Аспент Пресс, 2001.

23

Вероятно, приоритет в «вычеркивании» Невской битвы все же следует отдать Н. И. Данилевскому, как писавшему об этом в соответствующих научных трудах специалисту. Год первого издания учебников Н. И. Данилевского и Н. И. Павленко и соавторов узнать не удалось.

24

А. А. Данилов, Л. Г. Косулина. История России с древнейших времен до конца XVI века. 6 класс. – М., 2008.

25

Парсуна – искаженное от «персона»; произведение русской портретной живописи, на форму и технику которой большое влияние имела иконопись.

26

Гетман Войска Запорожского на Левобережной Украине с 1672-го по 1687 г.

27

Князь Константин Константинович Острожский (1460–1530) – глава рода Острожских, староста брацлавский, винницкий, звенигородский и луцкий, маршалок Волынской земли, воевода трокский и киевский, великий гетман литовский; знаменит и как покровитель православной веры.

28

«Господа, вы слишком добры ко мне» (фр.).

29

Каппелер А. Россия: многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. – М., 1996.

Миллер А. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина ХIX в.). – М., 2001.

Верстюк В., Горобець В., О. Толочко. Україна і Росія в історичній ретроспективі. Українські проекти в Російській імперії. – К., 2004.

Каппелер А. Образование наций и национального движения в Российской империи // Российская империя в зарубежной историографии. Работы последних лет / Составили П. Верс, П. Кабатов, А. Миллер. – М., 2005.

Каппелер А. Мазепинцы, малороссы, хохлы: украинцы в этнической иерархии Российской империи. // Россия – Украина: история взаимоотношений// Отв. ред. А. Миллер, В. Репринцев, Б. Флоря. – М., 1997.

30

Другой вопрос, что украинофилы-украинцы испытывали по отношению к полякам двойственное чувство, и это не позволяет нам считать украинофильство исключительно «польским изобретением». Украинцы были не прочь воспользоваться польскими «идейными полуфабрикатами» (у поляков существовала хорошая практика формулирования национальных требований), но порой с энтузиазмом воспринимали русификацию польских кресов (окраин) как шанс то ли для некоей «исторической мести», то ли для заработка (такая работа хорошо оплачивалась), то ли для реанимации здесь украинскости.

31

И все-таки критика «колониальной модели» пребывания Украины в составе Российской империи совсем не исключает признания факта элементов культурно-языковой дискриминации украинцев как этнической общности. Существование поляков как покоренного народа «официально» признавалось (что делает «колониальную модель» относительно них более обоснованной, но тоже не на 100 %, ибо Польша была экономически более развита, чем Россия-метрополия), а существование украинцев – отрицалось. Может, проще в случае Польши говорить об аннексированных (оккупированных) территориях, а не о «колониях»?

32

Эта практика действовала и в СССР.

33

Что касается позиции А. Миллера, то следует заметить, что в дальнейших революционных и послереволюционных событиях даже такие радикальные противники царизма, как большевики, проводили в целом столь же русификаторскую и ассимиляционную политику, лишь задекорированную под «решение национального вопроса». Так что столь резко отделять взгляды «имперской администрации» от «образованной части русского общества», видимо, не стоит.

34

Ярлык – письменное повеление или грамота хана.

35

Привилегированное население Великого Новгорода в XIV–XV вв., владельцы крупной недвижимости, оптовые торговцы; класс между боярством и средним купечеством.

36

Голштиния (Гольштейн) – феодальное владение немецкого рода Гольштейн-Готторпских, из которых происходил Петр ІІІ. Тогда это было южной частью Датского королевства. Теоретически это было владением российских монархов из этого дома (особенности феодализма). Но вопрос снял король Кристиан в 1774 г., упразднив это герцогство, а потом совсем закрыл Отто фон Бисмарк, аннексировав этот регион Дании в пользу Пруссии. Там будет построен Кильский канал между Балтикой и Северным морем. Но аннексия Бисмарка отразится на российской монархии. Мать последнего царя Николая ІІ Мария Федоровна была датской принцессой Марией Фредерикой Софией Дагмар. Испытывая ненависть к Пруссии, она повлияла на формирование антигерманских коалиций с участием Петербурга и опосредованно – на вступление Российской империи в Первую мировую войну против Германского рейха.

37

Уложенные комиссии – временные коллегиальные органы в России XVIII в., которые созывались для систематизации законов, вступивших в силу после принятия Соборного уложения 1649 г. Всего было семь таких комиссий. Наиболее масштабная и значимая из них, фактически собрание сословных представителей, была созвана Екатериной II в 1767 г.

38

Вольности Войска Запорожского низового – название территорий, на которых располагалось Войско Запорожское и на которые распространялись все права и привилегии запорожского казачества.

39

Про Михайловский замок и памятник Петру подробнее говорится в разделе «Монументальная пропаганда в Российской империи».

40

Франкский майордом (старший сановник дворца, по сути военный вождь) в 717–741 гг. из рода Пипинидов. Был фактическим правителем франков при «ленивых» королях. Прозвище Мартелл (молот) он получил после победы над арабским войском.

41

Семен (Симеон) Бекбулатович Касимовский – татарский царевич из династии Герай, прямой потомок ханов Золотой Орды. Касимовский правитель, хан (1567–1573 гг.). Царь и великий князь всея Руси (1575–1576 гг.), великий князь тверской (с 1576 г.).

42

Учредительное собрание – в истории Французской революции избранное собрание, которое выработало конституцию республики. Есть еще один термин: «Конституанта». Правительство Витте пыталось сформировать конституционные нормы без консультации с избранными депутатами. Учредительное собрание будет избрано после падения монархии в 1917 г. и в январе 1918 г. разогнано большевиками Ленина.

43

Этот Манифест, вкупе с Манифестом Николая II от 6 августа 1905 г. «Об учреждении Государственной Думы», учреждал парламент, без одобрения которого не мог вступать в силу ни один закон. Также Манифест провозглашал и предоставлял политические права и свободы, такие как: свобода совести, свобода слова, свобода собраний, свобода союзов и неприкосновенность личности. В результате принятия Манифеста императором были внесены изменения в Основные государственные законы Российской империи, которые фактически стали первой российской конституцией.

44

Реформа 1861 года – упразднение крепостного права, личной зависимости крестьян от помещиков. Но чтобы воспользоваться имущественными правами на свой надел земли, крестьянам нужно было выплачивать помещику выкупные платежи.

45

Ценз – это ограничение права избирать (или критерий для формирования списка избирателей), если оно зависит от уровня образования (например, неумение/умение читать и писать) или имущественного положения (низкий/высокий уровень материального дохода, респектабельность человека), происхождения (дворянин/нет). До ХХ века гендерный ценз в принципе не учитывался, поскольку в Европе избирателями были и далее предполагались только мужчины. Суфражистское/феминистическое движение требовало права голоса для женщин, что будет достигнуто в основном после Первой мировой войны. Но в Великом княжестве Финляндском в составе Российской империи право голоса для женщин будет предоставлено в 1906 г. Однако в Финляндии не действовало общероссийское дискриминационное законодательство из-за права внутренней автономии. У народов Скандинавии, Финляндии и Эстонии женщины традиционно имели более значительные права имущественные, образовательные и в местном самоуправлении.

46

Российская империя делилась на губернии, но более высоким административным уровнем были области или края, которые состояли из нескольких губерний. Например, Юго-Западный край с центром в Киеве состоял из трех губерний: Киевской, Волынской и Подольской.

47

Экономические забастовки – прекращение работы рабочими с целью добиться реализации экономических требований (повышения зарплаты или сокращения рабочего дня). Это были отношения наемных работников и собственника производства, но требования политического характера не выдвигались.

48

Удельное имущество – частная собственность императорской семьи, которая не являлась частью собственности государства. Ранее император в принципе мог распоряжаться всей государственной собственностью.

49

Кадеты – конституционно-демократическая партия, «партия народной свободы». Центристская партия, выступавшая за гражданские права, конституционную монархию, но против неконтролируемого рынка или национализации.

50

Эсеры – партия социалистов-революционеров, лево-радикальная партия, доктринально защищавшая интересы крестьян.

51

Согласно закону 1822 г., в России ограничивались (по сравнению с другими этническими группами) права кочевых и охотничье-собирательских народов, а также евреев.

52

Курия – разряд избирателей, образуемый разделением их на группы по сословному либо имущественному признаку.

53

В основе этого раздела лежит цикл статей автора, опубликованных в 2018 г. в газете «Деловая столица» (Киев) в рубрике «Исторический фронт», что обусловливает более «вольный», публицистический стиль.

54

Историческое описание монумента, воздвигнутаго гражданину Минину и князю Пожарскому в столичном городе Москве: С присовокуплением именнаго списка особ, принесших денежныя пожертвования во всех частях России на сооружение сего монумента / Издано по распоряжению Министерства внутренних дел. – С.Петербург: В типографии Императорскаго Воспитательнаго дома, 1818. Список особ, пожертвовавших суммы на сооружение монумента гражданину Минину и князю Пожарскому.

55

Рескрипт – в Российской империи с начала XVIII века – правовой акт, письмо монарха подданному, с выражением ему благодарности, объявлением о награде или возложением на него поручения.

56

Новороссия – несколько географически «блуждающее» название для разнородных территорий Северного Причерноморья и Северного Кавказа, захваченных Российской империей в последней трети XVIІI в. Название возникло по аналогии с Новой Францией, Новой Испанией, Новой Англией – колониями европейских держав в Новом Свете. Первоначально Новороссией назывались земли, отобранные у Войска Запорожского Низового в 1775 г. Потом термин расширился на территории, аннексированные у Османской империи и другие соседние области. Эти земли были населены украинцами, молдаванами, татарами, русскими (Земли Войска Донского), другими народами. Административные границы образования (губернии и генерал-губернаторства) были весьма произвольными и часто менялись. В 2014 г. во время российской агрессии против Украины термин «Новороссия» стал использоваться кремлевской пропагандой как название территорий, которые предполагалось оторвать от Украины («от Одессы до Харькова»). Слободская Украина с центром в Харькове никогда не являлась частью какой-нибудь административной «Новороссии».

57

Херсон был тогда центром губернии, в которую входила Одесса, и военно-морской базой.

58

Адам Смит (1723–1790) – шотландский экономист и философ, представитель классической политэкономии, создавший общую основу экономики как науки и теорию трудовой стоимости, оказавший большое влияние на развитие экономической мысли.

59

Таганрог относился в те времена к украинской этнической территории и до 1925 г. входил в состав Украинской ССР.

60

Герой русско-турецких войн 1806–1812, 1828–1829 гг., русско-персидской 1826–1828 гг., Отечественной войны 1812 г., Заграничного похода 1813–1814 гг., взятия Парижа, подавления Польского восстания 1830–1831 гг., подавления венгерского восстания 1849 г., наместник царства Польского в 1832–1856 гг. Генерал-фельдмаршал, граф Паскевич-Эриванский, единственный в истории полный кавалер орденов Святого Владимира и Святого Георгия. Высочайшим повелением удостоен права на воинские почести, определенные только императору (1849 г.). По военным достижениям в империи он уступал разве что Суворову и Кутузову.

Content

Кирилл Галушко
Всемирная история. Российская империя

От автора

Была ли Россия «Русью» в домонгольский период?

«Откуда есть пошла» земля Руськая

«Руси» настоящие и липовые

Об «Украйне»

Русь и ее народность

О полумифических «восточных славянах»

Край Залесский

«Забытое» советскими учебниками столетие украинской истории. Галицкое продолжение Руси

Протоколы православных мудрецов: «Малая» и «Великая» Россия

«Сахаровщина»: о комплексах неполноценности в новейшем изложении российской истории

Где ты, Русь? Спектр российской исторической правды для школьников

«Перезагрузка» Петра I

Политика

Культура

Украина и Российская империя

Любовь прошла: Иван Мазепа и Петр I

Слияние и поглощение: конец украинской автономии

Россия становится государством русских: православие, самодержавие, народность

Российская империя: от государства династического к национальному

Почему не удалось окончательно ассимилировать украинцев в Российской империи?

Москва, Новгород и овладение Ордой

«Апгрейд» Московского княжества

Матушка и сын (Екатерина ІІ и Павел І)

Последний российский монарх и демократия (не сошлись характерами)

Монументальная пропаганда Российской империи

Примечания