Мэри Габриэль

Женщины Девятой улицы. Том 1

Ли Краснер, Элен де Кунинг, Грейс Хартиган, Джоан Митчелл и Хелен Франкенталер: пять художниц и движение, изменившее современное искусство

Издано с разрешения Mary Gabriel, c/o The Book Group и Jenny Meyer Literary Agency

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2018 by Mary Gabriel

Design by Christopher Sergio

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Посвящается моей маме

И я рискую всем, что есть, а дальше воля божья.

Фрэнк О’Хара[1]

Введение

Идея этой книги возникла из разговора с Грейс Хартиган, случившегося осенью 1990 г. Тот год для 68-летней художницы стал самым удачным за много десятилетий: у нее было запланировано несколько выставок, и из печати только что вышла монография о ее творчестве. Издатель журнала об искусстве, в котором я тогда работала, решила, что все это заслуживает большой серьезной статьи. Ее мне и поручили написать. Изначально я отнеслась к новому заданию с опаской. Дело в том, что я знала о Грейс уже много лет. Она руководила аспирантурой по живописи в Колледже искусств при Мэрилендском институте, когда я училась там. Мне не раз доводилось с благоговением и с безопасного расстояния наблюдать, как эта властная блондинка горделиво шествует во главе толпы усердных студентов. Как она о чем-то громко вещает перед восторженными слушателями в таверне «Маунт-Ройал» неподалеку от колледжа или отпускает уничтожающие критические комментарии в ходе посещения учебных аудиторий и художественных мастерских. Со студенческой точки зрения, она была стреляным воробьем, человеком, которому, как казалось, пришлось на протяжении всей своей творческой карьеры бороться с предрассудками мира искусства, где женское творчество рассматривали именно как «женскую работу» (то есть считали по определению худшим, чем «мужское»). А еще я думала: пережив такое систематическое унижение, эта женщина вряд ли будет излучать любезность и великодушие. Вот почему, нажимая на звонок на двери дома в Балтиморе, верхний этаж которого занимала Грейс, я пребывала в жутком напряжении. Мне предстояла часовая беседа с нетерпимой и высокомерной примадонной. Больше всего интересовало, через сколько минут я опять окажусь на этом самом месте, внизу, у порога.

А потом Грейс открыла дверь.

Женщина поприветствовала меня радостно и с искренним теплом и обезоружила с первой секунды. Она не имела ничего общего с человеком, встреча с которым меня так страшила. Смущенная и обескураженная, я по многочисленным лестничным пролетам поднялась за Грейс в ее мастерскую. Изначально запланированное часовое интервью растянулось на четыре часа. Мы беседовали до тех пор, пока свет, проникающий внутрь сквозь массивные окна, не поблек, сменившись с золотого на серый, а история, которую мне рассказала художница, не потрясла мое воображение и не изменила мою жизнь. Передо мной сидела женщина, пожертвовавшая всем, в том числе единственным ребенком, чтобы быть в жизни тем, кем она являлась по своей природе, – художником. Полученные в результате награды многочисленными не назовешь: хорошо (не в материальном, а в духовном плане) прожитая жизнь да возможность на исходе лет признаться самой себе, что ты всегда была абсолютно честна с собой относительно того, кто ты и ради чего пришла на эту землю. Подобным редко может похвалиться женщина любого поколения. Но для современниц Грейс, живших в эпоху, когда семейное рабство считалось единственным, к чему должна стремиться нормальная женщина, это можно считать реальным достижением. Короче говоря, Грейс служила живым доказательством того, что женщина способна прожить жизнь так, как она мечтает. Для этого требуются лишь мужество, преданность цели и развитое чувство юмора. Помнится, мы обе во время беседы постоянно смеялись. Безусловно, тема беседы была серьезной, но истории Грейс оказались фантастическими. А женщина, которая их рассказывала, была все такой же необузданной и дикой, как та 26-летняя девушка, которая в 1948 г. бросила все ради того, чтобы писать, хотя толком не знала, как это делается.

Грейс была неотъемлемой частью художественного движения, зародившегося в Нью-Йорке в 1930-х гг. Оно перенесло столицу западной культуры из Парижа в Нью-Йорк и изменило саму историю искусства. Это было не что иное, как революция. Как в случае с любыми другими подобными начинаниями, ее совершали талантливые, блестящие и безумные провидцы. Изначально они существовали так далеко за рамками традиционного общества, что долгое время оставались невидимыми для всех, кроме друг друга. Грейс рассказала о людях, которых она считала своими друзьями: мужчинах и женщинах, прямолинейных и веселых, писателях, художниках и композиторах. Они выживали и процветали в два самых бурных десятилетия современной истории США, в обществе настолько консервативном, что величайшей ценностью и главной целью считалось соответствие общепринятым нормам. Грейс и ее друзья были в этом мире изгоями. Они непринужденно нарушали все мыслимые и немыслимые традиции – как в искусстве, так и социальные – и попутно создавали новые подходы к живописи, скульптуре, писательству и сочинению музыки, формируя стандарты, по которым мы по сей день творим и оцениваем искусство. Но Грейс говорила не только о важности этого движения. Она рассказывала о внутренней борьбе, которую вели люди, впоследствии ставшие легендой, и об их победах. Что, наверное, еще интереснее и важнее, Грейс говорила и о многих других, давно забытых, но тем не менее сыгравших в жизни современников огромную роль. В каждой истории о друзьях моей собеседницы испытания и триумфы казались неразрывно связанными. Искусство не являлось для них чем-то оторванным от жизни, эта и была их жизнь.

Никогда прежде мне не приходилось сталкиваться с историей искусств в столь захватывающем изложении. Произведения живописи, которые я до сих пор понимала лишь наполовину, словно оживали. Ведь я чувствовала себя так, будто познакомилась, пусть даже в переносном смысле, с художниками, написавшими их. Благодаря бесчисленным рассказам Грейс о писателях и композиторах, которых она знала и любила, у меня сложилось представление о том, как влияли друг на друга и взаимно обогащались живопись и музыка или живопись и поэзия. А еще я осознала, что невероятно важно понимать время, когда жила Грейс и ее товарищи-художники. Ведь они творили не в вакууме, как часто подразумевают те, кто, объясняя суть искусства, полагается в основном на теорию. Они полностью отказывались от узнаваемых образов в своих работах отнюдь не из эстетической прихоти и не для того, чтобы сделать очередной шаг в развитии современного изобразительного искусства в направлении, указанном великими мастерами прошлого века. Эти люди сознательно изгоняли любое проявление жизни из своих творений, кроме собственных внутренних метаний, потому что им пришлось существовать в мире, разрушенном страшной войной и обесчеловеченном лагерями смерти. В мире, где изобретение атомной бомбы поставило под угрозу будущее человечества. Что же еще они могли изображать на своих полотнах в таких условиях, сохраняя хотя бы подобие честности перед самими собой?

Рассказывая свои истории, Грейс не акцентировала внимание на том факте, что она была художницей, и не останавливалась отдельно на важной роли женщин в движении абстрактного экспрессионизма. Но каждый раз, когда она упоминала об одной из своих соратниц, художнице или скульпторе, у меня в голове мелькала одна и та же мысль: а почему в официальной истории искусств эти имена всплывают так редко? Ведь вклад этих женщин действительно был значительным. В сущности, без Ли Краснер и Элен де Кунинг это движение, возможно, вовсе не возникло бы и, во всяком случае, не приобрело бы такой размах. И все же историю абстрактного экспрессионизма обычно преподносят и трактуют с точки зрения деятельности горстки героических художников – мужчин.

Нужно признать: для такой однобокой интерпретации найдется много причин. Некоторые свойственны в целом истории искусств, в которой мужчина традиционно считается творцом, а женщина – музой. А другие причины специфичны для США середины XX в. До абстрактного экспрессионизма американское общество не слишком доверяло мужчинам-художникам (а художников-женщин вообще не считало достойными обсуждения). На них обычно навешивали ярлыки «изнеженные бездельники», «декаденты» либо рассматривали как высокомерных творцов элитарного искусства. Именно нью-йоркские художники поколения 1930-х гг. сделали живопись и скульптуру занятием для «настоящих мужиков» в Штатах. Именно мачизм этого движения стал неотъемлемой частью дальнейших трансформаций в сфере искусства. Еще одна важная причина, по которой история абстрактного экспрессионизма поначалу была исключительно мужской, не такая очевидная. Это скрытое влияние рынка. Когда в конце 1950-х гг. в бурно развивавшейся экономике потребления изобразительное искусство стало бизнесом, работы женщин-художниц считались менее ценными, чем произведения мужчин. Арт-дилеры, соответственно, не спешили выставлять творчество женщин в своих галереях. Отраслевые журналы об этих работах не писали, коллекционеры их не покупали и не жертвовали музеям, и в учебных курсах по истории искусств о них практически не упоминалось. Постепенно большинство женщин, которые были неотъемлемой частью абстрактного экспрессионизма, в лучшем случае отодвинули на задний план, а в худшем – просто забыли. Хотя, пока «арт-бизнес» не взял мир искусства под свой контроль, о них много говорили. Ведь эти женщины были первопроходцами и внесли огромный вклад в дело устранения многовековых культурно-социальных барьеров.

До появления абстрактного экспрессионизма женщины – профессиональные художницы считались в Америке явлением экстраординарным, странным либо исключительно «европейским», ведь за границей они жили и работали в значительно менее враждебном климате, нежели в США. Но начиная с 1930-х гг. они стали неотъемлемой частью нью-йоркского мира изобразительного искусства, а к 1950-м гг. небольшая группа женщин достигла вершин в этой ранее исключительно «мужской» области. Однако со временем об этом факте практически забыли, из-за чего хроника абстрактного экспрессионизма до сих пор излагалась как бы наполовину. А многие интересующиеся художники не по своей воле оказались лишены истинного понимания великой традиции.

Известно, что искусство, хотя во многом обязано своим появлением и существованием традициям, как правило, противоречит им; оно неразрывно связано с восторгом мятежа. Молодые художники и скульпторы изо всех сил противятся тому, чтобы прошлое их стесняло, особенно если последнее обуто в цементные туфли гендерного неравенства. Но знакомство с традициями может быть для художника и освобождающим. Ведь оно снабжает нас своего рода дорожной картой, на которую нанесен маршрут, выбранный ранее другими людьми. Такое знание особенно ценно в начале этого рискованного путешествия. Конечно, истории художников мужского пола тоже способны вдохновлять и направлять творческую молодежь на путь истинный. Главные проблемы в мире искусства нейтральны с гендерной точки зрения. Однако есть социальные и личные трудности, с которыми сталкиваются только художницы и которых никогда не найдешь в историях их коллег противоположного пола. Эти препятствия приходилось преодолевать только женщинам. Поэтесса Адриенна Рич пишет: «Чтобы обеспечить преемственность духовных ценностей и неразрывность творческих традиций, необходимы конкретные артефакты, творения человеческих рук. Нам нужно читать написанные кем-то слова, смотреть на созданные некогда образы. Мы нуждаемся в диалоге со смелыми и одаренными сильным воображением женщинами, которые жили и творили до нас»[2]. Знание о том, как добивались успеха другие женщины, на что они решались и чем рисковали, не только приносит практическую пользу, но и очень обнадеживает. А еще здорово время от времени почерпнуть из их историй каплю-другую вдохновения. Например, Грейс, начиная свой поиск пути к становлению художником, нужно было ответить на два непростых вопроса: как писать и как заработать живописью на жизнь? С первым она обратилась к Джексону Поллоку и Виллему де Кунингу. На второй ей помогла ответить Элен. Стыдно признаться, но до знакомства с Грейс мне бы и в голову не пришло просить совета по этому поводу у женщины. Я была слишком порабощена западной традицией изобразительного искусства, чтобы представить себе, что женщина-художник может научить меня не меньшему, чем ее коллега мужского пола. После вечера, проведенного с Грейс, я поняла: молодому художнику не только полезно, но и совершенно необходимо учиться и у тех, и у других.

Покидая мастерскую Грейс, я немного пошатывалась. Голова была до отказа набита ее рассказами: веселыми, трагическими, поучительными. А еще в ней вертелся вопрос: как же так получилось, что я никогда не слышала всего этого раньше? Почему не знала, что в самый захватывающий момент в истории американского изобразительного искусства женщины так сильно помогли успеху нового движения? Что представители обоих полов творили сообща и на равных, поддерживая друг друга в величайшем художественном эксперименте, который в те времена переживали США, когда все общество ополчилось против них и их нового искусства? Я решила когда-нибудь написать об этом книгу, чтобы хоть как-то заполнить этот недопустимый пробел. И вот 20 лет спустя наконец приступила к делу. Результатом моих усилий стали «Женщины Девятой улицы».

Стремясь, чтобы мой рассказ получился таким же ярким и глубоким, как тот, что когда-то мне поведала Грейс, я решила написать не об одной художнице, а о нескольких. Я чувствовала: это позволит мне расширить историю и предложить читателю более правдивую, полную и реалистичную картину того времени. Сообщество художников-авангардистов Нью-Йорка в середине XX в. было крошечным, но около трети из входивших в него серьезных художников в любой конкретный период составляли женщины: иногда их было десять, в другие моменты – аж тридцать. В итоге, исходя из важности творческого вклада или личного влияния на абстрактный экспрессионизм, я выбрала основную пятерку: Ли Краснер, Элен де Кунинг, Джоан Митчелл, Хелен Франкенталер и Грейс Хартиган. На мой выбор повлияло также различие в возрасте – разброс в целых 20 лет, – благодаря чему каждая из моих героинь представляет важную главу в развитии этого художественного направления. Все время работы над книгой я остро осознавала иронию того, что вообще пишу обо всех них с упором на гендерную принадлежность. Ведь ни одна из этих художниц не хотела бы, чтобы ее характеризовали таким образом. Женщины в среде абстрактных экспрессионистов не составляли какой-то отдельной подгруппы. Они были художниками. И точка. Что же касается их в высшей степени реального бунта против общества, провозглашавшего лучшими женщинами тех, кого легче всего игнорировать, то мои героини не столько бунтовали, сколько сами не придавали значения нормам этого социума. Они просто считали, что на них его правила не распространяются.

Сначала я искала их истории более чем в двух сотнях интервью с самыми разными людьми. Они охватывали период в целых 60 лет, и некоторые из них я имела удовольствие взять сама. Затем, охотясь за письмами, дневниками и заметками, я просмотрела десятки архивов и собраний, принадлежащих разным библиотекам, фондам и частным лицам. Некоторые из них ранее не были открыты для публики. Эти материалы, оставленные самими героинями моей будущей книги, а также их многочисленными друзьями и коллегами, помогли составить более правдивую картину мира, в котором они жили, в противоположность тому, как преподносились те реалии последние 60 лет. И наконец, за долгие годы я прочла гору книг, в которых описывались женщины, социальные отношения, общество, художественная среда, литература и музыка того периода, а также бесчисленное множество материалов об абстрактных экспрессионистах: от первых публикаций начала 1940-х гг. до новейших работ. Результатом этих усилий стал объем информации, позволивший рассказать полную историю: представить читателю моих героинь в обществе, в котором они жили, а не в отрыве от него. Короче говоря, я шла по пути, описанному философом Джоном Дьюи и специалистами по истории искусств Эрвином Панофским и Мейером Шапиро. Они учили, что произведение искусства невозможно осмыслить без глубокого понимания времени и места его создания и без надлежащего знакомства с его автором. Соответственно, расширился и объем моей книги[3].

Через биографии пяти замечательных женщин я написала историю культурной революции, произошедшей между 1929 и 1959 гг. Она началась во время Великой депрессии и Второй мировой войны, развивалась на фоне холодной войны и маккартизма и пошла на спад в первые годы бума американской потребительской культуры, когда «лучшим» начали считать исключительно «новейшее». Я постаралась отразить то, как менялась роль женщины в американском обществе, и часто упускаемую из виду духовную важность искусства для человечества в целом. А пока я писала, этот последний аспект приобретал все большую актуальность. Дело в том, что нынешнее отмежевание среднестатистического человека от искусства началось в то самое время, когда те, кто его создавал, были ближе всего к простым людям. Абстрактные экспрессионисты много работали, были детьми иммигрантов или сами переехали из другой страны. Этим мужчинам и женщинам жилось очень нелегко. Но в их произведениях в основном отсутствовали образы людей и предметов и виды природы, то есть элементы, легче всего узнаваемые теми, кто сам не занимается искусством. Поэтому обычным людям было трудно понять их творчество и, следовательно, его принять. А критики, искусствоведы и музейные работники часто только усугубляли ситуацию. Формалистский язык, возникший и закрепившийся вокруг искусства, настолько сильно затуманивал его истинный смысл, что оно исчезло из так называемой реальной жизни. А со временем общество поверило в то, что искусство ему и вовсе не нужно. И это настоящая трагедия, особенно в такие времена, как наше.

Искусство выполняет важную общественную функцию, довольно сильно напоминающую предназначение религии. Если вы действительно к нему открыты и готовы к восприятию, то оно непосредственно апеллирует к тому аспекту, который отличает нас от животных. Искусство трогает ту частицу современного человека, которая почти окаменела от пренебрежения, – его душу. Пока я писала эту книгу, мне часто приходила в голову мысль, что в нашем беспокойном мире катастрофически не хватает духовной пищи, которую оно бы давало. Истории, рассказанные в дальнейших главах, могут послужить напоминанием о том, что там, где есть искусство, есть надежда. Или, как писал Альбер Камю, «в мире приговоренных к смерти художники подтверждают: в человеке есть нечто, отказывающееся умирать»[4].

Хотелось бы кратко объяснить свой метод читателю, чтобы он не чувствовал себя обманутым из-за отсутствия в моей книге общепринятых для такой литературы биографических деталей. Поскольку я описываю в ней пятерых человек и охватываю 30-летний период, мне пришлось тщательно отбирать материал как из соображений объема, так и ради сохранения основной сюжетной линии. Учитывая это, я использовала в основном те элементы историй моих героинь, которые лучше всего характеризовали их творческую жизнь в среде абстрактных экспрессионистов. Например, я не останавливалась подробно на их детстве и семье, кроме случаев, когда это помогает читателю понять важные факты, способствовавшие их развитию как творческих личностей. И не трачу времени на конкретные даты, из которых состоит ритуальная сторона человеческой жизни. Меня больше интересует не вертикальная, а горизонтальная история, иными словами, тот опыт, переживания и люди, которые повлияли на становление героинь как художниц, а не их хронологическое развитие. В сущности, с хронологией в этой книге вообще не все в порядке, потому что приведенные в ней воспоминания разных людей об одних и тех же событиях часто противоречат друг другу, так же как и разные опубликованные ранее материалы. Иногда мне везло найти письмо или другой документ, подтверждающие ту или иную дату. Или находилась подкрепляющая запись в дневнике. Но в других случаях приходилось относить то или иное событие к определенному времени, оценивая свидетельства современников исключительно с позиций логики. Кроме того, книга заканчивается 1959 годом, когда абстрактный экспрессионизм, окончательно выдохнувшись, умирает. Поэтому мне пришлось, к сожалению, ограничиться лишь кратким описанием дальнейшей жизни моих героинь. Впрочем, тем из вас, кого интересуют полные биографии почти всех этих великих женщин – даты и остальные детали, – очень повезло. За последние несколько лет были опубликованы жизнеописания их всех, кроме Хелен Франкенталер. Ссылки на биографии Ли Краснер, Элен де Кунинг, Грейс Хартиган и Джоан Митчелл включены в список литературы в конце книги наряду с множеством других замечательных изданий о потрясающих людях, бок о бок с которыми жили и работали Женщины с Девятой улицы.

Пролог. Выставка на Девятой улице, май 1951 года

Я пришла к печальному выводу, что ни один век нельзя считать полностью цивилизованным. Всегда существовали варварство и дикость, которые мы наблюдаем сегодня, но немногие прекрасные натуры освещали каждая свое столетие.

Дженис Биэла[5]

Ранним утром художники, завсегдатаи «Кедрового бара», шатаясь и спотыкаясь, возвращались на ветхие чердаки, где они нелегально жили и работали, не признанные никем, кроме других членов своего крошечного сообщества. Недостатка в идеях не было. Но одна задумка все-таки заставила компанию остановиться. Уже желая друг другу спокойной ночи рядом с заброшенной витриной на Девятой улице, они вдруг заметили внутри огромное пустое помещение и единогласно решили, что, приложив совсем немного усилий, его можно превратить в отличный выставочный зал[6]. Художники и скульпторы, жившие к северу и востоку от Вашингтон-сквер-парка, были практически исключены из официальной выставочной жизни Верхнего Манхэттена, невзирая на все их протесты, получившие широкую огласку. По мнению этих новаторов, ни одна выставка не могла считаться по-настоящему «современной», если в ней не участвовали те, кто производил настоящую революцию в работе с красками, металлом и камнем. Они уже знали, и пусть их никто не поддерживал: впервые за всю историю искусств США, или, точнее говоря, Нью-Йорк, стали международным центром искусства. Художникам уже не нужно было совершать паломничество в Париж, дабы усвоить уроки великих мастеров. Теперь последние жили и творили совсем рядом, в Нижнем Манхэттене[7], во всяком случае, никак не далее Лонг-Айленда.

Итак, мужчины и женщины, нетрезвый смех которых эхом разносился в тишине предрассветной апрельской улицы, взволнованно обсуждали возможность создания салона отверженных в традициях XIX в. Они хотели утереть наконец нос сторонникам академического искусства из Верхнего Манхэттена, организовав собственными силами нечто вроде первого бала истинных художников. Однако между их мятежным замыслом и его практической реализацией стояло отлично знакомое всем препятствие: деньги. Средств, чтобы заплатить за аренду помещения, ни у кого не было[8]. На счастье, среди художников, восхищавшихся тем утром помещением бывшего мебельного магазина, оказался Милтон Резник, закаленный в боях ветеран Второй мировой войны. Он жил с подругой, художницей Джин Стюбинг, буквально через дорогу. Придя домой, Милтон поделился с Джин идеей о выставке и отправился спать. «А утром она ушла», – рассказывал он потом. Пока Резник спал, Джин встретилась с владельцем здания, в котором размещалось понравившееся ее друзьям помещение, и договорилась об аренде. Художники платили 50 долларов за месяц пользования 30-метровым залом на первом этаже и подвальным помещением. Но выставку надо было провести быстро, так как здание шло под снос[9].

Когда собрался комитет по планированию выставки, эта новость начала распространяться, как пожар в ветреный день. Встреча состоялась в одной из мастерских неподалеку от будущего выставочного зала, в доме № 60 по Восточной Девятой улице, проходящей между Бродвеем и Юниверсити-плейс в Гринвич-Виллидж. Художники Джон Феррен, Милтон Резник, Франц Клайн, Эстебан Висенте, Конрад Марка-Релли, Элен де Кунинг и другие решали важные вопросы: это будет открытая выставка для всех желающих или только по приглашениям? Чьи работы будут на ней представлены? Кто подготовит помещение? Как насчет освещения, рекламы и прочих расходов? Ведь даже если все скинутся, чтобы заплатить за аренду, понадобятся еще деньги, и гораздо больше[10]. На обсуждение всего этого ушло несколько дней. Продолжилось оно уже в другом месте, на чердаке на Восьмой улице, известном просто как «Клуб». Там собирались только свои. Художники пили и танцевали, но в основном спорили об искусстве, о философии, музыке, религии и поэзии. Теперь же все дискуссии были сосредоточены на предстоящей выставке, в которой выразили желание принять участие десятки не избалованных вниманием местных художников и скульпторов. Духовный вождь «Клуба», скульптор Филипп Павия, описывал эту сцену как «бедлам»[11].

Тесное сообщество, собравшееся тогда в «Клубе», в свое время возникло благодаря Федеральному художественному проекту Управления общественных работ в США эпохи Великой депрессии. В рамках него художникам еженедельно платили немного денег, чтобы они могли как-то выживать и продолжать творить. К 1951 г. круг «Клуба» расширился: его ряды пополнили представители следующего поколения. Некоторые давние члены «Клуба» презирали художников из так называемого второго поколения. Ведь тем не пришлось страдать – ни в финансовом отношении, ни как творческим людям, – как их старшим товарищам. Поэтому некоторые мужчины постарше предлагали запретить молодежи участвовать в выставке. Особенно яростно они выступали против участия молодых художниц, считая, что сам факт присутствия на выставке работ женщин умалит ее значимость и серьезность. Они утверждали: настоящее искусство – дело исключительно мужское. Женщины не бывают новаторами; их работы обычно носят бытовой, декоративный характер. Да, среди членов «Клуба» встречались женщины-художницы и вносили оживление в их встречи. Но кое-кто из представителей первого поколения не были готовы признать их профессиональные заслуги и отмечали только «девчачьи» достоинства: хорошая фигурка, красивые волосы, отличные ноги. Однако после долгих и бурных дебатов ворчунам-старожилам все же пришлось сдаться. В отличие от музеев и галерей в Верхнем Манхэттене, экспозиция на Девятой улице должна была стать пространством для всех. «Главная идея выставки состояла в том, что мы все равны… все простые художники… и это не просто слова», – объяснял Резник[12].

А тем временем в бывшем мебельном магазине кипела работа. Чтобы увеличить выставочное пространство, художники построили перегородки. Они провели освещение, побелили стены и вымыли полы. Через две недели все было готово. Учитывая, как бурно обсуждалось участие в выставке тех или иных художников, все сошлись на том, что к решению следующего важного вопроса – кто именно где будет выставляться – нужно подойти максимально дипломатично. Если его будет принимать член «Клуба», то его наверняка обвинят в том, что он выделил лучшие места для своих друзей. Нужен был посторонний, и найти такого оказалось совсем несложно[13].

Лео Кастелли эмигрировал из Европы в 1939 г., незадолго до того, как Париж был захвачен нацистами. Перед отбытием он организовал потрясающую выставку сюрреалистического искусства в здании рядом с отелем «Ритц» на Вандомской площади. Кастелли приехал в США по поддельным документам с женой и дочерью. Оставив их в Нью-Йорке, он практически сразу вступил в американскую армию. Лео служил в разведывательном подразделении, дислоцировавшемся в Бухаресте[14]. Когда война кончилась, он стал «министром без портфеля», или, как выразился один художник, «ангелом-хранителем» Гринвич-Виллидж[15]. Этот миниатюрный, всегда одетый с иголочки черноглазый джентльмен с изысканным североитальянским акцентом предпочитал компанию художников обществу производителей текстиля. С ними Кастелли связывали непосредственные деловые отношения, ведь он был представителем фирмы своего свекра, работавшей в этой области. Его друзья-художники толком даже не знали, чем этот парень зарабатывает на жизнь. Например, некоторые думали, что он управлял фабрикой по выпуску футболок в Квинсе. Но обитатели Гринвич-Виллидж не сомневались: у Лео остались связи с парижским миром искусства и он надеется со временем открыть художественную галерею в Нью-Йорке[16].

Словом, Кастелли оказался именно тем, кого они искали. Он был вежливым и любезным: почти всегда мило улыбался и мало говорил. Лео умел размещать произведения искусства в выставочном пространстве, и у него водились деньги (на самом деле куда меньше, чем думали художники, но все равно больше, чем у них). По словам художника Фриделя Цубаса, Кастелли был одним из немногих жителей Верхнего Манхэттена, обладавших «некоторой финансовой свободой, которые не гнушались тесно общаться с мужланами из Даунтауна. Лео у нас нравилось все»[17]. И вот организаторы спросили Кастелли, не хотел бы он руководить размещением работ на предстоящей выставке на Девятой улице. Его первой реакцией был неподдельный ужас. «Да они же меня прибьют», – сказал Кастелли, только представив себе, что будет, если местные художники заподозрят его в предвзятости. В ответ на это Резник посоветовал ему просто проследить за тем, чтобы самые известные имена не оказались на лучших местах, и тогда все было бы хорошо[18]. А в обмен на услуги Кастелли – и на деньги, которые он согласился потратить в случае возникновения непредвиденных расходов, – Виллем де Кунинг и некоторые другие художники пообещали подарить по одной своей картине[19]. Разумеется, в те времена о денежной ценности их произведений речи не шло, но художники сочли это адекватным жестом благодарности человеку, готовому взяться за столь важную и деликатную миссию. И Лео согласился.

И вот в третью неделю мая 1951 г. началось шествие огромных картин. Они стекались отовсюду: прибывали с Восьмой и Десятой улиц, спускались по Четвертой авеню и поднимались из Нижнего Ист-Сайда. Везде, куда ни глянь, художники, иногда по несколько человек, несли полотна: кричащие, напитанные красками абстрактные холсты или их не менее выразительные черно-белые собратья. В случае с последними мастера сознательно лишали свои работы комфорта цвета, чтобы сделать упор на очертания, набросанные быстрыми мазками. Люди, которым посчастливилось оказаться на тех улицах в то время и хотя бы мельком увидеть эти чудесные перемещения, сами того не понимая, стали свидетелями великого явления. Перед их взором проходило само будущее современного искусства.

Хотя большинство полотен были ослепительно яркими, они проистекали из почти 20-летней травмы, вызванной сначала Великой депрессией, а затем разрухой и страшными потрясениями Второй мировой войны. Даже те очень немногочисленные художники, которые достаточно крепко стояли на ногах, чтобы не разориться во время экономического краха, не могли не пострадать от социальных потрясений, к которым он привел. А если говорить о войне, то ее негативные последствия были совершенно неизбежными. «Война изменила все, и все стали другими», – вспоминала художница Мэри Эбботт[20]. Человечество выпустило на волю скрывавшегося в нем зверя, и результатом стали не только в высшей степени материальные ужасы Освенцима и Хиросимы, но и миазмы ненависти, подозрений и фанатизма, которые отравляли общество в послевоенные годы. В таких обстоятельствах художники продолжали работать, но больше не могли воспроизводить в живописи или скульптуре что-то реально существующее: предметы, пейзажи или людей – как веками делали их предшественники. Казалось, поступи они так, это было бы ложью самим себе, равнозначной ностальгии по невинному прошлому, которого, судя по всему, вовсе никогда не существовало. Мифы и темы, связанные с национализмом, тоже не могли быть достойными объектами для творчества во времена, которые видели столько страшных преступлений, совершаемых во имя государства. Религиозная тематика? К сожалению, многие утратили веру после лицезрения изувеченных человеческих тел, сваленных в кучу, словно дрова. Художники видели их если не воочию на войне, то в кинохронике перед фильмами в кинотеатрах или в передовицах газет.

В итоге люди искусства, способные работать или, точнее, нуждавшиеся в творчестве, невзирая на царившее опустошение, вынуждены были искать объекты в более глубинных слоях. Им пришлось заглянуть вглубь той единственной реальности, в которой они могли быть уверены, – в свой внутренний мир. Результатом стали абстракции, когда ограничениями для творчества служили лишь материал и оголенная энергия художника. Это были на редкость личные, самобытные работы, которые не отвечали требованиям ни одной традиционной художественной школы и были начисто лишены политики. А все же каждое такое произведение, хоть и непреднамеренно, выполняло важную социальную функцию. Работы художников послевоенного Нью-Йорка, как и произведения их предшественников в другие смутные времена человеческой истории, играли роль своеобразного маяка. Его проблески, сигнал, идущий из скрытых глубин, напоминали страждущим о том, что, невзирая на происходящее вокруг, цивилизация не погибла. Пока есть искусство, остается и надежда. Человек не монстр, пока он жаждет и ищет истину и способен создавать великую красоту.

На Девятой улице работало что-то вроде приветственного комитета, состоявшего из Кастелли, Виллема де Кунинга, Франца Клайна и других художников постарше и инициаторов выставки. В наскоро обустроенной галерее они принимали и утверждали представляемые на выставку работы. Каждому художнику было позволено принести только одно произведение; их также настоятельно просили выбрать работы поменьше для экономии места. В конечном итоге для выставки отобрали полотна 72 художников, в том числе пяти женщин. Им было суждено сыграть ключевые роли в новом движении в живописи, зародившемся в Нью-Йорке. Редактор журнала ArtNews Том Гесс, известный критик и поклонник этой немногочисленной группы, назвал этих женщин «сверкающими амазонками, появившимися в расцвет американской живописи»[21]. Они и правда были сильными и смелыми, как амазонки: истинные первопроходцы и на художественном поприще, и на социальном.

Ли Краснер, ветеран этой группы, прислала картину на выставку из Лонг-Айленда, где усиленно готовилась к персональной выставке, намеченной на предстоящую осень. Это была ее первая экспозиция за 16 лет, которые художница профессионально занималась живописью. Независимая, сильная и в высшей степени политизированная, Ли вступила на этот путь в конце 1930-х гг. Благодаря своим авангардистским произведениям, безусловной лидерской роли в сообществе деятелей искусства и потрясающей способности чуть ли не с первого взгляда распознавать великие работы она считалась одним из передовых художников Нью-Йорка. Многие утверждали: у Ли самый зоркий глаз в стране, она лучше всех оценивает перспективы новых произведений. Но с тех пор, как в 1942 г. она начала жить со своим будущим мужем Джексоном Поллоком, ее творчество, да и, в сущности, вся жизнь, оказалось в глубокой тени его таланта и славы. Ли Краснер – художница практически исчезла с горизонта. Коллеги перешептывались, что она вообще перестала писать, что Джексон запретил ей. Все это было неправдой. Ли продолжала работать. Просто близорукий мир искусства этого не видел. «В те времена вокруг ее творчества скопилось столько ненужной чепухи, что ей пришлось приложить немалые усилия, чтобы переместиться в чистый центр и заниматься живописью ради самого искусства, – написал о Ли несколько лет спустя драматург Эдвард Олби. – А назывались эти груды мусора “художница” и “жена художника”»[22]. И вот в тот год, когда ее коллеги организовали выставку на Девятой улице, Ли как раз готовилась к гордому и громкому возвращению. Художница стремилась избавиться от характеристик, которые ранее прибавляли к ее имени, чтобы умалить ее творческие достижения.

Хелен Франкенталер в свои двадцать два была самой юной участницей выставки. С присущим молодежи нахальством именно она представила на ней картину самого большого размера – больше двух метров в длину. Хелен с друзьями весело тащили огромное полотно из своей расположенной неподалеку мастерской по оживленным улицам, мимо автобусов, заполненных изумленными пассажирами, и стоявших в пробке машин[23]. Получила ли она предварительное разрешение на то, чтобы выставить такую большую работу? Вряд ли. Волновало ли ее, что ее творение отвергнут? А нисколько. Хелен категорически отказывалась признавать и соблюдать какие-либо ограничения в искусстве или социуме, кроме установленных ею самой. А еще у этой девушки имелся бездонный резервуар уверенности в своем таланте художника, что необычно даже для более зрелых мастеров. И, надо признать, возник он отнюдь не на пустом месте. Уже через два года эта молодая художница напишет картину настолько необычную и оригинальную, что положит начало новой школе живописи. Но на момент проведения выставки на Девятой улице Хелен совсем недавно окончила Беннингтонский колледж искусств. Некоторые мастера старшего поколения ворчали, будто ей позволили участвовать в выставке только потому, что она была «девчонкой Клема» – юной подругой самого влиятельного нью-йоркского искусствоведа Клемента Гринберга, который был намного старше ее. Впрочем, сама Хелен из-за пережитого была зрелой не по годам. И, услышав такое, она наверняка не сочла бы эти слова стоившими гнева. Она, скорее всего, рассмеялась бы и тут же их забыла. Как художница сказала десять лет спустя в интервью, она была не «девчонкой Клема», а «девчонкой Хелен»[24].

Третью художницу, близкую подругу Хелен – Грейс Хартиган, нью-йоркский журналист Пит Хэмилл назвал «50 милями проблем из мрачного фильма». Она заканчивала картину для предстоящей выставки в необычайно бурный период своей жизни. В конце апреля художница разорилась в пух и прах и переживала второй развод. Завершая работу, Грейс слышала, как плачет перед сном ее девятилетний сын. Ребенка привели навестить ее на чердаке в Нижнем Ист-Сайде[25]. Грейс задолго до этого пришла к выводу, что не может быть серьезным художником и хорошей матерью. Она отдала Джеффа на воспитание бабушке и дедушке; сын жил с ними в Нью-Джерси. Теперь художница видела его только во время выходных, наполненных разными эмоциями. Все свое остальное время Грейс посвящала живописи либо тому, чтобы найти деньги на покупку материалов для творчества. Она больше всего ценила те отношения, которые позволяли ей писать или вдохновляли: с собратьями-художниками, поэтами, любовниками, довольными своей ролью. Все остальное, и особенно эта громоздкая и требующая массу сил и эмоций привязанность под названием муж, было для нее лишь отвлекающим фактором. Этого она не могла себе позволить и не собиралась терпеть. Грейс слишком усердно работала и чересчур многим пожертвовала, чтобы подчиняться социальным условностям. В сущности, самым важным человеком в ее жизни был поэт Фрэнк О’Хара. Он один действительно ее понимал. А точнее, они понимали друг друга. А то, что в сексуальном плане Фрэнк предпочитал мужчин, Грейс ничуть не беспокоило. «Я же люблю мужчин, так почему он не должен!» – восклицала она, когда кто-то заводил об этом речь[26]. Впервые оказавшись в Нью-Йорке, Грейс, начинающий художник, стояла перед Музеем современного искусства. Она мечтала однажды увидеть свои работы в его залах. Примечательно, что всего через несколько лет это действительно случилось. Грейс первой из второго поколения художников обоих полов удостоилась такой чести. А еще она стала одним из самых знаменитых мастеров 1950-х гг.

Джоан Митчелл недавно переехала в Нью-Йорк из Чикаго, причем ее путь лежал через Париж и юг Франции, где она превратила в мастерскую гостиную на вилле. Там художница писала до тех пор, пока ее руки не краснели и не грубели от скипидара; пока вся ее одежда не была перемазана красками; пока с ее полотен не исчезали все узнаваемые образы, а им на смену не приходили абстракции. Они отражали смятение, охватывавшее Митчелл с детских лет, и возвышенный творческий дух, сумевший подняться над ее муками. Джоан тоже пережила накануне выставки личную драму. В апреле ее бойфренд Майк Голдберг, тоже художник, подделал чек на 500 долларов со счета мужа Джоан, издателя Барни Россета. Последний согласился снять обвинения, если Майк на полгода ляжет в психиатрическую лечебницу[27]. Тот принял условие. Вскоре в тесное сообщество деятелей искусства начали просачиваться отталкивающие подробности отношений Митчелл и Голдберга.

Впрочем, Кастелли мелодрама, разыгрывавшаяся между этими двумя художниками, ничуть не волновала. Ему нужно было, лишь чтобы их работы оказались на Девятой улице. Он пришел в мастерскую Джоан на Десятой улице, чтобы помочь ей доставить ее картину и полотно Голдберга на выставку. Увидев, какого размера ее холст – почти 2 × 2 м, – Кастелли предупредил художницу, что работу могут не принять. Слова галериста очень расстроили Джоан. В отличие от Хелен, она не отличалась особой уверенностью в себе; за видимой жесткостью этой девушки скрывался чрезвычайно хрупкий внутренний мир. Однако ей повезло. Когда картина прибыла на Девятую улицу, отбор проводили Виллем де Кунинг и Франц Клайн. Работа им очень понравилась, и они приняли ее без лишних разговоров[28]. На самом деле Джоан уже тогда считалась одним из самых успешных художников в Нью-Йорке, а вскоре ее репутация и влияние распространились и на Европу.

Наконец свою работу принесла Элен де Кунинг. Ни у кого не возникло ни малейших вопросов, принимать ли эту картину. Элен была художницей, критиком и одной из половинок самого вызывающего по своей открытости и равноправного брака в Нижнем Манхэттене. Среди завсегдатаев «Клуба» и «Кедрового бара» Элен выделялась как харизматический лидер. Она появилась в среде местных художников около 13 лет назад, вскоре после окончания средней школы в Бруклине. И всем сразу стало ясно: эта гибкая, стройная девушка, в прошлом танцовщица, не только красивая, но и невероятно талантливая. Она обращалась то к живописи, то к литературе и словно наводила мосты между двумя этими мирами. Таким образом, Элен помогала художникам Нью-Йоркской школы приобщиться к более широкой культурной реальности. Подобно Ли, Элен была «женой знаменитости», и ее профессиональная репутация тоже страдала от этой ассоциации. Но щедрый, живой дух Элен был настолько силен, что ограничить ее второстепенной ролью не представлялось возможным. В художественном сообществе только и слышалось: «Элен сказала», «Элен пришла», «Элен там была». И произносилось все это с восторгом и волнением, если не с благоговением и трепетом. Мужчины ее откровенно обожали, молодые женщины старались быть на нее похожими[29].

По сути, эти пять художниц стали первыми из женщин нового типа, которые существовали в непозволительном отрыве от основных тенденций американского общества середины прошлого века. Личность каждой из них была такой же уникальной, как творчество. Их объединяли удивительная смелость, мятежный дух и непреодолимое желание творить. Художница Элиз Эшер, приехавшая в Нью-Йорк в 1951 г., вспоминала о том, как однажды столкнулась с Элен и Ли на улице: «Они выглядели такими авторитетными, сильными, настолько погруженными в искусство и ему принадлежащими, такими уверенными в себе, объединяющими всех вокруг себя и находящимися в центре всего, что я была потрясена до глубины души и не могла произнести ни слова в присутствии этих могущественных женщин»[30]. Конечно, каждая из этой пятерки заплатила очень высокую цену, предпочтя искусство жизни, предназначенной им обществом. Но невозможно даже представить, чтобы кто-либо из них, сколь высокой бы ни была плата, когда-либо пожалел о своем решении. У них просто не было выбора. Эти женщины прежде всего являлись художниками. И иного пути у них не было.

На инсталляцию и развешивание работ под руководством Кастелли (и при содействии Франца Клайна) ушло три дня. («Развесить картины! Организовать выставку! Да я делал это раз двадцать! И каждый раз, после того как все готово, какой-нибудь художник приходит и устраивает скандал по поводу того, что его полотно оказалось на невыгодном месте», – с раздражением вспоминал Кастелли[31].) К 21 мая все было сделано. Франц в своем уникальном стиле разработал дизайн черно-белого буклета, в котором перечислялись имена участников выставки. Через Девятую улицу растянули огромный баннер, рекламирующий это событие. А художник Луц Сэндер для вящего драматического эффекта повесил лампочку в 300 ватт на флагшток, прикрепленный ко второму этажу. Она ярко освещала фасад. Так что теперь проигнорировать дом № 60 по Восточной Девятой улице и, соответственно, тамошнее искусство было практически невозможно[32].

Тем теплым весенним вечером художники собрались к девяти часам посмотреть на результаты своего труда[33]. В зале висели картины людей, имена которых в те времена в подавляющем большинстве были неизвестны, но впоследствии, вырвавшись из этих стен, уже просто не могли не войти в историю. Полотна Виллема де Кунинга, Поллока, Клайна, Мазервелла, Франкенталер, Хартиган, Резника и Раушенберга висели рядом с картинами Краснер, Джека Творкова, Элен де Кунинг, Джозефа Корнелла, Ганса Гофмана, Джоан Митчелл и Эда Рейнхардта. По залу были элегантно расставлены также скульптуры Дэвида Смита, Ибрама Лассоу и Филиппа Павии.

Местные художники, конечно же, видели работы друг друга во время визитов в чужие мастерские или в тех редких случаях, когда кто-то из них организовывал открытые показы. Но на выставке на Девятой улице детища их всех впервые оказались рядом. Эффект получился совершенно неожиданным и ошеломляющим. Произведения были разными, как и их авторы, не похожие друг на друга ни в личном плане, ни по эстетическим взглядам. Но в совокупности картины производили поразительное впечатление единства. Дело, конечно, было не в том, что художники копировали друг друга. Но они, безусловно, влияли друг на друга, и, судя по выставленным произведениям, благодаря этому их творчество обогащалось. Эти идеи эхом отталкивались от стен. Происходил живой обмен между разными поколениями и национальностями, мужчинами и женщинами, художниками из Верхнего и Нижнего Манхэттена.

Участники выставки были в полном восторге. Скульптор Ибрам Лассоу говорил, что выставка на Девятой улице дала им «впервые почувствовать общность». По словам Кастелли, она доказала, «что их искусство новое и важное и что оно лучше того, которое в тот период делалось в Париже»[34]. По утверждению художника Германа Черри, эта выставка будто сообщала напрямую галереям, игнорировавшим или отвергавшим их работы, в предельно четкой форме: «Черт вас дери, вы нам вообще не нужны… художники сами управляют миром искусства»[35].

Участники выставки поздравляли с успехом самих себя, друг друга и свои творения, и тут произошло нечто совершенно замечательное. К магазину, где была устроена выставка, начали подтягиваться автомобили. Появились такси. «Это напоминало кадры старой кинохроники, посвященной премьере какого-нибудь фильма в Китайском театре Граумана в Голливуде, – вспоминал Сэндер. – Помните мощные лампы, которые тогда использовались и как бы стирали всех и все, что не попадало в их лучи? Ну, вот так все и выглядело. С фасада свисает яркий фонарь… а такси всё подъезжают и подъезжают, по пять-шесть за раз. Оттуда выходят люди в вечерних нарядах. Кого только нет среди них»[36].

Среди прибывших был Альфред Барр-младший, первый директор Нью-Йоркского музея современного искусства. Его по-прежнему считали десницей Божьей, когда речь заходила о карьере художника. Хотя Барр и его ближайшая помощница Дороти Миллер (еще один законодатель моды в музейном мире) часто посещали мастерские местных художников, работы всей группы в одном месте им раньше видеть не приходилось. И также впервые им предстояло лицом к лицу столкнуться с фактом, что в Нью-Йорке произошло нечто действительно очень большое. Выставка потрясла Барра до глубины души. Он нашел Кастелли, чтобы тут же расспросить его о том, как им удалось организовать подобное шоу. Кастелли вспоминал о том вечере так: «И вот выставка еще продолжалась, а мы с Барром отправились в “Кедровый бар”, и я в общих словах рассказал ему, как все происходило». Лео показывал Барру фотографии экспозиции и перечислял имена художников. Барр старательно записывал информацию[37]. Пройдет совсем немного времени, и мастера из этого списка займут почетное место в коллекции Нью-Йоркского музея современного искусства – в одном ряду с европейскими легендами, которые изначально вдохновляли их творчество.

Выставка на Девятой улице имела огромный успех, намного больший, нежели ее устроители могли предсказать и даже мечтать. В своей среде они, хоть и в гораздо меньших масштабах, уже испытывали радостное возбуждение от показа работ. Но теперь другие, посторонние люди, некоторые c реальной властью в художественном мире, аплодировали их искусству[38]. По словам Филиппа Павии, благодаря этой выставке всем стало окончательно ясно, что «никакие препоны со стороны официозных арт-дилеров из Верхнего Манхэттена и никакие нагромождения абстрактных понятий в статьях враждебно настроенных критиков уже не остановят эту лавину… Это было началом конца такого современного искусства, каким оно представлено в кипах книг по истории искусства»[39]. А логичным завершением триумфальной выставки стала шумная вечеринка в «Клубе», впрочем, как и любого другого показа в те дни в том сообществе.

Поток художников и их многочисленных друзей, поднимавшихся в тот вечер по трем пролетам шаткой лестницы, казался бесконечным. А сцену в помещении за красной дверью, куда обычно позволялось входить только членам «Клуба» и их гостям, можно было описать двумя словами – «безудержное веселье». Оно охватило всех. В одном углу задымленного чердака композиторы Джон Кейдж и Морти Фельдман договаривались о сотрудничестве с хореографом Мерсом Каннингемом. Чуть поодаль галерист Сидни Дженис был очень обходительным, исполняя танго. В центре бара Джон Бернард Майерс, крупный мужчина, развлекал публику экстравагантными карандашными набросками, заставляя зрителей умирать со смеху. Его недавно появившаяся галерея «Тибор де Надь» со временем примет в своих стенах работы многих художников второго поколения. А на фоне всего этого и моря виски, выпитого из бумажных стаканчиков, фонограф играл песню Луи Армстронга I’m Not Rough. Под нее на удивление разошедшийся обычно сдержанный Клем Гринберг безудержно свинговал с Хелен. Впрочем, танцевали все. Причем так, что казалось, пол вот-вот провалится. Джудит Малина, чей «Живой театр» послужил прототипом офф-Бродвея[40], после посещения той вечеринки написала в своем дневнике, что выставка на Девятой улице была полна чудес до самых краев[41].

Несколько следующих недель, вплоть до закрытия выставки в середине июня, ее участники по очереди стояли у двери в качестве охраны. Один из них, Левин Алькопли, приехал в Нью-Йорк из Германии. Там он изучал философию у Мартина Хайдеггера и получил диплом медика. Впоследствии Алькопли вынужден был бежать в США, спасаясь от ареста нацистами за контрабанду запрещенных книг. Уже в Нью-Йорке Левин узнал, что большая часть оставленных им на родине родственников стали жертвами холокоста. В Штатах мужчина увлекся живописью и вскоре оказался в среде художников-авангардистов из Гринвич-Виллидж. Они и стали его большой эстетической семьей. А выставка на Девятой улице была торжеством в честь этих родственных уз, причем не только для Алькопли, но и для остальных художников[42]. И вот одним тихим вечером, когда ему выпало охранять выставку, у дверей появилась пожилая чернокожая женщина. Она спросила разрешения войти.

– Конечно, входите, – ответил Алькопли на ломаном английском.

– А сколько стоит? – робко спросила дама.

– Бесплатно.

– Совсем бесплатно?

– Ну да, заходите и оставайтесь, сколько захотите.

Женщине было лет шестьдесят пять, но, по словам Алькопли, выглядела она намного старше. Сказывались непростая жизнь и долгие годы сегрегации, когда единственной работой, доступной для нее и ей подобных, был тяжелый ручной труд. «У нее были удивительно чувствительное лицо и изумление во взгляде», – вспоминал он потом. Когда женщина вошла, художник решил последовать за ней и посмотреть, что ее заинтересует больше всего. И с немалым удивлением обнаружил: дама, как правило, задерживалась перед теми абстрактными картинами, которые больше всего нравились ему самому. Задержавшись перед одной работой, женщина стала размышлять вслух: «Художник, который это написал, должен очень много знать». Тогда Алькопли спросил ее, часто ли она посещает художественные выставки.

– Нет, это впервые.

– А музеи?

– Тоже нет.

Тогда Левин поинтересовался, есть ли у нее дома какие-нибудь картины. Нет, ответила собеседница, но она любит вырезать красивые фотографии из журнала и вешать на стену.

– А почему?

– Мне нравится, когда вокруг меня картинки, – ответила женщина и спросила, можно ли ей привести на выставку своих родных.

Алькопли ответил утвердительно.

– Прекрасная выставка: так много разных форм, такое огромное пространство, – сказала посетительница, уходя.

Художника до глубины души потрясли ее вдумчивость и проницательность в оценке абстрактного творчества, которое все еще оставалось за пределами понимания львиной доли критиков и музейных чиновников. Благодаря той простой, скромной женщине Левин «понял там и тогда, что в народе есть своего рода аристократия, представители которой от природы отлично разбираются в искусстве. И эта их способность совершено не зависит от образования». Та «замечательная» женщина научила Алькопли, что «знать искусство и понимать его по-настоящему – совершенно разные вещи». «И это еще одна причина, по которой я никогда не забуду выставку на Девятой улице», – говорил он, посмеиваясь, много лет спустя[43].

Впрочем, никто из людей, которые были связаны с той выставкой, не забыл ее до конца своей жизни. В первую очередь это касается женщин, чьи полотна висели на самой важной экспозиции того времени наряду с работами коллег-мужчин[44]. Клем Гринберг сказал, что отголоски того шоу ощущались еще многие годы[45]. Да, по сути, они доносятся по сей день. Выставка на Девятой улице в корне изменила мир искусства.

Часть I. 1928–1948 годы

Ли

Глава 1. Лена, Ленор, Ли

Послушай, дорогой, я не сама себя родила, а человек, едва появившись на свет, получает очень много всего. В том числе целую кучу дерьма. А я не хочу ничего наследовать: я хочу сама выбирать, как жить. Хочу строить свою жизнь так, как это подходит мне.

Луиза Невельсон[46]

«Я отлично помню, как к нам впервые пришла Ли Краснер. Как она поднялась на второй этаж со своим портфолио в руках. Как она тогда выглядела и какое впечатление произвела на меня, на Лилиан Кислер?

Она была одета в черную блузку, черную узкую юбку, черные вязаные чулки и туфли на высоких каблуках… в самой ее походке чувствовались животный магнетизм и энергия, своего рода ослепительная надменность, которая никого не оставляла равнодушным».

Лилиан, в то время еще Олинси, впервые увидела Ли в 1937 г., когда работала секретарем на добровольных началах в самой передовой художественной школе в стране[47]. В сущности, это была не столько школа, сколько художественная мастерская под управлением одного немецкого художника, чей преподавательский талант заключался в способности вдохновлять учеников. Имя Ганса Гофмана было легендой среди художников, надеявшихся перенять манеру живописи, начало которой положил Мане и в которой впоследствии работали Кандинский, Миро, Матисс и Пикассо. Ли открыла для себя этих художников восемь лет назад в недавно организованном Музее современного искусства, но пока не нашла способ использовать их живописные приемы в своем творчестве. И единственным учителем, который мог ей в этом помочь, был Ганс Гофман.

«Я хорошо помню, как вошла в маленький кабинет Ганса и сказала, что наверху его ждет уникальная ученица, девушка по имени Ли Краснер», – вспоминает Кислер. За несколько минут до этого Ли в качестве первого знакомства показала ей несколько рисунков, которые сделала студенткой и на сессиях рисования с натуры в Гринвич-Виллидж. Кислер поразила их сила. Это были не просто наброски обнаженной натуры. Казалось, художница вот-вот вырвется за пределы листа бумаги. Стиль Ли уже тогда был уникальным: линии темные, четкие и решительные. Лилиан рассказывала: «Ее работы были на голову выше всего, что я видела у студентов нашей школы… Я с первого дня поняла, что она необыкновенная». Кислер сама удивилась тому, что так решительно потребовала от Гофмана принять Ли. А он, поддавшись ее напору, вдруг сразу же согласился, удовлетворившись рекомендацией секретарши и даже не удосужившись взглянуть на работы молодой художницы[48].

Несколько дней спустя, когда Ли уже присутствовала на занятиях, Гофман вошел в мастерскую во время рисования с натуры. Переходя от студента к студенту, он критиковал их работы на своеобразном английском, так щедро приправленном немецким, что порой его речь невозможно было разобрать[49]. Напряжение в классе во время таких сеансов критики становилось почти осязаемым. Оценка Гофмана отвечала критериям Парижа до Первой мировой войны, где он писал рука об руку с самими Матиссом и Пикассо. Итак, подойдя к Ли на том первом уроке, Гофман молча открепил ее рисунок от мольберта. Затем оторвал его нижнюю часть и переместил над оставшимся рисунком. Ли стояла и смотрела, лишившись дара речи. Ни представления, ни обсуждения того, что она хотела показать своей работой, – только звук разрывающейся бумаги. Комичный толстяк, нисколько не заботясь о чувствах ученицы, разрушил ее рисунок и перекомпоновал его!

«Помню, как Ганс позднее сказал мне, что да… это действительно очень сильная студентка, одна из самых сильных, но критика ей, безусловно, не помешает», – рассказывала Кислер[50].

Ли приняла вызов Гофмана и со временем вошла в плеяду звезд, зажженных этим учителем. Годы спустя кто-то по ошибке назвал Джексона Поллока в числе знаменитых учеников Гофмана. Старик поправил говорившего: Поллок был не его учеником, а учеником его ученицы Ли Краснер[51].

На редкость живая и энергичная молодая женщина, появившаяся в школе Гофмана, родилась в семье иммигрантов из России. Они держали в Бруклине лавку, торговавшую рыбой, овощами и фруктами. Родители назвали дочь Леной, но впоследствии она переименовала себя сначала в Ленор, а в конечном итоге в Ли. По ходу дела изменилась и фамилия художницы: из Красснер она стала Краснер. В 1921 г. Ли переехала из Бруклина на Манхэттен, чтобы изучать прикладное искусство в государственной средней школе для девочек. Затем в 1926 г., в 17 лет, девушка поступила и два года проучилась в колледже Купер-Юнион, который также предлагал учебную программу только для женщин[52]. Несмотря на сегрегацию по гендерному принципу, ни в том ни в другом учебном заведении Ли не вела жизнь затворницы. Довольно скоро девушка переехала в Гринвич-Виллидж и поселилась там среди интеллектуалов и богемы, чьи политические взгляды явно тяготели к идеям Троцкого, а вкусы в искусстве были исключительно французскими. Она всегда неосознанно жила свободно не потому, что читала о таком образе жизни в книгах и стремилась этому подражать. Просто такой уж была ее природа.

Жизнь Ли – это долгая история бунта. Еще девочкой она объявила, что больше не намерена исповедовать иудаизм. Ведь, если судить по словам ее утренней молитвы, Бог благоволит мужчинам больше, чем женщинам. Когда умерла старшая сестра Ли, она наотрез отказалась выйти замуж за своего зятя и взять на себя заботу об их детях, как это было принято в семьях иммигрантов – ортодоксальных евреев. (В результате Ли переложила это бремя на свою 14-летнюю сестру, чего та не простила ей до конца жизни.) В школе Ли постоянно выводила из себя учителей. Один из них писал: «От этой ученицы все время беспокойство… она вечно настаивает на том, чтобы делать все по-своему»[53]. Ли изначально наметила для себя альтернативный курс в мире, где женщина по умолчанию должна была подчинять свои интересы кому-то другому: сначала родителям, потом мужчине, за которого она выйдет замуж, а со временем – капризам своих детей. Краснер все это было не нужно. Однажды провозгласив себя прежде всего художницей, а не женщиной, Ли навсегда поставила себя вне рамок дозволенного и норм общества.

В 1920 г. американские женщины наконец получили право голосовать. Уже в следующие годы эти новые полноправные граждане преуспели в ряде областей, в том числе в медицине, юриспруденции и писательстве[54]. Но для женщин, которые хотели быть профессиональными художниками, дверь по-прежнему оставалась наглухо закрытой. И дело тут было не только в гендерном неравенстве. Дело в том, что освященная протестантской традицией этика Америки приветствовала тех, кто тяжело и добросовестно трудился, а не витал в облаках. Людей искусства и плоды их труда просто не ценили; их занятия воспринимались как излишние. В первой половине XX в. было неслыханно, чтобы даже мужчина-американец называл себя профессиональным художником и надеялся жить на доходы от этой деятельности. Особенно если он не относился к культурной элите общества и ежегодно не посещал европейский континент. Для женщины же это было почти что невозможно… если, опять же, у нее не имелось средств для того, чтобы уехать жить за границу[55]. Еврейская женщина из рабочего класса, такая как Ли, не могла о подобном и помыслить[56]. Много лет спустя Краснер объясняла бедственное положение женщины-художника исторической борьбой мужчин против женщин, столь же древней, как сама иудейско-христианская история. Ли просто отмахнулась от этого тяжкого бремени, сказав: «А что я могу поделать с этими пятью тысячами лет?»[57]. И твердо решила стать художницей, чего бы ей это ни стоило.

Ее первым творческим детищем стал феномен под названием Лена Ленор Ли Красснер Краснер. «Я возникла из ниоткуда», – объясняла Ли[58]. Ей никто не помогал материально. Родители позволили дочери делать все, что ей заблагорассудится, если только она ничего не будет у них просить. В детстве перед глазами Ли не было никакого примера, который мог бы вдохновить ее стать художницей. Единственной картиной в родительском доме была репродукция портрета королевы Изабеллы. Начав интересоваться искусством, Краснер, по ее собственному признанию, даже не знала точно, что означает это слово[59]. Так что о поддержке на выбранном девочкой пути не шло и речи. Наоборот, все работало против нее. Например, в школе Ли неоднократно получала плохие оценки, поскольку не могла выполнить академический рисунок так, как требовалось от учениц[60]. И все же она стояла на своем. С ранних лет ею двигала огромная внутренняя сила, столь же неоспоримая и неудержимая, сколь и необъяснимая.

В 1928 г. Ли бросила Колледж Купер-Юнион в поисках чего-то более серьезного и поступила в одну из старейших и лучших школ изобразительных искусств в США – Национальную академию дизайна. Одной из работ в ее портфолио при поступлении был автопортрет, который художница написала на пленэре, повесив зеркало на дерево. Картина была очень хороша, а композиция крайне необычна. И приемная комиссия не поверила, что работа написана в том месте и в той манере, о которых говорила абитуриентка. В результате ее приняли с испытательным сроком. Ли заняла свое место среди 600 студентов, получавших традиционное образование в области изящных искусств. Среди них был высокий белокурый русский аристократ, водивший роскошный, блестящий желтый кабриолет «линкольн»[61]. Звали его Игорь Пантюхов.

Семьи и Ли, и Игоря были иммигрантскими. Но если родители Ли были выходцами из штетла[62], то отец Игоря в свое время дружил с последним русским царем Николаем II (а по некоторым источникам, они даже были двоюродными братьями). Его семья до революции жила в пригороде, примыкавшем непосредственно к императорскому дворцу. Оказавшийся в борьбе между царской армией и большевиками на стороне проигравших, отец Игоря был вынужден увезти семью в безопасное место. После долгих скитаний они поселились в Нью-Йорке, в комфортной квартире на улице Сентрал-парк Вест[63]. Игорь был опытным портретистом и художником того классического стиля, который приветствовался в академии. Поэтому в школе он всегда преуспевал, выиграв множество призов, в том числе заветную Большую Римскую премию[64]. Он казался настоящим прекрасным принцем: талантливый, «поразительно красивый», экзотический. Но за те почти десять лет, когда они с Ли были любовниками, он проявил себя как жестокий антисемит и бесчестный пьяница. Например, однажды Игорь с сильным русским акцентом громко заявил, имея в виду Ли, что ему нравится быть с уродливой женщиной, поскольку так он чувствует себя еще более красивым[65]. В некотором смысле их сложные отношения послужили неудачным прообразом для будущего брака Ли с Поллоком. И Игорь, и Джексон были очень трудными, проблемными мужчинами. Они становились для Ли грузом, который она сама взваливала себе на плечи из уважения к их таланту и, несмотря на их многочисленные недостатки, из любви к ним. Краснер свято верила в то, что у нее хватит сил их спасти. И они тоже в это верили. «Меня лично никогда не удивляло… что она привлекала самых желанных мужчин. А почему нет? – сказала как-то Лилиан. – Она создавала вокруг них атмосферу, которой в их жизни не было бы без Ли. Она действительно заставляла все вокруг работать и двигаться»[66].

Игорь с Ли были весьма примечательной командой как в своей академии, так и в сообществе художников, живших рядом с Вашингтон-сквер-парком. Общительный и внешне очень уверенный в себе, Игорь дружил со всеми независимо от социального статуса. Но своим для него все же был более состоятельный класс: к нему принадлежали его родители, и попасть в него стремился сам Игорь. Он принялся учить Ли, как одеваться для выхода в свет. Как выбирать одежду, чтобы она подчеркивала все достоинства ее тела, которое часто описывали как сладострастное, фантастическое и «сияющее». Как использовать макияж, делая акцент на резких чертах лица, а не смягчая их. Под руководством Игоря Ли накладывала на веки по несколько оттенков теней, делала темные стрелки и густо красила ресницы, чтобы выделить голубые глаза. Желая увеличить и без того чувственные губы, она пользовалась темно-красной помадой. Яркими румянами девушка подчеркивала высокие скулы, окаймлявшие крупный и несколько надменный нос. Золотисто-каштановые волосы она стригла под модный в те времена боб[67]. Эта новая Ли не была красивой, но она поражала. Теперь лицо и одежда органично дополняли чрезвычайно яркую индивидуальность художницы. Она предоставила Игорю полную свободу в том, что касалось помощи ее превращению из школьницы в женщину, будущую Ли Краснер. Это стало еще одним знаком ее безграничного доверия и уважения к любимому мужчине. Ведь как раз в это время Ли дебютировала на зарождавшейся сцене современного нью-йоркского искусства.

В первые 30 лет ХХ в. «современное искусство» в США в основном означало искусство европейское. Это был деликатес, предназначенный только для очень богатых и безнадежно эксцентричных. В 1908 г. фотограф Альфред Стиглиц начал выставлять в своей маленькой галерее «291» в Нью-Йорке работы Родена, Сезанна, Пикассо и Матисса. Многие годы его галерея оставалась единственным местом в США, где можно было увидеть произведения авангардного искусства. А потом, в 1913 г., на углу Лексингтон-авеню и 25-й улицы прошла «Арсенальная выставка». Она включала примерно 1600 картин и скульптур, в том числе Ван Гога, Мунка, Сезанна, Пикассо, Бранкузи и Матисса. Эти произведения шли вразрез со вкусами и художественными стандартами американцев того времени. Масштаб выставки был огромным, а работы, представленные на ней, новыми и очень непривычными. Поэтому если раньше модернизм лишь вскользь упоминался в культурной истории США, то теперь он стал достоин отдельной главы. Далее «Арсенальную выставку» повезли в Бостон и Чикаго. Повсюду она доносила до посетителей, до глубины души пораженных увиденным, одну и ту же мысль: отныне искусство не обязано содержать узнаваемые образы людей или мест[68]. Художественным произведением можно наслаждаться как таковым и ценить его само по себе: за цвета, формы, манеру автора класть мазки. Нужно отмечать не только то, что мастер изобразил на холсте, но и то, что опустил. По сути, после появления фотографии реализм перестал быть нужным. Художник в современном обществе получил свободу создавать собственную реальность. Но подобная перспектива породила тревогу в некоторых слоях общества и пробуждала враждебность по отношению к тем американцам, которые осмелились идти по пути, проложенному ранее европейскими модернистами.

После «Арсенальной выставки» несколько особенно смелых коллекционеров и галеристов начали показывать новое искусство людям, которых заинтересовали эти огромные открывшиеся возможности. В 1920 г. Катерина Дрейер и Марсель Дюшан создали в Нью-Йорке «Анонимное общество», где сменялись разные выставки произведений современного искусства. В 1924 г. Дж. Б. Нейманн демонстрировал в своей галерее работы немецких экспрессионистов. А частная коллекция А. Е. Галлатина, включавшая произведения кубистов, обрела постоянное пристанище в Нью-Йоркском университете. Художники, жившие вокруг Гринвич-Виллидж, там буквально дневали и ночевали[69]. Но какими бы значительными ни были все эти начинания, они лишь подготавливали общество к главному событию – открытию самого важного института в американской культуре и изобразительном искусстве ХХ в. Речь конечно же идет о Музее современного искусства.

Идея создания этого музея зародилась в весьма неожиданном месте – Египте. Именно там жена Джона Д. Рокфеллера-младшего познакомилась с мисс Лиззи П. Блисс. Как оказалось, они обе давно мечтали о том, чтобы в Нью-Йорке появился музей, «в котором будет представлено… до некоторой степени возмутительное, авангардное искусство». На обратном пути в Нью-Йорк миссис Рокфеллер случайно столкнулась с миссис Корнелиус Дж. Салливан. Она также встретила идею создания подобного музея с большим энтузиазмом. И «дамы», как называли их впоследствии попечители музея, претворили свой план в жизнь[70]. После того как женщины сошлись на том, что такое учреждение действительно необходимо городу, их следующей задачей стал поиск подходящего человека для управления музеем. В сущности, был единственный кандидат, способный с самого начала взять на себя реализацию такого проекта. К тому моменту, когда дамы начали поиски управляющего, Альфред Барр-младший преподавал в колледже Уэллсли в Массачусетсе первый курс современного искусства, когда-либо предлагавшийся в американских университетах. В свои двадцать семь Барр, выпускник Принстона и Гарварда, больше всего в жизни мечтал стать директором современного музея. Принимая предложение дам, он написал: «Это то, чему я готов посвятить всю жизнь, без остатка»[71].

Внешне Барр походил на вежливого сельского викария со страниц романа Джордж Элиот[72]. Сын североирландского пресвитерианского священника, он был аскетом: вечно застегнутый на все пуговицы пиджак без единой морщинки, прическа волосок к волоску, маленькие круглые очки. Он буквально источал суровую праведность и, казалось, был совершенно чужд каким-либо страстям[73]. Но на самом деле в душе этого человека бушевала неукротимая любовь к современному искусству. К тому же он обладал безграничной энергией, необходимой для преодоления всех трудностей, с которыми в те времена непременно предстояло столкнуться устроителю музея, где планировалось экспонировать авангардное искусство. На пути у подобного показа действительно стояла масса преград. Например, в 1921 г. Метрополитен-музей, который осмелился выставить работы Мане, Сезанна, Матисса и Пикассо, жестко осудили за демонстрацию «вырожденческого культа» «невротических эго-маньяков», поклоняющихся «сатане»[74].

И все же 7 ноября 1929 г. в этих непростых условиях, да еще и через десять дней после экономического краха на Уолл-стрит, Музей современного искусства открылся на 12-м этаже здания на углу Пятой авеню и 57-й улицы. Первая экспозиция в нем называлась просто: «Сезанн, Гоген, Сёра, Ван Гог». «Это было похоже на разорвавшуюся бомбу… С тех пор ничто не поражало меня сильнее, пока я не увидела работы Поллока», – описывала Ли свою реакцию на ту выставку[75]. Художница отмечала: «Она стала для меня потрясением, сродни прочтению Ницше и Шопенгауэра. Это было освобождение… словно распахнулись двери»[76]. В результате Ли «почувствовала себя увереннее в том, что тогда пыталась делать»[77]. Ли и ее сокурсники отреагировали на выставку незамедлительно – бунтом. Они бросились в свой класс и в клочки разорвали классический фон, на котором позировал натурщик. А затем добавили в постановку элементы из повседневной жизни – одели обнаженную натуру, – чтобы впрыснуть в отжившие традиции своей школы хоть немного современности. Их учителя, вне себя от возмущения и раздражения, побросали кисти и покинули мастерскую[78].

Спустя два года скульптор Гертруда Вандербильт Уитни открыла на Восьмой улице Музей американского искусства своего имени[79]. Художественное сообщество на Манхэттене переживало взлет именно тогда, когда во всех остальных областях состояния обращались в прах. Первые годы Великой депрессии были отчаянными временами. Ли этот открывшийся доступ к коллекциям в новых музеях помог не так остро переживать материальную нужду, а в хорошие дни даже свести ее к разряду банальных неприятностей жизни. Но голод не тетка. Чтобы выжить, Ли бралась за любую работу в пределах своих возможностей: расписывала фарфор и шляпки, позировала обнаженной для других художников. (В сущности, страх перед нищетой, зародившийся в ее душе в тот период, сказывался на поступках и решениях Краснер до конца жизни[80].)

Игорю, получившему Большую Римскую премию от академии, удалось избежать бед начала Депрессии: благодаря призу он уехал учиться в Европу. Примерно в то же время 24-летняя Ли сделала серьезный практический шаг. Девушка устроилась работать учительницей в педагогический колледж, несмотря на то что раньше она свой диплом никак не использовала. «Я никогда не рассчитывала на брак как на способ решения своих финансовых проблем», – признавалась она[81]. А вечерами Ли, одевшись в шелковую пижаму, за ужин и чаевые работала официанткой в подвальном ночном клубе «У Сэма Джонсона» на Западной Третьей улице в Гринвич-Виллидж, между Макдугал-стрит и Томпсон-стрит[82].

Этим клубом управляли поэт Эли Сигел и бывший раввин, которого все звали просто Немцем. Сигел развлекал посетителей тем, что читал свои стихи, явно написанные под влиянием Гертруды Стайн. А в минуты особой щедрости они с Немцем позволяли художникам и писателям, завсегдатаям клуба, есть и пить бесплатно. В те дни сухой закон еще не отменили, и «пить» означало похлебывать кофе. Экстравагантные личности, любившие посидеть «У Сэма Джонсона», поглощали этот напиток галлонами[83]. Среди завсегдатаев выделялся один гигант, в свое время принявший отчаянно смелое решение отказаться от карьеры юриста ради того, чтобы писать стихи и беллетристику. По воспоминаниям Ли, он говорил всем, что пишет роман, «который заставит Достоевского выглядеть карликом». Звали парня Гарольд Розенберг, и все в нем было чрезмерным и драматичным[84]. Под два метра ростом, с угольно-черными волосами, густыми бровями, пронзительным взглядом и пышными усами, Розенберг прихрамывал, как Байрон. То есть при шаге не сгибал ногу, а отводил в сторону[85]. Некоторые называли его «великим еврейским пророком», другие – «пиратом» и «женской погибелью»[86]. Вопреки романтическому ореолу, при первом знакомстве Гарольд не произвел на Ли особого впечатления. Она сочла его каким-то дешевым. Даже спустя почти полвека художница вспоминала: «Гарольд со своим братом Дейвом приходили в клуб и проводили за столиком весь вечер, а потом уходили, не оставив ни цента чаевых, особенно Гарольд. Это было много лет назад, но и сейчас страшно выводит меня из себя»[87]. Однако, несмотря на искреннее раздражение повадками Розенберга, со временем Ли простила ему скаредность. Они стали близкими друзьями, соратниками и даже соседями. И пока ее русский любовник-аристократ наслаждался жизнью за границей, Ли получала от Розенберга и его единомышленников первые уроки политического радикализма.

В начале 1930-х гг. молодые еврейские интеллектуалы вроде Розенберга из окрестностей Нью-Йорка заполонили Гринвич-Виллидж. Собираясь в кафе и клубах, они и их местные друзья, художники и писатели, говорили отнюдь не об искусстве и эстетике. Напротив, они обсуждали, что нужно делать в условиях колоссального краха капитализма, начавшегося на Уолл-стрит[88]. Первоначальной реакцией на эти катаклизмы был шок. Никто толком не понимал, как можно было за столь короткое время так много потерять и как получилось, что от этого пострадало такое количество людей. За три года после первого финансового потрясения почти 25 % жителей США стали безработными, а четверть банков прекратила свое существование[89].

Поскольку правительство изо всех сил старалось умалить серьезность кризиса, первоначальный шок превратился в гнев. Забастовки охватили всю страну. Юнион-сквер в Нижнем Манхэттене день и ночь кипела протестами. Люди требовали работу, еду. Чтобы власти положили конец навалившимся на них страданиям, в которых они никоим образом не были виноваты[90]. Движение на многих улицах оказалось перекрыто из-за маршей. Недавно завершенные архитектурные проекты – Эмпайр-стейт-билдинг и мост Джорджа Вашингтона – стали истинным триумфом и наглядным свидетельством огромного человеческого потенциала США. Но в то же время Нью-Йорк выглядел так, будто надвигался конец света. Город и жители преобразились. Некоторые в итоге восприняли настрой, который один из современников назвал «менталитетом койота», то есть начали красть и мародерствовать, отбирая имущество у тех, у кого еще что-то осталось. Но для большинства жителей легендарная нью-йоркская суматоха просто превратилась в мышиную возню: на смену деловой атмосфере пришла жалкая борьба за выживание. На счастье, во всех этих невзгодах и тоске была возможность короткой передышки. Заплатив 10 центов за билет, зрители эпохи Великой депрессии толпами стекались в кинотеатры на гангстерские фильмы. Радостными криками они встречали каждое удачное ограбление, каждый результативный удар ножом в грудь власти[91].

А художники и прочие творческие люди в Гринвич-Виллидж искали спасения в «Клубе Джона Рида», который стал своего рода культурным филиалом коммунистической партии. К весне 1933 г. в эту партию вступили 200 местных художников и писателей[92]. «В этом проявлялся не столько их недостаток любви к Америке, сколько идея, будто где-то существует некая другая система, способная избавить людей от уничтожающего ужаса голода», – объяснял сценарист Джек Керклэнд[93]. В 1934 г. на чердаке дома на Девятой улице из членов «Клуба Джона Рида» сформировался Союз художников. На эмблеме Союза были изображены зажатые в кулаке кисти. Союз собирался защищать на редкость абстрактную концепцию «права художников» и для этого информировать их о появляющихся в городе подходящих рабочих местах[94]. Ли вступила в Союз вместе с Гарольдом и «Пикассо с Вашингтон-сквер», художником по имени Восданик Мануг Адоян. Он был ребенком, когда его семья спасалась от геноцида армян, и мать Адояна умерла от голода на его глазах. Нося на себе печать вечных страданий, Адоян даже изменил имя, чтобы отобразить эту боль. Художник стал Аршилом Горки: Аршил – от Ахилл, а Горки – искаженное русское слово «горький»[95].

Горки был среди местных художников фигурой легендарной. В своей мастерской на Юнион-сквер он работал не покладая рук. Ахилл мог писать день напролет, а затем поздним вечером соскрести с холста всю краску, потому что картина получилась недостаточно хорошей. А его работы практически никогда не были достаточно хорошими[96]. Казалось, этот парень изо всех сил старался создать полотно, которое оправдало бы тот факт, что ему посчастливилось избежать страшной бойни, забравшей жизни столь многих его соотечественников. За стенами мастерской Горки, одетого в длинное черное пальто, часто можно было видеть в компании двух волкодавов и двух лучших друзей: голландского художника Виллема (в американизированном варианте – Билла) де Кунинга и сумасшедшего русского по имени Иван Грацианович Домбровский. Последнего все знали как Джона Грэма и считали гением[97].

Вступив в Союз художников, Ли начала часто встречаться с людьми, составлявшими ядро этой организации. Вскоре, по словам Гарольда, она стала центральной фигурой. К девушке многие обращались за помощью[98]. Художник Ирвинг Блок назвал ее «большим колесом». Блок рассказывает: «В сущности, каждый раз, когда создавался какой-то новый комитет для той или иной функции, художники произносили свои зажигательные речи. Например, Горки восклицал: “Чего мы ждем? На 14-й улице есть арсенал, заберем там оружие, и вперед, на баррикады!” Ну, вы знаете все эти глупые, безумные разговоры, которые продолжались до тех пор, пока не создавался очередной комитет… И тогда все вечно ложилось на плечи бедной Ли Краснер… После невероятных лозунгов и призывов выступавший обязательно говорил: “И я отказываюсь от чести быть в этом комитете в пользу Ли Краснер… [Ли] довольно сильно углубилась в политику, я имею в виду, не в узком, а в более широком смысле. Она стала настоящим руководителем политических кампаний”»[99].

Так что Игорь, вернувшись в 1934 г. в США, обнаружил, что Ли-художница превратилась в Ли – лидера художников[100]. Игорь совершенно не интересовался политикой. Он только что приехал из турне по Европе, где людей искусства традиционно уважали и всячески превозносили, и ему, скорее всего, было очень трудно вписаться в жесткую жизнь, поглотившую его подругу. На каком-то этапе Игорь начал зарабатывать деньги на портретах светских дам, что довольно скоро привело к романтическим связям между художником и его музами[101]. Некоторое время он умудрялся сидеть на двух стульях: жил одновременно в Верхнем и Нижнем Манхэттене. Когда появилась возможность поселиться на 14-й улице вместе с Гарольдом и его женой Мэй Табак, Ли с Игорем ею воспользовались. По словам Мэй, квартира была настолько огромной, что обе пары могли проводить отдельные вечеринки, совершенно не мешая друг другу[102].

Ли и Игорь жили непосредственно над Юнион-сквер – так называемой Красной площади, где табличка над одним из кафе гласила: «Тут встречаются товарищи». И там они наблюдали калейдоскоп протеста[103]. Возбужденные толпы собирались ежедневно. Через мегафоны, в песнях и речовках лидеры призывали людей собираться каждый день и требовать от правительства всего, чего им так не хватало. Так и тянет сказать, что желанное облегчение тогда пришло к американцам каким-то чудесным образом, однако никакого чуда тут не было. Избавление наступило в форме созданного в 1935 г. управления общественных работ, среди бенефициаров которого оказались и американские художники. Когда президенту Франклину Делано Рузвельту сообщили, что художники голодают и нуждаются в помощи государства, он сказал: «А почему нет? Ведь единственное, что они умеют, – это писать картины. Конечно, должны быть какие-то государственные цели, для которых это пригодится»[104]. В результате этой простой поблажки на свет появился Федеральный художественный проект. Этой организации было суждено стать самой масштабной программой помощи художникам за всю историю США и первым шагом к созданию атмосферы, благодаря которой со временем произошла настоящая революция в истории искусств.

В тот период обычно Ли писала сцены за окном своей квартиры либо, взяв краски, спускалась в доки. Ее работы носили явный налет сюрреализма: мрачные, темные, наводящие на размышления архитектурные пейзажи без людей. Картины были такими же безрадостными, как время, в которое они писались. «В Нью-Йорке тогда отсутствовали настроение, атмосфера. У меня практически не было поддержки, я получала совсем мало, – объясняла Ли. – Мне казалось, будто я карабкаюсь на гору, сложенную из фарфора»[105]. Иногда она делала зарисовки в общественном центре «Гринвич-хаус» возле Шеридан-сквер, где художникам, которые хотели прийти и порисовать, бесплатно позировали натурщики. И вот однажды днем там появился человек, который спросил, не нужна ли кому-нибудь из присутствующих работа по специальности. Скорее всего, художники вначале решили, что это шутка. Шел пятый год Великой депрессии. Работа? Для художника? Тот человек даже не успел сказать, какая именно, но Ли не теряла времени на раздумья. Ее рука взлетела вверх первой. Мужчина посмотрел на рисунок девушки и записал ее имя. Несколько недель спустя она получила письмо с указанием, куда прийти, если ей все еще нужна работа[106]. Со временем Ли узнала: такое же предложение слышали тогда художники по всему городу. Гарольд, например, был на уроке рисования, когда «в класс ворвался парень, который сказал, что в Американской ассоциации искусства колледжей[107] художников нанимают на работу. Он говорил: “Хватайте картины, бегите туда и получите работу”». Даже люди вроде Гарольда, то есть занимавшиеся искусством лишь время от времени, помчались в Ассоциацию, где размещался нью-йоркский филиал Художественного проекта. «Казалось, туда сбежались все художники, которых мы знали», – вспоминала Мэй[108].

Художникам очень повезло с человеком, выбранным властями для управления проектом. Главой нью-йоркского подразделения стала женщина, прекрасно знакомая со специфическими потребностями местного художественного сообщества. В прошлом Одри Макмахон реализовывала менее масштабную программу помощи художникам штата Нью-Йорк под руководством Франклина Рузвельта, который тогда был губернатором этого штата[109]. Выбор генерального директора Федерального художественного проекта тоже вдохновлял и вселял надежду. Хольгер Кэхилл, предпочитавший, чтобы его называли Эдди, был весьма незаурядной личностью в духе героев Джека Лондона. Он сбежал из дома на Среднем Западе в 13 лет, забравшись на корабль, идущий в Китай. Потом, по возвращении в США, работал на ранчо и колесил по всей стране по железной дороге. В 19 лет Кэхилл открыл для себя Льва Толстого и пошел учиться в школу[110]. Чтобы управлять 5000 художников по всей стране, которые записались на работу под эгидой проекта только в первый год его существования, требовалось огромное количество энергии. По словам самого Кэхилла, в первый год он работал по семь дней в неделю с восьми утра до трех дня, и его деятельность была приправлена доброй долей авантюризма[111]. В отличие от многих арт-администраторов – да и вообще от большинства людей, – Кэхилл не боялся ни своих подопечных (хоть и называл некоторых из них психопатами), ни авангардного искусства, которое пытались создавать лучшие представители этой когорты[112]. Последним местом работы Хольгера на тот момент был Музей cовременного искусства: он временно заменял директора Альфреда Барра, пока тот был в отпуске. К моменту его назначения руководителем проекта Кэхилл жил в Гринвич-Виллидж с будущей женой, помощницей Барра Дороти Миллер[113]. Его задача заключалась в том, чтобы держать художников в узде и защищать их от консервативных сил в конгрессе, которые мечтали отменить финансирование проекта, ибо не видели в произведениях «богемных бездельников» ни малейшей ценности[114].

Первой постоянной работой Ли в рамках проекта стало иллюстрирование книги об окаменелостях. Она пребывала в полном восторге и от самой работы, и от мысли о том, что ей платят за занятие, которое она любит больше всего в жизни. Затем ей и Гарольду поручили ассистировать вспыльчивому художнику по имени Макс Спивак, который работал над настенной росписью. Он категорически не хотел, чтобы помощники даже прикасались к его работе. Но согласно правилам проекта они обязаны были каждый день приходить в мастерскую Спивака, и тот придумал для них задания. Он называл Гарольда своим «чтецом», а Ли – «помощницей по научной части»[115]. Мастерская Ибрама Лассоу находилась по соседству со студией Спивака. Лассоу вспоминает, как Гарольд, растянувшись в кресле, читал вслух книгу Сталина. Попутно он высмеивал прочитанное, то и дело говоря что-то вроде: «Нет, ну вы когда-нибудь слышали что-нибудь столь глупое?» А когда Сталин становился совсем уж невыносимым, Гарольд обсуждал с Ли поэзию и их любимого коммуниста Троцкого[116]. За эти усилия в конце рабочей недели каждому выдавали чек на 23 доллара 86 центов, равно как и сотне других нью-йоркских художников, включенных в зарплатную ведомость проекта.

«Вы себе представить не можете, как замечательно было получить эти деньги просто за то, что пишешь, – призналась художница Мерседес Маттер. – Если говорить об искусстве, то это, я думаю, было самым важным, что когда-либо случалось со мной и вообще с нашей страной». Проект действительно помог многим художникам и скульпторам выжить, но были у него и другие, довольно неожиданные последствия. Благодаря ему появилось сообщество, причем в той области, где прежде ничего подобного не было. Художники, которые раньше творили практически в изоляции, начали открывать работы друг друга. А еще проект повысил их самооценку: впервые правительство признало людей искусства как личностей, наделенных талантами, которые могут приносить пользу более широким слоям общества[117].

Получив первую зарплату в рамках проекта, Ли и ее друзья сбросились и купили бутылочку, чтобы отпраздновать зарю новой эры[118]. Тот факт, что частью этого процесса были женщины, весьма примечателен. В Белом доме времен правления Рузвельта на высоких должностях работало больше женщин, чем в любой другой президентской администрации США вплоть до 1990-х гг. Проект тоже был на удивление свободным от гендерной дискриминации: каждый пятый художник, получивший работу в его рамках, был женского пола, и платили им за работу ровно столько же, сколько коллегам-мужчинам. Признание того, что женщины могут быть профессиональными художниками и иногда ими уже являются, возвысило их до статуса, о котором они прежде могли только мечтать[119].

Что касается мужчин, то проект «положил конец идее, что быть художником как-то не по-мужски», как сказал скульптор Ибрам Лассоу. И действительно, легендарный образ художника-мачо, который стал определяющим для американских художников 1950-х гг., зародился именно в годы проекта. «У нас не было никакого желания выглядеть, жить или вести себя как люди искусства. В этом отношении мы скорее были антибогемой, – вспоминал времена Великой депрессии художник Джек Творков. – Мы даже одевались как рабочие… А еще нас отличало полное отсутствие общего самосознания, что вообще-то нехарактерно для американских художников. Хотя традиционно американские художники занимают противоположную позицию».

Художники обрели благодаря проекту признание, в котором так нуждались, со стороны как администраторов этой программы, так, и это главное, друг друга. И они, конечно же, не хотели отказываться ни от этого недавно завоеванного статуса, ни от столь необходимой им зарплаты. В 1936 г. под давлением реакционных сил в конгрессе Рузвельт засомневался, стоит ли продолжать финансировать проект. Тогда художники вышли на улицы с протестами[120].

Ли к тому времени уже стала членом исполкома Союза художников и была опытным агитатором. Потом она с гордостью заявляла, что видела изнутри некоторые из лучших тюрем Нью-Йорка[121]. Борьба с несправедливостью всегда заряжала ее энергией. В мировоззрении Ли все было черно-белым, правильным либо нет. И с ее точки зрения, загонять художников в условия, когда они вынуждены выбирать между едой и живописью, было совершенно неверным. Такую ситуацию следовало предотвратить. Одной из задач Ли была организация протестов Союза. И она приступила к делу засучив рукава[122]. В конце ноября члены Союза собрались в пивной на Третьей авеню, чтобы обсудить демонстрацию против сокращения финансирования проекта. Мужчины, женщины и даже дети столпились в зале, наблюдая за тем, как члены Союза планировали дальнейшие действия. Было решено устроить сидячую забастовку в кабинетах здания проекта и не прекращать ее до тех пор, пока власти не согласятся отказаться от своего намерения выкинуть художников из федеральной зарплатной ведомости[123].

Во вторник 1 декабря 1936 г. 400 художников прошли маршем по Пятой авеню к зданию проекта на Восточной 39-й улице, где их встретили 60 полицейских. Некоторые из забастовщиков прорвались внутрь и заняли кабинеты Одри Макмахон на восьмом этаже. В это время другие снаружи выстроились цепью и отказывались отступать хоть на шаг. Противостояние продолжалось, полицейские начали нервничать и пытались оттаскивать некоторых художников[124]. «Двое полисменов по обе стороны от меня схватили меня под руки и бегом потащили прочь, – вспоминала те события скульптор Евгения Гершой. – Потом все говорили, что это забавно выглядело: полицейские подняли меня, а я, пока меня несли, все равно перебирала ногами… мои ноги будто бежали по воздуху»[125]. Однако другим бунтовщикам повезло гораздо меньше. Женщин оттаскивали в сторону и избивали. Некоторые от ударов дубинками по голове теряли сознание. В тот день более 50 художников получили ранения. В полицейские фургоны запихали еще 200 протестующих. Их увезли в полицейский участок на 57-й улице и обвинили в хулиганстве[126]. Одной из задержанных была 23-летняя Мерседес Карлес.

Мерседес происходила из художественной элиты. Чаще всего ее описывали как «великолепную» или «элегантную» (а однажды кто-то даже назвал ее «яростно шикарной»). Ее отец, Артур Б. Карлес, был известным современным художником, а мать, Мерседес де Кордоба, – натурщицей[127]. Детство и юность Мерседес прошли в атмосфере одновременно классической европейской (она училась в пансионах благородных девиц во Франции, в Италии и США)[128] и исключительно богемной. Благодаря родителям она познакомилась со всеми, кто имел вес в мире искусства. Следовательно, когда Мерседес начала писать, у нее было полезное понимание того, что значит быть художником. Но при этом на ее плечах лежало весьма тяжкое бремя, ведь она последовала по стопам своего знаменитого отца. И тогда девушка сделала себя той, кем обожаемый ею отец не мог стать никогда: одновременно художницей и роковой женщиной в стиле традиционного французского салона. В этой второй роли ей очень помогало то, что она действительно отличалась экзотической внешностью и излучала сексуальность даже в самой банальной обстановке. И, будто бы всего этого недостаточно, Мерседес была на редкость очаровательной, интеллектуальной, талантливой и остроумной.

К декабрю 1936 г. Карлес собрала целую коллекцию любовников из нью-йоркского мира искусства; и последним на тот момент был Горки. Они познакомились, когда забирали еженедельные чеки за работу в рамках проекта. Вскоре Мерседес перевезла свой мольберт в его студию и начала писать бок о бок с мастером. Горки расширял ее горизонты тем, что давал читать сочинения Маркса, Ленина и Троцкого[129]. Именно эта идеологическая обработка и привела девушку к участию в стычке членов Союза с полицейскими. На собрании Союза художников Мерседес услышала, что планируется марш к штаб-квартире проекта. Вдохновленная Марксом и его теоретическими наследниками, она бросилась в мастерскую Горки, чтобы сказать ему: они непременно должны присоединиться к протесту. Но тот был увлечен работой и отказался идти. Поэтому Мерседес одна отправилась на то, что призвано было стать ее девическим актом политического неповиновения. «Я помню, как меня везли в фургоне в полицейский участок, а я все думала, что еще несколько лет назад и представить себе не могла, что однажды буду путешествовать по Парк-авеню таким способом»[130], – вспоминала Мерседес.

По прибытии в участок полиция рассадила задержанных художников по камерам. В одной из них оказались Ли Краснер и Мерседес Карлес. Любопытно, что, хотя обе девушки были участницами проекта и входили в довольно узкий круг общения Горки, раньше они никогда не встречались. У художниц оказалось так много общего, что пребывание в тюрьме стало для них одновременно и знакомством, и актом объединения. Когда дверь камеры открылась, они вышли оттуда лучшими подругами[131].

В четверг 3 декабря демонстранты должны были предстать перед судом. Во время регистрации первый из арестованных художников, которого попросили назвать свое имя, громко произнес: «Джим Пикассо!» Услышав это, другие тоже назвались именами известных художников или писателей[132]. «Кажется, я тогда стала Мэри Кэссетт. Не уверена. Выбор у меня был невелик, – вспоминала Ли. – Начался суд, секретарь суда зачитывала некоторые из наших имен… Боже, что тут началось… Вы знаете, когда вы слышите имя Пикассо, невозможно не обратить внимание. И все поворачивали головы, чтобы посмотреть, кто так назвался… Это было здорово, просто потрясающе»[133]. Под звуки частых ударов молотка и в шуме довольно потешного замешательства в суде полицейский, работа которого заключалась в вызове подсудимых, с огромным трудом произносил непривычные для него имена и фамилии: Анри Матисс, Жорж Сёра, Сезанн, Рембрандт и т. д. «Судья к тому времени все уже понял, да и все остальные тоже, и шум и смех в зале стояли невероятные», – рассказывал Спивак, который тоже был участником акции протеста. Художников признали виновными в нарушении общественного порядка и присудили «десять дней условно… несмотря на то что судья хохотал и тоже явно наслаждался происходящим»[134].

Следующий, 1937-й год стал для Ли трудным и поворотным. Гарольд начал работать в Федеральном проекте для писателей, который устраивал его больше, чем Художественный проект. Через год они с Мэй переехали в Вашингтон[135]. В результате Ли с Игорем пришлось сменить огромную квартиру на 14-й улице на гораздо меньшую на Девятой; они поселились там вместе с другом Билла де Кунинга Робертом Джонасом и бывшим президентом Союза художников Майклом Лоу[136].

В тот период обязанности Ли в рамках проекта стали скорее административными, нежели связанными с искусством. «Она начала пристраивать картины художников, что было чрезвычайно важно, – рассказывал Гарольд. – Ей приходилось ходить и убеждать директоров школ и чиновников разного рода, чтобы те спонсировали художественные проекты управления общественных работ… Ли стала кем-то вроде продавца произведений искусства в рамках проекта»[137]. Сотрудничество с Союзом художников также становилось все более неприятным. Влияние коммунистической партии на организацию сильно возросло. Благосклонностью пользовались в основном художники, которые являлись членами партии и творили в стиле соцреализма, изображая в основном страдания трудовых масс под гнетом кровопийц-капиталистов. Ли, возможно, и соглашалась с базовой идеей коммунизма, но считала такое искусство чистой пропагандой. Это привело к конфликтам с некоторыми ближайшими соратниками и поставило под угрозу статус лидера, который она к тому времени приобрела[138].

И как будто было недостаточно всех этих проблем на профессиональной ниве, жизнь с Игорем стала совершенно невыносимой. Он тоже участвовал в проекте, но большую часть времени проводил, работая над заказами – портретами богатых женщин, чьим обществом художник наслаждался. А еще он много пил и все чаще оскорблял Ли. Однако ужасное поведение Игоря вместо того, чтобы заставить Ли уйти, делало ее любовь сильнее. Она подхватила заразу, которую друзья назвали тяжелым случаем слепой преданности. «Она была так безумно в него влюблена, что прощала ему все», – вспоминал художник Джон Литтл[139]. Впрочем, столкнувшись со сложностями и с переменами во всех областях жизни, Ли в конце концов пересмотрела всю ситуацию. Она поняла, что за два последних бурных года нарисовала и написала совсем мало. И в 1937 г. художница была психологически готова восстановить контроль над своей жизнью, опять посвятив ее искусству, но на этот раз своему. Зимой того года и случилось незабываемое появление Ли в школе Ганса Гофмана.

Мерседес в прошлом тоже была ученицей Гофмана (и любовницей старика) и частенько неофициально подбирала студентов для его переживавшей нелегкие времена школы[140]. Друг Ли Джон Литтл также поступил к нему на учебу. Скорее всего, Ли к Гофману привели именно рекомендации Джона и Мерседес. Последний рассказывал, что сразу после появления в школе Ли «устроила всем сущий ад», ставя свой мольберт там, где ей хотелось. Пусть даже это означало, что другому студенту придется искать новое место. Художник Фриц Балтман вспоминал Ли как «пылкую студентку, вздорную и блестящую… и удивительную занозу в заднице для всех остальных»[141]. Более слабые студенты ворчали, но те, кто был посильнее, уважали Ли и учились у нее. По словам Лилиан, в то время даже появилась группа «наблюдателей за Ли». Кислер рассказывала: «Она была такой же студенткой, как все, но другие воспринимали ее всерьез… Я имею в виду, что они считали ее живописцем из живописцев, профессиональным художником»[142].

И Ли вернулась на избранный ею ранее путь. Художница спросила себя: что ей больше всего нужно в жизни? И ответила: творчество, всегда только оно. Скоро с помощью Гофмана она прорвется в абстрактное искусство – как раз в тот период, когда весь окружающий мир начнет погружаться в хаос.

Глава 2. Шторм надвигается

Я обнаружила, что с помощью цветов и форм могу говорить то, что никогда не смогла бы сказать иначе, – то, для чего у меня никогда не нашлось бы слов.

Джорджия О’Кифф[143]

Десять лет назад, после ухода из Национальной академии дизайна, Ли подверглась сильному воздействию нового искусства и нетрадиционных взглядов на творчество. Музей современного искусства предлагал десятки экспозиций, отражавших разные направления европейского модернизма. Тут тебе и удивительный свет импрессионизма; и эмоциональная конфронтация с цветом и формой, присущая экспрессионизму; и иллюзия движения у футуристов; и сведение природы к набору углов и плоскостей, характерное для кубизма. А еще были выставки аутентичного мексиканского и африканского искусства и произведения так называемого примитивизма, изысканные и сложные в исполнении и на редкость интригующие в интеллектуальном плане. Ли снова и снова возвращалась в залы музея, чтобы смотреть на эти работы и усвоить их уроки. Она обнаружила: хотя все эти произведения представляли разные культуры и эпохи, их объединял один общий, неоспоримый и трансцендентный элемент – тайна.

Нужно сказать, открытия, сделанные в музее, порождали бурную дискуссию. Ведь нью-йоркские художники изо всех сил старались постичь нечто неуловимое, чтобы применить это в своей работе. В то же время начали появляться многочисленные книги и журнальные статьи, авторы которых делали попытку объяснить запечатленное на холсте словами. В результате возник новый язык для бесед об искусстве, который подпитывал еще более активные и горячие дебаты. Что имел в виду Кандинский, говоря: «Необходимость создает форму»?[144]. Действительно ли сюрреалисты были правы в том, что бессознательное служит источником самых глубоких мыслей, и, следовательно, оно же является источником художественного творчества? «Если в компании присутствовал Горки, он всегда доминировал в разговоре, – рассказывала Ли о посиделках в “Джамбл-шопе” на Восьмой улице в Гринвич-Виллидж. Там они с друзьями проводили время за маленькими столиками в комнате со стенами, покрытыми красной плиткой, пили пиво и говорили об искусстве. Краснер продолжала: «И с Горки все разговоры сводились к Пикассо… Для тебя просто не нашлось бы места за столом, если ты не считал Пикассо Богом»[145]. Нью-йоркские художники могли бы посчитать, что таким провинциальным мазилам, как они, никогда не стать достойными почитаемой ими парижской школы искусства. Но, как луч света, в музее появился один голландский художник, чья жизненная история действительно успокаивала и утешала.

В ноябре 1936 г. в самом новом помещении музея – в бывшем доме семьи Рокфеллеров на 53-й улице – Альфред Барр открыл грандиозную выставку картин Ван Гога. Из-за масштабов экспозиции и количества людей, которые увидели ее по всей стране – более 900 тысяч, – она стала, пожалуй, первым настоящим хитом в истории музейного бизнеса. В Нью-Йорке выставка пользовалась бешеной популярностью: в очереди к входу порой стояло до 140 тысяч человек, и приходилось вызывать наряды полиции для поддержания порядка[146]. Разумеется, посетителей вообще и художников в частности привлекали работы Ван Гога. Его маленькие полотна были столь же живыми и сияющими цветом, как в тот день, когда он писал их более полувека назад. Но людей привлекала также и история Ван Гога. Он был первым современным художником, биографию которого представили в музее вместе с его произведениями. Вдруг оказалось, что автор этих живописных шедевров – существо из плоти и крови, простой смертный. Люди, посетившие выставку, узнали, что Ван Гог был сыном сапожника. Он творил в нищете и полной безвестности и отдал искусству всю свою жизнь. История Ван Гога вдохновляла и демонстрировала: любой человек, живущий где угодно, может быть художником, если только у него есть талант и если он и правда очень сильно этого хочет. А еще его пример показывал: искусство – это действительно то, за что стоит умереть. Ведь скромный голландец в итоге предложил человечеству нечто поистине грандиозное, по сути, новый способ восприятия мира. История жизни Ван Гога, равно как и его полотна, вселила новую надежду и смелость в души Ли и ее товарищей[147].

Один из биографов Музея современного искусства впоследствии утверждал, что осенью 1936 г. Альфред Барр предложил не что иное, как «публичный учебный курс по истории модернизма, а школьной доской… стал его музей»[148]. Вслед за выставкой Ван Гога Барр, этот привратник у дверей в мир современного искусства, выпустил путеводитель-каталог «Кубизм и абстрактное искусство». Там описывались все вариации абстракционизма, существовавшие на тот момент: импрессионизм, фовизм, кубизм, футуризм, экспрессионизм. «Для многих [художников] это послужило катализатором, как когда-то “Арсенальная выставка”», – утверждала искусствовед Дори Эштон[149]. Те, кто искал для своего творчества новое направление, застыли на месте, ошеломленные десятками возможных путей. Но Барр не остановился на достигнутом. После выставки абстрактного искусства он в декабре того же года представил еще одну масштабную, в 700 работ, экспозицию – «Фантастическое искусство: дадаизм и сюрреализм». Это был первый столь полный показ такого искусства в США[150]. Скорость, с которой Барр организовывал все эти мероприятия, потрясала воображение. Возможно, он делал это намеренно, ибо некоторые попечители музея были от нового искусства в полном ужасе. Да, они поддерживали «современное» творчество, но не настолько же современное. Но им просто не хватало времени все это переварить, не говоря уже о том, чтобы отвергнуть. Отлично зная, что он не может рисковать благосклонностью этих важных покровителей, Барр, как правило, старался переубедить их не слишком утешительным аргументом: если современное искусство кажется безумным, то это просто потому, что оно точно отражает свое время[151].

В 1937 г. музей готовился к переезду на два года во временное помещение, пока не будет построено более вместительное здание. Количество посетителей превзошло самые смелые ожидания, и он явно перерос свой первый пятиэтажный дом. Как ни странно, Великая депрессия породила в Америке настоящий культурный бум[152]. Специалисты по истории общества предполагают: поскольку профессии, которые ранее пользовались наибольшим уважением общества, внезапно исчезли, некоторые люди пересмотрели свои приоритеты. Они обнаружили, что богатая жизнь включает в себя нечто большее, чем финансовый успех, и это большее связано с созданием произведений искусства, будь то картины, стихи, музыкальные произведения или пьесы. «Утратив состояние, я обрел творчество, – написал поэт Э. И. «Ип» Харбург, автор песен для фильма «Волшебник из страны Оз». – И почувствовал себя так, будто только что народился на свет»[153].

Другие утверждали, что культурное возрождение Америки стало следствием государственного финансирования искусства через управление общественных работ. Эта программа не только обеспечила художников средствами к существованию, позволив им заниматься творчеством, но и сделала искусство частью мейнстрима американской жизни. Детей в школе начали обучать музыке и живописи. В больших и маленьких городах, жители которых раньше не видели ни одной постановки, создавались театральные кружки. Ларри Риверс вспоминал, как мальчиком смотрел на фреску, изображенную в рамках проекта на стене его школы в Бронксе. В нем зарождалось и крепло представление об искусстве как о чем-то реально существующем, живом[154]. Люди, измученные годами Великой депрессии, в поиске облегчения толпами стекались в места, где они могли его найти, хотя бы на пару часов. Они слышали и видели не просто музыку или театральные постановки. На их глазах протекала новаторская работа, в ходе которой создавались новые звуки и способы коммуникации[155]. Это время стало золотым веком и для американской литературы. Авторов, которых запоем читали нью-йоркские художники, интересовало не столько то, что писать, сколько то – как[156]. К середине 1930-х гг. творческие люди, которые работали со словом и звуками, сделали ряд огромных и смелых шагов и вышли на совершенно новую для них территорию. А Ли и ее друзья вынуждены были признать, что американская живопись и скульптура плетутся в хвосте. Но каким-то непостижимым образом это осознание вместо того, чтобы повергнуть их в депрессию, породило всеобщий восторг. «Повсюду царили поразительный подъем духа и вера в великое будущее», – вспоминал Джордж Макнил, который в то время делил с Ли мастерскую. И это будущее, как считали они, принадлежало художникам-абстракционистам[157].

Для художницы Ли была на редкость прагматичной. Вместо того чтобы страдать в одиночку, с муками и болью распутывая сложные взаимоотношения между линиями, плоскостями и цветами на полотнах обожаемых ею европейцев, она решила искать ответы на свои вопросы как можно ближе к источнику: в школе изобразительных искусств Гофмана. В его мастерской Краснер могла работать самостоятельно, пользуясь при этом преимуществами от критики учителя и комментариев сокурсников. В то же время ей были доступны идеи об искусстве, возникшие у Гофмана в Париже в героический период накануне Первой мировой войны, когда он работал рядом с великими мастерами.

Но была одна проблема. «Как минимум первые полгода учебы в школе я не понимала ни слова из того, что говорил этот человек, – вспоминала Ли. – Я обычно ждала, пока он уйдет, а потом подзывала нашего старосту Джорджа Макнила и просила его растолковать, что, по его мнению, хотел сказать Гофман»[158]. Своеобразный английский Ганса сбивал с толку всех его учеников. «Мы не могли понять, о чем, черт возьми, он говорит, – рассказывал художник Ник Кароне, – но чувствовали: от каждого произнесенного им слова зависит наша жизнь. Атмосфера работала на нас: она была серьезной, ты был серьезным и потому был художником»[159]. Впрочем, даже если герр доктор и знал, что студенты его не понимают, это, вероятно, все равно не имело особого значения. Ведь, по его собственному признанию, «никто в мире не способен правильно объяснить истинную суть искусства»[160]. Ценность имело лишь то, что Гофман мог передать без слов, – дух. Этот неповоротливый 57-летний маэстро посвятил искусству всего себя без остатка. По словам Гарольда, Гофман был убежден: «…быть художником… это самый привилегированный способ существования из всех доступных человеку»[161]. «Он говорил… о “тфор-ше-стве” так, будто больше ничего на свете не имело никакого значения»[162], – рассказывал Гарольд.

На чисто практическом уровне ученику Гофмана были нужны лишь ластик, коробка угля да пара листов бумаги. К концу урока угля не оставалось, а студент, если он выполнил задание учителя, был перемазан угольной пылью с ног до головы[163]. В школе Гофмана предлагались три сеанса занятий в день. Утром и вечером студенты рисовали c натуры. Днем они изображали скомпонованный учителем натюрморт. Ганс приходил в школу два раза в неделю посмотреть, как работают студенты. А по вечерам в пятницу он читал лекции. Его выступления были бесплатными и открытыми для всех желающих. Традиционные для профессоров из Германии, где Гофман основал свою первую школу, подобные обсуждения были совершенно в новинку для американцев[164]. Художники валили на его лекции толпами, так же как и литераторы. Из числа последних двое со временем стали известными арт-критиками и самыми спорными авторами, писавшими на тему искусства эпохи абстрактного экспрессионизма. Речь идет о Гарольде Розенберге и Клементе Гринберге. Обоих познакомила с Гофманом и его теориями Ли Краснер[165].

Люди, которые собирались на лекциях Гофмана, получали щедрую награду. Ганс преподносил им дискурс по теории и технике искусства. Его рассуждения в основном сводились к доктрине эстетического освобождения. В его идеях начисто отсутствовала преданность внешнему, изображаемому объекту. Да, изначально художнику необходимо черпать откуда-то вдохновение. То есть в начале работы он смотрит на натюрморт, натурщика либо пейзаж. Но потом мастеру надо освободиться, выйти за рамки желания просто воссоздать эту группу предметов, человека или уголок природы[166]. Главным объектом – а на самом деле и единственным – любого произведения искусства должен быть его автор. В то время как художник смотрит на предмет своего творчества, последний меняется. Он превращается в видение художником этого объекта. (Кстати, эта теория похожа на принцип неопределенности Гейзенберга в квантовой механике, согласно которому наблюдатель влияет на созерцаемую им реальность.) А после того, как художник изобразит объект, тот меняется дважды: становится видением художника и превращается в нечто материальное. Во всем этом была какая-то тайна. Истинное искусство отражает глубинные мысли и становится проявлением чувств художника. И если оно трогает чью-то душу, то это благодаря бьющемуся сердцу художника – сердцу Ван Гога. Гофман говорил:

Вы не можете отрицать сами себя. Вы спрашиваете: пишу ли я себя? Безусловно, ведь если бы я поступал иначе, я был бы мошенником. Я бы отрицал свое существование как художника. Меня тоже спрашивают: что вы хотите передать своим творчеством? И я отвечаю: ничего, кроме моей собственной сути. Разве можно рисовать или писать что-нибудь другое[167]?

Те, кто ходил на лекции Гофмана, кто был готов променять веселые, шумные пятничные вечера в Гринвич-Виллидж на утонченную атмосферу его мастерской, ждали его лекций так, будто он был оракулом. Подобное представление о нем Ганс обычно развеивал озорным образом. Он заканчивал свои изысканные, красноречивые выступления гаргантюанским хохотом и призывом: «Вурррук, вурррук, вурррук… найдите себя!»[168]

В рисунках Ли понимание принципов, которые проповедовал Гофман, начало проявляться очень скоро. Еще совсем недавно в портфолио, принесенное ею при поступлении в школу, входили рисунки отлично простроенной человеческой натуры, классические по позе и стилю исполнения. Под влиянием Гофмана и благодаря тому, что Ли активно изучала новейшее искусство на протяжении нескольких лет до прихода в его мастерскую, ее работы практически сразу же избавились от малейшего налета классицизма. Что бы ни начинала изображать Ли – живую натуру или натюрморт, – оно вскоре становилось серией простых фигур, которые чем-то напоминали людей или предметы, но выходили далеко за рамки их буквального описания. Позднее она рассказывала, насколько трудным оказался для нее переход от того, чему ее учили в Национальной академии дизайна, к кубизму, к которому призывал Гофман. Ее живопись того времени наглядно передает напряженную внутреннюю борьбу. А вот в рисунке этот переход произошел легко и стремительно. Сам Гофман не раз говорил: «Это настолько хорошо, что никогда не скажешь, что это нарисовала женщина». Ли принимала этот «комплимент» скрепя сердце. Кстати, к такому же комментарию прибегал в прошлом веке Дега, оценивая работы Мэри Кэссетт. И его же будут использовать в следующие поколения в отношении живописи, рисунков и скульптур, выполненных женщинами[169]. Впрочем, по словам Ли, до Гофмана ее работы вообще никогда не хвалили[170].

Гофман не обсуждал свое прошлое, но ученики знали его историю. Он открыл свою первую школу в 1915 г. в темной комнатушке в Мюнхене, где задержался из-за начала Первой мировой войны. Поскольку Ганс был немцем и, соответственно, формально врагом Франции, он не мог вернуться в Париж. В столице Франции Гофман прожил до этого десять лет. Он занимался живописью вместе с великими мастерами, тогда еще только проходившими период творческого становления. Ганс преподавал в Мюнхене до 1933 г. Потом международная обстановка снова заставила его задержаться, на этот раз в США. Адольф Гитлер стал канцлером Германии и уже через несколько месяцев начал одержимую борьбу против современного искусства и тех, кто им занимался. Жена Гофмана Миз тогда еще оставалась в Германии. Она жила в атмосфере опасности, стараясь сохранить на плаву его школу. Гофман, по словам Гарольда, «не был равнодушен к мировым событиям» и к нападкам на его друзей и коллег в Германии[171]. Но каким-то образом ему удавалось возвыситься над этими масштабными проблемами и сфокусироваться на своем искусстве. И, делая это, он также служил источником вдохновения для своих учеников. Гофман утверждал: долг художника перед обществом, особенно в темные и смутные времена, заключается в том, чтобы сохранять, взращивать и прославлять человеческий дух. И его слова находили отклик в душе художников из Нижнего Манхэттена, которые с тревогой и опасением наблюдали за происходящим в Европе.

Начиная с 1933 г. в прессе с тревожной регулярностью появлялись репортажи о переворотах в Германии, Испании и Италии, когда лидеры правого толка использовали военных и полицию для подавления якобы врагов государства, а попутно и для борьбы со всенародно избранными правительствами. Вскоре после того, как Гитлер стал канцлером Германии, были приняты законы, предусматривавшие увольнение с университетских должностей интеллектуалов, чьи взгляды были слишком левыми либо чьи предки не были чистокровными арийцами. К маю 1933 г. в кострах возле Берлинского университета горели стихи Генриха Гейне, романы Франца Кафки и Томаса Манна, а также научные труды Маркса, Фрейда и Эйнштейна. В апреле нью-йоркские газеты начали публиковать сообщения об убийствах, пытках и арестах евреев в Германии. New York Times в том месяце открыто объявила, что Германия, судя по всему, сошла с ума[172]. А к 1935 г. внимание мирового сообщества привлекала и Италия. По приказу дуче Бенито Муссолини итальянские войска вторглись в Эфиопию, чтобы свести старые счеты с этой страной. Игнорировать «подвиги» Муссолини, бродя по итальянским кварталам в окрестностях Гринвич-Виллидж, было совершенно невозможно. То тут, то там в окнах виднелись стоявшие на подоконниках статуэтки Муссолини. Их получали в качестве благодарности гордые земляки диктатора, которые пожертвовали золотые украшения для финансирования агрессии своего Отечества[173].

В те времена художники из Гринвич-Виллидж спорили в основном на две темы. Они говорили либо об искусстве, либо о «кризисе», который до 1936 г. означал Депрессию, но теперь подразумевал распространение фашизма. Нью-йоркские художники были по большей части иммигрантами или детьми иммигрантов с глубокими родственными связями в Европе. А еще они были тесно связаны с этим континентом через искусство и мастеров-художников, которых глубоко почитали. И искусство как таковое, и их коллеги оказались в большой опасности. Гитлер официально заявил 11 сентября 1935 г., что искусство «формирует самое неиспорченное, самое непосредственное отражение души народа» и потому должно прежде всего представлять «правдивую картину». С чьей точки зрения правдивую, можно было не спрашивать. В гитлеровской Германии существовал только один авторитет. Как рассказывает один из сокурсников Ли, во время перерывов в школе Гофмана она часто произносила страстные речи по поводу ситуации в Европе[174].

В феврале 1936 г. в Нью-Йорке состоялась трехдневная конференция, в которой приняли участие более 360 художников, писателей, дизайнеров и фотографов. «Мы впервые собрались сегодня вечером отчасти потому, что оказались в самом эпицентре очевидной общемировой катастрофы, – сказал писатель Льюис Мамфорд, открывая первый Конгресс американских художников. – Пришло время для всех, кто любит жизнь и культуру, сформировать единый фронт против [фашизма], чтобы быть готовыми защищать, охранять и при необходимости бороться за наследие человечества, воплощением которого мы с вами являемся как люди творчества»[175]. Президентом конгресса выбрали Стюарта Дэвиса, художника-абстракциониста. При разговоре у него двигался один угол рта, словно у гангстера. Дэвис считался лидером компании, собиравшейся в «Джамбл-шопе»[176]. Его коллеги-художники с энтузиазмом встали рядом с ним, объявив себя готовыми к любой борьбе. Но что они могли сделать? Создавалось впечатление, что в основном спорить друг с другом.

На заседаниях Союза художников, проводившихся по средам, довольно долго доминировали разговоры о разных протестных акциях, сидячих забастовках и государственном финансировании проекта. В 1936 г. их тема резко поменялась. Теперь все до хрипоты спорили по поводу долга художника в смутные времена. «Это были не заседания, а чистый ад», – рассказывал Джордж Макнил[177]. Художники, симпатизировавшие коммунистической партии, в произведениях которых преобладала социальная тематика, обвиняли абстракционистов в безответственной элитарности перед лицом надвигавшейся катастрофы в Европе. Ли и ее союзники отбивались от нападок, крича, что художник может выражать свою политическую позицию, не занимаясь прямой пропагандой. Искусство с четким политическим посланием всегда носит националистический характер, а национализм – отец фашизма. «Теоретически, – вспоминала Ли, – мы сочувствовали русской революции; мы противопоставляли идеи социализма догмам фашизма». Но добавляла: «Я, например, никогда не считала, что мое искусство должно отражать мои политические убеждения»[178]. Таким образом, былое единство художников, зародившееся на почве нищеты, начало распадаться перед военной угрозой, но только не в том, что касалось Испании. Эта страна стала символом романтической борьбы, и художники поддерживали испанцев с почти религиозным пылом.

«Было трудно найти писателя или художника, который не был бы страшно встревожен сообщениями, приходившими из Испании, или у которого не было бы по крайней мере одного друга, записавшегося добровольцем в интернациональную бригаду», – писала историк искусства Дори Эштон[179]. «В 1930-х годах, – вспоминал художник Гарри Холцман, – невозможно было пройти по улице в Гринвич-Виллидж, чтобы кто-нибудь не спросил: “Ну что, ты идешь? Ты уже записался?”» И, когда Испания погрузилась в ужасы полноценной гражданской войны, 3000 американцев действительно отправились воевать[180]. Это была, по их мнению, благородная борьба с предельно четкой линией фронта: законно избранные левые республиканцы, которые свергли военного диктатора и представляли огромный низший класс, боролись против военных, крупного бизнеса и влиятельных фракций в католической церкви. А еще Испания была страной, где родился Пикассо. Так что любой художник был просто обязан встать на ее защиту. После того как в гражданскую войну в Испании вмешалась Германия, эти настроения только усилились. От имени генерала Франсиско Франко Гитлер начал бомбардировки. Некоторые увидели в них подготовку к будущим военно-воздушным атакам по целям, выбранным уже самим Берлином[181].

В разгар многолюдного ярмарочного дня, 26 апреля 1937 г., нацистские самолеты разбомбили культурную столицу басков Гернику. За три часа почти 50 бомбардировщиков сбросили более 40 тонн взрывчатых веществ и зажигательных бомб; убегавших людей расстреливали с воздуха из пулеметов. Герника горела еще три дня. Треть населения города, 1600 человек, погибли в первом в истории человечества тотальном воздушном налете[182]. Даже люди, чье восприятие уже притупилось из-за сообщений о бесчинствах нацистов в Европе, были потрясены до глубины души. Бесчеловечность и трусость воздушного удара по мирному населению в городе, не имевшем никакой ценности с точки зрения военного искусства, за исключением того факта, что его населяли баски, четко показали: мир окончательно и бесповоротно сошел с ума. Фашизм боролся не с либерализмом, а против человечности.

Испания стала водоворотом, куда излились вся скрытая злоба и ненависть, которые годами вынашивались и мутировала после Первой мировой войны. Население этой страны пало жертвой. За два года войны погибло более 500 тысяч испанцев. В целом конфликт, по некоторым оценкам, унес около миллиона жизней. Одной из первых жертв стал всеми любимый поэт Федерико Гарсиа Лорка. Он вернулся в Испанию из Нью-Йорка в 1930 г., чтобы отпраздновать победу республиканцев. В августе 1936 г. его казнили солдаты Франко[183]. По словам Джорджа Макнила, человеку, который сам этого не пережил, ни за что не понять, какие ужасные чувства испытывало художественное сообщество из-за резни в Испании. «Ты посвящал всю свою жизнь сугубо личному искусству, в высшей мере эгоцентричному. А там, в Испании, царил ужас, кошмарный кризис, который, как ты знал, вел к поражению всего человечества. Тебя раздирали муки совести. Ты обязан был следовать своему предназначению в искусстве, но знал, что происходит в мире»[184].

Усиливающаяся фашистская агрессия не получила должного отпора, и Европа с потрясающей скоростью погружалась в кровавый хаос. Некоторые высказывали опасения, что он может распространиться и на Соединенные Штаты. Великая депрессия разорвала социальную ткань нации, и теперь повсюду царили озлобленность и недоверие. «И это была отнюдь не теория, – утверждал Макнил. – Никто не знал, куда движется наша страна. Фашизм и неонацистские группировки были повсюду. Никто не удивился бы, если бы реальное нацистское движение возникло в Америке»[185].

Темп жизни в Нижнем Манхэттене ускорился. Его жители уже не просто боролись за выживание; не могла не вырасти и важность искусства. В ближайшие годы Билл де Кунинг скажет своей ученице и будущей жене Элен, что она должна рисовать так, будто каждый мазок кистью может стать последним[186]. Эти эмоции зародились в художественном сообществе в конце 1930-х гг. «Некоторые из нас жили с убеждением, что… [война] в той или иной форме начнется с того момента, как впервые услышали разглагольствования Гитлера по радио», – рассказывал философ Уильям Барретт[187]. На фоне Великой депрессии и казавшейся неизбежной войны художники чувствовали, что от их творчества во многих отношениях зависит жизнь.

Художники – участники проекта были истинными мастерами в деле экономии, но, чтобы беречь деньги, их нужно иметь, хотя бы немного. В апреле 1937 г. президент Рузвельт и конгресс США все же урезали фонды управления общественных работ на 25 % по всем направлениям. В ответ на это Союз художников начал месяц протестов. Его члены вновь захватили нью-йоркскую штаб-квартиру проекта, но никакие протесты уже не могли предотвратить неизбежное[188]. В июле художники «отметили» массовые увольнения выставкой в ACA Gallery (Галерея американского современного искусства) под названием «“Розовые листки” побеждают культуру»[189]. Это была первая выставка, в которой Ли участвовала как профессиональный художник[190]. Учитывая вспыльчивую натуру девушки и сложность момента, совсем неудивительно, что ее дебют стал актом протеста.

Сама Ли уведомления об увольнении не получила. Но ее и без того жалкую зарплату урезали до 95 долларов в месяц, при том, что рабочая нагрузка сильно увеличилась. Но Игорь, казалось, не осознавал серьезности ни их финансового положения, ни времени, в которое они жили. Теперь у него был красный кабриолет, и он тратил деньги направо и налево. В это время художник начал писать портреты пассажиров первого класса на круизных лайнерах[191]. В результате они с Ли отдалялись друг от друга – фигурально и буквально. Конечно, Ли очень расстраивали их отчуждение и тот факт, что мир, в котором жил Игорь, не имел к ней никакого отношения. Но в те трудные дни она, очевидно, считала, что поддаваться личным скорбям или сожалениям эгоистично и недостойно. В любом случае для этого у нее было слишком много важных дел.

Летом 1937 г. Ли поручили закончить настенную роспись за Биллом де Кунингом, который в это время ушел из проекта. (Художник опасался депортации, грозившей ему, если бы открылось, что у него нет американского гражданства[192].) Это задание стало подтверждением высокого профессионального реноме Ли: их с Кунингом считали взаимозаменяемыми в деле реализации важного художественного проекта. Ли предложение приняла и начала работать в мастерской на Восточной девятой улице. Студию с ней делили Игорь и Джордж Макнил. «Эскиз [Билла] был почти полтора на два метра, – рассказывала она. – Им пришлось развернуть его и поднять его повыше, чтобы я рассмотрела»[193].

Ли прикрепила эскиз де Кунинга на стену. Она начала замерять и переносить отдельные элементы в увеличенном масштабе. Художница воспроизводила линии рисунка и светотени чуть ли не с религиозной точностью, насколько только это было возможно, чтобы сохранить оригинальный замысел де Кунинга. В тот период он изображал вполне распознаваемые человеческие образы: в основном фигуры мужчин, плоские и упрощенные, с глазами, выполненными в стиле Пикассо. Но для этой монументальной живописи он создал нечто совершенно новое. «Для де Кунинга это было на редкость бескомпромиссно и очень абстрактно», – рассказывала Ли. Билл периодически заходил в мастерскую, чтобы следить, как она превращала его незавершенную идею в живописную реальность. Конечно же, будущее произведение постепенно впитывало в себя и ее собственный взгляд на мир[194]. Эта фреска стала примером потрясающего сотрудничества двух больших талантов и укрепила их дружбу. По словам Ли, де Кунинг входил в «довольно тесную группку художников и их друзей», насчитывавшую «человек десять», с которыми она общалась в те времена[195]. Много лет спустя Ли будет настаивать на том, что эта небольшая компания была всего лишь кучкой приятелей. И будто бы они просто смотрели работы друг друга, потому что больше ими ровно никто не интересовался[196]. Но теперь, оглядываясь назад, мы ясно видим: когда Ли и ее коллеги-художники старались найти собственный путь в творчестве в атмосфере тревоги и всепроникающего страха той эпохи, зарождались первые ростки нового движения. И ему было суждено в корне изменить искусство и культуру США.

Глава 3. Конец начала

Мир вокруг нас был бы опустевшим и печальным, но не тот, что внутри нас.

Уоллес Стивенс[197]

В 1939 г. пирсы Ист-Сайда посетила Элеонора Рузвельт. Первая леди захотела посмотреть, как движется заключительный этап работы над настенной росписью, которую передали от Билла Ли. Элеонора была знаменита как лидер борьбы за права женщин. Именно ее заслугой в значительной мере было гендерное равенство в администрации ее мужа. И, скорее всего, увиденное в тот день ей очень понравилось. Одетая в забрызганные краской подвернутые синие джинсы и толстый свитер – на пирсе было довольно холодно, – Ли руководила командой из десятка мужчин. Они трудились над фреской размером 2 × 15 м, изображавшей историю мореплавания: от парусного судна до гидросамолета. «Создавалось впечатление, будто ширина нашей фрески километров пять, – вспоминала Ли. – Тот опыт впервые познакомил меня с сюрпризами масштаба»[198].

Прошло всего четыре года с тех пор, как Ли сама ассистировала другим художникам, но ее руководители в проекте признали и вознаградили ее за силу и серьезность. Проявилось это практически так же, как признание коллег по Союзу художников. Те обращались к ней, когда им нужно было решить те или иные проблемы. Всем было очевидно: этой женщине по плечу любая задача. Но сама Ли не хотела быть организатором. Ведь прежде всего она являлась художницей. Девушка настаивала, чтобы после завершения работ над росписью на пирсе ей позволили выполнить уже собственный живописный проект. А еще Краснер была уверена в том, что заслужила право заниматься именно абстрактной живописью[199]. Но даже в лучшие времена менеджерам проекта было крайне трудно найти фирму или государственное учреждение, которые нуждались бы в произведении абстрактного искусства. А в 1939 г. это было практически невозможно. Федеральный художественный проект по продвижению работ дышал на ладан. Никто во всей стране не знал, сколько еще денег будет выделено на искусство в условиях, когда неизбежность войны все настойчивее предъявляла свои требования. И Ли получила, наверное, единственный ответ, на который могла надеяться в тех сложных обстоятельствах: «Там посмотрим».

К этому времени Ли почти два года проучилась в школе Гофмана (которая тем временем переехала на Западную Восьмую улицу, дом 52, где находилась следующие 20 лет). Ее творчество серьезно эволюционировало. Но прорыв к ее 30 годам еще не произошел. Живопись Ли, в отличие от рисунка, все еще не отражала ее индивидуальность, так как была на редкость робкой и неуверенной. Возможно, Краснер надеялась: крупномасштабное живописное произведение, «большая стена», как его называли мексиканские монументалисты, станет для нее вызовом, необходимым для полной самореализации в живописи[200]. В этой насущной потребности она была не одинока: такие же эмоции испытывали тогда многие ее друзья-художники. Совершенно неожиданно для себя они оказались на международной сцене искусства, притягивая пристальное внимание критиков и коллег со всего мира.

Дело в том, что после бомбежки Герники в 1937 г. к нью-йоркским художникам напрямую обратился сам Пабло Пикассо. Он позвонил в Конгресс американских художников из Швейцарии в декабре этого года. Пикассо сказал, что очень хотел принять участие в конгрессе, но не смог. Нацисты от имени Франко разбомбили музей Прадо в Мадриде, и теперь великий художник занят тем, что пристраивает его бесценную коллекцию на временное хранение. Но Пикассо шлет нью-йоркским художникам привет и намерен сделать следующее сообщение:

Сегодня хочу напомнить: я всегда верил и верю до сих пор в то, что художники, которые живут и работают в соответствии с духовными ценностями, не могут и не должны оставаться равнодушными к конфликту, ставящему под угрозу высшие ценности человечества и цивилизации[201].

Получалось, что нью-йоркские музеи, коллекционеры и критики еще не определились в своем отношении к американским художникам, работавшим в той же самой среде, а Пабло Пикассо уже их признал. Эта высокая оценка и демонстрация солидарности с нью-йоркскими художниками и скульпторами резко подняли дух, царивший в мастерских от Восьмой до Четвертой авеню, равно как в каждом баре и кафе в Гринвич-Виллидж. А полгода спустя в литературно-политический ежеквартальный журнал Partisan Review, чьи редакторы вращались в среде художников из Нижнего Манхэттена, пришло письмо от Льва Троцкого. Еще один человек, почитаемый Ли и ее друзьями, описывал ту важную роль, которую они как художники играли в разваливавшемся на куски мире. Его письмо называлось «Искусство и революция». В нем Троцкий предостерегал американских художников, чтобы они не поддерживали сталинский Советский Союз, как многие члены коммунистической партии в Союзе художников. Троцкий обвинил эту партию в защите и поддержке такого направления в искусстве, как соцреализм. Его представители в циничных пропагандистских целях изображают «события, никогда не имевшие места». А еще, по словам Троцкого, художники не должны служить американским капиталистам и «загнивающему буржуазному обществу». По его мнению, человек искусства обязан работать ради удовлетворения только одного хозяина и покровителя – самого себя. Троцкий писал:

Искусство, культура, политика нуждаются в новой перспективе. Без этого человечество не двинется вперед. Но никогда еще перспектива не была столь грозной и катастрофической, как ныне. ‹…› Перед лицом надвигающейся полосы войн и революций всем придется давать ответ: не только простым смертным, но и философам, поэтам, художникам, как и простым смертным. ‹…›

Искусство может стать великим союзником революции лишь постольку, поскольку оно останется верно самому себе[202],[203].

Привыкшие общаться в основном друг с другом, нью-йоркские художники вдруг оказались вовлечены в намного более широкий диалог. Нью-Йорк не был, как с горечью думали многие из них, культурным захолустьем. И его не населяли провинциальные мазилы, которые не могли и мечтать о том, чтобы их когда-либо приняли в свои ряды легендарные коллеги из Европы. Внезапно нью-йоркские художники оказались достаточно важными и значимыми, чтобы привлечь внимание самих Пабло Пикассо и Льва Троцкого! Мастера из Нижнего Манхэттена начали рассматривать «искусство как способ спасения цивилизации, – рассказывала потом Дори Эштон. – Не политизированное искусство, а духовное, то есть апеллирующее к человеческому духу»[204]. На передней стороне обложки номера Partisan Review за август – сентябрь 1938 г., где была опубликована вышеупомянутая статья Троцкого, Ли написала свое настоящее имя – Ленор Красснер, официально вставая под его знамена. От этих убеждений художница не отказалась до конца своей жизни. Через долгие 50 лет, в день ее смерти, этот номер журнала по-прежнему стоял на ее книжной полке[205].

Волею судьбы нью-йоркские художники по-новому взглянули на самих себя и на свое творчество именно в тот момент, когда определенные силы в Европе совершенно открыто заявили о намерении уничтожить современное искусство. Гитлер и его приспешник Йозеф Геббельс понимали: для создания нового общества нужна новая мифология, и без искусства тут не обойдешься. Они не могли допустить существования независимых голосов, способных порождать мысли и пробуждать чувства, противоречащие их планам создания «чисто» арийской Германии. Это государство должны были населять легко поддающиеся манипуляции люди, которые в полной мере отвечали бы нацистским идеалам[206]. Поэтому с самого начала своего канцлерства Гитлер истреблял любое искусство, не отражавшее его эстетических приоритетов. Более того, согласно его приказу любой художник, который требовал свободу самовыражения, подлежал стерилизации или «наказанию»[207].

Летом 1937 г. одновременно с открытием выставки одобренных нацистами художественных произведений в мюнхенском Доме германского искусства Гитлер с гордостью объявил эту политику официальным курсом. Все сказанное им тогда резко противоречило тому, во что верили нью-йоркские художники. Гитлер, в частности, заявил: «здоровое» искусство не может быть интернациональным; оно должно быть национальным и отражать идеалы конкретной страны. По его словам, художники обязаны творить не ради самовыражения и не для самих себя. Их долг – выражать чаяния народа и создавать произведения искусства, приносящие пользу соотечественникам. И наконец, он сказал, что отныне в Германии строго запрещено любое произведение искусства, если оно непонятно смотрящему с первого взгляда и идея его автора не лежит на поверхности[208]. Примеры запрещенных работ – образцы так называемого дегенеративного, вырожденческого искусства – на момент этой речи уже были выставлены в другом месте Мюнхена. В одно складское помещение оказались втиснуты 16 тысяч произведений почти 1400 художников, в том числе картины Сезанна, Пикассо, Матисса, Гогена, Ван Гога, Брака и Макса Эрнста. По приказу Геббельса их собрал из разных коллекций любимый художник нацистской партии профессор Адольф Циглер. (Критики прозвали его Мастером Лобкового Волоска из-за его болезненной склонности в мельчайших подробностях изображать обнаженное человеческое тело.) После демонстрации населению образцов «вырожденческого искусства» произведения, имевшие международную ценность, распродали с аукциона, в основном швейцарским коллекционерам. Остальные было приказано сжечь[209].

Музей современного искусства в Нью-Йорке принялся спасать ситуацию. Он постарался выкупить как можно больше произведений, оказавшихся вне закона, и помогал их авторам уехать из городов, где бесчинствовали нацисты. Мольбы о помощи от художников, а на самом деле от всех граждан, которые хотели сбежать от Гитлера, массово начали поступать в США в конце десятилетия. Тогда всем стало окончательно ясно, что какого бы уровня жестокости ни достигла уже нацистская кампания, это было только начало[210]. Абсолютное осознание пришло 9 ноября 1938 г. В ту ночь в больших и маленьких городах на всей территории, контролируемой Германией, люди слышали одни и те же звуки: визг шин, топот сапог, звон разбитого стекла, выстрелы и отчаянные крики.

Прежде нацистское правительство неоднократно и с негодованием опровергало сообщения о том, что начата кампания насилия против евреев. После 9 ноября и погрома, который войдет в историю как «Хрустальная ночь», достоверность этих сообщений стала абсолютно неоспоримой. «Каждый корреспондент [иностранной] газеты в Германии и Австрии мог собственными глазами видеть и своими ушами слышать, что там тогда происходило», – сказал один историк. События, которые привели к «Ночи разбитых витрин» (еще одно название той страшной ночи), начались за месяц до этого. Одну семью польских евреев, жившую в Германии, выдворили из дома и отправили в концлагерь. Семнадцатилетний сын этих людей на тот момент находился в Париже. Услышав эту новость, он в ярости отправился в немецкое посольство в Париже с намерением убить посла. Но юноша обознался и выстрелил в дипломата более низкого ранга. Тот от полученных ран погиб. Геббельс назвал этот индивидуальный акт мести частью кампании «международного еврейства», цель которой заключалась в уничтожении Третьего рейха. Тем самым он развязал руки толпам нацистов, желавших принять ответные меры. В ночи на 9 и 10 ноября бандиты жгли синагоги, громили лавки и здания, принадлежавшие евреям, и разрушали еврейские школы. Они оставляли после себя заваленные битым стеклом улицы, трупы и навсегда сломанные жизни. Погром закончился арестами, но под стражу взяли не тех, кто был к нему причастен, а 30 тысяч евреев. Немецкий посол в США описал реакцию американцев на происшедшее как «ураган». Все крупные американские газеты поместили сообщение о погроме на первые полосы. События решительно осудили в тысяче редакционных статей[211].

После «Хрустальной ночи» правительство США несколько смягчило жесткие иммиграционные законы. Отныне очень небольшой категории людей, желавших покинуть Европу, въехать в Соединенные Штаты стало легче. Среди тех, кто пользовался приоритетом в первой волне иммиграции, были в основном художники, писатели, композиторы и ученые. Но даже такой, очень ограниченный, приток новых жителей вызвал у населения страны большую тревогу. В 1939 г. 95 % американцев не хотели никаким образом участвовать в европейской войне[212]. Кроме того, экономика США была все еще шаткой, и многие боялись, что орды нуждающихся беженцев заполонят страну и будут конкурировать с ними за дефицитные рабочие места и неуклонно сокращающуюся поддержку государства. Антииммиграционные силы в Конгрессе все чаще использовали этот страх в качестве предлога для отказа иностранцам во въезде в США. В 1938 г. была учреждена Комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности. Она всесторонне изучала въезжающих в страну иностранцев, особенно подозреваемых в принадлежности к коммунистической партии или в шпионаже[213]. Тревога и ощущение нависшей угрозы в некоторых американцах довольно скоро переросли в паранойю и ненависть. В феврале 1939 г. по Манхэттену прошли маршем 22 тысячи человек. Они использовали фашистские приветствия и несли американские флаги и плакаты со свастикой. Закончился марш пронацистским митингом на Мэдисон-сквер-гарден[214].

На фоне назревающего кризиса люди, мнение которых американские художники ценили выше всего, призывали их всецело сосредоточиться на искусстве. По их утверждению, задача художника состояла не в том, чтобы с чем-то бороться и что-то пропагандировать. Он должен творить и тем самым оберегать лучшее в человеческой природе. Однако американский Союз художников придерживался другого мнения. К 1939 г. эта организация почти полностью находилась под контролем коммунистической партии. Мало того, что в вопросах трудоустройства в ней явно благоволили членам партии, она еще и открыто поддерживала Иосифа Сталина, несмотря на союз, заключенный им с Гитлером. А еще сторонников Сталина в Союзе, казалось, ничуть не беспокоило то, с какой жестокостью он подавлял инакомыслие в своей стране. Начиная с 1936 г. с целью уничтожения политических оппонентов Сталина в СССР массово проводились показательные судебные процессы, прежде всего в отношении советской интеллигенции и творческих работников. Одной из первых жертв стал Лев Троцкий; его объявили врагом народа и приговорили к смертной казни[215].

Для Ли это стало последней каплей. Она довольно долго играла важную роль в прокоммунистическом Союзе художников, но теперь вышла из него. «В конце 1930-х годов мой опыт участия в левых движениях заставил меня отойти от них как можно дальше, – объясняла Краснер потом. – Под влиянием коммунистической партии они делали упор прежде всего на борьбе за политическую власть и влияние». Уйдя из Союза, Ли присоединилась к альтернативной группе «Американские художники-абстракционисты, созданной за три года до этого. Их целью были продвижение абстрактного искусства и обеспечение художникам-абстракционистам возможности выставлять свои работы[216]. «90 процентов американских абстракционистов были молодыми, и большинство из них училось у Ганса Гофмана», – рассказывала Мерседес, которая входила в эту группу с самого начала. А еще в этой организации было на удивление много женщин[217]. Ли привлекала абсолютная аполитичность абстракционистов. Она устала от споров и шумных протестов. Краснер все больше стремилась избавиться от всего – как в личной, так и в профессиональной жизни, – что отвлекало ее от творчества.

В начале лета 1938 г. Ли с Игорем отправились на его красном кабриолете в отпуск в Провинстаун. С ними поехали их друзья-художники, Розалинда и Байрон Браун[218]. Они выбрали Провинстаун, потому что там находилась летняя школа Гофмана. Атмосфера в ней была несравненно более расслабленной, чем в его нью-йоркской школе. Ганс открыл учебное заведение в Провинстауне прежде всего для того, чтобы получать средства на содержание своей мастерской на Восьмой улице. Оно пользовалось большой популярностью среди состоятельных американок по всей стране, которых искусство интересовало как способ убежать от отрегулированной до мелочей повседневной жизни. А еще школа была чем-то вроде частного летнего гарема Гофмана. Тот, приезжая в Провинстаун, совершенно не сдерживал свои дионисийские наклонности. «Он нахваливал старушек и отрезал яйца у молодых мужчин, – рассказывала Элен де Кунинг. – Он вел себя, как самец слона»[219]. Когда кого-то из учениц нужно было покритиковать, Ганс обычно игриво гладил ее ниже спины. Скульптор Луиза Невельсон, которая училась у Гофмана в Германии, возмущалась его выходками в США. Она обвиняла Ганса в том, «что он целует задницы богачей». А другой его друг описал поведение мужчины еще безапелляционнее: «Он трахал все, что двигалось»[220].

В Провинстауне Гофман был культовой фигурой: местные считали старика чокнутым. Он и правда разительно от них отличался. В городе жили в основном рыбаки, которые держали снасти в лачугах на берегу и селились в обитых вагонкой домишках, покрытых облупившейся краской. Жители наслаждались относительно изолированной жизнью вдали от суматошного материка[221]. Именно такое место – расслабленное и безопасное – и искала Ли, когда они с Игорем решили сбежать из Нью-Йорка и от бесчисленного количества личных проблем. «Главная их трудность заключалась в том, что Ли привлекала все больше и больше внимания», – рассказывала ее бывшая соседка по квартире писательница Мэй Табак. Когда Игорь и Ли познакомились, еще будучи студентами, он был знаменитостью, он грелся в лучах славы. Но все последующие годы Игорь никак не развивал свой талант. Со временем он начал напоминать певца, который наскучил публике, потому что его репертуар не пополнялся. По словам Лилиан Кислер, его уже никто не воспринимал всерьез как художника[222]. Ли же, напротив, работала все упорнее, и ее профессиональная репутация в среде коллег неуклонно крепла. И ей было крайне трудно понять творческую самоуспокоенность Игоря, не говоря уже о том, чтобы с ней смириться.

По прибытии в Провинстаун они сняли комнату на берегу. Вскоре компанию оживил Горки, приехавший к ним вместе со своим другом, Дэвидом Марголисом. Оба мужчины пребывали в состоянии экстатического восторга: они только что выиграли на игровых автоматах на пароме, который привез их на мыс. Причем приз был неожиданным и огромным по стандартам Великой депрессии – целых четыре доллара. Обычно меланхоличный Горки стряхнул с себя тоску, разделся догола и приказал всем остальным сделать то же самое. Они плавали и загорали голышом, мужчины боролись в набегавших на берег волнах, все слушали шутки Горки об их телах и громко хохотали. Вылазка на природу получилась на редкость приятной и легкой: практически никакого искусства (кроме разве что рисунков на песке) и никакой политики[223]. Но к желанному возрождению отношений между Игорем и Ли она не привела. Вернувшись в Нью-Йорк, они ссорились по многу раз в день. В конце концов осенью 1939 г. Игорь отправил Ли с ипподрома Пимлико в Мэриленде открытку, в которой написал, что уезжает во Флориду и просит попрощаться за него с их друзьями[224]. «Однажды он ушел без криков и ссор, – рассказывала Мэй. – Игорь взял с собой только написанный им портрет Ли и сел на автобус или в поезд. Он не мог понять новое искусство, хоть и считал себя большим художником. Его брат поехал в Испанию сражаться на полях гражданской войны. А Игорь отправился во Флориду, где мог вращаться в светских кругах в качестве “великого художника”»[225].

Ли осталась одна. В проекте ее отправили в неоплачиваемый отпуск. Чтобы свести концы с концами, ей пришлось продать радиолу, а затем переехать в небольшую квартиру по адресу: Восточная Девятая улица, дом 51. Ли решила украсить свое новое жилище, служившее и мастерской. Она попросила Байрона Брауна, который был талантливым каллиграфом, написать большими буквами через всю стену отрывок стихотворения в прозе Артура Рембо «Сезон в аду»[226]:

Кому служить? Какому зверю молиться? На какие иконы здесь ополчились? Чьи сердца разбивать я буду? Какую ложь поддерживать должен? По чьей крови мне придется ступать?[227], [228]

Браун написал стихотворение большими черными буквами – все, кроме строки «Какую ложь поддерживать должен?», которая была выведена синим. Ли говорила, что эти строки «выражают ослепляющую честность. Я верю этим строкам. Я сама это пережила. Я отождествляла себя с этими чувствами. Мне было отлично известно, о чем говорил поэт»[229].

В те времена среди художников было популярно писать на стенах мастерских стихи. Так им было о чем поговорить с коллегами, когда те заходили в гости[230]. Однажды друг Ли Фритц Балтман привел к ней в мастерскую начинающего молодого драматурга по имени Теннесси Уильямс. Тот хотел увидеть ее работы. «Они тогда так спорили [об этом стихотворении], что в результате я выгнала обоих. Мне не понравилось то, что они говорили, и я так и сказала: “Оба вон!”» – вспоминала Ли спустя годы с нескрываемой гордостью[231]. Роберт де Ниро-старший и его жена Вирджиния Эдмирал, оба художники, тоже видели стихи Рембо на стене мастерской Ли. Де Ниро, как ни странно, интерпретировал их следующим образом: Ли беспокоило то, что проект скоро закончится и ей придется искать новую работу. Но другие люди вкладывали в ее выбор более глубокий смысл: например, то, какие опасности таит в себе жизнь художника. А может быть, это был сугубо личный рассказ Ли о человеке, с которым она только что порвала после бурных и обременительных отношений. Или, вероятно, предсказание о не менее сложной жизни, ждущей ее в будущем с художником, который займет в ее сердце место Игоря[232]. Вообще-то к этому времени Ли уже довелось столкнуться с одним из аспектов сложной личности Джексона Поллока. Это случилось три года назад на танцах в Союзе художников. Пьяный Джексон отдавил ей ногу и вместо обычных извинений и любезностей заплетающимся языком спросил: «Потрахаться не хочешь?» Ли тогда проигнорировала вопрос и забыла о том случае – до того дня, как пять лет спустя не познакомилась в его мастерской на Восьмой улице с другим, трезвым Поллоком[233]. В этот раз она в него влюбилась.

1939-й был годом Пикассо. Осенью в Музее современного искусства открылась ретроспективная выставка его работ, охватывавшая 40-летний период творчества. Нью-йоркские художники смотрели ее по многу раз[234]. Пикассо в их среде невероятно ценили и уважали. Мастера привыкли считать его творчество апофеозом достижений в живописи, в сущности, пределом возможного. А еще они все мечтали о том, чтобы когда-нибудь, как в его случае, то, кем они являлись, полностью слилось с тем, что они делали. Ведь слова «Пикассо» и «художник» в то время стали практически синонимами. Но даже люди, наиболее знакомые с Пикассо и его искусством, оказались не готовыми к тому, с чем они столкнулись в мае 1939 г. на 57-й улице.

В галерее Валентайна Дуденсинга, расположенной по этому адресу, проходил сбор средств для испанских политэмигрантов, который спонсировал Конгресс американских художников. В поддержку этого мероприятия Пикассо прислал совершенно особенное полотно. Оно называлось «Герника»[235]. «Меня буквально выбросило наружу, – рассказывала потом Ли, которая, как многие ее коллеги, сразу поехала смотреть эту работу. – Выбежав на улицу, я четыре или пять раз обошла квартал. А затем вернулась, чтобы увидеть картину еще раз». Полотно более трех метров в высоту и почти восемь метров в длину не было похоже ни на что, что Ли доводилось видеть когда-либо прежде[236]. В нем Пикассо явно продолжал традицию, заложенную его великим соотечественником Гойей. Тот использовал искусство как средство документирования актов насилия государства по отношению к гражданам. Однако Пикассо использовал не более классический визуальный язык Гойи, а современные растиражированные образы и скудные цвета газетной печати. И это производило неизгладимое впечатление. «Непосредственная близость великого произведения искусства… за одну секунду меняет в тебе очень многое, – объясняла потом Ли. – За одно мгновение оно затрагивает так много струн в тебе, что ты не можешь сказать: “Я хочу так писать”. Все не так просто». Картина произвела на Ли такое впечатление, что? когда ее повезли из Нью-Йорка в Бостон, художница последовала за ней[237].

А Горки отреагировал на «Гернику» тем, что организовал на чердаке де Кунинга на 22-й улице собрание. С десяток художников услышали, как Горки, встав, провозгласил[238]: «Мы должны признать себя банкротами!» Вспоминая это, Ли добавила: «Что, как вы должны признать, было довольно ошеломляющим заявлением». Краснер цитировала следующие слова Горки: «И потому, я считаю, нам стоит попробовать объединить усилия и заняться составной живописью». Тут вверх взлетело сразу несколько рук. Художники хотели знать, что оратор имеет в виду под словом «составная». И Горки ответил: «Ну, я думаю об этом так: ты осматриваешь эту комнату и знаешь, что один из нас лучше других рисует, другой лучше чувствует цвет, у третьего наиболее удачные идеи. Для начала давайте выберем какую-то общую тему, а затем разойдемся по домам. И когда соберемся в следующий раз, каждый представит свою версию ее реализации». Смеясь, Ли вспоминала: «Что-то не припомню второго собрания по этому поводу»[239]. Так что, несмотря на призыв Горки, каждому художнику пришлось отвечать на вызов, брошенный Пикассо, в одиночку.

Весной 1939 г. в Нью-Йорке проходила Всемирная выставка, и Музей современного искусства приурочил к ней открытие своего нового помещения по адресу: Западная 53-я улица, дом 11. Первой в нем стала выставка под названием «Искусство нашего времени». Около семи тысяч мужчин во фраках или в смокингах и цилиндрах и женщин в вечерних платьях шли на одну из 40 вечеринок, организованных попечителями музея. Затем они все стекались на выставку. Всего десять лет назад этот музей казался авантюрой. В тот вечер, среди шелеста шелков и дыма дорогих сигар, стало очевидно: игра окупилась. «Я увидел ньюйоркцев, человек четыреста, устроивших чуть ли не давку, – рассказывал один из гостей. – Современное искусство, безусловно, завладело вниманием этой группы»[240]. Но, возможно, дело было не в искусстве, а в моменте. Мероприятие было таким шикарным, что наводило на мысли о «Титанике». Как если бы все присутствующие думали: это последняя по-настоящему большая вечеринка в этом городе и другой такой не предвидится еще очень долго. Президент Рузвельт, чей Федеральный художественный проект помог создать в США новую культуру деятелей искусства, обратился к собравшимся по радио из Белого дома с 15-минутной речью. Он сказал:

Это здание призвано служить делу мира и мирным устремлениям. Искусство, которое облагораживает и совершенствует жизнь, процветает только в атмосфере мира. И в этот час посвящения мы счастливы в очередной раз засвидетельствовать перед всем светом свою веру в святость свободных институтов. Ибо мы знаем, что искусство может процветать только там, где свободны люди[241].

В те дни казалось, что говорить об искусстве, не затрагивая тему войны, невозможно. Президент произнес тост за новый дом для современного искусства и за разместившиеся в нем произведения, в которых свободно выражали себя отдельные художники. Но многие из тех, кто его слушал – возможно, даже большинство, – понимали: мир в том виде, в каком они его знали, вот-вот изменится навсегда. И действительно, к концу 1939 г. в Испании одержал победу Франко, Китай воевал с Японией, а Италия вторглась в Албанию. Однако решающее событие того года наступило в сентябре, когда немецкие танки пересекли сухопутную границу Польши, а самолеты начали бомбить эту страну. Два дня спустя Великобритания и Франция объявили Германии войну[242]. Глобальный конфликт, который казался практически неизбежным, действительно начался. И то, что он был ожидаемым, отнюдь не делало его менее ужасным.

В тот день, когда Гитлер напал на Польшу, группа художников собралась в мастерской скульптора Исаму Ногучи на 12-й улице. В какой-то момент Горки начал рисовать и пригласил других присоединиться к нему. И это отнюдь не было очередным нелепым призывом к коллективной живописи. Рисование играло роль психотерапии. В детстве Горки уже пережил одну войну. Он знал, что ждет в Европе тех, кто угодил в эти страшные жернова. Художники в мастерской Ногучи вместе рисовали до рассвета, изливая на бумагу, как сказал один из них, «свое сердце». Их линии в карандаше, угле и цветной пастели обвивали и перерезали друг друга до тех пор, пока бумага не покрылась толстым слоем угля, мела и графита[243]. Они рисовали так, будто им было страшно остановиться. Кто знает, что произойдет, если они прекратят? Перспективы следующего утра были туманными.

Элен

Глава 4. Дочь Мари Кэтрин Мэри Эллен О’Брайен Фрид

По крайней мере, пока ты молод, в этом долгом обмане, называемом жизнью, ничто не кажется таким отчаянно желанным, как опрометчивый шаг.

Франсуаза Саган. Смутная улыбка[244],[245]

Сама Элен назвала это «короткой встречей, которая изменила все». Она рассказывала: «В тот день я встретила парня, которого не видела лет с двенадцати… Мы столкнулись на 34-й улице, и у меня в руках была стопка книг. Он спросил: “Куда идешь?”

Я ответила: “В Хантерский колледж. Видишь, у меня книги, и полно домашней работы, и…”

А он перебил: “Ты пишешь?”

А я ему: “Не-а, я не могу. У меня столько занятий! Я изучаю физику, математику, немецкий”.

А он говорит: “Но ты должна писать и рисовать, ты же художник. Тебе надо учиться искусству… Есть отличное место, называется Школой Леонардо да Винчи… Она находится на пересечении 34-й улицы и Третьей авеню”».

«Эта встреча изменила весь ход моей жизни. Если бы я в тот день не встретила Ларри Эккатани, то никогда бы не услышала о Школе Леонардо да Винчи. О ней тогда почти никто не знал, – вспоминала Элен. – И именно через эту школу я познакомилась с парнем, который потом представил меня Биллу. Если бы не она, я могла бы не встретить Билла еще лет двадцать. Или мы и вовсе с ним не познакомились бы. Так что все решила одна-единственная случайная встреча, и это вообще-то довольно жутко»[246].

На дворе стоял 1936 год. Восемнадцатилетняя Элен Фрид изучала математику в колледже. Каждый вечер она возвращалась домой на метро из Манхэттена в Бруклин[247]. Впрочем, это даже приблизительно не описывает эту девушку. Коварно соблазнительная, но при этом целомудренная, творческая, спортивная и эрудированная, она, казалось, все могла делать лучше других. А еще Элен была невероятно хороша в искусстве общения. Она даже могла убедить человека, проигравшего ей, в том, что они оба «отлично сражались и хорошо провели время». «Она была гением в деле жизни, принимая все ее противоречивые возможности, жонглируя всеми дарованными ей шансами, и любила все это без оглядки», – рассказывала ее подруга, поэтесса и писательница Роуз Сливка. А художник Эстебан Висенте назвал Элен «потрясающей, возможно, в какой-то мере безумным гением»[248]. Неудивительно, что ее друг детства Ларри Эккатани так удивился, узнав, что она занимается столь будничным, скучным делом, как учеба в колледже (справедливости ради отметим: в те дни такое времяпрепровождение было довольно необычным для молодой женщины). Дети, которые росли вместе с Элен в нью-йоркском районе Шипсхед-Бей, считали ее звездой, творческой личностью и художником[249]. А сама девушка полагала своим соперником на этом поприще самого Рафаэля, великого мастера эпохи Возрождения. В десять лет Элен пережила серьезное, хоть и короткое, потрясение, узнав, что он написал одну из своих лучших работ в 13-летнем возрасте. Впрочем, всегда уверенная в себе Элен, пережив первоначальный шок, подумала: «Что ж, значит, у меня еще в запасе три года»[250].

К тому дню, когда Элен столкнулась на улице с Ларри, она уже и сама отлично знала: учеба в Хантерском колледже не делает ее особенно счастливой. «Я чувствовала, что не контролирую свою жизнь, – вспоминала художница. – Не я выбирала, что мне делать»[251]. Рассказывая впоследствии ту или иную историю из своей жизни, Элен нередко искажала хронологию, стремясь показать, что все произошло быстрее, нежели это было на самом деле. Второстепенные события в ее памяти не задерживались, так как не имели значения. Но в этом случае, по-видимому, ее действия действительно были на редкость быстрыми и решительными. Итак, в тот же вечер, когда она случайно встретилась с другом детства, Элен нашла Школу Леонардо да Винчи, подала заявление о поступлении и вскоре была принята.

Одновременно девушка бросила Хантерский колледж и впервые в жизни попала в то, что сама назвала «зачарованным кругом», – творческую среду, полностью состоявшую из художников. Элен рассказывала: «Атмосфера там была свободной и легкой, художники и студенты бродили по коридорам. В одной аудитории скульпторы работали с глиной или камнем, в другой – студенты рисовали обнаженную натуру». Спустя годы де Кунинг описывала удивительное чувство «освобождения» от того, что «голую женщину все вокруг воспринимают как нечто само собой разумеющееся»[252]. Большинство преподавателей в школе были «сумасшедшими» итальянцами. Некоторых наняли на эту работу через проект, в том числе первого учителя Элен. Звали его Коррадо ди Маркарелли, или, на американский манер, Конрад Марка-Релли. Преподавателю было 24 года, и он, по словам Элен, водил машину «длиной в полквартала»[253]. Именно благодаря Марка-Релли, который станет другом Элен на всю жизнь, она начала понимать, что значит быть художником. Это и величайшая радость, и жертвы ради нее. «Меня интересовала работа, работа и работа, – рассказывала Элен о себе 18-летней. – Я хотела только одного: рисовать каждый день и целыми днями напролет, полностью раствориться в этом занятии»[254].

Элен всегда любила экстравагантно одеваться, а теперь она стала выглядеть как художник. «Она казалась удивительно красивой в своем черном плаще и берете. А еще она была на редкость уверенной в себе, – вспоминает сокурсница Элен Джейн Фрейлихер. – В юности у Элен были ярко-рыжие волосы и стрижка паж. А еще она говорила со странным акцентом, который невозможно было привязать ни к какой стране. Не думаю, что она его подделывала нарочно, но это определенно был не бруклинский говор»[255].

Теперь во время своих поездок на Манхэттен и обратно Элен возила альбом для рисования, карандаши и уголь, но таскать книги ей тоже приходилось. Решение бросить Хантерский колледж отнюдь не означало, что она бросила учебу. «Я из тех, кто пытается одновременно усидеть на двух стульях», – объясняла художница[256]. Однажды Элен не спеша вошла в студию, где студенты Марка-Релли писали натюрморт. Она привлекла внимание классного руководителя Роберта Джонаса тем, что несла толстую книгу о шизофрении. «Элен была очень красивой и очень современной», – вспоминал он. С первым все понятно, а на передовой характер ее взглядов ясно указывал тот факт, что в руках студентки была книга о психических расстройствах. Ведь дело было в те времена, когда интеллектуалы Нью-Йорка только открывали для себя Фрейда[257]. Элен тоже запомнила первую встречу с Робертом, хоть и по-другому. Она говорила: «Этот человек вошел и осмотрел класс, и я сказала себе: “Ага, сейчас он подойдет ко мне”. Потому что на мне был надет милый синий свитерок. И он подошел. И пригласил меня на свидание. Сказал, что поведет меня на выставку американских абстракционистов»[258]. В детстве и юности Элен много дней провела в Метрополитен-музее и в залах Коллекции Фрика. Вместе с матерью, братьями и сестрой она рассматривала великие произведения искусства, после чего самостоятельно делала их копии. У девушки с детства сложилось устойчивое впечатление: чтобы картину художника повесили в музее или показали на выставке, он должен быть мертвым и европейцем. То, что в экспозиции могут присутствовать работы живых американских художников, ей даже не приходило в голову[259].

Джонас оказался на редкость компетентным проводником для знакомства Элен с этим пока еще незнакомым ей миром. В свои тридцать он писал небольшие сюрреалистические работы и был частью художественного сообщества Нижнего Манхэттена. В тот год он даже немного пожил в одной квартире с Ли и Игорем[260]. Роберт пригласил Элен на действительно важное мероприятие в мире американского искусства – ежегодную выставку, проводимую «Американскими художниками-абстракционистами». Один критик из New York Post, посетив первую экспозицию под эгидой этого общества годом раньше, написал, что не видит будущего для абстрактного искусства. Для Элен же выставка 1937 г. стала истинным откровением. Даже 20 лет спустя она точно помнила расположение картин и имена художников[261]. Но Джонас сказал тогда, что, хоть экспозиция и хороша, лучшие абстракционисты – де Кунинг и Горки – на ней не представлены. Когда Элен пересказывала эту историю, иногда она говорила, что Джонас включал в список лучших, которыми пренебрегли, себя самого. Но художница решительно отказывалась считать его таковым. По ее мнению, «чтобы быть художником, надо быть безрассудным и бескомпромиссным». А Джонас, как чувствовала Элен, до смерти боялся жизни – качество из разряда совершенно для нее неприемлемых[262]. И все же, каким бы коротким ни было присутствие Джонаса в жизни Элен, он сыграл чрезвычайно важную роль: познакомил ее с Биллом.

В конце 1930-х гг. район Челси в окрестностях 22-й и 23-й улиц представлял собой грязную, заброшенную промышленную зону. Дома времен Гражданской войны когда-то были изысканными и модными. Затем их жильцы переехали в Верхний Манхэттен. Здания заняли и изменили до неузнаваемости мелкие предприятия. Затем, во время Депрессии, отсюда ушли и бизнесмены. То, что осталось на месте их фирм, было настоящим городом-призраком: целая вереница неприглядных строений с массой пустого пространства на верхних этажах. Арендодатели давно отчаялись найти кого-либо, готового арендовать помещение в этом негостеприимном районе[263]. И все же желающие нашлись: художники, поэты и композиторы. Эдвин Денби, поэт, которому было суждено стать одной из центральных фигур в жизни Элен, рассказывал, что вся эта творческая братия с огромной радостью оккупировала район, «никому не известный, неудобный и немаленький»[264].

Иногда в полуразрушенных домах можно было найти следы былой роскоши. Скажем, подметая пол, обнаружить прекрасный паркет. Или проникающий сквозь мутные стекла свет вдруг освещал изящное переплетение металлических перил, некогда окаймлявших элегантную лестницу. Разрушив стены, нередко можно было увидеть камин, который, хоть его и нельзя было использовать по назначению, по-прежнему ностальгически напоминал о теплом уютном доме. Но в основном сооружения были обветшалыми, с разбитыми окнами, неисправной проводкой, без ванн и горячей воды и с паровым отоплением «только в рабочее время»[265]. Хотя на нижних этажах еще работали редкие предприятия: прачечные, пекарни, складские помещения, – вечерами и ночами Челси казался совершенно безлюдным и заброшенным. «Выйдя на прогулку в полночь, ты видел, что первые этажи практически всех зданий темные, зато верхние этажи и чердаки со стеклянными крышами освещены, – рассказывала Элен. – Там жили художники, и из открытых окон часто доносилась музыка Стравинского»[266].

Однажды вечером, вскоре после вышеупомянутой выставки «Американских художников-абстракционистов», Джонас привел Элен туда, где обычно собирались члены Союза художников – в кафе «У Стюарта». Оно находилось в Челси, на 23-й улице, неподалеку от Седьмой авеню. Роберт хотел познакомить девушку с Биллом. В тот холодный вечер ярко освещенное кафе казалось маяком на темной улице; все происходившее за его огромными окнами было видно снаружи как на ладони. Де Кунинг сидел один, пил кофе и читал детективный журнал. Он был одет в тонкий пиджак и морскую фуражку. Элен заметила, что волосы мужчины удивительно светлые, почти до зеленоватого оттенка[267]. «У него был на редкость открытый и ясный взгляд, – вспоминала художница их первую встречу. – В любом случае, он был очень красивым». Билл находился тогда на мели, так как ему незадолго до этого пришлось уйти из проекта. Но все равно он оставался безупречно вежливым и купил гостям, которые к нему присоединились, по чашке кофе стоимостью пять центов каждая. Троица растянула эти напитки на несколько часов, до тех пор, пока кафе не закрылось. Затем художники вышли на улицу и продолжали говорить всю дорогу, направляясь на юг, к Вашингтон-сквер. За считаные часы – с момента прихода в кафе и до их возвращения на 22-ю улицу, где посетили мастерскую Билла, – Элен твердо решила, что выйдет за этого человека замуж[268]. Этот мужчина и его слова покорили ее. А оказавшись на чердаке де Кунинга, девушка влюбилась еще раз – теперь уже в его творчество. «У Билла на мольберте стоял портрет какого-то лысого мужчины. Это была очень спокойная картина… И я просто поняла, что Билл гений. Я имею в виду… сразу же осознала, в первую же секунду»[269].

Потом, на протяжении многих лет, когда Элен неоднократно рассказывала о той первой встрече, порой создавалось впечатление, что огромная мастерская Билла поразила ее не меньше, чем работы. Скорее всего, раньше ей не приходилось видеть ничего подобного. Девушка была родом из Бруклина и до сих пор делила спальню с младшей сестрой в родительском доме. В тот год Элен только начала знакомиться с «настоящими» художниками. Мастерская Билла в буквальном смысле слова была для нее новым миром. Ведь вся жизнь ее обитателей была подчинена одной цели – искусству. Позднее Элен с восхищением скажет, что студия Билла поразила ее своей «ясностью». Это была ясность кельи монаха: беленые стены, залитое светом помещение, безупречный порядок. На кухне Элен нашла «две чашки, две тарелки и два стакана». В шкафу висел один-единственный костюм[270].

Впрочем, спартанская суровость этой мастерской оказалась обманчивой. На самом деле жизнь Билла была куда более беспорядочной. Вот уже несколько лет он жил то с танцовщицей по имени Джульет Браунер, то с актрисой варьете Нини Диаc. Временами троица жила и спала вместе, а иногда женщины селились вдвоем отдельно от де Кунинга. Порой с Биллом жила одна Джульет. Казалось, он пассивно принимал присутствие этих женщин, когда они появлялись в его мастерской. Точно так же он относился и к их уходу[271]. Ни Джульет, ни Нини не были свидетельницами первого визита Элен на чердак Билла. Девушка могла видеть только очень интересного мужчину старше нее и с огромным талантом. Билл по приходе поставил пластинку. Это была «Весна священная» Стравинского. Хозяин включил музыку на полную громкость, и они с гостями сидели и смотрели на его незаконченную картину. Девушка была ослеплена. «Встретив Билла де Кунинга, – рассказывала она потом, – я просто поняла, что познакомилась с самым важным человеком в своей жизни»[272]. Билл, в свою очередь, был очарован Элен. «Тут все было предельно ясно, – вспоминал один из друзей художницы. – Он рассказывал о своих чувствах всем»[273].

Билл де Кунинг приехал в США в 22 года, за 11 лет до знакомства с Элен. В Роттердаме юноша тайком пробрался на шедший в Америку пароход «Шелли». Его интерес к Штатам зародился, когда он в детстве смотрел фильмы об этой стране. Люди на экране выглядели такими беззаботными и полными энтузиазма. США казались Биллу вожделенной альтернативой Европе, темной и скованной традициями. По прибытии в Америку молодой человек планировал «стать коммерческим художником, начать зарабатывать большие деньги, играть в теннис и знакомиться с теми длинноногими американскими девушками», которых он в великом множестве видел на фотографиях. И все это несмотря на то, что по-английски он мог произнести одно-единственное слово «йес». Играть в теннис Билл так и не научился («не очень-то и хотелось»), а вот с женщинами у него проблем не было[274]. Де Кунинг вообще умел очаровывать людей. Один из его друзей говорил, что у Виллема «менталитет трактирщика: ему все нравятся, и он со всеми ладит». Очевидно, эту полезную черту он унаследовал от матери, которая держала в Голландии трактир для моряков[275].

Де Кунинг невзначай начал карьеру художника в 13 лет. Он стал подмастерьем в фирме, которая занималась покраской и декорированием домов. Руководители быстро распознали природный талант юноши и посоветовали учиться по вечерам в художественной академии, что тот и делал на протяжении почти шести лет. Таким образом, к прибытию в США он уже изучил изобразительное искусство во всех его гранях: от рекламы до классики. И поэтому сразу, без особого труда, нашел работу и был единодушно принят художниками из Нижнего Манхэттена. Без сомнений, самой важной для Билла в этот период была встреча с Горки. Они стали практически неразлучны. А скоро к высокому смуглому задумчивому армянину и маленькому белокурому беспечному голландцу присоединились Стюарт Дэвис и Джон Грэм. Вместе они составляли костяк группы художников, известных в Гринвич-Виллидж как «модернисты»[276]. Все, кроме Грэма, были также частью компании, которая регулярно собиралась в «Джамбл-шопе» поговорить об искусстве и о политике. Туда входила и Ли. Компания эта не была особо примечательной – просто очередное поколение богемы, которая начиная с середины XIX в. называла своим домом Гринвич-Виллидж[277]. И, так же как в случае с их предшественниками, если среди них и была пара гениев, потребуются десятилетия или смерть, прежде чем их признает мир.

В плане личных взаимоотношений первая встреча Элен с де Кунингом породила в ней лишь невысказанную убежденность в том, что они непременно увидятся опять и со временем поженятся. В профессиональном же плане эта встреча в одночасье стерла у нее все опасения в отношении искусства, какие только были. В 1953 г. она напишет о другом художнике слова, которые, без сомнения, характеризуют и ее первый опыт общения с Биллом:

Кажется, почти каждый художник встречает в начале своей карьеры того, кто глубоко и часто необъяснимо влияет на все его последующие решения и установки. Самовыражение такой личности отождествляется с особым обаянием искусства, и это поражает некоторых людей столь сильно, что они стараются сравниться с ней до конца своей жизни[278].

Элен привлекало именно это обаяние искусства, хоть и исходило оно от пока не признанных, небогатых мастеров. После увиденного в мастерской де Кунинга и работ современных художников, которые девушка теперь искала во всех галереях и музеях, она вернулась в Школу Леонардо да Винчи с принципиально новыми взглядами на искусство. Но ее привлекали не только произведения абстракционистов. Элен тянулась к творчеству, которое отражало бы ее эпоху. Классическое искусство, преподаваемое на Третьей авеню, еще несколько недель назад пробуждало в ней величайший энтузиазм. Но теперь казалось постным, неинтересным. Она начала искать другое учебное заведение и благодаря еще одной случайной встрече нашла.

Как-то раз Элен вызвалась представлять Школу Леонардо да Винчи на собрании, организованном «Клубом Джона Рида». Он тогда пытался сколотить в рамках Союза художников молодежное, студенческое крыло. На собрании Элен познакомилась с красивым 20-летним русским художником по имени Милтон Резник, который представлял Школу американских художников. По словам молодого человека, она была «центром мира искусства». Для начинающего художника во многих аспектах все обстояло действительно так. Расположенная на 14-й улице школа находилась на перекрестке мировоззрений, где современное искусство встречалось с радикальной политикой. Художники и скульпторы из Союза художников, преподававшие там, не только учили студентов авангардному искусству, но еще и активно склоняли к левой идеологии. В Школе американских художников безраздельно доминировала коммунистическая партия[279]. Элен эта среда показалась опьяняющей, и она поступила. «Мне страшно нравились царившее там веселье и бесконечные споры о политике, – рассказывала Элен. – Меня воспитывали как католичку, но среди членов Лиги молодых коммунистов и оппозиционных троцкистских групп я чувствовала себя как рыба в воде. Мы исступленно спорили, час за часом, вечер за вечером»[280].

Элен входила в новую жизнь, пользуясь свободой, порождаемой двумя важными активами, которых не было у ее старшей подруги по искусству – Ли: молодостью и деньгами. Ли была на десять лет старше Элен. В те периоды, когда заработать художнику было практически невозможно, Краснер как взрослой женщине приходилось рассчитывать на себя. Элен же не было и двадцати, и она жила в родительском доме под крылом весьма состоятельного отца. Это, конечно, ничуть не умаляло ни ее преданности искусству, ни увлечения политикой, но жизнь Элен в тот период была исключительно веселой и беззаботной. Что же касается творчества, то и на этом пути первые шаги Элен были намного легче и приятнее, чем у Ли. Элен была беззаботной молодой и очень красивой начинающей художницей. Ее учителя (сплошь одни мужчины) с радостью, если не с восторгом, поощряли и направляли ее. В то же время Ли была их сверстницей и общалась с ними на равных. И все же, когда Элен делала первые шаги в мир авангардного искусства, который им с Ли предстояло делить не одно десятилетие, различия между этими двумя женщинами были менее значительными, нежели общие для них качества. В ряду остального их объединяли талант, сильный характер и безграничная смелость.

Элен с головой погрузилась в жизнь школы. Девушка училась, по ее словам, с 10 утра до 10 вечера, причем не только рисунку и живописи, но еще и скульптуре и литографии. А еще она начала работать натурщицей. Иными словами, Элен стала одной из женщин, наготу которых все воспринимают как должное – только вот к ней это ни в коем случае не относилось. Члены Союза художников единодушно признали Элен «самой красивой натурщицей». А она тем временем подружилась с Милтоном Резником, а позднее они стали любовниками. Этот измученный романтическими порывами юноша с точеными чертами лица и глубоко посаженными черными глазами был первым серьезным бойфрендом Элен[281]. «Мы вместе сидели на бурных собраниях Союза художников, слушали буги-вуги в Café Society Downtown[282]… ходили на зарубежные фильмы в “Риальто” на 42-й улице и на танцы в “Вебстер-холл” или гарлемские танцзалы, – вспоминала Элен. – Наконец-то каждую минуту своей жизни я делала то, что выбирала сама. Я освободилась от ограничений»[283].

Вскоре к паре присоединилась еще одна девушка, которая станет ближайшей подругой Элен на всю оставшуюся жизнь. Этой, как она сама себя описывала, «малюткой из Луизианы» была художница из Шривпорта. Как и Резник, во всех проделках и увлечениях она не отставала от Элен. Новую знакомую звали Эрнестина, но Элен, у которой не было времени на четырехсложные формальности, быстро урезала ее имя до Эрни[284].

Девятнадцатилетняя Эрнестина Блумберг приехала в Нью-Йорк на поезде в 1934 г. с 600 долларами. Деньги ей дал отец. Он позволил дочери жить вдали от дома, пока не кончатся эти деньги, а потом наказал возвращаться домой. (Спустя 81 год она все еще оставалась в Нью-Йорке.) Эрнестина приехала на север, чтобы принять участие в деятельности Лиги студентов-художников Нью-Йорка, но в итоге оказалась в Школе американских художников, где и подружилась с Милтоном и его девушкой Элен. «Я сразу подумала, что это одна из самых красивых и умных женщин, которых я когда-либо встречала, – рассказывала Эрнестина. – И она ни разу меня не разочаровала»[285].

Элен быстро реализовала первый из, как показало время, великого множества планов, связанных с Эрнестиной. Она заявила, что они должны вместе снять чердак. «Милтон с другом жил где-то по пути в Аптаун, и Элен решила, что тоже хочет иметь собственное гнездышко в Нью-Йорке, подальше от родительского дома, – вспоминала Эрнестина. – И они убедили меня (а я единственная из них работала) снять вместе чердак». Эрнестина работала «редактором по цвету» в Famous Funnies – первых современных американских комиксах, продававшихся в супермаркетах. Зарабатывая колоссальные 35 долларов в неделю, по стандартам своих друзей времен Великой депрессии она считалась настоящей богачкой. Их первый чердак находился на пересечении Четвертой авеню и 29-й улицы. «Люди, которые к нам приходили, не могли понять, что это за любовь втроем», – рассказывала Эрнестина[286]. На самом деле это было сожительство не втроем, а вдвоем, только в разных конфигурациях. Милтону и Элен нужно было место для работы и встреч. Чтобы лишний раз не волновать родителей Элен, они пригласили Эрнестину присоединиться к ним в качестве прикрытия. Но на самом деле Элен на этом чердаке не жила: ее мать требовала, чтобы дочь каждый вечер к 10 часам была дома. Поэтому Эрнестина и Милтон ночевали там вдвоем. «Все это выглядело со стороны ужасно странно, – рассказывала она. – У нас вечно толпились люди. Мы были молоды и немного безумны»[287].

В Гринвич-Виллидж нужно было хорошенько потрудиться, чтобы привлечь чье-то внимание. Обитатели Вашингтон-сквер всегда ценили нечто действительно незаурядное и нетрадиционное. А еще они были немного избалованы красивыми женщинами: в Гринвич-Виллидж их было в избытке. Но Элен и Эрнестина всегда притягивали взгляды. Девушки были примерно одинакового роста (Элен чуть выше, 1,68 м) с почти одинаковыми фигурами (стройными и мальчишескими). А вот волосы у них были разные: у Элен ярко-рыжие, а у Эрнестины – светлые, чуть золотистые. Вместе они были на редкость яркой парочкой, особенно когда бежали по улице в цветных колготках, диковинных туфлях и нарядах, собранных из вещей, купленных по дешевке в универмаге на Юнион-сквер. «Мы вечно что-то замышляли», – вспоминала Эрнестина.

Как-то, прогуливаясь по Девятой улице, они подошли к одной двери. «Элен сказала: “Я ненавижу парня, который тут живет. Это Макс Спивак… Давай заставим его спуститься, – вспоминала Эрнестина. – Мы позвонили в звонок и удрали”». Макса дома не оказалось, зато был парень, с которым он делил свой чердак. Бесконечно терпеливый скульптор Ибрам Лассоу прервал работу, преодолел пять лестничных пролетов и открыл дверь – никого. «Это, наверное, был единственный раз, когда он спустился, а внизу его не ждала девушка», – сказала Эрнестина о человеке, с которым она в то время не была знакома, но за которого спустя пять лет вышла замуж[288].

Жизнь Элен и Эрни текла быстро и свободно: темп задавала Элен. «Она была смелой до безрассудства, – рассказывала Эрнестина. – Летом в жару мы часто забирались на крышу нашего чердака, чтобы немного остыть. Элен становилась на самом краю и ходила по нему, балансируя. Когда мы переходили улицу, я ждала зеленого света. А Элен мчалась напролом, прямо между машинами, рискуя быть сбитой. И она никогда не признавалась в том, что испугалась»[289]. В 1960 г. искусствовед Лоуренс Кэмпбелл написал об Элен: «Она походила на человека эпохи барокко, так как совершенно не чувствовала собственных ограничений. Она вела себя так, будто могла стать чем и кем угодно»[290].

Ко второй половине 1930-х гг. в американском искусстве преобладали три стиля. Многие художники уцепились за обнадеживающий посыл так называемого регионализма. Это направление поощрялось проектом, когда он заказывал монументальную живопись: счастливые фермеры, пашущие тучные поля, или бригады рабочих, объединившихся ради общего дела. Другие отвечали на призыв коммунистической партии к соцреализму. На их картинах изображались все те же фермеры и рабочие, что и на полотнах регионалистов, только уже не такие радостные. Соцреалисты считали своим долгом сделать темой своих работ социальные проблемы. Поэтому их картины заполнялись в основном истощенными мужчинами и женщинами на полях, выжженных засухой, или фабричными рабочими, доведенными до ручки бездушными капиталистами. Но была еще третья группа художников – абстракционисты. Они стремились к тому, что выходило бы за рамки существующего дискурса. Эти мастера не хотели, чтобы их работы рассказывали какую-то историю. Они желали, чтобы их картины ценились как живопись как таковая, так же как концерт мы хвалим за звучание. Ли, Горки и Билл входили в третью группу. Элен, Эрни и Милтон писали в духе соцреализма. «Это меня захватило с головой, – рассказывала Элен. – Я начала писать сцены гражданской войны в Испании – женщин, в отчаянии воздевающих к небу руки, по которым стекает кровь»[291].

Должно быть, Элен очень гордилась своими работами. В 1938 г. она случайно столкнулась с Биллом на улице возле дома с новым чердаком, который они недавно сняли с Эрни и Милтоном на перекрестке 22-й улицы и Пятой авеню. Девушка тут же пригласила де Кунинга посмотреть на ее картины. Потом Элен рассказывала, что работы, которые она ему тогда показала, были «ужаснее некуда… Он просто постоял перед ними некоторое время, а потом спросил: “Слушай, а почему бы тебе не попробовать написать простой натюрморт?” …И предложил как-нибудь прийти к нему в мастерскую, вместе поставить натюрморт и вместе его написать»[292]. Билл сказал: «Потом мы оба посмотрим на твою работу, и я смогу о ней что-нибудь сказать. А глядя на такого рода живопись, я не могу о ней говорить. Я могу только сказать, нравится мне или нет». «Так я и поступила»[293], – вспоминала Элен. Вскоре она начала писать бок о бок с Биллом и второй раз за жизнь испытала огромное влияние со стороны близкого человека. Первый раз судьбоносным образом на Элен воздействовала ее мать. Явление в мире искусства, которым со временем станет Элен де Кунинг, было в значительной степени делом рук Мари Фрид[294]. В сущности, чтобы понять Элен, нужно сначала познакомиться с Мари.

Мать Элен при рождении получила имя Мэри Эллен О’Брайен, но в какой-то момент поменяла его на Мари Кэтрин. Девушке казалось, оно ей больше подходит. Мари была из тех неуправляемых ирландских женщин вроде «королевы пиратов» Грейс О’Мэлли или англо-ирландской революционерки и феминистки Мод Гонн. Ей была уготована в жизни важная роль. Отец Мари держал бар на пересечении 28-й улицы и Восьмой авеню, и Манхэттен был ее царством. Девушка знала тут каждый уголок и наслаждалась всеми интеллектуальными и культурными плодами города. К 1917 г. Мари изучала право в Хантерском колледже, что по тем временам было великим достижением для женщины. Но вскоре она обнаружила, что беременна от молодого бизнесмена по имени Чарльз Фрид, добившегося успеха своими силами[295]. Они поженились, и в течение следующих пяти лет Мари сидела с детьми. (Элен была старшей из четырех детей, родившихся практически один за другим: сначала две девочки, потом два мальчика.) Мари, должно быть, думала, что, как только дети подрастут, она сможет вернуться к своим интеллектуальным исканиям. Женщина ошибалась. Заботясь о детях, Чарльз перевез семью с Манхэттена в настоящее культурное болото – район Бруклина Шипсхед-Бей[296].

Хороший, хотя и отстраненный, Чарльз каждый день уезжал на работу на Манхэттен: он трудился бухгалтером в хлебной компании. А дома весь его мир вращался вокруг сада и животных. Некоторых мужчина заводил сам, другие просто прибивались с улицы. В 1920-е гг. американская женщина и мать четырех маленьких детей вроде Мари могла найти самовыражение разве что в готовке, стирке да глажке. Словом, в том, чтобы сделать дом крепостью для мужа и надежным убежищем от всех жизненных невзгод для детей. Но к Мари все это ни в коем случае не относилось. Она хотела вести жизнь интеллектуальную и творческую, такую, какая была у нее раньше, на Манхэттене. «Она презирала Бруклин», – объясняла Элен[297].

Пока дети были маленькими, Мари делала все возможное, чтобы привнести дорогую ее сердцу культуру в их дом. В этом она видела смысл материнства. Мари повесила на стенах большие репродукции картин в красивых рамах: Микеланджело, Рафаэля, Рембрандта, Розы Бонёр, Элизабет Виже-Лебрен. «Я просто росла в этой атмосфере… с раннего возраста предполагая, что… добрую половину художников на Земле составляют женщины», – рассказывала Элен. Мари начала давать детям «роскошные книги по искусству», как только те достаточно окрепли, чтобы их держать[298]. А что же в отношении литературы? «До 16 лет мама была моим главным гидом по чтению», – говорила Элен. Мари не просто давала ей одну книгу того или иного автора. Она приносила дочери все, что этот человек написал. Так Элен могла осознать масштаб его гения и увидеть, как его талант развивался. Диккенс, Шоу, Пруст, Джордж Элиот, Джейн Остин, Шарлотта Бронте. И опять же Элен подчеркивала: ее мать вовсе не ставила перед собой целью знакомить ее с произведениями, написанными женщинами. «Это был просто естественный порядок вещей», – говорила де Кунинг[299]. Когда ей исполнилось пять лет, Мари решила, что дочь готова встретиться с оригинальными произведениями искусства, и повела ее в Метрополитен-музей. «Я помню тот день на удивление живо, – рассказывала Элен. – Атмосфера захватила меня немедленно… но мне даже в голову не приходило, что все это [картины на стенах музея] – дело рук человеческих». Так продолжалось до тех пор, пока мама не попросила Элен, которой в то время было лет семь-восемь, постоять неподвижно на месте, чтобы она могла ее нарисовать. Де Кунинг вспоминала: «Мама меня нарисовала. И, как только она закончила рисунок, который был очень примитивным, мной овладел дух соперничества. Я подумала, что могу нарисовать лучше, чем мама. И, начав, вдруг поняла, что эти мои маленькие рисуночки… [являются частью гораздо большей традиции]»[300].

Мари дала такое образование всем своим детям. Она им не помогала, а бросала вызов. Брат Элен Конрад вспоминал, как однажды их мама объявила: «Мы все должны выучить греческий алфавит»[301]. Когда Конрад достиг нужного возраста, Мари записала его по очереди сначала в лучшую среднюю школу в Нью-Йорке, а потом в худшую. «Она думала, что это станет для него наукой», – рассказывал сын Конрада Чарльз Фрид. (Кстати, повзрослев, Конрад разработал прототип вездесущего ныне штрихкода[302].) Почти каждую неделю Мари возила детей на Манхэттен: посмотреть постановку, сходить в музей или поискать интересные книги в библиотеке. Но Элен она уделяла особое внимание. «Она научила Элен мечтать с размахом. Однажды Мари на такси повезла дочь в Канаду. Она сама была эксцентричной и всячески поощряла эксцентричность в Элен», – рассказывал ее племянник доктор Гай Фрид. Он добавлял, что Мари «была невероятна в передовом и необычном, а вот на кухню у нее времени не оставалось»[303]. Несмотря на хорошую зарплату Чарльза, детям приходилось «клянчить еду»[304]. И, самое плохое, соседи начали замечать, что дети Фридов ходили грязными и растрепанными и выглядели вечно голодными.

Разумеется, в этом районе для среднего класса, с аккуратными домиками, сохнущей на веревках одеждой, запахом свежего печенья в сверкающих чистотой кухнях и обменом рецептами на крыльце, соседи относились к Мари с подозрением. Она явно не вписывалась в их тесный мирок. Ее лицо было густо покрыто белой пудрой. По словам одной из ее подруг, это выглядело так, будто Мари сунула голову в бочку с мукой. На щеки мать Элен наносила яркие румяна. Она обвязывала голову шарфами и носила массивные кольца в ушах. А ведь в то время большинство женщин довольствовалось сдержанными миниатюрными сережками с жемчугом. Браслетов на руках Мари бывало так много, что они доходили до локтей[305]. Эту загадочную и экстравагантную личность часто видели разъезжающей по окрестностям на велосипеде.

И вот однажды, когда Элен было шесть лет, а ее отец находился в городе, на работе, к ним в дом пришла полиция. Они хотели забрать Мари. К ним поступила жалоба на невыполнение родительских обязанностей. По утверждению соседей, малыши выглядели так, будто систематически недоедают. Но Мари отказалась куда-либо идти. Конрад, брат Элен, вспоминал: «Тогда они схватили ее и с криками вытащили из дома». А дети стояли и наблюдали за тем, как Мари пинала полицейских и хваталась за перила в тщетных попытках не позволить им ее увести. «Она не была сумасшедшей, – рассказывала Эрнестина. – Мари была просто абсолютно выведенной из равновесия женщиной, которой не удалось самореализоваться»[306]. Около года мать художницы провела в психиатрической больнице в Квинсе. «Это было одно из учреждений, предназначенных для богатых женщин, которые не подчинялись своим мужьям, – утверждал племянник Элен Гай. – Их свободу якобы “ограничивали ради их же блага”. Но по прошествии времени приходит понимание того, что, возможно, это было неправильно»[307].

Этот опыт не изменил Мари. Выйдя из лечебницы, она не перестала быть эксцентричной, какой была до того, как ее заперли в четырех стенах. Женщина осталась «плохой» матерью: она занималась образованием своих детей, вместо того чтобы сдувать с них пылинки. А вот Элен в результате всех этих событий действительно изменилась[308]. Став взрослой, она никогда никому не позволяла отобрать у себя свободу и не давала ограничивать или сдерживать свои порывы. Она делала то, что хотела, невзирая на последствия своих решений и поступков. «Мари и Элен обе были свободными женщинами. А в те времена такой революционный взгляд на жизнь таил в себе риск и опасность, – рассказывал Гай. – Они всегда делали то, что подсказывало сердце. Общество со временем кардинально изменило отношение к подобным людям и даже стало стараться идти с ними в ногу»[309]. Но вначале Элен и другим женщинам-художницам приходилось преодолевать огромное множество преград на пути к творчеству.

Глава 5. Маэстро и Элен

Жизнь – это открытия либо пустота; жизнь – это приключения либо тюрьма.

Мэй Натали Табак[310]

Элен явилась в мастерскую Билла на урок. Он дал ей ворох случайных бытовых предметов для составления натюрморта: кофейник, большую ракушку, желтую чашку, рубашку из синего хлопка, армейское одеяло. Элен хотелось скомпоновать их так, как они могли бы предстать на полотнах Сезанна. Билл хотел, чтобы она попробовала нечто совсем другое. Руди Буркхардт, фотограф и друг Билла, который жил в соседнем доме, сделал серию фотографий с натюрмортами, понравившимися мастеру. Буркхардт расставлял предметы отдельно друг от друга, как самостоятельные единицы, а не группировал их в перекрывающуюся композицию, что было традиционно для жанра натюрморта. Билл показывал Элен на желтую чашку и увлеченно рассказывал, насколько более интересной и интригующей будет форма этого предмета, если он будет стоять отдельно от других. Художник считал ее контуры примечательными в том пространстве, которое она «смещает»[311]. «Он говорил: “Ты только посмотри, как она села”… Он часто использовал этот термин. Из его речей создавалось впечатление, будто вы видите чашку впервые в жизни», – вспоминала Элен. Вряд ли, делая все это, де Кунинг сознательно старался натренировать глаза Элен, научить ее видеть предметы. Просто пристальное наблюдение, о котором он говорил, было для него характерным: так работал он сам. Для Билла имел значение каждый аспект процесса живописи, и он просто хотел передать Элен все, что знал сам. «Пока он говорил, я будто бы тяжести ворочала. Словно он не высказывал мнение, – говорила она, – а демонстрировал мне некую абсолютную истину, которой я никогда раньше не видела. Как если бы он рассказывал мне, что означает E = mc^2. Мне приходилось ужасно сильно напрягаться. Это был такой тип осознавания… Без каких-либо обходных маневров и уверток. Напротив, максимально сложный подход»[312].

А еще это был чрезвычайно интимный процесс, который многократно усиливал ранее зародившееся в этой паре физическое влечение. Билл и Элен стояли рядом в мастерской, внимательно разглядывая кучу ненужных вещей. По мере того как де Кунинг описывал их уникальные визуальные и тактильные качества, эти предметы превращалась в драгоценные артефакты. Элен потом рассказывала, что, послушав в течение часа размышления Билла вслух о рисунке и живописи, она падала на кровать без сил, с «совершенно измотанными мозгами»[313]. Конечно, ей было трудно, ведь ее заставляли думать совершенно по-новому. Но утомление девушки было результатом не только интеллектуальных усилий. Ее переполнял эстетический опыт, почти сексуальный по своей интенсивности и по способности порождать восторг. Не зря испанский художник Жоан Миро говорил: «Заниматься живописью или поэзией сродни занятию любовью: они требуют полной самоотдачи, абсолютного пренебрежения благоразумием, отказа сдерживать свои чувства»[314]. Именно в такой мир и вводил Элен Билл. Девушка и раньше стремилась к искусству, искала его. А теперь нашла. И оно требовало всецелой вовлеченности, как физической, так и психологической. В искусстве сочетались духовность и чувственность. Оно было самой жизнью. Элен так рассказывала о первом уроке, который преподал Билл: «Это было просто потрясающе! Я действительно чувствовала, будто всю жизнь могу писать натюрморты и через них выражать все, что мне захочется»[315].

Отныне мир Элен разделился надвое: на Школу американских художников и мастерскую Билла. У де Кунинга она проводила дни, выставляя композиции натюрмортов, и месяцы, изображая их на холстах, которые он сам натягивал на рамы. Элен чувствовала, что развивает «бессловесную часть мозга»[316]. Со временем это породило в ней решительное неприятие социального реализма, который им преподавали в школе. Девушка начала спорить с преподавателями. Ведь то, чему они учили, совершенно не согласовывалось с уроками Билла, а его подход она считала «более чистым». «Билл был для меня маэстро, – говорила Элен, – и эта установка преобладала в моем сознании на протяжении всей жизни»[317]. Но отношения «учитель – ученица» были лишь частью их крепнущей связи. К 1938 г. Джульет Браунер съехала от Билла (позднее она выйдет замуж за известного фотографа Мэна Рэя), и Элен стала его любовницей. «Я не думаю, что он кого-нибудь действительно любил до нее», – говорила Эрнестина. По ее словам, всю его предыдущую жизнь женщины «просто к нему подкатывали, а он их принимал… Он подходил ко всему этому на удивление пассивно». С этими словами соглашался и Руди Буркхардт. Он утверждал: «Билл был влюблен в нее по уши»[318]. Другой друг Билла так рассказывал о поразившей его трансформации де Кунинга после встречи с Элен: «Билл серьезно высказывал предположение – и я верю в его искренность, – что отныне готов стать моногамным, что теперь ему не нужна ни одна другая женщина. Только Элен»[319].

В 1938 г. Биллу де Кунингу было 34 года, а Элен всего двадцать. Как «маэстро» он высоко ценил серьезность, с которой девушка подходила к творчеству, и ее явное уважение к нему и его искусству. Как мужчина он любил ее живость, остроумие, изящество в общении, но особенно ее густые рыжие волосы и, да, ее длинные и стройные американские ноги. А еще Билл очень гордился подругой. Он и правда стал объектом зависти многих своих друзей, которые поздравляли его с такой «шикарной штучкой»[320]. Горки и другой армянин, скульптор Рауль Хейг, часто вместе с Биллом и Элен ходили в Метрополитен-музей, чтобы насладиться чужим счастьем в те мрачные времена. Горки с важным видом разглагольствовал, и его мелодичный голос эхом отдавался под сводами огромных залов. А потом они могли прогуляться по парку за музеем. Во время одной такой прогулки Элен окончательно завоевала сердца более старших мужчин. Девушка предложила, чтобы она, как гондольер, покатала их на маленькой лодке по озеру в Центральном парке. Впоследствии она со смехом рассказывала: «Им эта затея ужасно понравилась. Горки сказал тогда Биллу: “Да, признаю, это очень умно – выбрать в подруги американскую девушку-подростка. Они такие сильные”». А Хейг вспоминал ярость Билла. Тому показалось, что приятели, пока Элен гребла, пытались заглянуть ей под юбку[321].

Горки почти всегда сопровождал Элен и Билла в их походах в Метрополитен-музей. Он считал это место своим. Аршил мог часами говорить об уголке какого-нибудь гобелена или о фрагменте греческой скульптуры. Иногда он подходил к людям, остановившимся перед одной из его любимых картин. Горки многословно объяснял им смысл произведения, хоть его никто об этом не просил. Художник Питер Буза, который тоже иногда присоединялся к Горки, Элен и Биллу, говорил, что эти посещения напоминали «поход в церковь»[322]. Вид Горки в музее был настолько таинственным и одухотворенным, что однажды, когда он сидел, смотря на полотно Рембрандта, одна женщина уставилась на него. Она долго смотрела на художника, а потом заявила: «Простите, конечно, но вы ужасно похожи на Господа нашего Иисуса Христа!» «Услышав это, Горки резко встал. Он был оскорблен до глубины души! – вспоминал присутствовавший при этом друг. – “Мадам, меня зовут Аршил Горки!”»[323].

Присутствие Элен в их компании очень помогало Горки в самые тяжелые времена его жизни. Например, когда от голода в Гринвич-Виллидж умер его друг. (Де Кунинг тоже потерял тогда одного из друзей, другого голландского художника; тот также скончался от голода[324].) Вдобавок Горки сидел без гроша. В дополнение к скудной учительской зарплате он давал частные уроки рисунка по 50 центов за час. У него занимались ассистентка Барра Дороти Миллер и ее муж, руководитель Федерального художественного проекта Эдди Кэхилл. Им было больно видеть, как страдает такой талантливый художник[325]. А еще Горки в тот период пережил череду неудачных романов. Один даже привел к браку продолжительностью полтора месяца с женщиной, с которой художник был знаком всего десять дней. Друзья Аршила говорили, что он женился на ней только из-за сходства с моделью Пикассо. Сам Горки описывал 1930-е гг. как «самый мрачный, душераздирающий период жизни»[326]. Эти муки в некоторой мере смягчались бодрящим присутствием в их компании Элен.

Элен со своей стороны отлично понимала, что занимает привилегированное положение. Билл и Горки были на редкость великодушны в своем внимании к ней и наставничестве. «Спустя годы я спросила Билла: будь я 17-летним парнем, было бы мне позволено сидеть и вставлять свои пять копеек во все, о чем они говорили? А он ответил: “Шутишь, что ли?”» Художники щедро открыли ей доступ ко всему, что знали сами, и она усердно и охотно впитывала эту информацию[327]. «Их глубокое уважение к своему предмету и знание материалов, постоянное внимание к искусству прошлого и одновременно ко всему происходящему вокруг установили для меня планку понимания искусства на том высоком уровне, какой подобал художнику, – признавалась Элен[328]. – Думаю, я попала прямо к настоящим художникам Америки… Я просто знала: лучше этих парней нет никого»[329]. Общение с двумя мастерами стало для Элен настоящей академией художеств. Однако был еще третий человек, который оказал решающее влияние на них всех, подведя под их творчество теоретическую основу. Его звали Джон Грэм.

Не прекращаются дебаты по поводу того, представляли ли собой художники, которые писали в стиле абстрактного экспрессионизма, единое движение. И часто приходится слышать, что нет, ибо у них не было манифеста, который объединял бы их и направлял бы их творчество. Но в действительности такой программный документ был: эту роль играла книга Джона Грэма «Система и диалектика в искусстве». Она была опубликована в 1937 г., за целое десятилетие до того, как проницательные, но не относящиеся к кругу художников-абстракционистов люди начали замечать, что в культурной сфере Нью-Йорка происходит что-то значимое. Грэм излагал свои идеи кратко, и этим его книга походила на «Манифест Коммунистической партии». Кроме того, он написал свою работу в виде вопросов и ответов. Вначале Грэм спрашивал читателя: что такое искусство? Что такое абстракция? В чем цель искусства?[330]. И отвечал на эти вопросы краткими и элегантными утверждениями, которые со временем стали духовной, эстетической и социальной основой для авангардного американского искусства в решающее первое десятилетие развития этого направления. Первые читатели этой книги, главным образом художники – друзья Грэма, буквально проглотили ее и потом бесконечно, до хрипоты обсуждали. А сам Грэм тем временем стал в Гринвич-Виллидж чуть ли не знаменитым пророком, чьи суждения обо всем, что касалось эстетики, не подвергались сомнению. Грэм в прошлом был кавалерийским офицером русской армии и умел делать сальто-мортале с галопирующей лошади. Он ходил по улицам как истинный аристократ: в пиджаке, выпрямив спину, словно аршин проглотил, с бритой головой и презрительно поднятым подбородком[331]. Ли называла его «безумным, диким и красивым человеком». Однажды Джон заявил ей: «Я был рожден для власти и обучался править»[332]. Но вместо этого он стал художником.

Грэм часто выступал с речами на скамейке на Вашингтон-сквер и в итальянской кондитерской «У Паскуале» на Бликер-стрит. Послушать его собиралась масса людей, в том числе Билл, Элен, Горки, Милтон Резник, а позднее Ли и Поллок[333]. Грэм был истинным наследником русской интеллигенции. Ее представители славились своей отстраненностью от общества задолго до того, как такое отчуждение вошло в моду в конце 1940-х гг. с растущей популярностью французского экзистенциализма. Он любил женщин, вино и искусство. Денег у него не было, несмотря на исключительно аристократическую внешность, и они его совершенно не волновали. Грэм даже говорил своим друзьям-художникам, что не хотел бы относиться к их кругу, если бы они пользовались благосклонностью критиков или были финансово успешными[334]. Нью-йоркские художники считали его, как и Гофмана, повидавшим мир старшим товарищем со связями в великом Париже. Джон действительно знал многих тамошних художников и регулярно ездил во Францию. Там он прощупывал почву, выясняя, что происходит в художественной среде.

Основная идея Грэма состояла не в том, что американские художники должны были стремиться походить на более авторитетных европейских коллег. Напротив, по его мнению, им следовало быть самими собой[335]. Грэм был одним из первых почитателей и защитников современного искусства нью-йоркских художников и скульпторов. Хотел он или нет, но, когда эти мастера начали борьбу за свое место в культурной среде, где никто не признавал и не приветствовал их авангардного творчества, его «Система и диалектика в искусстве» стала для них теоретическим руководством. По его словам, чтобы выжить, художники-авангардисты должны отвергнуть мир, который их презирал. Тогда они будут продвигаться вперед благодаря поддержке тесного сообщества таких же творческих личностей. Но как двигаться и куда? Книга Грэма стала для американских художников чем-то вроде вывески «Вход здесь» над темным дверным проемом.

Грэм определял искусство как «процесс абстрагирования» мыслей и эмоций с помощью красок, металла или камня. Следовательно, искусство абстрактно по сути, изначально. А обязанность художника заключается в том, чтобы «бесстрашно продвигать абстракцию к ее логическому итогу, а не уклоняться от нее, прячась под маской очарованности или “верности природе”»[336]. По словам Джона, художник творит для общества, но если окружению не нравится результат его работы, то он ни в коем случае «не должен торговать своими идеалами ради успеха и вознаграждений. Мученикам и святым не чужды роскошь и признание, по крайней мере в той же степени, как и обычным людям. Просто они гораздо больше любят нечто другое». Грэм утверждал: если художник действительно гений, то ему стоит изначально ожидать, что его не поймут и что он будет одиноким. По словам Джона, «красота гениальности пугает, мало кто способен смотреть на нее прямо, не отводя взор. Те, кому это не удается, находят убежище в скептицизме»[337]. Художник-абстракционист должен быть готов к тому, что такие скептики будут постоянно спрашивать: «А что это значит?.. Что это – небо, дом или лошадь?» И на такие вопросы нужно отвечать уверенно и честно: «Ни то, ни другое и ни третье. Это живопись»[338].

Наконец, Грэм утверждал, что из всех видов искусства самым трудным является живопись, ибо один-единственный мазок на холсте может определять исход: будет это прекрасная картина или полный крах. Писатель всегда может заменить неудачное слово. Но линия или форма настолько эфемерны, что, единожды изменив, вы почти наверняка утратите их навсегда. Джон писал: «Чтобы создать жизнь, нужна любовь. Чтобы создать великое произведение искусства, нужно любить истину со страстью маньяка. И если общество не понимает такую любовь, то, возможно, ее воспримет человечество»[339]. А еще в книге Грэма была кратко изложена вся история искусства: от доисторического периода до ХХ в., благодаря чему эта работа не только утешала и поощряла, но и наставляла. Художники, прочитав ее, уже не чувствовали себя изгоями, отклонившимися от верного пути. Они, как и после лекций Гофмана, ощущали себя неотъемлемой частью давней и гордой традиции, последователями тех, кто, игнорируя модные веяния, творил культуру.

Вскоре после того, как весной 1939 г. галерея Валентайна Дуденсинга произвела настоящую сенсацию в нью-йоркском художественном мире, выставив «Гернику» Пикассо, неподалеку от нее открылся музей, вызвавший приблизительно такую же реакцию. Музей необъективной живописи подкреплял идеи Грэма, выставляя работы художников, которые осмелились продвинуть искусство абстракции за рамки самого Пикассо, в царство чистого духа. Грэм вполне предсказуемо стал советником директора нового музея – баронессы Хильдегарды Анны Августы Элизабет Ребай фон Эренвизен, известной в Нью-Йорке просто как Хилла Рибей. Родившаяся в Баварии художница еще десять лет назад начала вместе с Соломоном Гуггенхаймом работать над строительством того, что впоследствии станет знаменитым Музеем Гуггенхайма в Нью-Йорке. А пока суть да дело, Соломон финансировал музей в таунхаусе на 54-й улице, где выставлялось искусство, которое отстаивала и продвигала Ребай. У этих произведений не было никакой четко распознаваемой темы, кроме искусства как такового[340]. Кубисты, фовисты, импрессионисты, сюрреалисты и немецкие экспрессионисты абстрагировались от реальности, но в их работах все же были объекты. Люди на их полотнах могли быть плоскими и искривленным, столешницы – неимоверно изогнутыми, лежащие на них фрукты – искаженными почти до неузнаваемости. Но только почти, а не совсем. Все же объекты этих произведений были различимы. В музее же Хиллы Рибей выставлялись работы, которые перешагнули эту грань. Самым важным художником был Василий Кандинский, первый художник-модернист, который использовал чистую абстракцию и экспрессионизм. Именно Кандинский указал путь художникам, которым надоело сидеть на диете кубизма и которые давно пытались найти выход из этой ситуации[341]. Сам Кандинский был представлен в музее Рибей весьма щедро.

Значение музея Хиллы Рибей в истории нью-йоркского изобразительного искусства часто преуменьшают по причине неоднозначности фигуры его создательницы. Рибей нанимала многих художников и пользовалась среди них репутацией «тиранши», но при этом предлагала неплохие стипендии, чтобы поддержать тех, кто работал в необъективном стиле. Поскольку она была немкой, ее подозревали в симпатиях к нацистам. Но впоследствии ее личные письма четко показали: Хилла ненавидела Гитлера и его приспешников, которых называла «идиотскими ослами». (В 1937 г., когда «дегенеративное» искусство оказалось в Германии в большой опасности, Гуггенхайм по подсказке Ребай спас множество работ, выкупив столько, сколько только смог[342].) Некоторые люди также обвиняли Хиллу в том, что она бесстыдно манипулировала своим любовником, богатым стариком. Другие считали ее просто сумасбродкой бальзаковского возраста. Художник Питер Буза вспоминал, что Хилла часто носила очень свободные штаны, которые иногда спадали, пока она рассуждала о том или ином произведении искусства. В таких случаях Рибей, ничуть не смущаясь, «перешагивала через штаны, оставляя их лежать на полу, а сама переходила к следующей картине»[343].

Впрочем, ни личные причуды Хиллы, ни «космическая» атмосфера ее музея – в том числе постоянно игравшая музыка Баха и серебристо-серый декор помещений – ни в коей мере не умаляли впечатления, производимого экспонатами на посетителей-художников[344]. Как только выставка открылась, они хлынули туда. Художники пытались впитать разные направления в искусстве, появившиеся за предыдущее десятилетие. А попутно они, так же как и все американцы независимо от сферы деятельности, готовились к войне. И Кандинский обращался к художникам, оказавшимся в этой ситуации, напрямую и с великой силой предвидения. Еще в 1914 г., накануне предыдущей глобальной катастрофы, он написал: «Когда потрясены религия, наука и нравственность (последняя сильной рукой Ницше) и внешние устои угрожают падением, человек обращает свой взор от внешнего внутрь самого себя»[345], [346].

К началу 1939 г. Элен по-прежнему жила в родительском доме и все еще снимала чердак вместе с Эрнестиной и Милтоном, который технически оставался ее бойфрендом. Ее жизнь стала невероятно сложной. Эрнестина еще не была знакома с Биллом, и Элен настаивала на их встрече. На самом деле она хотела, чтобы богатенькая Эрнестина начала брать у него уроки. Так Билл мог бы немного подзаработать. «У него никогда не было выставок. Он не продал никому ни одной работы, за исключением друзей. Те покупали его полотна только для того, чтобы помочь оплачивать аренду, – рассказала Эрнестина. – И вот он пришел, чтобы дать мне урок. Но занятие закончилось, не начавшись. Я никогда об этом никому не рассказывала. Он начал ко мне приставать, и это меня шокировало, ведь я знала… – Голос Эрнестины ненадолго затих. – Словом, это был конец [уроков], но не конец нашей дружбы. Я обожала Билла, он был нашим другом на протяжении многих лет. Но так уж вели себя в те дни мужчины». Кстати, его дурацкие приставания вовсе не означали каких-то перемен в отношениях Билла и Элен. Эрнестина с абсолютной уверенностью утверждала: «Он ее любил»[347].

Элен с Биллом стали любовниками. Учитывая его ревность и ее желание соединить с ним свою жизнь, Элен решила расстаться с Милтоном. «Милтон был в отчаянии», – вспоминала Эрнестина. Он не только обожал Элен, они с Эрнестиной, по сути, стали частью ее бруклинской семьи. Со своими родными Милтон решительно порвал еще в 17 лет и теперь с большой радостью взял на себя роль парня старшей дочери, весело проводя время с ее братьями и обедая по воскресеньям у Фридов[348]. Милтон явно ожидал, что их отношения с Элен закончатся женитьбой и эти эксцентричные и умные люди из Шипсхед-Бэй станут и его родственниками. «Элен де Кунинг была моей любимой, – рассказывал Милтон много лет спустя, – а Билл, в сущности, соблазнил ее. Он сказал: “Я научу тебя рисовать”. Она поверила ему, а он овладел ею, и это сказалось на наших отношениях. Но она никак не могла оставить меня, и все это продолжалось. То туда, то сюда». В конце концов Милтон познакомился с Биллом. Как Резник потом рассказывал, они даже подружились, после того как поняли, что Элен «была болью для обоих»[349].

В итоге Милтон съехал с их чердака. Эрнестина и Элен жили вдвоем на Восточной 22-й улице между Первой и Второй авеню. Билл для вида продолжал жить в своей прежней квартире, западнее по той же улице. Но после ухода Милтона он все чаще использовал свою мастерскую только для работы, а ночевал у девушек. «Это было первое место, где они жили вместе. Элен получила в свое распоряжение спальню, а я – гостиную, а еще там были кухня и коридор, – вспоминала Эрнестина. – Билл покрасил спальню в разные оттенки того знаменитого розового, который он использовал во многих своих картинах. За готовку отвечала в основном я. Так продолжалось с год. Нам было весело… Билл любил жарить картошку».

Элен проводила часть недели дома, чтобы родные не думали, что она живет с Биллом. Но, по словам Эрнестины, «на самом деле они смеялись над ней. Они же все знали. Ее братья и сестра… Про Мари говорить не буду, не знаю, догадывалась ли она»[350]. Младшая сестра и братья Элен – Марджори, Конрад и Питер – принимали в ее делах самое активное участие. Возможно, их близость зародилась, когда их маму заперли в психиатрической лечебнице и детям около года приходилось заботиться друг о друге. Особенно близка Элен была с Марджори, на полтора года младше нее. Марджори была такой же умной, как и дерзкой; друзья Билла ее обожали. Джон Грэм был от нее «без ума». «Он много раз делал ей предложение, – вспоминала Элен. – Он вообще говорил, что девушки-подростки всегда должны выходить замуж за пятидесятилетних мужчин»[351]. Грэм ненароком называл именно тот возраст, которого тогда еще не достиг, но к которому быстро приближался.

Серьезность отношений Билла и Элен вскоре после разрыва с Милтоном подтвердил совместный воскресный ужин с семьей Элен. Де Кунинг из-за предстоящей встречи с отцом Элен страшно нервничал, возможно, потому, что никогда не знал своего отца. Его родители развелись, когда он был совсем маленьким. Единственная попытка пятилетнего Билла пожить с отцом и его новой женой закончилась, когда мачеха забеременела. И, едва ребенок родился, они решили, что сын от первого брака не должен жить с ними. Так что опыт общения с существом, которого принято называть отцом, у Билла был минимальным и не слишком приятным. Поэтому Чарльз Фрид показался ему на редкость правильным вариантом. «Сначала мужчины пожали друг другу руки. Затем повисла неловкая пауза. Она затягивалась. Потом Чарли Фрид протянул руку и дружески обнял де Кунинга за плечи». Это было незнакомое для Билла выражение отцовского расположения, и он принял его с большой радостью[352].

А вот реакция Мари на Билла была совершенно другой. «Она не обращала на него никакого внимания, – вспоминала Эрнестина. – Она считала его слишком старым и думала, что у него плохие зубы»[353]. Друг Билла Йоп Сандерс утверждал, что Мари «откровенно его ненавидела. И это чувство было взаимным». Впрочем, Мари с Биллом каким-то образом удалось скрыть свои истинные чувства от Элен, а для Чарльза Билл со временем стал «третьим сыном». Он помогал с домашними делами и обращался к Чарльзу за советом. Билл часто посещал семейное гнездо Фридов. Он начал относиться к окрестностям Шипсхед-Бей как к маленькому Роттердаму. Но тут де Кунинг был не сыном суровой хозяйки трактира для моряков, а членом типичной счастливой американской семьи, которые он так часто видел в кино[354]. Билл явно верил, что Элен даст ему в жизни все, о чем он мечтал, в том числе стабильность. Элен же представляла себе жизнь с де Кунингом исключительно творческой и максимально свободной. В конечном итоге оба поймут, что ошибались, но к тому времени то, что они надеялись друг от друга получить, уже не будет иметь особого значения. Благодаря встрече друг с другом эти люди обрели нечто неизмеримо большее: на удивление прочную, непоколебимую любовь.

В 1939 г. мэром Нью-Йорка был человек чрезвычайно редкой породы – республиканец-социалист. Звали его Фьорелло Ла Гуардиа. Элен и Билл любили слушать по радио его выступления в излюбленном амплуа – в роли праведного обличителя[355]. (Как-то Горки столкнулся с Ла Гуардиа на выставке, приуроченной к открытию Федерального художественного проекта. Мэр заявил: «Если это искусство, то я Таммани-холл!»[356] В ответ художник философски отметил: «Дано ли нам по-настоящему себя знать?»[357]) В том году все в городе, начиная с мэра, говорили в основном о войне и Всемирной выставке. Она должна была открыться в апреле на огромном участке Квинса размером с Нижний Манхэттен. Это событие под названием «Миру завтрашнего дня» изначально задумывалось как конечная точка прошлого, которое было свидетелем разрушительной Первой мировой войны и глобального экономического кризиса[358]. Однако между концептуальным планированием выставки в 1935 г. и ее фактическим открытием очень многое изменилось. Теперь, в 1939 г., будущее казалось по-настоящему зловещим.

Ла Гуардиа, который умудрился бросить вызов и победить прочно укоренившуюся в Нью-Йорке демократическую политическую машину, использовал Всемирную выставку для того, чтобы сунуть палку в колеса еще большему своему недругу, самому Гитлеру. Мэр заявил: на мероприятии не будет немецкого павильона (это не потребовало больших жертв, ибо Германия и сама не собиралась участвовать в выставке). Ла Гуардиа также призвал вместо этого открыть «комнату ужасов» для «фанатиков-коричневорубашечников»[359]. Билл, Элен и их друзья поддержали мэра. Тем не менее они, конечно же, отлично понимали: все это лишь смешная борьба с ветряными мельницами, учитывая страшнейший пожар, неуклонно разгоравшийся за горизонтом. Атмосфера страха настолько пропитала все сферы жизни общества, что еще за год до этого кинорежиссер Орсон Уэллс вызвал в стране массовую панику, объявив по радио о вторжении марсиан[360]. Все знали, что грядет война. Оставались сомнения лишь в том, когда именно она начнется.

В ожидании страшных событий президент Рузвельт отдал приказ о крупномасштабном обновлении военного арсенала США. В то же самое время общенациональная пропагандистская кампания начала усиленно готовить американское общество к предстоящей борьбе. В кинохронике перед сеансами в кинотеатрах и по радио американцам твердили: вмешательство лучше, чем изоляция. Долг Америки не ограничивается берегами ее континента. Если тебя призвали, то ты обязан идти служить родине[361]. К концу этого в целом труднейшего десятилетия, 1930-х гг., барабанный бой, извещавший о предстоящей войне, перешел в крещендо. Ни об одном вооруженном конфликте с участием США объявлено не было, а воинственные настроения уже охватили всю страну. У бедности и страха появился новый компаньон – неотвратимость. И все же единственное, что всем оставалось, – это ждать. Пока американские танки еще не тронулись, а бомбы не начали падать, люди могли заниматься своими скромными делами. Элен, во всяком случае, поступила в это неспокойное время именно так. В тот год ей исполнился 21 год, и теперь она могла принимать решения самостоятельно. Во-первых, она намеревалась отказаться от своей мастерской. А во-вторых, девушка решила съехаться с Биллом[362].

Искусство и война

Глава 6. Художники-беглецы

«Но это бывает со многими художниками, даже самыми большими. Они не уверены в том, что существуют как художники. И вот они стараются себе это доказать – критикуют, осуждают. Это придает им сил, это означает для них начало существования…»

«Ну а ты, – сказал Рато, – ты существуешь?..»

«Нет, я не поручусь, что существую. Но я уверен, что буду существовать».

Альбер Камю. Изгнание и царство[363],[364]

Нью-йоркские художники, жаждавшие новостей, могли услышать их в кафе, на Вашингтон-сквер и на углу любой улицы от Челси до Четвертой авеню. Но в холодные зимние дни лучшим местом для этого считался магазин красок Леонарда Бокура на 15-й улице. Пока Леонард растирал краски и составлял нужные цвета, мастера грелись у мощных батарей, обмениваясь слухами и сплетнями. Однажды в начале октября 1940 г. речь зашла о Мондриане. Это был их коллега-нидерландец, которому пришлось бежать в Америку из Парижа, где он жил и работал. Именно Бокур сообщил нью-йоркским художникам, что Мондриан в городе. «Эта новость была сродни тому, чтобы прочитать о внезапном крупном подкреплении, подоспевшем на помощь к союзникам на фронте», – вспоминал скульптор Филипп Павия. Мондриан был одним из множества европейских мастеров, которые в последнее время искали убежища в Нью-Йорке, но при этом одним из самых известных и значимых. Среди художников, живших в Даунтауне, он считался легендой. Впрочем, его работы было очень трудно увидеть, и большинство знало их только по низкокачественным журнальным репродукциям. Что же касается самого Мондриана, это был человек-загадка. Он поселился на 34-й улице, и некоторые, кому посчастливилось мельком его лицезреть, рассказывали, что он был маленького роста и невероятно худым. Художник имел вид «скромный и совсем не героический», по словам Павии. Это делало его образ еще более таинственным и интригующим[365].

Несомненно, именно неуклонное продвижение Гитлера по Европе породило мощную волну иммиграции и привело на американскую землю Мондриана и многих других художников, композиторов, философов, поэтов, психоаналитиков и ученых. Это говорилось тысячу раз, но, безусловно, заслуживает повторения. Режимы европейских стран один за другим, словно кости домино, падали тогда под натиском нацистских танков, войск и самолетов. И скорость, с которой это происходило, поражает воображение: апрель 1940 г. – Дания и Норвегия; 15 мая – Нидерланды; 29 мая – Бельгия[366]. До всех этих событий Германия – к серьезной озабоченности соседей – перевооружалась годами. Но, когда Гитлер наконец применил свой арсенал в борьбе против других стран, это почему-то застигло Европу врасплох. В первую очередь это относится к Франции.

Через два дня после бомбежки Парижа 3 июня 1940 г. Германия ввела во Францию войска. Уже через десять дней сохранившаяся часть французского правительства подписала договор о разделе страны в пропорциях, чрезвычайно выгодных Гитлеру. Три пятых Франции оказались под немецкой оккупацией, а остальные две пятых – под французским контролем. На этой территории было установлено правление, которое войдет в историю как режим Виши. (Вишистская Франция считалась независимой, но на самом деле проводила политику в интересах нацистов, так что, по сути, Германия тогда завоевала всю Францию.) Гитлер вошел в Париж по-императорски 23 июня. Он с помпой проехал под огромным флагом со свастикой, вывешенным на Триумфальной арке. Фюрер любил этот город, но война не позволяла ему задержаться тут более чем на день. И поэтому он решил взять с собой лучшее, что было в Париже. Гитлер хотел вывезти в Германию все многочисленные произведения искусства, принадлежавшие государству и французским евреям. Когда он с триумфом вернулся в Берлин на спецпоезде «Америка», миллионы немцев приветствовали своего вождя красными флагами со свастикой[367].

Для Германии захват Парижа был глубоко символичным. В 1870 г. немцы уже завоевывали французскую столицу, но во время Первой мировой войны повторить этот успех у них не получилось. Заявленное Гитлером намерение напасть на Францию в значительной мере базировалось на огромном желании исправить ошибки и компенсировать унижения, пережитые Германией в предыдущем глобальном конфликте. По мнению самого фюрера и, судя по всему, многих его соотечественников, завоевание Парижа позволяло отомстить за позор и несчастья немцев в прошлом. Но была и еще одна, более глубокая причина. Гитлер использовал немецкую мифологию и культуру, чтобы сформировать истинно арийское общество, нарисованное его воображением. В то же время оккупация Парижа должна была обеспечить ему господство над международной столицей культуры. Неслучайно Гарольд Розенберг назвал этот город «лабораторией ХХ века… Святилищем нашего времени»[368].

Французские, итальянские, испанские, русские, немецкие, нидерландские, бельгийские и швейцарские художники и другие люди культуры со всего мира десятилетиями стекались в Париж. Там они могли работать в обстановке красоты, которая мощно стимулировала творчество и интеллектуальные изыскания через свободный обмен идеями. Именно из Парижа в мир пришла львиная доля «дегенеративного» искусства, которое так ненавидел Гитлер. Став хозяином этого города, он мог бы с новой силой подавлять оскорбительные виды творчества. Фюрер также мог пресечь всякое выражение свободы со стороны отдельных личностей, будь то в форме слов или живописных полотен. Ведь эти высказывания были для тирана не менее опасны, нежели ружья бойцов французского Сопротивления. Взяв Париж под контроль, Гитлер действительно сделал большой шаг к такому господству. Поэт-песенник Оскар Хаммерстайн, увидев Гитлера на Елисейских Полях, написал стихи для песни «Последний раз, когда я видел Париж»[369]. А многие другие люди искусства просто принялись паковать чемоданы. Они отлично понимали намерения и цели Гитлера. Пока из динамиков, установленных на немецких грузовиках, которые колесили по улицам Парижа, доносились объявления о комендантском часе c восьми часов вечера, творческие люди планировали побег.

Впрочем, по тем временам ни одно место в континентальной Европе или Северной Африке нельзя было считать совершенно безопасным, ведь агрессию проявляли не только немецкие нацисты. Италия вторглась в Грецию и принесла войну на территории Ливии, Эритреи, Эфиопии и Сомали. Великобритания, в свою очередь, бомбила Геную, Турин и итальянские базы в Африке. И даже если кто-то из художников не был против того, чтобы забраться аж в Азию, то в некоторых частях этого континента тоже шли бои из-за политики экспансионизма, которую проводила Япония. Что касается Англии, то она избежала оккупации на суше. Однако летом 1940 г. нацистские самолеты показывались в небе над Британскими островами практически ежедневно. С 17 сентября 300 немецких бомбардировщиков и 600 истребителей начали уничтожать Лондон сериями страшных воздушных налетов. В первый же день бомбежки, пока по всему городу разносился тревожный перезвон церковных колоколов, фашисты сбросили на столицу Великобритании почти 400 тонн бомб. И этот ужас продолжался[370]. По-видимому, единственным местом, где художник мог быть уверен в безопасности и возможности спокойно жить и творить, являлся Нью-Йорк, отделенный от Европы Атлантическим океаном.

В 1933 г. Альфред Барр и его жена Марга Сколари-Барр жили в Германии. Барр находился тогда в длительном отпуске по психическому здоровью. Он восстанавливался после стресса, пережитого в ходе управления Музеем современного искусства в Нью-Йорке. Супруги застали момент, когда Гитлер дорос до канцлерства. Они также стали свидетелями широкомасштабных репрессий, начавшихся вскоре после этого. Марга рассказывала: «Мы видели первые желтые звезды на одежде евреев. На наших глазах закрывались первые универмаги». Это было началом нацистской кампании против принадлежавшего евреям бизнеса. Женщина добавляла: «Увидев все это, мы быстро стали убежденными антифашистами». А еще Барры стали очевидцами того, как последователи Гитлера закрыли революционную художественную академию Баухаус и как все жестче притесняли художников-авангардистов. В ярости от опасного культурного национализма, который пропагандировали фашисты, Барр написал девять статей под общим названием «Гитлер и девять муз». В них Альфред говорил о непосредственной угрозе, с которой столкнулись художники и интеллектуалы в Германии после прихода Гитлера к власти. Но никто в США не опубликовал эти статьи, как вспоминала Марга. Даже спустя много десятилетий она не могла не поражаться добровольной слепоте американцев. И тогда Барр сделал все, что было в силах обычного человека, решившего во что бы то ни стало помешать нацистскому режиму уничтожить современное искусство. Он свернул в трубку как можно больше живописных полотен и тайком вывез из Германии в зонте[371].

Словом, никто во всем Нью-Йорке не был лучше Альфреда Барра подготовлен к тому, чтобы помогать художникам, которым грозила опасность в Европе. И никто лучше него не знал, насколько сложная ситуация там сложилась. Когда художники, намеревавшиеся сбежать из Франции, поднимали шум и требовали помощи, реакция Барра была молниеносной. Так же быстро он откликался и на просьбы разных европейских музеев, которые просили, чтобы его Музей современного искусства, пока континент погружался в хаос, принял на хранение бесценные произведения Тициана, Микеланджело, Донателло и множество работ в стиле авангардизма. Среди первых полотен, отправленных тогда в США, была и «Герника»[372]. А вот как справлялся с трудностями во Франции сам Пикассо, оставалось только гадать. «Мы ровно ничего ни о ком не знали… – рассказывала Марга. – Мы были не в курсе, где они, что с ними… Мы постоянно думали: а может, Пикассо тоже хочет переехать в Нью-Йорк?»[373]

Чтобы координировать усилия по спасению собратьев-художников, спасающихся бегством из Европы, Барр и Марга открыли офис в своем доме на Бикман-стрит[374]. В этом деле их активно поддерживал однокашник Барра по Гарварду Вариан Фрай. Вооруженный списком фамилий, который составили Барр с Томасом Манном, Фрай взял на себя управление специально созданным Чрезвычайным комитетом по спасению из Марселя. Он не гнушался никакими доступными методами (в том числе подделкой документов, воровством и взяточничеством). Лишь бы они позволяли вывезти из Франции художников и интеллектуалов, которым больше всего угрожало преследование нацистов. Тайная деятельность давалась Фраю довольно трудно. По его словам, все, что ему было известно о мошенничествах и уловках в столь больших масштабах, он почерпнул из кинофильмов. Но Фрай выполнял свою задачу с блеском. Кому-нибудь это даже показалось бы чудом, особенно учитывая постоянную слежку и огромную опасность, которая ему угрожала в случае провала. Фрай прятал беглецов в домах и на виллах на холмах, окружающих портовый город Средиземноморья, от гестапо и вишистов. Одновременно Марга, Барр и другие обхаживали чиновников из Госдепартамента США, выбивая для беглецов въездные визы. За каждого иностранца, попадавшего таким образом в США, поручители должны были внести залог в размере 3000 долларов – примерно три средние годовые зарплаты в США по состоянию на 1940 г. Это тоже легло на плечи Барров и их друзей[375].

В конечном итоге через сеть Фрая в безопасное место было переправлено более тысячи художников и других представителей интеллигенции[376]. «Для творческого разума эти беженцы воплощали в себе все ценное в современной цивилизации. И это достояние оказалось под угрозой физического уничтожения, – сказал Роберт Мазервелл. – Никогда еще всем не было столь очевидно, что современный художник ратует за цивилизацию». Художник Эл Лесли как-то раз назвал коллег-беженцев «тощими маэстро»[377]. Самым худым среди них был 68-летний Пит Мондриан. Минуя марсельский маршрут Фрая, бедняга в поисках безопасной жизни бежал из Парижа в Лондон – только для того, чтобы угодить под бомбежку в самый разгар немецких налетов. Ему пришлось спасаться бегством и оттуда, на этот раз на пароходе, шедшем в США. Целый месяц изнурительного путешествия Мондриан носил единственный костюм и спасательный жилет. Он прибыл в Нью-Йорк разбитым и травмированным[378]. И сразу же влюбился в этот самый вертикальный из всех городов мира. «Мондриан смотрел на Нью-Йорк такими же глазами, какими Гоген в свое время глядел на Таити», – рассказывал его друг Карл Холти. Питу ужасно нравился даже непрекращавшийся шум мегаполиса[379].

С тех пор как бывший любовник Ли Игорь оставил ее, уехав посреди ночи во Флориду, до нее доходили о нем только редкие, случайные новости. Поговаривали, что он работает в аристократических кругах Юга художником-портретистом, больше рассчитывая в жизни на свое обаяние, нежели на талант художника. В 1940 г. он написал Ли бодрое письмо, на котором она нацарапала «идиот». Краснер чувствовала себя без него прекрасно. Она жила одна в однокомнатной квартирке на Девятой улице. Обретя независимость от Игоря и освободившись от поглощавших слишком много времени и сил обязанностей в Союзе художников, Ли процветала[380]. Теперь у нее было время сосредоточиться на себе и своем искусстве. Результатом стал настоящий прорыв в живописи. Ушли в прошлое нерешительные мазки приглушенных цветов, которым она благоволила под влиянием Гофмана три года назад. Формы на ее полотнах, часто с черными контурами, стали предельно четкими и определенными, так же как и цветовое решение, которое теперь тяготело к основным цветам спектра: синему, красному и желтому. А еще ее картины стали совершенно абстрактными. На них больше не было никаких узнаваемых образов: ни ваз, ни яблок, ни торсов. Это тоже отчасти объяснялось влиянием Гофмана, который весь предыдущий год читал лекции о Мондриане. По его словам, этот голландец с его линиями и прямоугольниками, незакрашенными, белыми пространствами и продуманным использованием цвета достиг абсолютной чистоты в живописи. Ли опробовала этот метод[381]. Она написала ряд полотен, и ее вдохновленные кубизмом формы постепенно становились все более простыми, четкими и геометрическими. Наконец, они стали практически мондриановскими по стилю. Ли и не подозревала, что по иронии судьбы вскоре после упражнений в его стиле она подружится с самим художником.

В январе 1941 г. «Американские художники-абстракционисты» пригласили Мондриана и французского художника Фернана Леже присоединиться к их группе. Мондриан к этому моменту приехал в Нью-Йорк совсем недавно, а Леже жил тут с 1935 г.[382] Американские коллеги уже полюбили француза за его творчество, жажду жизни и полное отсутствие претенциозности. Билл де Кунинг, ожидавший встретить «бога», так описывал свое впечатление от первого знакомства с Леже: «Он выглядел как портовый рабочий… Воротничок поношенный, но чистый. Он не был похож на великого художника; в нем вообще не было ничего от человека искусства»[383]. Биллу и Мерседес поручили ассистировать Леже при создании фрески. Мерседес также выступала в качестве переводчика. Они с французом стали хорошими друзьями, и именно он познакомил ее со швейцарским фотографом Гербертом Маттером. В 1939 г. Мерседес с Маттером начали жить вместе, а в 1941 г. поженились. Кроме родственников на их свадьбе присутствовали Ли, жена Гофмана Миз, которая также благополучно сбежала из нацистской Германии, и двое бывших любовников Мерседес[384].

В отличие от беспечного и безрассудного Леже, Мондриан был точно таким, как его искусство: строгим и жестким. Критик Клемент Гринберг описывал работы Мондриана как «страсть, укрощенную и остуженную»[385]. Эта характеристика отлично подошла бы и к самому художнику. Он снял мастерскую в доме в викторианском стиле с полукруглыми арками. Но, желая жить среди прямоугольников, Мондриан «выпрямил» дверные проемы с помощью кусков картона[386]. Невысокий, худой и сдержанный холостяк в очках в проволочной оправе, он туго затягивал галстук, а его пиджак всегда был застегнут на все пуговицы. Его вымученная улыбка казалась скорее знаком вежливости, нежели выражением радости. Мондриан воплощал в себе сдержанность – и физическую, и духовную. Тем не менее у него были две тайные страсти: кофе (чтобы эта его слабость не обнаружилась, он вечно прятал кофейник) и, как ни трудно в это поверить, танцы. У художника были патефон и кипа пластинок джазового лейбла Blue Note Records, под которые он любил танцевать босиком в своей мастерской[387]. Хотя в Париже Пит брал уроки и научился танцевать фокстрот и танго, он предпочитал импровизацию. Одна из партнерш назвала его стиль ужасающим[388].

Леже и Мондриан приняли приглашение «Американских художников-абстракционистов» присоединиться к ним. (Кстати, впоследствии Мондриан, бывший, как правило, совсем без денег, обычно делал членские взносы в срок; Леже, у которого деньжата водились, никогда ничего не платил.) Художники Джордж Л. К. Моррис и Сьюзи Фрелингхойзен устроили в их честь раннюю вечеринку. Леже явился в сопровождении толпы женщин, поздоровался со всеми на французском языке и довольно быстро удалился. Мондриан прибыл один и оставался до 10 вечера. Он «был душой компании», по словам Морриса[389]. Общаясь тогда с Мондрианом, Ли обнаружила, что им обоим нравится джаз. Они договорились о встрече в Café Society Downtown Барни Джозефсона[390].

Café Society Downtown было гринвич-виллиджской версией гарлемского джаз-клуба. Заведение славилось политикой расовой интеграции во времена сегрегации и левой ориентацией, несмотря на то что американские власти рьяно охотились за «красными». В фойе с потолка наряду со сделанными из папье-маше сатирическими изображениями манхэттенских знаменитостей свисало чучело Гитлера. Это был клуб анархо-социалистов[391]. Художники захаживали в кафе потанцевать. Именно с этой целью сюда пришли и Ли с Мондрианом. «Я довольно хорошо танцую, – рассказывала Ли, – то есть меня довольно легко вести в танце, но ритм Мондриана ни в коем случае нельзя было назвать простым». Мондриан независимо от музыки танцевал, будто она звучала стаккато[392], откинув голову назад[393]. «Мне показалось, что все его движения были исключительно вертикальными, вверх-вниз, вверх-вниз», – вспоминала Ли. Но она признавала: возможно, на нее «просто слишком сильно повлияла его живопись, еще до встречи с ним»[394].

Впрочем, они были весьма примечательной парой и без специфического танцевального стиля Мондриана. Ли была на тридцать с лишним лет моложе своего партнера и – на каблуках – сантиметров на десять выше. А еще она была соблазнительной, дерзкой и очень стильной в чулках в сеточку и узкой юбке. Мондриан, странно двигавшийся под музыку, звучавшую в его голове, выглядел совсем неподходящим партнером для нее. Но Ли этот странный опыт показался чрезвычайно волнующим. «Я любила джаз, и он любил джаз, поэтому мы несколько раз встретились и каждый раз танцевали как сумасшедшие»[395].

Вскоре после первого свидания Ли с Мондрианом «Американские художники-абстракционисты» провели пятую ежегодную выставку. Леже и Мондриан были среди 33 художников, представивших на ней свои картины и скульптуры[396]. На открытии Мондриан сопровождал Ли; они вместе внимательно рассматривали каждую работу. Голландец был немногословен, но постарался хоть чуть-чуть сказать о каждом полотне. «Он спрашивал: “Это кто?”, а затем давал короткий комментарий. И вот мы подошли к полотну Ли Краснер. Мондриан задал вопрос: “Это кто?” И я ответила: “Это я”. И почувствовала, как к горлу подступает тошнота, – вспоминала Ли тот момент. – А он сказал: “Очень сильный внутренний ритм. Сохрани его”»[397]. Несколько слов, произнесенных тогда Мондрианом, имели для Ли огромное значение. И не только из-за огромного веса в мире искусства человека, который их произнес. Для художника в те дни иметь «ритм» означало, что у его живописи есть единство и «дух» и она не является простой серией случайных мазков на холсте. Ганс Гофман тоже говорил, что «высшее качество живописи – это всегда ритм»[398]. Признание Мондрианом этого свойства у творчества Ли осталось с ней до конца жизни. Как она говорила, эта оценка навсегда сохранилась «в каком-то уголке души. Я стараюсь ей соответствовать, чего бы это от меня ни потребовало»[399].

Ли перестала писать полотна в мондриановском стиле примерно в то же время, когда познакомилась с этим художником. Тем не менее эти упражнения существенно улучшили и укрепили ее живопись. Это стало совершенно очевидным в последующей серии ее картин, где соединялось влияние Мондриана, Пикассо, Матисса, Миро и Горки. Эти работы притягивали внимание изобилием концепций, которые пропустила через себя художница, и освоенных ею методик. Все это позволило Краснер сделать в высшей степени индивидуальное творческое заявление. Наконец-то сама Ли со всей ее буйной силой раскрывалась на холсте в насыщенной палитре красок, нанесенных густыми, смелыми мазками, и в свободном использовании черного контура. С его помощью она могла разрезать плоскость пополам резко, по прямой. Или совершить пируэт, получив причудливую кривую, словно устремившуюся в бесконечность. Ли летала. Это было потрясающе, и не в последнюю очередь потому, что ей потребовались недюжинные усилия, чтобы достичь точки, в которой она наконец смогла громко заявить о себе как художник: «Вот она я, я существую!»

Новый стиль Ли привлек внимание официальных лиц Федерального художественного проекта, в обязанности которых входило решение о том, заслуживает ли тот или иной художник права на создание фрески. В 1941 г. глава соответствующего отдела проекта в Нью-Йорке предложил Ли подготовить эскизы для оформления радиостанции WNYC. Она стала одним из четырех художников (среди них был и патриарх американского абстракционизма Стюарт Дэвис), которых попросили написать по фреске для студий этой радиостанции[400]. Работу, которая в итоге принесла Ли всеобщий почет и уважение, ей поручили в значительной мере благодаря образованию. Краснер дала его себе сама, не просто занимаясь искусством, но и всесторонне изучая его. Ли понимала: великий художник должен иметь нечто большее, чем твердую руку и сильное запястье. Ему нужна особая способность видеть, а развитие этого навыка, как, впрочем, и любого другого, требует времени и постоянной практики. (Мондриан, например, считал свой взгляд настолько пронзительным, что старался не поднимать глаз, чтобы не смотреть прямо на других людей[401].) Ли тоже сумела развить в себе способность видеть как состоявшийся художник. Не зря Клем Гринберг сказал: «В сороковых годах в живописи у Краснер был лучший глаз во всей стране»[402].

В начале ноября 1941 г. Ли случайно столкнулась неподалеку от своего дома № 51 по Восточной Девятой улице с греческим художником по имени Аристодимос Калдис. Он был на редкость колоритной личностью: пузатый, с длинными темными волосами, торчащими во все стороны. Так вот, спутником грека в тот день оказалась его полная физическая противоположность. Это был безупречно аккуратный, элегантно одетый мужчина вообще без волос. Он посмотрел на Ли и сказал: «Вы художник». Потом Краснер вспоминала, как подумала тогда: «Боже, да он обладает магической проницательностью». И продолжала: «Я спросила: “А откуда вы знаете?” А он вместо ответа указал на мои ноги в пятнах краски». Калдис представил своего спутника Ли. Наблюдательным человеком оказался Джон Грэм[403]. Ли, конечно же, читала его книгу «Система и диалектика в искусстве». Та оказала на девушку огромное влияние, особенно теория подсознательного как источника художественных образов[404]. С учетом того, насколько сильно пересекались круги общения Ли и Грэма, было довольно странно, что они до сих пор не знали друг друга. Краснер решила тут же исправить эту ситуацию, пригласив обоих мужчин в мастерскую посмотреть ее работы. Они зашли, увидели и обсудили картины и ушли. На этом, казалось, все и кончится. Но через несколько дней Ли получила по почте записку.

Дорогая Ленор,

Я устраиваю в Аптауне галерею. Это будет выставка французской и американской живописи с отличной рекламой и так далее. У меня есть Брак, Пикассо, Дерен… Стюарт Дэвис и другие. Мне бы хотелось выставить и Вашу последнюю большую картину. В пятницу днем я к Вам заеду с управляющим галереи. Позвоните, если сможете.

Всегда ваш Грэм[405]

«О, это был такой важный момент! – говорила Ли. – Тот факт, что он меня пригласил, потряс меня до глубины души»[406]. Наполнение экспозиции «превосходило всякие ожидания. Грэм устраивал выставку великих, и только некоторые из них были американцами… и он хотел включить меня»[407]. Чуть позднее Ли узнала, что кроме Пикассо и Брака выставка включала еще и работы Матисса. «Мне все это чертовски нравилось… мне предстояло выставляться с такими мастерами, как Матисс… с моими богами»[408]. А когда миновал первоначальный радостный шок, Ли заинтересовало, кого еще из ее современников выбрал Грэм. Она рассказывала: «Я же не могла написать мистеру Грэму и прямо спросить об этом, ведь я только что с ним познакомилась… это разрушило бы чары». Вместо этого Ли начала расспрашивать всех знакомых художников, знают ли они о выставке или кого-то из ее участников. «Нет, нет и нет», – отвечали они[409]. Никто о мероприятии не слышал. Ли продолжала: «А потом я оказалась на открытии выставки в галерее Даунтаун и… столкнулась там с человеком по имени Лу Банс, которого знала по проекту. Мы с ним болтали, и в ходе беседы он вдруг между делом спросил: “Кстати, а ты знаешь такого художника, Поллока?” Я ответила: “Нет, никогда о нем не слышала. А что он делает, где он?” А Лу мне: “О, это отличный художник. Он будет участвовать в выставке «Французская и американская живопись», которую устраивает Джон Грэм”». Именно эта информация была нужна Ли. «А какой у него адрес?» – спросила она собеседника[410].

По словам Ли, в те времена все художники Нижнего Манхэттена могли бы поместиться на головке одной булавки. Довольно скоро она узнала имена других американцев, работы которых должны были выставляться наряду с ее картиной: де Кунинг, его бывшая подружка Нини Диас, Стюарт Дэвис, Уолт Кун, Левилл Парди, Пэт Коллинз, Давид Бурлюк и Джексон Поллок. Она знала их всех, кроме последнего. Ли раздражало, что она никогда ничего не слышала об этом художнике. К тому же, как оказалось, он жил совсем рядом, на Восьмой улице, недалеко от школы Гофмана[411]. И Краснер решила его найти. Спустя годы Ли так описывала их первую встречу в неопубликованном эссе о Поллоке:

Они с братом Сэнди [sic] и женой брата занимали верхний этаж; братья жили каждый на своей половине. Когда я вошла, Сэнди стоял наверху лестницы. Я спросила, могу ли я видеть Джексона Поллока. Он ответил: «Вы можете попробовать к нему постучаться, но я не знаю, дома ли он». Позднее я узнала от Сэнди, что Джексон крайне редко кому-то отзывался. Но, когда я постучала, он открыл дверь. Я представилась и сказала, что мы будем участвовать в одной выставке. И сразу вошла.

Что случилось потом? Я была ошеломлена, буквально ошарашена увиденным. Я смотрела на все эти изумительные картины и чувствовала, как пол уходит из-под ног… Я просто не сдержалась, я не могла не сделать пару-другую комментариев об увиденном. Помню, как после очередного восторженного замечания он сказал: «О, я не уверен, что это законченная работа». Я взмолилась: «Нет, не трогайте ее больше!» Конечно, я не знаю, послушался ли он меня.

Это был некрупный мужчина, но впечатление производил обратное. Ростом чуть выше метра шестидесяти… Фантастические, невероятно сильные руки. Такие руки нужно было фотографировать. Все говорили: он очень силен физически[412].

Впоследствии за многие годы Ли не раз описывала, как на нее повлияло первое знакомство с работами Матисса. По словам художницы, его живопись была настолько новой и необычной, что ей потребовалось немало времени, чтобы оправиться от эффекта первоначальной встречи с ней. То же самое произошло с «Герникой» Пикассо. После увиденного Ли пришлось выйти из галереи, чтобы в буквальном смысле восстановить дыхание. Картины Поллока, расставленные по всей мастерской, потрясли ее не меньше. Краснер вспоминала: «В них была сила, огромная жизненная сила, такая же, какую я чувствовала в работах Матисса, Пикассо, Мондриана. Увиденное потрясло меня»[413]. Ли говорила, что, взглянув тогда экспертным взглядом на пять-шесть картин Джексона, она поняла, что «столкнулась с творчеством человека, который был впереди меня». И продолжала: «Я была в восторге. Боже мой, вот оно. Я бы не смогла ощутить всего этого, если бы сама не пыталась достичь того же. В противном случае я этого просто не распознала бы»[414].

Ли обнаружила: стиль Поллока представлял собой удивительную комбинацию техник экспрессионизма и кубизма. Он использовал их, создавая сюрреалистические, мифологические и примитивные образы, через которые проявлялось бессознательное[415]. Он явно тоже читал книгу Грэма. Одна из картин Поллока, «Волшебное зеркало», особенно поразила Ли. «Мы поговорили об этой работе и о других, и разговор получился на редкость приятным и интересным. Он казался очень счастливым из-за того, что мне так понравились его картины. Позднее я узнала, что люди никогда не попадали в мастерскую Поллока так запросто… что он был невероятно закрытым в отношении своего творчества, своей личности, своей жизни, что буквально истязал себя одиночеством»[416]. Ли поняла: Поллок в некотором смысле творил в вакууме. Да, он был учеником регионалиста Томаса Харта Бентона и сотрудничал с мексиканским муралистом[417] Давидом Сикейросом. Однако он не знал никого из художников-авангардистов, которые наверняка лучше понимали бы его творчество и в среде которых он с гораздо большей вероятностью достиг бы успеха. Ли твердо решила представить этого замечательного человека своей компании из Даунтауна[418].

Одиннадцатью годами раньше Поллок пошел по стопам своего старшего брата Чарльза и переехал из Калифорнии в Нью-Йорк, чтобы под руководством Бентона изучать искусство в Лиге студентов-художников Нью-Йорка. Поллок родился в городе Коди, штат Вайоминг. Большую часть детства их семья колесила по юго-западным штатам США в стремлении обрести социально-экономическую стабильность. Что касается учебы, то к тому времени, когда парню пришло время идти в старшие классы, всем уже было ясно: единственным предметом, который его действительно интересует, кроме искусства, является теософия. Согласно этой дисциплине, внутренние мысли имеют первостепенное значение, и исторически сложилось так, что «мудрые люди всегда строили свою жизнь за пределами общепринятого». В 1929 г. Поллока исключили из школы за распространение протестной литературы. Со временем его восстановили, но отчисление привело к тому, что в сознании юноши закрепилось предубеждение против формального образования[419]. Он решил отправиться на Восток и стать скульптором, подобно первому «модернисту» – Микеланджело. В долгой поездке через всю страну молодого человека сопровождал брат. Они решили: если Поллок действительно намерен стать художником, то его имя, Пол Поллок, не годится. Ему лучше использовать второе имя. В результате человек, которому суждено было в следующие 20 лет произвести настоящую революцию в живописи, прибыл в Нью-Йорк как Джексон Поллок[420].

Начало новой жизни, однако, оказалось отнюдь не обнадеживающим. Поллока зачислили в Лигу студентов-художников Нью-Йорка на 57-й улице. Но ему было там так страшно, что он буквально лишился дара речи и не мог рисовать. Джексон прибегнул к проверенному средству для общения – алкоголю. Джексон стал завсегдатаем подпольного бара неподалеку от здания Лиги. Там он надеялся вновь обрести голос и найти смелость для того, чтобы стать новым собой – художником вроде Бентона. Тот был преподавателем Поллока в Лиге, однако самые важные его уроки для молодого человека не касались живописи. Джексон усиленно изучал подход Бентона к жизни и творчеству. Тот смотрел на мир в духе мачизма: он был отчаянным драчуном, сквернословом, обидчиком женщин и пьяницей. А еще убежденным антикоммунистом[421]. Со временем увлечение Поллока этим человеком достигло точки обожания.

В конце концов, вне всякого сомнения благодаря поддержке Бентона, Поллок преодолел страх перед другими студентами Лиги и начал по-настоящему работать. Его ранние картины маслом выглядели как маленькие и довольно грубые копии работ обожаемого наставника. Что же касается рисунка, то, пока Ли, будучи студенткой расположенной неподалеку Национальной академии дизайна, делала отличные классические рисунки обнаженной натуры, наброски Поллока были вымученными и неестественными. И в них ничего не указывало на художественный талант автора. Возможно, отчасти из-за этих неудач и наверняка потому, что однажды Бентон вдруг объявил о планируемом отъезде из Нью-Йорка, в какой-то момент пьянство Поллока приняло совсем уж разрушительный характер. А после того, как пьяного Джексона арестовали за нападение на полицейского, его родным стало окончательно ясно: он не может жить один. И художника заставили переехать к брату Чарльзу, у которого была квартира на пятом этаже на Восьмой улице, то есть на будущей главной улице абстрактных экспрессионистов. Восьмая улица с многочисленными ночными и джаз-клубами, где ревела музыка и клубился сигаретный дым, служила Поллоку домом вплоть до 1945 г.[422]

Интеграция Поллока в нью-йоркскую арт-среду происходила в основном благодаря Бентону, некоторым калифорнийским связям, в частности художникам Филиппу Густону и Реубену Кадишу, и другу Джексона по Лиге Питеру Бузе[423]. Люди за пределами этой группы могли слышать о Поллоке, но в основном из-за его диких пьяных выходок. 1937-й стал для него годом беспробудного пьянства. А следующий, 1938-й, был еще хуже. К июню того года Поллока поместили в психиатрическую лечебницу в Уайт-Плейнсе, которая специализировалась на алкогольных психозах и тревожных расстройствах. Тем временем обязанность заботиться о нем перешла от одного брата, Чарльза, к другому, Сэнди, и Арлое, с которой они недавно поженились. После того как Чарльз устроился на работу за городом, они переехали в его квартиру на Восьмой улице[424]. Сэнди, как и Джексон, был занят в проекте. Но его главная работа на полный день заключалась в том, чтобы поддерживать трезвый и здоровый образ жизни младшего брата – задача практически невыполнимая. Как только Джексон вышел из лечебницы, пьянство возобновилось. В январе 1939 г. он пережил очередной нервный срыв[425].

Впрочем, в том же году произошли два события, которые помогли Поллоку сместить фокус с алкоголя и вернуться к живописи. Во-первых, он начал проходить терапию у одного психоаналитика, последователя Юнга. Беседы с ним о бессознательном напомнили Поллоку о былом интересе к теософии. Во-вторых, он познакомился с Джоном Грэмом. Поллок прочитал статью Грэма «Примитивное искусство и Пикассо», опубликованную в Magazine of Art в 1937 г. Она так заинтересовала художника, что он начал искать знакомства с автором[426]. Это было совершенно нехарактерно для Поллока, который в трезвом состоянии был на редкость нерешительным и мучительно стеснительным. Но прочитанное в статье апеллировало напрямую к нему. Когда мужчины наконец познакомились, восхищение было немедленным и взаимным, невзирая на то что они были совершенно разными людьми. Грэм вошел в жизнь молодого человека в качестве нового наставника. Более того, Джексон видел в нем отца.

Если говорить о профессиональной жизни, то Грэм отучил Поллока от провинциальности Бентона и познакомил с парижской школой живописи. В личном плане Джон признавал дикость поведения Поллока, но не слишком беспокоился по этому поводу. Он считал, что гений в глазах общества в любом случае выглядит как нарушитель общепринятых норм. Грэм просто постарался помочь Джексону перенаправить свою безумную энергию с пьянства на творчество. По словам скульптора Дэвида Смита, Грэм вел список самых перспективных художников в Нью-Йорке, и к 1940 г. этот список возглавил Поллок[427]. Тот Джексон Поллок, с которым Ли познакомилась в конце 1941 г. Она ничего не слышала о его проблемном прошлом. Краснер знала только того, кого видела перед собой: приветливого, скромного человека, чьи картины ей ужасно понравились[428]. И она с энтузиазмом начала продвигать его интересы, но вскоре вынуждена была прекратить. Потому что вся жизнь остановилась.

В 1941 г. экономический кризис, мучивший страну более десяти лет, наконец закончился. Это чудо произошло во многом благодаря огромным усилиям американского правительства по модернизации оборонного комплекса и соглашению с союзниками США о поставках кораблей, танков и оружия, необходимых им для победы над Германией. Американская экономика встала на военные рельсы[429]. Германия же, казалось, относилась к поддержке Америкой ее союзников с абсолютной невозмутимостью. Гитлер подписал договор о взаимной обороне с Италией и Японией. К середине июня 1941 г. создавалось полное впечатление, что его уже никому не остановить. Германия контролировала восемь европейских столиц и территории от Северного Ледовитого океана до Крита в Средиземном море. И все же Гитлер еще не выполнил всего, что наметил. Теперь он нацелился на восток. Германия вторглась в Советский Союз 22 июня, и Москва из вечного коммунистического врага Америки превратилась в союзника в борьбе с фашизмом. Теперь и Сталин начал получать от США помощь[430]. В результате всех этих событий американская экономика за считаные месяцы перешла от затухания к резкому подъему. Бывшие безработные круглыми сутками трудились на предприятиях по всей линии военных поставок. Экономическое процветание, которого не было так долго, что об этой концепции практически забыли, возвращалось в страну с лихвой. Впервые за многие годы экономическое выживание перестало быть основной задачей среднестатистического американца[431].

За год до этого президент Рузвельт объявил первый призыв в армию в мирное время. При этом он уверенно обещал американцам в ходе кампании по своему переизбранию, что их «сыновья никогда не будут отправлены ни на какую войну за рубежом»[432]. Рузвельт провел страну через мрачные годы Великой депрессии, и доверие американцев к нему было настолько сильным, что его избрали президентом на третий срок. Это было беспрецедентно. Однако теперь всем было абсолютно ясно: обещание о войне президент не сдержит. Улицы Нью-Йорка уже заполнили толпы солдат и матросов, которые коротали время до отправки в части в бродвейских театрах или искали дешевой любви в итальянских борделях[433]. Их можно было в огромном количестве встретить в барах в Аптауне, Мидтауне и Гринвич-Виллидж. Там они дремали за стойками в ожидании новостей, которые, как все знали, придут непременно. И тогда им пора будет отправляться на фронт, сражаться с Гитлером. Жизнь в городе превратилась в сплошное напряженное ожидание. Нью-Йорк стал «метрополисом, окутанным туманом войны»[434]. Тем не менее многие американцы согласились бы с журналистом New York Times Расселом Бейкером, который описал свою юношескую реакцию на войну в Европе такими словами: «В огне горел не мой мир… Отделенная от него двумя великими океанами, Америка казалась неприступной. Я чем-то напоминал человека, который в ясную летнюю ночь видит далеко на горизонте сверкающие молнии и бормочет под нос: “Да там, должно быть, сильная буря”. Но это буйство стихии меня не касалось»[435]. Впрочем, в воскресенье 7 декабря 1941 г. шторм затронул Америку.

В Нью-Йорке в тот день было необычайно тепло и красиво. Впервые за десять лет предрождественская суета была не просто ритуальной. У людей в карманах действительно имелись деньги, и они могли купить товары, выставленные в витринах магазинов. Карнеги-холл был до отказа набит семьями, которые наслаждались дневным концертом[436]. Словом, стоял замечательный воскресный день перед Рождеством. Но так было лишь до того, как где-то около двух часов дня по восточному времени люди не начали перешептываться[437]: «Слышали новость?» В Карнеги-холле на сцену вдруг вышел администратор. Музыканты прекратили играть. Мужчина сказал: «Японцы напали на Перл-Харбор»[438]. Ошеломленная публика пыталась постичь смысл его слов, совершенно несовместимых с царившей вокруг праздничной атмосферой, с дорогими украшениями, мехами, красивыми платьями, лаковыми туфлями. Все задавались вопросами: а что вообще такое Перл-Харбор? Где он находится? В это время дирижер призвал оркестр к тишине и взмахнул палочкой. Зазвучали торжественные звуки национального гимна США[439]. Но слушателям они напоминали похоронный марш.

Спортивные трансляции и радиопередачи регулярно прерывались фразой «Последние новости из Перл-Харбора». И в какой-то момент не стало ничего, кроме сводок из Перл-Харбора[440]. Триста шестьдесят шесть японских самолетов разбомбили американские военные корабли. На Пенсильванском вокзале в Нью-Йорке громкоговорители со скрипом и треском ошарашивали этим сообщением пассажиров, которые едва прибыли в город и еще не знали, что за время их путешествия мир стал совсем другим[441]. Люди на улице, прикрывая глаза от ослепительного зимнего солнца, с тревогой смотрели в небо и гадали: не появились ли и там вражеские бомбардировщики? В 14:25 президент Рузвельт официально объявил о нападении японцев по радио из Овального кабинета[442]. Военным потребовалось несколько дней, чтобы оценить всю степень ущерба: 2400 убитых; семь линейных кораблей, три крейсера, три эсминца и четыре вспомогательных судна, затонувших или опрокинутых, а также более ста уничтоженных самолетов. Но в те первые часы детали не имели особого значения. Мужчины, которые уже встали на воинский учет, мысленно паковали рюкзаки. Те, кто еще не записался в армию, собирались пойти на фронт добровольцами. Рузвельт назвал 7 декабря днем, который «навеки будет днем позора»[443]. На следующий день президент объявил Японии войну. Союзники Японии – Германия и Италия – отреагировали 11 декабря. Они вступили в войну с Соединенными Штатами Америки.

Двумя годами ранее, в 1939 г., Magazine of Art обратился к своим читателям с мучительным вопросом: «Бог мой, как вы можете продолжать болтать о скульптуре и писать картины в то время, как детей в Польше разрывает на куски гитлеровскими бомбами?»[444] В декабре 1941 г. перед нью-йоркскими художниками стоял уже другой вопрос, не менее страшный. Как можно продолжать думать об искусстве и заниматься им, когда весь мир охвачен огнем? Летом того года Гофман написал в письме Лилиан Кислер: «Наш мир стал настолько уродливым, что было бы здорово иметь возможность умереть простым человеком и перед кончиной сказать: “Я не имел к этому хаосу никакого отношения, ни напрямую, ни косвенно”»[445]. Но теперь, в декабре, этого казалось недостаточно. Попытки избавиться от чувства вины сами по себе порождали муки совести. В ходе бурной дискуссии о роли художника в военное время поэт Арчибальд Маклиш писал в журнале The Nation:

Художники не спасают мир. Они занимаются искусством. Они делают это, как Гойя под грохот пушек в Мадриде. Но что, если речь идет не о войне Наполеона в Испании, а о худшей катастрофе? Художники должны заниматься искусством. Или же абстрагироваться от творчества, взять в руки винтовку и идти воевать. Но уже не как художники[446].

К началу 1942 г. многие американские художники действительно отложили кисти и взялись за оружие как солдаты.

Глава 7. Это война, вездесущая и бесконечная

Эстрагон. Я так не могу.

Владимир. Это ты так думаешь.

Сэмюэл Беккет. В ожидании Годо[447]

Самолеты и корабли, направлявшиеся из Европы в Нью-Йорк, выполняли миссию спасения. Они перевозили свой человеческий груз в свободную от страха жизнь из мира неизбирательной жестокости войны. А самолеты и корабли, которые двигались на восток, из США в Европу, равно как и поезда, шедшие на запад, через равнины Среднего Запада к Тихому океану, выполняли миссию смерти. Их человеческий груз состоял из юношей и молодых мужчин, объятых ужасом перед неизвестным будущим. Ведь вполне возможно, вся огромность их жизни вскоре окажется сведена к ежедневному звериному выбору: убить или быть убитым. После событий в Перл-Харборе пять миллионов американцев добровольно пошли в армию. Само это решение было простым. Как выразился художник Луц Сэндер, такова была «моральная потребность»[448]. Однако последствия этого выбора были поистине чудовищными. Человек, поступивший на военную службу, лишь отдаленно напоминал того, кто приходил с войны домой… если он возвращался вообще. «В 1930-е годы мы были молодыми и оптимистичными, – рассказывал бывший однокашник Ли Джордж Макнил, – но потом началась война в Европе, и все превратилось в грязь и песок. В жизни не осталось места для фантазий»[449].

События, которые привели к бомбардировке Перл-Харбора, были прямым следствием хаоса, царившего в Европе. Копируя действия Гитлера, японское правительство, пришедшее к власти в 1940 г., объявило о своем намерении установить «новый порядок в великой Азии». И возглавить его должны были граждане Японии как представители «господствующей расы». Поскольку европейские страны, владевшие тогда территориями в Азии, были всецело заняты защитой своих земель от немецких захватчиков, японский экспансионизм наращивал обороты и в результате затронул сферу интересов США. В июле 1941 г. Америка ответила на агрессию Японии введением эмбарго и конфискацией активов этой страны на своей территории. То же самое сделала Великобритания. В результате этих объединенных усилий Япония лишилась трех четвертей зарубежной торговли и 90 % импорта. Неоднократные дипломатические попытки ослабить напряженность провалились. И в декабре Япония отреагировала на создавшуюся ситуацию нападением на американские и британские объекты[450].

В заголовках ежедневных газет все чаще фигурировали события, происходившие в Тихоокеанском регионе. При этом названия мест, куда отправляли сражаться и умирать американских солдат и моряков, в основном звучали незнакомо. У большинства американцев в то время не было тесных связей с Азией. Их родители, бабушки и дедушки эмигрировали главным образом из других стран. А вот многие солдаты, направлявшиеся из США в Европу, чувствовали себя как дома: они говорили по-немецки, по-итальянски, по-французски, по-польски или по-голландски. У многих были дальние родственники на Британских островах или в Скандинавии. Они понимали и чувствовали европейскую культуру. Эти американцы могли без труда смешаться с народами Европы. Но все это никоим образом не умаляло угрозы, с которой им суждено было столкнуться, и неизбежного варварства, ждавшего их впереди.

В апреле 1941 г. Германия, разбомбив Белград во время многолюдного празднования православными христианами Вербного воскресенья, наглядно продемонстрировала миру, что ради консолидации власти готова на массовые убийства гражданского населения. В тот день погибло 17 тысяч человек[451]. После капитуляции Югославии Гитлер повернул армию на Советский Союз и быстро занял третий по величине город страны – Киев. К ноябрю германские войска стояли в 40 километрах от Москвы. Потери обеих сторон в этой войне были поистине ужасающими. В одном только Ленинграде во время блокады от голода и холода умерли 200 тысяч человек. За годы, когда нацистская армия сначала продвигалась вглубь советской территории, а затем, с огромными потерями, отступала, погибло еще бессчетное число гражданских. Гитлер же в своей безумной попытке захватить Москву в самую холодную за почти полтора века зиму погубил 200 тысяч немецких солдат[452]. Словом, в обоих направлениях, и на восток, и на запад от Америки, царила кровавая мясорубка.

Но из Европы приходили и другие новости, еще более пугающие. Впервые эти события оказались в фокусе внимания американцев осенью 1941 г. Тогда New York Herald Tribune использовала для описания убийства мирных жителей жуткое словосочетание «систематическое истребление». В августе в американской прессе начали появляться сообщения о массовых убийствах евреев, гомосексуалистов, цыган и интеллектуалов, совершаемых гитлеровскими войсками и их союзниками. Эти первоначальные сведения настолько шокировали и казались такими непостижимыми, что вначале американское общество отнеслось к ним довольно скептично. Но в конце октября New York Times подтвердила расстрел из пулеметов 15 тысяч евреев в Галиции. И с тех пор сообщения о подобных злодеяниях начали появляться с ужасающей регулярностью. Сообщалось, что немецких евреев массово отправляют в «еврейские резервации» в Польшу. Американские журналисты цитировали фразу из одной кельнской газеты, в которой совершенно бесстрастно, словно речь шла о перевозке товаров, говорилось: «Все евреи из Люксембурга перемещены на восток»[453]. А вскоре всем стало очевидно: кампания против немецкого еврейского населения, начатая в 1930-х гг., приняла катастрофические масштабы и теперь под угрозой все евреи Европы.

Но большинство тогда еще не знало: в планы Гитлера входит ускорение этой бойни. В тот же день, когда японцы разбомбили Перл-Харбор, 7 декабря 1941 г., он начал реализовывать секретную программу по удушению евреев газом в кузовах фургонов. Так фюрер рассчитывал ослабить негодование мирового сообщества от массовых экзекуций, которые до этого проводились публично. Этот метод оказался весьма эффективным и позволял не привлекать лишнего внимания. В январе 1942 г. нацистское руководство встретилось для выработки «окончательного решения еврейского вопроса». И было единогласно признано: отравляющий газ должен стать неотъемлемой частью их плана по уничтожению еврейского населения Европы[454]. Совершенно непостижимо, но эти люди собрались и единодушно сошлись на том, что курс истории ХХ в. на тот момент будет определять помешательство на убийствах в промышленных масштабах.

После Перл-Харбора все опустело: улицы и кафе, где художники обычно собирались в 1930-е гг., скамейки в северном углу Вашингтон-сквер, которые они называли своими. Даже в магазине красок Бокура почти не было посетителей. Один за другим люди, которые еще совсем недавно гуляли по этим улицам и обменивались сплетнями в кафе или магазинах, уходили на войну. Перечислим лишь некоторых: Джордж Макнил, бывший парень Элен с разбитым сердцем Милтон Резник, Ибрам Лассоу, Конрад Марка-Релли и Луц Сэндер. Не могли пойти воевать добровольно и не подлежали призыву только те, кто не подходил по возрасту (в том числе Горки) либо имел тот или иной физический или психический изъян. Так, у Поллока диагностировали «предрасположенность к шизофрении», а у Билла де Кунинга было больное колено[455]. До войны Ли говорила, что все художники Даунтауна могли бы поместиться на головке булавки. После того как США вступили в войну, выяснилось, что эта булавочная головка была не так мала. Первым официальным свидетельством того, как сильно «усохло» это сообщество за последнее время, стало открытие выставки «Французская и американская живопись», организованной Джоном Грэмом. Оно состоялось 20 января 1942 г. в помещении магазина антикварной мебели Макмиллена на 44-й улице.

Ли вызвала большой переполох, появившись на мероприятии рука об руку с художником, работы которого тоже были представлены на этой выставке. Джексон Поллок стал первой романтической привязанностью художницы, которую она продемонстрировала своим товарищам-живописцам после отъезда Игоря в 1939 г. Как и Игорь, 29-летний Поллок был красив, словно кинозвезда. Высокий, по-мальчишески стройный блондин, он обладал красивой улыбкой, от которой на лице появлялись три заметные ямочки[456]. Но, в отличие от Игоря, Джексон казался спокойным, сдержанным, вежливым и почтительным. А Ли выглядела безумно счастливой, и не только из-за нового мужчины в ее жизни. Рассматривая произведения великих мастеров в помещении магазина Макмиллена – Пикассо, Боннара, Модильяни, Руо, де Кирико, Дерена, – она постепенно подошла к своей работе и обнаружила, что Грэм повесил ее «Абстракцию» между Матиссом и Браком![457] Ли не считала свою живопись уникальной. Но теперь, увидев «Абстракцию» в столь впечатляющем обрамлении из холстов двух основоположников парижской школы, Краснер впервые ощутила свое искусство именно таким. Полотно, вышедшее из-под ее кисти, отныне ей не принадлежало. Оно стало частью великой традиции живописи, как и она сама. Что еще важнее, картина Ли имела и собственную ценность. «Даже я сама, глядя на нее, испытывала искренний восторг», – признавалась Ли[458].

Организуя выставку, Грэм любопытным образом предвидел то, каким будет мир искусства после войны. Кроме работы Ли Грэм отобрал для нее полотна де Кунинга и Поллока. На тот момент Билл еще ни разу не участвовал в выставках и был практически неизвестен за пределами тесного круга друзей. Поллока знали и того меньше. Ли признавала, что Грэм, отбирая работы, «не побоялся рискнуть». Но Грэм был истинным знатоком своего дела и, безусловно, был уверен в своей правоте. Он смог разглядеть в работах американцев, отобранных для участия в выставке, новое направление, искусство будущего. Грэм также понял: нью-йоркские художники, хоть и находятся на раннем этапе своих смелых экспериментов, уже начали оттеснять в сторону парижских корифеев. Их великие предшественники тоже совершили революцию в искусстве во времена их собственной великой войны в первые десятилетия XX в. В 1942 г. реальность изменялась аналогичным образом, и отразить эти события предстояло новому поколению художников[459]. Однако, кроме самого Грэма и художников-участников, практически никто не понял истинного значения выставки в магазине Макмиллена. О ней был опубликован один-единственный отзыв – в Art Digest. В нем не упоминались ни «Абстракция» Ли, ни работа Поллока «Рождение» (кстати, посвященная Ли). Тем не менее статья была проиллюстрирована картиной «Портрет мужчины». Автор описал ее создателя, Уильяма Кунинга, как «странного художника» с «довольно интересным подходом к изображению поверхностей и чувством цвета»[460].

Де Кунинг и Поллок не были знакомы, и Ли представила их друг другу. В сущности, Ли сделала своей миссией знакомить этого «совершенно неизвестного» молодого художника со всеми, кого знала сама[461]. И не только потому, что считала его великим мастером. Дело в том, что в этой в высшей мере неблагоприятной для романтики атмосфере, когда война омрачала жизнь каждого человека и доминировала в каждом разговоре, везде и всюду, Ли влюбилась. Художница рассказывала: «Сначала я сопротивлялась этому чувству, но, должна признать, не слишком долго. Меня ужасно тянуло к Джексону… физически, психологически – во всех смыслах этого слова»[462]. Она шутила: Поллок так сильно привлекал ее потому, что был «стопроцентным американцем… по меньшей мере в пятом поколении». После их знакомства Краснер не одну неделю хвасталась друзьям: «Я встретила настоящего американца». (Милтон Резник вспоминал, что в то время в их компании действительно «все были представителями той или иной этнической группы. И, когда приходил Поллок, это было похоже на появление истинного американца среди выходцев из нацменьшинств»[463].)

А что же Джексон увидел в Ли? Когда они встретились, Ли имела большой вес в мире искусства: она была завсегдатаем всех мероприятий, уважаемым лидером борьбы за права художников и талантливым живописцем[464]. Друзья часто говорили: если Поллок «раздираем сомнениями», то Ли «совершенно уверена в себе». «Она ходила, едва касаясь ногами земли, и эта легкость очень привлекала Джексона», – рассказывала Этель Базиотис, которая хорошо знала обоих. А еще, по словам Этель, Ли была экспертом в «механике жизни», в то время как Поллок своим пьянством и арестами весьма убедительно продемонстрировал, что он в этой сфере полный профан[465]. И наконец, друг Поллока Питер Буза говорил, что Ли сыграла роль «мощного катализатора», когда намечался курс будущего развития творчества Поллока. По словам Питера, «Джексон пришел в современное искусство… благодаря Ли»[466].

Сама Ли, описывая важность Джексона для ее творчества, однажды сказала, что время от времени «на твоем горизонте появляется человек, который широко распахивает дверь. И мы все долгое время живем в ожидании момента, когда в нашей жизни появится очередной такой человек и откроет перед нами новую дверь»[467]. По сути, как раз такую роль она сыграла в жизни Джексона Поллока. Элен, которая впервые увидела работу Поллока на выставке в магазине Макмиллена, сразу почувствовала, что в этой паре Ли гораздо «осведомленнее» как художник. «Картина Ли была большой, мощной и агрессивной, а живопись Джексона поразила меня эмоциональностью. Создавалось впечатление, будто он перенял что-то, бывшее прежде у Ли», – вспоминала Элен[468]. Иными словами, на стадии творческого становления Поллок черпал у Ли силу, включая мощь ее холстов. Сама Краснер, однако, никогда бы не согласилась с тем, что Поллок у нее учился. Или, точнее, возможно, она это знала, просто не думала, что это важно. Ли считала, что ее творчество было лишь каплей в море влияний, которые в итоге привели к формированию такого яркого феномена, как Поллок. В любом случае она настаивала: их отношения не вписывались в модель «ученик – учитель», напротив, они всегда общались на равных[469]. Краснер просто старалась дать новому другу все, в чем он нуждался для развития таланта. «Встретившись с Джексоном, я была абсолютно уверена: этому человеку действительно есть что сказать миру»[470].

Весной 1942 г. Ли узнала, что давно запланированная и твердо обещанная ей работа – фреска для радиостанции WNYC – пала жертвой войны. Правительство больше не было заинтересовано в финансировании Федерального художественного проекта. Но художников стали принимать на работу в недавно созданный Департамент военных услуг. Разгневанная отменой заказа, Ли яростно протестовала против этого решения, и в итоге департамент отреагировал на ее протесты встречным предложением. Ей предложили возглавить отдел, который художники называли «настоящим департаментом»[471]. Ли должна была набрать команду из восьми человек и создать серию выставок на тему работы общественных служб в войну в витринах 21 универмага на Манхэттене и в Бруклине. Позднее этой же группе поручали разработку серии пропагандистских плакатов для вербовочных пунктов ВМФ США. Работа была рассчитана на год. Питер Буза вскоре сам отправился служить во флот. Он говорил, что это была «самая неорганизованная группа художников, которой только удавалось выполнить проект»[472]. Единственным, кого Ли наняла за все время, был Джексон. В сущности, весь 1942 год пара была неразлучна – кроме времени, когда каждый из них писал свои картины. «Мы делили спальню – с этим не было никаких проблем, – но не мастерскую», – объясняла Ли[473]. По словам Этель Базиотис, Ли и Джексон практически с самого начала оказались «психологически включенными друг в друга»[474].

Мастерская Ли находилась на Девятой улице, а студия Поллока – на Восьмой, но он все чаще оставался ночевать у нее. Этой паре предстояло сделать множество бытовых открытий друг о друге. Например, в самом начале отношений Ли спросила Поллока, не хочет ли он кофе. Джексон ответил утвердительно и был несказанно удивлен, увидев, как Ли встает и направляется к входной двери. «Но ты же не думаешь, что я сварю кофе прямо здесь?» – с недоумением спросила она. Ли никогда не использовала газовую плиту в своей квартире. Даже не была уверена, работает ли она. Для девушки кофе был тем, что покупают в кафе и пьют там же в компании друзей. А Джексон, напротив, варил кофе сам и пил долго, потихоньку прихлебывая из чашки за кухонным столом[475]. А еще возник вопрос с книгами. Ли рассказывала, что, не увидев в мастерской Поллока ни одной книги, спросила:

– Ты что, вообще не читаешь?

– Конечно, читаю, – ответил он.

– А почему у тебя совсем нет книг?

– Ну, давай покажу, – сказал он. Поллок подвел Ли к шкафу, в глубине которого лежал ящик, доверху забитый книгами.

– Но, Джексон, это же безумие! Почему ты держишь книги взаперти?

– Я просто не хочу, чтобы их видели посторонние. Посмотрев на книги, которые я читаю, люди поймут, что я собой представляю[476].

Но в основном влюбленные, оставшись вдвоем, коротали время за бесконечными беседами об искусстве. «Я с первой минуты нашего знакомства поняла: мы с ним одинаково мыслим. И каким-то непостижимым образом оказалось, что это действительно так, – рассказывала потом Ли[477]. – У нас было чертовски много общего: наши интересы, наша цель. Для нас обоих главной целью было искусство»[478]. Реубен Кадиш, знавший Поллока еще со средней школы в Калифорнии, не раз говорил, что его очень удивляло то, насколько легко у Джексона получалось донести свои мысли до Ли. А она, в свою очередь, нередко пыталась их оспорить. В 1942 г. Поллок все еще использовал в разговорах об искусстве грубый язык, который когда-то перенял у своего бывшего кумира Томаса Харта Бентона. По мнению Ли, этот язык совершенно не подходил для описания того, что делал Поллок или – еще важнее – на что он был способен[479]. И, когда он решился на своих холстах вступить на неизведанную территорию и начал искать подсказок на разнообразных выставках, новым авторитетом в мире творчества для него стала Ли. Они вместе открыли Миро в Музее современного искусства. Вместе читали работы Кандинского и любовались его полотнами в музее Хиллы Рибей. И вместе читали о подсознательном в работах Юнга[480]. А после напряженных дискуссий, после интенсивного секса, после насыщенного, как сказала бы Ли, «слияния» их жизней они расходились по своим мастерским. Там художники изливали все, что за это время поняли и почувствовали, на свои холсты[481]. Поллоку всегда ужасно хотелось увидеть реакцию Ли на каждую его новую работу. Ли вспоминала: «Он постоянно просил прийти и сказать, что я думаю. Постоянно. Из этого я делаю вывод, что какая-то часть моей реакции действительно была очень важной»[482].

Они настолько сблизились в творческом плане, что иногда позволяли себе поступки, которые шокировали бы любого художника. Например, однажды Ли, вернувшись к себе в мастерскую, почувствовала: что-то не так. Взглянув на холст на мольберте, она воскликнула: «Это же не моя картина!» Краснер рассказывала: «А потом ко мне пришло осознание – он над ней поработал. Придя в страшную ярость, я порезала холст… после этого я не разговаривала с ним месяца два… а потом мы помирились»[483]. До очередной подобной выходки. Как-то раз Джексон заметил, что на картинах Ли нет подписи. Он начал настаивать, чтобы подруга их подписала. И, пока та перечисляла плюсы и минусы такого действия, Поллок обмакнул кисть в черную краску и большими буквами внизу каждой картины в комнате написал «Л. Краснер». Он считал Ли «чертовски хорошей художницей» и хотел, чтобы она открыто требовала признания[484]. А Ли, оказавшись вскоре в его мастерской, отомстила Поллоку за нахальство. Она встала возле мольберта и, разговаривая, яростно жестикулировала кистью с красной краской в опасной близости от поверхности картины. Джексон стоял, в ужасе наблюдая за тем, как кисть в руке Ли описывала круги. Наконец она коснулась полотна, над которым Поллок работал, и сделала мазок. Выбегая из комнаты, разъяренный Джексон крикнул Ли: «Теперь ты работаешь над этой проклятой картиной!» Питер Буза, который при этом присутствовал, сказал, что они вели себя «как двое детей»[485]. По словам художника Фрица Балтмана, Поллок и Ли «дополняли друг друга, но притом были практически антагонистами»[486]. В последующие годы их ссоры станут поистине ужасающими, но на том, первом этапе совместной жизни они, в сущности, просто веселились.

Некоторые друзья Ли, знакомясь с Поллоком, недоумевали. Они не понимали, что она нашла в этом странном человеке[487]. Мэй Табак вспоминала, как однажды, приехав в Нью-Йорк из Вашингтона, заглянула к Ли в мастерскую. Там кроме хозяйки оказался незнакомый «тихий на вид мужчина в рабочем комбинезоне».

Он просто сидел там, и Ли мне его не представила. Она вообще ни слова не сказала о нем ни тогда, ни во время обеда после. Уходя, я с ним попрощалась. Я решила, что это, например, уборщик или что парень просто глухой или вообще слабоумный и, наверное, Ли давала ему немного подработать. Но, зайдя к ней в следующий раз, я с удивлением увидела его опять. Тогда-то Ли и сообщила мне, что это Джексон Поллок[488].

Впрочем, подобные неуклюжие знакомства были сущим пустяком по сравнению со знаменитой «грубой встречей», как ее описала Ли, Поллока и Гофмана[489]. Однажды Ли попросила своего учителя взглянуть на работы Джексона. «Я привела Гофмана в мастерскую Поллока, так как хорошо знала Ганса – я ведь у него училась. Я подумала, что ему очень понравятся работы Джексона, – вспоминала Ли[490]. – Не тут-то было»[491]. Для Гофмана абстракция восходила корнями к природе. Он был уверен: художнику необходимо смотреть на что-то. И этот объект становится отправной точкой для сугубо индивидуального творчества. Поллок же ни в какой внешней стимуляции для своей живописи не нуждался. Он черпал идеи для творчества в своем внутреннем мире. «Хм… Вы очень талантливы, но вам стоит взять у меня пару уроков. Вы работаете, руководствуясь тем, что вам говорит сердце, а это неправильно», – сказал Гофман[492]. Затем он посмотрел на палитру Поллока и взял в руку кисть. И потянул за ней целую банку загустевшей краски, в которой та стояла. «Да этим можно человека убить!» – воскликнул Ганс. В конце концов он оглядел мастерскую и не увидел ни одного натюрморта или изображения натуры – словом, ничего, указывавшего на какой-либо реальный объект. Поэтому Гофман предупредил Джексона: «Так вы будете повторяться, вам нужно писать с натуры». Поллок огрызнулся: «Я сам натура»[493].

Тем не менее другие друзья Ли восприняли Джексона намного лучше. Им понравился и он сам, и его творчество. В эту группу входили, например, Мерседес и Герберт Маттер. «Мы не видели Ли несколько недель. Она исчезла с горизонта, сказав, что встретила того, кто ей “действительно очень нравится”, – вспоминала Мерседес. – А дальше мы наверстывали упущенное. Я хорошо помню, как Ли заявила, что Джексону стоит поучиться у Гофмана. [Позднее], увидев его работы, я сказала, что она сумасшедшая: “Он уже создал свой мир. Ему не нужно ни у кого учиться”»[494]. Джексон, со своей стороны, тоже был очарован Маттерами. Когда они встретились, Мерседес была беременна. Джексон много фантазировал о том, чтобы завести собственное потомство, и говорил, что сексуальная и красивая Мерседес воплощает его идеал Матери-Земли. Две пары близко сошлись, а когда в июле Мерседес родила сына Александра Пундита Неру Маттера, они вместе отпраздновали появление новой жизни в мрачные времена, когда вокруг безраздельно царила смерть[495].

Впрочем, в первый совместный год из всех друзей Джон Грэм больше всего поддерживал Ли и Поллока. Именно он имел наибольшее значение для творчества, главного дела их жизни. После выставки в магазине Макмиллена они провели в компании Джона бесконечное количество дней и вечеров. Грэм любил устраивать в своей мастерской на Гринвич-авеню субботние чаепития, приглашая на них разные компании друзей. Например, иногда собирались одни художники: Хедда Стерн, Барнет (Барни) Ньюман, Марк Ротко, Фриц Балтман и другие. Бывала и более разношерстная компания: композитор Эдгар Варез, архитектор Чарльз Ригер, Билл де Кунинг, Элен и ее сестра Марджори. Но, приглашая Ли и Джексона, Грэм, как правило, больше никого не звал[496]. Во время беседы эти трое были поглощены друг другом.

В мастерской Грэма всегда было чертовски холодно, так как он не доверял паровому отоплению. Правда, сам хозяин ходил по ней, обмотавшись полотенцем, будто находился в тропиках[497]. Помещение, забитое изысканными артефактами, больше походило на музей, нежели на человеческое жилье. Африканские статуэтки, антиквариат, остатки былой роскоши из детства в России, всевозможная кухонная утварь, которую Грэм считал не менее прекрасной, чем скульптуры, покрывали все поверхности и стены[498]. «Если Джон приглашал вас на чай, все делалось на высшем уровне, в лучших традициях русского гостеприимства. Он стелил на стол великолепную льняную скатерть и угощал вас лучшим чаем, который только можно себе представить. Его Грэм заваривал в самоваре», – рассказывала Ли. После того как гости рассаживались, хозяин неизменно заводил монолог. «Гости не разговаривали, они слушали. А вокруг было множество чудесных вещей, приковывавших взгляд, – вспоминала она. – И, когда мы сидели посреди всего этого за чашкой превосходного чая и слушали его, казалось, что больше ничего и не нужно»[499].

Грэм говорил о Фрейде, Юнге и Марксе, сюрреализме, примитивном искусстве и Пикассо. А еще он сильно увлекался оккультизмом. В нем было что-то от волхва, а что-то от аналитика. Перемежая свои речи циничными замечаниями и дикими шутками[500], Грэм говорил о роли художника в обществе. По его утверждению, социум никогда не признает истинного гения. Настоящий художник всегда охвачен страхом. Несмотря на эти жуткие муки, он обязан раздуть в себе искру творчества прежде, чем сомнения в себе и требования быта объединят свои усилия и постараются ее погасить. «Страх автоматически закрывает шлюзы, отделяющие бессознательное»[501], – объяснял Грэм. Это губительно для художника, потому что именно оно «является творческим фактором, источником и хранилищем энергии и всех знаний, прошлых и будущих»[502]. Тем, кого интересовало, как же получить доступ к бессознательному, он просто советовал: «Экспериментируйте без границ… искусство складывается только из таких вспышек»[503].

Эти слова разом и лечили раны, и мощно стимулировали двух художников, которые только начинали искать себя. Грэм говорил Ли и Джексону, что они находятся в самой замечательной части своего творческого пути. Ведь они еще никому не известны и, следовательно, свободны. А единственное, чего им стоит бояться, – это слава. Джон утверждал:

Скольких людей великого таланта в наши дни безжалостно уничтожают на пути к замечательным достижениям критики, дельцы от искусства и общество. В то же время посредственные, бесчувственные мазилы, интригами и усердной саморекламой добившиеся признания и успеха, входят в историю со своими бессмысленными творениями. Успех, слава и величие крайне редко идут рука об руку. При жизни великих, как правило, не признают… Алан По, Ван Гог, Рембрандт, Сезанн, Гоген, Модильяни, Пушкин, Рембо, Бодлер и другие не заработали своим искусством даже на жалкую жизнь[504].

По словам Грэма, настоящее искусство никогда не принадлежит человеческому миру. Ведь оно всегда опережает его на шаги, десятилетия, световые годы. А раз так, художнику не нужно и стараться стать частью этого мира. Его единственная обязанность – упорно, несмотря ни на что, идти вперед. По мнению Грэма, от этого зависит будущее человечества[505].

Ли c Поллоком уходили из мастерской Грэма в возвышенных чувствах, пережив чуть ли не религиозное откровение. В сущности, все связанное с Джоном Грэмом приобретало оттенок абсурда, даже самые обыденные встречи. Например, однажды они втроем – Ли, Поллок и Грэм – шли по улице и встретили малюсенького человечка в длиннющем пальто, который оказался знаменитым венским архитектором Фредериком Кислером. Грэм представил Поллока Кислеру с апломбом: «Поприветствуйте величайшего художника Америки». Маленький человечек снял шляпу, поклонился до земли и, подойдя ближе, прошептал: «А Северной или Южной?»[506]

Для Ли 1942 год стал одним из самых захватывающих с тех пор, как она окончательно решила стать художником. К весне этого года она участвовала уже в двух выставках, на которых ее работы висели в одном ряду с великими произведениями современного искусства. Первая экспозиция состоялась в магазине Макмиллена в январе. Вторая выставка была организована «Американскими художниками-абстракционистами» в марте. Эта группа провозгласила создание и демонстрацию произведений абстрактного искусства в качестве вызова фашизму своей «привилегией и потребностью». На ежегодной выставке «Американских художников-абстракционистов» работа Ли соседствовала с полотнами Мондриана и Леже, а также маэстро из Баухауса Джозефа Альберса и венгерского художника Ласло Мохой-Надя[507]. Это мероприятие имело огромное значение не только на личном уровне, но и на политическом. Оно наглядно продемонстрировало: язык искусства универсален, и его не сдержат никакие национальные границы. А еще Ли в 1942 г. посетила первую персональную выставку Мондриана в галерее Валентайна Дуденсинга, где три года назад выставлялась «Герника»[508]. И наконец, в этом году она встретила Поллока, а это означало, что теперь у нее опять было о ком заботиться и за кого бороться. Однако уже в мае Ли осознала, насколько трудную ношу она на себя взвалила.

Одним майским утром брат Джексона Сэнди постучал в дверь Ли и сообщил, что их мать в Нью-Йорке, а Поллок в больнице. Как оказалось, новость о скором приезде Стеллы, властной матери Джексона, отправила его в первый грандиозный запой с тех пор, как в его жизни появилась Ли. «Он попал в больницу Бельвью, – вспоминала Ли. – А до этого много дней беспробудно пил. Я спросила тогда: “А ты не мог найти для себя отель получше?”» Сэнди попросил Ли забрать Поллока из больницы, отвезти его к себе и привести в порядок к предстоящему семейному ужину. Совершенно ошарашенная этим новым для нее опытом, Ли тем не менее умудрилась привести Джексона в презентабельный вид для встречи с матерью. Отправляясь вместе с ним в гости, Ли ожидала бурной семейной драмы. Она была чрезвычайно удивлена, увидев милую пожилую женщину, которая приготовила сыновьям «потрясающее» домашнее угощение. «Мне его мама показалась очень приятной», – вспоминала Ли[509].

На тот момент Краснер еще не понимала, насколько разрушительной была в действительности связь между Поллоком и его матерью. Осознавала лишь, что в мужчине, которого она полюбила, сосуществуют две яростно конфликтующие личности. Первая – очаровательный застенчивый художник, в картинах которого она видела будущее искусства. Вторая – грубый и жестокий пьяница, ненавидящий всех вокруг и еще больше самого себя. Какая-нибудь другая женщина, осознав это, вполне могла бы пересмотреть свое отношение к любимому. Ли, однако, была непохожа на остальных женщин. «Она в своей стихии, когда в ее жизни есть борьба, – говорила подруга Краснер Бетси Зогбаум. – Ли настоящий боец»[510]. Девушка отлично понимала, какая жизнь ждет ее с Джексоном. Но все равно съехалась с ним, когда Сэнди устроился на работу на одно из предприятий военной промышленности и уехал в Коннектикут. Без сомнений, родственники Джексона были очень рады тому, что кто-то столь компетентный, как Ли, взял на себя заботу о нем[511]. Даже доктор Вайолет де Ласло, психоаналитик Поллока, была уверена: Ли с ним справится. «Она точно знала, что делала. Ли оказалась именно тем, что ему было нужно в то время», – сказала доктор Вайолет де Ласло[512].

Спасая Джексону жизнь и помогая развивать его экстраординарное искусство, Ли пускала в ход любые средства. Она называла это «обеспечением» Джексона[513]. Именно оно вкупе с ее собственным творчеством стало главным делом всей ее жизни.

Глава 8. Челси

Если Вам Ваш день покажется бедным, не вините его, вините себя, скажите себе, что Вы недостаточно поэт – вызвать его сокровища: ибо для творящего нет бедности, нет такого бедного безразличного места на земле.

Райнер Мария Рильке. Письма к молодому поэту[514],[515]

Случайный попутчик, с восхищением рассматривавший в вагоне метро Элен, никогда бы не подумал, что она художница. Тем более он не распознал бы в этой девушке работницу одного из заводов оборонной промышленности, которая едет красить циферблаты для приборных панелей самолетов. Элен выглядела невероятно модной. Волнистые рыжие волосы до плеч со стрижкой боб подхвачены с обеих сторон пластиковыми заколками c маргаритками. Губы накрашены ярко-красной помадой, тонкие брови изогнуты безупречными дугами. Одета тоже по последней моде: пышная, как балетная пачка, юбка и широкий ремень. А под него заправлена тонкая водолазка, и весь наряд подчеркивает маленькую грудь, тонкую талию и гибкое тело. На первый взгляд девушка выглядела мило и очаровательно, но вполне традиционно, в стиле модного женского журнала. Но второй брошенный исподтишка взгляд, скорее всего, заставил бы любопытного пассажира, сидящего через проход от Элен, засомневаться. Может, эта молодая модница совсем не та, кем кажется? Вот, например, она уткнулась носом и с явным увлечением читает «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста (в тот год Элен по дороге на работу и обратно одолела все семь томов этой книги)[516]. А когда девушка, явно придя в восторг от особенно витиевато закрученной фразы, приподнимала скрещенные ноги, все предыдущие мысли о традиционности ее образа развеивались, как туман. Попутчик видел, что вместо общепринятых капроновых чулок и туфель на устойчивых каблуках, как у остальных женщин в вагоне, Элен надела эпатажные синие колготки. А обута она была в поразительные замшевые туфли фиолетового цвета, с ремешками и на высоченных каблуках[517]. Подруга Элен Эдит Шлосс, «типичная девушка из Челси», называла ее образ «элегантным уличным стилем Даунтауна»[518]. Элен он подходил идеально.

В 23 года Элен жила в самом сердце богемного Челси, в мире персонажей, еще более эксцентричных, чем даже те, которые населяли обожаемый Ли район Гринвич-Виллидж. Эти сообщества постоянно пересекались друг с другом на открытиях выставок и перформансах. А по вечерам составлявшие их художники встречались в кафе, где спорили об искусстве или о Гитлере за чашечкой кофе. Однако на чердаках между Восьмой и Шестой авеню, на 21-й, 22-й и 23-й улицах, жили авангардисты, которых намного легче было бы представить где-то в довоенном Берлине или, скажем, в Нью-Йорке XXI в., нежели на Нижнем Манхэттене 1943 г. С этими поэтами, художниками, скульпторами, танцорами, композиторами, фотографами, писателями и простыми прожигателями жизни Элен познакомилась через Билла. Они образовывали маленькое, тесное сообщество жителей ветхих чердаков в квартале, покинутом другими, «нормальными» обитателями. Туда входили люди самых разных возрастов, национальностей и сексуальной ориентации. Они были с головой увлечены каждый своим искусством и помогали друг другу наслаждаться жизнью, насколько это только было возможно в те мрачные времена.

Именно в их кругу Элен развивала навыки общения. Билл, Горки и Грэм учили ее живописи. Но в военные годы друзья из Челси поделились с ней важными уроками касательно самой жизни, и это немало помогало ей в дальнейшем. Женщину, которая из-за своей способности уживаться с другими людьми впоследствии станет объектом для постоянных сплетен и зависти, сформировали два жизненных опыта. Первым было наблюдение за тем, как ее мать тащили в машину, чтобы поместить в психиатрическую лечебницу за неспособность соответствовать роли, отведенной ей обществом. Вторым опытом стало открытие, сделанное благодаря художникам и интеллектуалам Челси. Никакого четкого распределения ролей в обществе не существует. Элен, как и все эти люди, могла строить свою жизнь по собственному выбору. Личность Ли как взрослого человека зарождалась в борьбе за выживание в трудные годы Великой депрессии. А личность повзрослевшей Элен формировалась в Челси в бурные дни абсолютной свободы и активного интеллектуального обмена. «Улицы стали для нее университетом, а люди, которых она встречала в самом начале взрослой жизни, – ее учителями», – сказал племянник Элен, художник по имени Клэй Фрид[519]. И хотя девушка в своей компании была младшей, она довольно быстро начала в ней доминировать. Эдит Шлосс даже назвала Элен «королевой чердаков»[520].

«Я была полным нулем, молчаливым ничтожеством» – так описывала себя Элен на тот момент, когда она впервые встретилась с писателем и композитором Вирджилом Томсоном. Ей предстояло познакомиться с целой когортой выдающихся личностей, образованных и умудренных опытом. И Вирджил был одним из них. Он служил главным музыкальным критиком в New York Herald Tribune. Томсон встречался или работал с такими великими людьми, как Жан Кокто, Игорь Стравинский, Эрик Сати и Джеймс Джойс. А еще он написал вместе с Гертрудой Стайн оперу «Четверо святых в трех актах». Элен довелось слушать это произведение подростком, и оно очень ей понравилось. Встретившись лично с одним из ее создателей, девушка испытала нехарактерную для себя робость, но лишь на мгновение[521]. Хотя Томсон был вдвое старше ее, позднее Элен будет называть его одним из самых близких друзей того периода. Она обожала композитора за галантность и остроумие (сам он описывал себя как «нахального, но классного») и за способность бросить вызов устоям общества (его любовником был художник Морис Гроссер)[522]. Но главный урок, который он преподал Элен и который она в полной мере применит к собственной жизни, заключался в возможности выступать в разных ипостасях, например критика или журналиста, но в первую очередь всегда оставаться художником. Была жизнь, и отдельно от нее существовало искусство. И, к счастью для Элен, стремившейся попробовать силы во всем, они не исключали друг друга.

А вот художник и искусствовед Фэрфилд Портер был полной противоположностью Томсона. Если второй хватал все шансы, предоставляемые жизнью, обеими руками и упивался ею, то первый, напротив, наблюдал за ее течением тихо и вдумчиво. Лишь после долгих размышлений он мог претендовать на то, чтобы использовать частицу реального мира в искусстве. Фэрфилд был первым человеком из Гарварда в окружении Элен. Нет, он не был единственным из ее знакомых, кто учился в этом университете. Но он один выглядел так, как подобало такому человеку. Портер, его жена – поэтесса по имени Анна – и их пятеро детей поселились на чердаке в Челси незадолго до знакомства с Элен. Фэрфилд, как и она, днем работал на военном заводе, а по вечерам учился живописи[523]. Мужчина присоединился к постоянному потоку посетителей, жаждавших попасть в мастерскую де Кунинга. Он приходил к Биллу за секретами ремесла, а к Элен – чтобы поделиться сделанными на этом пути открытиями и поговорить о них. Высокий, похожий на мальчишку и напористый, Портер носил довольно поношенный пиджак «в елочку» и галстук (он даже творил в галстуке). Человек, изменивший Лиге плюща, говорил с одетой в уличном стиле выпускницей средней школы из Бруклина на 10 лет младше его как с равной по интеллекту. Именно в беседах с Фэрфилдом Элен оттачивала способность четко излагать мысли. Эти двое стали друзьями на всю жизнь. Более того, каждый из них сыграл важнейшую роль в профессиональном развитии другого. Фэрфилд открыл в Элен любовь к портрету, которую она пронесла через всю жизнь, а Элен дала ему рекомендации для работы, положившей начало его карьере искусствоведа.

Но самыми важными из всех замечательных персонажей, которые вошли в жизнь Элен в первые годы ее отношений с Биллом, были Руди Буркхардт и Эдвин Денби. Эти двое случайно познакомились в 1934 г. в Базеле, в Швейцарии. Совсем юный Руди, недоучившийся студент швейцарской медицинской школы, работал фотографом. Эдвин, бросивший Гарвард, танцевал на сцене в довоенном Берлине и посещал в Вене сеансы психоанализа у самого Фрейда. Однажды ему потребовалось сделать фотографию на паспорт, и так он оказался у Руди. «Щеголь-космополит, куривший опиум с Кокто, он был именно тем, кого я, сам того не осознавая, ждал всю жизнь», – признавался потом Руди. Двое мужчин полюбили друг друга. Когда Руди исполнился 21 год, он последовал за 32-летним Денби в Нью-Йорк, где они арендовали чердак по соседству с де Кунингом[524]. Какое-то время их знакомство с Биллом ограничивалось лишь классической музыкой, которую тот ставил, когда писал. Позднее Руди и Эдвин познакомились с де Кунингом ближе благодаря его коту, который любил забрести по пожарной лестнице в их квартиру. А потом Руди и Эдвина захватило искусство Билла: его картины потрясли соседей до глубины души, когда они однажды зашли к нему вернуть кота. Трое мужчин сразу стали хорошими друзьями[525]. «Мы тогда почти не спали ночами, – вспоминал Руди те дни. – Сидели в кафе “У Стюарта”, болтали с Биллом и его друзьями и любовались рассветом на Мэдисон-сквер. А вставали не раньше четырех-пяти вечера». Билл и Руди говорили по-английски с сильным акцентом. Они ужасно забавляли аристократа Денби (которого один из их общих друзей назвал «последним цивилизованным человеком»), когда в попытке сделать свою речь более американской вставляли сленговые словечки вроде «потрясный» и «лады»[526]. Денби считал Билла и Руди двумя главными мужчинами в своей жизни, третьей его любовью был русский танцор Джордж Баланчин[527].

Когда на горизонте появилась Элен, ее сразу с радостью приняли в круг. «Мужчины, которые обычно не интересовались женщинами, обожали тебя, – писала Эдит подруге несколько десятилетий спустя. – Эдвина больше всего привлекала твоя живость, а также то, что он видел в тебе хранительницу безупречности Билла. Он ловил каждое твое слово, его глаза блестели, уши были навострены»[528]. Со временем две пары превратились в одну большую семью. Элен рассказывала:

Никто из нас не жил обычной семейной жизнью. Мы работали на своих чердаках, еду заказывали в кафе или покупали в «Автомате»[529]… Но чаще всего мы разговаривали, прогуливаясь по улицам или даже просто стоя на каком-нибудь углу. Мы никогда не договаривались о встречах; они просто происходили, и все. А в результате мы все оказывались у кого-нибудь в мастерской: рассматривали новые фотографии Руди, или картину, над которой в тот момент работал Билл, или слушали только что законченные стихи Эдвина.

Так мы и знакомились со стихотворениями Эдвина – по одному за раз, по мере их написания. Я всегда записывала их, а потом, перечитывая снова и снова, заучивала наизусть[530].

По ночам друзья гуляли по пустынным улицам под навесом из густого дыма угольных печей. Они внимательно прислушивались к чудесным звукам. Стучали копыта лошадей, развозивших молоко. Кричали разносчики газет и продавцы других товаров, совершавшие свой утренний обход. Били часы МетЛайф Тауэр, отсчитывавшие каждый час громким «Бонг!»[531]. Композитор Эдгар Варез также был частью компании из Челси. Он однажды записал звуки поцелуев Элен и Билла, чтобы использовать в одном из своих произведений. По его словам, Нью-Йорк всегда исполняет собственную оркестровую музыку: лязг металла, звуки автомобильных выхлопов, визг тормозов[532]. Билл видел в городских пейзажах формы и цвета, которые считал потрясающими. Руди повсюду находил материал для своих фотографий: пожарные гидранты, крышки люков, пустые улицы, а Эдвин все это тщательно документировал для дальнейшего использования в стихах. Иногда, когда у него недоставало слов, чтобы выразить переполнявшие его чувства, Эдвин останавливался и прямо на улице устраивал импровизированное балетное шоу[533]. Все трое считали Нью-Йорк потрясающим. «Билл, Эдвин и Руди полюбили этот город, потому что все они приехали сюда из других мест, – писала Эдит. – А Элен не нужно было в него влюбляться; она сама БЫЛА Нью-Йорком»[534].

И все же благодаря тем долгим, бесцельным прогулкам Элен начала видеть родной город по-новому. Девушка принялась заполнять альбом точными рисунками зданий на Уолл-стрит[535]. Однажды Элен стояла среди небоскребов, словно в глубоком каньоне. И вдруг осознала: все эти финансовые цитадели, такие серые и строгие, по сути, ничем не отличаются от желтой чашки Билла. Эти здания аналогичны предметам для натюрморта. Каждое из них также имеет свои удивительные качества, которые можно заметить и оценить, нужно только хорошо присмотреться. Искусство действительно способно внести коррективы в сам способ существования натуры.

Вскоре Элен вписалась и в более широкий круг общения Эдвина и Руди. В него входили композитор и пианист Аарон Копленд, танцор Баланчин, писатель Теннесси Уильямс, а позднее композитор Курт Вайль и актриса Лотте Ленья. По словам Элен, иногда ей начинало казаться, что «перед глазами разворачивалась бесконечная процессия, сплошь состоявшая из гениев». Художница добавляла: «Я тогда даже не понимала, что непостижимым образом пробилась в самый эпицентр». Элен познакомилась и с несколькими парами. На их примере девушка узнала, что моногамия не такой уж и важный компонент брака. В нем важен «командный дух»[536]. Взять, например, Ауэрбахов, Уолтера и Эллен, известную всем как Пит. Немецкие фотографы, они эмигрировали в США в 1940 г. Тридцатисемилетняя Эллен «была старшей подругой, которой “мы, девчонки” искренне восхищались», как рассказывала Эдит[537]. Пит сформировалась как личность в те довоенные дни свободы в Берлине, когда женщины носили брюки, курили на людях и самовыражались без ограничений, как в социальном плане, так и в сексуальном. Всем было известно, что и муж, и жена имеют связи на стороне, но это ни в коей мере не умаляло взаимного уважения и заботы друг о друге[538]. Пола и Джейн Боулз, еще одну пару из Челси, тоже связывали не вполне традиционные отношения. В то время Пол еще был композитором, но Джейн уже издала в 1943 г. свою первую книгу «Две серьезные леди». В ней, по сути, был зеркально отображен традиционный сюжет, где жена предстает обузой для мужа. В книге Джейн беспомощные и бесполезные мужчины чинят препятствия двум дамам. Со временем Элен узнала, что Боулзы жили в одном доме, но в отдельных квартирах. Они были мужем и женой, но еще – что намного важнее – хорошими друзьями. Каждый вечер Боулзы созванивались, чтобы рассказать друг другу, как прошел день[539]. И это тоже был брак.

Впрочем, не все отношения, с которыми сталкивалась Элен, общаясь с обитателями Челси, были столь далекими от общепринятых. Например, художница Дженис Биэла вернулась в Нью-Йорк, чудом сбежав из вишистской Франции после смерти мужа, известного писателя Форда Мэдокса Форда. Ко времени знакомства с Элен она вышла замуж за Даниэля Брюстлейна, эльзасца, который под псевдонимом Ален рисовал карикатуры для журнала The New Yorker. Брюстлейны, брат Дженис, художник Джек Творков, и его жена Рэйчел (известная в их компании как Уолли) часто присоединялись к Биллу и Элен на «бесконечных кофейных вечерах» в кафе «У Стюарта» или за ужином в «Джамбл-шопе»[540]. Женщины дружили и сами по себе, отдельно от мужчин. Когда «настоящие девушки из Челси» – Элен, Уолли, Эдит и Эрнестина – собирались вместе, «они все дымили как паровозы, постоянно жевали жевательную резинку и говорили, двигая одним уголком рта», – рассказывала дочь Уолли, художница Хермине Форд[541]. По сути, все эти люди – Денби, Руди, Ауэрбахи, Портеры, Вирджил Томсон, Морис Гроссер, Боулзы, Брюстлейны, Творковы, Элен и Билл – были вовлечены в непрерывный обмен идеями, подогреваемый общей любовью к искусству, рассказами об их необычайных жизнях и спорами о войне. («Мы часто говорили: краски – не вода», – вспоминала Эдит[542].) Это была старая гвардия Челси. Но новое поколение, еще моложе Элен, уже наступало им на пятки. И в скором времени его представители яркой вспышкой ворвались в жизнь Челси.

Главной среди них была Нелл Блэйн. В 1942 г. в возрасте 20 лет девушка приехала в Нью-Йорк из Ричмонда с 90 долларами в кармане. Она немедленно потратила 12 долларов 50 центов на аренду половины «чудо-мастерской с прекрасным северным освещением» на 21-й улице. Нелл преследовала две цели: во-первых, она хотела сбежать от своего прошлого. Ее детство на Юге было нелегким, с вечно разъяренной матерью и жестоким отцом[543]. («В такой ситуации ты либо смиряешься, либо даешь отпор, – говорила Блэйн. – Я реагировала, совершая дикие поступки… например, дралась с мальчишками, даже если их было трое на меня одну»[544].) Во-вторых, она хотела учиться у Гофмана. Едва сойдя с поезда, Нелл прямо с чемоданом отправилась записываться в его школу. Это была миниатюрная молодая женщина в очках с толстыми стеклами и короткими волосами, которые всегда выглядели так, будто она стригла себя сама. «На школе Ганса Гофмана висела шикарная вывеска: строчные буквы, шрифт без засечек. Но размещена она была так, что не бросалась в глаза, справа от входа. Восьмая улица показалась мне сродни Гонконгу и другим экзотическим портам, где все пленительное и красочное, – вспоминала Нелл. – Это была моя Мекка, улица маэстро Гофмана. Здесь было сосредоточено все, что я так хотела знать. Тут открывались ворота в абстрактное и вообще во все современное искусство. Словом, я попала в святое место»[545]. Поселившись на 21-й улице, она скоро перезнакомилась с соседями. В сущности, мастерская Нелл стала новым центром для этой группы. Днем она работала в страховой компании, а по вечерам устраивала сеансы рисунка с натуры, и ее коллеги-художники могли собираться у нее и вместе рисовать[546].

Вскоре после переезда в Нью-Йорк Нелл познакомилась с Бобом Бассом, французским музыкантом из Бруклина, игравшим на духовых инструментах. Они поженились. В то время Басс как раз собирался записаться добровольцем в армию[547]. Благодаря ему Нелл стала завсегдатаем Café Society в Даунтауне и джазовых клубов, расположенных севернее, на 52-й улице. «Мы слушали Билли Холидей и всех тех ребят в клубах по цене одной кружки пива, – вспоминала Нелл. – Мы слушали, как Чарли [Паркер] впервые взял ноты в Карнеги-холле»[548]. Через Боба она познакомилась также с художником и джазовым барабанщиком Леландом Беллом и с любившим поспорить саксофонистом из Бронкса по имени Ицхок Лойза Гроссберг, который предпочитал называть себя Ларри Риверсом[549].

Таким образом, на сцену Челси кроме изобразительного искусства и литературы с размахом вышла еще и музыка. Еще совсем недавно здешние улицы наполнялись преимущественно изящными звуками произведений Стравинского и Баха, струившимися с чердаков. Но внезапно все поменялось, и теперь повсюду играл джаз[550]. Постоянно раздавалась барабанная дробь. Однажды Нелл решила, что хочет, подобно Леланду, быть не только художником, но и джазовой барабанщицей. («Владение барабанными палочками до сих пор сказывается на том, как я использую кисти», – говорила она.) Реагируя на призыв ее громкой музыки, другие жители квартала охотно заглядывали на огонек. Вскоре на чердак набивалось достаточно народу, чтобы устроить отличную вечеринку. Никому все это не доставляло большего наслаждения, чем самой Нелл. «Нелли танцевала сама с собой какой-то дикий импровизированный танец или стучала по барабанам», – рассказывала Эдит. Эти вечеринки «длились по нескольку дней, пока гости не расходились по домам в полном изнеможении». Джаз служил для художников не только способом отвлечься, но и источником вдохновения. «Мы, художники, были влюблены в идею новых форм и ритмов, неразрывно связанную с духом, который ощущался в этой музыке, – говорила Нелл. – Краски в абстрактной живописи должны обретать собственную жизнь на полотне, точно так же, как звуки при импровизации в джазе»[551]. По словам Нелл, в этой обстановке она ощутила себя настоящим художником[552]. Окружающие просто не могли не разделить с ней это чувство. Ее смелый побег из буржуазно-родительской кабалы заражал оптимизмом и порождал огромное желание жить. Один писатель, хорошо знавший Нелл, назвал ее чердак и деятельность в те дни «большим взрывом»[553].

Художники из Челси изо всех сил старались превратить заброшенную промышленную зону в оазис творчества, свободный от войны. Но ее беды, конечно же, настигали их и там. Волонтеры стучали в двери, собирая все, что могло помочь союзникам победить: старые кастрюли и сковородки, шины, садовые шланги, резиновые плащи – словом, все, что можно было расплавить или превратить в оружие, пули или снаряжение для войск[554]. В стране ввели нормы потребления на многие товары, в том числе на бензин, кофе, консервы и обувь[555]. «В мастерских художников начали появляться сахарницы из «Автомата», – вспоминала Элен. – Сахар был основным источником энергии при нашей диете, предельно скудной во всем остальном»[556].

А в январе 1942 г. война распространилась дальше газетных заголовков и достигла берегов США. Фашисты торпедировали у восточного побережья страны британское торговое судно. Отличным подспорьем для «волчьих стай» немецких подводных лодок стало яркое освещение прибрежных американских городов и поселков. К концу января немцы потопили в прибрежных водах между Нью-Йорком и Флоридой 46 торговых судов[557]. Чтобы убрать предательское освещение, были приняты решительные меры. В Нью-Йорке и других прибрежных городах начали проводить часовые учения, во время которых гасились уличные фонари, а людям приказывали наглухо занавешивать окна. Американцы готовились и к нападению с воздуха: в любое время дня и ночи ненадолго включалась сирена, и людей учили, как действовать в случае реальной бомбежки. В некоторых регионах прекратили даже давать прогноз погоды по радио, чтобы враги, определяя момент для нападения, не воспользовались преимуществом безоблачной ночи[558]. Уже в первые ужасные часы после бомбежки Перл-Харбора всем стало ясно: крепостные рвы в виде Тихого и Атлантического океанов не способны остановить захватчиков. А теперь тревога настолько плотно вошла в жизнь среднего американца, что ощущалась почти физически. «В первой половине того десятилетия война неизменно оставалась на переднем плане в сознании каждого человека», – вспоминала Элен[559]. Эрнестина сравнивала ее с «тучей, нависшей над всем»[560].

Американское правительство во многом способствовало панике, пойдя внутри страны на экстремальные меры. В 1942 г. более ста тысяч американцев японского происхождения поместили под охрану, в «лагеря для перемещенных лиц», окруженные колючей проволокой[561]. Бесчисленные плакаты на стенах в метро и на углах улиц предупреждали американцев о том, что вражеские лазутчики повсюду. Например, они гласили: «Болтун – находка для шпиона»; «Вражеские агенты не дремлют. Ничего не говори, и они ничего не услышат». «Разыскивается за убийство!» – кричал один такой плакат с изображением несчастной, съежившейся от ужаса домохозяйки. Она, предположительно, «сболтнула одно лишнее слово», и это стоило жизни американскому солдату[562].

Вообще-то диверсии с участием иностранцев в США действительно имели место. В июне 1942 г. четырех немцев забросили с подводной лодки на Амагансетт-Бич на Лонг-Айленде, а несколько дней спустя еще четверо высадились в районе Понте-Ведра-Бич во Флориде. Все они несли с собой взрывчатку, детонаторы, поддельные документы и планы железнодорожных станций и заводов. Их аресты и суды над ними были быстрыми и решительными: шестерых из восьми казнили, двоих посадили в тюрьму[563]. После вышеупомянутых атак с применением тактики «волчьей стаи» эти случаи закрепили в американцах худшие опасения в том, что война больше не останется «где-то там». Однако, как ни странно, вместо того чтобы обвинять в разраставшемся конфликте Германию, некоторые люди в США обратили свой гнев на евреев. В то самое время, когда американцы гибли на зарубежных фронтах в борьбе с фашизмом, в самих США фашизм уверенно пошел на взлет. Уродливые высказывания и безобразные сцены стали настолько распространенными, что однажды правительству пришлось прервать популярного радиопроповедника. Тот призывал изгнать «евреев из сферы политики и власти», потому что «евреи и коммуняки обманом втянули страну в войну». Этот язык ненависти стремительно отравлял молодые неокрепшие умы. В Бостоне в 1943 г. банды подростков попытались реконструировать «Хрустальную ночь», громя витрины принадлежавших евреям магазинов и оскверняя синагоги[564].

Кто враг? Где этот враг? В те смутные времена никто во всей стране не мог ответить на эти вопросы с полной уверенностью. Там, за границей, с врагами было все предельно ясно. Чтобы победить их, необходимо было поддерживать эффективность военной машины. Но это требовало единства цели, и внутри страны первостепенной задачей стал контроль. Некоторых государственных служащих заставляли давать клятву верности. Подозрительных неграждан депортировали – перспектива, пугавшая Билла[565]. Изменилось и американское правительство. В годы Великой депрессии в администрации Рузвельта работали в основном реформаторы, выполнявшие задачу по управлению самой масштабной социальной программой в истории страны. Во время войны им на смену пришли бизнесмены. Они контролировали новую национальную промышленность в условиях военного конфликта. Новые лидеры неплохо выполняли свою работу, финансируя крупнейшую военную кампанию в истории США и умудряясь получать огромные прибыли на самой дорогостоящей войне из всех, которые когда-либо видело человечество[566].

В конце 1942 г. тележурналист CBS[567] Эдвард Мэрроу, которого многие американцы считали самым надежным источником новостей о войне, заявил: «Словосочетание “концентрационный лагерь” устарело. Теперь можно говорить только о лагерях смерти»[568]. Этим утверждением он намеревался положить конец прениям о том, что на самом деле происходило в захваченной Гитлером Европе. Ранее в том же месяце, 2 декабря, полмиллиона человек в Нью-Йорке на 10 минут прекратили работу, чтобы привлечь внимание общественности к массовому убийству двух миллионов евреев[569]. Эту страшную новость впервые обнародовал в конце ноября председатель Всемирного еврейского конгресса и подтвердил Государственный департамент США, но американская пресса ее практически проигнорировала. The New York Times опубликовала эту информацию аж на 10-й странице. Национальные радиостанции вообще не сказали ни слова. Впоследствии решение СМИ не сообщать об ошеломляющем числе погибших часто объясняли сомнениями по поводу «источника». Впрочем, учитывая подтверждение декабрьского сообщения Госдепом, понять подобное замалчивание сложно. После заявления Мэрроу и практически постоянно поступавших новостей о насилии и об убийствах в первые месяцы 1943 г. больше ни у кого не оставалось сомнений в том, что нацистский режим систематически истребляет еврейское население Европы. В марте 1943 г. 75 тысяч человек собрались на крытой спортивной арене Мэдисон-сквер-гарден и вокруг нее, чтобы послушать политических лидеров. Слабые голоса ораторов разносились через громкоговорители по залу и заполненным людьми улицам, осуждая «уничтожение Гитлером евреев»[570].

Восемь дней спустя там же имело место еще более массовое и эмоциональное мероприятие под лозунгом «Мы никогда не умрем». На нем присутствовали 100 тысяч человек, включая судей Верховного суда, министров Кабинета США, 300 конгрессменов, сенаторов, дипломатов и первую леди Элеонору Рузвельт[571]. Буря, свидетелем которой стал тогда Нью-Йорк, готовилась годами. Десять лет назад Гитлер захватил власть и начал преследовать свой народ. Пять лет миновало с того дня, как мир потрясло известие о «Хрустальной ночи». Толпы, собравшиеся на Манхэттене, поклялись никогда не забывать о злодеяниях фашизма. Но многие продолжали игнорировать то, что было невообразимо в силу своей кошмарности. Так делали они по крайней мере до тех пор, пока убийства не прекратились. А потом оправдывали и успокаивали себя, повторяя, словно мантру: «Мы же ничего не знали». Но правда в том, что все им было прекрасно известно.

Война в более широком смысле – та, на которой сражались солдаты и моряки и были задействованы танки, бомбардировщики и корабли, – довольно скоро начала восприниматься большинством как внутренняя, американская реальность[572]. В такой среде патриотизм был не абстрактной концепцией, а безусловным долгом. В официальном мире искусства вряд ли удалось бы найти хоть одну выставку, не затрагивавшую тему войны. Календарь мероприятий Музея современного искусства заполнили выставки военной тематики: «Конкурс плакатов по национальной обороне», «Великобритания в войну», «Обустройство жилья в военное время», «Камуфляж в гражданской обороне»[573]. Но самым ярким и масштабным проявлением патриотизма художников стала выставка «Художники – победе», организованная Метрополитен-музеем в декабре 1942 г. Экспозиция включала 1500 работ «современных» художников. Организаторы мероприятия представляли его как свидетельство силы американского духа и дань уважения военным[574]. Однако художник и писатель Мэнни Фарбер в обзоре выставки в журнале The New Republic заявил, что эти натюрморты, портреты и пейзажи могли быть написаны когда угодно, в любой период. Если экспозиция действительно была посвящена роли искусства в войну, то представленные на ней произведения никоим образом не отражали серьезность момента. Фарбер писал: «Эти люди – художники. Предполагается, что они должны выходить за рамки и преодолевать ограничения нашей культуры. А между тем, по-моему, за представленными на выставке картинами просматривается вполне конкретный страх – боязнь выставить напоказ свои реальные эмоции. Те чувства, о которых трудно говорить вежливо»[575]. После массовых демонстраций, на которых люди требовали правды, и после принятия и признания обществом этой истины выставка «Художники – победе» казалась совершенно неуместной, если не сказать бесчестной. Как, впрочем, и остальные музейные экспозиции военной тематики.

Нью-йоркские художники-авангардисты отказывались участвовать в этих актах «культуры для широкого потребления». Ее продвигали официальные круги, и она была призвана поддерживать и ободрять публику, но не просвещать[576]. «Каждый день репортажи и фотографии с войны все больше убеждали нас, что мы не можем игнорировать реальность в угоду мечте, – говорил Филипп Павия. – Мы же не страусы, чтобы при приближении страшной опасности закрывать глаза и прятать голову в песок»[577]. Очевидно, люди нуждались в новом искусстве. Оно выражало бы происходившее в реальном мире, но не в буквальном виде, как у соцреалистов, и не в идиллических, ностальгических образах. По мнению Элен, долг художника во время войны, как, впрочем, и в мирные времена, заключался в «раскрепощении разума»[578]. Но для этого нью-йоркским мастерам нужно было начать с чистого листа. Они, конечно, могли опираться в своих работах на прошлое, но нуждались в собственном визуальном языке, который позволил бы отражать окружающий мир, пропуская его через мир внутренний. И именно в тот момент, когда к ньюйоркцам пришло это осознание, город заполнила экстравагантная толпа художников-изгнанников. Среди них выделялся один француз, военный психиатр, переквалифицировавшийся в поэта. Он-то и помог американским художникам встать на нужный путь. Поэта звали Андре Бретон, и его послание, на удивление созвучное идеям Джона Грэма, было столь же элегантным, сколь и простым: смело рискуйте и позвольте бессознательному водить вашей кистью[579].

Глава 9. Интеллектуальная оккупация

Любому должно быть ясно, что нет ни малейшего смысла воспринимать происходящее здесь и сейчас реалистично, в этом нет никакой пользы, вообще никакой… не существует реализма в текущем моменте, жизнь вообще не реалистична и не серьезна; она сложна и причудлива, и это нечто совершенно другое.

Гертруда Стайн. Войны, которые я видела[580]

Стоило художникам завидеть Бретона в зеленом костюме, с зелеными очками на носу и книгами по медицине, торчавшими из карманов, как они «устремлялись за ним, как пастушьи собаки за отбившейся от стада овцой»[581]. Ньюйоркцы все чаще с радостным недоверием встречали то тут, то там людей, чьи имена они знали по французским художественным журналам. Теперь герои статей то проходили мимо, то проезжали на велосипеде неподалеку. Например, Марселя Дюшана, только что прибывшего из Касабланки, видели играющим в шахматы на скамейке в Вашингтон-сквер-парке. А художника Андре Массона, приехавшего из Парижа, замечали стоявшим посреди дороги с оживленным движением. Его так пугал нью-йоркский трафик, что он мог замереть от ужаса прямо посреди улицы, которую переходил[582]. Но самым колоритным был все же Бретон. Поэт, хоть и был напрочь лишен чувства юмора, служил магнитом для фантастически комических ситуаций. Например, однажды у пересечения 53-й улицы и Седьмой авеню Билл де Кунинг заметил через дорогу человека, который дико махал руками перед своим лицом. «Это был Бретон, и он боролся с бабочкой, – рассказывал Эдвин Денби. – Коварная бабочка вероломно напала на парижского поэта в самом центре Нью-Йорка»[583]. Короче говоря, с появлением сюрреалистов и без того необычная жизнь Нью-Йорка времен Второй мировой войны стала еще более странной.

Некоторые из них появились в городе раньше, еще в конце 1930-х гг. В 1939 г. Сальвадор Дали в буквальном смысле слова наделал много шума. Раздосадованный изменениями, внесенными в его оформление, художник пробил витрину в универмаге «Бонвит Теллер» и вывалился вместе с полной воды ванной прямо на Пятую авеню. О диковинной истерике каталонца и последовавшим за ней арестом писала пресса всей страны[584]. Но уже в начале 1940-х гг. в город прибыло так много сюрреалистов, что их присутствия уже просто нельзя было не замечать. «Мы вдруг обнаружили, что окружены беженцами, – рассказывал Павия. – Они были повсюду, как оккупационная армия»[585]. Преследование Гитлером интеллектуалов и художников по всей Европе усиливалось. А значит, США в одночасье превратились в место, где сосредоточено самое передовое мышление в западном мире. Журнал Fortune торжественно заявлял: «Беспрецедентный исход интеллектуалов из Европы дает нам шанс и возлагает на нас обязанности хранителей цивилизации»[586].

Из деятелей науки и философии в страну приехали Альберт Эйнштейн, Энрико Ферми, Эдвард Теллер, Клод Леви-Стросс, Герберт Маркузе, Вильгельм Райх, Эрих Фромм и Ханна Арендт[587]. В музыкальной сфере Артуро Тосканини возглавил Симфонический оркестр NBC, а Арнольд Шёнберг знакомил своих учеников, в том числе Джона Кейджа, с миром атональной музыки[588]. Если говорить о танце, то русский, в которого влюбился Денби, Джордж Баланчин, создал труппу «Нью-Йорк сити балле», соединив классическую традицию с американским стилем[589]. Архитекторы Вальтер Гропиус, Ле Корбюзье и Мис ван дер Роэ меняли облик американских городов[590]. А поскольку психоанализ был запрещен Конгрессом психологов в Лейпциге как «еврейская лженаука», США стали также «мировым центром» психологии и психоанализа. По оценкам одного эксперта, война привела в США две трети всех европейских психоаналитиков[591]. В нью-йоркской Новой школе социальных исследований появилось даже специальное отделение «Университет в изгнании», где преподавали сплошь выдающиеся беженцы-европейцы. При попадании туда создавалось впечатление, будто вузовская библиотека чудесным образом ожила. И вместо книг замечательных мыслителей на полках вы видите в аудиториях сами эти потрясающие личности. В аспирантуре Института изящных искусств Нью-Йоркского университета немецкие ученые возродили такую дисциплину, как история искусств, и бросили вызов безраздельному господству Европы в этой области[592].

Но больше всего на нью-йоркских художниках сказался приезд Стэнли Уильяма Хейтера, бежавшего из оккупированного Парижа, и Татьяны Гросман. Чтобы спастись из вишистской Франции, она перешла через Пиренеи в Испанию[593]. Эти люди произвели настоящую революцию в печати, подняв тусклые, низкокачественные журнальные репродукции на уровень истинного искусства. Существенно выиграла от притока эмигрантов и выставочная деятельность. Арт-дилеры, бежавшие из Европы с остатками своих коллекций, начали открывать галереи на 57-й улице. Приехали также книготорговцы, в том числе Джордж Виттенборн. Раньше он торговал книгами в Берлине и был зверски избит «коричневорубашечниками» за то, что в его магазине продавалась литература «предосудительного содержания» и в него часто заходили художники-гомосексуалисты. В Нью-Йорке книжный магазин Виттенборна тоже станет любимым местом художников. А еще Виттенборн вместе с Бобом Мазервеллом начнут публиковать бесценные англоязычные материалы о европейских модернистах. Благодаря им художники в Нью-Йорке смогут не только смотреть на работы своих великих предшественников в музеях, но и читать, что писали они и о них[594].

Редактор журнала ArtNews Том Гесс назвал этот интеллектуальный побег в Америку военного времени «самым удивительным исходом в истории страны… Европа просто навязала Нью-Йорку интернационализм». Мазервелл описывал город в тот период как «что-то вроде Стамбула… великого перекрестка, огромного базара», где самым ценным товаром считались идеи и люди обменивались ими с воодушевлением[595].

По оценкам Филиппа Павии, художников-беженцев, оставшихся после прибытия в США в Нью-Йорке, было всего около тридцати. Но, как утверждал Мазервелл, «они медленно… и очень искусно заполнили все музеи и галереи на 57-й улице. Теперь о них знали не только благодаря их творчеству, но и ввиду их статуса политических мучеников, изгнанных нацистами из своих домов»[596]. Впрочем, нью-йоркских художников довольно быстро перестала раздражать та легкость, с которой вновь прибывшие захватили пальму первенства в их области. Глядя на измученные и встревоженные лица беженцев, американцы признали их положение в мире искусства трудно завоеванной победой[597]. «Мы воочию убедились в том, что они великие художники. Но мы поняли также: они просто люди, как и мы. Теоретически мы можем попытаться стать такими же великими художниками», – объяснял Мазервелл[598]. А его коллеги из Даунтауна высказывались еще смелее. «Воздействие их таланта, – сказал Павия, – вызвало в нас необратимые изменения»[599].

Нью-йоркские художники обычно наблюдали за своими коллегами – беженцами в кафе «Уолдорф» на углу Шестой авеню и Восьмой улицы, которое стало постоянным местом встреч. Там шесть вечеров в неделю собиралась компания от 10 до 18 человек. Это были мужчины, которые не ушли на войну, и женщины, осмеливавшиеся приходить в эту адскую «кофе-террию», как называл заведение Горки[600]. Поскольку многие полицейские ушли на фронт, полицейские участки в городе были недоукомплектованы. Следовательно, меньше сотрудников правопорядка обходило улицы, становившиеся все более опасными. «Если женщины и бывали [в Уолдорфе], то рано уходили домой», – рассказывал Павия. К Элен, однако, это не относилось. «Она с самого начала демонстрировала свою независимость, и позднее многие другие женщины начали ей подражать и копировать такую манеру поведения, – добавлял Павия. – Элен четко отделила в себе женщину от художника, и ее образ жизни этому соответствовал»[601].

Кафе служило клубом для местных художников до 1948 г. Оно представляло собой одно просторное помещение с высокими потолками и стеклянной стеной, граничившей с улицей. Солдаты и моряки сидели в одной секции, «проходимцы и спекулянты» – в другой. Возле входа обычно располагались «заряжающие» – люди, которые доставляли на корабли взрывчатку для детонаторов. Они производили на художников самое сильное впечатление. «Страх и напряжение словно застыли на их лицах», – вспоминал Павия. Но эти люди были также «хулиганами» под защитой государства. Они могли нападать на кого угодно, не боясь тюрьмы. Работа «заряжающих» была настолько ценной в деле достижения победы, что они считались неприкосновенными. Художники садились от этих опасных соседей как можно дальше, в задней части кафе[602]. «Главной темой наших разговоров всегда были французские беженцы, – рассказывал Павия. – Что у нас было?.. Владели ли мы такой же давней традицией, как наши искавшие спасения гости? Такие вопросы занимали компанию, собиравшуюся в “Уолдорфе”»[603].

Атмосфера в убогом кафе в те дни была словно наэлектризованной. Авангарда в воплощении парижской школы больше не существовало – об этом позаботился Гитлер[604]. Казалось, теперь что-то оригинальное непременно должно зародиться в Нью-Йорке. Возникал вопрос: что? И как? Незадолго до этого New York Times опубликовала письмо к художникам из Даунтауна Сэма Коотца, будущего арт-дилера. Тот отвечал на второй из вышеупомянутых вопросов. «Настало время для эксперимента, – писал Коотц. – Вы годами жаловались на то, что француз крадет американский рынок… все, что вам, мальчики и девочки, нужно сделать, это найти новый подход. Копнуть глубже, чтобы получить шанс»[605]. И каждый день художники работали в своих мастерских именно в таком ключе: они углублялись в вопрос, но пока не находили желаемого. Не преуспев, вечерами обитатели Даунтауна шли в «Уолдорф», чтобы немного выпустить пар.

«Мы дискутировали как безумные – это была настоящая борьба», – рассказывал Павия[606]. Иногда аргументы доходили до абсурда. Однажды де Кунинг сказал, что Пикассо великий. Горки же, которого кое-кто из коллег-живописцев считал «королем», не мог войти в кафе со своими двумя волкодавами. Поэтому он прокричал от двери, что время Пикассо закончилось[607]. В разговор вступил Джон Грэм. Он ожидал, что все будут слушать, но к его словам трудно было отнестись серьезно. Ведь из-за удушливого, густого сигаретного дыма, наполнявшего «Уолдорф», Грэм, говоря, зажимал нос[608]. Неожиданную пикантность в дискуссию привносили и случайные странные посетители. Например, один вечер с уолдорфской компанией провела жена итальянского художника Оронцо Вито Гаспаро, индианка. Она постоянно называла остальных «белыми задницами и ужасными художниками» на том основании, что они якобы крадут образы ее народа. Словом, тут привечали всех; ни одна мысль, ни один комментарий не оставались без внимания[609]. «У нас не было никакой программы. Мы просто чувствовали какую-то новую вертикальную энергию, которая медленно поднималась из земли, проходила через наши лодыжки и двигалась все выше. В итоге она делала наши умы беспокойными и голодными», – рассказывал Павия[610].

Будь все это в 1930-х гг., Ли находилась бы в эпицентре уолдорфских дискуссий, как некогда в «Джамбл-шопе». Но к 1943 г. она уже окончательно уступила позиции в общественной жизни Элен. Теперь у Ли появилась новая забота – Поллок. В первые месяцы совместной жизни они оказывали на творчество друг друга огромное влияние. «Джексон помог ей стать свободной и спонтанной. И с ней он стал организованным и утонченным», – утверждает историк искусства Барбара Роуз[611]. После встречи с Ли Поллок написал первые шедевры: «Стенографическую фигуру», картину «Женщина-луна вырезает круг», а также «Мужчину и женщину». Оба художника совершили мощный качественный скачок в творчестве. Их живопись стала гораздо сложнее и изысканнее как с точки зрения техники, так и в плане образов[612]. Джексон нашел Ли, и теперь она защищала его и от внешних отвлекающих факторов, и от внутренних демонов. А он еще полагался на ее наметанный глаз. Ее оценки в мире искусства считались практически неоспоримыми. Ли «знала о живописи больше всех в Америке, за исключением разве что Джона Грэма», по утверждению будущего арт-дилера Джона Бернарда Майерса[613].

Поллок со своей стороны познакомил Ли с совершенно новым подходом к живописи. Отныне художнице приходилось искать вдохновение внутри себя. Она сама, во всей необъятности ее бытия, становилась главным объектом своего творчества. «Речь идет о полном единении, – говорила Ли об этой идее Джексона. – С появлением Поллока в моей жизни я перестала отделять себя от натуры»[614]. Точно так же, как когда-то встреча с Гофманом заставила Краснер забыть о полученном ранее академическом образовании, связь с Поллоком убедила ее пересмотреть то, чему учил Ганс. Она по-прежнему очень уважала своего старого учителя (и Джексон страшно ревновал к нему)[615], но любила Поллока. «Гофман вселил в меня энтузиазм. Поллок дал мне уверенность и смелость принять свой опыт», – говорила Ли[616]. Осенью 1942 г. художница еще старалась охватить оба мира: тот, где обитал Джексон, и реальность Гофмана, с которой соприкасались Матисс, Миро и Горки. К 1943 г. она отбросила все влияния, кроме одного. К этому времени Ли была целиком и полностью погружена в Джексона Поллока: ее жизнь неразрывно смешалась с его судьбой, ее работа – с его творчеством. «Эти двое освободили друг друга от догм их прежних учителей», – объясняла Роуз[617].

В материальном плане им приходилось выживать. Военный заказ Ли закончился. Ей дали федеральную стипендию для обучения на чертежных курсах, что в перспективе обещало высокооплачиваемую работу[618]. (Преподаватель Краснер не раз говорил, что она «одна из лучших учениц среди всех проходивших курсы»[619].) Однако Поллок был против того, чтобы Ли работала. В отличие от большинства художников-мужчин, которые ничего не имели против финансовой поддержки от жены или подруги, Поллок хотел сам обеспечивать Ли, причем исключительно за счет продажи своих картин! С точки зрения возможной реализации этот план выглядел смехотворным. Такому реалисту, как Ли, эта идея казалась милой блажью, этаким актом среднеамериканской галантности. Ни один художник из ее окружения не продавал своих картин, не говоря уже о том, чтобы жить за счет этого. Но Поллок решил попробовать. «Он говорил об этом, как о реальной цели, делал из мухи слона», – вспоминала Ли[620]. В конце концов она сдалась. В ожидании прибыли от продажи своих картин (которые, к слову, на тот момент не выставлялись ни в одной галерее) Поллок перебивался случайными заработками до тех пор, пока Джон Грэм не устроил его на постоянную службу в административно-хозяйственный отдел музея Хиллы Рибей[621]. А Ли, поскольку от успеха картин Поллока теперь всецело зависело их будущее, занялась их продвижением.

Однажды взглянуть на полотна Ли пришел по рекомендации Гофмана Сидни Дженис, коллекционер произведений искусства, заработавший состояние на пошиве мужских рубашек с двумя карманами. Он писал книгу «Абстрактное и сюрреалистическое искусство Америки». Это издание должно было сопровождать выставку, которой вскоре предстояло отправиться в тур по пяти городам страны. Автор искал для него нью-йоркских художников[622]. В книге рассказывалось о Кандинском, Пикассо, Браке, Миро и о великом русском художнике Казимире Малевиче, а также обо всех крупных сюрреалистах, бродивших по улицам Нью-Йорка. Она призвана была впервые наглядно продемонстрировать, как талантливы новые американские художники. Это была феноменальная возможность для молодых ньюйоркцев. Экспозиция Джениса во многих отношениях была важнее, чем выставка в магазине Макмиллена, как более масштабная и передвижная. К тому же сопровождавшая ее книга стала бы первым опубликованным отчетом, в котором молодых американских художников представляли бы наравне со старшими коллегами из Европы.

Рассмотрев работы Ли, Дженис выбрал картину «Композиция» размером 75 × 60 см, которую Поллок подписал за автора. Ее репродукция занимала целую страницу в цветной вклейке в книге. На выставке полотно висело в одном ряду с картинами Горки, Грэма, Мазервелла, Билла де Кунинга, Марка Ротко и Мерседес Маттер[623]. После того как Дженис сделал свой выбор, Ли, конечно, не могла не воспользоваться шансом представить коллекционеру Поллока. Она отвела его в мастерскую Джексона. Все время, пока Ли с энтузиазмом описывала галеристу идеи Джексона и рассказывала о его картинах, художник молча простоял в углу. Дженис в итоге поддался уговорам и отобрал для выставки работу Поллока «Волчица». А позднее он сделал еще и то, о чем Ли с Поллоком даже не мечтали: рекомендовал Музею современного искусства купить это полотно[624]. И в конечном счете музей это действительно сделал, хоть и не сразу. А пока одной мысли о том, что Дженис счел качество работы Поллока достойным музея, оказалось достаточным, чтобы наполнить пустые желудки пары самой вкусной едой на свете – надеждой.

Важные двери Поллоку открыло и знакомство с Мерседес и Гербертом Маттер. Именно через них с его творчеством познакомился критик и будущий куратор Музея современного искусства Джеймс Джонсон Суини. Работы ему очень понравились. Купив некоторые, Суини привлек к творчеству Поллока внимание бывшего владельца галереи в Калифорнии, который не так давно приехал из Парижа в Нью-Йорк[625]. Щедрый и великодушный Говард Путцель обладал поистине удивительной способностью выявлять новые таланты, но был чрезвычайно неудачлив в бизнесе. Он постоянно оказывался на мели и почти всегда находился на грани нервного срыва[626]. «Говард был очень мягким и добрым. А еще он был огромным, толстым, обрюзгшим, с красным от выпивки лицом. Он грыз ногти так часто, что его пальцы становились похожими на сучки», – рассказывал художник Теодорос Стамос. Говард был заядлым курильщиком и любил жевать мундштук. Однажды он попытался бросить курить, заменив сигареты чашей с двумя тысячами кислых карамелек, но это не сработало. От тяги к курению Говард так и не отделался, но зато приобрел еще и привычку вечно сосать леденцы[627]. После оккупации Парижа в 1940 г. Путцель предсказал, что США станут «новым домом для искусства». По прибытии в Нью-Йорк он старался встретиться с как можно большим числом художников[628]. И в один прекрасный день, получив от Суини адрес Джексона и Ли, Говард добрался до Восьмой улицы.

«Гений»[629]. Увидев картины Поллока, наполненные символами, которые лишь намекают на объект, но никогда не рассказывают о нем напрямую, Путцель произнес именно это слово. Чуть позднее он убежденно заявил одному своему другу: «Этот парень станет главным художником Америки». Работы Ли ему тоже очень понравились. Общаясь с семьей Поллока и Краснер, Путцель никогда не относился к Ли как к подружке художника. Она сама была художником, и точка. Но Путцель и Ли полностью сошлись в том, что Поллок уникален. Он уже нашел себя в живописи, и его видение было экстраординарным. И тогда Говард и Ли объединили свои усилия, чтобы распространить эту новость как можно шире. Путцель стал частым гостем в квартире пары. Он с трудом втаскивал свое грузное 45-летнее тело по пяти лестничным пролетам, проходил на кухню, с шумом в изнеможении падал на стул и часто разделял с хозяевами трапезу[630]. Чуть больше года назад Ли даже не думала о том, чтобы зажечь духовку на своей кухне. Но, съехавшись с Поллоком, она быстро научилась готовить. (Путцель называл ее «первоклассным поваром»[631].) «Мне нравилась эта роль, – рассказывала Ли. – Вдруг я поняла, что не могу не быть женщиной, не могу не быть влюбленной»[632].

Однажды Джексон познакомился с Бобом Мазервеллом. Очень стеснительный 30-летний выходец из Калифорнии, он учился в Стэнфордском, Гарвардском и Колумбийском университетах и сам называл себя «застенчивым сыном банкира». В свое время Мазервеллу удалось преодолеть решительное сопротивление отца-художника. И тот разрешил сыну оставить карьеру в области права или бизнеса[633]. К моменту знакомства с Поллоком Боб успел пожить и в Европе, где изучал искусство, и в Мексике, среди сюрреалистов[634]. Они с Поллоком казались очень маловероятными кандидатами на дружбу. Но между ними нашлось много точек пересечения, что быстро сделало их приятельскую связь крепче. Во-первых, их объединяла любовь к живописи (так, писатель Лайонел Абель утверждал, что между 1942 и 1948 гг. ни разу не видел Мазервелла с лицом, не перемазанным красками). Во-вторых, оба были глубоко признательны мексиканскому искусству (Поллок к моменту их знакомства только что вышел из мексиканского периода). В-третьих, у обоих мужчин оказались слишком сильные и властные матери (Mазервелл, например, называл свою не иначе как «психопаткой»)[635]).

Именно Мазервелл пригласил Поллока вступить в группу молодых сюрреалистов. В ту пору они смело освобождались из-под влияния школы, где властвовал Бретон[636]. Зачинщиком восстания стал харизматический чилийский художник, выросший в испанской Стране басков, Роберто Матта Эхауррен. Маленький, с прямыми черными волосами, он испытывал безграничный энтузиазм ко всему, что его окружало (а особенно к себе самому). Матта очаровывал молодых американцев и притягивал их к себе, словно магнит. Он вел себя в их среде как признанный маэстро, требуя к себе внимания и уважения, будто был как минимум вдвое старше своего возраста. Хотя на самом деле Роберто было всего тридцать два. В то же время он был очень веселым: по описанию друга художника, его звонкий смех уносился ввысь «на крыльях сопрано»[637]. Матта предложил коллегам-мужчинам собираться в его мастерской на Девятой улице, чтобы обсуждать искусство. А их «жены» приглашались на приемы, где устраивались салонные сюрреалистические игры[638]. Такое разделение по гендерному признаку страшно раздражало Ли. Прежде она никогда не чувствовала в своем профессиональном окружении дискриминации, а в группе сюрреалистов Матты ей отводили роль благодарного приложения к мужчине.

Для сюрреалистов женщины были музами, воплощением тайны, ангелами, эротическими игрушками, объектами безумного желания, самками богомола. Одновременно святая и грешница, жена считалась сексуально свободной, но при этом оставалась собственностью мужа. Вышеупомянутые сюрреалистические игры часто включали предложение жен другим мужчинам. А в «Памятке правил этикета» сюрреалистов прямо говорилось, что гость в конце вечера может при желании разделить постель с хозяйкой. Для сюрреалистов женщина была существом, наделенным воображением, но ни в коем случае не творцом. Это довольно странно, с учетом того, что женщин среди сюрреалистов было немало. Более того, одна из самых известных в мире картин в этом жанре принадлежит кисти женщины – «Меховой чайный прибор» Мерет Оппенгейм[639]. Ли довольно скоро поняла: сюрреалисты относятся к женщинам, как к «пуделькам» или куклам, «как к тому, что ты наряжаешь и выставляешь на всеобщее обозрение»[640]. Перед встречей мужчины и правда наряжали своих женщин в вечерние наряды и сами делали им прически. «А когда все добирались до нужного места, скажем, это был обед в доме одного из художников, создавалось полное впечатление конкурса. Будто все соревновались в том, у кого лучше получилось», – рассказывала Ли и с недоумением спрашивала[641]: «Ну разве можно представить себе, чтобы Джексон выбирал мне платье? Я бы никогда не стала мириться ни с чем подобным, никогда в жизни»[642].

К счастью для Ли, Джексона подобные обычаи тоже удивляли и оскорбляли, и он довольно скоро ушел из группы. Но то краткое знакомство Ли с сюрреалистами навсегда испортило ее впечатление о них. В одном письме к Мерседес, которая в то время жила в Калифорнии с мужем и сыном, она описала их движение как «змеиное гнездо»[643]. Эти почтенные эмигранты познакомили Ли с уродливой реальностью сексизма в искусстве. Теперь она боялась, что представление сюрреалистов о творчестве как об исключительно мужском занятии может перекинуться на Нью-Йорк. В сущности, так все и вышло. Довольно скоро Ли начала замечать, что некоторые художники-мужчины стали относиться к своим коллегам-женщинам пренебрежительно. «Я впервые в жизни осознала… что значит быть женщиной, которая только путается под ногами мужчины, – вспоминала Ли[644]. – Были художники, и были дамы. Я относилась к дамам, несмотря на то что оставалась художником»[645].

Европейцы подталкивали ньюйоркцев к сексизму не только собственным примером. Что еще важнее, европейские художники самим своим присутствием порождали в американцах потребность быть такими. Мастера, сбежавшие из оккупированной нацистами Европы, служили для коллег-ньюйоркцев постоянным напоминанием о том, что те, хоть и взрослые мужчины, по сравнению с европейскими художниками еще дети. Их живопись недостаточно сложна и изысканна. Они в лучшем случае только в середине своей творческой борьбы. А природа предвзятости, как известно, такова, что, когда один человек чувствует себя хуже другого, он, в свою очередь, начинает искать объект, над которым сможет доминировать. Очевидно, поэтому некоторые художники-мужчины, хоть и были менее опытными и талантливыми, чем Ли и ее подруги, весьма охотно переняли европейский шовинизм. Ведь это позволило бы им поправить свою пошатнувшуюся самооценку. Они тоже могут писать «лучше», чем кто-то другой, в частности чем женщины. Ли все это было отвратительно, но она не позволяла изменениям в социальной атмосфере мешать ее творчеству. «Я просто продолжала заниматься своим делом, – рассказывала она. – Я писала»[646].

Когда люди обсуждают отношения, связывавшие Поллока и Ли, часто встает вопрос: просил ли он, этот практически легендарный мачо в среде художников, когда-либо подругу прекратить писать? Не входившие в круг общения Ли часто говорят, что да. Но те, кто знал их с Поллоком на первом этапе их совместной жизни, утверждают обратное. Сама Ли непреклонно, неоднократно и убедительно отрицала это. Ведь если бы Джексон просил ее бросить живопись или не уважал как художника, то по словам Ли, они «не смогли бы прожить вместе и пяти минут… Я думаю, он это знал. Я в этом не сомневалась, и это никогда нами не обсуждалось. Я писала, так же как и он»[647]. И ее однозначная декларация «я пишу» отображала нечто гораздо более фундаментальное, чем простое намерение отстаивать свое право заниматься творчеством. Живопись для Краснер была не правом, а насущной потребностью. Отказ истинному художнику в возможности творить равносилен лишению его воздуха, воды, еды или сна. Ли просто не могла не писать. И безусловным доказательством того, что она продолжала делать это и во время тесного общения с сюрреалистами, являются ее картины того периода.

Да, Ли продолжала писать, но кое-что она все же забросила. Женщина отказалась от собственной карьеры[648]. Когда Поллока начали выделять и признавать, Ли стала играть на публике непривычную для нее роль кого-то менее значимого. По словам ее подруги Лилиан Кислер, происходившее было похоже на то, как «балерину начинают принижать, поскольку у публики уже есть одна великая звезда. Но для нас Джексон был никем»[649]. Ли приняла эту новую роль из любви к Джексону, из непоколебимой веры в его талант и из чистого прагматизма, ведь его картины, когда и если они действительно продавались, держали их на плаву в финансовом отношении[650]. Вот почему художница Ли Краснер добровольно уединилась в своей мастерской. На публичной же сцене она стала Ли Краснер, подругой и управляющим художника Джексона Поллока. Женщина отдавалась этой роли с той же энергией – а может, и с большей, – с какой прежде занималась общественными делами в Союзе художников[651].

Вообще-то такое распределение ролей стало для Ли в некотором смысле освобождением. Она могла экспериментировать на полотне с новыми идеями, о которых узнала от Поллока, вдали от глаз сторонних наблюдателей. Исключив свои полотна из обращения, художница смогла сосредоточиться на мучительном процессе поиска собственного нового стиля, своего нового «я» в живописи. Благодаря сосредоточенности на продвижении Поллока, а не на собственной карьере она обеспечила себя временем и пространством, о которых мечтала и в которых действительно нуждалась. Но ей, конечно же, пришлось нелегко. За три года, начиная с 1943-го, пока Ли искала вдохновения в себе, из-под ее кисти не вышло ничего, кроме серых пластов. На полотнах она будто писала грязь, иногда семь сантиметров толщиной. «Я не понимала ясно, куда двигаюсь, – рассказывала Ли. – И вступила в период затмения… где холсты просто покрывались краской до тех пор, пока не становились похожими на камень. И это всегда оказывалась засохшая серая грязь. Образы на полотнах никак не появлялись… Я изо всех сил старалась найти сама не знала что. Но оставаться с тем, что у меня было, я больше просто не могла»[652]. Впрочем, Ли от рождения была преисполнена уверенности в своих силах и никогда не боялась тяжелой работы, и она упорно продолжала свои поиски. Свои усилия художница могла охарактеризовать в лучшем случае как начало.

Весной 1943 г. с десяток художников из уолдорфской компании – Билл де Кунинг, Элен, Филипп Павия и другие – отправились на 57-ю улицу на открытие, как покажет время, исторической выставки. Речь идет о Весеннем салоне, проходившем в галерее Пегги Гуггенхайм «Искусство этого века»[653]. А в помещении они увидели довольно причудливую толпу персонажей в полном сюрреалистическом облачении. Некоторые женщины были наряжены индейцами племени навахо, с соответствующими головными уборами и всем остальным. Они стояли рядом с дамами, одетыми с головы до ног во все черное и накрашенными тоже черным глазами, губами и ногтями. Другие прогуливались в толпе, как живые манекены, демонстрируя произведения искусства, которые были навешаны на них наподобие ювелирных изделий. Одеяния светских дам служили свидетельством их путешествий в дальние страны – тут и японские шелка, и индийская вышивка, и марокканские ткани. Их окружали мужчины в наглаженных военных мундирах (синих, зеленых и белых). Все они собрались на торжестве в честь дебюта новых художников из Даунтауна[654].

«Галерея “Искусство этого века” стала… первым местом, где можно было увидеть произведения художников нью-йоркской школы. Ее значения не умалит ничто. Достижения Пегги ни в коем случае не следует недооценивать», – утверждала Ли[655]. На ее высокой оценке деятельности Пегги Гуггенхайм в интересах художников никак не сказывалась личная убежденность девушки в том, что Пегги была «женоненавистнической сукой. И тут двух мнений быть не может»[656]. Ли считала: галерея Пегги «была фундаментом, местом, где все начиналось… Она должна войти в историю»[657].

На самом деле многие впоследствии сводили огромное увлечение Пегги искусством исключительно к прихоти эксцентричной богатой наследницы. Будто бы она вначале собрала вокруг себя превосходных советников, а потом уже по их рекомендациям стала коллекционировать великие произведения. Что касается репутации, то со временем Пегги повторила судьбу любовницы ее дяди Соломона – Хиллы Рибей. Обе женщины посвятили себя коллекционированию, организации выставок передовых произведений и финансовой поддержке авангардных художников. При этом обе, по мнению окружающих, руководствовались неправильными мотивами. Их почему-то не считали ни серьезными коллекционерами, ни меценатами. И объяснялось это отнюдь не тем, что они были женщинами. Музей современного искусства стал детищем коллекционеров-женщин, равно как и Музей американского искусства Уитни. Нет, тут было что-то другое. Женщины, чьи имена связывались с вышеупомянутыми музеями, были уважаемыми. Пегги Гуггенхайм, как и Хилла Рибей, эпатировали своим поведением общественность.

Пегги родилась в одной из самых известных семей Нью-Йорка с прилагавшимися к этому счастливому билету в жизнь огромным богатством и высоким социальным положением. Но этот казавшийся таким надежным маршрут резко прервался в 1912 г., когда ее отец погиб на затонувшем «Титанике». Восемь лет спустя Пегги вступила в наследство, уехала в Европу и вернулась только через 21 год. За границей она вела абсолютно богемный образ жизни, несмотря на то что вышла замуж и родила двоих детей. Главным интересом женщины было искусство. Через своего первого мужа, художника Лоуренса Вейла, она начала общаться с парижскими живописцами и скульпторами. Уже через одного из них, Марселя Дюшана, Пегги перезнакомилась с остальными[658]. В 1937 г., когда Гитлер объявил современное искусство «дегенеративным», Пегги решила открыть в Париже собственную галерею. Она начала покупать по одному произведению искусства на каждой выставке, которую организовывала. Двумя годами позднее, когда гитлеровские войска двинулись на Францию, ее спасательная миссия резко набрала обороты. Теперь Пегги покупала по одной работе в день. В этом женщине помогал один американец, которого она описывала как «громадного жирного блондина», чью речь было трудно понять. Этим блондином был будущий друг Ли и Поллока Говард Путцель. Впоследствии он сыграл важную роль в деятельности Гуггенхайм и в жизни американцев, творчество которых она поддерживала в Нью-Йорке. Двери в Европу вот-вот должны были захлопнуться, и Пегги с Путцелем стали тратить деньги без остановки, посещая мастерские самых разных художников: Кандинского, Клее, Пикабии, Брака, Гри, Леже, Северини, Миро, де Кирико, Дали, Магритта и Макса Эрнста. Они скупали все, что могли[659].

Где-то на этом пути брак Пегги распался, хоть они с Вейлом и остались друзьями. В дальнейшем она пережила серию бурных романов с целым списком прославленных мужчин. Но самые значимые узы связывали Гуггенхайм с Максом Эрнстом, которого она сделала особым объектом своей миссии спасения. Но сначала Пегги пришлось выбираться из Франции самой. За три дня до вхождения немецких войск в Париж она бежала из города. Поток автомобилей, покрытых копотью от бомбежек и перевозивших в более безопасное место миллионы человек, был огромным. Поэтому все потоки движения, по которым ранее люди въезжали в Париж и покидали его, пришлось перекрыть, и весь трафик был перенаправлен на юг. Двигаясь по этому маршруту, Пегги в конце концов оказалась в Марселе, в спасительных руках Вариана Фрая, переправлявшего тайком в Америку художников и интеллектуалов. Там она воссоединилась с Эрнстом, который к тому времени прошел через два концентрационных лагеря. Ранее Пегги обеспечила средствами, необходимыми для побега в США, Анри Бретона и его семью. Теперь она финансировала исход собственного семейства. В июле 1941 г. Пегги, ее бывший муж Вейл, их дети, любовница Вейла и Макс Эрнст отправились в Нью-Йорк[660].

В относительном спокойствии Манхэттена, в окружении сюрреалистов, которых она знала еще по Парижу, и с Говардом Путцелем в качестве советника Пегги снова открыла галерею, но уже в Нью-Йорке. К осени 1942 г. театральный дизайнер и архитектор Фредерик Кислер оформил для нее логово приверженцев новизны и современности в бывшем швейном ателье над лавкой экзотических фруктов. Нью-Йорк никогда не видел ничего подобного. Это была скорее среда, нежели традиционное выставочное пространство. Стены галереи были изогнутыми, картины висели не на них, а на бейсбольных битах. Иногда полотна выступали из стен под прямым углом, что способствовало вовлеченности зрителя[661]. Пегги открыла галерею в октябре 1942 г., сделав большой благотворительный взнос в Красный Крест. На выставке были представлены работы из ее личной коллекции. В каталоге Гуггенхайм написала:

Открытие этой галереи и ее коллекции для публики в то время, когда люди борются за свою жизнь и свободу, – это мой долг, который я в полной мере осознаю. Данное предприятие достигнет своей цели, только если преуспеет в деле служения будущему, а не станет инструментом для документирования прошлого[662].

Открытие выставки было поистине триумфальным. Пегги удалось поразить гостей и галереей, и выставленными работами, и своим видом. С волосами, покрашенными в смоляно-черный цвет, и чересчур выступавшим носом (результатом неудачной пластической операции) Пегги всегда носила одежду, которая подчеркивала самое красивое, что у нее было, – ее тело. В течение всего мероприятия женщина блистала в белом платье. Оно оставляло совсем мало простора для воображения, только чтобы не нарушать закона. В одном ухе у нее висела серьга от Александра Колдера, в другом – от Ива Танги[663].

После той первой выставки Пегги организовала еще ряд экспозиций работ сюрреалистов. Но чем больше времени она проводила в своей галерее, тем меньше внимания уделяла Эрнсту. В начале 1943 г. он ушел от Пегги к зеленоволосой американской художнице Доротее Таннинг, которая, чтобы показать свою любовь к нему, носила блузу, покрытую его фотографиями. Пегги позволила себе немного погоревать, но довольно быстро взяла себя в руки и снова занялась своей галереей – на этот раз с новым фокусом[664]. С тем же энтузиазмом, с каким она прежде защищала авангардистское искусство Европы, теперь Гуггенхайм отстаивала интересы непризнанных молодых художников Нью-Йорка. Она предложила провести Весенний салон и пригласить к участию мастеров, которым еще не исполнилось 35 лет. Для отбора работ Пегги учредила жюри, в состав которого вошли Мондриан, Марсель Дюшан, Альфред Барр, два художественных критика – Джеймс Тралл Соби и Джеймс Джонсон Суини, – Путцель и она сама. Каждого кандидата на включение в состав экспозиции попросили представить на рассмотрение три-четыре работы[665]. И в мастерских по всему городу художники изо всех сил старались создать нечто особенное для своего возможного дебюта в галерее на 57-й улице.

По крайней мере трое из членов жюри были хорошо знакомы с творчеством Джексона Поллока: Соби, Суини и Путцель. Точно неизвестно, видел ли его работы к тому времени Мондриан, друживший с Ли, но, скорее всего, с самим Поллоком он был знаком. И Ли, и Мондриан тогда еще сотрудничали с «Американскими художниками-абстракционистами» и в том же году участвовали в ежегодной выставке этой группы[666]. Ли очень серьезно подходила к своей работе по продвижению Джексона. Поэтому весьма вероятно, что она представила его своему другу, голландскому маэстро, которым так восхищалась. Как бы там ни было, в ходе отбора работ для выставки Пегги именно Мондриан качнул весы в сторону Поллока. Увидев, что Мондриан не отрываясь смотрит на представленную Джексоном картину «Стенографическая фигура», Пегги спросила: «Вот ужас-то, правда?» И прошла дальше.

Вернувшись через какое-то время, она увидела Мондриана, все еще изучавшего полотно, и безапелляционно заявила: «Все так дезорганизовано, никакого порядка».

Придя на то же место еще раз, Гуггенхайм увидела Мондриана по-прежнему перед «Стенографической фигурой». Причем казалось, что голландский художник за это время даже не пошевелился. Пегги воскликнула: «Вы все еще здесь? По-моему, это просто ужасная работа!» Таков был ее вердикт.

«Я в этом не уверен, – произнес наконец ее немногословный собеседник. – Я думаю, это самая интересная работа из всех, увиденных мной в Америке»[667].

Так Джексону Поллоку было обеспечено место на самой значимой групповой выставке. Он участвовал в ней наряду с другими американскими художниками из Даунтауна: Биллом Базиотисом, Бобом Мазервеллом, Вирджинией Эдмирал, Питером Бузой и Хеддой Штерн. Как сказал Стамос, эта выставка порождала в людях ощущение «чего-то нового в воздухе». А именно духа возможностей[668]. Примечательно, что Ли не представила на рассмотрение жюри ни одной работы. Она и впредь никогда не вступала в прямую конкуренцию с Поллоком. Весенний салон был выставкой Джексона. Но уже то, что это стало возможным, означало большую победу для Ли, поставившей перед собой цель продвигать его искусство.

Глава 10. На одной волне

Но нет, мы оставались в том же качестве – союзники и соучастники. Я не могла стать любимой, а он любящим, у него не было на это ни возможности, ни сил, ни желания.

Франсуаза Саган. Смутная улыбка[669]

Большую часть 1943 г. мольберты в мастерской де Кунинга на 22-й улице стояли без дела[670]. На чердаке было неестественно тихо, и в других обстоятельствах эта тишина свела бы Элен и Билла с ума из-за обычно обуревавшего их творческого нетерпения и встревожила бы их друзей. Заброшенная хозяевами художественная мастерская, особенно эта, похожа на кладбище, оставляющее ощущение прервавшейся жизни и нереализованного потенциала. Однако обстоятельства, которые мешали работе Билла в том году, были исключительно радостными. Билл и Элен решили пожениться. Теперь все их время и энергия уходили на обустройство нового дома на другом чердаке в том же здании. «Я сделаю для Элен прекраснейший дом в мире, – пообещал Билл сестре Элен Марджори, описывая план ремонта этажа в их ветхой резиденции. – Он не будет невероятно дорогим, но будет самым красивым»[671]. Ему, охваченному страстью, все казалось возможным. Они с Элен были вместе уже пять лет и четыре из них практически не расставались. Но Биллу этого было недостаточно. И вот в один прекрасный день в Бруклине он решил, что пришло время узаконить их отношения. У брата Элен Конрада было гоночное каноэ длиной почти семь метров, которое он держал в клубе в Шипсхед-Бей. «Билл страшно боялся воды, – рассказывал Конрад, – но я правдами и неправдами заманил его в лодку порыбачить». Потом приехала Элен, пожелавшая к ним присоединиться. Она сразу побежала в клуб переодеться в купальный костюм. А когда девушка появилась опять, Билл как раз поймал окуня. Он оторвал взгляд от удочки и вдруг заявил: «Нам надо пожениться». Конрад добавил вскользь: «Она была как в нокауте». Позднее Билл объяснял юноше, который вскоре стал его зятем: «Если встречаешь кого-то, без кого, как ты думаешь, не можешь жить, надо жениться»[672].

Итак, решение было принято, и Билл с Элен закатили вечеринку по этому поводу. Затем пара решила: мастерская Билла отлично подходила для холостяка, но двоим людям нужно больше места[673]. Элен не питала никаких иллюзий относительно своей способности поддерживать домашний очаг. В отличие от Ли, она никогда не станет «первоклассным поваром». «Когда у нас не было еды и денег, а в доме отключали отопление, мы иногда просто залезали в постель, – вспоминала Элен. – Мы ужинали в кровати, но еды я не готовила. Я читала Биллу вслух кулинарную книгу. А еще мы представляли себе, каково есть все эти удивительные яства. Это и был наш ужин»[674]. Не особо интересовал Элен и бытовой комфорт. Однако они с Биллом, все обдумав, пришли к выводу: отдельная спальня и возможное обновление сантехники и труб им бы не повредили. А тут как раз выяснилось, что освободился чердак этажом выше, и парочка тайком пробралась взглянуть на него. Помещение оказалось потрясающим: примерно 30 × 8 м, с высокими потолками. Ряд высоких окон, подернутых инеем, выходил на север. Они пропускали яркий свет с одной стороны, а с другой свет проходил через большие окна в крыше мансарды. «Этот чердак понравился нам намного больше того, в котором мы тогда жили, – рассказывала Элен, – но мы задолжали хозяину почти за три месяца аренды»[675]. Пара сомневалась, что домовладелец позволит им переехать на другой чердак. Элен, однако, решила хотя бы попробовать. В конечном счете девушка действительно убедила хозяина, ошарашенного ее дерзостью. Ведь она просила наплевать на задолженность и позволить им переехать в большее помещение, причем с той же арендной платой[676].

И вот теперь Элен, прихватив том Пруста, каждый день ездила на работу. А вечером, вернувшись, она видела на их чердаке Билла, с головы до ног покрытого гипсовой пылью или скрючившегося под мойкой и подсоединяющего трубы[677]. За месяцы работы он выровнял стены, установил кухню и ванную, а также сделал расписные стеллажи, шкафы и столы. Мужчина покрыл пол толстым серым линолеумом, а стены и потолки покрасил в белый цвет. В спальне де Кунинг использовал цвета, по которым позднее станут узнавать его полотна: розовый, серый и желтый. Спальню Билл разместил посередине лофта. В ее стенах он сделал два окна: одно выходило на кухню, а другое – в переднюю часть мастерской. В результате спальня получила достаточное освещение. Денби рассказывал, что она казалась кораблем, «плывущим или стоявшим на якоре» посреди чердака[678]. Мастерскую Элен устроили в задней части помещения, под окнами в крыше, в окружении книжных шкафов метровой высоты. А Билл будет работать в передней части. В жилой зоне де Кунинг разместил библиотеку и гостиную. Почетное место отводилось дорогому фонографу, купленному Биллом за сногсшибательную сумму 700 долларов еще до встречи с Элен. И, как будто всего этого ремонта было недостаточно, Билл еще и смастерил мебель. Ее мужчина вмонтировал в пол, приговаривая: «Я же знаю, она не собирается подметать там»[679]. Друзья при виде обновленного чердака раскрывали рты от удивления. «Там все было предельно просто, но лофт сиял, словно шкатулка с драгоценностями», – вспоминала Эдит[680].

В этом великолепном, залитом светом пространстве, абсолютно соответствовавшем их нуждам и вкусу, Билл с Элен начали совместную жизнь. «Мы чувствовали себя баловнями судьбы. Мы были бедны, но невероятно счастливы, – вспоминала Элен много лет спустя[681]. – Однажды мы с Биллом гуляли по Парк-авеню совершенно без денег. И Билл сказал: “А знаешь, все могло бы быть гораздо хуже… Мы, например, могли бы жить вот тут”. Он указал на подъезд, у которого стоял швейцар. Билл спросил: “Разве это не ужас – каждый день разговаривать со швейцаром? Ну, обо всякой чепухе: как дела, как жена, как дети? А еще ведь надо было бы всегда наряжаться перед выходом из дома”»[682]. Ни Элен, ни Билл никогда не приравнивали счастье к деньгам. Для них было важно одно: иметь достаточно средств и времени для того, чтобы писать[683]. В среде Элен, Билла и их друзей быть бедным и плевать на условности считалось героизмом.

В сущности, эта традиция зародилась в западной культуре еще в Европе XIX в., когда появились авангардисты. Эти художники переставали работать исключительно на церкви, королевский двор или аристократов, и им больше не надо было угождать патронам. Они противопоставляли свой талант давно устоявшимся академическим традициям, салонным требованиям и обществу с его четкими представлениями о «правильном» искусстве. Многие мастера XIX в., начиная с Мане, служили образцом мужества, необходимого художнику, чтобы вступить на путь, альтернативный стремлению к коммерческому успеху и общественному признанию[684]. Элен всегда свято верила, что Билл являлся неотъемлемой частью этой традиции. Ее восхищение им как художником ни на йоту не поколеблется за все годы их знакомства. «Я просто считала, что он великолепен, и ему это было отлично известно», – признавалась Элен[685]. То, что Билл делал на холсте, как и его слова о своем творчестве, женщина запомнила навсегда и повторяла много раз до самой смерти более 40 лет спустя. Однако общение в этой паре ни в коем случае нельзя было назвать односторонним.

В Голландии Билл получил лишь художественное образование. Впоследствии он много читал, но до конца жизни даже не приблизился к тому диапазону знаний, которым владела Элен. А еще он так и не освоил на достаточном уровне английский. По словам Эдит, жена «находила в его речи поэзию». Все последующие годы, когда Биллу нужно было письменно заявить о чем-то или прочитать лекцию, текст обычно составляла Элен. Она делала важные, но «сырые» мысли Билла понятными не только для других, но также и для него самого[686]. Женщина четко формулировала его весьма туманные и расплывчатые идеи и предложения. «Они во многих отношениях были на одной волне», – утверждал племянник Элен Клэй Фрид. Он рассказывал:

Она знала его и как художника, и как человека. Понимала, что он делает. Она могла без малейшего труда вообразить себе его цель, и уже один этот факт чрезвычайно важен. «Я говорю с тобой на одном языке. Я показываю тебе, что ты имеешь в виду». Ни одна другая женщина в мире не была способна обеспечить такого интеллектуального полета, каким Элен неизменно наделяла Билла. Да, Билл был для нее учителем и наставником. Однако в его отношении Элен нацелилась на высоты, о существовании которых он даже не подозревал, – на гору Олимп. И это она вознесла туда Билла из огромной любви к нему[687].

Эдит вспоминала, как однажды шла мимо ресторана-автомата неподалеку от отеля «Челси» на 23-й улице и увидела через окно Билла и Элен. Повернувшись друг к другу, влюбленные живо что-то обсуждали. Они были всецело поглощены один другим. По словам Эдит, ни одна женщина в мире не слушала своего мужа так внимательно, как Элен – Билла[688]. Но это отнюдь не означает, что пара никогда не ссорилась. Элен вспоминала «фантастические споры и ссоры». Билл, как правило, ужасно расстраивался и обзывал подругу «сукиным сыном». Спорили они обычно об искусстве либо о политике. «Мне тогда казалось, будто моя страна трещит по швам, – говорила Элен. – Как-то раз я сказала, что Америка смердит, и так мог выразиться только американец». А Билл, которого она называла консерватором, говорил: «Знаешь, вы всегда за парней по ту сторону закона…» На что Элен гордо отвечала: «Да, я на их стороне»[689].

Элен и Билл постоянно бросали друг другу вызов, но любили и уважали друг друга. И все, что они делали, казалось жизненно важным. Если пара собиралась присутствовать на вечеринке или ужине или даже просто зайти в кафе, то вечер обещал быть очень интересным. Все хотели быть с ними в одной компании. «Билл был динамитом. И Элен была динамитом, – сказала однажды Грейс Хартиган, которая вошла в их жизнь в конце 1940-х гг. – И этот взрыв творил историю»[690]. Люди стучали в дверь их чердака в любое время дня, крича и требуя, чтобы их впустили. «Иногда стоило уйти кому-то одному, как уже через 10 минут стучал другой, – рассказывала Элен. – А иногда визитеры пересекались: первые еще не ушли, а следующие уже явились… И они начинали болтать о том о сем. И, если разговоры слишком затягивались, Билл начинал сильно злиться. Он закипал»[691]. В такие моменты Элен выпроваживала приятелей на улицу. Манхэттен всегда служил ей гостиной. На его улицах девушку всегда ждала масса интересного. Обычная воскресная прогулка могла привести Элен с друзьями на ораторию Генделя «Мессия» в церкви. А если им хотелось насладиться музыкой Баха, компания отправлялась в музей Хиллы Рибей, где можно было и слушать, и смотреть. «Мы проходили по много километров, – вспоминала Элен. – И все время, пока гуляли, говорили»[692].

Во время прогулок Элен с Биллом, их друзей и ее братьев и сестры, когда они стояли на углу той или иной улицы или шли, произошли самые интересные дискуссии и любопытные встречи. Элен вспоминала: «Однажды мы с Эдвином, Биллом, Руди и моим братом Питером стояли на пересечении 22-й улицы и Седьмой авеню, возле одного бара; время было военное. Билл сообщил, что в этом баре часто собираются бельгийцы и они все ужасные драчуны. Билл рассказал, как в Бельгии люди проводят субботний вечер: идут в трактир, напиваются, а потом начинают друг друга дубасить. Мы, услышав это, понятно, расхохотались. И тут какой-то парень выходит из бара, подходит прямиком к Биллу и пытается его ударить. Такое вот совпадение»[693]. Если в прогулке Билла и Элен участвовали другие художники, она запросто могла закончиться в чьей-нибудь мастерской. Тогда живописец или скульптор показывал гостям свои работы, и те ценили оказанное им доверие. «Это были времена, когда мир искусства принадлежал художникам», – объясняла Элен. А еще в это время родилось то, что она называла братством и что в конечном итоге войдет в историю искусства под знаменем «абстрактного экспрессионизма»[694]. Однажды Элен ответила на вопрос о важности сообщества в искусстве, приведя цитату из Ветхого Завета: «“Железо железо острит, и человек изощряет взгляд друга своего”. Вот почему важные движения в искусстве всегда возникали там, где группы художников могли собираться вместе и общаться. А потом что-то происходит. Будто пробегает электрическая искра. Движение никогда не начинается с одного человека; это всегда результат диалога и компромиссов»[695].

Взаимоотношения Элен и Билла подразумевали постоянный обмен идеями, который отнюдь не ограничивался разговорами с друзьями. В тишине своей мастерской они, оставшись наконец одни, забирались в постель, и Элен читала Биллу книги. Их любимым автором был Фолкнер. Она также читала рассказы о Гражданской войне Амброза Бирса[696]. И труды Кьеркегора[697]. Основоположник экзистенциализма, он уже в XIX в. с огромной страстью писал об одиночестве и о неопределенности человеческой борьбы. Его слова служили огромным утешением для Билла и Элен. Они, хоть и были абсолютно уверены в том, что путь художника – их стезя, не могли отделаться от мучительного страха перед тем, чтобы провести всю жизнь в тщетных поисках. Билл и Элен боялись так и не найти того, что искали в своем творчестве. Кьеркегор, казалось, обращался непосредственно к ним, говоря, что все это не имеет никакого значения. Важно только желание и стремление. Человеку нужно смириться с непостижимостью того, что предначертано ему судьбой. По словам философа, художник призван играть в этом решающую роль. Подобно религиозному человеку, посланцу той сферы, к которой у большинства обычных людей нет доступа, художник через свое творчество должен освобождать чистый дух от оков повседневности. Так он помогает людям, погрязшим в горькой реальности, найти в себе силы продолжать жить[698].

Два или три раза в неделю Билл с Элен после рабочего дня ходили в кино. Перед сеансом всегда показывали черно-белую военную хронику[699]. Ранее эти ленты печально прославились тем, что несли публике исключительно «хорошие новости» о на самом деле страшнейшем конфликте, разрывавшем планету на части. Но в 1943 г. нужда в таком лукавстве отпала. Гитлер перестал быть непобедимым. В конце января Германия официально признала поражение после сокрушительной Сталинградской битвы, которую даже Гитлер с его ненасытной жаждой крови назвал катастрофической. За семь месяцев боев погибли почти два миллиона солдат. Разгром немцев был настолько сокрушительным, что изменил не только дальнейший ход войны на внешних фронтах, но и ситуацию внутри самой Германии. В Мюнхене на стенах начали появляться надписи большими белыми буквами «Свобода» и «Долой Гитлера!». В Мюнхенском университете распространялись листовки, призывавшие восстать против «нацистского позора». Вскоре против фашистского режима протестовали аристократы, либералы, студенты и даже некоторые военные. В Варшавском гетто еврейское сопротивление, вооруженное несколькими пистолетами, убило 12 нацистов, после чего остальные охранники разбежались кто куда. К апрелю варшавское сопротивление переросло в трехнедельное восстание. Это было актом самоубийственного неповиновения, порожденным крайним отчаянием. К сожалению, ни один из тех протестов против Гитлера в Германии не достиг успеха. Но они были невероятно важны, потому что показали: мифический нацистский рейх вовсе не неприступный и не непобедимый. Он уязвим к атакам врагов, коих хватало как внутри страны, так и за ее границами.

В Италии Муссолини тоже поддерживали все меньше. В марте 1943 г. собственный народ дуче остановил работу всей итальянской военной промышленности, объявив массовую забастовку в Турине. К маю от немецко-итальянских войск была освобождена Северная Африка, которую Италия втянула в войну. В июле сдался сицилийский город Сиракузы. Антифашисты по всей Европе с ликованием готовились к длительному маршу войск союзников вглубь «итальянского сапога». А в Азии, где вооруженные силы США участвовали в наземных, воздушных и морских операциях против японцев и их союзников, по приказу Токио японцы покидали Новую Гвинею и Гуадалканал[700]. У американцев, оставшихся на родине, неуклонно крепла уверенность в том, что ситуация поворачивается в пользу союзников. Люди наконец-то позволили себе мысль о том, что война, которая так долго и безраздельно доминировала в их жизни и в их мыслях, однажды, возможно даже в недалеком будущем, закончится. В феврале 1943 г. президент Рузвельт объявил, что в этом году произойдет великое «вторжение союзников в Европу»[701]. Конечно же, именно оно должно было положить конец безумию, творившемуся в мире.

Билл был одним из многих живших в Нью-Йорке европейцев, которые долго не получали никаких сведений с родины о судьбах своих родных. Еще в 1940 г. он с ужасом прочитал в газетах, что нацисты разбомбили его родной город Роттердам и погибли 10 тысяч его жителей[702]. И все же Билла можно было считать счастливчиком. Он всегда мог найти утешение в семье Элен. Ее отец относился к нему как к сыну, а братья и сестра считали мастерскую Билла манхэттенским филиалом родительского дома. Они стали неотъемлемой частью быта Билла и Элен, их круга общения и даже творческой жизни. Брат Элен Конрад был ассистентом Билла в мастерской и натурщиком для Элен. Ее сестра Марджори служила любимой натурой Билла. Общительный Питер, самый младший из детей, позднее тоже стал позировать Элен. А пока он чувствовал себя как дома в мастерской Билла, будто был не только ее, но и его младшим братом[703]. Даже Мари, мать Элен, проникла в творческую жизнь пары, хоть и не напрямую. Однажды, работая над портретом женщины, гротескно увешанной драгоценностями, Билл объявил Элен: «Между прочим, я пишу твою мать»[704]. Так что и Мари служила для него источником вдохновения. Эта эксцентричная семейка идеально подходила Биллу. Он ощущал любовь и защищенность, как никогда прежде. Но при этом к де Кунингу не предъявляли требований, чего он как свободный художник никогда не стал бы терпеть.

«Семья». Еще десять или даже пять лет назад в лексиконе художников из Гринвич-Виллидж этого слова не было. Возможно, жители района постарели. А может, война заставляла людей цепляться за тех, кто рядом, из страха, что их в любой момент могут разлучить. Какой бы ни была причина, но стремление к семейным узам, а не к случайным связям царило повсюду. Даже Горки поддался этой тенденции, а поскольку это был Горки, он и это сделал самым драматичным образом. Ушли в небытие волкодавы на поводках. Теперь этого человека в длинном черном пальто, который держался гордо, словно царь, видели на Вашингтон-сквер толкающим перед собой детскую коляску[705]. И это всецело было заслугой Элен.

В начале 1941 г. Горки признался Элен: ему очень хотелось бы завести американскую подружку. «Они такие сильные, эти американские девушки», – сказал он[706]. И Элен приняла этот непростой вызов, решив найти пару для своего скорбного друга. Но она, конечно, понимала, что это должна быть экстраординарная личность. С Горки было трудно ужиться, вдобавок он был ужасным критиканом. Но вскоре внимание Элен привлекла одна интересная 19-летняя особа, недавно появившаяся в их с Биллом окружении в Челси[707]. Дочь морского офицера Агнес Магрудер до Нью-Йорка успела пожить в Нидерландах, Франции, Швейцарии и Китае и уже дебютировала в высшем свете Вашингтона. Тем не менее девушка видела свое будущее несколько иначе, нежели в качестве жены дипломата, чья судьба была ей уготована. Агнес мечтала стать художницей. И вот, захватив с собой сундук, набитый атласными платьями и лисьими боа, она оставила родных в Шанхае и вернулась в США. По прибытии в Нью-Йорк девушка сняла комнату в квартирке, кишащей клопами, и устроилась на работу в китайскую газету коммунистического толка за углом от мастерской Билла. Тем временем отец полностью отказал ей в финансировании за поддержку Мао Цзэдуна. С каштановыми волосами, перекрашенными в черный под Мату Хари, Агнес была высокой, элегантной и хладнокровной – словом, великолепной во всех отношениях. (Жанна Рейналь, богатая художница, чей салон в Гринвич-Виллидж часто посещали местные мастера, говорила: «В нее была влюблена половина мира»[708].) А еще Агнес была на удивление мудрой в житейских вопросах и весьма необычно сочетала в себе качества дикой бунтарки и покорной музы. «А ведь она то, что нужно!» – подумала Элен, увидев девушку. Сначала она рассказала Агнес о Горки – о том, что он великий художник, но «ужасный позер, который поет и танцует сам и заставляет ходить хороводом всех остальных». Затем она как бы между делом предложила Горки: «Знаешь, мы на днях собираемся на вечеринку. Там будет одна девушка, которая тебе наверняка очень понравится. Хочешь пойти с нами?»[709].

Потом, уже на вечеринке, Горки долго стоял, выискивая в толпе ту, которую Билл ошибочно описал как «красивую блондинку». А Агнес, в свою очередь, оглядывала комнату в поисках весельчака-экстраверта, исходя из описания Элен. Горки в итоге выбрал подходящую блондинку и уже решил за ней приударить. Но Элен, вовремя заметив это, схватила художника за руку и сообщила, что та девушка – подружка хозяина вечеринки. «Да не та, а вот та!» – сказала она, указывая Горки на Агнес[710]. Он сел рядом с ней, но заговорить не смел. И она молчала. Девушка и представить себе не могла, что печальное, безмолвное существо рядом с ней – это тот, кто поет и танцует, да еще и заставляет делать это других. Постепенно гости начали расходиться. Когда ушли даже Билл и Элен, эти двое все сидели. В конце концов Горки встал и нахлобучил на голову свою шляпу с загнутыми кверху полями. И уже у двери столкнулся с тоже уходившей Агнес. Только тогда он наконец повернулся к ней и со своим мурлыкающим акцентом произнес: «Мисс Маугуигер?»

«А вы, наверное, Горки», – ответила она.

«Не хотите ли выпить чашечку кофе?» – спросил он[711]. С того момента, как рассказывала Элен, Горки и Агнес, которую он окрестил Мугуч, то есть «маленькая и могучая», стали неразлучными. Они поженились, и в апреле 1943 г. у них родилась первая дочка[712].

После этого жизнь Горки фантастически изменилась. Теперь у него была женщина, которая решила, что ее «крест» – помогать ему выражать на холсте свою правду. Художник продал картину Музею современного искусства и участвовал в его выставке молодых американских художников. А в качестве заключительного триумфального аккорда в том же судьбоносном году Горки познакомился с коллекционером Джозефом Хиршхорном, который заплатил ему 300 долларов за 30 небольших полотен. В итоге Горки оказался в совершенно непривычном для него положении любимого человека и художника, которого признают не только приятели из «Уолдорфа». После всего этого он с триумфом уехал из Нью-Йорка в Виргинию, чтобы провести лето на семейной ферме Мугуч. Впервые после побега из Армении, когда он был еще мальчиком, Горки получил возможность воссоединиться с природой[713].

Элен искренне радовалась успехам Горки, но ее раздражало, что Билл все еще оставался в относительной безвестности. Он писал так же давно и с не меньшим усердием, чем Горки, и, по ее мнению, был не менее талантливым. Она считала: Билл заслуживает такого же внимания. Было задето ее самолюбие, но не в том смысле, в каком это видится человеку, не имеющему отношения к искусству. «Художнику необходимо, чтобы его признавали, пусть даже совсем чуть-чуть. Только так он может идти вперед, – объясняла Элен. – Тебе нужно, чтобы хотя бы пара людей время от времени видели плоды твоих трудов, а иначе ты зачахнешь»[714]. И ее разочарование и раздражение еще больше усиливались, когда она наблюдала за успешной карьерой недавно появившегося в их окружении Джексона Поллока. В 1943 г., после появления его работы на Весеннем салоне Пегги Гуггенхайм, пошли слухи, что та не только предложила ему персональную выставку, но и согласилась платить ему ежемесячную стипендию в обмен на картины[715]. Год назад Поллок объявил о своем намерении жить за счет продажи полотен. И вот, несмотря на чрезвычайно низкую вероятность такого развития событий, ему, судя по всему, это действительно удалось.

Это произошло потому, что Ли с Путцелем сговорились привлечь Пегги на сторону Джексона. Им пришлось очень нелегко. Пегги картины Поллока поначалу совершенно не впечатлили. Однако все ее советники считали художника лучшим из молодых американцев, и она согласилась еще раз взглянуть на его работы. А Путцель с Ли тем временем готовили Джексона к ее визиту[716]. Они боялись, что из-за своей извращенной склонности к саморазрушению Поллок попытается саботировать встречу. И к сожалению, эти страхи оказались вполне оправданными.

Утром того дня, когда к нему должна была приехать Пегги, Джексон был назначен шафером на свадьбе его друга Питера Бузы. Но художник так сильно напился, что подавать кольцо жениху пришлось Ли. По дороге домой она затащила Поллока в кафе, чтобы попытаться протрезвить его с помощью кофе – мучительно долгий процесс. К тому времени, когда они прибыли на Восьмую улицу, разъяренная Пегги бушевала у двери их дома, а подавленный Путцель, покрытый испариной, за ней наблюдал. Потребовалась четверть часа, чтобы уговорить Пегги совершить еще одно восхождение в пять пролетов по крутой лестнице[717]. Все еще кипя от возмущения, Пегги вошла в мастерскую. Увидев первыми многочисленные полотна Ли, подписанные «Л. К.», женщина воскликнула: «И кто еще такой этот Л. К.?.. Я шла сюда смотреть не картины Л. К.!» Ли, услышав это, пробормотала себе под нос: «Вот сука». Позднее она объяснила: «Пегги в тот момент, конечно же, отлично знала, кто такая Л. К.»[718]. Но Пегги все же посмотрела работы Поллока. Потом, вернувшись в галерею и проконсультировавшись с Марселем Дюшаном, она согласилась платить Джексону по 150 долларов в месяц, а осенью пообещала организовать персональную выставку. А еще Гуггенхайм заказала ему фреску в своем недавно купленном дуплексе. Она впоследствии признавалась, что согласилась тогда помогать Поллоку только потому, что так ей посоветовали. «Но, как ни странно, – добавляла Пегги, – Джексону и правда суждено было стать величайшим художником со времен Пикассо»[719].

Готовясь к персональной выставке Поллока, Ли работала не покладая рук. По просьбе Путцеля она собственноручно сложила 1200 рекламных листовок. Если Пегги хотела пообщаться с Джексоном, она делала это через Ли. Если у Путцеля появлялась наводка на перспективного коллекционера, он сообщал об этом ей же. И днем, и вечером Ли можно было увидеть у таксофона в «Уолдорфе». Она договаривалась о деталях предстоящей выставки, планировала посещения мастерской Поллока и координировала транспортировку его работ[720]. Компания друзей-художников, сидя за столиками в задней части кафе, наблюдала за ней со смешанными чувствами зависти, восхищения и напряженного ожидания. А Ли использовала все свои организационные навыки в интересах художника, о безрассудстве которого они все были наслышаны.

Ли пахала за троих, но стервозной Пегги этого было недостаточно. Женщине постоянно приходилось слышать от патронессы насмешки и подколки. Например, однажды Пегги спросила: не позировала ли Краснер Поллоку для его картины «Волчица»? На что та ответила: «Да, конечно». А еще Гуггенхайм часто злоупотребляла временем Ли. Так, однажды Джексон с подругой приехали к Пегги на обед и та попросила Ли приготовить угощение на 50 гостей[721]. А когда Поллок жаловался на нехватку денег, Гуггенхайм советовала ему отправить Ли работать. Впрочем, возможно, антагонизм этих двух женщин был настолько же показным, насколько реальным. Например, художник Дэвид Хэйр хорошо знал их обеих. По его утверждению, они были очень похожи и отлично понимали суть своих взаимоотношений: всё для содействия карьере Джексона Поллока[722].

В вечер открытия персональной выставки Поллока, 8 ноября 1943 г., в галерее Пегги негде было яблоку упасть. Даже художники, которые служили в армии, взяли увольнительную, чтобы ее посетить. Ибрам Лассоу приехал из Форт-Дикса. Друзья Ли, Джон Литтл и Джордж Макнил, прибыли в белых мундирах моряков[723]. Художники из Даунтауна – мужчины в костюмах с галстуками, женщины в «прелестных» платьях из магазина уцененных товаров «Кляйнс» на Юнион-сквер – удивились, встретив на выставке многих сюрреалистов. А еще там была причудливая компания разных коллекционеров и критиков, которых пригласили Ли, Путцель и Пегги Гуггенхайм. Никого из людей, хорошо знавших Ли, ничуть не удивило, что ей удалось организовать такое потрясающее мероприятие. Однако на этом ее труды отнюдь не закончились. На вечеринке по случаю открытия выставки Пегги поскользнулась и сломала лодыжку. В результате у Ли началась настоящая паника по поводу того, что теперь галерея останется бесхозной во время выставки Джексона[724]. И женщина, конечно, взяла бразды правления в свои руки. Ли ходила в галерею каждый день и сидела за столом при входе с 10 до 18 часов. И каждый вечер она возвращалась домой с одним и тем же отрицательным ответом на неизменный вопрос Джексона: «Ну что, продалось что-нибудь?»[725] Впрочем, это было не главным. Ведь в результате о творчестве Поллока узнала широкая публика, и некоторые крупные художники, такие как Мондриан и Марсель Дюшан, и даже отдельные критики сочли его работы интересными.

«Ни один художник в мире не хочет чувствовать себя кому-либо обязанным; они все предпочитают думать, что всю необходимую работу для них делает их искусство, – говорила Элен. – Но это не так. Эту работу выполняет пиар». Элен по своей природе имела склонность защищать тех, кого любила. И она начала собственную кампанию, чтобы помочь мужчине, которого любила больше всех на свете. Однако девушка подошла к этому делу не так прямолинейно, как Ли[726]. В свои двадцать пять Элен была искушенной, умной и красивой молодой художницей, и она использовала все эти качества в интересах Билла. Как ни странно, в этом смысле Элен можно считать образцом женщины, с которой она составляла резкий контраст в плане социальном, – эталонной американки 1950-х гг., так называемой корпоративной жены. Она лет за десять до того, как корпоративные психологи ввели в обиход эту концепцию, поняла: обаяние, ум и стиль женщины могут стать важными факторами успешной карьеры ее мужа. Говоря на языке престижного загородного клуба, в парне, которому удалось заполучить такую шикарную женщину, явно что-то есть[727]. «Пропагандистская» кампания Элен будет далеко не такой явной, как помощь Ли Поллоку. В продвижении работ Билла Элен станет – и у нее это получится совершенно естественно – первой линией соблазнения. Она просто будет убеждать людей их увидеть. А следующий шаг, по мнению девушки, станет совсем уж простым: люди увидят картины Билла и осознают, что он гений, как давно поняла она.

Элен была из тех, кого невозможно игнорировать. Даже в комнате, полной людей, внимание и нить разговора обычно медленно, но верно перемещались к ней. Эдит Шлосс впоследствии писала Элен: «Ты излучала такую женственность, что, словно ластиком, стирала в своем кругу присутствие любой другой женщины… Мужчинам льстила мысль о том, что они тебе интересны; ты знала, как себя с ними вести… Но почти все твои поступки тогда, как, впрочем, и всегда потом, подстегивались невероятным восхищением Биллом»[728]. Через Эдвина Денби, который временно замещал в New York Herald Tribune балетного критика, ушедшего на войну, Билл и Элен начали встречаться с состоятельными людьми из Аптауна. Один венский психоаналитик и его жена довольно сильно ими увлеклись и каждый вторник приглашали на обед. Элен рассказывала: «И тогда вся наша остальная неделя начала строиться вокруг этой единственной действительно отличной трапезы»[729]. Элен приложила все усилия, чтобы завоевать расположение этой пары не только потому, что ей очень нравилась их компания, но еще и потому, что они могли помочь карьере Билла. Охватила она и противоположный конец социального спектра. Например, девушка узнала, что один кассир из кафе «У Стюарта» на перекрестке 23-й и Седьмой улиц откладывает из своей скромной зарплаты деньги, чтобы покупать работы у местных художников. «К сожалению, у этого парня был безошибочный глаз на неправильных людей, – рассказывала потом Элен. – В те времена он мог за одну и ту же сумму денег купить что угодно, в том числе действительно хорошие вещи». По мнению художницы, некоторые из работ, которые купил этот кассир, были лишь скверными копиями полотен Билла[730]. «Как-то я сделала пару презрительных замечаний по поводу этих подражателей, а Эдвин Денби сказал мне: “Не будь женой художника. Если действительно хочешь помочь Биллу, не нападай на других мастеров. Говори только о тех, кто тебе нравится”». Эти слова заставили Элен задуматься. «Я воспользовалась советом Эдвина», – рассказывала она[731]. Девушке хотелось, чтобы Денби, самый культурный из окружающих мужчин, продолжил делиться с ней опытом. И он стал еще одним наставником Элен.

Один из друзей Эдвина называл его «идеальным учителем». Поэт, танцор, критик и актер, Денби был знаком в Нью-Йорке со всеми, кого стоило знать. Его дом в интеллектуальном, художественном и социальном плане был, безусловно, авангардным. Но это не было искусственным или наигранным[732]. «Эдвин Денби разделял особый настрой, характерный для Челси, что-то вроде карьерного аскетизма. И эта установка во многом передалась Элен, – вспоминал поэт Билл Берксон. – Такое отношение было и у Денби, и у Руди Буркхардта, и у других из их группы. Я бы не удивился, если бы именно так подходили к делу и Билл с Элен. Суть в том, что, если работа достаточно хороша, признание придет само»[733]. В этом настрое был весь Денби. Все, что он делал, было на редкость ненавязчивым. По словам его друга Джо Лесюёра, почерк Эдвина невозможно было разобрать, а голос – расслышать[734]. Однако то, что выходило из-под его пера, было так прекрасно, что все друзья очень хотели это прочитать. И они изо всех сил напрягали слух, чтобы услышать, что он говорит своим неразборчивым шепотом. Денби не стал сенсацией на большой балетной сцене, хотя мало кто сомневается, что при желании он непременно сделался бы звездой. Но этот человек мощно влиял на каждого, чья жизнь соприкасалась с его, и многие из этих людей действительно произвели фурор. Для Элен Денби стал кем-то вроде Генри Хиггинса для Элизы Дулитл. Он взял девушку под крыло в поворотный момент ее жизни, когда она с трудом входила в совершенно новую для себя роль миссис Виллем де Кунинг. Именно Денби помог ей понять, что, выбрав путь хранительницы уникального таланта своего супруга, она все равно может остаться той же восхитительной Элен или даже стать еще более блистательной.

Отношения Элен и Денби строились и развивались вокруг балета. Будучи критиком Herald Tribune, он часто имел лишний пропуск для прессы на спектакли. И Элен со временем стала его любимым компаньоном. «Она ведь была очень красивой молодой женщиной, и появляться в обществе с кем-то вроде Элен было очень полезно для его репутации», – отмечал Руди[735]. Эти двое составили бы потрясающую пару. Эдвин словно источал свет. Высокий и элегантный, с кристально-голубыми глазами и бледной кожей, он ходил, казалось, не касаясь ногами земли. Под руку с ним шла шикарная Элен. Одетая в одолженное у кого-нибудь вечернее платье, она подходила ему идеально. Девушка занималась танцами с шести лет, и это было очевидно: спина прямая, тело гибкое, лицо четко очерченное и волевое, как у спортсменки. «Я стала настоящей балетоманкой, – вспоминала Элен о вечерах, проведенных с Эдвином. – Я обожала волнение и блеск премьер… в антрактах я стояла молча, восхищаясь быстрыми и остроумными комментариями, которые Эдвин раздавал окружающим. Эти люди иногда казались мне ужасно опасными соперниками»[736].

Денби не был заурядным, скучным критиком. В сущности, он изобрел принципиально новый способ писать о балете. Эдвин создал «особую риторику, синтаксис и словарный набор, которые охотно переняли последующие поколения нью-йоркской школы критики танца»[737]. А еще он считал своим долгом увидеть все: не только одобряемые обществом постановки с их роскошными премьерами и звездами, но и самые авангардные спектакли в крошечных театрах, которые его коллеги-критики часто считали дилетантскими и недостойными внимания. Денби был готов проигнорировать любую оплошность, если она допущена в ходе смелого эксперимента. Это был период в истории Америки, когда зарождался американский балет. Американские хореографы только начинали создавать стиль современного танца, интуитивного, выразительного и часто такого же неистового и яростного, какими были те неспокойные времена. В годы Второй мировой войны танцевальное сообщество Нью-Йорка вступало на новую, неизведанную территорию, и Денби считал своим долгом задокументировать этот процесс[738].

Итак, Элен наблюдала, как Эдвин вращается в обществе, а после спектакля они вместе шли в офис Herald Tribune, и она ждала, пока он напишет рецензию[739]. Эдвин часто спрашивал Элен, что она думает о спектакле. Она могла просто сказать: «Ну, у той девушки были красивые зеленые чулки». Ее ужасала сама мысль о том, чтобы выразить мнение, противоречащее его точке зрения. «Вы такая старательная ученица», – говорила Элен Минна Дэниелс, которая в то время издавала небольшой журнал Modern Music. По словам Минны, Эдвин обожал бесхитростность Элен. Ему очень нравилось, что та не старалась произвести на него впечатление, не соглашаясь с его мнением[740]. Наоборот, Элен с радостью впитывала мудрость Денби. Сначала она просто изучала его отзывы, удивительно непохожие на критику, которая раньше встречалась ей в журналах. Элен говорила: «Поэты используют слова совершенно иначе, нежели, скажем, критики или романисты, употребляющие их в логическом смысле. Поэты же гораздо больше руководствуются интуицией и диким полетом фантазии. Они намного ближе к художникам»[741]. Стиль Денби привлекал ее. Его слова, как и способ мышления, были близки девушке. Довольно скоро, пока он писал обзор для газеты, Элен уже составляла свою рецензию. А потом Денби, закончив работу, читал и критиковал ее отчет. Такая учеба продолжалась около трех лет[742].

Работа Элен с Денби помогала ей развиваться как личности отдельно от Билла. Она в отрыве от него вращалась в обществе. У Элен появились интересы, которых он не разделял. Она развивала талант. Росла ее самооценка как художницы и как женщины. Благодаря Эдвину Элен получила пространство, где могла дышать свободно даже в рамках традиционных взаимоотношений, в которые она вот-вот собиралась вступить. То есть Элен была готова посвятить себя семейной жизни, не опасаясь при этом целиком и полностью раствориться в талантливом муже.

Отношения Билла и Элен уже ни для кого не были секретом, и все же перспектива их брака вызвала у ее матери удивление и тревогу. По мнению Мари, 25-летняя Элен была для этого слишком молодой, а 39-летний Билл – чересчур старым. «Она наотрез отказывалась верить, что я опущусь так низко, чтобы выйти замуж», – вспоминала Элен[743]. В итоге, поняв и признав, что для упрямой старшей дочери она уже не авторитет, Мари запретила остальным своим детям вступать в брак до тех пор, пока им не исполнится сорок. А еще она прокляла Элен чем-то вроде эквивалента ирландского католического проклятия, обвинив в нарушении третьей заповеди. Ведь та во время бракосочетания собиралась произнести всуе имя Бога в словах ложной клятвы[744]. Острое нежелание Мари видеть свою Элен на пути, обрекшем ее саму на интеллектуальные занятия украдкой и на неприятие общества, было вполне обоснованным. Элен это, без сомнения, понимала. Тем не менее она пренебрегала решением Мари бойкотировать ее свадьбу, говоря, что ее дорогая мама «не отягощена здравомыслием»[745].

Элен любила говорить, что она вышла замуж ровно через два года и два дня после нападения на Перл-Харбор – 9 декабря 1943 г. Элен, Билл, брат Элен Питер, сестра Марджори и отец Чарльз, а также приятель Билла голландец Барт ван дер Шеллинг, Дженис Биэла и Даниэль Брюстлейн на двух такси отправились в ратушу Нью-Йорка на бракосочетание Билла и Элен[746]. Невеста нарядилась в темно-синее платье и колье из мелких синих бусин. Билл, надо полагать, был одет в тот единственный костюм, который висел в его шкафу в день их знакомства. По прибытии компания обнаружила, что будущее жениха и невесты находится в руках абсолютно лишенного чувства юмора мирового судьи. Он будто стоял у конвейера, где штамповали супружеские пары. Судья уже начал церемонию, когда в зал с шумом ворвался опоздавший друг Билла, великий поклонник джаза Макс Маргулис (из-за очков с толстыми стеклами больше известный как Макс-сова)[747]. Судья спросил: «А это еще кто?», на что Билл ответил: «Шафер, конечно!» Судья продолжил зачитывать обеты: «Беру тебя… обещаю… в болезни и в радости…» Билл после каждой фразы произносил уверенное «да». Донельзя раздраженный, судья приказал ему замолчать. Но, когда служитель закона дочитал клятву до конца, жених продолжал хранить молчание, как ему было приказано. Разумеется, это еще сильнее вывело судью из себя. В страшном раздражении он, повернувшись к Биллу, спросил: «Так что, вы согласны?» «Конечно», – любезно ответил Билл. Иными словами, слез радости на их свадьбе не было, но смеха хватало[748].

Щеголяя в золотой ленте, купленной Биллом за 9,5 доллара, девушка вступила в новую жизнь Элен де Кунинг. Отпраздновали свадьбу в узком кругу на импровизированном обеде в кафе. Организацию взяли на себя Биэла с мужем. Они просто пожалели молодых, потому что в противном случае их бракосочетание вообще никак бы не отметили. Элен потом смутно припоминала еще короткую остановку в баре в компании с ее отцом[749]. «В сущности, свадьба получилась довольно блеклой, – признавалась она. – То есть нет, не блеклой. Все было довольно забавно. Но как-то не торжественно. Я имею в виду, что никто не стелил для нас красной дорожки. А когда все закончилось, мы вернулись в мастерскую Билла на 22-й улице и встали каждый к своему мольберту»[750].

Именно этими словами Элен обычно заканчивала впоследствии рассказ о своей свадьбе, однако в тот день случилось еще кое-что. Позднее тем же вечером они с Биллом были приглашены на ужин в дом друга-дизайнера. Там им вручили единственный официальный свадебный подарок – коробку тарелок горохово-зеленого цвета[751]. Но тот факт, что Элен об этом даже не упоминала, весьма знаменателен. Для нее взаимоотношения с Биллом всегда основывались на творчестве: бытом женщина совсем не интересовалась и новыми тарелками пользовалась впоследствии очень редко. Билл, женясь на Элен, знал о ее отношении к домашним обязанностям. Тем не менее в изначальном романтическом порыве он проигнорировал этот факт. А может, мужчина ошибочно решил, что брак изменит отношение любимой к семейной жизни. «Элен была безудержной. Как динамо-машина, постоянно вырабатывающая энергию. Элен делала только то, что хотела. И получалось все с таким размахом, какого Билл совсем не ожидал, – объясняла их подруга Эрнестина. – Он думал: после свадьбы она будет заботиться о нем, как имеют обыкновение женщины. Но у Элен всего этого и в мыслях не было»[752]. Разница в понимании того, что такое семейная жизнь и что значит быть мужем и женой, станет одним из аспектов разногласий, которые в конечном итоге разрушат их брак. Но любить друг друга они не перестанут никогда.

Вскоре после свадьбы Элен и Билла, на Рождество 1943 г., заголовки в прессе возвестили о том, что генерал Дуайт Эйзенхауэр назначен командующим предстоящего вторжения союзников в Европу[753]. Измученным войной людям это сообщение казалось одним из лучших рождественских подарков. Они интерпретировали его как сигнал начала отсчета времени до конца конфликта. В первые годы войны американцам не приходилось видеть фотографий мертвых соотечественников, так как такие материалы подвергались жесткой цензуре. Но в последнее время в ежедневных газетах стали появляться жуткие фотографии убитых моряков, плавающих, словно бревна, в волнах Тихого океана, и тел, наваленных кучами на пляжах после битвы за Тараву, в которой погибло до тысячи солдат[754]. Вообще-то чуть раньше Рузвельт в своем рождественском послании прямо предупреждал о том, что погибших будет еще больше. Ведь по мере интенсификации военных действий потери будут только увеличиваться. Но в сознании людей засело только имя Эйзенхауэр. Они верили: этот человек сможет избавить мир от фашизма. И теперь американцы, нацепив розовые очки, ликовали по поводу перспектив. Им казалось, что страна наконец вырвется из тумана Депрессии и мировой войны, нависавшего над ней вот уже более 10 лет[755].

В том сезоне самой популярной в Америке песней было «Светлое Рождество» Ирвинга Берлина в исполнении Бинга Кросби. Ее ностальгическое звучание позволяло слушателям перенестись в более счастливые времена. Однако солдаты на фронте знали: на самом деле все совсем не так радужно. Джеймс Джонс, роман которого «Отсюда и в вечность» станет одним из важнейших произведений о той войне, говорил, что в то время, как американцы в своих домах охотно верили, что конфликт вот-вот закончится, солдаты и моряки были убеждены в другом. Они понимали, что для них будущее вполне может вовсе не наступить, и поэтому старались ловить каждый момент. И им больше всего нравилась другая песня: горько-сладкая баллада Марлен Дитрих о любви и потерях войны «Лили Марлен»[756]. Как покажет время, солдаты оценивали ситуацию правильнее. Так что семейная жизнь Элен и Билла начиналась в атмосфере, где неразрывно переплелись надежда и страх. Влюбленные поклялись оставаться вместе вечно, но в мире, который они унаследовали, сама идея вечности стала лишь смутным воспоминанием. В августе 1945 г. в Хиросиме это понятие пало еще одной жертвой той страшной войны.

Глава 11. Слепящий свет, часть I

Разве они недостаточно разрушили?

Пол Гудман. Имперский город[757]

Сложно передать словами эмоциональное, социальное, политическое, религиозное и творческое смятение, царившее в США в 1945 г. Как люди могли пережить все эти катастрофические изменения, происходившие одно за другим на протяжении всего нескольких месяцев? Ликование весны, когда многие думали, что войне конец, сменилось ужасами лета. И всем стала ясна непостижимая цена этой войны, выраженная в бесчисленных человеческих жизнях. Когда ситуация казалась хуже некуда, все еще усугубилось. Невообразимо. Утром 6 августа 1945 г. люди на всей планете узнали, что человечество во всем величии его разума создало невероятно мощную бомбу. Ее сбросили на японский город Хиросиму. При взрыве выделился жар, в 10 тысяч раз превышающий температуру поверхности Солнца[758]. Люди в результате этого взрыва не умерли, а просто исчезли с лица земли. А еще через три дня американский самолет сбросил вторую бомбу на другой японский город, и жар, подобный солнечному, снова опалил Землю. Ранее война уже весьма убедительно доказала: человек способен истреблять себе подобных, словно дикое животное. А на этот раз стало очевидно, что он также может убивать, как Бог. Человек укротил силу, способную уничтожить всю нашу планету.

Многие ликовали. Появление столь страшного и разрушительного оружия положило конец самой жестокой войне современности. Но, когда эйфория утихла, многие почувствовали отвращение. И буквально у всех появилась причина для страха. Люди, жившие в тот период, впервые за всю историю цивилизации столкнулись с реальной возможностью глобального уничтожения[759]. Как они могли наслаждаться своей жизнью с ее маленькими радостями и разочарованиями, с ее заветными целями и жертвами ради будущего? Ради какого будущего? Ответов на этот вопрос не было, только сомнения и неоднозначность.

Пока продолжалась война, отличать добро от зла было просто. Это был всего лишь вопрос военной формы. Но с тех пор были сброшены бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Пришли сообщения о страшных бомбардировках союзниками Дрездена и Гамбурга и о ковровой бомбардировке Токио. Более того, к тому моменту мировому сообществу уже как минимум два года было известно, что Гитлер миллионами убивает евреев. И оно, в общем, ничего не предприняло, чтобы это остановить. После всего этого вместо прежнего разграничения на черное (зло) и белое (добро) стали преобладать серые оттенки. Реагируя на страшные события в Хиросиме, писатель Дуайт Макдональд сказал:

Этот зверский акт ставит «нас», защитников цивилизации, в плане морали на один уровень с «ними»… и «мы», американский народ, несем ответственность за этот ужас точно в той же мере, не в большей и не в меньшей, как «они», немецкий народ… Разве можно представить себе ситуацию, когда Бомбу используют в «благих целях»? Разве подобные средства мгновенно, сами по себе, не искажают и не очерняют любую идею?[760].

Бомбежки японских городов породили в американском обществе сильное моральное замешательство. Танцовщица Марта Грэм однажды сказала о войне: «Вы просто не понимаете, насколько заголовки ежедневных газет влияют на мышцы человеческого тела». Реакция творческой личности, какой была Грэм, на эти страшные события была интуитивной. На художниках война сказывалась примерно так же[761]. Их творчество просто не могло не измениться так же, как и вся их жизнь. Так случилось и с Элен и Ли. Нью-Йорк конца 1945 г. разительно отличался от себя самого в январе того же года. В этот период каждая из женщин принимала судьбоносные решения. От них зависело то, кем в конечном итоге стали Элен де Кунинг и Ли Краснер как в профессиональном, так и в личном плане.

Дидро в XVIII в. писал, что художница должна быть молодой, красивой, скромной и кокетливой, «иметь красивую грудь и ягодицы и покоряться своему учителю»[762]. Спустя два столетия многие люди по-прежнему считали этот совет вполне разумным, в том числе и Билл де Кунинг. Элен же рассматривала эти слова великого мыслителя как отличную шутку, коими они, собственно, и являлись. Невероятно далекая от того, чтобы покоряться или поддаваться своему мужу и «учителю», Элен после свадьбы стала еще более независимой как в социальном, так и в творческом плане. Редактор журнала ArtNews Том Гесс назвал 1943 г., проведенный ею вдали от мольберта, «годом временного отступления перед решительным прыжком»[763]. Вообще-то комментарий Гесса относился к творческому перерыву Билла, но эти слова в равной степени применимы и к Элен. В 1944 г. она сделает настоящий прорыв в живописи, а в следующем году еще и обнаружит в себе писательский талант.

Озарение по поводу собственного стиля в живописи пришло к Элен во время посещения чердака Фэйрфилда Портера, который в то время работал над портретом своей жены Анны. «Я подумала, что у нее потрясающее лицо, очень сильное и красивое, с удивительным разрезом глаз. В тот вечер я сделала серию детальных рисунков Анны, – рассказывала Элен, – а потом написала на их основе две маленькие картины»[764]. Ей было очень интересно работать над портретом и захотелось и дальше изображать людей. Спустя годы Элен спросили, почему она выбрала такой, казалось бы, традиционный жанр в те времена, когда ее коллеги-художники изо всех сил старались перейти к чистой абстракции. Художница небрежно ответила, что Билл не хотел писать портреты, которые считал «картинками девчонок», вот она и решила застолбить эту территорию[765]. Но ее подруга Эрнестина считала это объяснение смехотворным, ведь «Элен никогда не боялась ступить на чужую территорию»[766]. На самом деле увлечение портретной живописью было для Элен вполне естественным. Ее всегда интересовали люди, а портреты позволяли исследовать их природу глубоко и всесторонне. Трудность заключалась в том, чтобы вывести портрет за рамки простого описания. Фотографическое сходство Элен совсем не интересовало. Она хотела с помощью красок передать истинную суть человека. Если начинающие абстракционисты в ее среде искали вдохновение внутри себя, то Элен – во внутреннем мире других людей[767].

В 1944 г. она случайно познакомилась на концерте Вирджила Томсона с 22-летним художником-голландцем. И молодые люди заключили сделку: она будет позировать ему, а он ей. С этого началось многолетнее сотрудничество Элен с Йопом Сандерсом, результатом которого стали десятки портретов. Элен называла их «йоповским периодом живописи». Обычно она в течение дня рисовала Сандерса, а потом на протяжении недели трудилась, превращая наброски в портрет маслом. В результате, по словам самой Элен, она «подсела» на портреты. Девушка поняла: с их помощью можно органично соединять аспекты, которые больше всего заинтересовали ее в натуре, с элементами собственного внутреннего мира[768]. «Элен де Кунинг однажды сказала, что портретная живопись – это вторжение в личную жизнь, немного похожее на выведывание секретов человека… И это очень нелегкая сделка, – вспоминал Том Гесс. – Конечно, наиболее систематично она нарушала свою собственную приватность»[769]. За два первых года первого «йоповского периода живописи» Элен вырвалась далеко за рамки стилистических влияний мастеров, которыми она восхищалась. Ее работы стали характеризовать быстрые и широкие мазки. Ими Элен энергично очерчивала общие формы, экономя время на деталях. Она окончательно встала на путь выработки собственного стиля в портретной живописи. И в 1945 г. эти усилия привели к первому признанию ее успехов в денежном выражении: друг заказал ей портрет[770].

В том же году начался и путь Элен на писательском поприще. Музей современного искусства проводил ретроспективную выставку Стюарта Дэвиса, лидера старшего поколения абстракционистов из Даунтауна. Элен видела картины Дэвиса много раз, но та выставка поразила ее до глубины души. «У него все четко очерчено, без тени нерешительности или сомнений в себе, – объясняла она. – Для его живописи характерны энергичность и агрессивность рекламного щита. Но при этом в ней чувствуется некая лирическая неизбежность, недостижимая для коммерческого искусства». Под огромным впечатлением не только от увиденного, но и от своих чувств в отношении этих произведений Элен еще несколько раз возвращалась в музей. Она рассматривала полотна Дэвиса и делала записи в тетрадке. После каждого такого похода, вернувшись в свою мастерскую, она расшифровывала и формулировала свои мимолетные впечатления более четким языком[771]. Так что теперь кроме музыки Моцарта, Стравинского и джаза, струившихся из окон чердаков, жители Челси часто слышали стук пишущей машинки. Описывая свои мысли о Стюарте Дэвисе, Элен сидела у приоткрытого окна. А угольная пыль, плававшая в воздухе, залетала внутрь и кружилась, словно черные снежинки[772].

Теперь Элен уподобилась Денби, который вечно таскал в кармане свои новые стихи, чтобы при случае показать друзьям. Она начала носить листки с фрагментами написанного и зачитывать слушателям в ресторане-автомате[773]. Девушка обнаружила: ей «очень нравится идея выражать словами свои мысли о работах других художников» и это занятие помогает ей лучше понять собственное творчество[774]. За месяц Элен написала о Дэвисе 20 страниц, которые сразу показала сначала Биллу, а затем Эдвину. Последний в ответ прислал ей телеграмму, в которой было одно-единственное слово: «Великолепно»[775]. «Я была в полном восторге от их реакции и засунула статью в ящик, не чувствуя ни потребности, ни желания показывать кому-либо еще, – рассказывала Элен. – Когда Эдвин рассказал Вирджилу Томсону о величине моего опуса, тот заявил: “Я вообще не думал, что о Стюарте Дэвисе можно так много сказать”»[776]. Элен доказала, что способна писать, как и говорить, о чем угодно.

После этого Эдвин позволил Элен делать обзоры, когда у него не получалось охватить все танцевальные представления, на которые ему нужно было представить критику в тот или иной конкретный вечер. Потом они вместе проходились по ее материалу в ресторане-автомате неподалеку от отеля «Челси». Элен и Денби могли часами сидеть там, переписывая и редактируя ее текст. Эдвин всегда играл роль учителя. Однако довольно скоро Билл начал ревновать Элен, считая, что она проводит с Денби слишком много времени. А ведь Эдвина женщины не только не привлекали. Он вообще за всю жизнь с удовольствием общался лишь с парой-тройкой представительниц противоположного пола[777]. Элен как-то призналась своей подруге Минне Дэниелс: «Билл дико наорал на меня за то, что я вечно хожу на балет с Эдвином»[778]. И этой фразой сказано очень многое. В глубине души внешне спокойный и обаятельный де Кунинг сильно злился (Эдит говорила, что он мог быть безжалостным). И его гнев все чаще изливался на Элен. «Билл был ужасно трудным человеком, – рассказывала Эрнестина. – Он был страшно вспыльчивым. Когда он злился, то пробивал кулаком стену»[779]. Во многих рассказах людей о жизни Билла и Элен фигурируют воспоминания о том, как он на нее замахивался, в основном из-за ревности.

Однако в начале 1945 г. главным источником его гнева, скорее всего, была не Элен, а недовольство своей живописью. Печальные мужчины, образы которых де Кунинг создавал в 1930-х гг., и спокойные и милые женщины начала 40-х гг. ушли. Их место заняла крайняя тревожность, проявлявшаяся как в манере живописи, так и в отношении художника к предмету своего творчества. По словам Элен, Билл как-то в шутку обвинил ее: «Пока я тебя не встретил, все мои картины были тихими и безмятежными»[780]. Какими бы ни были причины – глубоко личными или отражающими характерный для того времени страх перед будущим, – смятение Билла четко проявлялось в каждом его мазке. Он явно бился над поиском нового направления для своего творчества. Денби говорил, что полотна Билла середины 1940-х гг. было «невозможно закончить»[781]. По словам поэта, они были необычными, но никогда не устраивали Билла. «Он постоянно выходил из себя, – вспоминала Элен, – и был в депрессии, и злился сам на себя и на свои картины»[782].

Именно в тот напряженный период в мастерской Билла появилась Пегги Гуггенхайм. Она пришла взглянуть на его картины в компании Ли, Мазервелла и Клемента Гринберга, который тогда еще только делал себе имя на ниве критики. «Пегги непрерывно зевала, – вспоминала Элен, – и это привело Билла в бешенство… Он тогда работал над одной картиной и, как обычно, был страшно ею недоволен. Уже выходя из квартиры, Пегги чересчур покровительственным тоном произнесла: “Можете принести эту картину ко мне в галерею. Мне она нравится. Я бы хотела, чтобы она была на моей следующей выставке”. И Билл, в общем, мог бы, но, когда пришло время отправлять работу, не сделал этого»[783]. Не согласился он участвовать и в другой выставке, которую организовывал Джордж Келлер на 57-й улице. «Он тогда бился со своей живописью, и все остальное его не очень-то интересовало», – вспоминал Руди Буркхардт[784]. А еще Билл с Элен голодали, что усугубляло и без того сильный стресс от жизненных тягот. Работа Элен на оборонном заводе закончилась. А значит, им приходилось выживать благодаря случайным заказам или продаже картин друзьям и знакомым. Время от времени супруги находили у себя под дверью конверт с сотней долларов. И знали, что это акт милосердия со стороны Эдвина и Руди[785].

Билл и Элен экономили на всем. Когда в керосиновом обогревателе кончалось топливо, они зажигали конфорки на газовой плите, чтобы согреться. Решив, что питаться дома будет дешевле, чем в ресторане-автомате, Элен однажды даже раздобыла рецепт рагу и потратила на ингредиенты целых 15 долларов. Но потом они, страшно голодные, слопали всю кастрюлю за один присест, хоть и рассчитывали растянуть еду на несколько раз. А еще они по второму разу использовали один и то же холст и при этом представляли, что следуют по стопам самых уважаемых художников прошлого. «Мы никогда не считали себя бедными. Только оказавшимися в стесненных обстоятельствах»[786], – любила потом говорить Элен. Однако это было лишь очередной ее попыткой найти романтику в их многочисленных трудностях. В моменты, когда она была более честна с собой, Элен признавалась: «Кажется, эта разрушительная бедность была важнейшим компонентом нашей совместной жизни»[787].

Самым действенным лекарством для них был юмор. Элен, например, коллекционировала уведомления о выселении от их домовладельца. Эти бумаги казались ей ужасно забавными. Они начинались словами «Приветствую вас», после чего следовало требование освободить помещение. Их хозяин и правда был у Кунингов частым гостем. Время от времени он колотил в их дверь кулаком и требовал оплатить аренду. А когда они не отвечали, поднимался на крышу, спускался по пожарной лестнице и стучал уже в окно с криком: «Я вас вижу, я могу вас видеть!»[788] Супругам становилось все яснее, что одному из них придется найти постоянную работу. А пока они одалживали деньги или решали финансовые проблемы путем бартера. Билл, например, обменивал картины на визиты к доктору. Художник вызывал этим немалый гнев супруги врача, которая как-то сказала: «Неплохо бы было, если бы этот де Кунингс хотя бы иногда платил наличными… В конце концов, за кого Билл себя держит, уж не за Гогена ли?»[789]

В отчаянии Элен обратилась за помощью к своей подруге Эрнестине. Эрни совершенно случайно познакомилась у стойки для завтрака в Провинстауне с другом Билла, молодым скульптором египетского происхождения по имени Ибрам Лассоу. Он только что вернулся с военной службы и отпраздновал это событие поездкой на Кейп-Код. До войны Ибрам проводил в мастерской Билла несколько вечеров в неделю. Он знал Элен и был частью компании из «Уолдорфа», но каким-то странным образом с Эрнестиной они раньше не сталкивались. (Вообще-то на самом деле они пересекались, но вначале не вспомнили об этом. Именно Ибрам был тем парнем, который, услышав звонок, сбежал с пятого этажа и не увидел у двери ни души. Так Элен и Эрнестина подшутили над ним на заре своей жизни в Гринвич-Виллидж.) Пара вместе провела день в дюнах, а потом Ибрам предложил Эрнестине вместе вернуться в Нью-Йорк на автобусе. И сообщил о своем намерении на ней жениться. Девушка ответила со своей знаменитой широкой улыбкой и луизианским нахальством: «Вот сумасшедший».

И все же уже 15 декабря 1944 г., вскоре после возвращения в Нью-Йорк, они поженились. Элен и Билл были свидетелями на их свадьбе. Две пары отметили день пиршеством, о котором Элен и годы спустя вспоминала со смехом и радостью. Сначала китайская еда и поездка в Метрополитен-музей, где компания встретилась со скульптором Дэвидом Смитом. Потом шведский стол, позволявший есть сколько влезет[790]. «Это был такой круглый стол, где блюда двигались по кругу. А мы, знаете, все пришли голодными как звери, – рассказывала, смеясь, Элен. – Там были такие крошечные порции, какое-то мясо… будто это мясо черной дыры… Ну, мы ели, и ели, и ели. Они же сказали, что можно есть сколько хочешь. Так мы и намерены были поступить… А Эрни все приговаривала: “О, ты должна попробовать вот это, это очень вкусно”. Я так объелась, что потом, вернувшись вечером домой, лежала в кровати как колода, не силах пошевелиться»[791].

Вскоре Эрнестина обнаружила потрясающий чердак на верхнем этаже дома на Шестой авеню. В помещении было аж 14 окон. Оно было больше, чем любое другое место, где в то время обычно устраивались художники. Чердак был нежилым, но Лассоу последовал примеру Билла, отремонтировавшего квартиру на 22-й улице. В итоге чердак превратился в прекрасную мастерскую и дом, где Ибрам с Эрнестиной и их дочкой Дениз, которая вскоре появилась на свет, прожили следующие 15 лет. «Мы будто существовали в какой-то альтернативной вселенной, где я чувствовала себя принцессой», – рассказывала потом Дениз[792]. На их чердаке собирались художники и происходили важные дискуссии. Он служил и надежным пристанищем для Билла и Элен. Вскоре после свадьбы подруги Элен спросила Ибрама, не может ли он найти ей работу в компании по производству витрин на 46-й улице, где трудился он сам. У Лассоу получилось, и Элен опять начала каждый день ездить в метро на работу. Там девушка изготовляла проволочные конструкции для витрин универмага «Бонвит Теллер»[793]. «Каждое утро я готовила Ибраму сэндвич на обед, – вспоминала Эрнестина, – и каждый день он, вернувшись домой, говорил: “Элен опять съела половину моего бутерброда”. Тогда я начала делать два больших сэндвича: один для мужа, а другой для Элен»[794]. И все же, несмотря на радость от стабильной зарплаты и бутербродов Эрни, это вряд ли можно было назвать той жизнью, о которой Элен мечтала.

Не то чтобы Элен презирала дело, которым ей приходилось заниматься. Она была добросовестным, пунктуальным и ответственным работником. Но прежде всего девушка была художницей. А постоянная работа отрывала ее от настоящего дела, притом именно на том этапе, когда она наконец начала нащупывать собственное направление в творчестве[795]. Незадолго до этого компания «Левер бразерз» хотела нанять Билла за очень хорошие деньги. Он отклонил их предложение. Де Кунинг аргументировал свой отказ тем, что если он будет стараться делать хорошую рекламу, то у него не останется сил на живопись[796]. И, по мнению Элен, она имела право на аналогичный выбор. «Художники и художницы непохожи на обычных, среднестатистических людей. Мы бунтари по своей сути. И женщины не менее мятежны, чем мужчины, – говорила Элен. – Я знаю, чего хочу[797]. Если кто-то другой желает, чтобы я делала что-то иное, я даже не считаю это восстанием. Я просто хочу идти своим путем»[798].

В тот период Элен каждый день ходила работу с Ибрамом, писала, когда выпадала свободная минута, а вечерами старалась как можно больше общаться с разными людьми. Она оставляла Билла наедине с его холстом, одетым в пиджак и шляпу, потому что отопление в их доме по вечерам отключали, и шла встречаться с друзьями-художниками из Челси[799]. Иногда они вместе рисовали живую натуру, а порой во что-нибудь играли. Например, могли устроить концерт на кастрюлях и сковородках. Эдит вспоминала, как они жарили зефир над камином на ее чердаке и играли. Кто-нибудь принимал позу персонажа известной картины, а остальные отгадывали, что это за произведение. Например, однажды Элен надела «берет, смятый в форме фригийского колпака. В одной руке у нее была высоко поднятая метла, а другой она указывала на Руди. Она была Марианной, духом Великой французской революции с картины Делакруа, который вел французов к свободе»[800]. А в другой вечер композитор Эдгар Варез, который, по словам Элен, был от нее без ума, пригласил ее в вояж по кафе-мороженым. Их первой остановкой стала кондитерская с холодными десертами в Гринвич-Виллидж. Там, как обещал Варез, продавалось лучшее в мире фисташковое мороженое. А оттуда пара отправилась в настоящий гурманский тур. «Мы тогда зашли в пять разных кафе-мороженых… и все они оказались потрясающими»[801].

Словом, вечерние занятия Элен сводились к невинным забавам. Она приняла жизнь в бедности, но не считала себя обязанной в ней погрязнуть. Однако Билл этого не понимал, и пара начала часто ссориться. И в этих конфликтах различия в их характерах и ожиданиях от семейной жизни проявились во всей своей красе. «Он изначально считал, что женщина обязана… ну, вы понимаете, что место женщины на кухне, – рассказывала Элен. – И что, выйдя замуж, я должна забыть о холстах, кистях и книгах и отправляться к плите… А я ни в коем случае не собиралась себя менять»[802].

Во время одной из таких ссор Билл так и сказал Элен:

– Если ты считаешь меня таким талантливым, почему бы тебе не найти работу и не содержать меня?

– Но я же никогда не прошу тебя устроиться на работу, – ответила она. – Я хочу писать не меньше твоего и ради этого готова голодать вместе с тобой[803].

– Я всегда считал, что, когда мы поженимся, ты все это бросишь, – возразил он.

– А что дало тебе основания так думать? Когда мы с тобой познакомились, я писала круглыми сутками. У меня была своя мастерская, я только и делала, что занималась живописью. И ты это отлично знал, когда на мне женился.

– Мне казалось, ты мне создашь прекрасные условия для работы.

– А я думала, что это ты мне создашь, – парировала Элен[804].

Так закончилась одна конкретная перепалка супругов, но все это повторялось много раз, хотя порой и с доброй долей юмора. Например, однажды Билл обвинил Элен в том, что она ведет «очень уж развеселую жизнь молодого парня». По его утверждению, они походили на «двух неустроенных холостяков, живущих вместе», и каждому из них «была нужна хорошая жена»[805]. Эти слова, которые со временем станут частью легенды о великом Билле де Кунинге, он, скорее всего, позаимствовал в каком-нибудь кинофильме. Например, Спенсер Трейси использовал примерно ту же фразу в похожей бытовой стычке с Кэтрин Хепберн в фильме «Женщина года», вышедшем на экраны Америки в 1942 г. Тот факт, что подобный диалог переместился в кино, довольно четко показывает: трещавшие по швам семейные отношения Билла и Элен не слишком отличались от проблем многих других американских пар в те непростые времена. Положение женщины в обществе постоянно менялось, и многие пары просто не знали, как им на это реагировать и как поступать.

История положения женщины в США состоит из радикальных перемен. В разные конкретные периоды времени общество предъявляло к женщине различные требования. Иногда в рамках одного поколения сначала от женщины могли ожидать смиренности, зависимости и повиновения отцу и мужу, а потом – чаще всего во время общенационального кризиса и в чрезвычайных условиях – она должна была забыть обо всех этих ограничениях. Она должна была проигнорировать все, что ей говорили до этого, взять инициативу в свои руки, проявить ум и силу. Первым поселенцам, например, понадобилось, чтобы женщина отказалась от имиджа «жены-игрушки». Тогда представительницы прекрасного пола работали наравне с мужчинами, создавая фермы и города в частности и новую страну в целом. Но после Войны за независимость формирующимся США нужно было доказать всему миру, что нация достойна только что завоеванной государственности. Они должны были продемонстрировать совершенство общественного устройства, и деятельность белых американок опять, недолго думая, ограничили стенами дома[806].

И в последующие десятилетия женщин с почти комической регулярностью то загоняли на кухню, то вытаскивали из нее ради служения обществу. Так было и во время Первой мировой войны, когда им приходилось восстанавливать страну из разрухи, оставленной ушедшими на фронт мужчинами. Но в этот раз многие женщины отказались забывать, что они показали и доказали самим себе свои почти безграничные возможности. Когда сражения в Европе закончились, представительницы прекрасного пола потребовали признания своих заслуг. И американское правительство, которое сопротивлялось этому 72 года, наконец сдалось. В 1920 г. американки получили избирательные права[807].

В результате этих социальных потрясений возник новый образ молодой горожанки. «С сигаретой во рту и коктейлем в руке», она часто работала вне дома – один из четырех наемных работников в Америке 1920-х гг. был женского пола. А значит, теперь у нее в руках был ключ к финансовой независимости. Женский журнал Ladies’ Home Journal пришел от происходящего в ужас. В нем этот новый социальный феномен – эмансипе – описывали не иначе как женщину, которая «курит, носит короткие юбки, танцует неприличные танцы, слушает джаз, увлекается психоанализом, пользуется средствами контрацепции и склонна к большевизму»[808].

На самом деле американка нового типа была совсем не такой распущенной, как утверждал этот журнал. Многие женщины были довольно серьезными. К 1929 г. 40 % степеней магистра и 15 % докторских степеней в США получили женщины[809]. Молодые женщины и девушки, росшие в 1920-х и 1930-х гг., становились свидетельницами огромных достижений представительниц своего пола. В 1926 г. Гертруда Эдерле переплыла Ла-Манш, став первой женщиной в мире, которой это удалось. Она еще и преодолела это расстояние на два часа быстрее рекордсмена-мужчины. В 1931 г. Джейн Аддамс получила Нобелевскую премию мира, а Перл Бак – Пулитцеровскую премию (в 1938 г. она также стала лауреатом Нобелевской премии в области литературы). В 1932 г. Амелия Эрхарт стала первой женщиной, в одиночку перелетевшей на самолете через Атлантику[810]. Именно в такой среде прошли годы становления Ли Краснер. Когда девушка появилась в Гринвич-Виллидж, американки уже понимали: они способны на любые достижения и могут воплотить в жизнь все, о чем мечтали. Элен в 1920-х гг. была еще ребенком, но эти уроки усвоила и она. Она, например, говорила, что девочкой никогда не хотела быть сказочной принцессой. Художница поясняла: «…это же всегда слабый персонаж… ну, вы понимаете, то тебя целуют, то ты ждешь, что тебя поцелуют и разбудят… меня это все вообще не интересовало… Мне нравились женщины дела». В подростковом возрасте ее кумиром была писательница и пионер авиации мисс Эрхарт[811].

Кроме того, образ деловой и успешной женщины со временем стал одним из излюбленных в киноиндустрии. А ведь ее, по мнению Дороти Дикс, высказанному в 1943 г., следовало считать самым влиятельным воспитательным инструментом в США. Героини фильмов той эпохи часто были сильными и умными личностями, ничем не хуже, а иногда и лучше своих кинематографических партнеров[812]. Но объяснялось это все тем же: общество нуждалось в том, чтобы женщина играла такую роль. Массовая мобилизация мужчин в армию после бомбежки Перл-Харбора означала, что представительницы прекрасного пола должны занять их рабочие места. Причем восполнить недостаток рабочей силы женщинам предстояло главным образом в сверхмощной военной промышленности.

Возьмем, например, знаменитую «Клепальщицу Рози». Ее лицо было намалевано на плакатах, развешанных по всей стране. Красная помада, густые ресницы, волосы, подвязанные яркой банданой, засученные выше локтя рукава, открывающие развитые бицепсы, – Рози стала образцом американки военного времени. Одиноких и замужних женщин, матерей и совсем юных девушек – всех призывали встать к станку. Таким, проще говоря, был их патриотический долг. «Если вы пришивали пуговицы или обрабатывали петли для них на швейной машинке, то непременно научитесь точечной сварке на деталях самолета, – говорили женщинам в Военной комиссии по рабочей силе. – Если вы пекли торты по рецептам, то, конечно же, сможете изготовлять патроны». С 1941 по 1945 г. 6,5 миллиона американок устроились на работу. Они водили такси, ремонтировали самолетные двигатели, управляли строительными кранами и даже рубили лес вместо ушедших на войну мужчин-лесорубов[813]. Они работали на Уолл-стрит, в газетах и в больницах[814]. Впервые в истории США женщинам даже разрешили поступать на военную службу[815].

Социальная революция, которую США пережили в те годы, была поистине беспрецедентной. По мере того как росло число побед союзников на фронтах и конец войны казался все более близким, некоторые американцы начали опасаться, что социальные перемены, порожденные военными нуждами, станут необратимыми. Но это же было невозможно! В стране просто не нашлось бы достаточно рабочих мест для 6 миллионов женщин и 12 миллионов мужчин, которые в скором времени вернулись бы домой. Следовательно, хотя, согласно опросам, большинство американок хотели после войны продолжить работать, их нужно было во что бы то ни стало убедить вернуться на свои кухни. И в 1945 г. социальная машина, контролировавшая судьбу американской женщины, была перезапущена. В дело вступили самые разные институты: правительство, церковь, школа, закон, но активнее всего – пресса, кино и радио. Сильные героини исчезали с экранов. На смену им пришли «потешные глупенькие девчонки», пассивные объекты мужского желания или, на худой конец, «занозы в заднице». Практикующие врачи, особенно психиатры и психологи, тоже начали наперебой убеждать женщин в том, что их желание достичь чего-то в жизни за пределами дома – ненормальное и нездоровое. «После того как нетерпимость приобрела видимость науки, контрреволюция могла протекать уже довольно гладко», – пишет феминистка Кейт Миллетт. Война еще не кончилась, а стереотип, что место женщины на кухне, уже начал уверенно возвращаться. Многие американцы обоих полов опять в это поверили[816]. Безусловно, для мужчины из поколения Билла жизнь с Элен была бы намного проще, если бы так поступила и она. Но девушка, выросшая в эпоху мисс Эрхарт, просто не могла этого принять.

Мир шел к Второй мировой войне не один год. По мнению некоторых ученых, все началось даже с непродуманного договора, которым закончилась в 1919 г. предыдущая мировая война. Но с какой бы точки ни велся отсчет военной кампании, превратившей в поле битвы практически всю планету, ее начальный период казался людям мучительно долгим по сравнению с последующим стремительным движением к катастрофическому финалу. Июнь 1944 г. ознаменовал начало череды событий, которые через год и два месяца завершат наконец самую темную главу современной истории. Первым звеном этой цепи стал «День Д».

Давно запланированное вторжение британско-американских войск во Францию, в котором участвовали миллионы солдат, произошло в 6:30 утра 6 июня 1944 г. Операция началась с высадки американского десанта на французском побережье в Нормандии. К полуночи того дня на берег спустилось 150 тысяч солдат союзных войск. К началу июля эта цифра выросла до миллиона. К 22 июня в условиях продвижения англо-американских войск на западе почти двухмиллионные советские войска двинулись в наступление против гитлеровских сил с востока[817]. Заголовки газет возвещали о каждой победе, о каждом значительном перемещении войск союзников. Американцы напряженно следили за происходящим. Им казалось, что началась решающая битва и она должна закончиться восстановлением мира в Европе. Города и деревни, которые четыре года назад одни за другими пали под напором наступавшей армии Гитлера, поочередно освобождались от немецких войск. Колокола собора Парижской Богоматери зазвонили 24 августа 1944 г., и на их радостный перезвон откликнулись церкви по всему городу. Силы французского Сопротивления вошли в Париж. Когда-то этот город стал призом для Гитлера. Теперь он служил наградой войскам, которые с успехом противостояли фюреру. Французский генерал Шарль де Голль 26 августа проехал по Елисейским Полям, заново провозгласив Париж столицей объединенной Франции[818].

К началу 1945 г. почти вся территория, завоеванная Германией с 1939 г., была освобождена. Позиции антигитлеровской коалиции становились все более прочными, но потери с обеих сторон выходили за пределы человеческого воображения. В феврале 1945 г. в результате бомбардировки союзниками Дрезден, по словам одного писателя, покрылся «ковром из трупов»[819]. На него сбрасывали бомбы 1200 самолетов. В огне и взрывах погибло 100 тысяч человек[820]. А в Азии в это время медленно, но неумолимо сдавала позиции Японская империя, тоже с немыслимыми потерями. В марте 1945 г. сгорело более 40 квадратных километров Токио и погибло свыше 100 тысяч мирных граждан – японцев в результате ковровой бомбардировки союзников[821]. За время той страшной войны американцы уже перестали остро воспринимать известия о резне во имя мира. Сводки о количестве убитых казались непостижимыми. Нечеткие газетные фотографии ужасающих последствий взрывов были похожи друг на друга и вызывали только оцепенение. Но в 1945 г. некоторые новости и образы, особенно наглядные или убедительные, снова вызвали шок у людей.

В январе 1945 г. советские войска вошли в Освенцим и обнаружили в лагере смерти 648 трупов и более 7000 полуживых людей, похожих на скелеты. Нацисты, отступая, сделали все возможное, чтобы уничтожить доказательства своих злодеяний. Но советские военные довольно скоро нашли шесть из первоначальных 35 складов, оставшихся неповрежденными. Там хранилось более 800 тысяч женских платьев и 300 тысяч мужских костюмов[822]. Людей, которые когда-то носили эту одежду, больше не существовало. Не было даже останков, чтобы их похоронить. Зверства, совершенные фашистами в Освенциме, выходили за рамки человеческого понимания, но это было лишь началом целого года подобных жутких открытий. В середине апреля американские войска вошли в Бухенвальд, чтобы обнаружить там сцены, еще более кошмарные и непостижимые. Фотографии и документальные фильмы из концлагерей публиковали в газетах и показывали перед сеансами в кинотеатрах по всей Америке[823]. Люди, смотря все это, приходили в ужас. Некоторые покашливали или нервно посмеивались, не зная, как реагировать. По словам писателя Альфреда Казина, «это было тотальное преступление, которое невозможно искупить и которым отмечено все самое задокументированное столетие в истории человечества»[824]. Американцы давно знали – хоть многие и сумели убедить себя в обратном, – что гитлеровцы систематически и в массовых масштабах уничтожали евреев, цыган, гомосексуалистов и политических противников. Тем не менее цифры в отчетах казались непостижимыми и ошеломляющими. Один миллион, два миллиона, три миллиона. Тем, у кого не было родных в Европе, все эти смерти казались просто абстракциями. Но после фотографий и кинохроники преступления нацизма стали реальным и неоспоримым фактом. И уже никто не мог закрыть на них глаза. Страшные картины из лагерей смерти навеки запечатлевались в душе каждого здравомыслящего человека, который их видел.

Это был момент крайней моральной уязвимости человечества. Миру требовалось, чтобы кто-то действительно уважаемый объяснил, как человек мог пойти на такие злодеяния и как остальным людям продолжать жить, столкнувшись с подобным. У американцев был лидер, к которому они могли прислушаться, – Франклин Делано Рузвельт. Он стал для своего народа голосом утешения и источником силы и в годы Великой депрессии, и потом, когда США отправили миллионы мужчин и юношей на поля битвы вдали от дома. Рузвельта четырежды избирали президентом, он твердой рукой управлял Штатами на протяжении 13 самых трудных лет в современной истории этого государства. Однако на этот раз, когда страна, возможно, больше всего нуждалась в своем лидере, его не стало. Рузвельт скончался 12 апреля 1945 г. от кровоизлияния в мозг в своем доме в Джорджии. Газеты пестрели заголовками: «Ф. Д. Р. умирает!»; «Смерть, которая потрясла столицу»; «Президент Рузвельт мертв: его политику продолжит Трумэн: 9-я армия перешла Эльбу и приближается к Берлину»[825]. Сообщение о смерти Рузвельта появилось в каждой американской газете, и все равно людям не верилось, что это правда.

Поезд с гробом Ф. Д. Р. двигался на север и прошел более 1000 километров до Вашингтона. Толпы американцев по обе стороны железнодорожных путей по всему маршруту прощались с президентом и с его наследием. В столице США горожане выстроились по обочинам улиц, по которым медленно двигался гроб Рузвельта. Его везла по Пенсильвания-авеню упряжка белых лошадей, а впереди маршировали военные. Плакали не только женщины и дети, но и взрослые мужчины всех рас и социальных слоев[826]. Боль утраты была непереносимой. Америке предстояло завершать урегулирование страшнейшего конфликта в своей истории без яркого лидера, которому она доверяла, как никому другому. Как раз в тот момент, когда казалось, что мир вот-вот вырвется из темных дней массовых злодеяний, страна погрузилась в отчаяние из-за кончины одного-единственного великого героя.

Впрочем, у американцев не было времени долго скорбеть. К весне 1945 г. важные события сменялись с поистине потрясающей скоростью.

21 апреля 1945 г.: советские танки вошли в Берлин, встретив не слишком сильное сопротивление, ведь немецкие противотанковые орудия были укомплектованы в основном мальчишками. Американские войска, наступавшие с запада, тоже приблизились к Берлину и вскоре соединились с советскими союзниками.

27 апреля: большую часть Берлина взяли под контроль советские войска.

28 апреля: закончились 23 года фашистского правления в Италии. Муссолини вместе с его приспешниками и любовницей были расстреляны итальянскими партизанами. Американские войска освободили 30 тысяч заключенных концлагеря Дахау, в котором было обнаружено 50 вагонов, полных трупов.

30 апреля: в 15:30 Гитлер кончил жизнь самоубийством в бункере в Берлине.

7 мая: Германия подписала безоговорочную капитуляцию на всех фронтах.

8 мая: капитуляция Германии вступила в силу[827].

Нью-Йорк ликовал.

Глава 12. Слепящий свет, часть II

Современная политика вращается вокруг вопроса, который, строго говоря, совершенно не должен в ней ставиться. Ответ на него ведет к развитию событий по типу «пан или пропал»: «пан» в смысле человеческого общества во всем богатстве его бесконечных возможностей, а «пропал» в значении конца человечества.

Ханна Арендт. Концентрационные лагеря[828]

По городу было совершенно невозможно перемещаться. И ничего нельзя было услышать. Орущие толпы двигались по дорогам, лучами расходившимся от Таймс-сквер. Толчея была настолько плотной, что трудно было представить себе, как такое количество людей втиснулось в эти улочки и как они оттуда выберутся. «На улице бушует страшная метель, бумажная метель, – написала Мерседес ее подруга Джанет Хаук о Нью-Йорке 8 мая 1945 г. – Улицы по колено во всякой всячине: от туалетной бумаги до серебряных звезд. Народ сошел с ума от радости». Время от времени рев толпы, эхом отражавшийся от стен близко расположенных высотных домов, заглушали пролетавшие над городом самолеты[829]. В 1941 г. после бомбежки Перл-Харбора авиация в небе вмиг заставила бы толпы разбежаться в страхе. Теперь же, четыре года спустя, мужчины и женщины на улице приветственно махали американским военным летчикам и ликовали. Возможно, кто-то в толпе не знал, почему все эти люди, потерпевшие немалые лишения и изменившие свое представление о человечности, собрались в тот день в сердце Манхэттена. На этот случай горожане держали в руках газеты с заголовками: «Нацисты капитулировали!», «Это День Победы!» и «Война в Европе закончилась!» Повседневная деятельность в городе прекратилась. К празднованию присоединились все. Ликование Нью-Йорка эхом разносилось по городам всего мира. Впрочем, оно было не таким бурным в некоторых европейских столицах, жители которых были слишком истощены для активного празднования. В таких местах радость выражалась в маленьких бытовых жестах. Скажем, впервые за многие годы на улицах вечером и ночью зажгли фонари. Теперь можно было не бояться, что их свет привлечет вражеские бомбардировщики.

На окончание военных действий в Европе люди реагировали по-разному, но почти каждый испытывал огромное облегчение. Однако война кончилась не для всех. Бои в Тихоокеанском регионе продолжались, там все еще гибли гражданские и солдаты. Японцы резко активизировали военную кампанию на Тихом океане. В сущности, так же поступил и Гитлер, когда ускорил «окончательное решение еврейского вопроса» в преддверии неизбежного поражения. Число жертв со стороны союзников с середины апреля существенно увеличилось. Советники сообщали президенту Гарри Трумэну, что, если его войска попытаются вторгнуться в Японию, это может привести к гибели миллиона американских солдат и офицеров. Американский народ не потерпит столь ужасной жертвы. Ведь уже ясно: война фактически закончена, осталось только японцам сдать оружие. Император Японии уже предложил остановить военные действия, но не соглашался на «безоговорочную капитуляцию»[830]. Так что теперь между войной и окончательным миром стояло лишь это словосочетание.

В США давно ходили слухи об удивительной бомбе, которая должна прекратить любые войны на планете. Но правительство упорно опровергало эти сообщения, и потому люди в основной своей массе не знали, что программа создания такого оружия уже реализована. Плод трудов ученых, столь тщательно скрываемый американским правительством, протестировали в отдаленной части пустыни Нью-Мексико в июле 1945 г. Атомная бомба сработала на отлично, уничтожив всю жизнь в радиусе полутора километров. Трумэн и его советники решили, что только это оружие, самое грозное на планете, положит конец войне[831]. «Никогда прежде столь маленькая группа людей не принимала столь роковых решений, которые касались бы огромного множества других жителей планеты, совершенно беспомощных в этой ситуации», – писал известный социолог Чарльз Райт Миллз о войне за год до того, как Трумэн решил применить ядерную бомбу[832]. Летом 1945 г. слова Миллза стали еще более актуальными. Американский самолет 6 августа сбросил груз, изменивший курс истории человечества. Над японским городом Хиросимой взорвалась атомная бомба, мгновенно убив не менее 80 тысяч человек. «Глаза, действительно видевшие тот свет, выплавились в абсолютном экстазе, – сказал Билл в речи, которую они с Элен вместе написали о том жутком взрыве. – В одно мгновение все стали одинакового цвета. Из всех людей взрыв сделал ангелов»[833]. Со временем погибло еще столько же японцев, как в первую секунду после взрыва. Некогда крупный город на 90 % превратился в обугленные безжизненные руины[834]. Человечество еще никогда не видело разрушений в таких масштабах. Больше всего шокировали даже не человеческие потери: обычные бомбежки за время войны уничтожили не меньше людей. Больше всего поражали скорость, с которой умерли десятки тысяч японцев, – это заняло всего одно мгновение – и степень разорения и опустошения после атомного взрыва. Всего через два дня после этого страшного события жена Горки, Мугуч, родила их второго ребенка, Наташу. «Представь себе мой ужас, – писала она одному другу. – Вы лежите со своими только появившимися на свет малышами в родильном отделении, где наглядно проявляются все человеческие ценности. И слышите или читаете об атомной бомбе»[835]. А 9 августа 1945 г., на следующий день после того, как Мугуч написала эти слова, еще более мощная бомба была сброшена на второй японский город – Нагасаки. В результате взрыва погибло еще 40 тысяч человек[836].

Когда распространилось известие, что император Хирохито наконец согласился на условия капитуляции, вся нормальная деятельность в каждом городе, деревушке, на каждой улице и в каждой общине по всем Штатам внезапно прервалась. День Победы над Гитлером отмечали по сравнению с этим праздником довольно скромно. В День Победы над Японией, 14 августа 1945 г., в США разразилась истинная вакханалия, совершенно несовместимая с пуританскими корнями этой страны[837]. «Казалось, если на тебе военная форма, ты можешь уложить в постель любую женщину, которую встретишь на этих улицах», – сказал поэт Делмор Шварц о том августовском дне[838]. Двадцатилетний художник и музыкант Ларри Риверс тогда направлялся на концерт для морских пехотинцев и проезжал через Мидтаун. «Улицы заполняли счастливые, полные энтузиазма пьяницы, моряки, солдаты, копы и так далее. Они обнимались, целовались и пытались открыть двери наших автомобилей, чтобы обнять и расцеловать нас», – рассказывал Ларри. А театральный продюсер Джудит Малина, наблюдавшая за этим экстазом на Таймс-сквер, сказала, что все выглядело так, будто вот-вот начнется новая жизнь, возможно гораздо лучшая, чем прежде[839].

Впрочем, довольно скоро к американцам пришло осознание происшедшего за предыдущие шесть лет. Одновременно встал ряд вопросов относительно морального фундамента, на котором эта новая жизнь будет строиться. Да, война наконец-то закончилась, но какой ценой? И речь шла не только о потерянных жизнях – 46 миллионах, – или об искалеченных телах, или о психологических травмах[840]. Не меньшую тревогу вызывало и то, до какой степени может деградировать человечество. «Нацисты такие же люди, как мы. Кошмар, который они нам продемонстрировали, максимально убедительно показал, на что способен человек», – писала Ханна Арендт в том году в Partisan Review[841]. А как относиться к страшной угрозе, которую таила в себе атомная бомба для будущего человечества в целом? В мире издавна повелось, что обязанность мужчин каждого поколения в том, чтобы защищать и улучшать планету для следующего поколения. Но атомная бомба в корне изменила привычный порядок вещей. Отныне следующее поколение наследовало не надежду, а страх уничтожения, и это знание не могло не изменить образ жизни мужчин. У них теперь не было стимула сохранять и защищать. Зачем суетиться? Как следствие, красота и щедрость больше не ценились сами по себе. Человеческая жизнь как таковая тоже стала менее значимой. Отныне она оказалась в руках людей, которым свойственно ошибаться. Теперь они, подражая Богу, могли уничтожить нашу планету за считаные минуты. Все, что осталось человеку (впрочем, и это было иллюзией), – это он сам, его личность. Более широкое понятие «мы» перестало существовать, сохранилось только «я». Тревога «охватила нас, словно огромная приливная волна, когда над Хиросимой разорвалась первая атомная бомба, когда мы почувствовали смертельную опасность… когда поняли, что можем стать последним поколением на этой планете, – писал психолог Ролло Мэй. – В тот момент огромное число людей отреагировало на происходящее, как ни странно, внезапным чувством глубокого одиночества»[842]. А поскольку художники и интеллектуалы обсуждали эту тему бесконечно, в этой среде чувство страха стало повсеместным. Это была глобальная психологическая травма, «разрыв непрерывности бытия»[843].

Духовные искания в таких обстоятельствах казались не просто уместными, а жизненно необходимыми. И все же едва остыли угли в Нагасаки и немного утих ужас от свидетельств злодеяний нацистов в лагерях смерти, как машина массовой культуры принялась мифологизировать войну. Память о ее жертвах поспешно старались похоронить вместе со сведениями о нарушениях и бесчинствах. Эти случаи чересчур благовоспитанное американское общество, возможно из чувства вины, или страха, или безразличия (хотелось бы надеяться, что причина не в последнем), решило тщательно не разбирать. Изуродованные тела погибших солдат спрятали под аккуратными рядами белых надгробий, примечательных только анонимностью, которую они даровали лежащим под ними героям. Журнальные статьи о самых ужасных преступлениях в современной истории издатели бездумно сопровождали рекламой. На этих страницах цветущие молодые люди наслаждались изобилием товаров или разодетые в пух и прах красавицы демонстрировали модные наряды. Читателя приглашали разделить радость потребления: «Давай, присоединяйся, ты это заслужил»[844]. США вышли из той войны самой богатой страной в мире. Люди, оказавшиеся у руля поп-культуры, похоже, решили: все смерти, потери и ужасы, которые в итоге привели к столь благоприятному исходу, следует как можно быстрее отправить в раздел «того, о чем лучше не говорить»[845].

А люди, сражавшиеся во Второй мировой войне, отнеслись к возвращению домой с потрясающим стоицизмом. Это было поколение, которое потом практически не говорило о том, что они сделали и что им довелось увидеть. Но если нежелание этих людей еще раз переживать свой страшный опыт было вполне понятным, то молчание остального общества выглядело не чем иным, как трусостью. Многих возвращавшихся с войны солдат шокировали и злили невероятное изобилие на родине и триумфаторские настроения среди гражданских. «Бывали моменты, когда казалось, что все это сделано из нашей плоти и костей», – написал писатель Джеймс Джонс[846]. С фронта вернулись 500 тысяч американских солдат с признаками психологических либо физических травм. Их назвали ветеранами, но относились к ним, как к побывавшим в использовании шинам. Общество, по словам Джонса, отвергало их. Он писал: «Люди не хотели быть свидетелями бед ветерана; им не нравилось заставлять его вспоминать о пережитых ужасах»[847]. Поэт Арчибальд Маклиш, в 1944 г. помощник госсекретаря США, предупреждал: «Судя по тому, как сейчас идут дела, мир, который мы создадим, мир, который мы, кажется, уже создаем, будет миром нефти, миром золота, миром кораблестроения, словом, миром… начисто лишенным какой-либо моральной цели и какого-либо интереса к человеку»[848]. Логическим обоснованием для этой ситуации служил «прогресс ради блага родины». Но некоторые граждане просто не могли двигаться вперед. Они были не способны затушевать правду, превратив реальность во Вселенную, создаваемую на Мэдисон-авеню. В книге «Художник и общество», невероятно популярной среди художников из Даунтауна, Джино Северини в 1946 г. писал:

Нельзя даже сказать, что после войны настал мир… или что на смену ненависти пришла терпимость. В наше время мало кто верит в своих собратьев… Зло настолько распространено в мире, что разочарование в людях кажется чуть ли не оправданным. Правда же настолько искажена личными интересами, что очень сложно поверить в существование Истины как таковой…

Значит, нам с вами остается только углубиться в самих себя, в пучины своей субъективности, и искать там Истину. Она сможет возродить и укрепить нашу уверенность в том, что жизнь на самом деле полезная, прекрасная и вечная[849].

И художники после войны, прячась в своих изолированных норах по всему миру, делали именно это – углублялись в себя. Не был исключением и Нью-Йорк. Художники, мужчины и женщины, работали каждый сам по себе, но поддерживали друг друга как сообщество. Они отстранились от окружающей действительности в попытке найти истину в единственном месте, которому еще могли доверять, – в самих себе. Найти истину в своем искусстве, своих решениях и поступках чрезвычайно нелегко, ведь, как известно, познать себя труднее всего на свете. Тем не менее это был единственный способ двигаться вперед. Когда война закончилась и в их среде начались поиски нового пути, Ли с Джексоном решили вместе сделать то, что рекомендовал художникам Северини. Вначале они отделили себя от всего, что знали раньше.

В августе 1945 г. Ли и Джексон жили на Лонг-Айленде возле Ист-Хэмптона со своими друзьями – семьей Кадиш, Реубеном и Барбарой. Реубен только что вернулся с войны, во время которой его часть дислоцировалась в Бирме. Теперь мужчина надеялся купить на сбережения дом в соседней деревне Спрингс[850]. Неподалеку, в Амагансетте, с давних пор жили и творили сюрреалисты. Начиная с середины XIX в. художники стремились поселиться где-нибудь в округе Саффолк на Лонг-Айленде. Спрингс, однако, по-прежнему оставался закрытым сообществом рыбаков и фермеров в окружении картофельных полей, пастбищ, дюн и воды[851]. Кадиши снимали на лето хижину в две комнатушки на берегу бухты Лауз-Пойнт. В этом сезоне там ютились четверо взрослых и двое детей Кадишей. В доме не было никаких современных удобств: он был с «протекающей крышей, ручным насосом и без электричества»[852]. Все это ужасно импонировало Поллоку. Он родился на бескрайних просторах Запада и привык спать под его необъятными небесами.

Но Ли на тот момент была горожанкой до мозга костей. Все, в чем она нуждалась, раньше всегда находилось в нескольких кварталах от места, где она жила. Равно как и все те, кого она знала и любила, кроме Мерседес. Та еще не вернулась из Калифорнии, и Ли по ней так сильно скучала, что часто вела с подругой «долгие диалоги» в своей голове[853]. И все же, несмотря на отсутствие метрополитена и непростительно антисемитскую среду Ист-Хэмптона, Ли нравилась безмятежность Спрингса[854]. В деревне было совершенно спокойно; казалось, что в ней можно было укрыться от безумного мира в целом и художественного сообщества Аптауна в частности. Ведь опыт общения с его членами в качестве представителя Поллока оказался для Ли крайне неприятным. В ту зиму Краснер написала Мерседес: «Мы в каком-то смысле стали затворниками: никаких открытий выставок, никаких коктейльных вечеринок. Словом, как можно меньше 57-й улицы со всем ее дерьмом. И все равно оно находит лазейки, и тогда вонь стоит страшная». Ли писала подруге, что больше всего на свете хочет, чтобы ее оставили в покое[855].

Среди постоянного потока сообщений о смертях три потрясли Ли особенно сильно. В конце января 1944 г. скончался Пит Мондриан. Скорбь и печаль всех, кто его знал, объяснялись не только болью от потери великого художника, но и печальными обстоятельствами его смерти. После открытия своей персональной выставки Мондриан не спал до четырех часов утра и в результате серьезно заболел. Он не поднимался с постели на протяжении нескольких дней, но из-за своей скромности не хотел никого беспокоить. Художник так и лежал один в своей совершенно белой квартире c несметным множеством прямых углов до тех пор, пока друзья наконец не догадались о его болезни и не отвезли художника в больницу. Но оказалось уже слишком поздно. Через пять дней Мондриан скончался от пневмонии[856]. За всю жизнь у него была только одна персональная выставка. Она прошла в Нью-Йорке, городе, где, по его словам, Пит провел самые счастливые годы – из-за музыки. Ли глубоко уважала своего странного партнера по танцам. Его решимость достичь пределов возможного и в творчестве, и в жизни вдохновляла всех, кто его знал. На его похоронах присутствовало не менее 200 человек, включая всех нью-йоркских художников[857].

Второй смертью, потрясшей Ли до глубины души, был уход ее отца. Он умер в 1945 г. Папа Ли был величайшим рассказчиком в ее жизни. Он создал для дочери прекрасный фантастический мир и, соответственно, научил разум Ли видеть. Именно благодаря его придуманным, не основанным на книгах историям девочка узнала, что зрительные образы могут передаваться от одного человека к другому, совсем не соприкасаясь с реальностью. И, восприняв их, она вольна изменять эти представления, как ей заблагорассудится, превращая в свои. Впоследствии взрослая Ли начала делиться своими богатыми фантазиями с другими людьми через свою живопись[858]. «Я, конечно, знала, что это когда-нибудь должно случиться, да и он достиг уже почтенного возраста (отцу на момент смерти был 81 год), – писала она Мерседес. – Но все равно тебя буквально раздирает на куски. Будто произошел ужасный взрыв, не оставивший ничего на своих местах. Тебя словно выпотрошили… Теперь мне приходится ждать, пока закроются эти дыры и время хоть как-то изменит это ужасное ощущение»[859].

Иными словами, к моменту приезда в Спрингс Ли была в депрессии и страшно измучена и душой, и телом. Даже огромного запаса энергии этой женщины оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить требования стремительно менявшейся жизни, особенно жизни с Поллоком. Признание, полученное художником благодаря Пегги, хоть и было пока минимальным, совершенно выбило его из душевного равновесия. Его пьяное хамское поведение становилось все более возмутительным. Часто его выходки были направлены на людей, которыми Ли искренне восхищалась. Например, летом 1944 г. Ли с Джексоном ездили в Провинстаун, где Поллок очень быстро умудрился обидеть Гофмана и его жену Миз[860]. «Ли придется с ним очень трудно. Но она остается с ним, и я уважаю ее за это, – сказал тогда Гофман Мерседес. – Ли говорит, что легче иметь пятерых детей, чем жить в браке с художником. А если он еще и талантлив, можно смело удвоить или утроить это число»[861]. Говард Путцель очень помогал Ли как с Джексоном, так и с Пегги, чьи запросы после подписания контракта с Поллоком резко возросли. Но потом Путцель ушел из галереи «Искусство этого века», чтобы открыть собственный выставочный зал. Ли осталась один на один со сложнейшей задачей: ей нужно было выступать посредником между скандальной Пегги и совершенно неконтролируемым Поллоком[862].

Все это очень непростое время Ли делала все возможное, чтобы сохранить себя как художника, вплоть до того, что снимала угол в мастерской Реубена Кадиша на 12-й улице. Последний объяснял решение Ли творчески дистанцироваться от Поллока конкуренцией между ними[863]. Но Ли, которая всегда наотрез отрицала подобное соперничество в их отношениях («это просто не было частью игры»), жаловалась Мерседес, что ее начало раздражать то, что в мастерской Поллока постоянно толклись какие-то люди[864]. Впрочем, в посещении одного незваного гостя ей удалось найти смешное. Прежде Ли не встречалась с наставником раннего Поллока Томасом Хартом Бентоном. Он уехал из Нью-Йорка до того, как начались ее отношения с Джексоном. И вот однажды на первом этаже дома, где они жили, зазвенел колокольчик. Ли высунулась в окно и увидела обращенное к ней лицо Бентона. Вот что было дальше, по словам самой Краснер:

Бентон и Поллок давно не виделись, поэтому далее последовали теплые приветствия. Затем Джексон представил меня. Тут Бентон говорит мне: «Я слышал, вы тоже художник». А это происходило как раз в тот период, когда все мои холсты превращались в серую массу и никаких образов на них не проступало. То есть я оказалась в довольно трудной ситуации. Но я ответила: «Да, я пишу». Тогда Бентон сказал: «Я хотел бы посмотреть, над чем вы сейчас работаете». А я ему ответила: «А мне бы хотелось вам это показать» (отлично зная, что не могу показать ему ничего, кроме серых плашек). И пригласила его в мой угол мастерской…[865]

Сказать, что он отреагировал на увиденное потрясенным молчанием, будет преуменьшением века. А потом Джексон любезно сменил тему, и мы все вышли из дома, делая вид, будто ничего не случилось. Но я, судя по всему, была довольно враждебно настроена к Бентону или очень уверена в себе, если показала ему тогда то, что было в моей мастерской[866].

Я говорила в то время: «Я пишу. Я пишу каждый день. Вот что со мной происходит». Я столкнулась с проблемой и очень агрессивно с ней боролась. Я переживала очень тяжелые времена, и мне было совершенно все равно, кому об этом известно[867].

Но Ли не хотелось продолжать свою творческую борьбу на публике, поэтому она и решила перевезти мольберт и краски к Кадишу.

Весной 1945 г. Путцель провокационной выставкой «Задача для критиков» открыл новую «Галерею 67». Признавая, что в среде нью-йоркских художников происходило что-то необычное, он бросил вызов критикам, кои в то время были наперечет. Говард предлагал им определить, какие процессы шли тогда в мире изобразительного искусства. Ли была единственной женщиной, участвовавшей в той выставке наравне с Горки, Поллоком, Гофманом, Марком Ротко, Пикассо, Миро и рядом других художников[868]. После того как Мерседес уехала из Нью-Йорка, Говард Путцель стал доверенным лицом и другом Ли. Он поддерживал и уважал ее. Но, как это ни трагично, хотя и вполне предсказуемо, учитывая его наплевательское отношение к своему здоровью, в том году скончался и Путцель. В августе, когда Ли с Джексоном жили в Спрингсе у Кадишей, 46-летний галерист перенес сердечный приступ[869]. Пегги писала в автобиографии, что Путцель покончил с собой. Хотя официально его смерть была вызвана естественными причинами, в определенном смысле она, безусловно, была права. В последний год Говард пребывал в состоянии безумной возбужденности и отчаяния (он даже спал в своей галерее, потому что был совершенно разбит физически и психологически). И в результате ожирение и вредные привычки, объединив свои усилия, его доконали[870].

Без Путцеля Нью-Йорк стал для Ли гораздо менее гостеприимным и намного более сложным. И во время частых посещений Кадишей она пришла к выводу: им с Поллоком обоим пойдет на пользу отойти от местного художественного сообщества. Они могли бы работать в спокойной обстановке, и у Поллока было бы меньше возможностей пить. Кроме того, как личность, мощно ориентированная на визуальное восприятие, Ли не могла не пострадать от фотографической диеты военных лет, состоявшей в основном из снимков разрушенных городов. На счастье, страшные события в Хиросиме и Нагасаки пришлись на время, когда они с Поллоком гостили на побережье. Большие города стали для Ли символом кладбищ. Спрингс переносил ее назад, в менее жестокие времена. «Тишина этого пейзажа, океан в нескольких минутах ходьбы от дома. Казалось, это очень хорошее место, чтобы попробовать… – Ли остановилась, не договорив. А затем продолжила: –Думаю, что мы испытывали потребность, пусть и неосознанную, какое-то время отдохнуть от большого города»[871].

И она решила попытаться уговорить Джексона переехать. Однажды вечером, на закате, сидя на крыльце хижины Кадишей, Ли сказала: «Слушай, а почему бы нам не сдать на одну зиму в аренду мастерскую на Восьмой улице, не взять мольберты и книги и не попробовать пожить за городом?» Джексон повернулся к ней и потрясенно спросил: «Ты с ума сошла? Уехать из Нью-Йорка?» Вспоминая тот разговор, Ли, смеясь, рассказывала: «Я и сама тогда думала, что, должно быть, сбрендила. Я даже не знала, откуда у меня вообще взялась эта идея… Он был прав, уехать из Нью-Йорка было полным безумием»[872]. Потом они вернулись на Восьмую улицу, но предложение Ли, судя по всему, засело в голове у Поллока, который через пару недель вдруг объявил: «Мы отсюда уезжаем. Мы покупаем дом за городом и собираемся вообще отказаться от Нью-Йорка». Теперь уже Ли подумала, что он сошел с ума, ведь на тот момент у них на двоих было около 40 долларов[873]. Но Джексон напомнил ей об одном доме, который ему очень понравился. Они видели это здание, пока гостили у Кадишей. Поллок добавил: «Вот дом, который мы с тобой купим»[874]. Ли позвонила агенту по недвижимости, но оказалось, что приглянувшееся ему жилище уже сняли с продажи. Это не слишком расстроило Джексона. Он решил отправиться на Лонг-Айленд на поиски альтернативы. Приехав туда, они с Ли остановились в доме, который арендовали в Восточном Хэмптоне Мазервелл и его жена Мария. Пара довольно быстро нашла для себя двухэтажный фермерский дом в викторианском стиле на Файерплейс-роуд в Спрингсе с сараем, примерно половиной гектара земли и прелестным видом на бухту Аккабонак и залив Гардинерс. Стоил он 5000 долларов[875]. Паре оставалось найти еще 4960 долларов, и все это принадлежало бы им!

А раз уж они решили пустить корни или начали мечтать об этом, им, по мнению Ли, нужно было наконец пожениться. Раньше оба были категорически против этой идеи, но тот год оказался полон резких перемен и страшных событий, в особенности смерти ее отца. К тому же пара собиралась переехать в сообщество, которое категорически не понимало и не принимало сожительства мужчины и женщины вне брака. Учитывая все это, Ли начала относиться к идее супружества намного благосклоннее[876]. «Однажды я подошла к Джексону и сказала: “Хочу поделиться с тобой кое-какими соображениями. Либо мы женимся и продолжаем жить вместе, либо расходимся. Я лично очень хочу жить с тобой. Но решение за тобой”». После нескольких дней размышлений Джексон ответил: «Хорошо, давай поженимся. Но только не в мэрии. Мэрия – это место, где получают лицензию на собаку. Мы должны венчаться в церкви или обойдемся вообще без свадьбы»[877]. Эти слова ошарашили Ли. Религия не играла в их жизни никакой значимой роли; для обоих это была разве что любопытная теория[878].

Впоследствии Ли не раз рассказывала, что она обзвонила тогда бесконечное количество церквей в попытке найти ту, которая согласится обвенчать пару, не входящую ни в одну церковную общину. Причем невеста была еврейкой, а жених – пресвитерианцем, не соблюдавшим религиозных обрядов. А Мэй Табак, которую Джексон попросил стать их свидетельницей, утверждала, что церкви обзванивала она[879]. Впрочем, вполне вероятно, что обеим женщинами пришлось хорошенько потрудиться. Они проштудировали всю телефонную книгу Манхэттена, прежде чем нашли того, кто согласился провести неортодоксальную церемонию, на которой настаивал Поллок. В конце концов Мэй улыбнулась удача. Уговаривая священника из Мраморной соборной церкви на Пятой авеню, она сказала: «Послушайте, если эти двое не обвенчаются в церкви, то свадьбы не будет, и они продолжат жить во грехе». Священник выслушал ее, а затем тихим голосом ответил, что, да, он проведет обряд. Он сказал: «Господь поймет»[880].

Кроме того, Ли увидела в своем бракосочетании возможность для дипломатического маневра. Женщина еще раньше решила попросить Пегги выдать Поллоку аванс в счет будущих работ, что помогло бы им заплатить за дом в Спрингсе. Теперь Ли пригласила ее стать вторым свидетелем на их свадьбе в надежде, что Гуггенхайм смягчится и даст положительный ответ. Первая реакция Пегги была такой: «А вы что, еще недостаточно женаты?» Потом она спросила: «А кто еще будет на свадьбе?»[881] Ли назвала. Поскольку Мэй и Гарольд совсем недавно вернулись в Нью-Йорк из Вашингтона, имя Мэй Табак сначала ничего Пегги не сказало. Но потом она вспомнила и спросила:

– Эта та Мэй, которая замужем за писателем?

– Да.

– Которая редактор?

– Да.

И тогда Пегги заявила: «Ни за что не соглашусь находиться в одном помещении с этой сукой»[882]. В итоге она наотрез отказалась быть свидетелем на их свадьбе, заявив в конце концов, что у нее на это время планы, которые никак нельзя отменить[883]. Итак, 27 октября 1945 г. 37-летняя Ли Краснер (в шляпе, которую ей купила Мэй) стояла рядом с 33-летним Джексоном Поллоком и свидетелями в лице Мэй Табак и незнакомой женщины, убиравшейся в церкви. Священник голландской реформатской церкви, взявший на себя смелость их обвенчать, расписывал им чудеса любви и семейной жизни. Мэй, по ее словам, вышла после этой 10-минутной церемонии преображенной и повела Поллоков обедать в ресторан «Шрафтс»[884].

Как ни удивительно, чуть позднее банк согласился предоставить Ли и Джексону ипотечный кредит на 3000 долларов. Следовательно, чтобы купить дом, им нужно было еще 2000, и Ли нанесла еще один визит Пегги. Та болела гриппом и, лежа в постели, со свойственным ей сарказмом предложила Ли обратиться с той же просьбой к ее конкуренту, арт-дилеру Сэму Коотцу. Ли так и поступила[885]. Сэм согласился одолжить недостающую сумму, если Джексон начнет работать для его галереи. Поднаторевшая в искусстве переговоров Ли тут же вернулась с этой новостью к Пегги. «Да как вы смели! Пойти к Коотцу! Из всех выбрать именно него! – взорвалась та. – Вы перейдете к Коотцу только через мой труп!»[886] В итоге она согласилась одолжить им деньги, переписав контракт Джексона. Гуггенхайм удвоила сумму его ежемесячной стипендии, доведя ее до 300 долларов (дополнительный бонус, которого Ли не ожидала). Пегги собиралась вычитать из нее по 50 долларов в месяц в счет погашения кредита. Взамен она получала права на все работы Джексона за исключением одной картины в год, которую Ли могла оставить или продать сама[887]. Ли и Джексон провели осень, упаковывая вещи на Восьмой улице. В числе прочего Ли соскребала с холстов серую краску, чтобы использовать их повторно, и уничтожала свои более ранние работы, дабы уменьшить багаж[888]. Они договорились с художником Джеймсом Бруксом, который только что вернулся с войны, что он снимет их квартиру. Там мужчина будет жить вместе с братом Поллока Джеем и его женой Альмой. Они освободят квартиру в случае, если хозяева решат вернуться в Нью-Йорк[889]. В ноябре 1945 г. Джексон и Ли покинули Гринвич-Виллидж со всем имуществом, погрузив его в грузовик мясника, позаимствованный у брата Мэй[890].

На новом месте их ждал свирепый северо-восточный ветер[891]. «Сегодня утром я, открыв дверь на улицу, ни разу не коснулся ногами земли до тех пор, пока не ударился о стенку сарая в 450 метрах от дома, такой тут ветер», – писал Поллок другу[892]. Вдобавок три дня подряд шел сильный снег, а вокруг не было никого, с кем можно было бы пообщаться. «Я совершенно не понимала, что мы тут делаем. Мы отказались от квартиры в Нью-Йорке и сожгли за собой все мосты, – вспоминала потом Ли[893]. – У нас возникли проблемы даже с тем, чтобы попасть в свой новый дом. Он оказался с пола до потолка завален разным барахлом, оставленным прежними жильцами… Брезентовая куртка человека, который жил там, все еще висела на крючке на кухне. Словом, обстановка была далека от комфорта»[894]. И все же, несмотря на холод и, по сути, непригодное для жилья состояние дома, Ли чувствовала: они могут стать тут счастливыми. Гуляя по покрытому снегом песку вдоль залива, она чувствовала себя спокойной и одновременно воодушевленной[895]. Прожив в новом доме около двух недель, 29 ноября Ли написала Мерседес:

Ну вот мы и в Спрингсе, в Ист-Хэмптоне – в трех часах езды от Нью-Йорка, что, впрочем, может означать и 500 километров, и 5000, – в этом смешном, старом, отдаленно напоминающем викторианский доме… У нас в гостиной есть гигантская угольная печь, но пока не удалось добыть угля. Думаю, тут будет очень комфортно, когда мы наконец его достанем. Дровяная печь на кухне, водопровод (вода только холодная), ванны нет, а в остальном все те же удобства, что и на Восьмой улице. Здесь очень красиво. Позади дома есть пруд, примыкающий к заливу. Среди оставленных прежними жильцами вещей есть старая, протекающая гребная лодка, так что летом у нас будут свои моллюски… Наше единственное средство передвижения – велосипеды, и, когда погода позволяет, мы катаемся на этих крепких скакунах…

Да, кстати, забыла сказать: теперь я законная миссис Джексон Поллок[896].

Таким образом, жизнь Ли совершила крен в сторону относительной стабильности. Это стало следствием ее выбора, сделанного ранее в том году. Элен де Кунинг летом и осенью того года тоже примет одно важное, но роковое решение. Однако оно ни в коей мере не приведет к растущему ощущению безопасности и надежности. Напротив, это решение на время лишит Элен ориентиров, как моряка, на лодке сорвавшегося в бурю с причала.

В драме Гете «Фауст» Гретхен отдает Фаусту свою любовь и жизнь. Она всецело ему предана, и это приводит ее к гибели. Элен тоже посвятила себя Биллу. Она считала де Кунинга гением и сочла за честь разделить с ним имя и быть причастной к его творчеству. Девушка гордилась, что может помогать великому мастеру, а иногда и вдохновлять его. Однако она не была готова пожертвовать ради него своей жизнью, ни физически, ни духовно. К лету 1945 г., после долгой зимы, проведенной в крайней нищете и сложных для них обоих творческих исканиях, Элен требовалась передышка. И вот однажды молодой физик по имени Билл Харди, друг Денби, пригласил Элен сплавать с ним на яхте в Провинстаун, чтобы отпраздновать окончание войны. Она была бы единственным членом экипажа[897]. Девушка не смогла отказаться от столь заманчивого предложения, подразумевавшего своеобразное романтическое приключение в знаменательный момент в истории человечества. Измученной ежедневной борьбой за выживание Элен просто необходимо было ощутить вкус другой жизни. Прогулка вдоль побережья на яхте Харди – вдвоем против сил природы – была для нее всего лишь билетом туда. Но Билл, узнав о ее планах, пришел в ярость, что неудивительно. По словам Эрнестины, сама мысль о том, что его жена отправится куда-то с другим мужчиной, особенно с этим мужчиной, оскорбляла его мужское достоинство[898]. У Харди была постоянная работа, а Билл сидел без гроша. Харди выходил в открытое море, а Билл боялся воды. Харди был молодым необузданным ирландцем, а Билл – угрюмым 40-летним голландцем, с проблемами, казалось, абсолютно во всех аспектах жизни. Гнев, который вызвала у Билла та поездка Элен, не ослабел до конца его жизни. Эрнестина впоследствии не раз говорила, что брак Билла и Элен, «по сути, закончился, когда Элен отправилась в Провинстаун на парусной лодке с другим мужчиной»[899].

Спустя годы Элен выражала по поводу этого своего поступка весьма редкую для нее эмоцию – сожаление. Та прогулка под парусом была совсем не такой, какой ее представлял себе Билл. И уж точно она не стоила тех огромных проблем и боли, к которым привела.

Я поступила жестоко. Не то чтобы я была жестокой, просто я тогда совершенно не считалась с Биллом. Знаете, в моей жизни случались периоды такой абсолютной невнимательности к нему. Я имею в виду то путешествие… ту прогулку на парусной лодке… Это было настоящим самодурством с моей стороны – пойти на яхте с очевидно привлекательным молодым человеком, который мне, правда, совершенно не нравился. Но этого же никто не знал. И я отправилась с ним, ночевала на его яхте…

Вечером я пошла спать, а он продолжал плыть всю ночь. А потом я проснулась на полу каюты, вокруг головы хлюпала вода. Я поднялась наверх, а там был ужасный шторм… Тут я спросила: «А сколько времени ты вообще ходишь под парусом?» А он мне: «Это в первый раз»… Мы планировали доплыть до Эдвина Денби, чтобы его проведать. Мы оба, и Билл Харди, и я, были без ума от Эдвина. Поэтому мы и [отправились в путь][900].

Впоследствии адюльтеры Элен с другими мужчинами ни для кого не будут тайной и станут неотъемлемой частью ее легенды. В конце концов они с Биллом перейдут на свободные отношения в стиле Челси, оставаясь «командой», но в сексуальном плане идя разными дорожками. О том периоде жизни Элен, когда они только поженились с Биллом, тоже рассказывали многочисленные истории, будто бы она прыгала в постель к разным мужчинам. Но, по словам Эдит Шлосс, ее подруга отнюдь не была неразборчивой. Эдит вспоминала:

Элен очень гордилась своим телом и никогда не стала бы отдаваться кому попало… она придерживалась даже более старомодных стандартов поведения, чем большинство из нас…

Она могла флиртовать с каждым мужчиной, попавшим в ее поле зрения, и действительно с удовольствием это делала. Элен в полной мере использовала все женские уловки, но идти до конца – это уже совсем другое дело. Вполне возможно, сильнее всего представителей противоположного пола в ней привлекали именно гордость и своеобразное девичье целомудрие.

В любом случае, как добавляла Эдит, все отношения Элен с другими мужчинами «не шли ни в какое сравнение с ее безграничной преданностью Биллу до конца жизни»[901].

Харди скоро уехал из Провинстауна, но Элен оставалась там несколько месяцев, и в конце концов Билл отправился ее навестить. «Я сказала ему… “Ну что ты обижаешься, я считаю этого парня настоящей головной болью”», – вспоминала Элен о том, как она пыталась объяснить мужу свой поступок[902]. Но он так и не простил ее, хоть и забрал из Провинстауна и привез обратно в Нью-Йорк. Де Кунинг тогда считал: узы, их связывающие, уже никогда не будут такими крепкими, как прежде. «Билл очень сердился на Элен. Он не переставал на нее злиться, – говорила Эрнестина. – Его страшно возмущал тот факт, что жена нарушила клятву»[903]. Одно дело, что Элен оказалась совсем не той богиней домашнего уюта, образ которой Билл рисовал в воображении, когда на ней женился. Совсем другое – выставлять своих любовников напоказ. Мужу так поступать можно; Билл будет так делать. (Эдит, к которой де Кунинг приставал, говорила, что он был из тех мужчин, которые «всегда готовы к быстрому сексу»[904].) А жене определенно нельзя.

Пара вернулась в Нью-Йорк из Провинстауна в расстроенных чувствах и без денег, только чтобы по приезду обнаружить, что за это время их выселили с чердака. Хозяин сообщил, что здание продается и они должны съехать. Супруги задолжали за пять месяцев аренды, и не в их положении было спорить[905]. Некогда Билл нарисовал в своем воображении «прекраснейший дом в мире», где он планировал жить с уравновешенной и хозяйственной американской женой. А теперь семейная жизнь, которую он так тщательно строил, лежала в руинах. Должно быть, в тот момент де Кунингу казалось, что он избран для всех несчастий мира. Но как раз тогда, когда Билл считал себя самым невезучим мужчиной на земле, к нему заглянул Милтон Резник. По иронии судьбы парень, которому Элен в свое время разбила сердце, оставив ради Билла, стал тем, кто его утешил. Очевидно, страдание на пару приносило мужчинам некоторое успокоение. Возможно, Милтону самому было полезно задуматься над чем-то столь обыденным, как чужие любовные страдания. Он 4,5 года отслужил в армии, пережив за это время пять военных кампаний. Последняя началась на второй день после высадки союзных войск в Европе.

Резник служил под командованием генерала Патона. Он возглавлял разведывательную группу, которая высадилась на побережье до того, как остальные войска двинулись глубже во Францию. Его подразделение в числе прочего проверяло местность на наличие мин, которые, если на них наступить, «разрывали тело в клочья». (По словам Резника, среди солдат ходили байки, что «если тебе оторвет пенис, русские уже придумали способ приделать другой, побольше… Знаете, это помогало»[906].) От такой работы нервы Милтона были напряжены до предела, и во время очередной миссии он «сломался». Его послали в немецкий штаб главного командования, расположенный в заброшенном замке. Пробравшись внутрь через окно, чтобы не нарваться на мину-ловушку, Милтон начал искать нужные документы, и поиски завели его в подвал. Когда Резник спускался, ступени со страшным треском проломились, и он провалился вниз, на сырой пол подвала. «Я прислонился к стене; я знал: я труп. Я не мог пошевелиться. Я ничего не мог сделать. Будто я уже умер. Я просто ждал. Но ничего не происходило… После того случая я уже никогда не был прежним. Это стало началом моего падения, все ниже, и ниже, и ниже. Мои нервы совсем развинтились. Вот что тогда случилось»[907]. Вернувшись к гражданской жизни, Резник по-прежнему не мог находиться в темноте, даже в темном зале кинотеатра[908]. Он стал одним из тех, кому война нанесла непоправимый урон, кто стал из-за нее ущербным, «побывавшей в употреблении шиной». Эти люди слишком долго находились вдали от дома и видели слишком много страшного. Ларри Риверс после первой встречи с Резником в послевоенные годы написал в дневнике: «Создается впечатление, что этот человек попробовал жизни в самом трагическом ее смысле. Что бы ты ни говорил, что бы ни делал, это заставляет его страдать еще сильнее. От него разит уязвимостью и чувствительностью. Иногда кажется, что даже твое дыхание приводит к его страданиям»[909].

Билл сообщил Резнику, что их с Элен выселяют. Милтон в то время тоже искал жилье, и двое мужчин объединили усилия. В послевоенном Нью-Йорке с недвижимостью вообще было туго, а поток солдат, возвращавшихся с войны, сделал эту задачу практически неразрешимой[910]. В конце концов Милтон нашел квартиру на Кармин-стрит, недалеко от Седьмой авеню. А Биллу так ничего и не подвернулось. И тогда он сказал Милтону: «Слушай, Элен же нужно где-то жить»[911]. Милтон согласился отдать им квартиру. «Я позволил ей там поселиться», – сказал он, просто не способный отказать своей первой любви. «Тогда у [Билла] совсем не было денег, и я еще одолжил ему 200 долларов из военных выплат. Их мама получала за меня, пока я был за границей. Он, кстати, так и не вернул деньги. А я вскоре нашел другое жилье на Спринг-стрит». Когда Милтон пришел домой за вещами, отец спросил, что он собирается делать. «То же, что и раньше. Заниматься живописью». «Жаль, – ответил отец, – я уж было думал, что армия сделала тебя настоящим мужчиной»[912].

Семьей Милтона Резника стали Билл и Элен. Он появился в их жизни в период, когда они решали, как спасти свой брак и возможно ли это в принципе. Вероятно, он даже помог им сохранить семью. Глядя на измученное страданиями лицо своего друга, совсем недавно такое красивое и ясное, супруги, возможно, осознали, насколько блекнут их проблемы по сравнению с тем, что пришлось пережить ему. Они любили друг друга, и это не изменилось. Но их любовь стала другой. Билл расстраивался и сердился. Элен же хотела свободы и настаивала на своем праве жить так, как ей нравилось, а муж этого желания не понимал. Но они смогли найти способ сохранить свой союз. Возможно, их путь был далеким от общепринятых норм. Но ведь ни сами супруги, ни люди, которых они любили и ценили, не были обычными и не следовали традициям. Билл и Элен являлись частью более широкого сообщества прекрасных, израненных душ, которые делали все для того, чтобы выжить и продолжать творить. Мазервелл назвал этот круг «духовным подпольем»[913]. По словам писателя Дуайта Макдональда, его члены доносили «скромные значимые истины до небольшой аудитории», передавая из уст в уста, а не «грандиозные пустые формулы до аудитории огромной»[914]. Первые годы брака де Кунингов пришлись на непростые послевоенные времена. Хотя со временем их жизненные пути разойдутся, все, кто знал эту пару, все равно будут считать их во многом единым целым. Но не в качестве семейной четы мистера и миссис Виллем де Кунинг, а как гораздо более прочный союз двух самостоятельных личностей – Билла и Элен. В середине 1940-х гг. они стали одним из двух центров притяжения для значительной части нью-йоркских абстракционистов, представителей движения, оказавшегося на пороге бурного развития. Во второй центр превратились Ли и Джексон Поллок.

Поворотный момент

Глава 13. 1919-й вернулся!

У нас не было ни внешних ограничений, ни серьезных авторитетов, и никто не навязывал нам шаблона, по которому следовало жить. Мы создавали собственные связи с миром, и свобода была смыслом существования.

Cимона де Бовуар[915]

[916]

Художники и интеллектуалы, ставшие свидетелями обеих мировых войн, не переставали поражаться сходству между Нью-Йорком сразу после Второй мировой войны и Парижем около 1919 г., то есть после Первой мировой войны. «Говорят, история никогда не повторяется. Но в этом случае… если не детали, то атмосфера, характер, судя по всему, те же самые, – писал философ Уильям Барретт, который много общался с художниками, изучал их и считал друзьями. – Впереди нас явно ждал период блеска и процветания, хоть мы и не могли предвидеть, как именно все будет». В 1946 г. в художественно-литературной среде царил настрой «предельной серьезности»[917]. Люди просто не могли не думать о том, приведет ли конец последней мировой войны к появлению книги, способной составить достойную конкуренцию «Улиссу» Джеймса Джойса, и начнут ли из нью-йоркских художественных мастерских выходить произведения искусства столь же великие, как работы представителей парижской школы. «Всех охватили чувства возвращения к жизни, потрясающего энтузиазма и любопытства, даже несмотря на ощущение неотвратимого рока, порождаемое только что закончившейся войной, – объяснял писатель Анатоль Броярд. – Нам предстояло совместное увлекательное приключение, связанное с попыткой быть или стать писателями либо художниками»[918].

Люди, выбравшие в качестве главного дела своей жизни изобразительное искусство или литературу, в целом сходились в том, что необходима какая-то эстетическая реакция на бурные события современной истории[919]. Не нужно было слишком долго думать, чтобы прийти к выводу: произведения искусства, созданные до 1940 г., совершенно не годились для описания послевоенного мира. Ломаные плоскости кубизма могли служить предвестниками хаоса и разрухи, которыми неизменно сопровождается война. Но после ее начала эти формы утратили актуальность. Темные и устрашающие образы сюрреализма, возможно, и отражали глубокие размышления о подсознательном во времена расцвета фашизма. Впрочем, как сказал один из посетителей сюрреалистической выставки, «чем нас могут шокировать бедные сюрреалисты после газовых камер?»[920] И футуризм с его бескомпромиссной точностью, прославлявшей механизмы, больше не подходил, потому что работы в этом жанре могли трактоваться как прославление в том числе и военной машины. По словам поэтессы Адриенны Рич, «радикальная перемена в человеческой восприимчивости [требовала] кардинальных изменений» в художественной стилистике[921]. Именно с этой проблемой столкнулись нью-йоркские художники сразу после войны, когда стали искать новый способ выражения измененной реальности. «Это было своего рода приглашение начать все заново, – сказал художник Джек Творков. – Не то чтобы вы протестовали против чего-либо. Скорее вы хотели игнорировать то, что было раньше… начать с чистого листа… Вы должны были пройти весь путь сами, найти собственные мысли, свой образ мышления»[922].

Хотя некоторые художники, в том числе Ли с Поллоком, занимались творческим поиском в отдалении, в основном представители авангардного искусства после войны жили и работали сообща в окрестностях района Гринвич-Виллидж. Его клубы, книжные магазины и кафе оказывали радушный прием творческим людям. Ведь последним требовалось не только уединение для творчества, но и общение, позволявшее сохранять душевное равновесие. «…Человеку необходимы отношения с другими людьми, чтобы он мог как-то ориентироваться сам», – писал Ролло Мэй[923], [924]. Эти слова в полной мере относились к художникам послевоенного времени. Ведь они ступали на великую и неизведанную территорию, меньше всего знакомую им самим.

Нью-йоркский мир искусства сильно изменился с началом войны, когда художники-беженцы пересекались с американскими коллегами, которые, поступив на военную службу, наоборот, покидали город. Конец этого страшного общемирового конфликта привел к очередной «смене караула». Экономическая ситуация в Париже оставалась тяжелой, но главная опасность миновала, и многие европейские художники готовились оставить Нью-Йорк. Одновременно американские солдаты, в том числе воевавшие художники, начали массово возвращаться домой. Среди первых прибыли Ибрам Лассоу, Милтон Резник и Реубен Кадиш. Вскоре за ними последовали Джон Феррен, Джордж Макнил, Эд Рейнхардт, Конрад Марка-Релли, Джон Литтл, Филипп Густон, Луц Сэндер, Джеймс Брукс и многие другие[925]. Будто освобождая занятые врагом территории, они полушутя требовали от коллег-беженцев вернуть Восьмую улицу, когда те прогуливались группками по этому критически важному участку Гринвич-Виллидж. «Мы покидали кафе и ходили по Восьмой улице туда-сюда, заменяя большие и маленькие детали для новой, зарождавшейся абстракции», – написал скульптор Филипп Павия[926]. Двое старейшин компании из «Уолдорфа», Ландес Левитин и Аристодимос Калдис, перестали разговаривать друг с другом. На Восьмой улице они занимали позиции вроде начала и конца книги, ожидая по очереди приближения процессии к себе. А когда другие художники к кому-то из них наконец подходили, он мог вкратце выслушать все, о чем говорили по дороге[927].

Многие художники, служившие в армии или во флоте, воспользовались правом на высшее образование согласно Закону о льготах демобилизованным. Так они смогли оплатить учебу в школе Гофмана или Лиге студентов-художников Нью-Йорка. «Эти люди сделали осознанный выбор и решили стать художниками после того, как пережили трансформирующий жизненный опыт», – сказал Уилл Барнет, преподававший в Лиге. Жадные до учебы, они, казалось, изо всех сил пытались наверстать упущенное[928]. Некоторые художники-солдаты открыто презирали коллег, которые избежали военной службы. Они чувствовали: оставшись в Нью-Йорке, те получили огромную фору. Ведь они продолжали заниматься искусством, пока их собратья, ушедшие на фронт, воевали с фашистами. Однако люди, не побывавшие на войне, и сами испытывали чувство вины. Тем более что к любому относительно молодому мужчине, прогуливавшемуся по улицам во время столь страшных событий, относились либо как к психически или физически неполноценному, либо как к трусу. Свобода, которой он наслаждался, обходилась довольно дорого. Впрочем, все страхи и раздражение быстро испарялись на фоне поддержки, оказываемой художниками друг другу сразу после войны. Постепенно возникавшее местное сообщество позволяло своим членам стойко переносить посланные на их долю испытания и подбадривало их[929]. «Ты должен быть уверен в себе, чуть ли не до высокомерия. Ведь ты, особенно в самом начале, делаешь то, чего никто не просил, – говорила Элен. – У тебя должна быть абсолютная уверенность в своих силах и в насущной необходимости того, чем ты занимаешься»[930]. Добиться такого самоощущения в группе единомышленников было намного легче.

Вчерашние солдаты начали массово присоединяться к вечерним посиделкам в «Уолдорфе». Сначала в зоне художников поставили больше стульев, затем появились дополнительные столики, и в результате эта часть кафе стала такой тесной и прокуренной, что остальные посетители начали называть ее не иначе как «гадюшником»[931]. «Однажды в туалете “Уолдорфа” Элен увидела в унитазе мышь. Стараясь не утонуть, она отчаянно молотила лапками по воде. Элен набросала в воду туалетной бумаги, чтобы бедняга смогла выбраться, – вспоминала ее подруга Дорис Ах. – Мышь вылезла, но сразу после этого ринулась в направлении Элен. А та, в свою очередь, выскочила из туалетной комнаты в зал, волоча за собой длиннющий кусок мокрой туалетной бумаги»[932]. Художники делили это заведение с карманниками и мелкими жуликами – «ребятами из Синг-Синга», как их называл Луц Сэндер. «Там собирались чокнутые всех мастей, политические безумцы, обычные бомжи из Гринвич-Виллидж, – вспоминал Джордж Макнил. – Как правило, они выметались из “Уолдорфа” где-то в половине десятого вечера… Они убирались по своим делам… и мы наконец избавлялись от уродов, которые там зависали»[933]. И вот среди этой разношерстной толпы, в соседстве с ворами, оборванцами и головорезами, художники вели горячие дискуссии, которым суждено было изменить будущее искусства. А историки искусства вроде англичанина Герберта Рида еще раньше начали говорить о специфических проблемах, вставших перед художниками – завсегдатаями «Уолдорфа». В книге, опубликованной в 1945 г., Рид писал:

Если наша цивилизация не исчезнет полностью, послевоенный период непременно станет не менее, а более динамичным, нежели любой другой предыдущий этап в истории человечества, во всех сферах его деятельности…

Искусство, которое возникнет в результате спонтанного проявления духовной жизни такого общества, не будет иметь никаких очевидных связей с искусством в его нынешнем виде. Оно вберет в себя… вечную гармонию великого искусства, но будет таким оригинальным в своем внешнем выражении, что его первое воздействие неизбежно покажется революционным и на самом деле будет таковым…

И это весьма болезненный опыт: заниматься творчеством на таком уровне можно только за счет великих душевных мук[934].

Мерседес к тому времени вернулась в Нью-Йорк и поселилась с мужем и сыном на аллее Макдугал, в двух шагах от «Уолдорфа». Она поздно вечером ходила по магазинам и по дороге домой обычно заглядывала в кафе. «Люди просто говорили о живописи, об искусстве, – вспоминала женщина. – И это было чрезвычайно важно. Ведь они творили и сосуществовали в реальном климате… позволявшем им [как художникам] плечом к плечу проделать путь, который в противном случае каждому из них пришлось бы преодолевать в одиночку»[935]. У большинства местных художников не было возможности принимать гостей дома. И «Уолдорф» стал для них общей гостиной. Павия рассказывал, что иногда внутри кафе собиралась компания человек из сорока, да еще 10–15 художников толпились снаружи. «И эти посиделки, – вспоминал он, – часто выходили из-под контроля»[936].

Ветераны привносили в эти собрания дух вызова. Многие из них принимали участие в реальных боевых действиях в Европе. И теперь мысль о том, что США спасли европейский континент от Гитлера, вселяла в солдат-художников уверенность, которой не было до войны, когда они сравнивали себя со старшими коллегами-французами. Отчасти этот настрой базировался на произведениях искусства, созданных во Франции за прошедший период. А французское искусство все четыре года фашистской оккупации если вообще существовало, то пребывало в состоянии застоя. Но в основном новообретенная уверенность коренилась в ощущении американцев, что их родина способна добиваться любых целей и что именно она определяет будущее человечества. Художники начали думать: Америке – то есть им самим – по плечу создать героическое американское искусство, которое будет сильно отличаться от всего, что существовало в мире до этого[937]. Французское изобразительное искусство более не считалось актуальным, чего нельзя было сказать о французской философии.

В 1946 г. экзистенциализм просто не мог не стать поддержкой и стимулом для художников, измученных тревожными думами о творчестве, быте и жизни в смутные времена. Они совершенно не могли повлиять на многие события и, следовательно, получить передышку в своем беспокойстве. Философия экзистенциализма появилась в XIX в. благодаря Сёрену Кьеркегору, которым так восхищались Элен и Билл. В 1940-х гг. интерес к ней возродился. Американцам экзистенциализм заново представил молодой французский интеллектуал, в прошлом участник французского Сопротивления. Звали этого человека Жан-Поль Сартр. Когда в марте 1946 г. он выступал в Карнеги-холле по приглашению нью-йоркского сюрреалистического журнала View, зал был «забит до стропил». Все художники пришли послушать, что этот философ, драматург и романист расскажет о своих теориях в том аспекте, в каком они связаны с искусством[938].

На огромной сцене Сартр казался забавным маленьким человечком. Его круглое лицо было болезненно-серого цвета, а глаза за толстыми стеклами очков смотрели в разные стороны. Щуплый, абсолютно профессорского вида, он тем не менее излучал огромную физическую мощь. Говоря, мыслитель направлял плечо вперед, его голос становился сильным и мужественным и разносился по всему залу[939]. Философ уже сам по себе приковывал внимание. Той весной Сартр обсуждал в Карнеги-холле театральное искусство. Но он рассказывал об упрощенном действии; о героях, раскрывающих свою внутреннюю суть, вместо того чтобы играть по сценарию; об отказе от устаревших театральных традиций, не позволявших далее адекватно отображать современные темы. И это находило живой отклик в душах художников. Театр Сартра сводился к самой сути этого искусства. И именно этого нью-йоркские художники надеялись достичь в своем творчестве. К сожалению, Сартр говорил на французском языке, которого большинство американцев не понимали. Поэтому многие слушатели искали смысл его речи в переводах его сочинений[940]. Поклявшись бороться с любыми догмами после того, как Сталин предательски растоптал их прежнюю веру в коммунизм, нью-йоркские художники изначально относились к любым «-измам» с большим подозрением. Однако чем больше они узнавали об экзистенциализме, тем яснее им становилось: эту философию можно признать и принять. Ведь согласно ей не нужно было ничего делать, кроме как оставаться самим собой и относиться к себе максимально честно[941].

Экзистенциализм Сартра базировался на предпосылке, что человек лишен заранее данной, подлинной сущности. Полностью осознавая, на какие войны и преступления способен человек, невозможно было прийти к другому выводу. Кроме того, теория Сартра оставляла человеческую цивилизацию без подстраховки в виде религии и разума. Ведь, если учесть шесть лет подготовки к войне и шесть лет полномасштабного общемирового конфликта, Бога, конечно же, не существует и способность мыслить рационально нередко подводит человека[942]. Но Сартр, хотя и рисовал удручающую картину, предлагал альтернативу, которая базировалась не на надежде, а на истине. В своей работе «Экзистенциализм – это гуманизм», переведенной на английский в 1946 г., он объяснял:

Если даже Бога нет, то существует, по крайней мере, одно бытие, у которого существование предшествует сущности, бытие, которое существует прежде, чем его можно определить каким-нибудь понятием, и этим бытием является человек…[943],[944]

Человек, однако, существует как настоящий комок глины до тех пор, пока не совершит поступок или, как писал Сартр, не сделает что-то из себя.

Таков первый принцип экзистенциализма…[945] Учение, которое я излагаю, утверждает, что реальность – в действии… [Человек] есть не что иное, как его проект самого себя. Человек существует лишь настолько, насколько себя осуществляет. Он представляет собой, следовательно, не что иное, как совокупность своих поступков, не что иное, как собственную жизнь[946], [947].

Эта освобождающая концепция предполагала, что жизнь мужчины и женщины не ограничивается неким предопределенным планом или путем, назначенным и одобренным обществом. Они сами несут ответственность за свои судьбы и сами их создают. Сартр пишет:

Таким образом, первым делом экзистенциализм отдает каждому человеку во владение его бытие и возлагает на него полную ответственность за существование[948]. …вы свободны, выбирайте, то есть изобретайте…[949]

Пока вы не живете своей жизнью, она ничего собой не представляет, вы сами должны придать ей смысл, а ценность есть не что иное, как этот выбираемый вами смысл[950][951].

Ранее «Система и диалектика в искусстве» Джона Грэма в качестве манифеста и эстетической теории легла в основу абстрактного экспрессионизма. А теперь экзистенциализм обеспечил философским фундаментом это движение[952]. Стоя перед чистым холстом, каменной глыбой или грудой металла и раздумывая, как начать (или, реже, следует ли приступать к работе вообще), художник-экзистенциалист говорил себе, что на этот вопрос существует только один ответ: надо действовать. Во имя искусства он должен совершить путешествие в самую глубинную часть себя, туда, «где зарождаются страх и трепет»[953]. А те, кого страшило это опасное предприятие, находили ответ у немецкого философа Мартина Хайдеггера. Человек изначально есть существо конечное, говорил мыслитель, а раз это данность, то он ровным счетом ничего не теряет, даже если сильно рискует в выбранной им самим жизни[954].

В случае с Ли риск как неотъемлемая часть экзистенциального опыта состоял в проживании в практически непригодном для жизни доме в деревушке с единственным салуном и одним универсальным магазинчиком, в обществе нескольких сотен местных, смотревших на них с Джексоном с явным подозрением. В ближайшем к ним, большем поселении, Ист-Хэмптоне, вдоль главной улицы сохранялись привязные стойки для лошадей и повозок. По пятницам и субботам там работал кинотеатр с жесткими деревянными скамьями[955]. И все же, несмотря на все эти бытовые неудобства и ограничения, к концу года в творчестве и Ли, и Джексона произошел серьезный прогресс. Этим двоим явно нужно было что-то противоположное сочувственному духу товарищества, который предлагал художникам Гринвич-Виллидж. Существование Ли в чистоте, порождаемой самоизоляцией в Спрингсе, можно было описать как «консервативное и тихое». Тут они с мужем могли поддерживать друг друга и, отбросив прошлые влияния и стили, создавать поистине уникальные произведения[956]. Однако первоочередной задачей в первые несколько месяцев в Спрингсе для них стали ремонт и переоборудование дома.

«Мы были так заняты… сдирали обои и жгли оставленное прежними жильцами барахло… что у нас практически не оставалось времени на что-либо другое», – рассказывала Ли[957]. На втором этаже Ли c Джексоном расчистили комнату с видом на заводь и устроили там спальню. Другая комната, поменьше, использовалась Поллоком в качестве мастерской. Третья (еще меньше) одновременно играла роль студии Ли и гостевой спальни. В ту первую зиму вне Нью-Йорка уголь в США все еще выдавали по норме. Художники не могли позволить себе обогревать весь дом. Поэтому на день верхний этаж закрывался и отапливался только первый этаж, и то лишь половину суток[958]. Одним из первых гостей, занявших гостевую комнату, стала Пегги Гуггенхайм. «Мы дали ей масляный обогреватель, и она повсюду носила его с собой, – вспоминала Ли. – Она спускалась вниз в неглиже с этим обогревателем под мышкой и говорила, что все это напоминает ей о замках в Англии». Утром Поллоку приходилось размораживать для гостьи воду паяльной лампой[959]. Друзья Ли и Джексона не переставали удивляться тому, что в подобных примитивных условиях они умудрялись не просто выживать, но и добиваться больших успехов[960].

Боб Мазервелл еще раньше купил участок земли возле Ист-Хэмптона на Джорджика-роуд, чтобы построить там дом. Они с женой Марией арендовали на время строительства жилье в Спрингсе. Супруги и стали единственным, жизненно важным кругом общения Ли и Джексона в первые несколько месяцев после отъезда из Нью-Йорка[961]. У Боба с Марией был автомобиль, но главное – соседство с Мазервеллами можно было приравнять к жизни в непосредственной близости от хорошей библиотеки. Теория искусства, социология, история искусства, философия – этот человек знал все и при этом был неисправимым романтиком и свято верил в благородную миссию искусства. Он нравился и Ли, и Джексону в отдельности. Подобно последнему, Боб был мучительно стеснительным. Так же как Поллок, он происходил с Западного побережья. Мазервелла, как и Джексона, компания из «Уолдорфа» считала чужаком. (По мнению художников – завсегдатаев кафе, он был слишком богатым и чересчур образованным.) Ли ценила Боба очень высоко главным образом потому, что он был «большой фигурой» в мире искусства. У него прошли персональные выставки в галереях Пегги и Сэма Коотца. Две его картины были выставлены в постоянной коллекции Музея современного искусства. В 1946 г. музей отобрал его полотна для участия в престижной выставке «Четырнадцать американцев»[962]. Ли, давно ставшая экспертом по выискиванию людей, которые, как она думала, могли помочь Джексону достичь признания, считала Мазервелла одним из них. А вот Мария, жена Боба, молодая актриса с экзотической внешностью, стала для Ли источником серьезного беспокойства[963]. Начав карьеру миссис Джексон Поллок, Ли была отнюдь не склонна иметь в своем окружении кого-либо, кто угрожал той жизни, которую она намеревалась построить. В отличие от де Кунинга, Джексон не искал никого для быстрого секса. Но бесконечно влюбленная в него Ли считала, что ни одна женщина не может остаться к нему равнодушной и что каждая непременно попытается его соблазнить[964].

В апреле у Поллока проходила третья персональная выставка в галерее «Искусство этого века», и Ли с Джексоном пришлось на несколько недель вернуться в город. После закрытия выставки, когда они вернулись в Спрингс, ровно ничего не указывало на то, что их мучила ностальгия по Гринвич-Виллидж или что они хоть немного сожалели об отъезде из Нью-Йорка. На самом деле те весна и лето стали одним из самых счастливых периодов их жизни. Это был безмятежный сезон садоводства, кулинарии, консервирования овощей на зиму, катания на велосипедах и собирания моллюсков. Супруги завели собаку, которую назвали Джипом, и «дьявольскую» ручную ворону по имени Кар-Кар. Птица со временем научилась имитировать голоса гостей. (Мерседес, например, настаивала, что однажды, проснувшись утром в Спрингсе, услышала, как она за окном разговаривала разными голосами. Ворона повторяла разговоры, услышанные накануне[965].) Ли с Джексоном посадили в саду мимозу и заключили между собой соглашение. По нему жена должна была заниматься домом и садом, а муж – сажать растения и возделывать землю. А еще им пришлось прибраться в старом сарае за домом[966]. Оба сильно похудели и стали похожи на жердины, которые отделяли их участок от соседского. Но в своей грубой рабочей одежде супруги выглядели совершенно счастливыми, особенно Ли. «Это все было прекрасным новым опытом, – вспоминала она, – уютным, домашним и приносящим огромное удовлетворение»[967]. Их жизнь, хоть и была трудной и проходила в захолустье, в целом была спокойной, а эта пара крайне редко могла похвастаться таким состоянием. Об этом периоде они не переставали вспоминать позднее, когда каждая минута их жизни будет полна страданий и обид.

Пэтси Саутгейт, которая станет близкой подругой Ли в самое трудное для нее время, в середине 1950-х гг., говорила, что Ли дала Поллоку все то, чего он тщетно искал в собственной матери. А именно «полную преданность, ощущение исключительности и абсолютного главенства в ее жизни» плюс бонус в виде «сексуальной близости»[968]. Ли и сама признавала: в те ранние годы она была готова ради Джексона на все и даже больше, и, судя по всему, той весной это чувство было взаимным[969]. Между ними существовали истинное взаимопонимание и общность. Создавалось ощущение, что вместе они заняты чем-то большим, нежели каждый по отдельности. «Мы с Джексоном любили свое тихое уединение. Мы просто сидели и смотрели на пейзаж. Внутренняя тишина. А после ужина мы молча сидели на крыльце позади дома и любовались закатом. У нас не было потребности разговаривать. Мы не нуждались ни в каком общении, – рассказывала Ли. – То, что он пил и что с ним было невероятно трудно жить, – это совсем другое. Мне удавалось сохранять равновесие именно благодаря тем периодам передышки, в которые у нас было так много общего»[970].

В июне сарай наконец был полностью очищен, и Поллок перенес это шаткое строение в другое место. Теперь из окна их кухни открывался прекрасный вид на луг и затон. Позднее Джексон устроил в сарае свою творческую резиденцию. Ли тем временем перебралась в комнату наверху, где Поллок писал до этого[971]. Разделенные большим двором, в двух отдельных строениях, полностью погруженные в себя и свое воображение, вначале они писали на удивление похожие картины. В работах обоих художников отсутствовали узнаваемые образы. На холсте не оставалось неохваченного мастером пространства. Поставленные рядом, их полотна казались зеркальными отражениями друг друга, вплоть до каллиграфических линий и даже до безумия маленьких водоворотов, создающих ощущение бурления и тряски. «К сожалению, когда два человека живут вместе, как мы с Джексоном, они не могут не влиять друг на друга», – объясняла Ли[972]. Определить, кто из них начал писать в подобном стиле первым и кто на кого повлиял, было невозможно. Но Ли неоднократно говорила, что у Джексона прорыв произошел раньше. А значит, вероятнее всего, это она следовала его примеру. В любом случае, написанные в тот период картины были для Ли большой победой. Она три года билась над тем, что в итоге неизменно превращалось в грязную серую массу. А теперь наконец результат трудов стал радовать и вдохновлять художницу. «Я испытывала фантастическое облегчение, ведь что-то начало происходить после всего того времени, когда у меня не получалось ничего», – говорила Ли[973].

И все же эти новые работы, хоть и были огромным прогрессом, стали лишь шагом к становлению новаторского стиля Ли. Художнице удалось подняться над серой грязью, но пройдет еще много времени, прежде чем она сможет оторваться в своем творчестве от Поллока. А он уже находился на пути в стратосферу. Туда Джексона перенесут картины, написанные в ветхом сарае. Ли же вместе с искусствоведом Клементом Гринбергом позаботятся о том, чтобы весь мир признал эти полотна тем, чем они действительно являлись, – революционным искусством, возникшим по требованию времени.

Глава 14. Пробуждение

Сегодня создается впечатление – но это лишь впечатление, – что ближайшее будущее западного искусства, если таковое вообще есть, зависит от происходящего в этой стране.

Клемент Гринберг[974]

На протяжении лет шести, начиная примерно с 1946 г., Ли, Клем Гринберг и Поллок объединяли усилия в одном предприятии, которое, возникни оно в начале XXI в., называлось бы, скажем, «Корпорация Джексона Поллока». Ли и Гринберг считали Поллока величайшим художником своего поколения, даже лучшим художником США за все время их существования. Они охотно и с готовностью расходовали время и энергию на его поддержку. И она состояла не в чем ином, как в продвижении работ Джексона на рынке предметов изобразительного искусства. Но по тем временам такой подход был совершенно новым и непривычным. Другие жены тоже помогали своим мужьям-художникам, но в основном тем, что ходили на работу и обеспечивали их средствами к существованию. А те, в свою очередь, могли заниматься живописью или скульптурой. И у других критиков и искусствоведов тоже были любимые художники, но они редко соглашались поставить на кон ради них свою репутацию так же смело, как это сделал Гринберг ради Поллока. В сущности, Ли и Клем невольно формировали две основные роли для будущих профессионалов в сфере искусства: менеджера и специалиста по связям с общественностью.

Ли познакомилась с Гринбергом в 1937 г. на литературной вечеринке в квартире Мэй Табак и Гарольда Розенберга[975]. Клему тогда исполнилось 30 лет. Он был на год старше Ли и, как и она, происходил из семьи евреев-иммигрантов (только его родители были польскими евреями; они приехали в США из Литвы). Гринберг родился уже в Бронксе, но потом отец перевез семью в Виргинию, где открыл по франшизе фирменный магазин одежды. А значит, когда Клем вернулся в Нью-Йорк, у него был южный акцент, гармонировавший с его мироощущением и внешностью ничуть не лучше скверно подобранного костюма. Рано полысевший, с вечной сигаретой в руке и карими глазами, живость которых отражала непрекращающееся движение его мыслей, Клем был активным, беспокойным и любил поспорить. Словом, он относился к интеллектуалам того типа, которых могла удовлетворить только среда Манхэттена[976]. Еще подростком он заинтересовался искусством, но потом прекратил творить из-за личного кризиса. Затем парень попробовал свои силы в поэзии. Однако его карьера и на этой ниве скоро закончилась. Ведь первое же опубликованное юношей стихотворение оказалось плагиатом. Клема привлекал бизнес, но при этом он не хотел, чтобы его жизнь хоть сколько-то походила на банальное существование практичного предпринимателя. Блестящий, воинственный, а порой даже склонный к эмоциональному насилию, он видел свое место только среди творческих людей. Клем верил, что удовлетворить его может только жизнь интеллектуала. В итоге через своего двоюродного брата он влился в кружок Гарольда Розенберга, состоявший из подобных людей. Через них Гринберг со временем познакомился с Ли[977].

Клем тогда был разведен и имел одного сына. Он работал в Таможенной службе США в нью-йоркском порту и вел жизнь холостяка в Гринвич-Виллидж. Иными словами, он существовал в непосредственной близости от художников, но частью их мира не был. Эту ситуацию изменила Ли, представив Гринберга своим друзьям-коллегам. Судьбоносным для Клема стало знакомство с Гансом Гофманом и посещение его пятничных вечерних лекций[978]. (Не зря Клем называл Ганса «по всей вероятности, самым значимым преподавателем искусства среди наших современников»[979].) Счастливая комбинация интенсивного погружения в мир расцветающего современного искусства Нью-Йорка с жадным чтением через два года привела к тому, что Клем Гринберг начал формулировать новую эстетическую теорию. Он представил ее публике в статье, написанной в 1939 г. для журнала, в котором в то время печатались самые яркие звезды интеллектуальной вселенной Нью-Йорка, – Partisan Review. Статья под названием «Авангард и китч» в одночасье сделала Гринберга знаменитостью как среди авторов, так и среди художников[980].

Клем писал, что европейские авангарды середины XIX в. перерезали «золотую пуповину», ранее соединявшую их с великим патроном – правящим классом. Это позволило им стремиться к собственному эстетическому идеалу без оглядки на то, как к этому отнесутся те, кто платит. Именно такой радикальный отход от прежних целей искусства Гринберг счел причиной появления последующих поколений творческих новаторов: Сезанна, Пикассо, Матисса и пр. Эти художники черпали «вдохновение главным образом в материале, с которым работали», а не в том, что изображали. При этом Клем предупреждал о наличии в культуре «арьергарда», который он назвал «китчем» и который являлся противоположностью авангарда. Китч в живописи – то, что производится на потребу толпе и базируется на давно проверенных формулах. Такое искусство не бросает потребителю никакого вызова, ибо его задача состоит лишь в том, чтобы угождать[981]. Гринберг писал свою статью, когда гитлеровские войска уже начали свое продвижение вглубь Европы. В числе прочего он рассмотрел то, как правительства манипулируют своими гражданами через культуру китча. По словам Клема, завоеватели – «крушители статуй», – уничтожив то, что ранее считалось великим и красивым, сразу же стараются придумать и изобрести новую культуру, которая позволила бы им лучше контролировать побежденные народы. Гринберг утверждал: авангардное искусство оскорбительно для «крушителей статуй» того времени – фашистских правительств – не только потому, что оно сложно для понимания, но и из-за его «невинности»[982]. Для такого произведения характерна чистота, которую не способен контролировать никто, кроме художника, его создавшего.

Вскоре после публикации этой статьи Гринберг стал редактором Partisan Review, а также художественным критиком The Nation. Сфера изобразительного искусства была для этих журналов относительно новой темой. Для них писали музыкальные, театральные и литературные критики. Тем не менее живопись и скульптура оставались практически неохваченными, ведь до поры до времени считалось, что в США в этой области не происходило ничего действительно заслуживавшего внимания[983]. Но с прибытием известных европейских художников, спасавшихся от ужасов войны, художественный мир США стал намного ярче. Приток новой энергии ощутили и американские музеи. Их внезапно заполнили серьезные работы, которые предоставлялись коллекционерами и художниками на хранение. А потом в поле зрения попали и местные, нью-йоркские художники, творчество которых во всех смыслах относилось к авангардному искусству в трактовке Гринберга. Произошло это в основном благодаря тому, что редакторы и авторы из крупных журналов зачастили в заведения Гринвич-Виллидж, где собирались художники. В результате представители печати получили превосходную точку обзора для наблюдения за развитием американского авангарда. Клем через Ли познакомился со многими художниками и привык к их манере речи, о чем бы те ни говорили: о работе, о манипуляциях с холстом и т. д. «Я чувствовал, что знаю искусство изнутри», – утверждал он[984]. Клем надеялся оставить след в истории. Однажды он прямо признался другу, что хочет стать «великой личностью», которая «ослепляет, а не бывает ослеплена блеском других». Для такого человека современное искусство было бесценной целиной, только и ожидавшей интеллектуала – пионера, который ее вспашет[985]. В 1942 г. Гринберг стал штатным критиком-искусствоведом The Nation. В особом стиле, который вдохновит не одно поколение будущих критиков, он начал писать о том, что делали на своих ветхих чердаках пока еще никому не известные художники с Манхэттена.

В суматохе и бурной деятельности, которой сопровождалась новая карьера Клема, они с Ли на время утратили связь друг с другом. Однако в январе 1942 г., через несколько дней после выставки в мебельном магазине Макмиллена, они случайно столкнулись на улице возле Таможенной службы США. Там все еще работал Гринберг, так как жалованье критика было скудным, если вообще предполагалось. Был шумный зимний день. Ли сопровождал незнакомый молодой человек в фетровой шляпе и толстом, теплом пальто. Она обменялась с Гринбергом горячими приветствиями, после чего сказала: «Знакомься, это Джексон Поллок… он станет великим художником». Ошеломленный Гринберг тогда подумал: «Не лучший способ представить человека»[986]. После этого их общение опять прервалось более чем на год. Клема призвали в армию, и он какое-то время служил на разных военных базах в США. Например, Гринберга отправили в довольно странный лагерь в Оклахоме, где он охранял 300 нацистских военнопленных. Они были убеждены, что Гитлер скоро вторгнется в Америку ради их освобождения. Почти все время немцы отрабатывали строевой шаг и практиковались в нацистских приветствиях и криках «Хайль Гитлер», чтобы подобающим образом встретить фюрера, когда тот прибудет[987]. К осени Клема перевели в другой лагерь, в Мичигане, где он пережил личную трагедию и нервный срыв. Девушка Гринберга Джин Коннолли, та, кого он называл «великой страстью» своей жизни, прислала ему письмо, в котором объявила о намерении выйти замуж за другого[988].

Демобилизовавшись, Гринберг в сентябре 1943 г. вернулся в Нью-Йорк и в The Nation. И успел как раз вовремя, чтобы написать рецензию на первую выставку Поллока, прошедшую в ноябре в галерее Пегги. Клем «похвалил» Поллока за способность извлечь «что-то позитивное из мешанины цвета», но обвинил в излишней претенциозности при выборе названий для полотен. Он также отметил, что Поллок «принимает заказы, которые не способен выполнить», пытаясь писать крупномасштабные картины. Однако, несмотря на эти негативные комментарии, увиденное заинтересовало Гринберга. Давая оценку небольшим картинам Джексона, Клем заявил, что это одни из самых сильных абстракций американских художников, которые он когда-либо видел[989]. Тот обзор стал первой статьей из целой серии материалов, написанных Клемом о Джексоне. Эти заметки привлекли внимание общественности к ним обоим. Их карьеры во многих отношениях развивались синхронно: Джексон добился признания как художник примерно в то же время, когда Клем сделал себе имя как автор. В 1945 г. уже гораздо более уверенный в себе Гринберг описал уже меньше сомневавшегося в своих силах Поллока как «самого сильного художника своего поколения и, возможно, величайшего из мастеров со времен Миро»[990].

Гринберг работал не покладая рук. В 1944 г. он писал для журналов: Partisan Review, The Nation, Politics, британского Horizon, сюрреалистического Dyn, The New Republic и Contemporary Jewish Record[991]. Но, пока Ли с Поллоком жили на Восьмой улице, он мог мимоходом заглянуть к ним, чтобы посмотреть, над чем они работали. Вначале эти посещения объяснялись чисто профессиональным интересом: Клему было чему поучиться у Ли, и он был очарован увиденным в мастерской Джексона. Но в 1946 г., уже в Спрингсе, их взаимоотношения стали более личными, и между Ли, Клемом и Джексоном завязалась крепкая дружба[992]. Впрочем, словосочетание «крепкая дружба» недостаточно точно описывает характер их взаимодействия. Это было поистине историческое сотрудничество, превратное представление о котором проистекало из спокойного и незаметного начала этих отношений. Гринберг впоследствии вспоминал:

Мы с Ли и Джексоном могли сидеть у них за кухонным столом и разговаривать часами, иногда дни напролет. Джексон обычно говорил мало, мы пили много кофе. Я знаю, что сейчас это звучит как часть мифа. Мы сидели часами и ложились спать часа в три-четыре утра… Поллок был на редкость простым, бескорыстным парнем. Правда-правда. Я вовсе его не идеализирую. Для него было совершенно немыслимым делать что-то только потому, что это могло принести ему какую-то выгоду. Да, пьяным он вел себя совершенно невыносимо. Но трезвым был отличным парнем, и это и был настоящий Джексон Поллок…[993]

А самым важным человеком для его творчества всегда оставалась Ли. У нее был наметанный глаз, совершенно беспощадный. Джексон много говорил об искусстве с Ли… и со мной, когда она была рядом. Он крайне нуждался в ней[994].

В течение двух лет после переезда Поллоков в Спрингс картины Джексона участвовали в выставках в Нью-Йорке, Сан-Франциско, Чикаго, Цинциннати и Вашингтоне, а одну работу даже купил Музей современного искусства. Правда, у них с Ли не нашлось денег, чтобы отметить это событие[995]. Впрочем, чуть ли не демонстрируя чудо умножения хлебов и рыб, они по-прежнему умудрялись организовывать застолья для друзей. Обычно подавались моллюски, выловленные Поллоком в заливе, яблочные пироги, испеченные им же, и овощи с огородика Ли[996]. Среди других в Спрингс тем летом приезжали Билл де Кунинг и Милтон Резник. Они хотели посмотреть, над чем работали Поллоки. Чем занимался Джексон в своем сарае, было понятно сразу: он готовился к своей последней экспозиции в галерее Пегги Гуггенхайм. Как и французские художники, вместе с которыми она приехала в США, женщина решила вернуться в Европу. Но перед отъездом Пегги согласилась устроить в январе 1947 г. последнюю выставку картин Джексона[997]. А вот никаких признаков творчества Ли Милтон, оглядывая дом на Файерплейс-роуд, так и не нашел. «Я спросил Билла: “Интересно, почему Ли не пишет?” – вспоминал потом Резник. Он ответил: “Поллок не хочет”»[998]. А значит, в то время как профессиональная репутация Джексона укреплялась, по Нью-Йорку ползли слухи о том, что Ли бросила живопись. И кажется, никто так и не удосужился подтвердить или опровергнуть их, обратившись к ней самой. Ли потом вспоминала:

Меня обижали [эти слухи], но я ничего не могла с ними поделать. Некоторые мои картины висели у всех на виду, и если они их не видели, то изменить это было не в моих силах… К счастью, у меня нашлись внутренние силы, которые помогли мне это пережить… Скажу только: если бы Джексон в тот период хоть на одну секунду меня подвел, не думаю, что у меня это получилось бы. Именно благодаря тому, что он никогда не предавал меня в своем отношении ко мне как к художнику, я смогла… через все это пройти[999].

На самом деле как раз в тот момент, когда Билл авторитетно заявлял Милтону, что Ли отложила кисти, она стояла на пороге своих самых важных достижений в творчестве.

Даже когда теплая осень перешла в холодную раннюю зиму, Джексон, натянув на себя все, что было, каждый день шел писать в свой сарай. Ли продолжала работать на втором этаже. Но в конце концов стало слишком холодно, чтобы делать это с комфортом, и женщине пришлось вернуться на первый этаж. Она рассказывала: «Но я не могла писать в гостиной, она была слишком открытой… ну, знаете, никакой приватности, ты не можешь закрыть дверь, и поэтому… кажется, это Джексон однажды спросил: “Слушай, а почему бы тебе не попробовать мозаику?”»[1000]. В годы участия в Федеральном художественном проекте Управления общественных работ Поллок занимался мозаикой. У него осталось немного фрагментов стекла и изразцов, которые он собрал для своего произведения, но не использовал. Джексон отдал их Ли вместе со старым огромным – более метра в диаметре – колесом от телеги. Художница использовала его как раму для деревянной доски, ставшей ее рабочей поверхностью. Ли начала приклеивать к доске кусочки битого стекла и плитки, ключи, монеты, гальку и украшения. В результате получилась яркая, кружащаяся цветовая масса, очень похожая на одну из ее картин[1001]. Работая с маслом на холсте, Ли любила разбивать пространство линиями и формами. То же самое она сделала и в своей мозаике. На холсте Краснер запускала процесс движения энергичными завитками-водоворотами. Это она повторила и на столешнице. Работая на холсте, она часто покрывала яркими мазками самый край картины. И смотревший на полотно человек видел на нем не тот или иной объект, пейзаж или портрет, а живопись как таковую, во всей ее красе, чистую и простую. Мозаичный стол Краснер получился точно в таком же стиле: ни начала, ни конца, ни центра, на котором фокусировался бы взгляд. Глядя на эту работу, невозможно было не потеряться в ее динамизме. В том году Ли сделала еще один мозаичный стол. Но, главное, она, разбуженная новым творческим опытом, вернулась к живописи. Мозаика указала художнице путь к собственному стилю в живописи и помогла наконец оторваться в творчестве от Поллока.

«Они состояли из чего-то вроде моих собственных безумных посланий, – говорила Ли о живописных работах, начатых ею в 1947 г., – которые я адресовала сама не знаю кому. Я сама не могла их прочесть, и меня это нисколько не тревожило»[1002]. Краснер наносила масляную краску густыми, плотными мазками с помощью шпателя. В результате ей удалось добиться практически полного сходства с мозаикой. Художница не работала за мольбертом, а клала натянутый на раму холст на стол (опять же, точно так же, как если бы она трудилась над мозаикой), чтобы смотреть на него сверху вниз и писать по всей поверхности[1003]. Картины были на редкость энергичными, хорошо прописанными, с массой небольших элементов, которые вместе превращались в яркий калейдоскоп цвета. Ли назвала эту серию «Миниатюры». На полотнах не было никаких распознаваемых объектов, фигур или сцен – только микроскопический водоворот самой жизни, рисуемый в воображении зрителем. «Во всем этом было что-то удивительно новое, как глоток свежего воздуха, некая неосознанная свобода, – говорил художник Джеймс Брукс. – Стравинский говорил, что “без ограничений невозможно изобретать по-настоящему”. У Ли были ограничения, которые всегда приходят к художнику вместе с глубоким знанием правил живописи. Но ей хватило силы духа, чтобы преодолеть их в своем воображении»[1004].

Ли нравилось думать о работах, написанных ею в первые годы жизни в Спрингсе, как о «контролируемом хаосе»[1005]. А еще она называла их своими личными иероглифами. Женщина была очарована каллиграфией – персидской, арабской, кельтской – и часто ходила в Библиотеку Моргана на Манхэттене рассматривать старинные манускрипты. Даже ребенком Краснер обожала иврит «визуально», хоть и не умела на нем читать. Когда пришло время писать «Миниатюры», Ли делала это так, как читают на иврите, – справа налево[1006]. Первые картины этой серии напоминали ювелирные украшения. Большинство из них были на редкость изысканными и небольшими, со стороной около 60 сантиметров. Эти полотна стали своего рода мостиком между давними традициями письменности и искусства и будущим, в котором характерные черты абстрактной живописи станут для светского общества таким же откровением, каким была живопись эпохи Возрождения для человека религиозного. Однажды Гринберг увидел одно из ранних полотен серии «Миниатюры» под названием «Полдень», о котором сама Ли говорила, что «это точно хорошая картина». Он отреагировал немедленно, точно охарактеризовав это произведение: «Жарко. Свариться можно». «А мне для поддержки нужно было совсем немного», – признавалась потом Ли[1007]. И действительно, благодаря тому коротенькому комментарию, брошенному Клемом между делом, художница еще не один год гордилась своим творчеством.

Выставка Джексона, состоявшаяся в январе 1947 г. в галерее Пегги «Искусство этого века», имела большой коммерческий успех, но стала последней в рамках их сотрудничества. В мае Пегги уехала в Венецию[1008]. После ее отбытия найти галерею, готовую выставлять работы Поллока, было чрезвычайно трудно. Его произведения отличались определенной спецификой: к этому времени Джексон начал включать в них окурки, монеты, кнопки, нитки и песок. Вдобавок огромной проблемой было его пьянство. Существовало два Джексона Поллока. Один – и как художник, и как человек – всегда готовый прийти на помощь, приятный, уважительный, лиричный. Другой – жестокий и грубый пьяница и сквернослов. Иногда хватало одного-единственного алкогольного напитка и пары секунд, чтобы Поллок № 1 превратился в Поллока № 2[1009]. Так что никто из владельцев галерей, выставлявших работы авангардистов, не желал рисковать и идти на сотрудничество с этим художником. Однако, на его счастье, в 1946 г. выпускница института благородных девиц из богатой аристократической семьи, владевшей домами в Нью-Йорке, Ньюпорте и Палм-Бич, открыла новую галерею на 57-й улице. Женщина оказалась достаточно смелой для того, чтобы дать Джексону шанс[1010].

Вообще-то теоретически, исходя из ее данных, сложно было найти менее вероятного кандидата на деловые взаимоотношения с Поллоком, нежели Бетти Парсонс. Но эта женщина не была ни синим чулком, ни бизнес-леди. (Однажды она заявила: «На самом деле во мне нет ничего обывательского».) Она, как и Пегги, отвергла традиции высшего общества. Но, в отличие от яркой, роковой женщины, миссис Пегги Гуггенхайм, Бетти выглядела сдержанно и консервативно (никакого макияжа, туфли без каблуков, элегантные, сшитые на заказ костюмы). А еще она любила женщин[1011]. К тому же Бетти сама была скульптором и в свое время работала в Париже с Джакометти. Она смогла разглядеть за большими недостатками сотрудничества с Джексоном один жирный плюс. А именно то, что, согласившись, она получила бы возможность поддержать художника, творчество которого ее восхищало. «Я родилась с даром влюбляться в незнакомое, – говорила Парсонс. – По сути, то, что я сама была художником, давало мне большое преимущество перед другими арт-дилерами. Ведь я видела суть вещей раньше них. Большинство арт-дилеров любят деньги. Я же обожаю живопись»[1012].

И вот Бетти с художником Барни Ньюманом, который ее консультировал, отправились в Спрингс повидаться с Джексоном и Ли. «В какой-то момент он просто сел на пол и нарисовал для меня прекрасный рисунок, который я назвала “Балетом насекомых”. Картина была такой живой! – вспоминала Бетти о той встрече с Джексоном. – Он меня просто очаровал. Я сказала, что хочу заполучить его картины в свою галерею»[1013]. Пегги согласилась продолжать еще год выплачивать Поллоку ежемесячную стипендию, чтобы у него были средства на занятие живописью. Но Бетти нужно было подписать с ней контракт, по которому она соглашалась представлять публике и включать в выставки его работы. В течение всего того года Пегги получала бы все доходы от продажи уже готовых работ Джексона, равно как и все созданные на тот момент картины, которые не продались бы. А Бетти могла претендовать на комиссию с продажи его новых полотен. Парсонс эти условия устроили[1014].

Галерея Бетти была не единственным новым выставочным залом в городе. На глазах менялась 57-я улица. После войны карманы американцев оказались полны наличных, но им не на что было тратить деньги. Ведь предприятия, выпускавшие товары народного потребления, которых так жаждали простые люди, в прошлые годы производили оружие и военную технику и еще не были полностью переоборудованы под гражданские нужды. И поэтому, ожидая своей очереди на покупку нового автомобиля или холодильника, некоторые решались потратить пару-другую долларов на произведение искусства. Например, один брокер с Уолл-стрит, когда его спросили, почему он и другие начали коллекционировать картины, ответил: «Ну, просто это модно… так же как поле для мини-гольфа»[1015]. Однако этим, конечно же, дело не ограничивалось. В годы войны многочисленные патриотические программы музеев привлекли в их залы новую аудиторию. Их экспозиции начали восприниматься как прославляющие Америку, а не как мавзолеи давно усопших европейских мастеров или хранилища артефактов, коими их считали прежде. Нью-йоркский Музей современного искусства занял четвертое место в рейтинге самых популярных туристических объектов, посещаемых американскими солдатами в увольнении[1016]. В условиях повышенного внимания к искусству 1945-й стал благополучным годом для галерей, продавших рекордное количество произведений. Хотя в основном покупали европейские работы либо американские версии европейского искусства, находились смельчаки, приобретавшие картины художников, которые жили и работали в Нью-Йорке. Все они были коллекционерами-новичками в возрасте до 45 лет. Эти люди почувствовали, что в американском искусстве что-то происходит, и хотели «стать важной частью этого процесса на самом раннем этапе»[1017].

Большинство галерей, открывшихся после войны, авангардным искусством совсем не интересовались. Но в некоторых выставочных залах все же демонстрировалась комбинация произведений признанных мастеров и пары-другой работ новичков. Большего владельцы галерей не могли себе позволить по коммерческим соображениям. Так, Сэм Коотц имел возможность представлять вниманию публики работы нью-йоркских художников вроде Мазервелла только потому, что неплохо зарабатывал на продаже полотен Пикассо[1018]. А Жюльен Леви рискнул пригласить к сотрудничеству Горки только после того, как его галерея накопила солидную клиентскую базу коллекционеров, собиравших произведения сюрреалистов[1019]. Впрочем, если работы нью-йоркских авангардистов-мужчин принимались к выставкам с неохотой, то о произведениях местных художниц и речи не шло. (Коотц, например, прямо говорил, что никогда не станет приглашать участвовать в выставках женщин, потому что «от них одни неприятности».) Для тогдашних коллекционеров и, соответственно, для арт-дилеров, чье благосостояние от них зависело, слово «гений» было применимо исключительно к художнику-мужчине[1020].

Женщины, со времен Федерального художественного проекта работавшие в Нью-Йорке на равных с коллегами противоположного пола, но, в отличие от них, в полной безвестности, уже имели некоторое представление о том, как может измениться восприятие их как художников. В частности, такое случилось с приходом в город сюрреалистов. Они преклонялись перед женщинами и делали их объектом своего творчества, прежде всего чтобы лучше сдерживать и контролировать их. Некоторые американские мужчины переняли такое отношение. Тем не менее широкого распространения оно не получило и не оказало на общество сколько-нибудь заметного влияния, разве что вызывало раздражение. Безусловно, проявления сексизма на личном уровне не могли помешать самовыражению истинной художницы. Другое дело – предвзятость со стороны галерей и музеев на уровне институциональном. Такое отношение коллекционеров и арт-дилеров лишало художницу возможности демонстрировать свое творчество людям. В результате складывались две касты: профессионалов музеи и галереи выставляли, а любителей нет. При этом женщин огульно относили ко второй, бесправной категории.

Один критик, написавший рецензию о первой крупной выставке скульптора Луизы Невельсон, своим примером весьма точно проиллюстрировал отношение официального мира искусства к творцам-женщинам. Без тени смущения он сообщил: «Мы узнали о том, что автор – женщина, как раз вовремя, чтобы успеть умерить свой энтузиазм. А ведь в противном случае мы могли бы начать восхвалять эти скульптуры как созданные одним из великих творцов современности»[1021]. Очевидно, в такой обстановке только женщина-художница из очень прочного материала могла продолжать заниматься любимым делом. Порой казалось, чем сильнее разрастался мир искусства, тем меньше в нем оставалось возможностей для женщин. Ли как раз тогда начала создавать свои лучшие произведения. И ее надежды на участие с этими работами в выставках с каждым днем становились все более призрачными. Но Краснер не опускала рук. Она вспоминала:

Я не могла выбежать на улицу и начать в одиночку бороться против сексизма в мире искусства, и еще продолжать писать, и по-прежнему оставаться в роли миссис Поллок. Сделать так много было не в моих силах. Для меня самым важным было то, что я была способна работать… Для этого нужно смести со своего пути очень много постороннего, иначе заблудишься в джунглях[1022].

Безусловно, проблемы были не у одной Ли. Жизнь художника, любого из них, была весьма трудной. Они не получали каких-то существенных вознаграждений и преимуществ, если, конечно, не считать самого важного, то есть удовлетворения потребности в творчестве. В мире официального искусства, включавшем галереи, художественные коллекции и музеи, который нью-йоркские авангардисты унаследовали в конце 1940-х гг., мужчины – живописцы и скульпторы – тоже испытывали трудности. Но их проблемы не шли ни в какое сравнение с тем, что приходилось преодолевать их коллегам-женщинам. Общество могло издеваться над работами мужчин и стыдить их, считая бездельниками. Но они могли рассчитывать на признание хотя бы в форме насмешек. Женщинам же каждой клеточкой своего естества приходилось бороться за то, чтобы их не игнорировали[1023]. В трактате о мужчинах и женщинах в США, опубликованном в начале войны, Перл Бак писала:

Талантливая женщина… должна обладать, помимо своего таланта, необычайной мотивирующей энергией… чтобы задействовать все свои силы. Подобно талантливым мужчинам, талантливые женщины – существа на редкость целеустремленные. Они просто не способны ни предаваться безделью, ни растрачивать по мелочам жизнь и время, ни мириться с неудовлетворенностью. Они обладают редчайшим даром, даром единства цели… Такие женщины жертвуют, сами того не осознавая, тем, что так дорого многим другим представительницам их пола: развлечениями, обществом, социальными играми разного вида. Вместо этого они выбирают одиночество, глубокие мысли и чувства и, как следствие, выражение в творчестве.

«Ради чего все это?» – спросит какая-то другая женщина. Возможно, ради… искусства. Ведь оно когда-то подняло всех нас над интеллектуальной и духовной дикостью[1024].

Ли была той самой целеустремленной женщиной, которая сосредоточила всю свою жизнь исключительно на творчестве. Но она занималась искусством не только своим, но и своего мужа. Краснер жила и все делала за двоих, что, по сути, было вполне естественным для женщины ее темперамента и ее поколения. А вот начиная с поколения Элен некоторые молодые женщины, шедшие по стопам Ли, но бывшие дочерями совсем другого времени, наотрез откажутся довольствоваться местом в относительной тени мужчины. Как бы сильно они ни уважали Ли, она будет служить для них ярким примером того, чего делать не надо. Нью-йоркский мир искусства был многолюдным и ярким; разговоры, которые там велись, – искрометными. А еще его представителями создавались замечательно неожиданные произведения. И женщины хотели быть частью всего этого. Они требовали, чтобы их услышали, какой бы ни была цена.

Глава 15. Вместе и врозь

Единственный способ для женщины, как, впрочем, и для мужчины, найти себя и познать себя как личность заключается в самостоятельном творчестве.

Бетти Фридан[1025]

Билл вместе с братом Элен Конрадом, выбиваясь из сил, тащили холодильник на пятый этаж, в новую квартиру де Кунингов на Кармин-стрит. Это была единственная вещь, которую они привезли с собой, – кроме мольбертов и рам, а также одежды и линолеума, – после того как их выселили с чердака на 22-й улице. Их новое место жительства обладало городским минимумом комфорта: полторы комнаты, с горячей водой, но без отопления, ванна на кухне и повсюду полчища тараканов[1026]. Слава богу, в квартире был портативный обогреватель, работавший на керосине. Однако им и еще холодильником все удобства и ограничивались. После того как первая и единственная попытка Билла свить гнездо столь быстро и ужасно провалилась, Билл совершенно не жаждал ремонтов и переделок. Он только установил двухметровое зеркало, чтобы создать в помещении иллюзию пространства[1027]. Элен, для которой явления под названием «депрессия» попросту не существовало в природе, сделала вид, что всё в порядке. По ее словам, квартира, конечно, оставляла желать лучшего, но зато могла похвастаться «потрясающим видом на Седьмую авеню»[1028].

Все дети из семейства Фридов были склонны брать на себя роль спасителя, и Конрад не составлял исключения. Высокий, ужасно худой и ни в коем случае не боец, он потерял зубы в драке, придя на помощь прохожему, на которого напал бандит[1029]. Из-за этого его не взяли в армию. Когда Билл и Элен переехали на Кармин-стрит, юноша решил вновь стать спасителем, но на этот раз их брака. Ради этого он неустанно подталкивал нерадивую сестру на путь исполнения традиционных женских обязанностей. Безусловно, Конрад как никто другой знал: в этом деле у него столько же шансов на успех, сколько и в драке с грабителем. Тем не менее он считал себя обязанным хотя бы попытаться. Братья и сестры Элен очень сблизились с Биллом, и, возможно, Конрад боялся, что отчуждение между Биллом и Элен, возникшее после ее поездки в Провинстаун, перерастет в формальный разрыв. И тогда Фриды не смогут с ним нормально общаться.

Конрад начал кампанию по спасению брака де Кунингов с того, что натянул на крыше дома на Кармин-стрит бельевую веревку. Теперь Элен могла стирать одежду в ванной и сушить ее там. Заинтригованная новым опытом, она с энтузиазмом постирала несколько рубашек мужа и повесила на крыше. Через полгода Конрад с раздражением обнаружил те же рубашки, только сильно посеревшие, развевающимися на ветру на той же веревке[1030]. Его сестра упорно отказывалась меняться, оставаясь такой, какой была. И это выводило из себя тех, кто требовал, чтобы она в свои 28 «наконец повзрослела» и стала ответственной женщиной и настоящей женой хорошего художника. Элен просто не могла быть ни тем ни другим, особенно в том виде, в каком эти роли определялись в те далекие времена.

После окончания Второй мировой войны американским женщинам не только отказали от оплачиваемой работы, но и в очередной раз предложили забыть о независимости в любых ее проявлениях, которыми они наслаждались в годы массовой мобилизации. Вместо этого, как писал журнал House Beautiful, женщина должна была позволить мужу восстановить свою власть над ней и опять занять место хозяина в их доме. «Он снова главный! – вкрадчиво вещал журнал, обращаясь к женщине. – А ваша роль в переделке этого человека состоит в том, чтобы максимально приспособить свой дом к его потребностям. Нужно понять, почему он хочет, чтобы все было именно так, и забыть о собственных предпочтениях». Два психиатра, написавшие бестселлер для послевоенной женщины, утверждали: «Она должна быть готова встретить мужа и стать его духовной компаньонкой. Она должна ждать его во всеоружии, принаряженная и накрашенная, как для своей первой вечеринки»[1031]. В мюзикле Ирвинга Берлина «Хватай пушку, Энни!», гремевшем на сценах Америки в 1946 г., всячески высмеивались женщины, которые вошли в мир мужчин и хотели там остаться. В одной из песен описывался идеал «новой женщины»: «Та, на ком я женюсь, должна быть куколкой, которую можно носить на руках»[1032], [1033].

Чтобы играть роль жены художника в общепринятом понимании, требовалось самоотречение, на которое Элен была просто неспособна. По словам Ли, некоторые женщины, вышедшие замуж за художников, «никогда не открывали рта. Тебе оставалось только гадать, есть ли у них вообще собственное мнение»[1034]. Другим отводилась «второстепенная» роль добытчиц. Хотя многие из этих женщин радовались возможности работать вне дома. «Они гордились тем, что могли зарабатывать на достойную жизнь себе и мужу, и на самом деле о подавлении и речи не шло», – говорила Джин Балтман, жена художника Фрица Балтмана[1035]. Однако их карьера никогда не предполагала занятия искусством. А Элен хотела только этого, даже несмотря на упреки друзей. Те говорили, что она должна была уделять больше времени и сил поддержке Билла. «Элен хотела того же, чего и [Билл]. Ее желанием было иметь мастерскую и карьеру», – говорил Конрад[1036].

После переезда на Кармин-стрит Билл и Элен пришлось устроить свои мастерские в разных углах квартиры. Для того чтобы работать в отдельных комнатах, места не хватило. И они обеспечили приватность, развернув мольберты в противоположные стороны. Но ни один не смог писать в такой обстановке. Билл запомнил одну арию из «Волшебной флейты» и теперь постоянно насвистывал ее, работая над картиной. (Будущий помощник Билла Эдвард Либер подчеркивал, что это была ария Царицы ночи, начинавшаяся словами «В груди моей пылает жажда мести!».) А если у него что-то не получалось, Билл носился по комнате, опрокидывая стулья, швыряя кисти, ругаясь и пиная все вокруг[1037]. К Элен у него тоже были претензии. Он говорил, что она пишет, как Горки. У них действительно был совершенно разный подход к работе. Билл работал пять минут и потом смотрел на то, что сделал, по 20 часов, по словам Элен. А та яростно наносила мазки на холст, а в какой-то момент внезапно останавливалась и тут же переходила к какому-нибудь другому занятию[1038]. Однажды Элен отпихнула Билла со своего пути и объяснила такое поведение словами: «У меня чертов дедлайн». Билл парировал: «Не поминай черта всуе в этом доме»[1039]. Короче говоря, в такой тесноте они не могли нормально общаться. «И у них начались постоянные конфликты по поводу того, кто имеет право работать в квартире, а кто нет», – вспоминал Йоп Сандерс[1040].

В итоге Билл решил, что ему нужна отдельная мастерская. Ему удалось найти подходящее, по его мнению, помещение на втором этаже здания напротив церкви Благодати на Четвертой авеню. Конрад описывал его как «холодное, грязное и заброшенное». А при стоимости 35 долларов в месяц помещение было еще и слишком дорогим. Квартиру на Кармин-стрит они снимали за 18 долларов. С учетом этого получалось, что супруги платили за оба места больше, чем за чердак на 22-й улице, с которого им пришлось съехать из-за дороговизны. Однако на кону стоял творческий настрой[1041]. Так что новое распределение устраивало их обоих.

Впервые в жизни у Элен появилась персональная мастерская, где она могла целиком и полностью отдаться процессу живописи. Теперь ничто не мешало художнице отправиться в мир за пределами реальности, где время останавливалось и вся деятельность прекращалась. Лишь рука боролась с кистью и цветом, перенося на холст образы, нарисованные воображением, воспарившим над обыденностью. И вот, обретя свободу и оказавшись одна в комнате с двухметровым зеркалом, которое Билл установил в их квартире, Элен начала писать самый очевидный из всех доступных ей объектов – саму себя. В 1946 г. у нее начался год автопортретов[1042]. Это был важный и в высшей мере освобождающий опыт. Женщине не приходилось больше беспокоиться о реакции натурщика (-цы) на ее работу. Пытаясь извлечь что-то новое из векового искусства портрета, она могла делать столько проб, сколько ей хотелось. Но при этом, практически на подсознательном уровне, с ней происходило кое-что еще.

Пока Элен изучала себя в зеркале, перенося свое отражение на холст в собственной интерпретации, она пыталась также нащупать собственный творческий путь. Миссис де Кунинг, безусловно, уже сформировалась как социальная личность, независимая от Билла, но с творческой точки зрения все еще оставалась под сильным влиянием мужа. Элен сама с присущей ей прямотой описывала себя как его увлеченную и преданную ученицу. Ведь художники во все века привязывались к уважаемому учителю и черпали вдохновение в его творчестве[1043]. Однако такого рода отношения неизбежно порождали грызущее чувство творческой неудовлетворенности. Элен, конечно, не надеялась превзойти Билла в живописи – слишком уж высоко она ценила его неповторимый талант. Тем не менее она тоже хотела создавать «что-то уникальное». «Не думаю, что художники когда-нибудь открыто говорят, что намерены создать новое искусство, – объясняла Элен. – Но что бы ни делал любой мастер в своей студии, он всегда нацелен на создание чего-то нового. Ведь если ты повторяешь уже сделанное кем-то ранее, в твоих занятиях нет никакого смысла»[1044]. А между тем женщина-художница, вышедшая замуж за художника, очень сильно рискует в какой-то момент начать имитировать творчество мужа. Жермен Грир описывала этот феномен, который она считала «старым, как сама живопись», следующим образом:

Женщины очень часто любят тех, кем восхищаются. Восторгаясь, они подражают им. В результате этого имитирования их затягивает в миф о мастере, в котором они являются самыми пылкими поклонницами объекта обожания. Вероятно, художница начнет взвешивать все обстоятельства и рисковать своим сексуальным счастьем, вступая в постоянную конкуренцию или борьбу за свою свободу. И тогда внешний мир получит возможность хотя бы догадываться о том, что на кону стоит ее индивидуальный талант… Но на каждую творческую женщину, которая сделала все, чтобы заявить о себе вопреки власти любви, приходятся буквально сотни тех, кто охотно растворился в своем муже. И их деятельность не оставила сколько-нибудь заметных следов[1045].

Подчинение, погружение, анонимность, сдача позиций – возможно, какая-то другая женщина в ее ситуации выбрала бы такой путь, но Элен все это ничуть не привлекало. «Она была не из тех, кто сказал бы: “Билл, дорогой, можно я помою твои кисти?” – вспоминал друг Элен Билл Берксон. – Второстепенные роли были, конечно же, не для нее»[1046]. Элен стремилась завоевать признание. Она просто обязана была найти собственный путь в творчестве. И тут ей на редкость своевременно подвернулся все тот же Конрад.

Однажды вечером Элен зашла в мастерскую Билла. Он как раз проводил частный урок по портретной живописи с мужской натуры. Элен очень понравились складки и изгибы одежды натурщика. Ей приглянулось то, как рубашка и брюки, галстук и пиджак делили его тело на половины и четверти. Впоследствии художница вспоминала: «И я начала делать наброски со своего брата Конрада. Мои картины, написанные по этим рисункам, становились все больше и больше, пока не достигли натуральной величины»[1047]. По ходу работы мужское тело, поделенное на фрагменты одеждой, становилось для нее все более важным, равно как и то, как выглядел конкретный натурщик в состоянии покоя. Элен обнаружила: у каждого мужчины есть своя поза, рассказывающая о его характере не менее красноречиво, нежели его собственное признание. «Некоторые мужчины сидят закрыто: нога на ногу, руки скрещены на груди. Другие, наоборот, открыты миру и сидят соответствующе, – рассказывала она. – Меня очень заинтересовал язык тела. Я стремилась выразить характер человека через структуру одежды»[1048]. Творческий подход Элен не опирался на выражение лица позирующего. Фактически вскоре она перестала изображать лица. Они больше не казались ей критически важными для портрета как описания человека[1049]. «Я работала над этими портретами месяцами, писала очень дробными мазками. Я хотела показать в живописи действие и чтобы оно было заметно с первого взгляда. Эффект действия создавался самими мазками краски, – рассказывала художница. – А еще я постоянно переделывала картины, нанося все новые слои, чтобы найти нужные контуры»[1050]. Элен достигла значительных успехов в портретной живописи, потому что в дополнение к новой технике живописи использовала свое личное качество – способность сопереживать. Она пронизывала все начинания молодой женщины. Конрад рассказывал, что, работая над портретом, Элен всегда устанавливала тесный «психологический контакт с натурщиком»:

Внимательно изучая черты натурщика, она искала в них ту красоту индивидуальности, которая ее могла восхитить… Элен старалась вызвать в себе определенную симпатию, почти что любовь, по отношению к сидевшему перед ней человеку. Это было в высшей степени интуитивное чувство, напоминавшее материнскую заботу… И другие люди, смотря потом на ее работы, все это, безусловно, тоже ощущали. Таким образом, портрет создавался не только на основе реального опыта, но и через выражение ею своих истинных чувств[1051].

Всецело сфокусировавшись на взаимодействии кисти с холстом и на личности человека, который ей позировал, Элен поначалу не рассматривала свои картины в более широком контексте художественной традиции. У нее просто не было на это времени. А потом, проанализировав свое творчество, Элен была ошеломлена осознанием того, что ненамеренно участвовала в явном акте неповиновения. «Мужчины-художники всегда писали представительниц противоположного пола, – сказала она, – а я хотела писать мужчин, причем изображать их как сексуальные объекты»[1052]. Однако мужчин на портретах Элен того периода вряд ли можно воспринимать как сексуальные объекты. Обычно одетые в рубашку, галстук и брюки, они выглядели так, будто присели немного поболтать. Собственно, это было недалеко от истины: Элен, как правило, начинала сеансы живописи с непринужденного разговора, чтобы натурщик расслабился и принял максимально естественную позу[1053]. Основной идеей художницы было разрушить традиции. Так уж исторически сложилось, что женщины (за исключением разве что первой феминистки Артемизии Джентилески и Розы Бонёр) писали в основном женщин, детей и нейтральные сюжеты. Считалось неправильным, чтобы женщина находилась в студии наедине с мужчиной, играя роль доминирующей фигуры – художника, – а не музы. Женщины в прошлом часто писали портреты людей из высшего общества и придворные портреты, но опять же в большинстве случаев женщин либо детей. По общепринятому мнению, только мужчина-художник обладал достаточно мощным талантом, чтобы передать на холсте сущность другого мужчины. Элен же бросила вызов этой традиции и заявила о своем праве использовать мужчину в качестве объекта творчества. И сделала она это в манере, позволявшей отразить не только суть конкретного мужчины, который ей позировал, но и вообще статус мужчин в послевоенные годы. Позднее Элен назовет эту серию «Мужчины-гироскопы»[1054].

Элен была не первой, кто использовал вместе слова «мужчина» и «гироскоп». Впервые ссылка на них появилась в книге, имевшей такую популярность, что, по мнению многих, она изменила американское общество. Называлась эта работа «Одинокая толпа». Ее автор, социолог Дэвид Рисмен, описал существовавших в изоляции, испуганных и бессильных американских мужчин послевоенного времени. По его словам, эти бедняги угодили в вихрь революции, более фундаментальной, нежели любая другая с момента возникновения капитализма. Она состояла в переходе американского общества «из эпохи производства в эру потребления»[1055]. Мало того что этих мужчин терзала охватившая всех тревога, порожденная войной, – они еще и перестали понимать свою функцию в обществе. Прежде американские мужчины приходили в этот мир для того, чтобы работать, действовать, брать инициативу в свои руки. Но какой стала их роль в эпоху потребления, когда нужно было не производить, а покупать? Ответ прост: им следовало вписаться в ситуацию. А в этом конформизме, в попытке смешаться с остальными мужчины более не нуждались в диктующем внутреннем голосе, чтобы сохранять равновесие и нормально функционировать в обществе. Рисмен назвал его гироскопом, а другие могли бы говорить о нем как о компасе. Теперь этот диктующий голос заменили страх и беспокойство. В обществе потребления, порожденном войной, мужчина не терял равновесия только потому, что редко осмеливался заступать за определенную линию[1056]. Элен же писала мужчин, которые заинтересовали ее тем, что все же отважились это сделать. Ведь они полагались на собственные внутренние ориентиры и в их характерах сохранились гироскопы. Неудивительно, что чаще всего де Кунинг писала коллег-художников.

Билл с Элен считали квартиру на Кармин-стрит мастерской Элен и их общим домом. «Мы с Биллом придерживались своеобразного распорядка дня, – рассказывала Элен. – Нам нравилось поздно вставать, расходиться по своим мастерским и работать часов до 23. Потом мы прогуливались до 42-й улицы. Мы бродили по ней туда-сюда, потом шли в кино и выходили из кинотеатра часа в три-четыре ночи. И отправлялись домой»[1057]. Хотя все это едва ли можно считать «старомодным семейным укладом», о котором мечтал Билл, женясь на Элен, отчасти он получил то, что искал. А именно собственную мастерскую и даже жену, которая сильно любила его своим особым независимым способом[1058]. А вот нормальное питание в это уравнение никогда не входило. («Однажды я нашел в ее холодильнике яйцо. И, судя по тому, что от него осталась одна засохшая скорлупа, пролежало оно там очень-очень долго, – рассказывал сын Конрада Чарльз Фрид. – Любой продукт из холодильника Элен ты ел на свой страх и риск[1059]».) К тому времени, когда Билл обосновался на Четвертой авеню, а Элен – на Кармин-стрит, он уже окончательно сдался и привык не обращать внимания на ее полную несостоятельность в быту. Словом, Билл и Элен нашли способ продолжать существовать как пара. Они по-прежнему шагали по жизни вместе, хотя и не в ногу.

После войны Билл узнал, что его родным в Нидерландах посчастливилось пережить годы военных действий и нацистской оккупации. Он написал отцу, чтобы рассказать ему о переменах в своей жизни в Америке за время, пока контакт был потерян. О своей профессиональной жизни он рассказывал так: «То, стану ли я когда-нибудь великим художником, должны оценивать другие. Я же просто хочу быть художником». О своей личной жизни он сообщил, что «женился на красивой женщине, которая шлет вам большой поцелуй». К письму Билл приложил две фотографии. А Элен действительно поцеловала письмо, оставив на бумаге четкий отпечаток красной помады. Рядом с ним Билл нацарапал: «Она говорит, что на самом деле ее губы больше»[1060]. Тогда пару все еще связывали игривые сексуальные отношения. Примерно в это время Элен забеременела. «Чтобы избавиться от беременности, тебе нужно было идти в клинику Маргарет Сэнгер. И при этом совершенно невозможно было отделаться от чувства, что ты нарушаешь закон», – вспоминала Элен[1061]. Кроме того, у них не было денег на аборт. В такой трудной ситуации она могла бы обратиться за помощью к сестре Мэгги, но та уехала работать в американских консульствах в Марокко, Турции и Бельгии. Следующим самым близким им человеком была Эрнестина. Поэтому Билл отправился просить взаймы к ней[1062]. Вообще-то мужчина хотел ребенка, просто на тот момент был не способен его обеспечить. Он надеялся, что сможет в будущем. У Элен же к материнству было в высшей мере неоднозначное отношение[1063].

Вопрос, рожать ребенка или нет, остро стоял практически перед всеми художницами в кругу Элен, и для большинства этот выбор был весьма мучительным. В конце 1940-х гг. неуклонно крепнувшие силы начали объединяться под знаменем «арт-бизнеса». И в этой среде добиться, чтобы тебя всерьез воспринимали как женщину, которая пишет или занимается скульптурой, было чрезвычайно трудно. Уже само определение «художница» вызывало неодобрение. А уж если к нему добавлялось слово «мама», то это практически гарантированно обрекало женщину на жизнь в творческой изоляции и полное безразличие общественности. С практической точки зрения был важен еще и фактор времени. По словам Элен, женщине, чтобы быть и матерью, и художницей, нужно гораздо больше времени, чем требует работа на полный рабочий день. Один случай помог ей осознать, что играть одновременно обе эти роли у нее не получится. Элен рассказывала:

Однажды я решила проверить эту идею. И одолжила ребенка. Это было легко. У одной моей подруги был малыш, прелестный маленький ребенок. Она хотела куда-то съездить, и я вызвалась позаботиться о ее малютке… Мне тогда казалось, что это будет потрясающе весело.

Итак, подруга уехала, а у меня в мастерской остался очаровательный малыш. Когда я его кормила, он закрывал глазки и прижимался ко мне своим тельцем. Он мне улыбался. А когда я протягивала к нему руку, он смешно пинался, гулил и хватался за мои пальцы…

И вот я покормила малыша, он заснул, и я начала работать… Но довольно скоро меня встревожило, что он слишком тихий. Я на цыпочках подошла проверить, все ли нормально. Ребенок сладко спал. И я вернулась к холсту.

Еще через некоторое время я вдруг поняла, что за работой насвистываю, и перестала, чтобы не разбудить ребенка. И потом, как только я начинала втягиваться в работу, меня отвлекали мысли о нем. Малыш просто застрял у меня в мозгах…

К концу выходных я точно знала: у меня никогда не получится ухаживать за ребенком и писать картины… с малышом я никогда не смогу полностью сосредоточиться на работе. Вот и все. Дети не для меня…

Ну да, предполагается, что у женщины должны быть дети. Мне потребовалось немало времени, чтобы окончательно признать: это не всегда хорошая идея. В случае с некоторыми женщинами это не лучший путь[1064].

Впрочем, решение Элен отказаться от детей не было выбором Билла. И она понимала: когда-нибудь ей придется либо отказаться от творчества и родить ребенка, либо признаться мужу в своей неспособности дать ему семью, которую он так хочет иметь. К этому времени Ли с Поллоком в Спрингсе уже обсудили этот вопрос, и результат той дискуссии оказался поистине катастрофическим.

Поллок, как и Билл, хотел быть отцом. По словам Мэй Табак, глядя на то, как Джексон играет с ее дочерью Патией или с малышами Кадишей, она неизменно думала, что «он без ума от детей»[1065]. К тому времени, как Ли и Джексон обустроились в своем ветхом доме, Ли было уже 38 и ее детородный возраст подходил к концу. Джексон, очевидно, решил, что пришло время создать настоящую семью. Однако, когда этот вопрос встал наконец ребром, Ли ответила решительным отказом, еще и в присутствии посторонних. Поллок, по словам Мэй, пришел в бешенство. Она рассказывала: «Его план явно заключался в том, чтобы после женитьбы завести детей»[1066]. Джексон обвинил Ли в том, что она «обманом» заставила его на себе жениться. «Я думаю, ее отказ его частично уничтожил», – вспоминала Мэй[1067]. Но Ли была непоколебима. Женщина считала, что у нее уже был ребенок в лице эмоционально неустойчивого алкоголика-мужа и еще одного она бы просто не вынесла[1068]. Фантазия Поллока о жене, детях и ферме немного напоминала мечты Билла о красивой, послушной жене, смиренно сидящей на обустроенном им уютном чердаке. В обоих этих сценариях упускался один весьма существенный момент: а согласятся ли женщины, которых они выбрали, играть предназначенные им роли?

Разногласия по детскому вопросу разрушили сельскую идиллию Ли и Поллока в Спрингсе. Они эту проблему больше не обсуждали. Супруги выбрали гораздо более опасный путь, позволив ране гноиться и мутировать. Вскоре Ли начал грызть сильный страх, что если она не родит Джексону ребенка, то он уйдет от нее к той, которая это сделает. Первыми, кто пал жертвой недопонимания, порожденного тревогой Краснер, стали Мазервеллы. Однажды по возвращении домой Ли узнала, что Джексон возил кататься Марию Мазервелл на новом кабриолете ее мужа Боба. Ли было известно, что у Мазервеллов самих большие семейные проблемы и что у них обоих романы на стороне. Поэтому она отреагировала на невинную прогулку диким взрывом ревности и гневным «отказом» Мазервеллам от дома. Когда ничего не знавший о случившемся Боб через несколько дней зашел к Поллокам, его встретил Джексон. Извиняясь, он не пустил Мазервелла в дом, сказав: «Понимаешь, Ли запретила мне с тобой видеться»[1069].

Постепенно Ли превратилась в домашнего цербера. Она сильно ограничила круг людей, которые приглашались в их дом. Теперь вхожими были лишь те, кто мог способствовать карьере Джексона, равно как и его приятели, не поощрявшие его пьянства. Ли пускала еще местных жителей, от которых зависел их быт, некоторых родственников и своих друзей. Все ее ухищрения имели одну-единственную цель – создать среду, в которой их жизнь будет всецело сфокусирована на живописи. Причем все должно было происходить, насколько это в человеческих силах, под ее контролем. Однако эта сосредоточенность, достигаемая путем ограничений, все эти усилия, направленные на укрепление семейной дисциплины, только делали Джексона еще несчастнее (как, впрочем, и саму Ли) и заставляли его бунтовать против жены. В довершение всего Поллок принялся дразнить Ли молодыми женщинами. Например, он хранил в мастерской две фотографии Мерседес, на одной из которых она лежала на пляже обнаженной[1070]. Скорее всего, учитывая сложность и яркость личностей Ли и Поллока, их отношения не были бы спокойными, даже если бы Джексон не чувствовал себя преданным из-за отказа Ли родить от него ребенка. Однако это ее решение будет преследовать их всю жизнь и в конечном итоге станет составной частью драмы, которой окружена преждевременная смерть Джексона.

Билл и Элен пережили разногласия по поводу детей легче, чем Джексон и Ли, возможно, потому, что они находились тогда среди людей в большом городе и вели каждый свою активную жизнь. Но и в их случае эта тема время от времени вырывалась наружу и в конечном итоге разлучила их. Однако это случилось только через десять лет, а пока они вместе, как пара, царили в художественном мире Даунтауна.

Элен нравилось думать о себе как о современной версии гетер Древней Греции, товарище и спутнице интеллектуальных мужчин. Как о женщине, которая во всем равна мужчине и ждет к себе соответствующего отношения. «Я думала, что это очень приятная роль… роль женщины, имя которой ассоциируется с интеллектом, искусством и так далее и которая является неотъемлемой частью мужской компании», – признавалась Элен[1071]. Когда она была моложе, такое ее поведение не вызывало в Челси ни удивления, ни осуждения. Ведь большинство мужчин, с которыми Элен тесно общалась, были геями. Благодаря этому она не рисковала вызвать ревность и гнев чьей-нибудь жены, когда ее беседа, как это часто случалось, явно уходила в сторону флирта. Однако после войны их круг общения, центром которого была компания из «Уолдорфа», серьезно увеличился – отчасти за счет солдат, вернувшихся с фронта (а они почти все были гетеросексуалами), которых привлекал мир искусства Даунтауна. И люди, незнакомые с Элен, не понимали, что им делать с ее горячностью и внешней доступностью, с ее откровенным сексуальным шармом. Однажды во время званого ужина хозяйка, выходя из комнаты, пригласила женщин присоединиться к ней, чтобы мужчины могли остаться за столом и поговорить. Но Элен, увлеченная беседой с сидящим рядом с ней парнем, осталась. Тогда хозяйка подошла к ней сзади и сказала, обращаясь уже конкретно к ней:

– Элен, пойдем с нами.

– Ой, знаете, мне и тут очень хорошо, – ответила та.

– Но ты должна пойти, – настаивала женщина, уже тряся спинку стула, на котором сидела Элен. – Ты не можешь оставаться, так просто никто не делает.

– Ну так теперь делает, – заявила Элен. – Я так делаю[1072].

Элен ответила точно так же, как ответила бы непослушная девчонка, если бы ей сказали, что она не должна играть в хоккей или в кости или носиться в компании местных мальчишек по окрестностям дедушкиной фермы[1073]. Но во времена, когда произошел вышеописанный случай, в конце 1940-х гг., к тому, что Элен открыто предпочитала мужскую компанию обществу женщин, относились с недоумением, а то и с подозрением. Социальные потрясения, охватившие тогда США, достигли сферы сексуальных отношений. И в ней положение дел было наименее ясным. Никто больше не знал, что в отношениях полов уместно и прилично, а что непозволительно. Так же как в случае с ролью женщин в обществе, нравы американцев во время войны резко стали гораздо более свободными. А после ее окончания произошел столь же быстрый откат к пуританству[1074]. В период между 1941 и 1945 гг. половая распущенность практически поощрялась обществом. Табу на внебрачный секс и контрацептивы хоть и существовали, но в значительной степени игнорировались. Вернувшиеся в страну после войны мужчины не только приобрели за границей новый сексуальный опыт. Последние годы они провели исключительно в мужской компании и привыкли видеть в женщинах лишь сексуальные объекты. Огрубело все: поведение, манеры, язык[1075]. Но послевоенное общество не могло ни терпеть, ни потворствовать такому поведению. Поэтому были необходимы строгие ограничения.

Закрылись «кварталы красных фонарей». Книги и фильмы подверглись жесткой цензуре. Модельеры начали создавать одежду, как можно сильнее скрывавшую природные изгибы женского тела под слоями ткани. Темп задавал Кристиан Диор. Его юбки со множеством слоев были настолько пышными, что можно было только догадываться, есть ли под всем этим вообще ноги. «В 1947 году девушка, сняв трусики, – сказал критик и писатель Анатоль Броярд, – становилась более обнаженной, чем любая другая женщина когда-либо прежде»[1076]. Но, что еще хуже, женщинам отказывали в праве иметь не только тело, но и интеллект. В 1945 г. в экспозиции Американского музея естественной истории в Нью-Йорке идеальная «нормальная девушка» описывалась как та, которая источает «дух невинности и простодушия» и пребывает в «очаровательном замешательстве»[1077]. Она была призвана научить вести себя цивилизованно вернувшегося с войны солдата, воздействуя на него посредством своей нежной наивности. А дабы минимизировать сексуальное влечение, миры мужчин и женщин постарались сделать непересекающимися. Каждый пол имел специально отведенные сферы социальной активности как в собственном доме, так и за его стенами.

Впрочем, в среде художников эти правила не соблюдались и не считались обязательными. В первые послевоенные дни завсегдатаи «Уолдорфа» предпочитали даже не задумываться об этом вопросе. Алкоголь еще не стал обязательным элементом посиделок, и в основном художники пили кофе. К тому же многие из мужчин первого поколения мастеров Ист-Виллидж были «джентльменами старой школы»[1078]. Элен в этой компании приняли как полноправного участника всех дискуссий и эскапад. Стройную, одетую обычно в облегающую юбку и блузку с короткими рукавами, элегантную, несмотря на хроническое безденежье, удивительно сексуальную и женственную, де Кунинг считали тут своим парнем. «Она очень ярко играла эту новую для женщины роль, – признавалась художница Натали Эдгар. – А это рискованно, даже если ты чувствуешь себя совершенно защищенной»[1079].

Среди новичков в кафе был очаровательный сын cкрантонского шахтера по имени Чарльз Иган. Прежде чем найти работу в респектабельной галерее Дж. Б. Нейманна на 57-й улице, Чарли продавал произведения искусства в универмаге Ванамейкера. Еще во время войны парень захаживал в «Уолдорф». Он часто жаловался художникам – завсегдатаям кафе, что мечтает бросить работу у Нейманна. Слишком уж сильно ему приходилось угождать клиентам, чтобы продать им картину или скульптуру. А еще Чарли хотелось выставлять и продавать «настоящее искусство», плоды творчества мастеров из Даунтауна. Художники всячески подбадривали его. Когда в 1945 г. Иган нашел крошечное помещение, включавшее две комнаты и кладовку, на 57-й улице, Резник, де Кунинг и Исаму Ногучи помогли ему привести его в порядок. Они делали всё – от ремонта проводки до покраски стен[1080]. А Элен тем временем начала договариваться с художниками, чтобы те принесли Игану свои работы. «Я думаю, Элен в некотором смысле была главной движущей силой этого предприятия», – признался художник Питер Агостини, рассказывая о галерее Игана. Чья бы ни была заслуга, но за три года после первой выставки, организованной Чарльзом, по словам Филиппа Павии, «ворота открылись, и вся мятежная художественная шатия-братия получила свободу демонстрировать свое искусство»[1081].

В 1947 г. Иган был 36-летним холостяком, маленьким, темноволосым, очень активным и соблазнительно безрассудным. Павия назвал его «диким зверем, рожденным и выросшим в кафе “Уолдорф”»[1082]. Элен, которой было тогда 29, увидела в Чарли родственную душу. Он, как и она, был постоянно полон энергии. Они с Элен «вместе веселились на вечеринках, ходили на руках по посыпанным песком тротуарам в четыре часа утра», как писала Эдит. Она продолжала: «А однажды в пять утра они стащили клубнику, оставленную поставщиком у закрытых дверей супермаркета “Эй энд Пи”. Затем разложили ее по корзинкам и оставили у жилищ своих спящих друзей»[1083]. Довольно скоро пошли слухи, что Элен и Чарли – любовники. Иган действительно был увлечен Элен, и со временем у них на самом деле будет роман. Но вначале она просто наслаждалась компанией человека, который был моложе ее мужа и не таким сложным[1084]. Билл же, со своей стороны, либо не замечал нового компаньона Элен, либо его эта ситуация не слишком заботила. У него тоже появился новый друг.

Люди, со временем прославившиеся как абстрактные экспрессионисты, представляли собой тесное сообщество с поддержкой и взаимопомощью. Тем не менее нередко, особенно в последующие годы, когда слава и деньги вышли на первый план, кто-то стремился подспудно присвоить или приуменьшить чужие достижения. Этой участи избежал только Франц Клайн. Его раз за разом признавали лучшим: самым приятным в общении, добрейшим, главным юмористом и даже (несмотря на больную ногу) первым танцором! Переехав в Гринвич-Виллидж, он, прежде чем стать частью сообщества абстракционистов, работал уличным художником. Франц рисовал шаржи на посетителей баров и ресторанов[1085]. На многих его картинах изображены грустные клоуны. Клайн, в сущности, и сам был грустным клоуном. Его жизнь с детства омрачала сильная психологическая травма. И все же Франц продолжал улыбаться, а магия его личности заключалась в том, что он мог заставить окружающих делать то же самое. «Ты видел, что у этого человека есть свой стиль. И он проявлялся в том, как Франц танцевал, как жил и как мечтал, – писал Конрад Марка-Релли, который делил с Клайном старый особняк на Девятой улице. – Во всем этом чувствовалась величайшая поэзия, и, по-моему, именно ее он привносил в свою живопись… Это был особый вид романтизма, Франц всегда оставался великим романтиком»[1086].

Отец-иммигрант Клайна, подобно матери Билла де Кунинга в Нидерландах, держал в Пенсильвании таверну. Но он покончил с собой, когда Францу было всего семь. С этого события и началась одиссея страданий будущего художника. Его мать оставила с собой двух младших детей. Старших же, в том числе Франца, женщина отправила сначала в приют, а затем в ремесленное училище для мальчиков, растущих без отца. Франц проявлял явный талант к изобразительному искусству. И когда он наконец получил возможность сам выбирать свою дальнейшую судьбу, то решил пойти по стопам многих других художников из самых разных стран. Иначе говоря, юноша отправился в Париж. Однако он добрался только до Лондона. Там Франц поступил на учебу, а потом познакомился с натурщицей и бывшей балериной Элизабет Винсент Парсонс. Спустя некоторое время они поженились. В 1938 г. на Европу надвигалась война, и супруги отправились в Нью-Йорк[1087].

Возможно, Элизабет не ожидала, что их жизнь в Нью-Йорке будет такой сложной. Из-за страшной бедности и все сильнее разгоравшейся мировой войны впечатлительная женщина повредилась рассудком[1088]. «На нее очень сильно повлияло бедственное положение англичан, оказавшихся в осаде. Она ужасно расстроилась. Я думаю, у нее случился тогда нервный срыв», – вспоминал Павия[1089]. В результате Франц решил, что деревенская обстановка пойдет жене на пользу, и они переехали в Бруклин. Не помогло. Новости из Европы приходили все страшнее, и у Элизабет начались галлюцинации. «Она настаивала на том, что видела фашистов на крыше дома, в котором они жили, – рассказывала будущая спутница Клайна Бетси Зогбаум. – Чтобы успокоить ее, Франц сам залезал на крышу. Бесполезно. Она начала уходить в себя». Франц, Элизабет и их собака вернулись в город, в свою квартиру над баром[1090]. Клайн начал рисовать жену без каких-либо черт лица. Он сказал другу: «Ее там больше нет». В 1946 г. Элизабет поставили диагноз «депрессивная шизофрения» и на полгода поместили в психиатрическую лечебницу[1091]. Именно в этот период Клайн начал одержимо рисовать пустое кресло-качалку. Эта привычка тремя годами позднее вылилась в серию черно-белых шедевров, которые впоследствии стали визитной карточкой художника. А еще Франц стал завсегдатаем «Уолдорфа». «Он приходил к нам каждый вечер, и это означало, что его жену еще не выпустили», – сказал Павия[1092].

И вот Франц и Билл, который был старше Клайна на шесть лет, стали одними из самых близких друзей за всю историю современного искусства. Мужчины были до смешного похожи друг на друга фигурами: оба невысокие и крепкого телосложения. Тем не менее они казались противоположностями по стилю и цветовой гамме. Билл одевался в рабочий костюм, его практически белые волосы вечно торчали во все стороны, а лицо было чисто выбрито. Франц же носил изящные усики, намасливал и гладко зачесывал свои густые черные волосы назад. Одевался он как гангстер: в свободный поношенный костюм и черную мягкую шляпу. «Их беседы перескакивали взад-вперед между настоящим и прошлым так, словно между этими периодами вообще не было разрыва», – вспоминал Уильям Барретт. Он часто наблюдал за этой парой и видел, как Клайн рисовал что-то в воздухе короткими и толстыми пальцами, иллюстрируя свои слова[1093]. Вдобавок эти двое сочувствовали друг другу по поводу женщин. Ни тому ни другому брак не принес того, чего они от него ждали. А еще они оба много шутили, причем Клайн обычно громче всех смеялся над собственными остротами. Этот человек был хорош и в трагедии, и в комедии, и его настрой был на редкость заразительным. Франц всегда хотел находиться в гуще событий и был этим немного похож на Элен. «Черт побери, одна половина человечества намерена подражать Торо в Уолдене в своих переживаниях по поводу шума от дорожного движения на пути в Бостон, а другая использует жизнь на то, чтобы быть неотъемлемой частью этого шума. Мне лично по душе вторые», – сказал он однажды поэту Фрэнку О’Харе[1094]. Постепенно Франц заменит Горки в роли побратима де Кунинга в искусстве. Реакция Клайна на трагическое прошлое разительно отличалась от отношения к былым несчастьям их армянского друга. Последнего они любили, но со временем от него отдалились.

В годы войны Горки близко сошелся с сюрреалистами, которые группировались вокруг Андре Бретона. В результате, несмотря на свою хроническую бедность, он начал вращаться в весьма богатых кругах. Его первая персональная выставка в галерее Жюльена Леви в 1945 г. подверглась резким нападкам критиков, но коллеги-художники и околосюрреалистическое сообщество оценили ее очень высоко[1095]. Горки совершенно не привык к вниманию, которое ему начали оказывать. В ноябре 1945 г. он был потрясен до глубины души, когда по прибытии на ежегодную выставку в Музее американского искусства Уитни молодые художники встретили его овациями, как знаменитость. Горки участвовал в этой экспозиции со своей «Герникой» – полотном «Дневник обольстителя». Он написал эту картину в лето бомбежки Хиросимы и Нагасаки. Она была выполнена в темно-серых тонах, напоминавших цвет ядерного пепла. Нечеткие формы на холсте были едва различимы под непрозрачной поверхностью. Они словно тщетно стремились вырваться из плотного тумана. Картина навевала образы смерти и удушья, мира, лишенного солнечного света. Нью-йоркских художников сильно разочаровала реакция Пикассо на Вторую мировую войну. Они ожидали от него живописного заявления о глобальных разрушениях, столь же громкого, как о гражданской войне в Испании. Но ничего подобного не последовало. Пикассо, по мнению американских коллег, «размяк». Однако, как ни удивительно, а возможно, и вполне ожидаемо, именно благодаря этому ньюйоркцы наконец осознали: им больше не нужно оглядываться на Пикассо, выражая через творчество свое отношение к чему-либо. Гарольд Розенберг назвал «Дневник обольстителя» Горки шедевром. Других критиков, в том числе Гринберга, полотно не впечатлило. К этому моменту Клем занимался критикой произведений искусства всего три года, но, недолго думая, оскорбил «ветерана» Горки, назвав «бывшим сюрреалистом»[1096].

Великолепная картина Горки на выставке в Музее американского искусства Уитни могла стать для него истинным триумфом, но вместо этого ознаменовала начало года личных и творческих травм. Cемья Аршила переехала на арендованную ферму в Коннектикуте. Но в январе 1946 г. загорелся сарай, в котором Горки работал. Когда прибыли пожарные машины, художник рыдал, глядя, как в огне безвозвратно гибнут плоды его труда. Он потерял тогда 20 картин – три года работы пошли прахом. Вскоре после пожара у Горки диагностировали рак кишечника. В марте его прооперировали, а потом выдали калоприемник и сообщили, что, вероятно, он станет импотентом[1097]. К зиме 1947 г. Горки жил в Коннектикуте в полном одиночестве. Он был настолько разбит, что жена и дети своим присутствием только раздражали его. Не улучшало ситуацию и то, что художник был патологически ревнив. «Горки был категорически не согласен жить, как, например, Элен и Билл де Кунинг», – сказала его жена Мугуч. Его проблемы росли как снежный ком, и вдобавок Горки утратил способность смешить жену. В конце концов молодая и свободолюбивая Мугуч решила найти того, кто на это был способен[1098].

В декабре 1947 г. на очередной ежегодной выставке в Музее американского искусства Уитни Горки наконец добился единодушной похвалы критиков, к которой присоединился даже Клем. Художник явился на открытие прекрасно одетым; казалось, он заполучил все, о чем только можно мечтать[1099]. По крайней мере, именно такое впечатление сложилось о нем у Элен, которая, возможно, просто не знала тогда о трагедиях в жизни Аршила. А еще ее чрезвычайно выводило из себя то, что на выставке был представлен Горки, а не Билл, и что именно его, а не ее мужа наперебой хвалили критики. Молодая женщина знала: проблема была не в картинах Билла, а в нем самом. Ведь он, по словам Элен, родился с «божественной неудовлетворенностью». «Однажды Билл написал истинный шедевр… картина была просто фантастической. Красная краска, будто бы разлитая по поверхности холста, – вспоминала Элен. – И на ней четко очерчен круг, словно стискивающий то, что внутри него. Но, когда я вернулась домой вечером того дня, полотна не было. Я спросила Билла: “Где картина?” Он ответил: “Она была слишком похожа на Миро”. Да ничего подобного! Но ему пришло это в голову, и он принялся писать поверх той работы. Услышав это, я расплакалась. Мое сердце было разбито»[1100].

Элен всерьез опасалась, как бы маниакальное стремление Билла к совершенству не привело к тому, что никто и никогда не увидит за пределами его мастерской ни одной его картины. И она начала за несколько месяцев до выставки продумывать план, чтобы заставить мужа доводить работы до завершения и показывать их другим людям. «Мы с другом, арт-дилером Чарльзом Иганом, решили: единственный способ добиться этого заключался в том, чтобы назначить ему довольно отдаленную дату выставки, – сказала Элен. – И мы наметили ее аж на апрель 1948 года… Эта дата каким-то образом все-таки отложилась в памяти Билла, а, [как] говорил Сэмюэл Джонсон, “ничто так не помогает сосредоточиться, как близость виселицы”»[1101].

Любопытно, что Элен не предпринимала ни малейшей попытки представить в галерее Игана собственные полотна. К тому времени, как она устроила выставку Билла, у нее скопилось множество работ. Художница без труда могла бы организовать свою выставку, и, без сомнения, Чарли с радостью оказал бы ей эту услугу. Однако Элен страдала той же болезнью, за которую ругала Билла: она вечно была недовольна своими картинами. У нее никогда не получалось достичь желаемого эффекта. Впрочем, вскоре эта ситуация изменилась. Уже в следующие три года Элен и другие художники из первого поколения абстрактных экспрессионистов нашли свой стиль и в результате положили начало новому движению в изобразительном искусстве.

Глава 16. «Проклятые художники»

В сложившихся обстоятельствах бесполезно искать башни, замкнувшись в которых можно вариться в собственном соку, или мадонн. Они все переплавились в космическую пустоту. Но, как я уже говорил, в каждом из нас есть такая пустота. И это так же верно, как то, что у вашего деда был пятнистый от солнца газон.

Гарольд Розенберг[1102]

В сущности, никто не предполагал, что это станет движением. Это было одной из «романтических революций». Они случались и в прошлом после других периодов великих потрясений и затрагивали не только живопись, но и все виды искусства[1103]. Танцоры, композиторы, поэты, романисты, драматурги, художники и скульпторы в США и за границей получили в свое распоряжение разбитый мир и задание возродить его дух. Безусловно, кто-то непременно должен был написать вдохновляющие симфонии и гимны. Но другим нужно было также найти способ выразить отдающуюся эхом память о выстрелах и криках. В прошлые годы деятельность хореографов ограничивали война и оккупация. А теперь им предстояло отыскать новые движения, не стреноженные традициями и не ограничиваемые правилами. Писатели? Без нужных слов невозможно было постичь смысл того, что случилось с человечеством в недавнем прошлом и происходило до сих пор. Конечно, в газетах ежедневно публиковались репортажи, но их авторы просто излагали события. А кому-то нужно было наполнить эти факты смыслом. Для этого требовались поэты, способные затронуть струны человеческой души. И драматурги, чьи произведения пробуждали бы ум и радовали глаз. А романисты придумали бы новые миры, помогающие читателям лучше понять себя и ту реальность, которую они унаследовали после страшной войны.

Впрочем, самая трудная задача стояла, пожалуй, перед теми, кто занимался изобразительным искусством. Скульпторам и художникам нужно было привлечь взгляды, притупленные почти до слепоты десятилетием разрушительных образов и последовавшей мощной рекламной кампанией. Последняя задействовала яркие, жизнерадостные образы для того, чтобы люди забыли недавно пережитое страшное прошлое. Их призывали «не унывать» и «взбодриться»[1104]. «Это был вопрос поиска собственной реальности, своих ответов, своего опыта, – сказал художник Джон Феррен. – Мы пытались начать с чистого листа, писать так, будто раньше этого не делали»[1105].

И этот поиск оригинального видения и средств для его визуального выражения стал для художников того времени одновременно и проклятием, и благословением. C одной стороны, как говорила историк искусства Дори Эштон, жившая с 18 лет среди художников Гринвич-Виллидж, это «тяготело над ними, а порой даже порождало отчаяние»[1106]. Боб Мазервелл, например, описывал то состояние как «беспокойство, близкое к безумию». С другой стороны, потребность найти совершенно новый путь несла чрезвычайно яркий опыт освобождения. По словам того же Мазервелла, каждое мгновение воспринималось тогда «концентрированным и реальным, недосягаемым для прошлого и будущего. Столь глубокое погружение в здесь-и-сейчас люди нетворческие обычно ассоциируют с занятием страстной любовью… или, возможно, со снами»[1107]. Если бы художники Гринвич-Виллидж хотели писать картины в стиле кубизма, как когда-то ученики Гофмана, они бы точно знали, что нужно для этого делать[1108]. Но в их случае начинать надо было с нуля. Они имели четкое представление лишь о своем намерении выразить изобразительными средствами свою глубочайшую, бессловесную самость. И тут никто не мог указать им верное направление. Была только пустота, описанная Гарольдом Розенбергом. «Некоторые из нас нашли монстров. Другие открыли для себя живопись вообще. Кто-то обрел конкретный стиль в живописи, – рассказывал Феррен. – Это были пропащие времена, и я не могу безоговорочно рекомендовать кому-либо пройти через подобный этап в своем творчестве»[1109].

В 1950 г. Уильям Зейтц, тогда аспирант Принстонского университета, написал первую в истории искусства докторскую диссертацию об абстрактном экспрессионизме. Для того чтобы научные руководители Зейтца разрешили ему выбрать эту тему, потребовалось вмешательство Альфреда Барра. В работе он описал художников, собравшихся под этим знаменем, как «удивительно чистых» людей (что было правдой). Они хотели, чтобы доминировало «созидание над разрушением, гуманизм и естественность над механистичностью, свобода над жестким регулированием, правда и реальность над ложью и мошенничеством, вовлечение в жизнь страны всех граждан над шовинизмом»[1110]. А по поводу отличий современных нью-йоркских художников от их предшественников Зейтц утверждал следующее:

Художник прошлого как функциональная единица общества изображал общепринятый миф, ритуал и пропаганду своего времени, а современный его коллега обращается к своему внутреннему опыту… вовсе необязательно потому, что он так зациклен на себе… а потому, что личные переживания для него являются главным, а зачастую и единственным опытом, которому он доверяет[1111].

Зейтц называл этих художников «чистыми», но они также были – довольно часто сами того не осознавая – на удивление смелыми. Картины и скульптуры, создаваемые в Нью-Йорке в те годы, шли вразрез с устоями американского общества. Абстрактный экспрессионизм был «в высшей мере радикальным искусством во времена, когда экстремизм, как политический, так и эстетический, порицался со всех трибун», – писал историк искусства Дэвид Энфам[1112]. Некоторыми властями предержащими такие способы выражения своей личности, как у художников из Гринвич-Виллидж, интерпретировались как подстрекательство к мятежу. В 1947 г. даже вышла книга «Усы Моны Лизы», в которой иллюстрировались угрозы современного искусства. Ее автор предупреждал: «В 1914 году Кандинский прибыл в Россию, а три года спустя там произошла революция». (Кстати, один из критиков New York Times очень высоко оценил эту работу[1113].) Не так давно современное искусство пережило «горячую войну», во время которой диктаторы и фашисты жестокими методами старались не дать творить художникам по всей Европе. И все это только для того, чтобы вскоре его втянули в «войну холодную».

Едва замолкли орудия Второй мировой войны, как началась новая борьба – между коммунизмом и капитализмом. Силы, выступавшие на стороне первого, под предлогом защиты социалистического строя возглавила Москва. Сторонниками же капитализма, которые провозглашали своей целью защиту демократии, руководили из Вашингтона. Это была битва за влияние между двумя идеологическими полюсами и борьба за военные трофеи. Последние сводились к опустошенным странам с полностью разрушенной экономикой и населением, не желавшим ничего, кроме мира. Благодаря войне США стали бесконечно богаче в финансовом отношении. К тому же это государство вышло из нее обладателем самого мощного оружия в мире. Зато у СССР была огромная постоянная армия, способная оккупировать «любую столицу Восточной Европы, за исключением Афин и Белграда». Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль в знаменитой Фултонской речи, произнесенной в Миссури в 1946 г., предупредил о зарождавшемся советском блоке. О том, что социалистический лагерь создаст «железный занавес», который будет разделять Европу[1114]. По словам руководителя департамента культурной деятельности недавно созданного ЦРУ, линии фронта уже были определены и произошли первые стычки с использованием «идей вместо бомб». И искусство стало неотъемлемой частью этой кампании[1115].

В 1946 г. Государственный департамент США приобрел 79 произведений современного искусства. Их планировали отправить в большой международный тур в рамках выставки «Прогресс американского искусства». Мероприятие организовывалось по просьбе иностранных правительств. Картины собирались провезти по Латинской Америке и Восточной Европе. Цель выставки состояла в том, чтобы продемонстрировать демократические свободы западного мира в их визуальном выражении[1116]. Но работ отщепенцев из Даунтауна на ней представлено не было. В сущности, в экспозицию включили в основном произведения группы художников, имена которых казались наиболее тесно связанными с понятием авангарда. А именно Марсдена Хартли, Бена Шаха, Эдварда Хоппера, Реджинальда Марша и Джорджии О’Кифф. Они творили в десятилетия непосредственно до и после Первой мировой войны. Но даже эти художники оказались слишком передовыми для крикливой части американского правительства. Хотя некоторые сотрудники из культурной программы Госдепа сочли отобранные картины искусством, отображавшим современный американский дух, Издательский трест Херста и некоторые члены Конгресса увидели в них образцы безбожной коммунистической пропаганды. Журнал Look раздраженно констатировал: «И эти картины куплены на ваши деньги»[1117]. В страшной какофонии упреков и критиканства выставка была отозвана. А входившие в экспозицию работы было приказано распродать как «собственность, превышавшую установленные лимиты». Госсекретарь Джордж Маршалл заявил, что отныне «деньги налогоплательщиков не будут тратиться на современное искусство»[1118]. Свое веское слово сказал даже президент Гарри Трумэн. Не слишком удачно примерив на себя роль художественного критика, он сказал:

Я придерживаюсь мнения, что так называемое современное искусство – это плоды пустого хвастовства незрелых, ленивых людей… Сегодня найдется очень много американских художников, которые по-прежнему верят, что способность показать вещи такими, какие они на самом деле, незаменима для великого мастера[1119].

Впрочем, действия Маршалла были лишь началом нападок американского правительства на художников, а критика Трумэна казалась детским лепетом по сравнению с тем, что говорили некоторые представители республиканских сил в конгрессе. Впервые за 18 лет республиканцы получили большинство на выборах 1946 г., в основном за счет образа непримиримых борцов с «красной угрозой» (одним из победителей в той кампании был Джо Маккарти)[1120]. Выставка «Прогресс американского искусства» стала для них на редкость своевременным подарком, который они тут же использовали в пропагандистских целях. Возглавил атаку представитель Иллинойса в конгрессе Фред Басби. Он заявлял: «Развитие современного искусства – это революция, направленная против всего традиционного и естественного в нашей жизни, как оно изображалось в живописи и скульптуре. Художники радикальной школы высмеивают все, что мы всегда так высоко ценили в искусстве. Они изображают в своих работах то, что хотели бы видеть коммунисты и прочие экстремисты»[1121].

Политику трудно найти более легкую цель для нападок, нежели искусство. Страстно выступить в его защиту могут только сами художники, музейные работники, коллекционеры и немногочисленные группки ценителей подобного творчества. Даже если объединить все их голоса, они вряд ли перевесят праведное негодование правительственного функционера, который делает все возможное, дабы защитить бедных американцев от «морально вырожденческих» произведений. Кроме того, многие художники в 1930-х гг. были членами коммунистической партии, и это тоже использовали, чтобы их опорочить. Как ни странно, правительству разрешалось вступать в союз со странами то из одного, то из другого идеологического лагеря, но человек, однажды замеченный в верности коммунистическим идеалам, считался коммунистом всю жизнь. Это необъяснимое противоречие лишь усугубляло разочарование и путаницу, характерные для того времени. В статье, опубликованной в 1948 г. в журнале Atlantic Monthly, директор Чикагского института искусств Дэниел Кэттон Рич так описал ситуацию, в которой оказались художники:

Ирония состоит в том, что в тот самый момент, когда на наших абстракционистов и сюрреалистов нападают как на коммунистов, те, в свою очередь, обвиняют этих художников в прислуживании «корыстным интересам буржуазии» и потворствовании их «декадентским и извращенным вкусам»…

А между тем реклама, которая всегда ищет новые визуальные и психологические средства воздействия на воображение человека, обнаружила в абстракциях и сюрреализме некое динамическое зерно. Так что, возможно, массовую Америку уже сейчас приучают к авангардному искусству. И она его благожелательно воспринимает через вокзальные плакаты и рекламу парфюмерии[1122].

В сущности, так и оно было, однако фанатики от власти этих неявных изменений не замечали. В годы сразу после Второй мировой войны начался период в жизни страны, печально известный как «американская инквизиция». Шпионские агентства и устройства слежения распространялись в США с бешеной скоростью[1123]. ФБР под руководством Эдгара Гувера договорилось со спецслужбами некоторых других стран, дабы искоренять «коммуняк» повсюду, где бы они ни скрывались. А в конгрессе возобновила свою работу и начала бойко наверстывать упущенное комиссия по расследованию антиамериканской деятельности. Она была создана в 1938 г., но во время войны бездействовала, ибо в этот период коммунистов считали союзниками. Ее первой целью уже весной 1947 г. стали представители киноиндустрии, симпатизировавшие коммунистам[1124]. Кроме того, расширился список федеральных служащих, от которых требовали приносить клятву верности. А правительство США подготовило свой первый список организаций, ведущих подрывную деятельность. По словам одного историка, администрация Трумэна «узаконила приравнивание несогласия к нелояльности и виновность по ассоциации»[1125].

Американские власти затеяли самую настоящую пропагандистскую войну против современного искусства. Тем не менее самые авангардные художники страны находились в таком глубоком подполье, что в основном не попали в поле зрения правительства. Впрочем, они в любом случае не были ни несогласными, ни нелояльными. И их нельзя было обвинить в принадлежности к какой-либо ассоциации, кроме их собственного узкого сообщества. У каждого из них имелись свои четкие убеждения и определенное отношение к происходившему в мире, но большинство художников отказалось от какого-либо участия в политике еще в начале войны, и никакие события после нее не подтолкнули их изменить это решение.

Тем временем стали предавать гласности сведения о миллионах смертях в СССР. Эти люди умерли от голода или были убиты при режиме Сталина. Так что любой, кто был готов признать советский коммунизм, автоматически соглашался бы с массовыми убийствами как со средством достижения политических целей. Да и на родине особых поводов для оптимизма не находилось. На международной арене под знаменем «Доктрины Трумэна» Вашингтон наделил себя правом – а на самом деле обязанностью – вмешиваться в дела других государств в любой точке мира и вводить туда войска ради защиты «свободы и демократии» от коммунистов. Причем к последним зачастую относили просто правительства левого толка. В самих США тоже наступили смутные времена. Безудержная инфляция и безработица в сочетании с широкомасштабными забастовками порождали серьезные опасения в том, что нацию в скором времени ждет очередной финансовый кризис. Наивысшей точки кипения достигла и расовая напряженность. Ведь темнокожие мужчины, которые возвращались домой с войны, где они отдавали свои жизни ради свободы, на родине снова попадали в подчиненное положение. И над всем этим хаосом нависала вполне реальная угроза нового военного конфликта[1126].

В январе 1947 г. писательница Симона де Бовуар, приехавшая в Нью-Йорк из Франции, была шокирована тем, что она назвала военным психозом: «День за днем [журналы и газеты] твердят, что конфликт неизбежен и американцам придется отражать российскую агрессию»[1127]. В том году только начали привозить гробы с телами сотен тысяч американцев, погибших на фронтах Европы и Азии. А люди уже только и слышали о планах своего правительства отправить солдат на очередную войну, место которой еще только предстоит определить[1128]. Барабанная дробь, призывавшая американцев готовиться к войне, звучала все оглушительнее и назойливее. Опять.

В такой обстановке нью-йоркские художники решили: нет никакого смысла в том, чтобы пытаться понять происходящее за стенами их мастерских или участвовать в жизни общества за рамками небольшой группы людей, которых они называли своими друзьями. К желанию отгородиться от окружающего мира их привела не апатия, а отвращение. Оно возрастало, когда они видели на улицах Гринвич-Виллидж прохожих с вытатуированными на тощих руках концлагерными номерами. Или женщин в танцзалах на 14-й улице. Тоже бывшие узницы лагерей смерти, с такими же жуткими татуировками, они предлагали себя за 10 центов в качестве партнерш для танго[1129]. Крепли в художниках и гнев, и отчаяние, и потеря надежды, и бессилие, и – самое острое чувство – отчуждение. Этими эмоциями были пронизаны их работы. «Художник пытался тогда конструировать скульптурные образы, достаточно сильные, чтобы выдержать ужасающий и противоречивый дух эпохи», – вспоминал живописец Филип Густон[1130]. Однажды Билл де Кунинг признался своему коллеге Питеру Агостини, что его тревожит атомная бомба. Агостини ответил, что по этому поводу волноваться совершенно бесполезно, ибо, если бомба полетит в их сторону, они все равно ничего не смогут поделать. «Ну да, – покорно согласился Билл, – остается только писать»[1131]. Так все они и поступали.

Владелец магазина товаров для художников с Десятой улицы приобрел на аукционе сотни рулонов бельгийского льна, отличной, но обычно слишком дорогой основы для живописи. Их не забрали с таможни после войны. «Он купил лен за гроши, – рассказывал Милтон Резник, – и теперь продавал художникам. Рулон 3 метра в ширину и 10 метров в длину стоил 25 долларов. Выгодная сделка! А если у тебя не было 25 долларов, ты платил пять, и они писали на рулоне твое имя»[1132]. До тех пор большинство работ абстракционистов были маленькими – в основном того же размера, какой был принят во французской традиции мольбертной живописи. Но такое количество материи по столь выгодной цене означало, что художник мог замахнуться и на более масштабное полотно. Более того, из экономических соображений и ради эксперимента почти все творцы из Ист-Виллидж начали добывать нетрадиционные материалы для живописи. (Элен часто приходилось изготавливать «холсты», покрывая картон белой грунтовкой. И она говорила, что на один-единственный мазок иногда расходуется целый тюбик дорогущего кадмия красного[1133].) Билл с Францем нашли на Бауэри-стрит магазин для художников-оформителей, где купили по почти 20-литровой банке коммерческой черной краски и по такой же банке белой эмали. Там же они приобрели листы плотной бумаги, которые клеили на древесноволокнистые плиты[1134]. Другие художники последовали их примеру. Они осваивали краску для ремонта, эмаль для оформительских работ и автомобильную краску. Свободные от традиций (как в материалах, так и в эстетике), ответственности перед обществом и догм авангардисты стаскивали все это в свои мастерские, готовясь к полному открытий творческому путешествию.

Вспоминая те годы, нью-йоркские художники часто говорили, как им повезло, что более широкий мир искусства обращал тогда на них так мало внимания. Подобно Элен с ее автопортретами или Ли с «Миниатюрами», написанными в уединении комнатушки в Спрингсе, сообщество нью-йоркских абстракционистов имело возможность набираться опыта и развиваться вдали от внимательных взоров посторонних людей. Художники полностью изолировались от него. В своей бедности и кажущейся эксцентричности они выглядели настолько неуместными для властей предержащих, что превратились практически в невидимок. Однако осенью 1947 г. эта ситуация начала меняться с появлением двух небольших журналов, писавших о современных изобразительном искусстве, музыке и литературе. Тогда же Гарольд Розенберг и Клемент Гринберг взяли на себя (не договариваясь друг с другом) создание мифа об абстрактном экспрессионизме, сделавшего со временем это движение легендарным.

Журналы Tiger’s Eye, издававшийся под редакцией писательницы Рут Стефан, и Possibilities, авторами и редакторами которого стали Боб Мазервелл, Гарольд Розенберг и композитор Джон Кейдж, обеспечили американским художникам форум. Там они могли облекать в словесную форму идеи, которые волновали их при работе на холсте. Публикуемые статьи становились частью практически не прекращавшегося диалога между художниками. Последних люди со стороны часто критиковали за неспособность четко формулировать свои мысли и за слабую начитанность. Хотя на самом деле авангардисты практически только и делали, что говорили, работали или читали. Но теперь их вдруг начали публиковать, пусть и в журналах, которые читало почти исключительно их тесное сообщество. И художники получили возможность систематизировать свои идеи. Эти издания просуществовали совсем недолго (Tiger’s Eye вышло всего девять номеров, Possibilities – только один), но помогли создать вокруг художников особую культуру. А Розенберг и Гринберг тем временем доносили суть этой культуры до более широкой аудитории, причем исключительно в романтических красках. Любопытно, что статьи обоих критиков впервые были опубликованы в Европе.

Материал Розенберга появился в Париже весной 1947 г. Это было эссе в каталоге, подготовленном для выставки в галерее Маг. Оно называлось «Введение в современную американскую живопись» и чуть позднее было перепечатано в Possibilities. Розенберг писал:

Было бы почти правильно сказать, что страной этих художников является Искусство… Собравшись со всех четырех углов своей огромной земли, они добровольно ввергли себя в анонимность Нью-Йорка. И уничтожение собственного прошлого отнюдь не самый неубедительный проект этих эстетических легионеров. Разве это не определение подлинного одиночества, когда человек существует в отрыве не только от других людей, но и от вещей?.. Каждый неминуемо осознаёт, что реальными для него всегда будут только образы и идеи, конструируемые им самим[1135].

За этой статьей Гарольда последовал потрясающий отчет Клема, написанный для британского журнала Horizon. Критик объявил Поллока «самым сильным художником современной Америки», а скульптора Дэвида Смита – «вторым из двух американских творцов нашего времени, искусство которых удовлетворит требованиям самых притязательных международных экспертов». Он описал сообщество абстрактных экспрессионистов следующим образом:

Судьба американского искусства сегодня решается ниже 34-й улицы. А вершат ее молодые люди, совсем немногим из которых больше сорока, живущие в квартирах без горячей воды и кормящиеся чем бог пошлет. Теперь все они творят в абстрактном ключе и изредка показывают свои работы на 57-й улице. Их репутация не выходит за пределы узкого круга фанатиков, помешанных на искусстве «белых ворон». В современных США они изолированы от остального общества точно так же, как были бы обособлены, живи они в палеолитической Европе… Это непостижимая, давящая, несокрушимая, убийственная изоляция[1136].

Эти две статьи, опубликованные после широко освещаемого в прессе негодования по поводу выставки «Прогресс американского искусства» Госдепартамента ранее в том же году, в итоге вызвали оживленную реакцию СМИ[1137]. Не то чтобы редакторы популярных журналов вдруг в одночасье превратились в страстных поклонников авангардного искусства или заинтересовались его авторами. Но если они видели перспективную историю, то отлично понимали, что это именно она. В декабре 1947 г. журнал Time опубликовал статью под издевательским названием «Лучшие, говорите?», которая сопровождалась репродукциями работ Поллока, Дэвида Смита и Ганса Гофмана[1138]. Этот материал послужил толчком к пробуждению большого мира, начавшего осознавать сам факт существования нью-йоркских художников. Процесс пошел, хотя сами художники и скульпторы, возможно, этого совсем не хотели. И цена славы для многих из них оказалась слишком высокой.

Глава 17. Лирика отчаяния

Время от времени художнику приходится уничтожать живопись. Сезанн делал это, равно как и Пикассо – посредством своего кубизма. А потом это повторил Поллок. Он не оставил камня на камне от наших прежних представлений о живописи.

Виллем де Кунинг[1139]

[1140]

В первый день нового, 1948 года из-за сильного снегопада жизнь Нью-Йорка замерла[1141]. Снег пошел, когда часы пробили полночь, и продолжал падать до самого утра. Так как день был праздничным, люди в основном сидели по домам. На улице встречались лишь задержавшиеся гуляки. Или дети, игравшие в сугробах на Вашингтон-сквер. Или верующие, которые, надев сапоги и толстые пальто, спешили на утреннюю службу помолиться о том, чтобы начавшийся год принес избавление от множества страданий. Снег будто предвещал очищение от всего дурного. Под его покровом город нарядно блестел. Ли с Поллоком были в это время в Нью-Йорке. Они остановились в квартире сестры Ли на Пятой авеню, к северу от Вашингтон-сквер[1142]. Однако в город их привел не Новый год. Дело было в том, что 5 января планировалось открытие первой персональной выставки Джексона в галерее Бетти Парсонс. На натяжку и развешивание холстов должно было уйти несколько дней, ведь некоторые из них достигали 2–2,5 метра в ширину. С момента своего дебюта в 1943 г. у Поллока состоялось немало персональных выставок, и все они оказались очень непростыми и для него самого, и для Ли. Во-первых, боязнь предстать перед публикой. Художник вроде Поллока изливает на холст свою душу. А значит, если людям не нравится его произведение, то они, по сути, отвергают его самого. Во-вторых, трудности чисто финансового характера. Каждая выставка Поллока начиналась с больших надежд на то, что какие-то картины продадутся. Тогда Джексон с Ли получили бы деньги, на которые могли бы жить хотя бы несколько месяцев. Почти всегда реальность не оправдывала их ожиданий: вырученная сумма сильно недотягивала до желаемой. Даже если что-то продавалось, контракт Джексона с Пегги по-прежнему оставался в силе. Следовательно, все, что он зарабатывал, шло ей как компенсация его ежемесячной стипендии. Картины Поллока стоили от 150 до 1200 долларов. Поэтому, чтобы выручка от продажи его работ пошла ему в карман, художнику нужно было распродать всю выставку, а лучше – даже несколько таких экспозиций[1143].

Впрочем, та январская выставка вызывала еще большую тревогу, чем обычно. Прошлым летом Джексон попробовал совершенно новый подход к живописи. Он раскладывал на полу своего сарая ненатянутый на подрамник холст. А потом, словно леопард, двигался вокруг него, позволяя краске капать с палочек и затвердевших кистей на его поверхность. Но это, конечно, был не случайный процесс. В этом отношении манера живописи Джексона не отличалась от традиционного прикосновения кисти художника к холсту. Разница состояла лишь в том, что Поллок устанавливал между собой и поверхностью холста некоторую дистанцию. Он, по сути, писал в воздухе, а следы от движения его руки в пространстве появлялись внизу на холсте, когда краска его достигала. По мере того как Джексон работал и его движения превращались в танец, художественный процесс становился для него все более комфортным и органичным. Тогда он начинал экспериментировать с разными палками, с краской, с банками из-под красок, со скоростью и направлением потока, со способами, которыми краска разливалась и распространялась по холсту. Попутно Поллок использовал разные материалы: масло и эмали, краски для алюминиевых сантехнических труб, любые осколки и обломки, оказавшиеся под рукой[1144]. Он день за днем ходил вокруг холста и лил, и разбрызгивал краску до тех пор, пока тот не покрывался толстым слоем. И теперь, чтобы увидеть саму картину, зрителю приходилось заглядывать глубоко внутрь, сквозь все покровы, за многочисленные линии. На его полотнах не было явной двери, какой-то очевидной точки входа, но работы Поллока словно заманивали смотрящего внутрь себя.

В то же время суть его картин практически лежала на поверхности. Она прорывалась наружу яркими взрывами и космическими струнами. Колыхалась по всему холсту, словно поля травы под порывами ветра. Непредсказуемо вибрировала в своей ритмичной энергии. А потом, наконец, весь этот хор цвета и линий словно оглашал ветхий сарай радостным восклицанием: «Аллилуйя!» Происходило это потому, что живопись рождалась заново. Осознавал ли Джексон тогда, что делал? Марсель Дюшан говорил: «Нажимая на клавишу, не всегда узнаешь звук. Обычно понимание приходит позднее»[1145]. Даже Сезанн не был уверен в своих работах. Возможно, великий маэстро даже думал, что у него не талант, а просто проблемы с глазами[1146]. Поллок тоже сомневался в том, что делал, и поэтому постоянно спрашивал мнения Ли.

К лету 1947 г. быт Ли и Джексона в Спрингсе окончательно устоялcя. Ли вставала в восемь утра и писала до тех пор, пока не слышала, что муж тоже проснулся. «Он всегда спал допоздна. Независимо от того, пил ли он накануне, Джексон никогда не вставал рано. Он мог спать 12, а то и 14 часов подряд. Мы вечно говорили о его безумном чувстве вины за то, что он так поздно встает», – рассказывала Ли[1147]. Потом Джексон завтракал, а она обедала. «Он мог сидеть над одной чертовой чашкой кофе часа два. Тем временем наступал полдень. Тогда он начинал работать и продолжал дотемна». Часов в семь они опять встречались за столом, на этот раз за ужином. Ли с Джексоном сразу договорились о том, что ни один из них не заходит в мастерскую другого без приглашения[1148]. «Когда я хотела, чтобы он зашел взглянуть на мои работы, мне приходилось просить его по несколько раз, прежде чем он наконец реагировал. Я же, как правило, заходила к нему сразу, – вспоминала Ли. – Чаще всего я предвосхищала свою просьбу долгими жалобами о каких-то серьезных сомнениях или проблемах в работе: “Слушай, я хочу, чтобы ты пошел и посмотрел на то, что у меня получилось, а то у меня прямо душа не на месте”. Потом я довольно подробно перечисляла, что именно меня беспокоит. А он, наконец заглянув ко мне в мастерскую, обычно заявлял что-то вроде: “Да забудь ты об этой ерунде, просто продолжай писать”»[1149]. Если же говорить о Джексоне, то Ли в конце дня чаще всего самой приходилось спрашивать, как у него дела. Хотя, как художница признавалась, она «и без слов могла ответить на этот вопрос еще до того, как его задала. Иногда он говорил, что неплохо»[1150]. Но бывали дни, когда Поллок заходил в дом и почти шепотом объявлял: «Мне необходимо тебе кое-что показать»[1151].

Идя за ним через двор к сараю-мастерской и слыша звуки шагов по траве, Ли сгорала от нетерпения. Она понятия не имела, что ей предстоит увидеть. Знала только: это будет нечто совершенно новое, невиданное прежде. Джексон, представляя ей завешенную картину, всегда задавал довольно простой вопрос: «Ну что, это работает?»[1152] То же он спросил и о полотнах, написанных летом и осенью 1947 г. А ведь эти работы впоследствии не только станут синонимом имени Джексона Поллока, но и откроют новую главу в истории искусства. Работали ли картины, которым приписывали создание целой доселе неизведанной области, полной возможностей для творчества с использованием любых материалов? Те, которые в корне изменили или даже уничтожили концепцию живописи, передаваемую из поколения в поколение в рамках западной художественной традиции?[1153] Самоуничижение, изначально заложенное в том вопросе Джексона, с лихвой компенсировалось реакцией Ли. Впоследствии ее часто спрашивали, какой была ее первая реакция, когда она увидела «капельные» картины Поллока. Ли, как правило, отвечала, что не помнит ничего, кроме безграничного восторга. «И знаете, я думаю, он очень высоко ценил мое воодушевление. Потому что, если вы помните, когда появилась его так называемая капельная живопись, она вызывала недопонимание… Эти полотна, знаете ли, шокировали»[1154].

Возможно, несмотря на свой восторг, Ли была настолько близка к творчеству Джексона, что, как и он, не могла сразу «узнать звук» по нажатию клавиши. Но другие художники из окружения Поллока его различили. Когда в январе того года открылась выставка Джексона, все они – даже самые циничные – признавали, что уходили оттуда изменившимися. Бесконечность пространства на картинах Поллока стала для их времени «тем, чем выступило перспективное изображение пространства для Ренессанса», по утверждению художника Чарльза Каджори[1155]. Через дверь, открытую Джексоном, они увидели безграничные возможности, и все указанные им пути уводили художников вглубь себя. Джордж Макнил объяснил это так:

Движение цвета; движение, порождающее движение; цвет, приводящий в действие другой цвет; вся идея процесса, живопись, произрастающая из себя самой как творческого акта. Это было потрясающе. Поллок стал самым важным американским художником. Я не знаю, был ли он лучшим, но в смысле освобождающей силы его подхода он точно являлся главным. Он даровал другим людям возможность вырваться за рамки традиций[1156].

По словам Филиппа Павии, Джексон «был целым художественным движением в лице одного человека. В его творчестве слились воедино разные течения в искусстве послевоенных лет, к которым добавился его собственный темперамент. Это сделало его фигуру поистине героической и революционной. Его агрессивное, будто движущееся вперед, за пределы картины, пространство изменило все»[1157].

Поллок не был первым художником, работавшим в стиле капельной живописи. Равно как не первым он отказался от традиционных инструментов изобразительного искусства и красок в пользу менее благородных материалов. Не он первым стал писать по всему полотну, от края до края. Не стал Джексон первопроходцем и в создании абстрактных картин без каких-либо распознаваемых образов. Не ему первому пришла в голову идея писать полотна огромного размера, более подходящего для монументальной живописи[1158]. Но Джексон первым объединил все эти особенности воедино. И с остротой видения, порождаемой гением, создал безумные, изумительные и мощные картины-манифесты. Они были воплощением его самого – его нежной поэзии и одновременно его буйства – и окружающего мира, разрушенного, но не безвозвратно, каким он тогда был. Картины Поллока давали надежду, потому что в них была жизнь. Сегодня, спустя десятилетия после их написания, эти работы воспринимаются упрощенно и выглядят чуть ли не банальными из-за многочисленных повторов. И, чтобы понять, какое впечатление «капельные» полотна производили первоначально, лучше всего посмотреть не на похожие картины кого-то из последователей Поллока, а на внушающие благоговение и страх изображения пространства и времени, сделанные с помощью космического телескопа «Хаббл». Это невероятные образы, от которых захватывает дух и останавливается сердце. Они заставляют нас прочувствовать свою ничтожность во Вселенной. Эти фотографии полны чудес, которые никогда не постичь одним интеллектом. И посетители галереи Бетти Парсонс в начале января 1948 г. столкнулись именно с такой вселенской загадкой. Ее создал Поллок, а по ходу дела он открыл еще нечто невероятно глубокое и богатое, и в его полотнах отражались и он сам, и настоящее, и будущее. Джексон первым сделал то, что намеревались предпринять многие творческие люди его поколения. Он первым заглянул в себя настолько глубоко, что обнаружил в себе космос.

На стенах галереи Бетти Парсонс висело 17 картин Поллока: «Номер 5, 1948», «Собор», «Люцифер», «Фосфоресценция», «Алхимия» и другие. Выставка произвела эффект разорвавшейся бомбы. Настоящее произведение искусства – это всегда не конец, а начало. Это вызов художнику, который его создал, и другим мастерам, окружающим его. Работа побуждает их сделать следующий шаг и ответить на поднятые ею вопросы. Она склоняет автора завершить начатое. А еще это вызов человеку, который сам не занимается искусством: ему предлагается свежее видение. Но, как с разочарованием утверждала Бетти, современные коллекционеры не были способны «увидеть» новую живопись. Они только научились «правильно смотреть» на работы, созданные в конце XIX в.[1159] Для многих американцев термин «современное искусство» все еще означал Сезанна. «Джексон же перерос станковую и настенную живопись. Его картины сами были стенами… И в то же время целыми мирами. Расширяющимися мирами», – утверждала Парсонс. Та выставка «была сенсацией. Абсолютной сенсацией», по ее словам[1160].

Клем опубликовал статью о Поллоке в The Nation. Назвав его преемником Мондриана, Пикассо и Брака, он предсказал, что Джексон еще «поборется за признание его величайшим американским художником XX века» с Джоном Марином. В то время этот художник был общепризнанным обладателем этого звания, по мнению Клема[1161]. Подобный комментарий, который в привыкшем к преувеличениям XXI в. может показаться вполне невинным, ошарашил читателей того времени. Никто доселе не осмеливался использовать термин «величайший» в сочетании с именем современного американского художника. На самом деле подобные слова вообще применялись для описания американских художников очень редко и с многочисленными оговорками. Характеристика «великий» была закреплена за европейскими мастерами[1162].

Левин Алкопли считал: вопиющее нахальство Клема «напугало» тех, кто читал его статью. Впрочем, художник добавлял: «Хотя, с одной стороны, нужно отдать ему должное. Ведь в противном случае он никогда не смог бы, никто не сумел бы… [заставить] американскую публику осознать, что в Америке происходит что-то действительно важное». Подтолкнуть ее к этому пониманию можно было, только шокировав[1163]. Однако всем остальным представителям официального нью-йоркского мира критики и искусствоведения выставка Поллока не понравилась. По сути, они ее попросту возненавидели. The New Yorker назвал работы Поллока «хаотическими, случайными взрывами энергии», которые, соответственно, «совершенно бессмысленны»[1164]. Журнал ArtNews отметил «монотонную интенсивность» его полотен[1165]. Реакция публики тоже была крайне негативной. Пожалуй, самым мягким эпитетом для полотен Поллока со стороны посетителей выставки – нехудожников были «обои». Какой-то решительный зритель, негодуя, нацарапал на стене слово «дерьмо»[1166].

После открытия выставки Ли, Джексон и его родственники отправились в отель «Альберт». По приходу Поллок немедленно выпил три двойных бурбона. А потом схватил модную шляпку, которую его невестка надела по торжественному случаю, и принялся мять и давить несчастный головной убор[1167]. Он развесил на стенах галереи в Аптауне свою душу. И теперь ее либо презрительно игнорировали, либо оскорбляли невежественные чужаки. И, как будто этого было недостаточно, Поллок знал также, что весь доход от продаж (если таковые вообще будут) его работ, кроме одной-единственной картины, отправится в Венецию к Пегги. А значит, после закрытия выставки он окажется во всех отношениях беднее, чем был в своем сарае, когда создавал эти полотна. Казалось, что найти покой и сохранить достоинство художник может, только оставаясь в одиночестве.

Ли отлично понимала всю тяжесть их ситуации. В феврале истекал контракт Поллока с Пегги. Это ставило их в полную зависимость от продажи его произведений. И, по словам самой Ли, представлялось совершенно «естественным и очевидным», что ей нужно обеспечить эти продажи. А для этого придется приложить определенные усилия к продвижению творчества Джексона[1168]. Впереди их ждала зима в доме, который стал немногим более приспособленным к жизни, чем на момент его покупки. Поэтому, вероятно, от стараний Ли зависело само их выживание. У супругов не было денег, чтобы купить уголь[1169]. В доме недоставало предметов мебели. Там все еще не было ванны и теплой воды. Для передвижения по округе они по-прежнему полагались на велосипеды. Ли и Джексон даже не мечтали решить все эти проблемы. Им достаточно было бы просто обогреть дом и наполнить желудки.

К концу выставки Джексона в галерее Бетти купили всего две картины, и все вырученные средства ушли в карман Пегги. Ли, будто представитель арт-дилера, пыталась найти покупателя на работы Джексона. Еще одну картину с той выставки приобрела сестра их коллеги Фрица Балтмана. Бетти пыталась продать другие работы со скидкой или взывала к совести клиентов, уговаривая сделать покупку из соображений «благотворительности». В апреле ей все же удалось продать одну за 700 долларов. Зная о тяжелом финансовом положении Ли и Джексона, Парсонс отказалась от комиссионных с этой продажи. Поллоки жили на средства от той сделки почти год[1170]. Но при этом экономили до крайности. Из-за проблем с отоплением им пришлось снова закрыть второй этаж. Соответственно, Ли, одетая в толстые свитера, рейтузы и джинсы, вынуждена была вернуться в гостиную и вместо живописи заняться еще одним столом с мозаичным декором[1171]. Джексон из-за холода не мог работать в сарае. Он скатился к состоянию, которое Ли назвала маниакальными «грувами». Поллок врубал джаз на фонографе в гостиной на полную мощность, так что музыку слышно было даже через заснеженные поля, окружавшие дом, и пил. «День и ночь, день и ночь, по три дня кряду, пока тебе не хотелось вылезти на крышу! Весь дом трясся», – рассказывала она[1172]. Это был вой и вопль пьяного мужчины, переживавшего упадок между двумя периодами активного творчества. Однажды Поллок сказал Ли: «Когда ты пишешь, никаких проблем нет. А вот с тем, что делать, когда ты не пишешь, огромная сложность»[1173].

А пока Ли с Поллоком влачили жалкое существование – попросту выживали – в уединении Спрингса, творчество Поллока породило бурные дебаты и в официальном мире искусства Нью-Йорка, и среди художников – завсегдатаев «Уолдорфа». Джексон уезжал из города в страшно подавленном состоянии, но создал там целую бурю, вылившуюся в активные дискуссии и творческие эксперименты. Поллок бросил обществу перчатку, и другие художники почувствовали себя обязанными принять этот вызов[1174]. Осмелится ли кто-то еще сделать свое творчество абсолютно свободным? Выразит ли это на полотнах столь большого масштаба? К тому времени исторически сложилось, что важными считались крупные картины, грандиозные полотна европейских мастеров. Они получали призы в салонах и академиях. С их помощью художники делали наиболее громкие заявления. Одним из последних примеров была «Герника»[1175]. В рамках Федерального художественного проекта многим нью-йоркским художникам приходилось создавать масштабные произведения монументальной живописи. Тем не менее до Поллока никто не переносил такие масштабы в мастерскую, даже из тех, кому посчастливилось разжиться огромными кусками дешевого льна с таможни. Возможно, они просто боялись показаться слишком самонадеянными. А Поллок словно выдал им лицензию на это.

«После 1948 года и после Поллока все принялись писать более масштабные полотна, – рассказывал Джордж Макнил. – И в результате все будто выросли как художники и превратились в совершенно других людей»[1176]. А Мазервелл говорил: «Большой формат одним махом изменил вековую тенденцию французов к превращению современной живописи в предмет интерьера… мы заменили обнаженную девушку и застекленную створчатую дверь современным Стоунхенджем, ощущением возвышенного и трагического… Вот это поступок!»[1177] Однако масштаб произведений был не единственным вопросом, поднятым Поллоком. Он на своем примере показал всем, что в каждом творце таится свое уникальное заявление. Но обнаружить его можно, лишь проявив настойчивость, граничащую с безумием, а иногда даже переходящую в последнее.

Элен и Билл тоже оказались втянутыми в шумиху вокруг новых работ Джексона. Это, к сожалению, только усложнило их ситуацию. Билл старался закончить серию картин для показа в галерее Чарли Игана, который должен был состояться в апреле. Он был ужасно азартным от природы, хотя эту черту обычно успешно скрывали его внешнее спокойствие и непринужденная веселость. И Поллок стал для него одновременно и отвлекающим фактором, и стимулом. У Горки тоже была запланирована выставка – на февраль. В результате давление на Билла оказалось чрезмерным. Ведь он постоянно сравнивал себя с этими двумя друзьями-художниками: оба уже создали великие произведения искусства к этому времени, а Билл пока еще только шел к этому. Кроме того, та зима выдалась очень тяжелой в финансовом плане не только для Поллока и Ли, но и для де Кунингов. Однажды, провожая друзей, уезжавших на несколько недель за границу, Билл с досадой сказал Элен: «Как эти люди могут позволить себе поездку в Европу? Мы не можем позволить себе даже остаться здесь»[1178]. Они начали сдавать за деньги кровь, чтобы купить керосин[1179]. Идея предстоящей выставки Билла в галерее Чарли Игана принадлежала Элен. Поэтому она теперь не могла отвлекать внимание мужа от живописи, предлагая ему взять коммерческие заказы или заняться оформлением интерьеров. Так что, пока он готовился к выставке, зарабатывать на жизнь нужно было ей. «Наши доходы были совсем крошечными. И в конце концов у меня возникла идея начать зарабатывать в качестве автора», – рассказывала Элен[1180].

Кроме рецензий и отзывов на балет и другие танцевальные представления женщина и раньше писала статьи в журналы, в том числе в Seventeen и Mademoiselle. Она была уверена, что способна в этой сфере на большее. По счастливой случайности она познакомилась с Рене Арб. Та в 1947 г. написала об Элен и о Нелл Блейн статью для Harper’s Jr. Bazaar под названием «Они пишут свой путь маслом»[1181]. Узнав, что Арб работает также и для ArtNews, Элен заявила, что критики этого журнала «ничего не смыслят в современной живописи. Они просто специализировались на истории искусства в университетах и, знаете ли, учились у людей, тоже совершенно не разбиравшихся в современном искусстве… То, что им доверили писать рецензии на современные произведения искусства, просто смешно»[1182]. Рене передала эти слова Элен новому управляющему редактору ArtNews. Тот ответил: «А ты скажи ей, чтобы она сама пришла и показала, как надо писать». Это приглашение положило начало следующей важной главе в жизни Элен: карьере автора, пишущего на тему искусства. А еще она встретила человека, который, по словам Эрни, стал самым важным в ее жизни после Билла, – Тома Гесса[1183].

Том был одновременно похож на аристократичного Хамфри Богарта и американо-еврейского Марчелло Мастроянни. Он родился в богатом городке Рай близ Нью-Йорка[1184]. Сначала Том учился в Швейцарии, а потом поступил в Йельский университет, где специализировался на французском искусстве и культуре. Гесс был привлекательным, с прекрасной речью (причем он отлично говорил на нескольких языках), элегантным и в то же время волевым и решительным. После окончания Йельского университета в 1942 г. он начал работать с Альфредом Барром и Дороти Миллер в Музее современного искусства. Когда США вступили в войну, Том пошел в армию, где служил пилотом ВВС[1185]. После демобилизации он, все еще в военных летных ботинках, вернулся в мир искусства Нью-Йорка, хоть и не в музей. Он устроился в ArtNews помощником главного редактора Альфреда Франкфуртера. Последний тоже только что вернулся из Европы, где он был членом команды, возвращавшей произведения искусства, похищенные нацистами[1186]. Франкфуртер отлично писал об искусстве прошлых веков. Но до него доносились отзвуки бурных дискуссий, происходивших в обществе. Для расследования их причин ему понадобился особый человек. Им и стал Том, нанятый в качестве управляющего редактора. Он начал понемногу включать свои статьи о потрясающем явлении под названием «современное искусство» в журнал, который специализировался в основном на шедеврах давно усопших европейских мастеров. В результате Гесс постепенно превратил ArtNews в самое влиятельное художественное периодическое издание своего времени[1187].

Одетый в плащ, смокинг либо в плащ поверх смокинга, Том без особого труда быстро смешался с толпой художников, собиравшихся вокруг 57-й улицы. Но проникнуть в сердце богемы он рискнул только в 1948 г., после того как встретил Элен[1188]. А именно этого ему очень хотелось с самого начала. Новое искусство заинтриговало его, равно как и художники, которые его создавали, причем независимо от пола. В сущности, Том был ярым защитником писательниц и художниц. Он, казалось, начисто забывал о том, что согласно нормам того общества женщины требовали к себе иного отношения, нежели мужчины, как в личном, так и в профессиональном плане. Впрочем, его вообще не слишком интересовало, что обществом санкционировано, а что нет. Для Тома был характерен ироничный и циничный взгляд на мир искушенного человека, который много повидал. И этот подход явно контрастировал с его относительной молодостью[1189]. Когда Элен и Гесс познакомились, ей уже стукнуло тридцать, а ему было всего двадцать семь.

Во время их первой встречи в феврале 1948 г. Гесс дал Элен список выставок, на которые ей нужно было написать рецензии. Так он хотел проверить ее способности[1190]. Де Кунинг не только не была специалистом по истории искусства, как другие штатные авторы журнала, но и вообще не имела высшего образования, окончив только среднюю школу. Из того, что Том мог видеть, у нее были красота, очарование и огромная уверенность в себе. Гесс даже не знал, что она замужем за одной из звезд художественного мира Нижнего Манхэттена. На самом деле Том был одним из очень немногих людей, с которыми Элен познакомилась в то время независимо от Билла. И она старательно оберегала эти взаимоотношения, называя Гесса «своим другом Томом», а не «нашим другом». Более того, даже впоследствии, если интервьюер имел смелость сослаться на Тома как на «друга семьи», она сразу решительно его поправляла[1191].

Среди выставок, о которых Гесс попросил Элен высказаться, была экспозиция в галерее Пьера Матисса. Там были представлены 30 скульптур и ряд картин Альберто Джакометти, художника швейцарского происхождения, работавшего в Париже. На некоторых нью-йоркских мастеров его произведения произвели даже большее впечатление, чем полотна Поллока двумя неделями ранее. Филипп Павия, например, назвал выставку Джакометти «поворотным моментом»[1192]. «Об этой выставке говорили все, – вспоминала Мерседес. – Билл сказал, что через секунду после того, как он увидел работы Джакометти, все изменилось». Саму Мерседес тоже так тронуло увиденное, что она отправила Джакометти письмо. В нем художница говорила, что творчество Альберто отображает «изменения эпохи». Сначала Мерседес планировала дать подписать это письмо всем своим знакомым[1193]. Вместо этого она выразила свое почтение скульптору еще более трогательным способом: отправила письмо, пошла домой и встала к мольберту.

В то время как Джексон исследовал и переносил на холст свой внутренний пейзаж, Джакометти увековечивал в скульптуре истинный и беспримерный взгляд со стороны на послевоенного человека. Его скульптуры были разного размера: от работ в натуральную величину до настолько маленьких произведений, что художник мог принести несколько штук в кармане пиджака. Он отливал их из бронзы и гипса. Это были фигуры людей: измученных, худых, обессиленных, лишенных всего человеческого, потерявших достоинство и, несмотря на все это, выживших. Художник изображал их уничижительно, даже делая смешными. Так же поступал со своими персонажами писатель Сэмюэль Беккет, живший в Париже. Но при этом люди, изображаемые Джакометти, упорно отказывались исчезать с лица земли. В намерения творца не входило делать каких-либо философских заявлений. Тем не менее его скульптуры были, вне всякого сомнения, экзистенциалистскими произведениями искусства. (Кстати, эссе для каталога к выставке Джакометти в галерее Пьера Матисса написал Сартр.) Ни один скульптор прежде не изображал человеческую природу таким образом. Никто – ни скульпторы, ни художники – не показывал человека, пережившего войну, честнее Джакометти.

Незадолго до выставки Джакометти Музей современного искусства приобрел картину известного ирландского художника Фрэнсиса Бэкона. И, да, он тоже изображал человеческое тело искаженным, разорванным, выставившим на обозрение внутренности и будто выплеснутым на холст. Но этот акт живописной жестокости был чрезвычайно странным и личностным. Что-то подобное можно было видеть и раньше, в работах художника Хаима Сутина. Скульптуры же Джакометти представляли само человечество. Любая из них изображала не отдельного человека, а всех и каждого. Джакометти не только поднимал важные вопросы, но и указывал конкретное направление для творчества художников вроде Билла и Элен. То есть тех, кто не чувствовал себя обязанным отказаться от образов в живописи вовсе, но осознавал невозможность писать человека так, как прежние поколения мастеров. Джакометти изображал мужчин и женщин не такими, какими они были, а такими, какими он их воспринимал. И отразить это видение ему позволяло на редкость экспрессивное использование материалов[1194]. Элен написала о его выставке восторженную рецензию, вопреки мнению подавляющего большинства профессиональных критиков, которым скульптуры Джакометти не понравились. (Клем, например, назвал новые работы скульптора «печальным падением с высоты его прежнего стандарта».) К счастью для Элен, на Гесса Джакометти тоже произвел большое впечатление. В своем обзоре Том назвал экспозицию «одной из самых передовых, наиболее захватывающих выставок скульптуры, которые когда-либо видел автор»[1195].

Понравилась ему и рецензия Элен, но он все еще сомневался относительно ее найма. Художница вспоминала: «Они сначала боялись брать в рецензенты художника и говорили: “Ну, знаете, а вдруг вы начнете подыгрывать своим друзьям-коллегам?” А я ответила: “Они все мои друзья, я знаю их всех. Так что фаворитизм тут просто невозможен”»[1196]. Но Том продолжал колебаться. Он еще раз спросил Элен:

– Но как же я могу тебя нанять, если ты знаешь всех этих людей?

– Да именно поэтому ты и должен меня нанять[1197], – заявила она.

Когда она в конце концов убедила Гесса, женщине пришлось уговаривать еще и Билла, который «был резко против». Элен рассказывала: «Ему все время казалось, что это будет выглядеть как история с бейсболистом Джо Ди Маджио. Будто ты выполняешь хоум-ран, а потом уходишь. И дальше отсиживаешься на скамейке запасных и критикуешь других парней. Он считал: я не должна этого делать»[1198]. Но Элен сама была не только художницей, но и человеком, который во всем руководствовался в первую очередь сочувствием к людям. Она вовсе не собиралась критиковать коллег ради того, чтобы усилить позиции, свои или Билла. «По моему представлению, рецензии пишутся только для того, чтобы рассказать миру про то или иное произведение… Я никогда не думала, что автор должен кого-то осуждать, – говорила Элен. – Таким образом, мои обзоры обычно носили чисто описательный характер. Я просто пыталась пролить свет на то, что в произведении искусства зритель мог упустить с первого взгляда»[1199]. В те дни был крайне необходим именно такой тактичный подход. Художественные журналы только начинали писать об авангардистах. Элен, будучи одной из них, знала, насколько важно каждое ее слово. И понимала, что друзья-художники будут пристально изучать каждую ее статью.

В итоге Гесс нанял Элен и поручил ей написать 20 обзоров по два доллара за каждый для апрельского выпуска журнала[1200]. Она подошла к делу с необычайным усердием. «Я шла, поднималась на пятый этаж и встречалась с каким-нибудь старым художником… В комнате было четверо детей, что-то булькало в кастрюле на плите… я видела не только картины, но и все страдания, которыми сопровождалось творчество», – вспоминала женщина. На каждое такое посещение у нее уходило не менее двух часов[1201]. Порой ей требовалось впихнуть в два абзаца, отведенные для одной рецензии, четыре года жизни и упорного труда художника. «Я относилась к делу очень серьезно. Я хотела вместить в эти два абзаца все, и мне приходилось хорошенько попотеть. Но это была отличная учеба, – рассказывала она. – Раньше, если я приходила на выставку и представленное там мне не нравилось, я могла фыркнуть и уйти. Но, если тебе надо написать рецензию на нее, ты обязан спросить себя: “А что именно ты имеешь в виду под этим своим фырканьем?” Теперь мне нужно было разбирать это неугодное произведение. И я обнаружила: анализ картины, которая на первый взгляд никуда не годится, представляет собой на редкость поучительное занятие»[1202]. Элен начала повсюду носить с собой блокнот и записывать все интересные мысли. («Правильное слово было для нее таким же важным, как возможность дышать», – говорила сестра Элен Мэгги[1203].)

Невероятный энтузиазм Элен не переставал удивлять Тома. Однажды вечером, около 17 часов, она уселась за пишущую машинку в кабинете ArtNews. Де Кунинг сказала, что хочет внести пару изменений в свою рецензию о художнике Рубене Накяне. Речь шла о его первой персональной выставке за несколько лет. Элен отлично знала, как много значил для него этот обзор. Постепенно кабинет опустел, и женщина вдруг поняла, что осталась одна в здании. «Когда Том Гесс на следующий день в девять утра пришел на работу, я как раз собиралась уходить. Он спросил с подозрением: “Но ты же не сидела тут всю ночь?”» Элен в ответ только рассмеялась и выбежала из комнаты, оставив коллегу в полном недоумении[1204].

Со временем художники начали считать роль Элен в ArtNews «фундаментальной» для понимания американского авангарда. Очень скоро она в корне изменила способ, с которым подходили к критике изобразительного искусства Том Гесс и, соответственно, остальные рецензенты ArtNews. В полном соответствии с ее философией Том как-то сказал одному начинающему критику: «Можно нападать на знаменитых, пинать мертвых. Но начинающих ты должен оставить в покое». А другого он учил: «Никаких сравнений, никакого профессионального жаргона из истории искусств, никакого бравирования громкими именами. Художник всегда звезда»[1205]. «Элен была частью нашего сообщества, но при этом связующим звеном с внешним миром. Ему она объясняла наше творчество, – сказал художник Пол Брэч. – Элен привела Тома Гесса в наш мир». Довольно скоро уже Том показывал де Кунинг написанные им рецензии, прося ее профессионального совета[1206]. «Он, обычно такой скептичный, когда речь шла о том, чтобы прислушаться к кому-то, восторженно внимал ей», – вспоминала Эдит Шлосс, которая тоже работала в ArtNews. Отношения Элен с Томом окончательно окрепли, когда он наконец познакомился с Биллом де Кунингом. Случилось это после первой выставки художника в галерее Чарли Игана. Его работы потрясли Тома до глубины души[1207].

Уверенность Элен в 1946 г. в том, что Билл уложится в двухлетний срок и что назначение конкретной даты побудит его закончить работы, оправдалась. За три дня до открытия его персональной выставки, 12 апреля 1948 г., де Кунинг с Чарли и Элен сидели на Кармин-стрит, придумывая названия для девяти черно-белых картин и одной цветной абстракции, которые Билл был готов выставить на суд публики. Они твердо решили присваивать название картине только по единодушному согласию всех трех. «Свет в августе» выступил данью любви Билла к Фолкнеру, но также, возможно, напоминанием о том слепящем свете в августе 1945 г., который, по словам де Кунинга, сделал из людей ангелов. «Орест» отражал миф о мстительном сыне, убившем свою мать и ее любовника. «Черная пятница» отсылала к самому мрачному дню в христианском календаре. Еще были «Цюрих», «Живопись», «Черная без названия» и так далее[1208].

По сравнению с работами Поллока полотна Билла казались относительно маленькими. Они были какими-то приглушенными. Эти картины будто населяли мрачный мир зернистых фотографий полицейских сводок или открывали недоступные простому обывателю секреты засвеченных негативов. В сущности, именно эта неуловимость, таинственная сдержанность интриговали больше всего. Работы Поллока были взрывом, который просто не мог не привлечь внимания. Картины Билла шептали, но эффект их был не менее сильным. Не успели устроители развесить полотна, как де Кунинга признали тем блестящим художником, каким он был по убеждению друзей-абстракционистов. Том Гесс назвал его выставку «выходом из художественного андеграунда»[1209]. Джейн Фрейлихер рассказывала: «О нем говорили все»[1210]. В свои почти 44 года он наконец добился признания. Официального мероприятия по случаю открытия выставки в галерее Игана не организовывали за неимением денег. Но компания из «Уолдорфа» в тот вечер закатила в честь Билла вечеринку[1211]. «Свершилось, – сказал Павия. – Мы чувствовали, что де Кунингу удалось серьезно углубить визуальный опыт»[1212].

Выставку Поллока с восторгом приняли его коллеги-художники, но не критики. Картинами же де Кунинга восхищались и те и другие. Рене Арб из ArtNews расписывала и восхваляла творчество Билла с таким энтузиазмом, что Том спросил у нее, не крутит ли она с художником романа. А девушка к тому времени стала подругой Элен: почти все молодые женщины, познакомившись с миссис де Кунинг, быстро и сильно к ней привязывались. Клем в The Nation объявил Билла «одним из четырех или пяти самых важных художников Америки»[1213]. Казалось, Элен все эти похвалы доставляли гораздо большее удовольствие, чем самому Биллу. Это, в общем, понятно, ибо художники обычно не любят восхвалений и не слишком им доверяют. Не зря Джеймс Лорд написал о Джакометти, что «удовлетворенность – враг художника»[1214]. Кроме того, опять же, как и Джакометти, Билл нуждался в деньгах, а не в комплиментах. Однако на выставке в галерее Игана не продалось ни одной его работы, хоть Чарли и не закрывал ее гораздо дольше, чем изначально планировалось. Экспозиция работала до тех пор, пока не стало совсем уж неловко, так как, по словам Элен, «ситуация казалась все более безнадежной»[1215]. Элен, конечно, могла брать еще больше заказов на рецензии. Так, однажды она написала за месяц 38 обзоров. Но они так много задолжали друзьям, не говоря уже о необходимости ежемесячно оплачивать две аренды, что даже 76 долларов в месяц было недостаточно для покрытия всех расходов[1216]. Истинным спасением для Элен и Билла в тот период стали получаемые время от времени приглашения на обед. И одно такое поступило вскоре после выставки Билла из весьма неожиданного источника: от Ли.

Той весной Ли и Поллок встретились с Элен и Биллом в квартире Клема в Вест-Виллидж. Друг Гринберга Лео Кастелли недавно вернулся с войны, и тот устроил вечеринку, чтобы познакомить его с местными художниками. Первое профессиональное предприятие Кастелли на ниве искусства – художественная галерея в Париже – прекратило свое существование с началом войны в Европе[1217]. В Нью-Йорке Лео работал на трикотажной фабрике своего тестя, но ему не терпелось вернуться в мир искусства. «Я всегда был склонен к поклонению героям, – признавался он. – Для меня великие художники и писатели относятся к той же категории, что и прославленные воины и государственные деятели»[1218]. В 1948 г. Кастелли считал себя «коллекционером» и посредником при продажах европейских произведений искусства американцам. Через Клема, Мазервелла и чилийского сюрреалиста Матту Кастелли познакомился с другими нью-йоркскими художниками. В 1947 г. Клем привел Лео в мастерскую Билла. Тот визит окончательно подтвердил давно зародившееся у Лео подозрение в том, что Пикассо и Брак уже «дохлый номер»[1219]. Вышеупомянутая вечеринка у Гринберга свела де Кунингов с Поллоками в необычайно праздничной и радостной обстановке. В конце вечера Ли – в знак ли признания таланта Билла, или, может, заискивая перед Элен как критиком – пригласила де Кунингов в Спрингс. Эта поездка стала первым посещением Элен Ист-Хэмптона, который они с Биллом однажды назовут своим домом[1220].

Впрочем, если де Кунинги и надеялись отдохнуть и расслабиться, то их ожидало большое разочарование. Ведь атмосфера, в которой они оказались по прибытии на Файерплейс-роуд, была накалена до предела. Пегги прекратила платить ежемесячную стипендию, и та зима выдалась для Поллока и Ли особенно трудной[1221]. Несмотря на громкий успех выставки Джексона, становилось все очевиднее: жить за счет продажи его картин у них вряд ли получится. Той весной у Ли осталась одна последняя надежда: на Джеймса Джонсона Суини из Музея современного искусства. Он поддерживал творчество Джексона с тех пор, как увидел его работы в 1943 г. в галерее Пегги. Джеймс входил в совет Питтсбургского фонда Эбена Демареста, предоставлявшего гранты перспективным художникам. К нему Ли и обратилась за помощью. И это сработало. В июне Поллок выиграл грант в размере 1500 долларов. При этом сумма выдавалась по частям раз в квартал[1222]. Но эти денежные вливания были лишь временной мерой. Краснер необходимо было предпринять что-то, дабы обеспечить их семью постоянным доходом. Ей нужно было сделать так, чтобы Джексон Поллок стал значимой фигурой в мире искусства. Но именно в этот период ее муж окончательно вышел из-под контроля.

В феврале того года художники праздновали открытие выставки Горки в ресторане на Восьмой улице. И туда ворвался Поллок. На вечеринке были Билл и Элен, но жена Горки Мугуч не приехала[1223]. Аршил к тому моменту уже совсем расклеился – и из-за отсутствия жены, и потому, что его жизнь, казалось, разваливалась на куски. То пожар в мастерской, то рак кишечника, то страх, что молодая жена собирается его бросить. И Поллок выбрал тот вечер скорбного празднования для того, чтобы затеять стычку с Горки. Этель Базиотис, которая хорошо знала Ли и Джексона, рассказывала о происшедшем так. Когда Поллок «ворвался, он явно был не в себе и представлял угрозу. Джексон с порога начал на всех нападать. Что бы кто ни говорил, он был всем недоволен. Поллок оскорблял своих друзей так, что это вообще не укладывалось в рамки моего понимания. Все побледнели от страха»[1224].

Джексон совершил огромную ошибку, расположившись прямо напротив Горки, у которого от гнева почернело лицо. «Ты паршивый художник», – прорычал он Аршилу. «Ни один мускул не дрогнул на лице Горки», – рассказывал потом де Кунинг. Армянин и раньше презирал Поллока, после другой вечеринки в мастерской Горки, на которой пьяный Поллок оскорбил Мугуч[1225]. Двое мужчин стояли, бросая друг на друга полные ненависти взгляды. Поллок бормотал бессвязные оскорбления, а Горки точил ножом карандаш. И с каждым движением подносил нож все ближе к горлу Джексона. Так продолжалось до тех пор, пока художник Билл Базиотис не сказал Поллоку заткнуться. Тогда ситуация немного разрядилась[1226]. Пьяный Джексон уже ни для кого не был в новинку, но мало кто раньше замечал в нем такое насилие. А ведь оно, несмотря на внешнюю агрессию по отношению к Горки, было, судя по всему, направлено внутрь, на самого Поллока. Став наконец значимой личностью в небольшом круге коллег-художников, Джексон, казалось, окончательно перестал понимать, кто он.

На этом фоне выходные де Кунингов в Спрингсе получились не слишком удачными. Билл и Поллок между собой прекрасно поладили. Но Элен позднее вспоминала: «Ли явно неправильно истолковала разные мелочи, происшедшие во время того визита. Я не буду уточнять, какие именно, но помню все преотлично. Во всяком случае, спустя полгода в квартире того же Клема Гринберга… Ли заявила: “У тебя сердце тигра”. Я тогда восприняла это как комплимент, но на самом деле это было нападением. Да, она превратно поняла некоторые вещи, случившиеся в те выходные. Кстати, кроме нас в гостях у Поллоков был Чарли Иган»[1227]. Позднее Ли признавалась, что у нее вызывало «презрение» то, что Элен, будучи сама художницей, спекулировала именем мужа[1228]. Однако, судя по всему, их противоречия коренились намного глубже.

На первый взгляд у Элен с Ли было много общего. Обе были серьезными художницами. Обе придерживались левых взглядов в политике, и у них было много общих друзей еще со времен Союза художников. Обе были склонны выступать в роли спасительниц. Ли, прежде чем сосредоточить свой миссионерский пыл исключительно на муже, активно боролась за интересы каждого художника, которому это требовалось. Элен тоже с детства помогала любому нуждающемуся на своем пути и с тем же энтузиазмом посвятила себя заботе о Билле. Однако именно это сходство могло послужить главным корнем вражды, которую Ли испытывала по отношению к Элен. Ли, очевидно, считала, что в продвижении своих супругов они конкурировали за внимание одного и того же ничтожного пула коллекционеров и музейных работников. Элен, вне сомнения, думала точно так же. И соперничество между двумя женщинами в конечном итоге привело к появлению двух лагерей и к расколу в местном художественном сообществе. Эрнестина рассказывала:

В наших кругах ходила шутка по этому поводу. Ты был другом либо де Кунингов, либо Поллоков. Это определенно был раскол. Каждый пытался сопоставлять Элен и Ли, но на самом деле сравнивать было нечего. Элен всегда со всеми отлично ладила, а Ли была совершенно другим человеком. Элен вообще была очень странной. Я, например, помню, как кто-то ее ударил, а она поцеловала этому человеку руку. В этом была вся Элен, типичная Элен. Ты на нее плюешь, а она тебя целует. В ней начисто отсутствовала вражда к кому-либо. Ли же была совсем другой[1229].

Для Ли проблему конкурирующих интересов усугубляла одна тема, которая той весной была у всех на устах: секс. В апреле того года вышла книга Альфреда Кинси «Сексуальное поведение самца человека». Несмотря на то что текст изобиловал графиками, диаграммами и сухими научными комментариями, она мгновенно стала бестселлером. Как только отчет Кинси был опубликован, игнорировать его не представлялось возможным[1230]. Исследование и его результаты обсуждались в газетных и журнальных статьях, радиопрограммах и даже в карикатурах[1231]. Благодаря этой книге американцы осознали: люди, такие же как они, занимались сексом во всех формах и во все времена. «Профессор Кинси и его помощники вытащили на свет божий все скрытые факты, касающиеся секса. И те наконец утратили в восприятии людей свою темную силу и стали чем-то привычным и бытовым», – писал Лайонел Триллинг в Partisan Review. У Ли и Джексона хранился тот номер журнала с каракулями Поллока на обложке[1232]. Отчет Кинси основывался на 18 тысячах интервью. Исследователь никого не оценивал и ни к чему не призывал, но эффект его труда был сродни разрешению. Будто уважаемый «доктор» сделал вывод, что секс во всех его формах – явление нормальное, здоровое и даже необходимое и что люди имеют полное право разными способами удовлетворять свои сексуальные желания[1233]. После таких выводов очень многие мужчины и женщины начали, бросая друг на друга вопросительные взгляды, анализировать свою интимную жизнь[1234].

По чистому совпадению отчет Кинси появился как раз в тот период, когда паранойя Ли по поводу интереса Джексона к другим женщинам достигла апогея. Женщина начала подозревать «политическую» мотивацию интрижек Элен. Казалось, все мужчины, с которыми небезуспешно флиртовала та, в том или ином плане оказывались полезными Биллу. А между тем секс был оружием, которое Ли не могла и никогда не стала бы использовать. В тот год ей стукнуло сорок, и она не праздновала свой день рождения, потому что еще раньше начала лгать окружающим о своем возрасте[1235]. (Кстати, Элен поступала точно так же. Ей на тот момент было тридцать, но она всем говорила, что ей двадцать восемь[1236].) На самом деле Ли в тот год выглядела отлично: уверенная в себе, сексуальная и собранная. Казалось, будто ее внешняя и внутренняя сущность наконец-то обрели полную гармонию. Однако этого явно было недостаточно. Со времени их ссоры с Поллоком по поводу детей Ли изо всех сил пыталась свести к минимуму соблазн, источником которого были женщины вроде Элен. Именно тем летом в борьбе за внимание Джексона Ли отказала от дома Мерседес и еще одной привлекательной молодой женщине, с которой они до этого общались. «Это стало для меня болезненным ударом, – признавалась потом Мерседес. – Я никогда в жизни не думала о Джексоне как о ком-то кроме мужа моей лучшей подруги. Однако, похоже, сам он придерживался противоположного мнения»[1237].

Впрочем, тревоги Ли не имели под собой оснований. Джексон, без сомнения, старательно поддерживал в ней мысль о своем интересе к другим женщинам. Но на самом деле секс его не слишком занимал. Фокус интересов Поллока находился совсем в другом месте: в мастерской и в его голове. В глубине души Ли и сама это знала[1238]. А если весной 1948 г. ей еще не было понятно, что муж ее любит, то к концу года в этом не осталось сомнений. Никакая терапия, никакие лекарства и даже ненависть и презрение к себе не смогли заставить Поллока отказаться от алкоголя. А вот боль, которую он причинил Ли своей безобразной пьяной выходкой – чудовищной даже по его собственным меркам – осенью того года, заставила. После того как Джексон глубоко обидел и оскорбил жену – не как женщину, а как художника, – он полностью бросил пить.

Глава 18. В Царство святых наведывается смерть

Личности приходится дорого платить за божий дар творческого горения.

Карл Густав Юнг. Психология и литература[1239],[1240]

В конце июня Элен, Билл и невестка Горки В. В. Ранкин под проливным дождем мчались на ночном поезде из Нью-Йорка на юг, в Эшвилл. Вагон был битком набит солдатами, которые спали даже на полу в проходах[1241]. Война закончилась три года назад, но многие поезда все еще функционировали как военный транспорт. Они перевозили в основном не расслабленных пассажиров, а грузы и войска. В вагоне был проведен небольшой ремонт, и сиденья укрепили с помощью неотесанных бревен и досок. Но это лишь усугубило ситуацию для путешественников. Неровные края деревянных опор цеплялись за одежду и царапали руки и ноги. В результате перемещение по узкому проходу трясущегося вагона превращалось в весьма опасное предприятие[1242]. Но Элен с Биллом были знакомы не понаслышке с суровыми и некомфортными условиями. И воспринимали поездку тем, чем она для них и была, – чудесным приключением. Они отправлялись «за границу» – на американский Юг, – и в конце пути их ожидала прекрасная возможность улучшить свое материальное положение. Биллу предложили целых 200 долларов плюс оплату проживания и питания и два билета на поезд в оба конца за то, что он будет в течение лета преподавать в колледже Блэк-Маунтин[1243]. Это предложение стало для пары не чем иным, как благословением небес.

К весне они окончательно остались без гроша. Поскольку все галереи в городе на лето закрывались, Элен какое-то время не могла зарабатывать на рецензиях. У их друзей у самих в карманах свистел ветер, но они жалели де Кунингов, особенно после выставки Билла. Все знали, что он ничего не продал, хотя его работы, результат многих лет мучительных усилий, были поистине великолепными. В итоге Билла возвеличили и включили в длинный список мучеников, пострадавших за дело великого искусства. И отныне он считался нуждавшимся в помощи и защите больше других.

Греческий художник Калдис заботился о том, чтобы Билл и Элен не голодали. Он приводил де Кунингов в ресторан-автомат, в котором работало много его соотечественников. Потом Аристодимос отвлекал сотрудников разговорами на греческом языке, а Элен и Биллу тем временем приказывал есть, сколько они смогут, пока не дойдут со своими подносами до кассы. «Ешьте, сукины дети, ешьте, ешьте!» – яростно шептал он. А затем возвращался к своей роли беззаботного рассказчика, знатока эллинского языка, и продолжал удерживать внимание молодых греков[1244]. Врач и художник Левин Алкопли в буквальном смысле снял и отдал Биллу свои туфли, потому что обувь де Кунинга совершенно развалилась[1245]. Эрнестина регулярно кормила супругов. «Приглашая Элен на ужин, ты мог быть уверен: она придет первой, – рассказывала Эрнестина. – Они очень часто обедали и ужинали с нами»[1246].

Де Кунинги отчаянно хотели уехать на лето из города, подальше от раскаленного бетона и тяжелого, насыщенного влагой воздуха, а также от смога, омрачавшего даже самый яркий солнечный день. Многие их друзья отправлялись на июль и август в Провинстаун или снимали жилье на Лонг-Айленде. Оба эти варианта были относительно дешевыми, но все равно требовали денег. А следовательно, супругами даже не рассматривались. Билл изо всех сил пытался разглядеть в их ситуации светлую сторону. Однажды он, высунувшись в окно, задумчиво курил. Элен спросила мужа, о чем он так напряженно размышляет. «Посмотри на всех этих бедных тупых сукиных детей, – сказал Билл в ответ. – Им нужно идти на работу. А мы с тобой настолько бедные, что это не имеет значения. И мы можем делать то, что хотим»[1247]. Однако, как известно, бедность в конечном итоге лишает великолепия даже свободу. Пара остро нуждалась в работе, за которую платили бы. И, как это ни невероятно, предложение поступило нежданно-негаданно. В результате некоторых просчетов в планировании, репродукций картин Билла в художественных журналах и рекомендации Джона Кейджа де Кунинга пригласили преподавать в самое авангардное образовательное учреждение в США[1248]. «Это решало все наши проблемы, – рассказывала Элен. – И мы, конечно, были в полном восторге от перспективы отпуска в горах»[1249].

Элен оплатила аренду за две мастерские за все лето, после чего у них осталось 94 доллара до конца сезона. Они упаковали кисти, краски, джинсы, купальники, «приличный» костюм для Билла и два платья для Элен и сели на поезд до Северной Каролины. В. В. Ранкин, которая ехала в колледж Блэк-Маунтин учиться, присоединилась к ним уже в вагоне, перед долгим и страшно неудобным путешествием. Элен потом вспоминала о нем так:

В 22 часа явился проводник с подушками, которые он сдавал внаем за 50 центов за штуку. Мы с Биллом посмотрели друг на друга и немедленно достигли молчаливого согласия: если у нас всего 94 доллара на все лето, то отдавать доллар за подушки на одну ночь будет непозволительной роскошью. И об этом решении мы сто раз пожалели. Ночь казалась бесконечной. А мы ворочались среди выступавших углов и никак не могли устроиться на твердой поверхности. В итоге мы бросили попытки заснуть и до утра читали мистические истории, к которым сильно пристрастились в то время[1250].

Элен имела в виду произведения Дэшила Хэмметта и Рэймонда Чандлера. «Нам они казались забавными», – добавляла она[1251].

На рассвете они с трудом рассмотрели сквозь тусклые окна поезда покрытые туманом горы и зеленые склоны с буйной растительностью. Все выглядело выкупанным в чистой, свежей росе. Когда трое новоприбывших сошли с поезда, даже воздух казался сладким на вкус. Как будто они вернулись во времена до индустриализации, до выхлопных газов и лязга станков и машин. Они слышали щебет птиц! Однако по прибытии в кампус первоначальный энтузиазм несколько спал. Сам колледж вызывал лишь разочарование. Учебные корпуса оказались ветхими и маленькими. На земле повсюду валялись бутылки из-под кока-колы. Среди этого мусора на траве лежали студенты, «имевшие вялый и жалкий вид», по словам Элен[1252]. Никогда не сталкивавшиеся с таким явлением, как лето на Юге, Элен и Билл приняли за лень то, благодаря чему люди выживали в жару. Но один человек, похоже, совсем не страдал от нее. Не успели они вытащить свои чемоданы из универсала, на котором их подвез студент, как к ним с криком «Ну наконец! Де Кунинги!» бросился Джозеф Альберс. И обнял их, словно старых друзей[1253].

Альберса, как и Гофмана, запомнят не только как художника, но и как одного из самых важных педагогов по изобразительному искусству в истории США. Он преподавал в Баухаусе в Германии до 1933 г., когда это уважаемое учебное заведение закрыли нацисты. Тогда же стало ясно, что ему и его жене-еврейке Анни придется покинуть страну[1254]. Как раз в том году был основан колледж Блэк-Маунтин. Его открытие было своего рода актом «восстания и бунта» против традиционных высших учебных заведений. Альберса порекомендовали как идеального кандидата для работы в новом колледже[1255]. Итак, ему предложили перенести свои лекции из Баухауса в Северную Каролину, о которой он прежде даже не слышал, и возглавить художественный факультет. Джозеф ответил телеграммой: «Но я не знаю ни слова по-английски». Представитель колледжа настаивал: «Все равно приезжайте»[1256]. Пятнадцать лет спустя, когда в колледж прибыли Билл и Элен, Альберс все еще говорил по-английски очень плохо. Но он с лихвой восполнял этот недостаток потрясающей приветливостью и энтузиазмом[1257]. В любом случае язык явно для него не был чем-то важным. Джозеф говорил:

Предмет [искусства] нельзя объяснить словами или описать буквально… искусство – это откровение вместо информации, экспрессия вместо документирования, созидание вместо подражания или повторения… Искусство отвечает на вопрос «Как?», а не «Что?». Оно не работает с буквальным содержанием… Исполнение – то, как создается произведение, – вот предмет искусства[1258].

На каком бы ломаном английском ни были произнесены эти слова, Элен и Билл понимали их отлично.

Шестидесятилетний Альберс, с розовой кожей и прямыми белыми волосами, выглядел бы в мастерской неуместно. Он носил накрахмаленный льняной халат и очки без оправы и внешне больше походил на ученого, нежели на художника[1259]. В сельской холмистой местности Северной Каролины он, шествующий неизменно в окружении эксцентричных и странных личностей, казался местным жителям чародеем. Преподавателей в колледже было так много, что Элен и Билл долго не могли запомнить их по именам. «Мы между собой называли их по профессии и телосложению, – вспоминала Элен. – Например, “этот высокий фотограф” или “тот толстый ткач”»[1260]. Но по мере того, как де Кунинги исследовали новую среду, чтобы узнать, кто еще кроме них приехал в колледж в качестве приглашенного преподавателя, они повсюду встречали знакомые лица. Вскоре супругам стало казаться, что они вообще не уезжали из Гринвич-Виллидж. Здесь работали композитор Джон Кейдж и танцор и хореограф Мерс Каннингем, скульптор Питер Грипп и его жена художница Флоренс Грипп. Скульптор Ричард Липпольд прибыл в колледж немного раньше де Кунингов. Он приехал с женой и двумя маленькими дочерями в катафалке с проволочной скульптурой на крыше. (Семья тем летом ночевала в катафалке.) Иногда наведывался фотографировать Руди Буркхардт. Тут же были молодые художники Роберт Раушенберг и Кеннет Ноланд, будущий режиссер Артур Пенн и художник Рэй Джонсон. Но больше всех восхитил Элен архитектор, дизайнер, инженер и изобретатель Бакминстер Фуллер. Он прибыл на машине с алюминиевым трейлером, груженным математическими моделями, и сразу же привлек к себе жадное внимание студентов-инженеров из Гарварда. Они приехали в Северную Каролину работать под крылом другого профессора, но в итоге ловили каждое слово изобретателя.

На учебу в колледже в тот летний семестр зачислили более 70 студентов, многие из которых вернулись из армии[1261]. «Чего только там ни происходило между студентами! Они делали что хотели, – вспоминал Липпольд. – Я имею в виду, что все спали где попало и с кем попало. Никакого осуждения, никакой критики, никаких оценок. Студентам предъявлялось одно-единственное требование… успевать по своей специализации»[1262].

На курс Билла записались 10 студентов, причем шестерых из них он так очаровал, что потом они бросили колледж и вместе с ним уехали в Нью-Йорк. Пока муж работал, Элен с головой погрузилась в учебу. Она записалась на все учебные курсы, на какие только смогла. «Мне нравилось абсолютно все, ведь я никогда не училась в колледже», – рассказывала де Кунинг потом[1263]. С утра занятия по хореографии у Мерса – два часа в день по шесть раз в неделю. Она была знакома с хореографом со времен его сольного дебюта в 1944 г.[1264] Подобно авангардистам в живописи, Каннингема совершенно не привлекало переложение на язык танца конкретных историй. Он хотел, чтобы танец понимали как нечто самостоятельное и оценивали по его собственным критериям, как движение в пространстве[1265]. Затем, с десяти до двенадцати, Элен иногда шла на лекцию по теории цвета Джозефа Альберса. Она говорила: «Меня восхищало и содержание лекций, и авторитарный стиль преподавания Альберса». (Вечерами она развлекала Билла пародиями на учителя[1266].) Однажды, когда Альберс перед всей группой разорвал коллаж Элен, одна из ее сокурсниц по имени Пат Пасслоф в знак протеста бросила учебу на его курсе. Сама же де Кунинг осталась. Она хоть и высмеивала Альберса, но очень высоко ценила возможность учиться у него. А в те дни, когда не было занятий у Джозефа, Элен посещала курс Бакминстера Фуллера[1267].

Сначала художница видела в нем только сварливого маленького человечка в галстуке-бабочке и с глазами, сильно увеличенными маленькими, но очень толстыми стеклами очков. Но она влюбилась в Фуллера, как только прослушала его трехчасовую лекцию в колледже. Используя «обучающие инструменты» из магазина дешевых товаров, в том числе заколки и прищепки, он изготавливал мобильные геометрические конструкции. С их помощью Бакминстер иллюстрировал свои идеи «энергетической и синергетической геометрии на основе тетраэдра». «На той лекции он принялся рисовать на доске диаграммы, – вспоминала Элен. – Он нарисовал квадрат и провел диагональную линию из угла в угол. “Ага, – произнес он с восхищением, глядя на изображение, – а вот и наша старая подруга, гипотенуза…”» И это сразило де Кунинг наповал. Она объявила Биллу: «Я записываюсь на его курс»[1268]. Элен стала единственной женщиной в, по ее собственному определению, «тесной компании студентов-архитекторов и инженеров из Гарварда – элегантных и похожих на бизнесменов молодых карьеристов»[1269]. В рамках своего летнего проекта Фуллер планировал создать один из первых геодезических куполов. Элен охотно присоединилась к его команде. Она говорила: «Если бы мне было 18, а не 28, думаю, я бы тогда бросила живопись и ушла в инженерию, таким увлекательным Баки сделал этот предмет»[1270].

И наконец, Элен сотрудничала с композитором Джоном Кейджем, необычно загорелым веснушчатым мужчиной, который коротко стригся на армейский манер. Элен знала его по Челси. Кейдж и его жена Ксения, влюбленная в Билла, одни из немногих отваживались приходить к де Кунингам на ужин после переезда на Кармин-стрит. (Де Кунинги могли приглашать только двух гостей одновременно, потому что у них в квартире было всего четыре стула[1271].) Их совместные вечера совпали с трудным для Кейджа периодом. Его брак распадался, и он начал осознавать свою гомосексуальную ориентацию. Вдобавок Джона постиг творческий кризис[1272]. В колледже Блэк-Маунтин ситуация изменилась к лучшему. Освободившись от личных проблем, Кейдж с головой ушел в музыку Эрика Сати. В течение того лета он провел 25 концертов, где исполнялись произведения Сати. Но Джон мечтал отдать своему кумиру еще большую дань уважения. Он нашел одноактную комедию Сати под названием «Ловушка Медузы», которую до этого ставили всего один раз, в Париже. И вот Кейдж решил тоже поставить ее. Баки должен был выступить в роли главного героя, барона Медузы. Этот персонаж напоминал «амплуа американского комика У. К. Филдса – аристократа, который постоянно говорит невпопад», как рассказывала де Кунинг. Сама она должна была играть дочь Медузы – Фризетту. А, по словам Элен, «самого красивого студента в университетском городке Уильяма Шраугера» выбрали на роль ее ухажера. Актеры, сценаристы и 24-летний режиссер пьесы Артур Пенн, который в будущем в числе прочего снимет фильм «Бонни и Клайд», работали над постановкой все лето[1273].

За свое пятилетнее замужество Элен никогда не чувствовала себя такой свободной. Комната, в которой они жили, была маленькой и скудно обставленной, а еда в кафетерии едва тянула на съедобную. (Билл при виде салата из сосисок с бананами сказал: «Выглядит так, будто готовила Элен»[1274].) Но ее мозг работал на максимальных оборотах, она много училась и столько же занималась живописью. За время пребывания в колледже Блэк-Маунтин Элен написала 18 абстракций цветными эмалями по бумаге[1275]. Формы на ее полотнах были плоскими, четкими и искривленными; цвета казались сухими, лишенными страсти. В этих работах, несмотря на искусность исполнения, отсутствовала сама Элен. Это были проходные картины. Они появились в результате того, что Альберс распахнул перед ней дверь. Но де Кунинг еще предстояло пройти через нее, чтобы со временем создать произведения, которые станут ее визитной карточкой как художницы[1276]. К осени, когда Элен вернется в Нью-Йорк, в ее живописи произойдет прорыв. И тогда резкие густые мазки и насыщенные цвета на ее полотнах начнут передавать однозначный посыл – энергию, вырвавшуюся наружу.

Блэк-Маунтин оказался именно тем, что было нужно Элен на том этапе ее жизни. Она подзарядила свои творческие батарейки и погрузилась в атмосферу безграничных экспериментов. Ближайшими друзьями Элен в кампусе стали Кейдж и Каннингем. Билла скоро начало раздражать, что она проводит с ними так много времени. «Он был довольно враждебно настроен к нашей маленькой группе. Он называл нас хохотунами, – рассказывала Элен много лет спустя. – Я сидела с ними за обедом, и мы действительно все время смеялись. А Билл садился отдельно от нас. Я всей душой отдалась студенческой жизни. И гораздо больше общалась со студентами, чем с мужем»[1277]. Впоследствии, оглядываясь назад, де Кунинг поняла: поступая так, она заставляла Билла, который по-прежнему ощущал себя иностранцем, чувствовать себя еще более чужим на этом празднике жизни[1278]. Но даже если бы Элен осознала это тогда, то вряд ли свернула бы свою бурную деятельность. Впрочем, и Билл не стал долго дуться из-за того, что интеллектуально ненасытная жена совсем его забросила. Он начал тесно общаться со своими студентами и много работал над одной картиной – будущим шедевром «Эшвилль». Словом, тем летом пути Билла и Элен разошлись, но их жизнь отличалась чудесным сходством. А потом внешний мир вторгся в нее самым жестоким образом и разбил сердца обоих.

Горки покончил с собой. Существует несколько версий истории о том, как Билл и Элен впервые услышали эту страшную новость. Но это не имеет особого значения, так как эффект оставался неизменным – полное опустошение. Хотя, возможно, первоначальный шок сменило осознание, что все ожидали чего-то подобного[1279]. Один друг-художник описывал Аршила Горки как персонажа вроде Джона Бэрримора, который разыгрывает шекспировскую трагедию, «увиденную глазами Достоевского»[1280]. Однако, даже признавая, что предупреждающие сигналы имели место, друзья Горки после его смерти чувствовали себя так, будто их ограбили. Аршил оставался сердцем и головой художественной сцены Даунтауна в период Великой депрессии и в первые годы Второй мировой войны[1281]. В самые трудные времена коллеги-художники обращались к Горки за вдохновением, за советом и, несмотря на его явную склонность к автобиографическим выдумкам, за честностью. Искренностью в искусстве и жизни. В последние годы Горки писал свои величайшие произведения и у него наконец появились деньги, чтобы покупать лучшие материалы и всецело посвятить себя живописи. Но разочарования, с которыми он столкнулся за стенами мастерской, оказались невыносимыми. Художник не смог пережить чисто мужских дилемм.

В течение двух лет после того, как пожар уничтожил его картины и ему поставили диагноз «рак», Горки был наполовину сумасшедшим, по словам сценариста и режиссера Дэвида Хэйра. Он на время поселил Горки в своем доме в Коннектикуте и был частью круга сюрреалистов, в котором тогда вращался художник. «Аршил запирался и писал, не выходя из комнаты, по две-три недели подряд. А может, он и не работал. Горки просил кого-нибудь принести ему бутерброды и положить под дверь, чтобы ни с кем не встречаться лицом к лицу», – рассказывал Хэйр[1282]. В итоге Мугуч поверила: ее муж сошел с ума. После того как Горки ее ударил, женщина с детьми сбежала в безопасное место, к родителям (некоторые говорили, что она сделала это по просьбе самого Аршила). Там Мугуч и оставалась, пытаясь определить, нужно ли спасать их брак. По словам Джона Бернарда Майерса, она «ужасно боялась» Горки и со временем «завела роман с Маттой»[1283].

Чилиец Матта был полной противоположностью Горки. Изящный, легкомысленный, с непомерным самомнением, он был с головой погружен в великую роль в истории искусства, на которую сам себя назначил. Арт-дилер Горки Жюльен Леви описывал Матту как «низенького и пухлого Рембо, если судить по фотографиям последнего, на которых он довольно красив и до извращенности ангелоподобен». Матта был женат, но бросил жену, когда та забеременела. Он считал беременность женщины «формой полукастрации» для мужчины[1284]. Со временем у нее, кстати, родились близнецы, так что останься Матта с женой, он был бы кастрирован дважды. И вот, освободившись от уз брака, художник предложил красивой молодой Мугуч билет из мира неприятностей, и она приняла этот дар[1285]. В июне 1948 г. она сказала Горки, что уезжает на два дня. А по ее возвращении Матта распространил повсюду слух, что они были вместе. Самому Горки стало известно об их романе на вечеринке, когда он застал Мугуч с Маттой в ванной. В те времена у сюрреалистов было принято подкалывать друг друга за столом, называя рогоносцами[1286]. Гордый Горки, слушая шутки на эту тему, корчился в душевной агонии. В результате он начал презирать сюрреалистов, их сексуальные забавы и свободу. «Знаешь… я совершил ужасную ошибку, связавшись с сюрреалистами, – признался он однажды другу. – Мужья спят с женами друг друга. Жены занимаются сексом одна с другой. И мужья спят друг с другом. Они ужасные люди. Я не должен был позволять Агнес находиться в их обществе»[1287].

Горки прочитал дневник Мугуч 25 июня 1948 г. По некоторым источникам, так он узнал, что жена собирается его бросить[1288]. Не важно, увидел ли Аршил именно такие слова или же просто прочел ее намерение между строк, но в итоге он счел, что его худшие опасения оправдались. Горки провел день со своим арт-дилером Жюльеном Леви, а вечером с тем же Леви и его женой Мюриэль отправился на званый ужин. Потом, несмотря на ливень, художник настоял на том, чтобы ехать домой. Он ждал звонка от Мугуч, которая гостила в то время в Виргинии у своих родных. Мюриэль, взяв своего щенка, вместе с Горки села в автомобиль. Машину вел подвыпивший Жюльен, а Аршил сидел на переднем пассажирском сиденье[1289]. Вот как Мюриэль описывала последовавшие далее события:

Дождь уже стоял стеной. Ничего не было видно. Мы обогнули изгиб на крутом склоне, а там по правую сторону стоял столб. Чикен-хилл. Печально знаменитое место. Изгиб на крутом спуске. В лучшем случае коварное место. И Жюльен врезался в столб. Машина перевернулась на ту сторону, с которой сидел Горки. А потом перекувырнулась раз или два. Автомобиль вдребезги. Собака Жюльена лаяла[1290].

Жюльен сломал руку и ключицу. Мюриэль получила небольшое сотрясение мозга. Горки, заверив, что с ним все в порядке, наотрез отказался оставаться в больнице до получения результатов рентгена и уехал. Однако на следующий день в дом Леви, где он тогда жил, позвонили из больницы. Медсестра сказала, что у Аршила сломаны ключица и два позвонка. Горки положили в больницу, на растяжку. Лежа в постели, он выглядел, словно его распяли[1291]. Мугуч, услышав об аварии, сразу же приехала к мужу. Но физическая боль Горки оказалась чистой ерундой по сравнению с его душевными муками после ее посещения. В больницу его жену привез Матта[1292]. Судя по всему, именно после этого случая Горки и сошел с ума. Например, он приказал персоналу больницы «освободить место для толп поклонников», которые вот-вот придут его навестить. «Он говорит, будто он знаменитый художник и гений, – сказал Жюльену один интерн. – Это что, правда?» – «Возможно, – ответил Леви. – Очень даже вероятно, что гений»[1293].

В июле Горки выписали, заставив носить корсет из проволоки и кожи для поддержки шейных позвонков. Живопись для Горки была в высшей степени физическим действом. Поэтому до полного исцеления он не мог работать за мольбертом. Все, что ему оставалось, – это тяжелые размышления. Над ним тяготели бремя отчаяния из-за рухнувшего брака и какая-то мистическая уверенность в том, что коварные силы, отбиравшие у него счастье с самого детства, еще не покончили с ним. А вскоре после возвращения Горки из больницы Мугуч по какой-то непостижимой причине решила наконец признаться. Она рассказала мужу, что во время своего двухдневного отсутствия в предыдущем месяце действительно была с Маттой[1294]. И Горки ощутил мощный прилив энергии, но думать он мог только об одном – о мести. Он назначил Матте встречу в Сентрал-парке. Увидев обидчика, Аршил понесся за ним, размахивая тяжеленной ирландской тростью и явно намереваясь забить его до смерти. Но Матта каким-то образом успокоил Горки. В результате они сели на скамейку и начали разговаривать. Окончательно раздавленный мыслью о том, что он не способен даже убить презренного Матту, Горки заявил чилийцу о своем намерении «сделать ему подарок». И ушел из парка, но в Коннектикут не вернулся. Горки отправился бродить по Нью-Йорку[1295].

Человек, который когда-то торжествующе шествовал по Гринвич-Виллидж с высоко поднятой головой, Пикассо Вашингтон-сквер, был уничтожен физически и побежден духовно. Он начал вести себя как сумасшедший. Через два дня после встречи с Маттой Горки отправился в мастерскую своего старого друга – скульптора Исаму Ногучи. Он долго стоял на улице под окном, завывая: «Исаму! Исаму! Исаму!» Ногучи вспоминал: «Я сначала подумал, что слышу это во сне. Но потом все началось снова, как странная заунывная песнь». Выглянув в окно, он увидел Горки. Тот, плача, сообщил Исаму, что его никто не любит, и попросил отвезти его обратно в Коннектикут[1296].

Приехав домой 20 июля, Горки вонзил нож в свою последнюю картину, после чего обзвонил друзей и попросил у каждого какой-нибудь помощи. По мнению Леви, художнику на самом деле просто хотелось в последний раз услышать их голоса[1297]. Ранее в тот же день он сделал несколько петель в арендованном им имении. Одна из них свисала со стропильной балки навеса, куда Аршил иногда уходил читать или думать[1298]. В полдень 21 июля Горки нацарапал белым мелом на старом ящике для красок, стоявшем под навесом, «Прощайте, мои любимые». И повесился[1299].

Эдвин Денби вспоминал: «В последний раз я видел Горки вскоре после войны. Он сидел с Биллом и Элен в закусочной на Шестой авеню… и я вошел и присоединился к ним, чтобы выпить кофе. Я рассказал о недавно поразившем меня факте, о котором прочитал в газете. А именно, что на момент завершения войны в мире насчитывалось на 175 миллионов человек больше, чем до ее начала. Горки, услышав это, посмотрел на меня своими фантастическими глазами и почти шепотом произнес: “Никогда не слышал ничего ужаснее”»[1300]. Аршил не мог вынести мысли, что такое огромное количество детей пришло в мир, полный предательства, насилия и отчаяния. Он не любил жизнь людей. Горки 44 года существовал на планете как создатель. Его место было среди богов.

Билл, услышав о смерти Горки в кафетерии в колледже Блэк-Маунтин, «отпрянул, будто его ударили». Они с Элен и художником Рэем Джонсоном немедленно отправились из кампуса на скорбную прогулку, чтобы предаться воспоминаниям об умершем[1301]. Их дороги с Горки в последние несколько лет разошлись: в этот период его привечали и чествовали новые друзья – сюрреалисты. Тем не менее Билл и Элен по-прежнему уважали его как художника и любили как брата. В последующие дни Билла нечасто видели в колледже[1302]. Он уходил в мастерскую оплакивать друга. Со смертью Горки действительно кончилась целая эпоха. Их мир будто лишили чистоты и невинности.

Глава 19. Новая Аркадия

«Что это?» Объяснить свое искусство так же трудно, как и самого себя. Но, поскольку, когда художник пишет, он спрашивает, а не дает ответы, таких объяснений и не требуется.

Элен де Кунинг[1303]

После окончания летнего семестра в Блэк-Маунтин Билл погрузил в поезд, идущий на север, одну свою готовую картину и 18 работ Элен[1304]. Он страшно устал и от бурных вечеринок, и от близости к природе. Однажды вечером мужчина повернулся к Элен и предложил: «Пойдем погуляем». Они шли минут десять, пока не оказались среди холмов, словно покрытых бархатом, под небом, усыпанным звездами, будто алмазами. И вдруг Билл заявил: «Здесь Вселенная кажется особенно огромной, и у меня мурашки по коже. Давай вернемся»[1305]. Но его решение вернуться стало окончательным из-за грандиозного празднования конца сезона. Слишком мало времени прошло со смерти Горки, и дикий разгул раздражал Билла. И вот в сопровождении одной из своих самых преданных студенток, 20-летней Пат Пасслоф из Джорджии, Билл отправился домой на Манхэттен. Девушка была идеальной попутчицей. Очарованная талантом де Кунинга еще до встречи с ним, Пат бросила другой колледж и последовала за Биллом в Блэк-Маунтин после того, как увидела его картины в галерее Чарли Игана[1306]. И после того летнего семестра восхищение Пат Биллом как мужчиной и как художником только усилилось. Элен же вызвалась помочь сотрудникам колледжа и студентам в уборке после грандиозного празднования конца сезона. И под этим предлогом задержалась. На самом деле ей, возможно, просто хотелось как можно дольше не покидать это удивительное творческое пристанище на живописном берегу озера.

Студенческую карьеру Элен в Блэк-Маунтин действительно можно назвать триумфальной. Постановка комедии Эрика Сати под руководством Кейджа, в которой она играла одну из трех главных ролей, имела невероятный успех. Кейдж серьезно подумывал о том, чтобы повезти пьесу в Нью-Йорк[1307]. А еще Элен решительно встала на защиту Баки Фуллера, когда его грандиозное изобретение, геодезический купол, к великой радости скептиков, одним дождливым днем рухнул прямо во время его открытия. «Это было почти как с Фултоном, когда он впервые испытывал свой пароход, – рассказывала Элен. – Я просто знала, что Баки прав, а все они неправы»[1308]. На вечеринке по случаю завершения семестра она вальсировала с Фуллером, и тот похвалил ее танец, добавив: «У каждой унции вашего тела на редкость высокая эффективность!»[1309] Скорее всего, эта оценка относилась ко всему времени ее пребывания в колледже. Элен и правда всюду успевала, все изучала и прекрасно проявляла себя в любом начинании, в котором участвовала «каждой унцией». Однако жизнь неумолимо предъявляла свои требования. Де Кунинг в любом случае была в Блэк-Маунтин гостем, а не студенткой. Так что вскоре после того, как кампус покинул Билл, уехала и Элен.

Тот Нью-Йорк, куда она вернулась, за два месяца ее отсутствия очень изменился. В личном плане для Элен стал большим сюрпризом брак любимого спутника Чарли Игана. Свою невесту он незадолго до этого встретил на нудистском пляже на острове Мартас-Винъярд. Делая предложение, он прямо заявил ей, что всегда будет «обожать» кого-то другого. Он не упомянул имени, но жена Игана, Бетси Дюрсен, очень скоро поняла, о ком шла речь. «Брат Чарли, оговариваясь, часто называл меня Элен, да и сам Чарли, путаясь, обращался ко мне так же, – рассказывала она. – Это довольно сильно влияло на мою жизнь»[1310]. Вообще-то после возвращения Элен из Блэк-Маунтин их отношения с теперь уже женатым Чарли не слишком изменились. Он часто провожал Элен домой после ужина (приготовленного, кстати, Бетси) и возвращался домой только на следующее утро. Бетси постоянно находила помаду на майке мужа, а однажды у них произошел такой диалог.

– Я видела в галерее туфли Элен, – сказала Бетси.

– Это были мои туфли.

– Но, кажется, ты не носишь высоких каблуков.

Бетси чрезвычайно удивляло, что Билл, хоть и явно знал об их романе, не слишком беспокоился по этому поводу[1311]. Она просто еще недостаточно долго была членом круга, чтобы понять: именно так развивались отношения неординарной пары. «Измены Элен не были односторонними, уж поверьте, – рассказывала Эрнестина. – Билл мог пойти с кем-нибудь выпить чашечку кофе и не вернуться даже утром… У них просто отсутствовало чувство верности или как вы там это называете. Они оба были на нее неспособны, так уж сложилось»[1312].

Куда более значительными, чем это несущественное изменение ее личного ландшафта, для Элен стали перемены в художественной среде. Пока они с Биллом были в отъезде, сообщество авангардистов сплотилось еще больше, даже невзирая на то, что его ряды в последнее время существенно пополнились бывшими солдатами и моряками. Те возвращались в город после учебы за границей, которая оплачивалась государством согласно Закону о льготах демобилизованным. В поисках творческой и богемной жизни новоиспеченные художники ехали в Париж. Но потом обнаруживали: настоящая богема теперь живет в Нью-Йорке, куда переместился и центр авангардного искусства. Тогда эти люди возвращались в США. Большинство из них хотели жить как можно ближе к Гринвич-Виллидж. Впрочем, здания на Восьмой улице с мастерскими на пятом этаже, которые так любили снимать художники, теперь активно выставлялись владельцами на продажу. И творческую братию там больше не привечали. «Таунхаусы гениев» вдоль южной границы Вашингтон-сквер снесли, чтобы расширить территорию Нью-Йоркского университета. По окраинам Гринвич-Виллидж вместо вековых строений теперь тянулись пустыри[1313]. Так что в поиске подходящих помещений художникам приходилось продвигаться дальше на север и восток. А на Десятой улице, как обнаружилось, бывшие арендаторы – производители боеприпасов – освободили ряд коммерческих строений между Третьей и Четвертой авеню. Плата за них была до смешного маленькой[1314]. И художники, даже старожилы Гринвич-Виллидж, один за другим начали туда переселяться. И там, где раньше выплавлялись пули, теперь выковывалось новое искусство.

Одними из первых в новый район переехали Филипп Павия и Дэвид Хэйр. Затем Билл, мастерская которого находилась неподалеку, на Четвертой улице, нашел для Пат Пасслоф потрясающее помещение с застекленной крышей. Оно находилось на Десятой улице и стоило всего 15 долларов в месяц. Там девушка могла продолжать брать у него частные уроки (что она и делала на протяжении двух лет) и знакомиться с соседями. «К моему удивлению, многим из компании [Билла] было интересно посмотреть, над чем я работаю», – вспоминала она свои первые дни на знаменитой улице[1315]. Довольно скоро там жили и работали 10, 20, а в конечном итоге более 30 художников, которые без проблем делили эту территорию с ее исконными обитателями[1316]. «Десятая улица была своего рода приложением к Бауэри. Там находились агентства по трудоустройству для посудомоек и бары, которые обслуживали в основном местных оборванцев и изгоев общества. На улице жило 12 или 20 бомжей», – рассказывал Рэй Спилленджер. Он, как и Пат, учился у Билла в Блэк-Маунтин и тоже последовал за любимым преподавателем в Нью-Йорк[1317]. Вскоре художники, жившие в заброшенных домах, где никто не хотел селиться, и бездомные, которых избегали остальные члены общества, уже знали друг друга по именам.

Вышеупомянутый Закон о льготах демобилизованным не только пополнил ряды художников новыми живописцами и скульпторами. Он существенно расширил образованную аудиторию, способную потреблять результаты нового творчества. А еще этот документ способствовал созданию яркой авангардной атмосферы во всех видах искусства. Актерам, поэтам, писателям, танцорам и композиторам государство за их преданную службу предоставило возможность обучаться всему, чему они захотят. И теперь они взяли на себя новую миссию: примкнули к движению, призванному в корне изменить облик американского искусства. Так, Ларри Риверс, прежде чем сменить фокус и заняться живописью, использовал свою военную пенсию для учебы в Джульярдской музыкальной школе. Он утверждал, что Закон о льготах демобилизованным «ненароком способствовал появлению большего числа творческих людей на сотню тысяч граждан, нежели когда-либо прежде». По словам Элен, для людей искусства этот Закон «в 40-х годах [сделал] то же, что и Управление общественных работ в 30-х»[1318]. Точно так же как предыдущее поколение творческих американцев, годы взросления которых пришлись на Великую депрессию, поколение художников – ветеранов Второй мировой войны было согласно творить для аудитории, состоявшей лишь из представителей их узкого сообщества. Риверс сказал:

Ты мог быть бедным и считать свою жизнь стоящей – танцем разума, когда интеллект развивается семимильными шагами. Если ты творил искусство, которое никто не покупал сразу или не приобретал вовсе, то ты все равно мог быть вовлечен в значимую, вдохновляющую деятельность, которая являлась огромным вознаграждением сама по себе. И ты мог показывать плоды своих усилий людям, которых тебе больше всего хотелось потрясти. Друзья были твоей главной аудиторией. Они словно сидели рядом с тобой, наблюдая за тем, как ты работаешь. Таков был лейтмотив того времени… Стремление к карьере и жажда коммерческого успеха считались лавочничеством и приравнивались к потере души. В живописи, литературе, музыке и танце не было ничего позорнее этого[1319].

Клем Гринберг не покладая рук трудился над тем, чтобы деятельность нью-йоркских авангардистов признавали такой, какой она была на самом деле: романтической и революционной. В результате эта стезя притягивала молодых художников, желавших порвать с конформистской культурой послевоенных США. Социолог из Колумбийского университета Чарльз Райт Миллс описывал существование типичного американца, загнанного в жесткие рамки, как «организованный отказ от ответственности… Все больше людей становятся зависимыми наемными работниками. Они тратят самые продуктивные часы своей жизни, делая то, что им указывают другие»[1320]. Гринберг же называл нью-йоркских художников истинным движением сопротивления и неотъемлемой частью давней и гордой традиции, характерной не только для мира искусства, но и для западного общества вообще. В серии статей, опубликованных в The Nation и Partisan Review в течение 1948 г., Клем высказывался наиболее агрессивно и давал жесткий отпор всем, кто критиковал новое искусство. Гринберг был не просто критиком, но и настоящим провокатором[1321]. В те дни он верил в искусство со страстью юноши, который впервые в жизни влюбился. Клем набирался опыта и зрелости как критик вместе с художниками, о которых он писал. Поэтому Гринберг верил, что понимает их как никто из его коллег. Однако он далеко не всегда хвалил их да подбадривал. Нетерпимость и нетактичность Гринберга заставляли содрогаться не одно поколение художников и наглядно проявлялись во многих его рецензиях. Но за удачные, по его мнению, работы и за художников, которых он действительно уважал, критик стоял горой и давал решительный отпор их хулителям. Так, одну из статей в Partisan Review он начал со следующего драматичного высказывания:

Миф, который воплощается здесь и сейчас, совсем не новый. Он существует еще со времен Латинского квартала. Но, кажется, никогда этот миф еще не материализовался столь обыденно, без щегольства и размаха. Никогда он прежде не был столь реалистичным и не сопровождался такой ничтожной компенсацией. Для Парижа XIX века отчуждение богемы было лишь неоправдавшимся опасением, а в современном Нью-Йорке оно реализовалось в полной мере[1322].

Этот журнал американская интеллигенция считала обязательным чтивом. Ларри Риверс, например, называл Partisan Review «неоновой вывеской над воротами, ведущими в поля размеренных мыслей и захватывающей аргументации»[1323]. Появление столь эмоционального комментария в этом издании красноречиво сигнализировало о том, что в художественном мире Нью-Йорка происходило что-то действительно важное. А значит, «эти “безумные гении” создавали произведения искусства, которых [зрители] могли не понимать, но как минимум должны были признавать факт их существования», по словам Дори Эштон[1324]. Еще любопытнее было то, что, если Клем и очень немногие другие критики, в особенности Том Гесс и его сотрудники в ArtNews, наперебой хвалили новое искусство нью-йоркских художников, некоторые учреждения и институты из этой сферы, напротив, громогласно его осуждали. Так, в феврале 1948 г. Институт нового искусства в Бостоне изменил свое название на Институт современного искусства[1325], чтобы его славное имя никак не ассоциировали с «лицемерием, оппортунизмом и обманом за счет общества». Эти явления якобы были характерны для «культа недомыслия, базировавшегося на туманности и отрицании», который буйным цветом расцветал в Нью-Йорке. А New York Times решительно отнесла к представителям этого «культа» Поллока и Горки. Тем летом в ней была опубликована статья, автор которой предположил, что Джексон Поллок, в частности, являлся активным участником циничного «обмана» общества[1326].

Подобный вызов не мог остаться без ответа. Новая волна агитации заставила быстрее биться сердца давних членов Союза художников. И абстракционисты организовали и провели в Музее современного искусства симпозиум под названием «Говорит современный художник». Участвовали почти 250 человек, среди них Поллок и Ли. Выступали в основном их старые знакомые, в частности Стюарт Дэвис. Ораторы опять стучали кулаками по трибуне, гневно вещая о проблеме защиты прав художников. Существенная разница между 1938 и 1948 г., однако, заключалась в том, что теперь в защите нуждалось не право получать средства к существованию в рамках Федерального художественного проекта. На кону было куда более фундаментальное право человека искусства творить так, как ему нравится, не подстраиваясь под чьи-либо вкусы[1327]. Осенью в том же Музее современного искусства состоялось еще одно мероприятие: симпозиум при поддержке журнала Life. В нем приняли участие 15 выдающихся историков искусства, критиков, издателей и преподавателей, в том числе Клем Гринберг. Перед присутствовавшими стояла четкая и весьма трудная задача: обсудить и «попытаться объяснить странное искусство сегодняшнего дня», которое «выглядело неправильным», было «уродливым» и «трудным для понимания», но отражало «доминирующую тенденцию… нашего времени»[1328]. Журнал Life счел этот симпозиум настолько важным, что в октябрьском 11-м номере опубликовал для широкой публики его полную стенограмму. В том же номере между страницами с рекламой автомобильных шин «Гудиер» и персиков «Хант» читатели увидели репродукции полотен пяти современных американских художников, в том числе Джексона Поллока и Билла де Кунинга[1329].

Нью-йоркских художников-авангардистов, к счастью, так долго игнорировали, что они смогли развить свои уникальные стили, сформировать собственную культуру и социальную систему. И теперь они не собирались никому позволять давать им дефиниции – ни позитивные, ни негативные. В их распоряжении теперь имелся собственный журнал Tiger’s Eye, в котором они могли делать свои заявления. А осенью авангардисты открыли на чердаке в доме № 35 по Восточной восьмой улице свою школу[1330]. Ее довольно нелепое название, «Сюжеты художника», явно свидетельствовало о том, что подобные официальные начинания для них совершенно непривычны. Впрочем, эта школа сыграла в развитии современного американского искусства огромную роль. Самым важным ее вкладом были не сами занятия, ведь ее посещало совсем немного студентов. Ключевым, и даже революционным, стало решение руководства школы проводить по пятничным вечерам выступления приглашенных лекторов[1331]. Сначала ораторами были в основном сюрреалисты, с которыми дружили двое из четырех основателей школы, Боб Мазервелл и Дэвид Хэйр. Но уже к концу года в учебном заведении, которое вскоре начали называть не иначе как «Школой Мазервелла», читали лекции преимущественно нью-йоркские абстракционисты. А ведь до этого они говорили и об искусстве, и о жизни исключительно друг с другом[1332]. Теперь же, обращаясь к более широкой аудитории из представителей всего художественного сообщества, эти ораторы дали голос новому движению, существование которого, кстати, они в лучших традициях анархизма так и не признали. Это течение в итоге получило название благодаря походя брошенному словосочетанию критика из New Yorker, старавшегося подобрать слова для описания нового направления в изобразительном искусстве. В 1946 г. Роберт Коутс позаимствовал одну фразу из книги Альфреда Барра о Кандинском, изданной еще в 1929 г. Новый стиль стали называть абстрактным экспрессионизмом[1333].

В тот год картины Поллока наделали много шума и породили массу разговоров в Нью-Йорке. Тем не менее они с Ли продолжали жить в Спрингсе, как прежде: работали, принимали гостей и все сильнее ссорились. Вечера или выходные с друзьями часто заканчивались руганью, оскорблениями и даже летавшими по комнате тарелками. Однажды во время ужина Поллок опрокинул буфет, полный посуды. Взрыв ярости был вызван неожиданным появлением давнего любовника Ли – Игоря. Тот в результате неласкового приема и столкновения с кулаком Джексона остался с разбитой губой[1334]. При этом сам Поллок изводил Ли, постоянно заигрывая с другими женщинами. Чаще всего объекты его внимания отлично знали: это не более чем злобная игра, которой он стремился вывести из себя жену[1335]. (Трезвый Поллок был в общении с женщинами очень робким. Когда Мэй Табак однажды пришла к ним в отсутствие Ли, Джексон настоял на том, чтобы они поговорили на улице. Так никто не мог бы заподозрить, что между ними что-то есть[1336].) Но если объект внимания Джексона не входил в их тесный круг, женщина могла ответить на его ухаживания. И рисковала тут же познакомиться с гневом Ли. После одной такой стычки между Ли и дамой, имевшей несчастье поддаться чарам художника во время карточного вечера, он выбежал из дома. Поллок размахивал руками и кричал Ли: «Убирайся, сука! Ненавижу тебя до последней косточки!» По словам сестры Ли Рут Штайн, «[Ли] потом сидела рядом с Джексоном, обняв его и целуя, до тех пор, пока его гнев не утих»[1337]. Протрезвев, мужчина отлично понимал: его поступки отвратительны и он делает Ли несчастной. «Не могу пообещать тебе, что брошу пить, – признался он ей однажды. – Ты же сама знаешь: я стараюсь. Но ты попробуй думать об этом как о буре. А любой шторм рано или поздно кончается»[1338].

Среди гостей, приезжавших тем летом в Спрингс, была владелица галереи по имени Берта Шефер. Она относилась к тем немногим посетителям Поллоков, которых больше впечатлили работы Ли, а не Джексона. Шефер планировала выставку, посвященную произведениям современного искусства в интерьере современного дома. Творчество Ли идеально подходило для ее идеи придать предметам изобразительного искусства функциональность. Шефер спросила Ли, не хочет ли она участвовать в экспозиции. Берта предложила показать два из сделанных Краснер столов: один с мозаичным декором, а второй с полотном из серии «Миниатюры» на столешнице под стеклом. А еще повесить одну картину из той же серии на стену рядом со столами. Для Ли это была первая за три года возможность участвовать в выставке на 57-й улице после смерти Говарда Путцеля в 1945 г. И она ответила на приглашение Шефер решительным и радостным согласием[1339].

Выставка открылась 20 сентября в разгар яркого театрализованного шествия на Пятой авеню. В тот день Нью-Йорк праздновал «золотой юбилей». Исполнялось 50 лет со дня объединения пяти городских районов. Город был буквально залит золотом: золотым светом подсвечивался фасад Нью-Йоркской публичной библиотеки в Брайант-парке, в витрине Пятой авеню красовались золотые платья, золотые украшения и золотые аксессуары[1340]. Казалось, все ньюйоркцы упиваются блеском и роскошью Аптауна. Соответственно, в галереи, в том числе на выставку Шефер, заходило больше людей, чем обычно. И даже в атмосфере праздничной суматохи и толчеи экспозиция с участием Ли имела большой успех. Ее работы выделили и похвалили – впервые в ее жизни – в целом ряде уважаемых изданий, в том числе в World-Telegram, New York Times, Architectural Forum и New York Herald Tribune. Обозреватель последней назвал мозаичный стол Краснер великолепным и даже разместил в газете его фотографию[1341]. Ли была в полном восторге.

После выставки Шефер пригласила Ли с Поллоком в свою прекрасно обставленную квартиру отпраздновать открытие. Как и следовало ожидать, едва придя, Джексон начал пить. Одна бутылка вина, вторая, а когда он потянулся за третьей, Шефер попыталась забрать ее. Джексон в ответ свирепо прорычал: «А что такая старая леди, как вы, делает вместо секса?» И принялся разъяренно крушить дорогие предметы антиквариата. Шефер в ужасе побежала к телефону звонить в полицию. Но к тому времени, когда она начала набирать номер, зверь в Поллоке выдохся. Его ярость улетучилась, и он обнаружил себя стоящим посреди поломанных и разбросанных им вещей[1342].

Нетрудно представить себе степень гнева, обиды и унижения Ли в тот момент. Ее великий вечер в день открытия ее выставки был окончательно испорчен. За все, что она сделала ради успеха его карьеры, он отплатил черной неблагодарностью. И его поведение весьма скверно попахивало ревностью художника, которого называли величайшим, к своему успешному коллеге. Вернувшись в Спрингс, Ли заставила мужа отправить Шефер открытку с извинениями. Джексон написал:

Большое спасибо за вашу доброту к нам во время нашего пребывания в Нью-Йорке. Надеюсь, вы простите меня за мое недостойное поведение и доставленные неудобства[1343].

Но Шефер не простила. Она даже пригрозила ему судебным преследованием, взысканием убытков и тюремным заключением. Клем, Бетти Парсонс, Ли и сосед Поллоков Роджер Уилкокс долго уговаривали Шефер не делать этого. В итоге им это удалось[1344]. Но все, кто имел отношение к тому неприятнейшему случаю, вышли из него потрясенными до глубины души, и в первую очередь сам Джексон. На этот раз он практически вплотную приблизился к тюремному заключению за свои выходки и действительно сильно обидел Ли. Трезвый Джексон просто не мог не понимать, какую боль ей тогда причинил. Такой Джексон был нежным, внимательным и любящим. Поллок отлично знал, как много жена для него сделала. Он не мог избавиться от чувства вины и угрызений совести за то, как он ее за это «отблагодарил». Единственный способ успокоить «бурю» заключался в том, чтобы бросить пить. Ли уже имела разговор об алкоголизме мужа с местным врачом. И, когда вскоре после ужаса в квартире Шефер Джексон упал с велосипеда и ему понадобилась медицинская помощь, доктор Эдвин Хеллер в спокойной обстановке обсудил этот вопрос с ним самим[1345].

Хеллер без обиняков заявил Джексону, что алкоголь его отравляет и что его организм просто не переносит спиртного. Это был весьма продвинутый подход к лечению пациента, больного алкоголизмом, для простого деревенского врача. С момента отмены «сухого закона» в 1934 г. пьянство стало неотъемлемой частью американского быта. А во время и после Второй мировой войны и вовсе заняло в социальной жизни взрослых американцев господствующее положение. Однако к 1948 г. некоторые терапевты признавали: чрезмерное употребление алкоголя является не моральной слабостью, а болезнью[1346]. Именно такой случай Хеллер диагностировал у Поллока. Врач отнесся к нему так же, как подходил бы к любому другому пациенту: разговаривал с ним спокойно, прямо и с упором на практические моменты. Он не обвинял художника в плохом поведении, но и не оправдывал его. Хеллер просто сказал, что способ измениться существует, но один-единственный: Поллоку необходимо завязать с выпивкой. В конце приема Хеллер дал Джексону транквилизаторы, чтобы смягчить проблемы, связанные с отказом от алкоголя[1347]. А еще написал свой номер телефона и наказал звонить каждый раз, когда у того возникнет непреодолимое желание выпить. И наконец, доктор назначил еженедельные встречи с Поллоком, причем не для терапии, а просто для общения двух мужчин[1348]. И вскоре, всячески превознося Хеллера и называя его «единственным врачом без всякого дерьма в саквояже»[1349], Джексон заявил, что «окончательно бросил [пить]»[1350]. Это решение полностью изменило жизнь Поллока и Ли. Она снова могла дышать. Он стал новым и лучшим человеком и мужчиной. Казалось, бури, сотрясавшие дом на Кармин-стрит, наконец улеглись.

В конце октября 1948 г. грузовики с громкоговорителями медленно разъезжали по улицам Гринвич-Виллидж, призывая людей голосовать 4 ноября на предстоящих президентских выборах за кандидата Генри Уоллеса. Он решительно выступал против войны и открыто симпатизировал социалистам[1351]. Многие художники и интеллектуалы видели в Уоллесе и в его Прогрессивной партии единственную альтернативу кандидатам от истеблишмента – Гарри Трумэну и Томасу Дьюи. Те явно намеревались следовать прежним путем политических репрессий внутри страны и противостояния на международной арене. В третью годовщину Дня победы над Японией многие американцы не могли отделаться от ощущения, что война еще не закончилась[1352]. В сущности, к 1948 г. в мире начали прорастать семена хаоса и смятения, засеянные во время Второй мировой войны. В тот год Израиль стал государством. Весной и летом в новостях преобладали репортажи об усилиях новой страны по достижению перемирия с палестинцами, которые теперь проживали в ее границах. В Индии был убит символ мира Махатма Ганди. Этот великий человек в атмосфере послевоенных потрясений и радикальных изменений в Азии помог своей стране добиться независимости от Великобритании. Начались сильные беспорядки в Италии и Чехословакии. Продолжалась гражданская война в Китае. В новую, более активную фазу перешла представлявшая угрозу всей планете холодная война между Вашингтоном и Москвой. В июне СССР начал блокаду Берлина[1353].

Напряженность на международном уровне усугубляла и без того неспокойную ситуацию внутри страны. Год 1949-й ознаменовался жестокими нападениями на членов коммунистической партии в Нью-Йорке. Одного из ее лидеров зарезали прямо на улице, а члены Клуба мальчиков разогнали партийное собрание в Гринвич-Виллидж, разбив окна местного штаба. И эти толпы были настроены не только против коммунистов. Участники нападений были также расистами и антисемитами. Однако их агрессия так и осталась безнаказанной, зато члены компартии оказались втянутыми в долгое судебное разбирательство. В июле 12 коммунистам было предъявлено обвинение в сговоре с целью свержения правительства США. Согласно заявлениям прокуроров, они хотя и не предпринимали каких-либо шагов к перевороту, но о нем думали. Антикоммунистическая лихорадка только усилилась, когда в прессе появилась информация о том, что «красные» проникли даже в американское правительство. Летом всех американцев до глубины души потрясла драма, которая разыгралась c подачи Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Этот орган состоял, по словам историка Дэвида Халберстама, из «самых отталкивающих представителей американского общества: фанатиков, расистов, реакционеров и простых шутов»[1354]. Комиссия обвинила бывшего чиновника Госдепартамента Элджера Хисса в том, что он являлся коммунистом, когда работал на американское правительство. Вдобавок ее представители предположили, что другие коммунисты по-прежнему оскорбляли своим присутствием эти священные залы[1355].

Ситуация, пожалуй, была бы комичной, не имей она столь тяжелых последствий для всего общества. Арестовывали даже совершенно аполитичных интеллектуалов и людей, которые просто отклонялись от одобренного обществом пути, причем часто по сфабрикованным обвинениям. Высказывать собственное мнение по поводу политики стало настолько опасным и предосудительным, что многие просто отказались его иметь. Как нельзя кстати в домах американцев появилось замечательное устройство, которое очень в этом помогло. В США наступил век телевидения. К 1948 г. первопроходцами на экранах в гостиных стали Милтон Берл и Хауди Дуди. Эти персонажи предлагали американцам шутки и хохмы в качестве передышки от повседневных проблем и забот[1356]. Даже политика превратилась в своего рода развлечение. Впервые в истории человечества подсчет голосов на президентских выборах транслировался по телевидению, и, к удивлению большинства прогнозистов, победил Трумэн[1357]. Американцы выбрали «твердую руку» и человека, который обещал им не «Новый курс» (концепция, которую к 1948 г. практически приравнивали к коммунизму), а «Справедливый курс»[1358]. Этого оказалось достаточно для нового поколения американцев, окопавшихся в сборных домах бурно разраставшихся пригородов крупных городов. Блестящие новенькие автомобили выстроились вдоль свежескошенных газонов, а дома заполнили новейшие устройства, предназначенные для экономии времени. Благодаря им жильцам было проще забыть о себе и реальном мире за окном, всецело сосредоточившись на вселенной телевизионных фантазий[1359].

Нью-йоркские художники и интеллектуалы чувствовали свое отчуждение от окружающего мира острее, чем когда-либо прежде. Они были тем, что Боб Мазервелл назвал «духовными существами в мире, обожавшем материальное»[1360]. На каком-то этапе их жизнь совершенно разошлась с мейнстримом. Но разве это не случалось всегда с бардами, менестрелями и другими представителями богемы? Их не слишком беспокоил их статус изгоев и чужаков для остального общества. Художники хотели только одного – чтобы их оставили в покое. Однако критики неотступно наблюдали за творчеством ньюйоркцев и при любой возможности их ругали. В статье, опубликованной в конце года в Atlantic Monthly, директор Метрополитен-музея Фрэнсис Тейлор обвинил американских авангардистов в высокомерии и унижении публики посредством создания недоступных для понимания работ. И добавил, что их произведения порождают в обществе только «антагонизм» и «негодование»[1361]. В ответ на эти обвинения абстракционисты заявили, что если это действительно так, то пусть так и будет. Они в долгу перед обществом в более широком смысле – не перед нынешним социумом, который их не понял и отверг, а перед будущими поколениями. К обществу завтрашнего дня художники, собственно, и апеллируют своим искусством.

Весной того года французский поэт и драматург Антонен Арто покончил жизнь самоубийством. Но прежде он написал своего рода меморандум для творцов, искавших свой путь во враждебном мире, который не ценил и не понимал их. Арто сказал:

ДОЛГ

Писателя, поэта

Не в том, чтобы трусливо прятаться в тексте, в книге, в журнале и никогда оттуда не выходить,

А наоборот – в том, чтобы выйти

Ворваться наружу

Потрясти

Атаковать

Умы людей

Если нет

Зачем он вообще нужен?[1362], [1363]

В середине декабря 1948 г. в Нью-Йорке разыгралась сильная метель. Город покрыло слоем снега толщиной более полуметра. Припаркованные машины превратились в ровные белые холмики. Черные ветки деревьев словно посеребрила блестящая волшебная пыльца. Сохранился лишь намек на яркие зеленые, желтые и красные огни светофоров. Только в окнах мастерских от Челси до Третьей авеню горел яркий свет. Там художники готовили встряску, о которой писал Арто. И ей суждено было в корне изменить видение людьми искусства. Кроме того, благодаря этому потрясению они по-другому взглянут не только на жизнь в целом, но и на то, как они проживают отведенный им срок. Художникам не придется покидать свой мирок, чтобы атаковать общество: оно само придет к ним. Скоро каждый захочет стать частью их сообщества. Элен назвала годы между 1949 и 1959 г. «вечеринкой длиной в десять лет»[1364]. И среди вновь прибывших оказались три молодые женщины, которые помогли новому движению раскрыться и проявить себя во всей красе.

Библиография

Библиотеки, архивы и собрания

Архив Музея современного искусства, Нью-Йорк: документы Томаса Б. Гесса / де Кунинг; документы Джеймса Трала Соби; документы Дороти Миллер; документы Монро Уилера; Программные документы Международного совета.

Архив центра эстетических исследований Бостонского университета: интервью Мерседес Маттер с Зигмундом Кохом.

Архив Э.К. Гуссена, www.arslibri.com/collections/GoossenArchive.pdf.

Архивы американского искусства Смитсоновского института, Вашингтон, округ Колумбия, и Нью-Йорк: Коллекция Леона и Иды Фокс Берковиц; документы Нелл Блейн; интервью с художниками Бруклинского художественного музея; документы Уильяма Тео Брауна; документы Чарльза Каджори; документы Элен де Кунинг Пейперс; архив Виллема и Элен де Кунинг; документы Пола Фили; документы Джейн Фрейлихер; документы Майкла Голдберга; документы Клемента Гринберга; документы Джона Джонаса Грюна и Джейн Уилсон; документы Томаса Б. Гесса; документы Сэма Хантера; документы Пола Дженкинса; документы Аристодимоса Калдиса; архив галереи Гертруды Касле; документы Доди Казанян; документы Лиллиан и Фридриха Кислер; документы Пэт Липски; документы Джона Литтла; документы Майкла Лоу; документы Рассела Лайнса; документы Дороти Миллер; документы Джеймса Митчелла; документы Энн Боуэн Парсонс; документы Патриции Пасслоф; документы Джексона Поллока и Ли Краснер; документы Колетт Робертс; документы Гарольда и Мэй Табак Розенберг; документы Ирвинга Сэндлера; документы Дороти Секлер; документы Уильяма Зейтца; записи «Конюшенной галереи» (Stable Gallery); документы Хедды Стерн; файлы галереи «Тибор де Надь»; документы Митча Такмана; документы Шарлотты Уиллард; документы Элизабет Зогбаум.

Архивы и библиотека Центра искусств Уолкера, Миннеаполис.

Архивы и специальные собрания Исследовательского центра Томаса Дж. Додда библиотеки Университета Коннектикута, Сторс, Коннектикут: коллекция писем Фрэнка О’Хары Аллена.

Библиотека Конгресса США, Вашингтон, округ Колумбия.

Библиотека Музея современного искусства, Нью-Йорк.

Библиотека Томаса Дж. Уотсона, Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

Библиотека Фалеса и специальные коллекции библиотеки Нью-Йоркского университета: документы Ларри Риверса.

Библиотека Хаутона Гарвардского университета, Кембридж, Массачусетс: документы Джейн Фрейлихер, Джона Эшбери и Нелл Блейн.

Исследовательский институт Гетти, Лос-Анджелес: документы Барбары Роуз, Клемента Гринберга, Бернарда и Ребекки Райс и Гарольда Розенберга.

Исследовательский центр специальных коллекций библиотеки Сиракузского университета, Нью-Йорк: документы Грейс Хартиган.

Отдел редких книг и рукописей библиотеки Колумбийского университета, Нью-Йорк: документы Эдит Шлосс Буркхардт; документы Барни Россета.

Подразделение рукописей отдела редких книг и специальных собраний библиотеки Принстонского университета, Принстон, Нью-Джерси: документы Сони Рудикофф.

Рукопись Стюарта А. Роуза, архивы и библиотека редких книг Университета Эмори, Атланта, Джорджия: архив абстрактного экспрессионизма Филипа Павии и Натали Эдгар.

Собрание американской литературы Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке Йельского университета, Нью-Хейвен, Коннектикут: документы Барбары Гест.

Собрание английской и американской литературы Генри и Альберта Берг, Нью-Йоркская публичная библиотека.

Электронный архив библиотеки Кроссетта Беннингтонского колледжа, Беннингтон, Вермонт: документы Кеннета Коха; сборник статей Фрэнка О’Хары.

Фонды и образовательные центры

Дом-музей и учебный центр Поллока – Краснер, Ист-Хэмптон, Нью-Йорк.

Фонд Виллема де Кунинга, Нью-Йорк.

Фонд Дедала, Нью-Йорк.

Фонд Джоан Митчелл, Нью-Йорк.

Фонд Джозефа и Анни Альберс, Бетани, Коннектикут.

Фонд Ларри Риверса, Нью-Йорк.

Фонд Милтона Резника и Пат Пасслоф.

Фонд Поллока – Краснер, Нью-Йорк.

Фонд Хелен Франкенталер, Нью-Йорк.

Художественный фонд Бориса Лурье, Нью-Йорк.

Музейные и художественные коллекции

Балтиморский художественный музей.

Еврейский музей, Нью-Йорк.

Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

Музей американского искусства Уитни, Нью-Йорк.

Музей искусств Роуз Университета Брандейс, Уолтем, Массачусетс.

Музей современного искусства Кемпера, Канзас-Сити, Миссури.

Музей современного искусства, Нью-Йорк.

Музей Соломона Р. Гуггенхайма, Нью-Йорк.

Национальная галерея искусства, Вашингтон, округ Колумбия.

Национальная портретная галерея, Вашингтон, округ Колумбия.

Художественная галерея Олбрайт-Нокс, Буффало, Нью-Йорк.

Художественный институт Чикаго.

Центр искусств «Фрэнсис Леман Леб» Вассар-колледжа, Покипси, Нью-Йорк.

Интервью из архивов истории американского искусства

Agostini, Peter, 1968.

Aldrich, Larry, April 25–June 10, 1972.

Avery, Sally, February 19, 1982.

Baber, Alice, May 24, 1973.

Barnet, Will, January 15, 1968.

Barr, Margaret Scolari, February 22–May 13, 1974.

Bellamy, Richard, 1963.

Blaine, Nell, June 16, 1967.

Block, Irving, April 16, 1965.

Brach, Paul, 1971.

Brooks, James, June 10 and June 12, 1965.

Burckhardt, Rudy, January 14, 1993.

Busa, Peter, September 5, 1965.

Cage, John, May 2, 1974.

Castelli, Leo, July 1969, and May 14, 1969–June 8, 1973.

Catlin, Stanton L., July 1 and September 14, 1989.

Chamberlain, John, January 29–30, 1991.

Cherry, Herman, 1965, and May 8, 1989–March 19, 1992.

Cole, Sylvan, June – October 2000.

Dehner, Dorothy, October 1965, December 1966.

De Kooning, Elaine, August 27, 1981.

De Kooning, Willem and Elaine, ca. 1978.

De Nagy, Tibor, March 29, 1976.

Diller, Burgoyne, October 2, 1964.

Donati, Enrico, January 7, 1997.

Emmerich, André, January 18, 1993.

Evergood, Philip, December 3, 1968.

Faure, Patricia, November 17–24, 2004.

Flack, Audrey, February 16, 2009.

Ford, Hermine, February 18–19, 2010.

Frankenthaler, Helen, 1968.

Freilicher, Jane, August 4–5, 1987.

Friedman, B. H., 1972.

Gershoy, Eugenie, October 15, 1964.

Gorelick, Boris, May 20, 1964.

Gottlieb, Adolph, October 25, 1967, and September 29, 1969.

Halper, Nathan, July 8–August 14, 1980.

Hare, David, January 17, 1968.

Hartigan, Grace, May 10, 1979.

Held, Al, November 19, 1975–January 8, 1976.

Hurtado, Luchita, May 1, 1994, and April 13, 1994.

Iselin, Lewis, April 10, 1969.

Jacquette, Yvonne, June 6–December 13, 1989.

Kadish, Reuben, April 15, 1992.

Kantor, Morris, January 22, 1963.

Kienbusch, William, November 1–7, 1968.

Kootz, Sam, March 2, 1960, and April 13, 1964.

Krasner, Lee, November 2, 1964–April 11, 1968, and 1972.

Lassaw, Ibram, November 1–2, 1964.

Lassaw, Ibram and Ernestine, August 26, 1968.

Levy, Julien, May 30, 1975.

Lippold, Richard, December 1, 1971.

Marca-Relli, Conrad, June 10, 1965.

Marisol, February 8, 1968.

Miller, Dorothy C., May 26, 1970–September 28, 1971.

Mitchell, Joan, May 21, 1965, and April 16, 1986.

Morris, George L. K., December 11, 1968.

Motherwell, Robert, and Helen Frankenthaler, April 29 [no year].

Namuth, Hans, August 12–September 8, 1971.

Noland, Kenneth, October 9 and December 12, 1971.

Orlowsky, Lillian, August 5–26, 1996.

Parsons, Betty, June 4 and 9, 1969, and June 11, 1981.

Pavia, Philip, January 19, 1965.

Poindexter, Elinor, September 9, 1970.

Porter, Fairfield, June 6, 1968.

Rankine, V. V., March 2–22, 1990.

Rebay, Hilla, 1966.

Reis, Rebecca, 1980.

Resnick, Milton, July 13–October 11, 1988.

Rivers, Larry, November 2, 1968.

Rockefeller, Nelson, July 24, 1972.

Rosati, James, April – May 1968.

Rosenberg, Harold, December 17, 1970–January 28, 1973.

Rosenberg, May Tabak, n.d.

Sander, Ludwig, February 4–12, 1969.

Soby, James Thrall, July 7, 1970.

Spivak, Max, circa 1963.

Stamos, Theodoros, April 23, 1968.

Stankiewicz, Richard, February 1963.

Sterne, Hedda, December 17, 1981.

Thaw, Eugene V., October 1–2, 2007.

Tworkov, Jack, August 17, 1962, and May 22, 1981.

Vicente, Esteban, August 27, 1968, April 6, 1982, and November 27–December 4, 1982.

Vytlacil, Vaclav, March 2, 1966.

Ward, Eleanor, February 8, 1972.

Wittenborn, George, April 12, 1973.

Yunkers, Adja, May 1968.

Zogbaum, Elisabeth Ross, December 3, 1981.

Zogbaum, Wilfrid and Elisabeth, November 2, 1964.

Неопубликованные интервью, проведенные автором

Aach, Doris, November 16, 2013, New York.

Abbott, Mary, March 10, 2012, Southampton, Long Island, New York.

Adams, Jill Weinberg, Friday, November 15, 2013, New York.

Ashton, Dore, September 26, 2014, New York.

Baker, Elizabeth, February 21, 2014, New York, and telephone interview September 7, 2016, Ireland to New York City.

Chinlund, Stephen, November 25, 2013, New York.

Drexler, Sherman, February 2, 2014, New York to New Jersey.

Edgar, Natalie, December 8, 2013, East Hampton, Long Island, New York; January 20, 2014 and October 20, 2014, New York.

Ford, Hermine, January 7, 2014, New York.

Fox, Connie, December 7, 2013, Amagansett, Long Island, New York.

Freilicher, Jane, March 16, 2012, New York.

Fried, Charles, January 8, 2014, New York to Texas.

Fried, Clay, February 6, 2014, New York.

Fried, Dr. Guy, February 9, 2014, New York to Philadelphia.

Fried-Goodnight, Maud, February 16, 2014, New York to New Jersey.

Goff, Kimberly, May 27, 2014, Montegiorgio, Italy, to Long Island.

Gutman, John, September 24, 2014, New York to Princeton, New Jersey.

Harrison, Helen, December 2, 2014, Montegiorgio, Italy, to Springs, East Hampton, Long Island, New York.

Hartigan, Grace, September 1990, Baltimore.

Iseman, Ellen M., October 7, 2014, New York.

Iseman, Fred, October 7, 2014, New York.

Jackson, Ruby, December 11, 2013, Springs, East Hampton, Long Island.

Jaffe, Shirley, February 23, 2015, Montegorgio, Italy, to Paris.

Jenkins, Suzanne, February 22, 2014, New York.

Lassaw, Denise, December 8, 2013, Springs, East Hampton, Long Island, New York.

Lassaw, Ernestine, December 8, 2013, Springs, East Hampton, Long Island, New York.

Luyckx, Luke, February 19, 2014, New York.

Mattison, Robert Saltonstall, February 13, 2014, New York to Pennsylvania.

Mittelberg, Zuka, October 12, 2015, Montegiorgio, Italy, to Paris.

Motherwell, Jeannie, July 8, 2014 and August 12, 2014, Montegiorgio, Italy, to Boston.

Motherwell, Lise, June 17, 2014, Montegiorgio, Italy, to Provincetown, Massachusetts.

Myers Rosset, Astrid, December 3, 2013, New York.

Perry, Hart, January 7, 2014, New York.

Post, John Lee, January 6, 2014, New York.

Randall, Margaret, December 19, 2013, New York to New Mexico.

Rose, Barbara, May 23, 2017, Cashel, Ireland.

Ross, Clifford, January 15, 2014 and February 18, 2014, New York.

Sandler, Irving, February 3, 2014, New York.

Sesee, Donna, February 15, 2014, New York.

St. Onge, Maureen, February 8, 2016, Montegiorgio, Italy, to New York.

Stevens, Rex, January 27, 2014, Baltimore.

Van Horne, Janice, December 11, 2013, New York.

Washburn, Joan, January 17, 2014, New York.

Далее приведены данные о неопубликованных интервью, проведенных покойным куратором Джеком Тейлором в ходе подготовки к выставке на Девятой улице. Я процитировала их в книге с согласия правообладателей Ревы и Филиппа Шовер, распоряжающихся наследием Тейлора, и писателя Анналин Свон, у которой временно хранятся некоторые важные записи.

Alcopley, Lewin, n.d., 1972.

Brooks, James, August 1, 1973, Springs, East Hampton, Long Island, and New York.

Cavallon, Giorgio, August 8, 1972, New York.

Cherry, Herman, January 4, 1973, New York.

Goldberg, Mike, August 16, 1972, New York.

Guston, Philip, July 22, 1972, Woodstock, New York.

Hare, David, December 4, 1972, New York.

Hartigan, Grace, August 2, 1972, Baltimore.

Holtzman, Harry, July 25, 1973, New York.

Krasner, Lee, August 1, 1973, Springs, East Hampton, Long Island, New York.

Lassaw, Ibram, August 21, 1972, Springs, East Hampton, Long Island, and New York.

Leslie, Alfred, August 14, 1972, Massachusetts.

Leslie, Alfred, February 23, 1973, at the Figurative Artists Club, New York.

Marca-Relli, Conrad, February 6, 1975, New York.

Matter, Mercedes, August 24, 1972, Bethlehem, Connecticut.

McNeil, George, August 15, 1972, Brooklyn, New York.

Motherwell, Robert, August 19, 1974, Provincetown, Massachusetts.

Passlof, Pat, August 18, 1972, New York.

Pavia, Philip, August 18, 1972, New York.

Pavia, Philip, Steve Wheeler, Robert Motherwell, January 26, 1973, College Art Association, New York.

Resnick, Milton, July and August 1972, New York.

Sander, Ludwig, August 23, 1972, Bridgehampton, Long Island, New York.

Sanders, Joop, July 21, 1973, Stone Ridge, New York.

Stamos, Theodoros, May 12, 1972, New York.

Vicente, Esteban, August 22, 1972, Bridgehampton, Long Island, New York.

Неопубликованные интервью и лекции

Admiral, Virginia. Interview by Tina Dickey, April 14, 1991, research material compiled by Tina Dickey concerning Hans Hofmann, 1991–2000. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Brooks, James, and Charlotte Park Brooks. Interview by James T. Valliere, 1965, Series 1.4, Box 2, Folder 60–62, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, ca. 1905–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Cage, John. Interview by Dodie Kazanjian, n.d., Dodie Kazanjian Papers [ca. 1980–2017]. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Castelli, Leo. Interview by Dodie Kazanjian, n.d., Dodie Kazanjian Papers [ca. 1980–2017]. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Castelli, Leo. Interview by Mitch Tuchman, n.d., Box 1, Folder 17, Mitch Tuchman Papers related to the book Painters Painting, 1980–1989. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Dehner, Dorothy. Interview by Colette Roberts, 1971, Series 8.3, Box 7, Item 4, Colette Roberts’s papers and interviews with artists, 1918–1971. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

de Kooning, Elaine. Interview by Ellen Auerbach, February 24, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by Molly Barnes, April 17, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. C. F. S. Hancock Lecture, May 1985, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by Minna Daniels, June 28, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by John Gruen, November 21, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

de Kooning, Elaine. Interview by Charles Hayes, July 15, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. de Kooning and Koos Lassooy, discussion, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. de Kooning, discussion with Mildred and Michael Loew, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by Jeffrey Potter, July 22, 1980, courtesy the Pollock-Krasner House and Study Center, East Hampton, New York.

de Kooning, Elaine. Interview by Arthur Tobier, St. Mark’s Church-In-The-Bowery, 1985 courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by Amei Wallach, March 17, 1988, courtesy Doris Aach.

de Kooning, Elaine. Interview by Antonina Zara, May 6, 1988, courtesy of Doris Aach.

de Kooning, Willem. Interview by Anne Bowen Parsons, October 11, 1967, Anne Bowen Parsons Collection of Interviews on Art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

de Kooning, Willem, and Elaine de Kooning. Interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, ca. 1978, for Susan Larsen, Oral History Interviews Relating to the American Abstract Artists Group. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

De Niro, Robert, Sr. Interview by Tina Dickey, October 18, 1992, research material compiled by Tina Dickey concerning Hans Hofmann, 1991–2000. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Dzubas, Friedel Interview by Charles Millard, August 5 and 17, 1982, Friedel Dzubas Interviews. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Frankenthaler, Helen. Interview by John Gruen, June 12, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Frankenthaler, Helen. Interview by John Jones, October 24, 1965, John Jones Interviews with Artists, October 5, 1965–November 12, 1965, AAA-SI.

Frankenthaler, Helen. Interview by Dodie Kazanjian, August 1998, Projects, Artist Files, Dodie Kazanjian Papers [ca. 1980–2017]. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Frankenthaler, Helen. Interview by Barbara Rose, July 8, 1968, Series V, Box 10, C.49, C.50, C.51, C.52, July 8, 1968, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Frankenthaler, Helen. Interview by Barbara Rose, n.d., Series II, Box 1, Folder 20, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Frankenthaler, Helen. Interview by Deborah Solomon, January 16, 1989, audiotape courtesy Deborah Solomon.

Frankenthaler, Helen. Interview by Mitch Tuchman, n.d., Box 1, Folder 26, Mitch Tuchman Papers related to the book Painters Painting, 1980–1989. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Freilicher, Jane. Interview by Deborah Solomon, n.d., audiotape courtesy of Deborah Solomon.

Goldberg, Michael. Interview by Lynne Miller, n.d., Irving Harry Sandler Papers, ca. 1944–2007, bulk 1944–1980. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Greenberg, Clement. Interview by John Gruen, n.d., John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Greenberg, Clement. Interview by Deborah Solomon, December 19, 1983, Series 1, Box 1, Folder 2, Clement Greenberg Papers, 1937–1983. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Greenberg, Clement. Interview by Mitch Tuchman, n.d, Box 1, Folder 12, Mitch Tuchman Papers related to the book Painters Painting, 1980–1989. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Greenberg, Clement. Interview by James T. Valliere, March 20, 1968, Series 1.4, Box 2, Folder 63; Box 3, Folders 1–2, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, ca. 1905–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Greenberg, Clement, and Janice Van Horne. Interview by Dodie Kazanjian, n.d., Project Files, Curators Critics, Dodie Kazanjian Papers [ca. 1980]–2017. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Hess, Thomas B. Interview by Mitch Tuchman, n.d., Box 1, Folder 8, Mitch Tuchman Papers related to the book Painters Painting, 1980–1989. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Jenkins, Paul. Interview by Deborah Solomon, January 12, 1984, New York, transcript courtesy of Suzanne D. Jenkins.

Kiesler, Lillian. Interview by Ellen G. Landau, 1989, Series 1.11.4, Box 29, Folder 5, Lillian and Frederick Kiesler Papers, ca. 1910s–2003, bulk 1958–2000, Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Barbara Cavaliere, Series 2.3, Box 9, Folder 43, Lee Krasner Papers, 1927–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by John Gruen, May 8, 1969. John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers. 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Ellen G. Landau, February 28, 1979, Series 2.3, Box 10, Folder 4, Lee Krasner Papers, 1927–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Anne Bowen Parsons, Anne Bowen Parsons collection of interviews on art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Barbara Novak for WBGH-TV, 1979, Series 2.3, Box 10, Folder 5, Lee Krasner Papers, 1927–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Barbara Rose, 1972, Series 2.3, Box 10, Folder 1, Lee Krasner Papers, 1927–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Krasner, Lee. Interview by Barbara Rose, 1975 (audiotape indicates 1972), Series V, Box 10, C. 76, C. 77, 1975, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Krasner, Lee. Interview by Barbara Rose, June 27, 1978, transcript, Series III, Box 3, Folder 17, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Krasner, Lee. Interview by Emily Wasserman, 1968, Series 2.3, Box 9, Folder 46, Lee Krasner Papers, ca. 1927–1984. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Lassaw, Ibram, and Ernestine. Interviews for article on Willem de Kooning, Charlotte Willard Papers, 1939–1970. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Marca-Relli, Conrad. Interview by Anne Bowen Parsons, October 14, 1967, Anne Bowen Parsons collection of interviews on art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Marisol. Interview by Colette Roberts, 1968, Series 8.3, Box 9, Item 14, Colette Roberts papers and interviews with artists, ca. 1918–1971. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Marisol. Interview by John Gruen, June 3, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Miller, Dorothy C. Interview by Barbara Rose, February 15, 1980, Series V, Box 13, R2, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Motherwell, Robert. Interview by John Gruen, June 1, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Motherwell, Robert. Interview by John Jones, October 26, 1965, John Jones Interviews with Artists, October 5, 1965–November 12, 1965. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Motherwell, Robert. Interview by Dodie Kazanjian, n.d., Dodie Kazanjian Papers. Archives of American Art [ca. 1980]–2017, Smithsonian Institution.

Myers, John Bernard. Interview by Barbara Rose, March 12, 1968. Series V.B, Box 13, R3, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Myers, John Bernard. Interview by Barbara Rose, n.d., Series II, Box 1, Folder 26, Barbara Rose Papers. Getty Research Institute, Los Angeles (930100).

Newman, Annalee. Interview by Dodie Kazanjian, January 9, 1991, Dodie Kazanjian Papers [ca. 1980]–2017. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Parsons, Betty. Interview by John Gruen, May 20, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Pavia, Philip. Interview by John Gruen, May 23, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Resnick, Milton. Interview by Deborah Solomon, April 10, 1984, audiotape courtesy of Deborah Solomon.

Rivers, Larry. Interview by John Gruen, June 25, 1969, John Jonas Gruen and Jane Wilson Papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Rosenberg, Harold, and May Tabak Rosenberg. Interview by John Gruen, John Jonas Gruen and Jane Wilson papers, 1936–2009. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Rosenberg, May Tabak. Interview by Jeffrey Potter, July 27, 1982, audiotape courtesy Pollock-Krasner House and Study Center, East Hampton, New York.

Rosset, Barney. Interview by Patricia Albers, n.d., audiotape courtesy Astrid Myers Rosset.

Rosset, Barney. Interview by Jay Gertzman, January 23, 2001, audiotape courtesy Astrid Myers Rosset.

Rosset, Barney. Interview by Sandy Gotham Meehan, January 21, 2004, Tape 5, Side 1, Series II, Box 3, Folder 5, Barney Rosset Papers. Rare Book and Manuscript Library, Columbia University Library, New York.

Rosset, Barney. Interview by George A. Plimpton, vol. 2– ca. 1998, Series II, Box 3, Folder 5, Barney Rosset Papers. Rare Book and Manuscript Library, Columbia University Library.

Sterne, Hedda. Interview by Colette Roberts, 1967, Series 8.3, Box 10, Item 10, Colette Roberts papers and interviews with artists, 1918–1971. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Thaw, Eugene V. Interview by Anne Bowen Parsons, n.d., Anne Bowen Parsons collection of interviews on art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Tworkov, Jack. Interview by Anne Bowen Parsons, November 27, 1967, Anne Bowen Parsons collection of interviews on art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Tworkov, Jack. Interview by Dorothy Seckler, August 17, 1962, Dorothy Gees Seckler collection of sound recordings relating to art and artists, 1962–1976. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Vicente, Esteban. Interview by Anne Bowen Parsons, March 11, 1968, Anne Bowen Parsons collection of interviews on art, 1967–1968. Archives of American Art, Smithsonian Institution.

Фильмы и видеозаписи

Art and Its Ties to the Hamptons, Life in 1950’s Art Community, host Steve Scheuer, 1992. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Art Barge – Artists Speak, with Elaine de Kooning, July 16, 1983. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Art/Work/USA, American Art in the Thirties, directed by Barbara Rose, 1978, distributed by Barbara Rose. Conversations with Artists, Elaine Benson interviews Elaine de Kooning, 1987. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

De Kooning at the Whitney, 1983. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

E.A. Carmean Jr., Oral History Interview on Helen Frankenthaler. Interviewed by Mary Marshall Clark, June 28, 2011, Oral History Project, Helen Frankenthaler Foundation Archives, New York.

Ernestine Lassaw on Elaine de Kooning, uncut interview taped for memorial service, 1989. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Joan Mitchell: Portrait of an Abstract Painter, directed by Marion Cajori, 1993.

Josephine Little: The Art Crowd, ca. 1940–1950s. Introduction by Inez Whipple at the East Hampton Historical Society, 1985. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Lee Krasner, interview by Robert Coe, January 25, 1979, videotape courtesy the Pollock-Krasner House and Study Center.

Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, 1973, videotape courtesy the Pollock-Krasner House and Study Center.

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, WGBH-TV, 1979, for series Prospective Archives of Twentieth Century American Artists, videotape courtesy the Pollock-Krasner House and Study Center.

Lee Krasner: The Long View, by Barbara Rose, 1978. Distributed by American Federation of Arts.

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, 1981. Video Data Bank Preservation Project.

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, 1997, videotapes 1A, 1B, 4A. Aesthetics Research Archive, Boston University Productions.

Nancy Lewis Oral History Interview on Helen Frankenthaler. Interviewed by Mary Marshall Clark, May 26, 2011, Oral History Project, Helen Frankenthaler Foundation Archives, New York.

New York Review of Art, Elaine de Kooning Interview, September 2, 1982. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

New York Review of Art, Elaine de Kooning Show @ Gruenebaum Gallery, produced by Bill King and Connie Fox, October 29, 1982. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, NewYork).

Obscene, A Portrait of Barney Rosset and Grove Press, directed by Neil Ortenberg and Daniel O’Connor, 2007. ArtHouse Film.

Painters Painting: A Candid History of the New York Art Scene, 1940–1970, directed by Emile de Antonio, 1973.

Pollock Painting, by Hans Namuth, 1951, New York.

Rose Slivka on Elaine de Kooning, taped for Memorial Service 1989. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

A Sense of Place: The Artist and the American Landscape, by Alan Gussow, videotape, 1980. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Shattering Boundaries: Grace Hartigan, director Murray Grigor, 2008.

Summer of ’57, an Artists Alliance panel discussion moderated by Rose Slivka, August 6, 1990. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Tribute to Elaine de Kooning, presented at the memorial service, host Elaine Benson, 1989. LTV, Inc. (Local Television for the Town of East Hampton, New York).

Книги, статьи, каталоги, диссертации и рукописи

Барбер С. Антонен Арто. Взрывы и бомбы. Кричащая плоть. М.: Издание книжного магазина «Циолковский», 2016.

Беккет С. В ожидании Годо. Пьесы (сборник). М.: Текст, 2009.

Бовуар С. де. Второй пол. М.: ИГ «Азбука-Аттикус», 2017

Камю А. «Изгнание и царство», Камю А. Падение. Изгнание и царство. М.: АСТ, 2015.

Кандинский В. О духовном в искусстве. Ступени. Текст художника. Точка и линия на плоскости (сборник). М.: АСТ, 2018.

Мэй Р. Человек в поисках себя. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2013.

Рембо А. «Одно лето в аду», Рембо А. Стихи. Последние стихотворения. Озарения. Одно лето в аду / Пер. М.П. Кудинова. М.: Наука, 1982.

Рильке Р.-М. «Письма к молодому поэту», Рильке Р.-М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971.

Саган Ф. Смутная улыбка. М.: Эксмо, 2007.

Сартр Ж.-П. «Экзистенциализм – это гуманизм». Пер. с фр. М.Н. Грецкого, Сартр Ж.-П. Человек в осаде. Сост., вступ. ст., примеч. Л. Н. Токарева. М.: Вагриус, 2006.

Троцкий Л. «Искусство и революция (из письма в редакцию «Партизан Ревю»)», Троцкий Л. Д. Против Сталина: двенадцать лет оппозиции (статьи, речи и письма Л. Троцкого из «Бюллетеня оппозиции», июль 1929 – август 1941) (https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotm235.html).

Фридан Б. Загадка женственности. СПб.: Литера; М.: Прогресс, 1993.

Шиллер Ф. Письма об эстетическом воспитании человека. М.: Рипол-Классик, 2017.

Юнг К.Г. «Психология и литература», Юнг К.Г., Нойманн Э. Психоанализ и искусство. М.: Рефл-бук; К.: Ваклер, 1998.

Abel, Lionel. “Harold Rosenberg, 1906–1978.” ArtNews 77, no. 8 (September 1978).

Abel, Lionel. The Intellectual Follies: A Memoir of the Literary Venture in New York and Paris. New York: W. W. Norton and Co., 1984.

Abel, Lionel. “Scenes from the Cedar Bar.” Commentary, December 1, 1982.

Abstract Expressionism, Second to None. Chicago: Thomas McCormick Gallery, 2004.

Abstract Expressionism, Second to None. Abstract Expressionism: A Tribute to Harold Rosenberg, Paintings and Drawings from Chicago Collections. Chicago: The David and Alfred Smart Gallery, The University of Chicago, October 11–November 25, 1979.

Action/Precision: The New Direction In New York, 1955–60. Newport Beach, CA: Newport Harbor Art Museum, 1984.

After Mountains and Sea: Frankenthaler 1956–1959. New York: Solomon R. Guggenheim Museum, January 15–May 3, 1998, Solomon R. Guggenheim Foundation, 1998.

Albers, Patricia. Joan Mitchell: Lady Painter, a Life. New York: Alfred A. Knopf, 2011.

Alberti, Leon Battista. On Painting. New Haven, CT: Yale University Press, 1966.

Alcopley, L. “The Club, Its First Three Years.” Issue: A Journal for Artists 4 (1985).

Allen, Donald, ed. The Collected Poems of Frank O’Hara. Berkeley: University of California Press, 1995.

Allentuck, Marcia Epstein. John Graham’s System and Dialectics of Art, Annotated From Unpublished Writings with a Critical Introduction by Marcia Epstein Allentuck. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1971.

Alloway, Lawrence. “Sign and Surface (Notes on Black and White Painting in New York).” Quadrum 9, 1960.

Alloway, Lawrence, and Mary Davis McNaughton. Adolph Gottlieb: A Retrospective. New York: Hudson Hills, 1995.

Altshuler, Bruce. The Avant-Garde in Exhibition, New Art in the 20th Century. New York: Harry N.

Abrams, Inc., 1994.

Anfam, David. Abstract Expressionism. London: Thames & Hudson World of Art, 2012.

Arb, Renée. “They’re Painting Their Way.” Harper’s Jr. Bazaar (1947).

Arendt, Hannah. “The Concentration Camps.” Partisan Review 15, no. 7 (July 1948).

Arendt, Hannah. The Human Condition. Chicago: University of Chicago Press, 1958.

Arnason, H. H. Robert Motherwell. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1977.

Art with the Touch of a Poet: Frank O’Hara. Storrs, CT: The William Benton Museum of Art, the University of Connecticut, January 24–March 13, 1983.

Artists of the New York School Second Generation, Paintings by TwentyThree Artists. New York: The Jewish Museum, March 10 to April 28, 1957.

Artists’ Theatre New York, Four Plays. New York: Grove Press, 1960.

Ashbery, John. “An Expressionist in Paris.” ArtNews 64, no. 2 (April 1965).

Ashbery, John. “Frank O’Hara’s Question.” Book Week, September 25, 1966.

Ashbery, John. “In Memory of My Feelings.” ArtNews 66, no. 9 (January 1968).

Ashbery, John. Interview. “The Invisible Avant-Garde.” ArtNews Annual 34 (1968).

Ashbery, John, edited by David Bergman. Reported Sightings: Art Chronicles, 1957–1987. New York: Alfred A. Knopf, 1989.

Ashton, Dore. A Joseph Cornell Album. New York: The Viking Press, 1974.

Ashton, Dore. “Jackson Pollock’s Arabesque.” Arts Magazine 53, no. 7 (March 1979).

Ashton, Dore. The Life and Times of the New York School. Bath, Somerset, UK: Adams & Dart, 1972.

Ashton, Dore. The New York School: A Cultural Reckoning. Berkeley: University of California Press, 1973.

Ashton, Dore, ed. Picasso on Art: A Selection of Views. New York: Da Capo Press, 1972.

Ashton, Dore, with Joan Banach, eds. The Writings of Robert Motherwell. Berkeley: University of California Press, 2007.

Auden, W. H. The Age of Anxiety: A Baroque Eclogue. New York: Random House, 1947.

Auping, Michael, and Lawrence Alloway, eds. Abstract Expressionism: The Critical Developments. New York: Harry N. Abrams, 1987.

Bair, Deirdre. Samuel Beckett: A Biography. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1978.

Baker, Elizabeth C. “Hans Hofmann, Abstract-Expressionism and Color in New York, 1945–65.” ArtNews Annual 37. New York: Macmillan Company, 1971.

Barber, Allen. “Making Some Marks.” Arts Magazine 48 (June 1974).

Bard, Joellen. “Tenth Street Days: An Interview with Charles Cajori and Lois Dodd.” Arts Magazine 52, no. 4 (December 1977).

Bard, Joellen. Tenth Street Days: The Co‐Ops of the 50s: The Galleries, Tanager, Hansa, James, Camino, March, Brata, Phoenix, Area. New York: Education, Art and Service, Inc., 1977.

Baro, Gene. “Artistic Revolution by Being Wholly Herself, Helen Frankenthaler.” Vogue, June 1975.

Barr, Alfred H., Jr. Picasso: Fifty Years of His Art. New York: The Museum of Modern Art, by the Arno Press, 1980.

Barr, Alfred H., Jr. What Is Modern Painting? New York: The Museum of Modern Art, 1943.

Barrett, William. Irrational Man: A Study in Existential Philosophy. New York: Doubleday Anchor Book, 1962.

Barrett, William. “New Innocents Abroad.” Partisan Review 17, no. 3 (1950).

Barrett, William. The Truants: Adventures Among the Intellectuals. New York: Anchor Press/Doubleday, 1982.

Barrett, William. “What Existentialism Offers Modern Man.” Commentary, July 1951.

Barzun, Jacques. “Romanticism: Definition of a Period.” Magazine of Art 42, no. 7 (November 1949).

Baskin, Wade, ed. Jean-Paul Sartre: Essays in Existentialism. New York: The Citadel Press, 1970.

Baudelaire, Charles. The Painter of Modern Life and Other Essays. New York: Phaidon Press, Inc., 1964.

Baxandall, Rosalyn, and Linda Gordon, eds. America’s Working Woman: A Documentary History 1600 to the Present. New York: W. W. Norton & Company, 1995.

Beadle, Henry Hewesernst. “Actors with Their Strings Attached: Ideas and Enthusiasts, a Writer Learns.” New York Times, May 21, 1950.

Beauvoir, Simone de. America Day by Day. London: Victor Gollancz, 1998.

Beauvoir, Simone de. “Eye for Eye.” Politics 4 (July – August 1947).

Beckett, Samuel. Samuel Beckett: The Complete Dramatic Works. London: Faber and Faber Ltd., 2006.

Belasco, Daniel. “Between the Waves: Feminist Positions in American Art, 1949–1962.” PhD dissertation, New York University, 2008.

Belgrad, Daniel. The Culture of Spontaneity: Improvisation and the Arts in Postwar America. Chicago: The University of Chicago Press, 1998.

Belton, Robert J. “Edgar Allan Poe and the Surrealists’ Image of Women.” Woman’s Art Journal 8, no. 1 (Spring – Summer 1987).

Belz, Carl. Frankenthaler: The 1950s. Waltham, MA: Rose Art Museum, Brandeis University, May 10–June 28, 1981.

Bergin, Bob. Publisher-hero as Combat Photographer in China, Barney Rosset and China exhibition at Kunming Municipal Museum, Kunming City, Yunan, China, February 20, 2014. Rare Book & Manuscript Library, Butler Library, Columbia University, New York.

Berkson, Bill. “In Living Chaos: Joan Mitchell.” ArtForum 27, no. 1 (September 1988).

Berkson, Bill, and Joe LeSueur, eds. Homage to Frank O’Hara. Bolinas, CA: Big Sky, 1978.

Berman, Marshall. All That Is Solid Melts into Air: The Experience of Modernity. London: Verso, 1993.

Bernier, Rosamond. “The Decisive Decade.” Vogue 181 (March 1991).

Bernstein, Barton J., ed. Towards a New Past: Dissenting Essays in American History. New York: Pantheon Books, 1968.

Bernstock, Judith. Joan Mitchell. New York: Hudson Hills Press, 1988.

Bettelheim, Bruno. “The Study of Man: The Victim’s Image of the Anti-Semite.” Commentary, February 1948.

The Billboard: The World’s Foremost Amusement Weekly, December 12, 1942.

Black, David. “Totalitarian Therapy on the Upper West Side.” New York, December 15, 1975.

Blanc, Peter. “The Artist and the Atom.” Magazine of Art 44, no. 4 (April 1951).

Bledsoe, Jane K. E de K, Elaine de Kooning. Athens: Georgia Museum of Art, University of Georgia, 1992.

Blumberg, Barbara. The New Deal and the Unemployed: The View from New York City. Lewisburg, PA: Bucknell University Press, 1979.

Boll, Deborah, Peter Walch, and Malin Wilson. Albuquerque ’50s. Albuquerque: University of New Mexico Art Museum, September 24, 1989–January 21, 1990.

Bolotowsky, Ilya, and Henry Geldzahler. “Adventures with Bolotowsky.” Archives of American Art Journal 22, no. 1 (1982).

Borden, Morton, ed. Voices of the American Past: Readings in American History. Lexington, MA: D. C. Heath, 1972.

Boris Lurie: NO! New York: Boris Lurie Art Foundation at The Chelsea Art Museum, 2011.

Boswell, Peyton. “Comments: Congenial Company.” Art Digest 16, no. 8 (January 15, 1942).

Boswell, Peyton. “Revolt of the Critics.” Art Digest, February 1, 1948.

Bowles, Jane. My Sister’s Hand in Mine: The Collected Work of Jane Bowles. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1976.

Brach, Paul. “Review: Joan Mitchell.” Art Digest 26 (January 15, 1952).

Bram, Christopher. Eminent Outlaws: The Gay Writers Who Changed America. New York: Twelve, Hachette Book Group, 2012.

Braudy, Leo. The Frenzy of Renown: Fame and Its History. New York: Oxford University Press, 1986.

Brenson, Michael. “Lee Krasner Pollock Is Dead: Painter of New York School.” New York Times, June 21, 1984.

Breslin, James E. B. Mark Rothko: A Biography. Chicago: The University of Chicago Press, 1993.

Bretall, Robert, ed. A Kierkegaard Anthology. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1946.

Brogan, D. W. “The Problem of High Culture and Mass Culture.” Diogenes 5 (Winter 1954).

Brogan, Hugh. The Penguin History of the United States, 2nd ed. London: Penguin Books, 2001.

Brossard, Chandler, ed. The Scene Before You: A New Approach to American Culture. New York: Rinehart and Co., Inc., 1955.

Broude, Norma, and Mary D. Garrard, eds. The Expanding Discourse: Feminism and Art History. New York: Icon Editions, 1992.

Broyard, Anatole. Kafka Was the Rage: A Greenwich Village Memoir. New York: Vintage Books, Random House, 1997.

Broyard, Anatole. “Portrait of a Hipster.” Partisan Review 15, no. 6 (June 1948).

Brozan, Nadine. “The Evening Hours.” New York Times, February 22, 1985.

Buck, Pearl S. Of Men and Women. New York: The John Day Company, 1941.

Burckhardt, Rudy. “Long Ago with Willem de Kooning.” Art Journal 48, no. 3 (Autumn 1989).

Burke, Edmund. A Philosophical Enquiry into the Origin of Our Ideas of the Sublime and Beautiful. Oxford: Oxford World’s Classics, 2008.

Burnham, Sophy. “Portrait of the Artist as a Woman.” New Woman, June 1990.

Butler, Barbara. “New York Letter.” Art International 4, no. 23 (1960).

Butler, Hiram Carruthers. “De Kooning and Friends: Downtown in the Fifties.” Horizon 24, no. 6 (June 1981).

Butts, Gavin. Between You and Me: Queer Disclosures in the New York Art World, 1948–63. Durham, NC: Duke University Press, 2005.

Calas, Nicolas. Art in the Age of Risk, and Other Essays. New York: Dutton, 1968.

Campbell, D’Ann. Women at War with America: Private Lives in a Patriotic Era. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1984.

Campbell, Joseph. The Hero with a Thousand Faces. Novato, CA: New World Library, 2008.

Campbell, Lawrence. “Elaine de Kooning Paints a Picture.” ArtNews 59, no. 8 (December 1960).

Campbell, Lawrence. “Elaine de Kooning: Portraits in a New York Scene.” ArtNews 62, no. 2 (April 1963).

Campbell, Lawrence. “Grace Hartigan, Larry Rivers, Frank O’Hara.” ArtNews 58, no. 8 (December 1959).

Camus Albert, “Neither Victims nor Executioners.” Politics 4 (July – August 1947).

Camus Albert. “Interview: Artist as Witness of Freedom.” Commentary, December 1949.

Carmean, E. A., Jr. Helen Frankenthaler: A Paintings Retrospective. New York: Abrams in Association with the Modern Art Museum of Fort Worth, 1989.

Carr, Carolyn Kinder, and Steven Watson. Rebels: Painters and Poets of the 1950s. Washington, DC: National Portrait Gallery, February 24, 1996–June 2, 1996.

Carr, E. H. What Is History? London: Penguin, 1991.

Cateforis, David Christos. “Willem de Kooning’s Women of the 1950s: A Critical Study of Their Reception and Interpretations.” PhD dissertation, Stanford University, 1992.

Caute, David. The Great Fear: The Anti-Communist Purge under Truman and Eisenhower. New York: A Touchstone Book, Simon and Schuster, 1979.

Caws, Mary Ann, Rudolf E. Kuenzli, and Gloria Gwen Raaberg. Surrealism and Women. Cambridge, MA: The MIT Press, 1990.

Chadwick, Whitney. Women, Art, and Society. London: Thames and Hudson, 1990.

Chafee, William H. The American Woman: Her Changing Social, Economic, and Political Roles, 1920–1970. New York: Oxford University Press, 1972.

Chafee, William H. Women and Equality: Changing Patterns in American Culture. New York: Oxford University Press, 1978.

Chancy, Jill Rachelle. “Elaine de Kooning: Negotiating the Masculinity of Abstract Expressionism.” PhD dissertation, University of Kansas, 2006.

Chipp, Herschel B. Theories of Modern Art, A Source Book by Artists and Critics. Berkeley: University of California Press, 1968.

Clarke, Donald. Wishing on the Moon: The Life and Times of Billie Holiday. New York: Viking, 1994.

Clements, Peter. Prosperity, Depression and the New Deal: The USA 1890–1954. London: Hodder Education, 2005.

Coates, Robert. “The Art Galleries: Abroad and at Home.” The New Yorker, March 30, 1946.

Coffelt, Beth. “Strokes of Genius.” WNET/Thirteen, May 1984.

Cohen, Barbara, Seymour Chwast, and Steven Heller, eds. New York Observed: Artists and Writers Look at the City, 1650 to the Present. New York: Harry N. Abrams, 1987.

Cohen, Cora, and Betsy Sussler. “Joan Mitchell.” Bomb 17, Fall 1986.

Colker, Ed. “Present Concerns in Studio Teaching.” Archives of American Art Journal 42, no. 1 (Spring 1982).

Collins, Bradford R. “Life Magazine and the Abstract Expressionists, 1948–1951: A Historiographic Study of a Late Bohemian Enterprise.” The Art Bulletin 73, no. 2 (June 1991).

Conn, Peter. The American 1930s: A Literary History. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. “Conversation between Lee Krasner and Richard Howard.” Lee Krasner Paintings, 1959–1962, New York: The Pace Gallery, February 3–March 10, 1979.

Corbett, William. “But Here’s a Funny Story.” Modern Painters, Winter 1999.

Corlett, Mary Lee. “Jackson Pollock: American Culture, the Media and the Myth.” The Rutgers Art Review 8 (1987).

Costello, John. Virtue Under Fire: How World War II Changed Our Social and Sexual Attitudes. Boston: Little, Brown and Company, 1985.

Crase, Douglas, and Jenni Quilter. Painters and Poets: Tibor de Nagy Gallery. New York: Tibor de Nagy Gallery, 2012.

Crehnan, Herb. “Recent Attacks on Abstract Art.” It is 1 (Spring 1958).

Curtis, Cathy. A Generous Vision: The Creative Life of Elaine de Kooning. New York: Oxford University Press, 2017.

Curtis, Cathy. Restless Ambition: Grace Hartigan, Painter. New York: Oxford University Press, 2015.

Cyr, Don. “A Conversation with Helen Frankenthaler.” School Arts 67, no. 8 (April 1968).

Danchev, Alex, ed. 100 Artists’ Manifestos, From the Futurists to the Stuckists. London: Penguin Modern Classics, 2011.

“Daughter to Mrs. A. Frankenthaler.” New York Times, December 14, 1928.

Davidson, Michael. Guys Like Us: Citing Masculinity in Cold War Poetics. Chicago: The University of Chicago Press, 2004.

Davies, Norman. Europe, A History. London: Pimlico, 1997.

Davis, Melody. “The Subject of/is the Artist: The Many Cultures of Grace Hartigan.”

Daw, Deborah. “Lee Krasner, on Climbing a Mountain of Porcelain.” School paper, Cambridge, Massachusetts, 1979.

Dawson, Fielding. An Emotional Memoir of Franz Kline. New York: Pantheon Books, 1967.

de Billy, Hélène. Riopelle. Montreal: Éditions Art Global, 1996.

de Coppet, Laura, and Alan Jones. The Art Dealers: The Powers Behind the Scene Tell How the Art World Works. New York: Clarkson N. Potter, Inc., 1984.

d’Emilio, John. Sexual Politics, Sexual Communities: The Making of a Homosexual Minority in the U.S., 1940–1970. Chicago: University of Chicago Press, 1983.

d’Harnoncourt, René. “Challenge and Promise: Modern Art and Modern Society.” Magazine of Art 41, no. 7 (November 1948).

d’Harnoncourt, René. The Museum of Modern Art Twenty-Fifth Anniversary Year, Final Report. New York: The Museum of Modern Art, 1954.

de Kooning, Elaine. “De Kooning Memories, Starting Out in the 1940s, A Personal Account.” Vogue, December 1983.

de Kooning, Elaine. “Dickinson and Kiesler.” ArtNews 51, no. 2 (April 1952).

de Kooning, Elaine. “Dymaxion Artist.” ArtNews 51, no. 5 (September 1952).

de Kooning, Elaine. “Edwin Denby Remembered, Part I.” Ballet Review 12, no. 1 (Spring 1984).

de Kooning, Elaine. Franz Kline Memorial Exhibition. Washington, DC: Washington Gallery of Modern Art, 1962.

de Kooning, Elaine. “Franz Kline: Painter of His Own Life.” ArtNews 61, no. 7 (November 1962).

de Kooning, Elaine. “Hans Hofmann Paints a Picture.” ArtNews 48, no. 10 (February 1950).

de Kooning, Elaine. “Modern Museum’s Fifteen: Dickinson and Kiesler.” ArtNews 51, no. 2 (April 1952).

de Kooning, Elaine. “Pure Paints a Picture.” ArtNews 56, no. 4 (Summer, 1956).

de Kooning, Elaine. “Renoir: As If by Magic.” ArtNews 55, no. 6 (October 1956).

de Kooning, Elaine. “A Stroke of Genius.” Horizon 27, no. 4 (May 1984).

de Kooning, Elaine. “Stuart Davis: True to Life.” ArtNews 56, no. 2 (April 1957).

de Kooning, Elaine. “Subject: What, How or Who?” ArtNews 54, no. 2 (April 1955).

de Kooning, Elaine. “Two Americans in Action: Franz Kline, Mark Rothko.” ArtNews Annual 27 (1958).

de Kooning, Elaine, and Rose Slivka. Elaine de Kooning: The Spirit of Abstract Expressionism, Selected Writings. New York: George Braziller, Inc., 1994.

Demarest, Michael. “The Arts, Helen Frankenthaler.” Avenue, June 1977.

Denby, Edwin. “My Friend de Kooning.” ArtNews Annual 29 (1964).

Dewey, John. Art as Experience. New York: Capricorn Books, G. P. Putnam’s Sons, 1958.

Diamonstein-Spielvogel, Dr. Barbaralee, interviewer and author. Inside New York’s Art World. New York: Rizzoli International Publications, Inc., 1979.

Diggons, John Patrick. The Proud Decades: America in War and Peace, 1941–1960. New York: W. W. Norton & Company, 1988.

Diggory, Terence. “Questions of Identity in Oranges by Frank O’Hara and Grace Hartigan.” Art Journal 52, no. 4 (Winter 1993).

Diggory, Terence, and Stephen Paul Miller, eds. The Scene of My Selves: New Work on New York School Poets. Chicago: National Poetry Foundation, 2001.

Dingwall, Eric John. The American Woman: A Historical Study. London: Gerald Duckworth & Co., Ltd., 1956.

Ditzion, Sidney. Marriage, Morals and Sex in America: A History of Ideas. New York: Bookman Associates, 1953.

Dorfman, Geoffrey, ed. Out of the Picture: Milton Resnick and the New York School. New York: Midmarch Arts Press, 2003.

Downes, Rackstraw, ed. Art in Its Own Terms: Selected Criticism, 1935–1975 by Fairfield Porter. Cambridge, MA: Zoland Books, 1979.

Dreishpoon, Douglas. Giving Up One’s Mark: Helen Frankenthaler in the 1960s and 1970s. Buffalo, NY: Albright Knox Art Gallery, 2014.

Dubermann, Martin. Black Mountain: An Exploration in Community. Garden City, NY: Anchor Press, Doubleday, 1973.

Dunas, William. “Edwin Denby Remembered, Part 1.” Ballet Review 12, no. 1 (Spring 1984).

Duncan, Robert. “The Homosexual in Society.” Politics, August 1944.

du Plessix, Francine, and Cleve Gray. “Who was Jackson Pollock? Interviews by Francine du Plessix and Cleve Gray.” Art in America 55 (May – June 1967).

Edelman, Aliza Rachel. “Modern Woman and Abstract Expressionism: Ethel Schwabacher, Elaine de Kooning, and Grace Hartigan in the 1950s.” PhD dissertation, Rutgers University, 2006.

Edgar, Natalie, ed. Club Without Walls: Selections from the Journals of Philip Pavia. New York: Midmarch Arts Press, 2007.

“Editor’s Letters.” ArtNews 52, no. 4 (June – August 1953).

“18 Painters Boycott Metropolitan: Charge ‘Hostility to Advanced Art.’” New York Times, May 22, 1950.

Elaine de Kooning: Portraits. Brooklyn, NY: The Art Gallery, Brooklyn College, February 28–April 19, 1991.

“Elaine de Kooning Statement.” It Is, 5 (Spring 1960).

Elderfield, John. Helen Frankenthaler. New York: Abrams, 1989.

Elderfield, John. “Morris Louis and Twentieth-Century Painting.” Art International 21, no. 3 (May – June 1977).

Elderfield, John. Painted on 21st Street: Helen Frankenthaler from 1950 to 1959. New York: Gagosian Gallery, March 8–April 13, 2013.

Eliot, T. S. The Sacred Wood: Essays on Poetry and Criticism. London: Faber & Faber, 1997.

Elkoff, Marvin. “The American Painter as a Blue Chip.” Esquire, January 1965.

Elsen, Albert E. Paul Jenkins. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1973.

Engelmann, Ines Janet. Jackson Pollock and Lee Krasner. Munich: Pegasus Library, Prestel Verlag, 2007.

Epstein, Helen. “Meyer Schapiro: ‘A Passion to Know and Make Known.’” ArtNews 82, no. 5 (May 1983).

Érouart, Gilbert. Riopelle in Conversation. Toronto: House of Anansi Press, Ltd., 1995.

“Existentialist.” The New Yorker, March 16, 1946.

Farber, Manny. “What Artists and What Victory?” The New Republic 108 (February 1, 1943).

Feininger, Andreas. The Face of New York: The City as It Was and as It Is. New York: Crown Publishers, Inc., 1955.

Ferren, John. “Epitaph for an Avant-Garde.” Arts 33, no. 2 (November 1958).

Ferren, John. “Stable State of Mind.” ArtNews 54, no. 3 (May 1955).

Firestone, Evan R. “James Joyce and the First Generation New York School.” Arts 56 (June 1982).

Fitzsimmons, James. “Art.” Arts & Architecture 70, no. 5 (May 1953).

Fitzsimmons, James. “George Hartigan.” Art Digest 25, no. 9 (February 1, 1951).

Flam, Jack, Katy Rogers, and Tim Clifford. Robert Motherwell Paintings and Collages: A Catalogue Raisonné, 1941–1991. Volume 1, Essays and References. New Haven, CT: Yale University Press, 2012.

Fleming, Donald, and Bernard Bailyn, eds. The Intellectual Migration: Europe and America, 1930–1960. Cambridge, MA: The Belknap Press of Harvard University Press, 1969.

Fortune, Brandon Bram, Anne Eden Gibson, and Simona Cupic. Elaine de Kooning: Portraits. Washington, DC, and Munich: National Portrait Gallery, Smithsonian Institution, and DelMonico Books, Prestel Verlag, 2015.

Fox, Richard Wightman, and T. J. Jackson Lears, eds. The Culture of Consumption: Critical Essays in American History, 1880–1980. New York: Pantheon Books, 1983.

Franc, Helen M. The Early Years of the International Program and Council: The Museum of Modern Art at Mid-Century at Home and Abroad. New York: The Museum of Modern Art, 1994.

Frank, Lawrence, and Mary Frank. How to Be a Woman. New York: Maco Magazine Book, 1954.

Frank O’Hara Poems from the Tibor de Nagy Editions, 1952–1966. New York: Tibor de Nagy, 2006.

Frankenthaler, Helen. “The Chrysler Assignment.” MKR’s Art Outlook 1, no. 32 (February 17, 1947).

Frankenthaler, Helen. “Memories of the San Remo.” Partisan Review 49, no. 3 (Summer 1982).

Frankenthaler, Helen, and Cynthia Lee. “A Brando Named ‘Desire.’” The Beacon 2, no. 6 (June 24, 1948).

Fried, Edrita. Active/Passive: The Crucial Psychological Dimension. New York: Grune & Stratton, 1970.

Fried, Edrita. The Ego in Love and Sexuality. New York: Grune & Stratton, 1960.

Friedman, B. H. Alfonso Ossorio. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1973.

Friedman, B. “Alfonso Ossorio, a Biography, Mostly of His Work.” Art International 3 (April 1962).

Friedman, B. Jackson Pollock: Energy Made Visible. New York: Da Capo Press, 1995.

Friedman, B. “Manhattan Mosaic.” Craft Horizons 19 (January – February 1959).

Friedman, B. H., ed. Give My Regards to Eighth Street, The Collected Writings of Morton Feldman. Cambridge, MA: Exact Change, 2000.

Fromm, Eric. The Sane Society. London: Routledge Classics, 2002.

Gabriel, Mary. “Amazing Grace: Painter Grace Hartigan Re-Emerges with Four Exhibitions and a Monograph.” Museum & Arts, Washington (November – December 1990).

Gabriel, Mary. The Art of Acquiring: A Portrait of Etta and Claribel Cone. Baltimore, MD: Bancroft Press, 2002. Gaines, Steven. Philistines at the Hedgerow: Passion and Property in the Hamptons. Boston: Back Bay Books, Little, Brown and Company, 1988.

Galligan, Gregory. “An Interview with Helen Frankenthaler.” Art International 7 (Summer 1989).

Gaugh, Harry. Franz Kline. New York: Abbeville Press, 1985.

Gaugh, Harry. Willem de Kooning. New York: Abbeville Press, 1983.

Geldzahler, Henry. “An Interview with Helen Frankenthaler.” ArtForum 4, no. 2 (October 1965).

Gibson, Ann Eden. Abstract Expressionism: Other Politics. New Haven, CT: Yale University Press, 1997.

Gilbert, Martin. The Second World War: A Complete History. New York: Henry Holt and Company, 1991.

Gill, Anton. Art Lover: A Biography of Peggy Guggenheim. New York: HarperCollins Publishers, 2002.

Glaser, Bruce. “Interview with Lee Krasner.” Arts Magazine 41, no. 6 (April 1964).

Glinn, Bert. “New York’s Spreading Upper Bohemia.” Esquire 48, no. 1 (July 1957).

Glueck, Grace. “Helen Frankenthaler, Abstract Painter Who Shaped a Movement, Dies at 83.” New York Times, December 27, 2011.

Glueck, Grace. “Michael Goldberg, 83, Abstract Expressionist, Is Dead.” New York Times, January 4, 2008.

Glueck, Grace. “New Foundation to Aid Visual Artists.” New York Times, April 11, 1985.

Glueck, Grace. “Scenes from a Marriage, Krasner and Pollock.” Art News 80, no. 19 (December 1981).

Goldwater, Robert. “Reflections on the New York School.” Quadrum 8 (1960).

Gooch, Brad. City Poet: The Life and Times of Frank O’Hara. New York: Alfred A. Knopf, 1993.

Goodman, Cynthia. Hans Hofmann. New York: Abbeville Press, 1986.

Goodman, Cynthia. “Hans Hofmann as a Teacher.” Arts Magazine 53 (April 1979).

Goodman, Paul. The Empire City: A Novel of New York. Santa Rosa, CA: Black Sparrow Press, 2001.

Goodman, Paul. Growing Up Absurd. New York: Vintage Books, 1960.

Goodman, Rob. “What Happened to the Roosevelts?” Politico Magazine, October 7, 2014.

Goodnough, Robert. “Pollock Paints a Picture.” ArtNews 50, no. 3 (May 1951).

Grace Hartigan: Painting from Popular Culture, Three Decades. Harrisburg, PA: Susquehanna Art Museum, April 12, 2000.

“Grace Hartigan, Palette Fresh and Brilliant.” Truro (Mass.) Post, n.d. (1982).

Graham, John D. “Primitive Art and Picasso.” Magazine of Art 30, no. 4 (April 1937).

Greenberg, Clement. “Abstract and Representational.” Arts Digest 29, no. 3 (November 1, 1954).

Greenberg, Clement. “Art.” The Nation, November 27, 1943.

Greenberg, Clement. “Art.” The Nation, April 7, 1945.

Greenberg, Clement. “Avant-Garde and Kitsch.” Partisan Review 6, no. 5 (Fall 1939).

Greenberg, Clement. “The Crisis of the Easel Picture.” Partisan Review 15, no. 4 (April 1948).

Greenberg, Clement. “Goose-Step in Tishomingo.” The Nation (May 29, 1943).

Greenberg, Clement. “Louis and Noland.” Art International 4, no. 5 (May 25, 1960).

Greenberg, Clement. “Self-Hatred and Jewish Chauvinism, Some Reflections on ‘Positive Jewishness.’” Commentary (November 1950).

Greenberg, Clement. “The Situation at the Moment.” Partisan Review 15, no. 1 (January 1948).

Greenfield-Sanders, Timothy, and Robert Pincus-Witten. The Ninth Street Show. Toronto: Lumiere Press, 1987.

Greer, Germaine. The Female Eunuch. London: Fourth Estate, 2012.

Greer, Germaine. The Obstacle Race: The Fortunes of Women Painters and Their Work. New York: Farrar, Straus and Giroux, 1979.

Grimes, William. “Harry Jackson, Artist Who Captured the West, Dies at 87.” New York Times, April 28, 2011.

Gruen, John. The Party’s Over Now: Reminiscences of the Fifties– New York’s Artists, Writers, Musicians, and their Friends. New York: Viking Press, 1972.

Gruson, Lindsey. “Is it Art or Just a Toilet Seat? Bidders to Decide on a de Kooning.” New York Times, January 15, 1992.

Guggenheim, Peggy. Out of this Century: Confessions of an Art Addict. London: André Deutsch Limited, 1980.

Haden Guest, Hadley, ed. The Collected Poems of Barbara Guest. Middletown, CT: Wesleyan University Press, 2008.

Halberstam, David. The Fifties. New York: A Fawcett Columbine Book, 1993.

Hall, Donald, and Pat Corrington Wykes, eds. Anecdotes of Modern Art: From Rousseau to Warhol. New York: Oxford University Press, 1990.

Hall, Lee. Betty Parsons: Artist, Dealer, Collector. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1991.

Hall, Lee. Elaine and Bill: Portrait of a Marriage. New York: Cooper Square Press, 2000.

Hallgren, Mauritz A. Seeds of Revolt: A Study of American Life and the Temper of the American People During the Depression. New York: Alfred A. Knopf, 1933.

Hamill, Pete. “Beyond the Vital Gesture.” Art & Antiques 7, no. 5 (May 1990).

Hampson, Robert, and Will Montgomery, eds. Frank O’Hara Now: New Essays on the New York Poet. Liverpool: Liverpool University Press, 2010.

Harap, Louis. Social Roots of the Arts. New York: International Publishers, 1949.

Harris, Mary Emma. The Arts at Black Mountain College. Cambridge, MA: The MIT Press, 1987.

Harrison, Helen A. Larry Rivers. New York: An ArtNews Book, Icon Editions, Harper & Row, Publishers, 1984.

Harrison, Helen A. East Hampton Avant-Garde: A Salute to the Signa Gallery, 1957–1960. East Hampton, NY: Guild Hall Museum, August 12–September 23, 1990.

Harrison, Helen A., and Constance Ayers Denne. Hamptons Bohemia: Two Centuries of Artists and Writers on the Beach. San Francisco: Chronicle Books, 2002.

Haskell, Molly. From Reverence to Rape: The Treatment of Women in the Movies. New York: Penguin, 1974.

Hauptman, William. “The Suppression of Art in the McCarthy Decade.” ArtForum 12, no. 2 (October 1973).

Hauser, Arnold. From Prehistoric Times to the Middle Ages. Vol. 1 of The Social History of Art. London: Routledge, 1999.

Hauser, Arnold. Naturalism, Impressionism: The Film Age. Vol. 4 of The Social History of Art. New York: Routledge, 1999.

Hauser, Arnold. Renaissance, Mannerism, Baroque. Vol. 2 of The Social History of Art. London: Routledge, 1999.

Hauser, Arnold. Rococo, Classicism and Romanticism. Vol. 3 of The Social History of Art. London: Routledge, 1999.

Heartney, Eleanor. “How Wide Is the Gender Gap?” ArtNews 86, no. 6 (Summer 1987).

Heilbut, Anthony. Exiled in Paradise: German Refugee Artists and Intellectuals in America, from the 1930s to the Present. New York: Viking Press, 1983.

“Helen Frankenthaler: A Retrospective.” Modern Art Museum of Fort Worth, September – October 1989 Calendar, Office of the Director.

Hellstein, Valerie. “Grounding the Social Aesthetics of Abstract Expressionism: A New Intellectual History of the Club.” PhD dissertation, Stony Brook University, 2010.

Henry, Gerrit. “Jane Freilicher and the Real Thing.” ArtNews 84, no. 1 (January 1985).

Herrera, Hayden. Arshile Gorky: His Life and Work. London: Bloomsbury, 2003.

Herrera, Hayden. “John Graham: Modernist Turns Magus.” Arts Magazine 51, no. 2 (October 1976).

Herrera, Hayden. “Le Feu Ardent: John Graham’s Journal.” Archives of American Art Journal 14, no. 2 (1974).

Herring, Terrell Scott. “Frank O’Hara’s Open Closet.” PMLA 117, no. 3 (May 2002).

Hess, Thomas B. Abstract Painting: Background and American Phase. New York: The Viking Press, 1951.

Hess, Thomas B. “The Battle of Paris, Strip-tease and Trotsky.” It Is 5 (Spring 1960).

Hess, Thomas B. “De Kooning Paints a Picture.” ArtNews 52, no. 1 (March 1953).

Hess, Thomas B. “Franz Kline, 1910–1962.” ArtNews 61, no. 4 (Summer 1962).

Hess, Thomas B. “Great Expectations, Part 1,” ArtNews 55, no. 4 (June – August 1956).

Hess, Thomas B. “Inside Nature,” ArtNews 56, no. 10 (February 1958).

Hess, Thomas B. “Introduction to Abstract.” ArtNews Annual 20 (1951).

Hess, Thomas B. “Mixed Pickings from Ten Fat Years.” ArtNews 54, no. 4 (Summer 1955).

Hess, Thomas B. “Mutt Furioso.” ArtNews 55, no. 8 (December 1956).

Hess, Thomas B. “Seeing the Young New Yorkers.” ArtNews 49, no. 3 (May 1950).

Hess, Thomas B. “A Tale of Two Cities.” Location 1, no. 2 (Summer 1964).

Hess, Thomas B. “There’s an ‘I’ in ‘Likeness.’ ” New York (November 24, 1975).

Hess, Thomas B. “Trying Abstraction on Pittsburgh: The 1955 Carnegie.” ArtNews 54, no. 7 (November 1955).

Hess, Thomas B. “U.S. Painting, Some Recent Directions.” ArtNews 25th Annual Christmas Edition (1956).

Hess, Thomas B. “Where U.S. Extremes Meet.” ArtNews 51, no. 2 (April 1952).

Hess, Thomas B. Willem de Kooning. New York: George Braziller, Inc., 1959.

Hess, Thomas B. Willem de Kooning. New York: The Museum of Modern Art, 1968.

Hess, Thomas B. “Younger Artists and the Unforgivable Crime.” ArtNews 56, no. 2 (April 1957).

Hess, Thomas B., and Elizabeth C. Baker, eds. Art and Sexual Politics: Why Have There Been No Great Women Artists? New York: ArtNews Series, Collier Books, 1973.

Hess, Thomas B., and Linda Nochlin, eds. Woman as Sex Object: Studies in Erotic Art, 1730–1970. ArtNews Annual 38 (1972).

Hirschman, Jack, ed. Artaud Anthology. San Francisco: City Lights Books, 1965.

Hoban, Phoebe. “Psycho Drama: The Chilling Story of How the Sullivanian Cult Turned a Utopian Dream into a Nightmare.” New York (June 19, 1989).

Hobbs, Jack A. Art in Context. 3rd ed. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1985.

Hobbs, Robert. Lee Krasner. New York: Abbeville Press Publishers, 1993.

Hobbs, Robert. Lee Krasner. New York: Independent Curators International, with Harry N. Abrams, Inc., 1999.

Hodgins, Eric, and Parker Lesley. “The Great International Art Market.” Fortune (December 1955).

Hofmann, Hans, Sara T. Weeks, and Bartlett H. Hayes Jr., eds. Search for the Real. Cambridge, MA: The MIT Press, 1967.

Hofstadter, Richard. The American Political Tradition and the Men Who Made It. New York: Vintage Books, 1989.

Holmes, John Clellon. “‘This Is the Beat Generation.’” New York Times, November 16, 1952.

Honey, Maureen. “The Images of Women in the ‘Saturday Evening Post,’ 1931–1936,” Journal of Popular Culture 10, no. 2 (Fall 1976).

Horne, George P. “Battle for Tarawa the Hardest in Marine History says Carlson.” New York Times, November 27, 1943.

Howard, Richard. Paper Trail: Selected Prose, 1963–2003. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2004.

Hughes, Robert. The Shock of the New: Art and the Century of Change. London: Thames and Hudson, 1993.

“Human Image in Abstraction.” Time 72 (August 11, 1958).

Hunter, Sam. “Jackson Pollock.” Museum of Modern Art Bulletin 24, no. 2 (1956–57).

“Interview with Lee Krasner.” Evening Standard, September 22, 1965.

“Irascible Group of Advanced Artists Led Fight against Show.” Life 30, no. 3 (January 15, 1951).

Iseman, Ellen M. “Helen Frankenthaler.” The Century Yearbook 2012. New York: The Century Association.

Iseman, Ellen M. “Travels with my Aunt, Helen Frankenthaler, 1928–2011.” Connections (Spring 2012).

“Is There a New Academy?” ArtNews 58, no. 4 (June – August 1959).

Jachec, Nancy. The Philosophy and Politics of Abstract Expressionism, 1940–1960. Cambridge: Cambridge University Press, 2000.

Jackman, Jarrell C., and Carla M. Borden, eds. The Muses Flee Hitler: Cultural Transfer and Adaptation, 1930–1945. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1983.

“Jackson Pollock: An Artists’ Symposium, Part I.” ArtNews 66, no. 2 (April 1967).

Jackson Pollock: Black and White. New York: Marlborough-Gerson Gallery Inc., March 1969.

Jacobs, Norman, ed. Culture for the Millions? Mass Media in Modern Society. Princeton, NJ: D. Van Nostrand Company, Inc., 1961.

Jane Freilicher: Painter Among the Poets. New York: Tibor de Nagy Gallery, 2013.

Janis, Sidney. Abstract and Surrealist Art in America. New York: Reynal & Hitchcock, 1944.

Jewell, Edward Alden. “‘The Problem of Seeing’; Vitally Important Matter of Approach– American Artist and His Public.” New York Times, August 10, 1941.

Joan Mitchell Paintings, 1950–55. New York: Robert Miller Gallery, May 5 to June 5, 1998.

Johnson, Ellen H. American Artists on Art, from 1940 to 1980. New York: Icon Editions, Harper & Row, Publishers, 1982.

Johnson, Paul. A History of the Jews. New York: Harper & Row, Publishers, 1987.

Johnson, Steven, ed. The New York Schools of Music and the Visual Arts. New York: Routledge, 2002.

Jones, Caroline A. Eyesight Alone: Clement Greenberg’s Modernism and the Bureaucratization of the Senses. Chicago: The University of Chicago Press, 2005.

Jordan, Ken. “Interview with Barney Rosset: The Art of Publishing No. 2.” The Paris Review 145 (Winter 1997).

Jung, Carl Gustav. Modern Man in Search of a Soul. London: Routledge Classics, 2008.

Jung, Carl Gustav. The Undiscovered Self: The Dilemma of the Individual in Modern Society. New York: Signet Book, 2006.

Kaplan, Fred M. 1959: The Year Everything Changed. Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2009.

Karmel, Pepe, ed. Jackson Pollock, Interviews, Articles, and Reviews. New York: The Museum of Modern Art, 1998.

Katz, Vincent, ed. Black Mountain College: Experiment in Art. Cambridge, MA: The MIT Press, 2013.

Kaufmann, Walter. “The Reception of Existentialism in the United States.” Salmagundi 10–11 (Fall 1969–Winter 1970).

Kazanjian, Dodie. “Keeper of the Flame.” Vogue (July 1991).

Kennedy, David. Birth Control in America: The Career of Margaret Sanger. New Haven, CT: Yale University Press, 1970.

Кьеркегор Серен, Страхи трепет. London: Penguin Books, 2005.

Kimmel, Michael. Manhood in America: A Cultural History. New York: The Free Press, 1997.

Kimmelman, Michael. “Review/Art; Explosive Painting: The Path to Pop.” New York Times, July 9, 1993.

Kingsley, April. The Turning Point: The Abstract Expressionists and the Transformation of American Art. New York: Simon & Schuster, 1992.

Kinsey, Alfred C., Clyde E. Martin, Wardell B. Pomeroy, and Paul H. Gebhard. Sexual Behavior in the Human Female. New York: Pocketbooks, 1970.

Kinsey, Alfred C., Wardell B. Pomeroy, and Clyde E. Martin. Sexual Behavior in the Human Male, Vol. 2. New York: Ishi Press, 2010.

Kleeblatt, Norman L., ed. Action/Abstraction: Pollock, De Kooning, and American Art, 1940–1976. The Jewish Museum, New York, May 4–September 21, 2008. New Haven, CT: Yale University Press, 2008.

Kligman, Ruth. Love Affair: A Memoir of Jackson Pollock. New York: William Morrow & Company, Inc., 1974.

Kokkinen, Eila. “John Graham During the 1940s.” Arts Magazine 51, no. 3 (Summer 1976).

Kotz, Mary Lynn. Rauschenberg: Art and Life. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1990.

Kramer, Hilton. “Clement Greenberg in the Forties.” The New Criterion (January 1987).

Kramer, Hilton. “Interview with Helen Frankenthaler.” Partisan Review 61, no. 2 (Spring 1994).

Kramer, Jane. Off Washington Square: A Reporter Looks at Greenwich Village, N.Y. New York: Duell, Sloan and Pearce, 1963.

Kuh, Katharine. The Artist’s Voice: Talks with Seventeen Modern Artists. New York: Da Capo Press, 2000.

KZ‐KAMPF-KUNST Boris Lurie: NO! ART. Cologne: NS-Dokumentationszentrum der Stadt Köln, Germany, August 27, 2014–November 2, 2014.

Lach, William, ed. New York, New York: The City in Art and Literature. New York: The Metropolitan Museum of Art, Universe, 2006.

Lader, Melvin. “Howard Putzel: Proponent of Surrealism and Early Abstract Expressionism in America.” Arts Magazine 56 (March 1982).

La Moy, William T., and Joseph P. McCaffrey, eds. The Journals of Grace Hartigan, 1951–1955. Syracuse, NY: Syracuse University Press, 2009.

Landau, Ellen G. “Channeling Desire: Lee Krasner’s Collages of the Early 1950s.” Woman’s Art Journal 18, no. 2 (Autumn 1997–Winter 1998).

Landau, Ellen G. Jackson Pollock. New York: Abradale Press, Harry N. Abrams, Inc., 1989.

Landau, Ellen G. “Krasner’s Past Continuous.” ArtNews 83, no. 2 (February 1984).

Landau, Ellen G. Lee Krasner: A Catalogue Raisonné. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1995.

Landau, Ellen G. Lee Krasner, Collages, 1953–1955. New York: Jason McCoy Inc., 1995.

Landau, Ellen G. “Lee Krasner’s Early Career, Part One: Pushing in Different Directions,” Arts Magazine 56, no. 2 (October 1981).

Landau, Ellen G. “Lee Krasner’s Early Career, Part Two: The 1940s.” Arts Magazine 56, no. 3 (November 1981).

Landau, Ellen G., ed. Reading Abstract Expressionism: Context and Critique. New Haven, CT: Yale University Press, 2005.

Landau, Ellen G., Sandra Kraskin, Phyllis Braff, and Michael Zakian. Mercedes Matter. New York: MB Art Publishing, 2009.

“The Language of Art.” Bulletin of the Cleveland Museum of Art 1, no. 1 (November 9, 1964).

Larkin, Oliver W. Art and Life in America. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1949.

Larsen, Susan C. “The American Abstract Artists: A Documentary History, 1936–1941.” Archives of American Art Journal 14, no. 1 (1974).

Lassaw, Denise. “Talk for Elaine’s Memorial,” lecture notes, 1990.

Lee Krasner: Little Image Paintings, 1946–1950. East Hampton, NY: Pollock Krasner House and Study Center, 2008.

Lee Krasner: Paintings, Drawings and Collages. London: Whitechapel Gallery, September – October, 1965.

Lee Krasner: Paintings from 1965 to 1970. New York: Robert Miller Gallery, January 4–26, 1991.

Lehman, David. The Last Avant-Garde: The Making of the New York School of Poets. New York: Anchor Books, 1999.

Lehmann-Haupt, Hellmut. Art Under a Dictatorship. New York: Oxford University Press, 1954.

Leighton, Isabel, ed. The Aspirin Age, 1919–41. Middlesex, UK: Penguin Books, 1964.

Lerner, Max. America as a Civilization. Volume 2, Culture and Personality. New York: Simon and Schuster, 1957.

Lerner, Max. “The Flowering of the Latter-Day Man.” The American Scholar 25, no. 1 (Winter, 1955–1956).

LeSueur, Joe. Digressions on Some Poems by Frank O’Hara: A Memoir. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2003.

Levin, Gail. “The Extraordinary Interventions of Alfonso Ossorio, Patron and Collector of Jackson Pollock and Lee Krasner.” Archives of American Art Journal 50, nos. 1–2 (Spring 2011).

Levin, Gail. Lee Krasner: A Biography. New York: William Morrow, 2012.

Levine, Les. “The Golden Years: A Portrait of Eleanor Ward.” Arts Magazine 48, no. 7 (April 1974).

Levine, Les. “A Portrait of Sidney Janis on the Occasion of his 25th Anniversary as an Art Dealer.” Arts Magazine 48, no. 2 (November 1973).

Levine, Les. “The Spring of ’55: A Portrait of Sam Kootz.” Arts Magazine 48, no. 7 (April 1974).

Levine, Les. “Suffer, Suffer, Suffer: A Portrait of John Bernard Myers.” Arts Magazine 48, no. 7 (April 1974).

Levy, Julian. Memoir of an Art Gallery. Boston: ArtWorks, MFA Publications, 2003.

Levy, Julian. Surrealism. New York: Da Capo Press, 1995.

Lewallen, Constance, ed. “Elaine de Kooning, Interview by Robin White.” View. San Francisco: Crown Point Press, 1985.

Lieber, Edvard. Willem de Kooning: Reflections in the Studio. New York: Harry N. Abrams, Inc., 2000.

“Life Goes to an Artists’ Masquerade: New Yorkers Dress Up for a Bohemian Ball.” Life 28, no. 24 (June 12, 1950).

“A ‘Life’ Roundtable on Modern Art.” Life 25, no. 15 (October 11, 1948).

Lipman, Jean, ed. The Collector in America. London: Weidenfeld and Nicolson, 1971.

Lipstadt, Deborah E. Beyond Belief: The American Press and the Coming of the Holocaust, 1933–1945. New York: The Free Press, 1986.

Livingston, Jane. The Paintings of Joan Mitchell. New York: Whitney Museum, 2002.

Lord, James. Giacometti: A Biography. New York: Farrar, Straus, Giroux, 1985.

Louchheim, Aline B. “Betty Parsons: Her Gallery, Her Influence.” Vogue (October 1, 1951).

Lowenthal, Leo. “The Crisis of the Individual: II. Terror’s Atomization of Man.” Commentary (January 1946).

Lukach, Joan M. Hilla Rebay: In Search of the Spirit in Art. New York: George Braziller, Inc., 1983.

“Lunch.” Lear’s (November – December 1988).

Lund, David. “Scenes from the Cedar.” New York Artists Equity Association 55th Anniversary Journal, December 1, 2002.

Lundberg, Ferdinand, and Marynia F. Farnham, M.D. Modern Woman: The Lost Sex. New York: The Universal Library, Grosset & Dunlap, 1947.

Lurie, Alison. V. R. Lang: Poems and Plays with a Memoir by Alison Lurie. New York: Random House, 1975.

Lynes, Russell. Good Old Modern: An Intimate Portrait of the Museum of Modern Art. New York: Atheneum, 1973.

Lynes, Russell. The Tastemakers: The Shaping of American Popular Taste. New York: Dover Publications, 1980.

Macdonald, Dwight. The Memoirs of a Revolutionist: Essays in Political Criticism. New York: Farrar, Straus and Cudahy, 1957.

Macdonald, Dwight. “The Root Is Man, Part II.” Politics (July 1946).

MacLeish, Archibald. “The Irresponsibles.” The Nation (May 18, 1940).

Magee, Michael. “Tribes of New York: Frank O’Hara, Amiri Baraka, and the Poetics of the Five Spot.” Contemporary Literature 42, no. 4 (Winter 2001).

Malina, Judith. The Diaries of Judith Malina: 1947–1957. New York: Grove Press, Inc., 1984.

Manso, Peter. Provincetown: Art, Sex, and Money on the Outer Cape. New York: Simon and Schuster, 2003.

Marquis, Alice Goldfarb. Alfred H. Barr, Jr., Missionary for the Modern. Chicago: Contemporary Books, 1989.

Marquis, Alice Goldfarb. The Art Biz: The Covert World of Collectors, Dealers, Auction Houses, Museums, and Critics. Chicago: Contemporary Books, 1991.

Marquis, Alice Goldfarb. Art Czar: The Rise and Fall of Clement Greenberg. Boston: MFA Publications, 2006.

Marter, Joan. Women and Abstract Expressionism: Painting and Sculpture, 1945–1959. New York: Baruch College, City University of New York, 1997.

Marter, Joan, ed. Women of Abstract Expressionism. New Haven, CT: Yale University Press, 2016.

“Martha Jackson Dies on Coast; Gallery Aided Abstract Artists.” New York Times, July 5, 1969.

Matossian, Nouritza. Black Angel: A Life of Arshile Gorky. London: Pimlico, 2001.

Mattison, Robert Saltonstall. Grace Hartigan: A Painter’s World. New York: Hudson Hills Press, 1990.

Mayer, Musa. Night Studio: A Memoir of Philip Guston, by his daughter Musa Mayer. New York: Alfred A. Knopf, 1988,

Mayor, A. H. “The Artists for Victory Exhibition.” Metropolitan Museum of Art Bulletin, December 1942.

McCarthy, Mary. The Company She Keeps. London: Virago Press, 2011.

McCoy, Garnett, Alfred H. Barr Jr., Baldwin Smith, and Allen Rosenbaum. “A Continued Story: Alfred H. Barr, Jr., Princeton University, and William C. Seitz.” Archives of American Art Journal 21, no. 3 (1981).

McKinzie, Richard D. The New Deal for Artists. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1973.

McG. Thomas Jr., Robert. “Patsy Southgate, Who Inspired 50’s Literary Paris, Dies at 70.” New York Times, July 26, 1998.

Mead, Margaret. Male and Female: A Study of the Sexes in a Changing World. New York: Penguin Books, 1981.

Mead, Margaret. “Night After Night.” trans/formation 1, no. 2 (1951).

“A Memorial Service for John Bernard Myers.” The Grey Art Gallery, New York, Thursday, October 15, 1987.

Merleau-Ponty, Maurice. “Cezanne’s Doubt.” Partisan Review 13, no. 4 (September – October 1946).

Milazzo, Richard. “Caravaggio on the Beach.” Evergreen Review 101 (Winter 1998).

Milazzo, Richard. Photos of Joan Mitchell by Barney Rosset. New York: Danziger Gallery, October 23–November 28, 1998.

Michaud, Yves. Joan Mitchell: La Grande Vallée. Paris: Galerie Jean Fournier, 1984.

Millard, Charles W. Friedel Dzubas. Washington, DC: Smithsonian Institution and Hirshhorn Museum, 1983.

Miller, Dorothy C., ed. Fourteen Americans. New York: Museum of Modern Art, 1946.

Miller, Dorothy C., ed. Sixteen Americans. New York: Museum of Modern Art, 1959.

Miller, Dorothy C., ed. Twelve Americans. New York: Museum of Modern Art, 1956.

Miller, Lynn F., and Sally S. Swenson. Lives and Works: Talks with Women Artists. Metuchen, NJ: The Scarecrow Press, Inc., 1981.

Miller, Douglas T., and Marion Nowak. The Fifties: The Way We Really Were. Garden City, NY: Doubleday & Company, Inc., 1977.

Miller, Terry. Greenwich Village and How It Got That Way. New York: Crown Publishers, 1990.

Millet, Kate. Sexual Politics. London: Virago Press Ltd, 1983.

Mills, C. Wright. “The Powerless People: The Role of the Intellectual in Society.” Politics 1, no. 3 (April 1944).

Mitchell, Joan. “Autumn.” Poetry Magazine, 1935.

Mitchell, Juliet. Psychoanalysis and Feminism. New York: Pantheon Books, 1974.

Monroe, Gerald M. “Artists as Militant Trade Union Workers during the Great Depression.” Archives of American Art Journal 14, no. 1 (1974).

Monroe, Gerald M. “The Artists Union of New York.” PhD dissertation, New York University, 1971.

Morris, Frances, ed. Paris Post War: Art and Existentialism, 1945–1955. London: Tate Gallery, 1993.

Morrow, Bradford. “Not Even Past: Hybrid Histories.” Conjunctions 53 (2009).

Motherwell, Robert. “Beyond the Aesthetic.” Design 47, no. 8 (April 1, 1946).

Motherwell, Robert. “The Modern Painter’s World.” DYN 1 (November 1944).

Motherwell, Robert. “Two Famous Painters’ Collection.” Vogue (January 15, 1964).

Moutet, Anne-Elisabeth. “An American in Paris.” Elle 11, no. 6 (February 1988).

Munro, Eleanor. “The Found Generation.” ArtNews 60, no. 7 (November 1961).

Munro, Eleanor. Originals: American Women Artists. New York: A Touchstone Book, Simon & Schuster, Inc., 1982. “My First Exhibition… to Now, Elaine de Kooning.” Art/World Museums International News Gallery Guide 7, no. 1.

Myers, John Bernard. Tracking the Marvelous: A Life in the New York Art World. New York: Random House, 1983.

Myers, John Bernard, ed. The Poets of the New York School. Philadelphia: University of Pennsylvania Graduate School of Fine Arts, 1969.

Naifeh, Steven, and Gregory White Smith. Jackson Pollock: An American Saga. New York: Clarkson N. Potter, Inc., 1989.

Nelson, Maggie. Women, The New York School, and Other True Abstractions. Iowa City: University of Iowa Press, 2007.

Nemser, Cindy. “An Afternoon with Joan Mitchell.” The Feminist Art Journal 3, no. 1 (1974).

Nemser, Cindy. Art Talk: Conversations with 12 Women Artists. New York: Charles Scribner’s Sons, 1975.

Nemser, Cindy. “Art Talk Forum: Women in Art.” Arts Magazine 45, no. 33 (February 1971).

Nemser, Cindy. “A Conversation with Lee Krasner.” Arts Magazine 47, no. 6 (April 1973).

Nemser, Cindy. “A Conversation with Marisol.” The Feminist Art Journal 2, no. 3 (Fall 1973).

Nemser, Cindy. “Grace Hartigan: Abstract Artist, Concrete Woman.” Ms., March 1975.

Netter, D. Terence. Homage to Lee Krasner. New York: The Metropolitan Museum of Art, September 17, 1984.

The New American Painting, A Show in Eight European Countries, 1958–1959. New York: The Museum of Modern Art, distributed by Doubleday & Co., Inc., 1959.

Ninth Street: Nine Artists from the Ninth Street Show. New York: David Findlay Jr. Fine Art, June 9–20, 2006.

NO! Boris Lurie, David David Gallery, Philadelphia, November 14–December 12, 2012.

Novak, Josephine. “Tracking the Marvelous Grace Hartigan.” Baltimore Evening Sun, n.d. [ca. 1983].

O’Brian, John, ed. Affirmations and Refusals, 1950–1956. Vol. 3 of Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism. Chicago: University of Chicago Press, 1995.

O’Brian, John, ed. Arrogant Purpose, 1945–1949. Vol. 2 of Clement Greenerg: The Collected Essays and Criticism. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

O’Brian, John, ed. Perceptions and Judgments, 1939–1944. Vol. 1 of Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism. Chicago: The University of Chicago Press, 1988.

O’Brien, Elaine Owens. “The Art Criticism of Harold Rosenberg: Theaters of Love and Combat.” PhD dissertation, City University of New York, 1997.

O’Connor, Francis V. Jackson Pollock. New York: The Museum of Modern Art, 1967.

O’Hara, Frank. Art Chronicles, 1954–1966. New York: George Braziller, 1975.

O’Hara, Frank. “Franz Kline Talking.” Evergreen Review 2, no. 6 (Autumn 1958).

O’Hara, Frank. Jackson Pollock. New York: George Braziller, Inc., 1959.

O’Hara, Frank. “Porter Paints a Picture.” ArtNews 53, no. 9 (January 1955).

O’Hara, Frank. “Reviews and Previews, George Hartigan.” ArtNews 52, no. 10 (February 1954).

O’Hara, Frank. “Riopelle: International Speedscapes.” ArtNews 62, no. 2 (April 1963).

O’Hara, Frank. Robert Motherwell, with Selections from the Artist’s Writings. New York: The Museum of Modern Art, 1965.

Ortman, George. New York Artists Equity Association 55th Anniversary Journal. New York: December 18, 2002.

Ostrow, Saul. “Michael Goldberg.” Bomb 75 (Spring 2001).

Pacini, Marina. Marisol Sculptures and Works on Paper. New Haven, CT: Yale University Press, 2014.

Padgett, Ron. “Poets and Painters in Paris, 1919–1939.” ArtNews Annual XXXVIII.

Panofsky, Erwin. Meaning in the Visual Arts. London: Penguin Books, 1993.

Parker, Rozsika, and Griselda Pollock. Old Mistresses: Women, Art and Ideology. London: Pandora, an imprint of HarperCollins Publishers, 1981.

Parrish, Michael E. Anxious Decades: America In Prosperity and Depression, 1920–1941. New York: W. W. Norton & Company, 1994.

Parry, Albert. Garrets and Pretenders: A History of Bohemianism in America. New York: Dover Publications, 1960.

Passlof, Pat. “The Ninth Street Show.” New York Artists Equity Association 55th Annual Journal, December 18, 2002.

Passlof, Pat. “Willem de Kooning on his Eighty-Fifth Birthday, ‘1948.’ ” Art Journal 48, no. 3 (Autumn 1989).

Pavia, Philip. “The Hess Problem and Its Seven Panels at The Club.” It Is, 5 (Spring 1960).

Peppiatt, Michael. “Hans Namuth; Artists Portraits.” Art International, Spring 1989.

Perl, Jed. New Art City: Manhattan at Mid-Century. New York: Vintage Books, 2007.

Perloff, Marjorie. Frank O’Hara: Poet among Painters. Austin: University of Texas Press, 1979.

Pettet, Simon. Conversations with Rudy Burckhardt about Everything. New York: Vehicle Editions, 1987.

“Philip Pavia Talks on the War Years and the Start of The Club, Wartime 1940–1945.” New York Artists Equity Association 5th Anniversary Journal, December 18, 2002.

“Pictorial Essay: 19 Young American Artists, Under 36.” Life 28, no. 12 (March 20, 1950).

Poirier, Maurice. “Helen Frankenthaler: Working Papers.” ArtNews 84, no. 6 (Summer 1985).

Polcari, Stephen. Abstract Expressionism and the Modern Experience. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Polcari, Stephen. From Omaha to Abstract Expressionism: Americans Respond to World War II, curated by Stephen Polcari. New York: Sidney Mishkin Gallery, Baruch College, November 10 to December 14, 1995.

Polcari, Stephen. Lee Krasner and Abstract Expressionism. Stony Brook: State University of New York at Stony Brook, Fine Arts Gallery, 1988.

Polcari, Stephen. “Martha Graham and Abstract Expressionism.” Smithsonian Studies in American Art 4, no. 1 (Winter 1990).

Polenberg, Richard. War and Society: The United States, 1941–1945. Philadelphia: J. B. Lippincott Company, 1972.

Polsky, Ned. “The Village Beat Scene: Summer 1960.” Dissent 8, no 3 (Summer 1961).

Porter, Fairfield. “John Graham: Painter as Aristocrat.” ArtNews 59, no. 6 (October 1960).

Porter, Fairfield. “Reviews and Previews, Elaine de Kooning.” ArtNews 53, no. 2 (April 1954).

Potter, Jeffrey. “To a Violent Grave: An Oral Biography of Jackson Pollock. Wainscott, NY: Pushcart Press, 1987.

Poydinecz-Conley, Donna. Unpublished interview with Helen Frankenthaler, June 14, 1978.

Preston, Stuart. “By Husband and Wife; A Group Show by Teams– Three Modernists.” New York Times, September 25, 1949.

Preston, Stuart. “Diverse Showings, Realism and Surrealism – ‘Collectors’ Finds’.” New York Times, February 8, 1953.

Prioleau, Betsy. Seductress: Women Who Ravished the World and Their Lost Art of Love. New York: Viking, 2003.

Rago, Louise Elliott. “We Visit with Grace Hartigan.” School Arts: The Art Education Magazine 59, no. 9 (May 1960).

Randall, Margaret. Ecstasy Is a Number: Poems. Phoenix, AZ: Orion Press, 1961.

Randall, Margaret. My Town: A Memoir of Albuquerque, New Mexico in Poems, Prose, and Photographs. San Antonio, TX: Wings Press, 2010.

“The ‘Rawness,’ the Vast.” Newsweek, May 11, 1959.

Read, Herbert. The Politics of the Unpolitical. London: Routledge, 1945.

“Red Visitors Cause Rumpus: Dupes and Fellow Travelers Dress Up Communist Fronts.” Life 26, no. 14 (April 4, 1949).

Reinhardt, Ad. “Twelve Rules for a New Academy.” ArtNews 56, no. 3 (May 1957).

Rembert, Virginia Pitts. “Mondrian, America, and American Painting.” PhD dissertation, Columbia University, 1970. “Remembering Joan.” Evergreen Review 104 (January 2001).

Rich, Adrienne Cecile. A Change of World. New Haven, CT: Yale University Press, 1951.

Rich, Daniel Cotton. “Freedom of the Brush.” Atlantic Monthly 181 (February 1948).

Richard, Paul. “Much Ado about Frankenthaler.” Washington Post, April 19, 1975.

Richler, Mordecai, ed. Writers on World War II: An Anthology. New York: Alfred A. Knopf, 1991.

Riesman, David, with Nathan Glazer and Reuel Denney. The Lonely Crowd: A Study of the Changing American Character. New Haven, CT: Yale University Press, 1978.

Riley, Charles II. The Saints of Modern Art: The Ascetic Ideal in Contemporary Painting, Sculpture, Architecture, Music, Dance, Literature, and Philosophy. Hanover, NH: University Press of New England, 1998.

Riley, Glenda. Inventing the American Woman: A Perspective on Women’s History. Arlington Heights, IL: Harlan Davidson, Inc., 1986.

Rivers, Larry. “Larry Rivers on The Club.” The New Criterion Special Issue, no. 49 (1986).

Rivers, Larry, and Arnold Weinstein. What Did I Do? The Unauthorized Autobiography. New York: Aaron Asher Books, HarperCollins Publishers, 1992.

Rivers, Larry, with Carol Brightman. “The Cedar Bar,” New York 12, no. 43 (November 5, 1979).

Robertson, Brian. Lee Krasner, Paintings, Drawings and Collages. London: Whitechapel Gallery, September – October 1965.

Robson, Deirdre. “The Avant-Garde and the On-Guard: Some Influences on the Potential Market for the First Generation Abstract Expressionists in the 1940s and Early 1950s.” Art Journal 47, no. 3 (Autumn 1988).

Robson, Deirdre. “The Market for Abstract Expressionism: The Time Lag between Critical and Commercial Acceptance.” Archives of American Art Journal 25, no. 3 (1985).

Rockwell, John. “Virgil Thomson, Composer, Critic and Collaborator with Stein, Dies at 92.” New York Times, October 1, 1989.

Rose, Barbara. “American Great: Lee Krasner.” Vogue (June 1972).

Rose, Barbara. “First-Rate Art by the Second Sex.” New York 7, no. 14 (April 8, 1974).

Rose, Barbara. Frankenthaler. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1972.

Rose, Barbara. “Jackson Pollock at Work.” Partisan Review 47, no. 1 (Winter 1980).

Rose, Barbara. Krasner/Pollock: A Working Relationship. East Hampton, NY: Guild Hall Museum, August 8–October 4, 1981.

Rose, Barbara. “The Landscape of Light, Joan Mitchell.” Vogue (June 1974).

Rose, Barbara. Lee Krasner: A Retrospective. New York: The Museum of Modern Art, 1983.

Rose, Barbara. “Life on the Project.” Partisan Review 52, no. 2 (Spring 1985).

Rose, Barbara, edited by Alexis Gregory. American Painting: The Twentieth Century. Lausanne: SKIRA, 1969.

Rose, Phyllis, ed. The Norton Book of Women’s Lives. New York: W. W. Norton and Company, 1993.

Rosen, Marjorie. Popcorn Venus: Women, Movies and the American Dream. New York: Avon Books, 1974.

Rosenberg, Eric M., Lisa Saltzman, and Timothy McElreavy. Friedel Dzubas: Critical Painting. Medford, MA: Tufts University Gallery, 1998.

Rosenberg, Harold. “Action Painting: A Decade of Distortion.” ArtNews 61, no. 8 (December 1962).

Rosenberg, Harold. “After Next, What?” Art In America 2 (1964).

Rosenberg, Harold. “The American Action Painters.” ArtNews 51, no. 8 (December 1952).

Rosenberg, Harold. The Anxious Object. Chicago: The University of Chicago Press, 1966.

Rosenberg, Harold. “The Art Establishment.” Esquire (January 1965).

Rosenberg, Harold. Art on the Edge: Creators and Situations. New York: Macmillan Publishing Co., Inc.,1971.

Rosenberg, Harold. “The Fall of Paris.” Partisan Review 6, no. 7 (November – December 1940).

Rosenberg, Harold. “Introduction to Modern American Painters.” Possibilities 1 (Winter 1947–48).

Rosenberg, Harold. “Parable for American Painters.” ArtNews 52, no. 9 (January 1954).

Rosenberg, Harold. “The Teaching of Hans Hofmann.” Arts Magazine 45, no. 3 (December 1970–January 1971).

Rosenberg, Harold. “Tenth Street: A Geography of Modern Art.” ArtNews Annual 28 (1959).

Rosenberg, Harold. The Tradition of the New. New York: Da Capo Press, 1994.

Rosenzweig, Phyllis D. The Fifties, Aspects of Painting in New York: Hirshhorn Museum and Sculpture Garden. Washington, DC: Smithsonian Institution Press, 1980.

Ross, Clifford. Abstract Expressionism: Creators and Critics, an Anthology. New York: Harry N. Abrams, Inc., 1990.

Rosset, Barney. “The Subject Is Left Handed,” manuscript, courtesy Astrid Myers Rosset.

Rotskoff, Lori. Love on the Rocks: Men, Women, and Alcohol in Post – World War II America. Chapel Hill: University of North Carolina, 2002.

Rowley, Alison. Helen Frankenthaler: Painting History, Writing Painting. London: I. B. Tauris, 2007.

Rubenfeld, Florence. Clement Greenberg: A Life. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2004.

Rubin, William. “The New York School, Part II.” Art International 2, nos. 2–3 (Summer 1958).

Ruddick, Sara, and Pamela Daniels, eds. Working It Out: 23 Women Writers, Artists, Scientists, and Scholars Talk about Their Lives and Work. London: Pantheon Books, 1997.

Russell, John. “Thomas Hess, Art Expert, Dies: Writer and Met Official Was 57.” New York Times, July 14, 1978.

Sadoff, Ira. “Frank O’Hara’s Intimate Fictions.” American Poetry Review 35, no. 6 (November – December 2006).

Sandler, Irving. Abstract Expressionism and the American Experience: A Reevaluation. New York: Hudson Hills, 2009.

Sandler, Irving. The Cedar Bar. New York: Washburn Gallery, January 2009.

Sandler, Irving. “The Club, How the Artists of the New York School Found Their First Audience–

Themselves.” ArtForum 4, no. 1 (September 1965).

Themselves.” ArtForum 4, no. “Mitchell Paints a Picture.” ArtNews 56, no. 6 (October 1957).

Themselves.” ArtForum 4, no. A Sweeper Up After Artists: A Memoir. London: Thames and Hudson, 2003.

Savram, David. Taking It Like a Man: White Masculinity, Masochism and Contemporary American Culture. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

Sawin, Martica. Nell Blaine: Her Life and Art. New York: Hudson Hills Press, 1998.

Sawyer, Kenneth B. “The Artist as Collector: Alfonso Ossorio.” Studio International 169, no. 863 (March 1965).

Sawyer, Kenneth B. “The Importance of a Wall: Galleries.” Evergreen Review 2, no. 8 (Spring 1959).

Schapiro, Meyer. “The Liberating Quality of Avant-Garde Art.” ArtNews 56, no. 4 (Summer 1956).

Schapiro, Meyer. Modern Art in the 19th and 20th Centuries: Selected Papers. 1958. Reprint. New York: George Braziller, 1979.

Scharf, Lois. To Work and to Wed: Female Employment, Feminism, and the Great Depression. Westport, CT: Greenwood Press, 1980.

Schjeldahl, Peter. “Tough Love.” The New Yorker (July 15, 2002).

Schloss, Edith, “The Castelli Saga.” Unpublished manuscript, MS no. 1763, Subseries VC, Box 16, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia University Library.

Schloss, Edith, “The Castelli Saga.” Unpublished manuscript, MS no. “The Loft Generation: Intimate Memories of Vanished Art Worlds in New York and Rome.” Manuscript, MS no. 1763, Subseries VC, Box 15, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia University Library.

Schulze, Franz. “Thomas Hess, 1920–1978.” ArtNews 77, no. 6 (September 1978).

Schuyler, James. “Frank O’Hara: Poet Among Painters.” ArtNews 73, no. 5 (May 1974).

Schuyler, James. “Is There an American Print Revival?” ArtNews 60, no. 9 (January 1962).

Scrivani, George, ed. Collected Writings of Willem de Kooning. New York: Hanuman Books, 1988.

Seiberling, Dorothy. “Jackson Pollock: Is He the Greatest Living Painter in the United States?” Life 27, no. 6 (August 8, 1949).

Seiberling, Dorothy. “Women Artists in Ascendance: Young Group Reflects Lively Virtues of U.S. Painting.” Life 42, no. 19 (May 13, 1957).

Seitz, William. Abstract Expressionist Painting in America. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1983.

Seitz, William. “The Rise and Dissolution of the Avant-Garde.” Vogue (September 1, 1963).

Severini, Gino. The Artist and Society. London: The Harvill Press, 1946.

Shaw, Lytle. Frank O’Hara: The Poetics of Coterie. Iowa City: University of Iowa Press, 2006.

Sherwin, Martin J. A World Destroyed: Hiroshima and Its Legacies. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.

Simon, Sidney. “Concerning the Beginnings of the New York School: 1939–1943 (Interviews with Busa, Matta, and Motherwell).” Art International 11, no. 6 (Summer 1967).

Slivka, Rose. “Elaine de Kooning: The Bacchus Paintings.” Arts Magazine 57 (October 1982).

Slivka, Rose. “Willem de Kooning, on His Eighty-Fifth Birthday.” Art Journal 48, no. 3 (Autumn 1989).

Smith, Betty. “Women on the Works Progress Administration/Federal Art Project. New York.” Unpublished graduate school paper, 1973.

Soby, James Thrall. “Interview with Grace Hartigan.” The Saturday Review 9, no. 40 (October 5, 1957).

Soby, James Thrall, Lloyd Goodrich, John I. H. Baur, and Dorothy C. Miller. “The Eastern Seaboard, New York City– Art Capital.” Art in America 42, no. 1 (Winter 1954).

Solomon, Deborah. “Artful Survivor: Helen Frankenthaler Stays Loyal to Abstract Expressionism.” New York Times Magazine, May 14, 1989.

Solomon, Deborah. “In Monet’s Light.” New York Times Magazine, November 24, 1991.

Solomon, Deborah. “Interview with Grace Hartigan.” The Saturday Review 11, no. 40 (October 5, 1957).

Solomon, Deborah. “Interview with Helen Frankenthaler.” Partisan Review 51, no. 4, no. 1 (1984–1985).

Solomon, Deborah. Jackson Pollock: A Biography. New York: Cooper Square Press, 2001.

Solomon, Deborah. “The Lyrical Mastery of Helen Frankenthaler.” Unpublished notes for article, 1989.

Solomon, Deborah. “Open House at the Pollocks.” The New Criterion 6, no. 9 (May 1988).

Sontag, Susan. “Notes on Camp.” Partisan Review 31, no. 4 (Fall 1964).

Stahr, Celia S. “Elaine de Kooning, Portraiture and the Politics of Sexuality.” Genders Online Journal 38 (2003).

Stahr, Celia S. “The Social Relations of Abstract Expressionism: An Alternative History.” PhD dissertation, University of Iowa, 1997.

“Statement by Philip Pavia.” New York Artists Equity Association 55th Anniversary Journal, December 18, 2002.

Stefanelli, Joe. “The Cedar Bar.” New York Artists Equity Association 55th Anniversary Journal, December 18, 2002.

Стайн Гертруда, Войны, которые я видела. New York: Brilliance Books, 1984.

Sterling, Charles. “A Fine ‘David’Reattributed.” The Metropolitan Museum of Art Bulletin 9, no. 5 (January 1951).

Stevens, Mark, and Annalyn Swan. De Kooning: An American Master. New York: Alfred A. Knopf, 2011.

Stevens, Wallace. Collected Poetry and Prose. New York: The Library of America, 1997.

Stevens, Wallace. The Relations between Poetry and Painting. New York: The Museum of Modern Art, 1951.

Stewart, Regina, ed. New York Artists Equity Association 55th Annual Journal, December 18, 2002.

Stone, I. F. The Haunted Fifties. London: The Merlin Press Ltd., 1964.

Stowe, David W. “The Politics of Cafe Society.” The Journal of American History 84, no. 4 (March 1998).

Sweeney, James Johnson. “Five American Painters.” Harper’s Bazaar, no. 2788 (April 1944).

Sweeney, Louise. “Helen Frankenthaler: Painter of the Light Within.” Christian Science Monitor, September 16, 1980.

Sylvester, David. Interviews with American Artists. London: Pimlico, 2002.

Sylvester, David, Richard Schiff, and Marla Prather. Willem de Kooning Paintings. New Haven, CT: Yale University Press, 1996.

“A Symposium: The State of American Art.” Magazine of Art 42, no. 3 (March 1949).

Szarkowski, John, and John Elderfield, eds. “Revisiting the Revisionists: The Modern, Its Critics, and the Cold War.” The Museum of Modern Art at Mid-Century at Home and Abroad. New York: The Museum of Modern Art, 1994.

Tabak, May Natalie. But Not for Love. New York: Horizon Press, 1960.

Taylor, John. “An Interview with Elaine de Kooning in Athens.” Contemporary Art/Southeast 1, no. 1 (April – May 1977).

Terkel, Studs. Hard Times: An Oral History of the Great Depression. New York: The New Press, 1986.

Tracy, Sara W. Alcoholism in America: From Reconstruction to Prohibition. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2005.

Trilling, Lionel. The Liberal Imagination: Essays on Literature and Society. New York: New York Review of Books, 2008.

Trilling, Lionel. “Sex and Science: The Kinsey Report.” Partisan Review 15, no. 4 (April 1948).

Tuchman, Phyllis. “Landscape of Color,” Vogue (February 1985).

Tucker, Marcia. Joan Mitchell. New York: The Whitney Museum of American Art, 1974.

“28 Art Awards Listed in Paris; Five Frenchmen, Three from U.S. Among Winners at First Biennial Show.” New York Times, Wednesday, October 7, 1959.

Valliere, James T. Lee Krasner and Jackson Pollock’s Legacy. New York: Stony Brook Foundation, 2009.

Van Horne, Janice. A Complicated Marriage: My Life with Clement Greenberg. Berkeley, CA: Counterpoint, 2012.

Varnadoe, Kirk, with Pepe Karmel. Jackson Pollock. New York: Museum of Modern Art, 1998.

“The Vocal Girls.” Time 75, no. 18 (May 2, 1960).

Wagner, Anne Middleton. Three Artists (Three Women): Modernism and the Art of Hesse, Krasner, and O’Keeffe. Berkeley: University of California Press, 1996.

Wakefield, Dan. New York in the Fifties. New York: Houghton Mifflin, 1992.

Wald, Allen M. American Night: The Literary Left in the Era of the Cold War. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2014.

Wallach, Amei. “Lee Krasner’s Triumph.” Vogue (November 1983).

Wallach, Amei. “Living Color.” New York Newsday, June 5, 1989.

Wallach, Amei. “Retrospective of a Risk-Taker, Works on Paper.” Newsday, February 24, 1985.

Ward, John L. American Realist Painting 1945–1980. Ann Arbor, MI: UMI Research Press, 1990.

Weibel, Kathryn. Mirror, Mirror: Images of Women Reflected in Popular Culture. New York: Anchor Books, 1977.

Wetzsteon, Ross. Republic of Dreams, Greenwich Village: The American Bohemia, 1910–1960. New York: Simon & Schuster, 2002.

White, E. B. Here Is New York. New York: The Little Bookroom, 1999.

Whyte, Lynn, Jr. Educating Our Daughters: A Challenge to the Colleges. New York: Harper and Bros., 1950.

Whyte, William, Jr. “The Wife Problem.” Life 32, no. 1 (January 2, 1952).

Whyte, William H. The Organization Man. New York: Penguin Books, 1961.

Wilkin, Karen. David Smith. New York: Abbeville Press, 1984.

Wilkin, Karen. “Frankenthaler and Her Critics.” The New Criterion 8, no. 2 (October 1989).

Wilkin, Karen. “Frankenthaler at the Guggenheim.” The New Criterion 16, no. 7 (March 1998).

Wilkin, Karen. Frankenthaler Works on Paper 1949–1984. New York: George Braziller in association with the International Exhibitions Foundation, 1984.

Willard, Charlotte. “Women of American Art.” Look, September 27, 1960.

Williams, Juanita H. “Woman: Myth and Stereotype.” International Journal of Women’s Studies 1, no. 3 (May – June 1978).

Williams, Tennesse. In the Bar of the Tokyo Hotel and Other Plays. Vol. 7 of The Theatre of Tennessee Williams. New York: New Directions, 1950.

Wittner, Lawrence S. Rebels Against War: The American Peace Movement, 1941–1960. New York: Columbia University Press, 1969.

Wolf, Ben. “Portrait of a President: President John F. Kennedy, an Exhibition of Portraits and Sketches by Elaine de Kooning.” Kansas City Art Institute and School of Design, 1965.

Wolfe, Tom. The Painted Word. New York: Picador, 1975.

Вулф Вирджиния. Своя комната. London: Penguin, 1928.

Вулф Вирджиния. На маяк, Hertfordshire, UK: Wordsworth Classics, 1994.

Wright, Morris. “The Violent Land – Some Observations on the Faulkner Country.” Magazine of Art 45, no. 3 (March 1952).

Wydenbruck, Nora. Rilke, Man and Poet: A Biographical Study. London: John Lehmann, 1949.

Yard, Sally. “The Angel and the Demoiselle: Willem de Kooning’s ‘Black Friday.’ ” Record of the Art Museum, Princeton University 50, no. 1 (1991).

“The Year’s Best 1955.” ArtNews 54, no. 9 (January 1956).

Young, Edward. Edward Young’s Conjectures on Original Composition. London: Forgotten Books, 2012.

Zeffirelli, Franco. “Turned-On Architecture: De Kooning and Friends.” Horizon, June 1981.

Zinn, Howard. A People’s History of the United States. New York: Harper Perennial Modern Classics, 2005.

Zucker, Steven Ezekiel. “Art in Dark Times: Abstract Expressionism, Hannah Arendt and the ‘Natality’ of Freedom.” PhD dissertation, City University of New York, 1997.

Благодарности за предоставление авторских прав и разрешений

Ранее опубликованные материалы

ArtNews: Excerpts from reviews and articles published with permission of ArtNews, Copyright © Art Media Holdings, LIC.

City Lights: Frank O’Hara, excerpts from “A Step Away from Them” and “Adieu to Norman, Bonjour to Joan and Jean-Paul” from LUNCH POEMS. © 1954 by Frank O’Hara. Reprinted with the permission of The Permissions Company, Inc., on behalf of CityLights Books, citylights.com, and Maureen Granville-Smith, Administratrix of the Estate of Frank O’Hara.

Counterpoint: A COMPLICATED MARRIAGE: MY LIFE WITH CLEMENT GREENBERG, by Janice Van Horne, © 2012 Janice Van Horne. Reprinted by permission of Counterpoint.

Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel: INSIDE THE NEW YORK ART WORLD, by Barbaralee Diamonstein-Spielvogel. Rizzoli International Publications, Inc., 1979. Rights granted by copyright holder Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel.

Geoffrey Dorfman: OUT OF THE PICTURE, MILTON RESNICK AND THE NEW YORK SCHOOL, by Geoffrey Dorfman. Midmarch Arts Press, 2003. Permission granted by copyright holder Geoffrey Dorfman.

Natalie Edgar: CLUB WITHOUT WALLS, SELECTIONS FROM THE JOURNALS OF PHILIP PAVIA, Natalie Edgar, ed. Midmarch Arts Press, 2007. Permission granted by copyright holder Natalie Edgar.

Farrar, Straus and Giroux: Excerpts from “Joseph Cornell,” “Edwin’s Head,” “In Memory of My Feelings,” “Poem Read at Joan Mitchell’s,” “Poem,” and “The Day the Lady Died” from DIGRESSIONS ON SOME POEMS BY FRANK O’HARA: A MEMOIR by Joe LeSueur. Copyright © 2003 by The Estate of Joe LeSueur. Reprinted by permission of Farrar, Straus and Giroux.

David Frankfurter: Quotations from ORIGINALS: AMERICAN WOMEN ARTISTS, by Eleanor Munro, A Touchstone Book, Simon & Schuster, Inc., 1982. Permission granted by copyright holder, David Frankfurter.

Grove: Excerpts from MEDITATIONS IN AN EMERGENCY, copyright © 1957 by Frank O’Hara. Used by permission of Grove/Atlantic, Inc., and Maureen Granville-Smith, Administratrix of the Estate of Frank O’Hara. Any third party use of this material, outside of this publication, is prohibited.

Julia Gruen: Quotations from THE PARTY’S OVER NOW, REMINISCENCES OF THE FIFTIES – NEW YORK’S ARTISTS, WRITERS, MUSICIANS, AND THEIR FRIENDS, by John Gruen. Copyright © John Gruen, 1972. The Viking Press, 1972. Permission granted by Julia Gruen.

HarperCollins: Twenty-four quotations [pp. 13–442, 811 words] from CITY POET: THE LIFE AND TIMES OF FRANK O’HARA, by Brad Gooch, © 1993, by Brad Gooch. Reprinted by permission of HarperCollins Publishers.

Excerpts from pp. 26–31, 38–9, 99, 117, 128, 169–71, 174, 178, 193–4, from ELAINE AND BILL:

PORTRAIT OF A MARRIAGE, by Lee Hall. © 1993 by Lee Hall. Reprinted by permission of HarperCollins Publishers.

Twenty brief quotes as submitted [pp. 55–366] from LEE KRASNER: A BIOGRAPHY, by Gail Levin. © 2011 by Gail Levin. Reprinted by permission of HarperCollins Publishers.

Penguin Random House: “Poem Read at Joan Mitchell’s,” “Olive Garden,” and “L’amour avait passé par là” from THE COLLECTED POEMS OF FRANK O’HARA, edited by Donald Allen, Copyright and Permissions Acknowledgments copyright © 1971 by Maureen Granville-Smith, Administratrix of the Estate of Frank O’Hara, copyright renewed 1999 by Maureen O’Hara Granville-Smith and Donald Allen. Used by permission of Alfred A. Knopf, an imprint of the Knopf Doubleday Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC. All rights reserved.

Excerpt(s) from DE KOONING: AN AMERICAN MASTER by Mark Stevens and Annalyn Swan, copyright © 2004 by Mark Stevens and Annalyn Swan. Used by permission of Alfred A. Knopf, an imprint of the Knopf Doubleday Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC. All rights reserved.

Excerpt(s) from JOAN MITCHELL: LADY PAINTER by Patricia Albers, copyright © 2011 by Patricia Albers. Used by permission of Alfred A. Knopf, an imprint of the Knopf Doubleday Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC. All rights reserved.

Excerpt(s) from TRACKING THE MARVELOUS by John Bernard Myers, copyright © 1981, 1983 by John Bernard Myers. Used by permission of Random House, an imprint and division of Penguin Random House LLC. All rights reserved.

MB Art Publishing: MERCEDES MATTER, by Ellen G. Landau, Sandra Kraskin, Phyllis Braff, and Michael Zakian, MB Art Publishing, 2009, New York. Permission to quote from material in the book granted by Mark Borghi, Mark Borghi Fine Art.

Steven Naifeh: Quotations from JACKSON POLLOCK, AN AMERICAN SAGA, by Steven Naifeh and Gregory White Smith, Clarkson N. Potter, Inc. Publishers, 1989. © Steven Naifeh and Gregory White Smith, permission granted by Naifeh and Smith.

Cindy Nemser: Quotations from ART TALK, CONVERSATIONS WITH 12 WOMEN ARTISTS, by Cindy Nemser. Charles Scribner’s Sons, 1975. Permission granted by copyright holder Cindy Nemser.

Oxford University Press: RESTLESS AMBITION: GRACE HARTIGAN, PAINTER, by Cathy Curtis (2015) 489w from pp. 14, 18, 40, 43, 48–49, 52, 56, 65, 67, 73–74, 134, 156, 160, 174–175, 338. By permission of Oxford University Press, USA.

Pollock-Krasner House and Study Center: TO A VIOLENT GRAVE, AN ORAL BIOGRAPHY OF JACKSON POLLOCK, by Jeffrey Potter. Pushcart Press, 1987. Permission to quote from material in the book granted by copyright holder, the Pollock-Krasner House and Study Center.

Simon & Schuster: CLEMENT GREENBERG: A LIFE by Florence Rubenfeld. Copyright © 1998 by Florence Rubenfeld. Reprinted with the permission of Scribner, a division of Simon & Schuster, Inc. All rights reserved.

Syracuse University Press: Syracuse University Press granted permission to reprint 1436 words from THE JOURNALS OF GRACE HARTIGAN, 1951–1955, edited by William T. La Moy and Joseph P. McCaffrey. © 2009 by Syracuse University Press.

VAGA: Text excerpts from WHAT DID I DO? THE UNAUTHORIZED AUTOBIOGRAPHY by

Larry Rivers with Arnold Weinstein. (HarperCollins 1992). Approximately 1,045 words (spread throughout the publication). Text © Estate of Larry Rivers/Licensed by VAGA, New York, NY.

Правопреемники

Estate of Janice Biala, for permission to quote from unpublished letters by Janice Biala. All quotes © Estate of Janice Biala.

Estate of Edith Schloss Burckhardt and Rudy Burckhardt, Jacob Burckhardt executor, for permission to quote from Edith Schloss’s manuscript “The Loft Generation,” and reproduce photographs by Rudy Burckhardt. All quotes and photographs © Estate of Edith Schloss Burckhardt and Rudy Burckhardt.

Estate of Michael Goldberg, Lynn Umlauf, director, for permission to quote from letters in the Michael Goldberg Papers at the Archives of American Art, and use of a photograph of Mike Goldberg. All quotes © Estate of Michael Goldberg.

Estate of John Gruen and Jane Wilson, Julia Gruen, executor, for permission to quote from the John Gruen and Jane Wilson Papers at the Archives of American Art, Smithsonian Institution, as well as to reproduce a John Gruen photograph. All quotes and photographs © Estate of John Gruen and Jane Wilson.

Estate of Grace Hartigan, Rex Stevens, executor, for use of spoken, written, and visual material by Grace Hartigan, including reproductions of the following paintings: Grand Street Brides, Interior

Copyright and Permissions Acknowledgments 725

‘The Creeks,’ Ireland, Six by Six, The Masker, The Persian Jacket, and Venus and Adonis after Peter Paul Rubens. All quotes and images © Estate of Grace Hartigan.

Harry A. Jackson Trust, Matthew Jackson director, for permission to quote from unpublished written material by Harry Jackson from the Trust’s archives. All quotes © Harry A. Jackson Trust.

Estate of Paul Jenkins, Suzanne D. Jenkins executor, for permission to quote from letters and interviews by and to Paul Jenkins. All letters and interviews © Estate of Paul Jenkins.

Estate of Elaine de Kooning, Clay Fried executor, for use of spoken, written, and visual material by Elaine de Kooning, including reproductions of the following paintings: Farol, Fairfield Porter, Joop Pink, Jaurez, Portrait of Leo Castelli, Self Portrait, and Untitled, Number 15. All quotes and images © Elaine de Kooning Trust.

Estate of Lisa de Kooning for permission to use quotes by Willem de Kooning, courtesy of The Willem de Kooning Foundation. All quotes © Estate of Lisa de Kooning.

Estate of Ernestine and Ibram Lassaw, Denise Lassaw, executor, for permission to use spoken and written quotes by Ernestine and Ibram Lassaw, and photographs by Ibram Lassaw. All quotes and images © Estate of Ernestine and Ibram Lassaw.

Kenneth Koch Literary Estate and Karen Koch for permission to quote from the Kenneth Koch Papers at the New York Public Library, Henry W. and Albert A. Berg Collection of English and American Literature. All quotes © Kenneth Koch Literary Estate.

Estate of Frank O’Hara, Maureen O’Hara Granville-Smith executor, for permission to quote from written material, published and unpublished, by Frank O’Hara. All quotes © Estate of Frank O’Hara.

Estate of Larry Rivers and the Larry Rivers Foundation, for permission to quote unpublished papers in the Larry Rivers Papers at New York University. All quotes © Estate of Larry Rivers.

Estate of Barney Rosset, Astrid Myers Rosset executor, for permission to quote from published and unpublished material in the Barney Rosset Papers at Columbia University, and material in Ms. Myers Rosset’s collection. All quotes © Estate of Barney Rosset.

Estate of Sonya Rudikoff, John Gutman and Elizabeth Gutman executors, for permission to quote from unpublished letters in the Sonya Rudikoff Papers at Princeton University. All quotes © Estate of Sonya Rudikoff.

Estate of Nina Sundell, for use of Leo Castelli, portrait by Elaine de Kooning.

Estate of Jack Taylor, Philip and Reva Shovers executors, for permission to quote from Taylor’s audiotaped interviews with artists for a project on the Ninth Street Show.

Estate of Elisabeth and Wilfrid Zogbaum, Rufus Zogbaum executor, for permission to quote from the Elisabeth Zogbaum Papers at the Archives of American Art, and reproduce photographs by Wilfrid Zogbaum. All quotes © Estate of Elisabeth and Wilfrid Zogbaum; artwork © Estate of Elisabeth and Wilfrid Zogbaum/Artists Rights Society (ARS), New York.

Материалы фондов

Josef and Anni Albers Foundation for use of unpublished printed material from its collection.

Helen Frankenthaler Foundation for the use of spoken, written, and visual material from the Foundation’s archives and collection, including reproductions of the following paintings by Helen Frankenthaler: Ed Winston’s Tropical Gardens, Hôtel du Quai Voltaire, Mountains and Sea, Scene with Nude, Self Portrait, and Untitled (1951). The Foundation also granted permission for the use of paintings outside its collection: Jacob’s Ladder and Trojan Gates. Quotes and text by Helen Frankenthaler © Helen Frankenthaler Foundation, Inc. Artwork by Helen Frankenthaler © 2018 Helen Frankenthaler Foundation, Inc./Artists Rights Society (ARS), New York.

Joan Mitchell Foundation for use of spoken, written, and visual material from the Foundation’s archives and collection, including reproductions of the following drawing and paintings by Joan Mitchell: Untitled (Self Portrait), Untitled (1950), Cercando un Ago, and Untitled (1953). The Foundation also granted permission for the use of paintings outside its collection: City Landscape, George Went Swimming at Barnes Hole, but It Got Too Cold, and Hemlock. Quotes, text, and images by Joan Mitchell © the Estate of Joan Mitchell.

The Pollock-Krasner Foundation for use of spoken, written, and visual material by Lee Krasner, including the paintings and drawing: Black and White, Milkweed, Seated Nude, Self-Portrait, Still Life, The Seasons, Untitled 1949, and White Squares. Quotes, text, and artwork by Lee Krasner © the Pollock-Krasner Foundation/Artists Rights Society (ARS), New York. Copyright and Permissions Acknowledgments

Larry Rivers Foundation, David Joel executive director, for use of quotations by Larry Rivers from the Larry Rivers Papers at New York University and the Grace Hartigan Papers at Syracuse University. All quotes © Estate of Larry Rivers.

Milton Resnick and Pat Passlof Foundation, Nathan Kernan president and Geoffrey Dorfman secretary, for use of a photograph of Elaine de Kooning, Bill de Kooning, and Pat Passlof. Image © the Milton Resnick and Pat Passlof Foundation.

Библиотеки и образовательные центры

Museum of Modern Art Archives for use of quotations from the Thomas B. Hess/De Kooning Papers; James Thrall Soby Papers; Dorothy C. Miller Papers; Monroe Wheeler Papers; International Council Program Papers.

New York Public Library, Photography Collection, for use of photographs from The Walter Silver Collection.

New York Public Library, Astor, Lenox and Tilden Foundations, The Henry W. and Albert A. Berg Collection of English and American Literature, Isaac Gewirtz, curator, for use of quotations from the Kenneth Koch Papers.

New York University’s Fales Library and Special Collections, Marvin Taylor, director, for use of quotations from written material, published and unpublished, in the Larry Rivers Papers.

Pollock-Krasner House and Study Center, Helen Harrison, director, for use of spoken, written, and visual material related to Lee Krasner, Jackson Pollock, and Elaine de Kooning, especially the audiotape collection of Jeffrey Potter interviews.

Princeton University Library, Manuscripts Division, Department of Rare Books and Special Collections, for use of quotations from unpublished letters in the Sonya Rudikoff Papers.

Syracuse University Libraries, Special Collections Research Center, for use of written and photographic material from the Grace Hartigan Papers.

University of Connecticut Libraries, Storrs, Archives & Special Collections at the Thomas J. Dodd Research Center, for use of quotations from the Allen Collection of Frank O’Hara Letters.

СМИ

Local Television for The Town of East Hampton, New York, Genie Henderson Archivist, for use of quotations from the programs Summer of ’57, Josephine Little: The Art Crowd, c. 1940s–50s, Art Barge – Artists Speak, with Elaine de Kooning, Elaine de Kooning Tribute, De Kooning at the Whitney, and A Sense of Place. All quotes © LTV, Inc.

The author has made every attempt to contact copyright holders. If any have been inadvertently overlooked, the appropriate arrangements will be made at the first opportunity.

Об авторе

Мэри Габриэль – автор книги «Карл Маркс. Любовь и капитал. Биография личной жизни», выдвинутой на Пулитцеровскую премию, Национальную книжную премию и премию Национального круга книжных критиков. Около 20 лет Мэри проработала в Вашингтоне и Лондоне редактором Reuters, а сейчас живет в Ирландии.

Эту книгу хорошо дополняют:

Главное в истории современного искусства

Сьюзи Ходж

Невероятные женщины, которые изменили искусство и историю

Бриджит Куинн и Лиза Конгдон

Сила твоей истории

Эль Луна, Сьюзи Херрик

Viva la Фрида

Кристина Буррус

Что скрывают шедевры

Келли Гровьер

Примечания

1

Donald Allen, ed., The Collected Poems of Frank O’Hara, 92.

При цитировании работ и интервью использовались аббревиатуры и сокращения. Полные описания, названия и библиографические сведения приведены в разделе Библиография. Вот перечень наиболее часто упоминаемых в примечаниях учреждений.

AAA-SI – архивы американского искусства Смитсоновского института, Вашингтон, округ Колумбия, и Нью-Йорк;

Columbia – отдел редких книг и рукописей библиотеки Колумбийского университета, Нью-Йорк;

GRI – Исследовательский институт Гетти, Лос-Анджелес; HFF – фонд Хелен Франкенталер, Нью-Йорк;

JMF – фонд Джоан Митчелл, Нью-Йорк;

MOMA – архив Музея современного искусства, Нью-Йорк;

NYPL – собрание английской и американской литературы Генри и

Альберта Бергов в фондах Астора, Ленокса и Тилдена, Нью-Йоркская публичная библиотека;

NYU – библиотека Фалеса и специальные коллекции библиотеки Нью-Йоркского университета;

PKHSC – дом-музей и учебный центр Поллока – Краснер, Ист-Хэмптон, Нью-Йорк;

Princeton – подразделение рукописей отдела редких книг и специальных собраний библиотеки Принстонского университета, Принстон, Нью-Джерси; Syracuse – исследовательский центр специальных коллекций библиотеки Сиракузского университета, Нью-Йорк;

UConn – архивы и специальные собрания исследовательского центра Томаса Дж. Додда библиотеки Университета Коннектикута, Сторс, Коннектикут;

Yale – собрание американской литературы библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке Йельского университета, Нью-Хейвен, Коннектикут.

2

Sara Ruddick and Pamela Daniels, eds., Working It Out, xv.

3

Erwin Panofsky, Meaning in the Visual Arts, 43–44; Meyer Schapiro, Modern Art in the 19th and 20 th Centuries, 191, 220–21; John Dewey, Art as Experience, 13, 72–73; Cynthia Goodman, Hans Hofmann, 110. Художник и известный учитель живописи и рисования Ганс Гофман говорил: «Искусство для меня – это прославление человеческого духа, и как таковое оно представляет собой отображение в культуре времени, в которое оно творилось».

4

Albert Camus, “The Artist as Witness of Freedom”, commentarymagazine.com/articles/the-artist-as-witness-of-freedom.

5

Janice Biala to Jack and Wally [Tworkov], New Year’s Eve, Naples, Italy, 1947, courtesy Tworkov Family Archives, New York.

6

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI; oral history interview with Ludwig Sander, AAA-SI; Pat Passlof, “The Ninth Street Show”, 61; Geoffrey Dorfman, ed., Out of the Picture, 284; Esteban Vicente, interview by Jack Taylor.

7

Нижний Манхэттен, или Даунтаун (Downtown), – южная оконечность острова Манхэттен в Нью-Йорке. На карте этот район находится внизу, а то, что расположено выше, называется, соответственно, Мидтаун (Средний Манхэттен) и Аптаун (Верхний Манхэттен). Здесь и далее примеч. пер.

8

“9th Street, Nine Artists from the 9th Street Show”, David Findlay Jr. Fine Art; Esteban Vicente, interview by Jack Taylor.

9

Oral history interview with Milton Resnik, AAA-SI; Pat Passlof, “The Ninth Street Show”, 61; “9th Street, Nine Artists from the 9th Street Show”, David Findlay Jr. Fine Art; Dorfman, Out of the Picture, 284; Bruce Altshuler, The Avant-Garde in Exhibition, 158. По некоторым сведениям, художники арендовали это помещение за 50 долларов в месяц сроком на два месяца. Выставка проходила с 21 мая по 10 июня 1951 г.

10

Oral history interview with Esteban Vicente, April 6, 1982, AAI-SI; oral history interview with Esteban Vicente, November 27–December 4, 1982, AAA-SI; oral history interview with Ludwig Sander, AAA-SI; Esteban Vicente, interview by Jack Taylor.

11

Natalie Edgar, ed., Club Without Walls, 99.

12

Helen Frankenthaler, interview by Dodie Kazanjian, AAA-SI, 4; oral history interview with Ibram Lassaw and Ernestine Lassaw, AAA-SI; Milton Resnick, interview by Jack Taylor.

13

Edgar, Club Without Walls, 99; Dorfman, Out of the Picture, 284.

14

Leo Castelli, interview by Dodie Kazanjian, AAA-SI, 5–6; oral history interview with Leo Castelli, July 1969, AAA-SI; oral history interview with Leo Castelli, May 14, 1969, and June 8, 1973, AAA-SI; Laura de Coppet and Alan Jones, The Art Dealers, 82, 83.

15

Summer of ’57, videotape courtesy of LTV, Inc.

16

Alice Goldfarb Marquis, The Art Biz, 240; Edith Schloss, “Edith Schloss Notes on Leo Castelli”, unpublished manuscript “The Castelli Saga”, Edith Schloss Burckhardt Papers (MS No. 1763), Subseries V.C., Box 16, Columbia.

17

Schloss, “Edith Schloss Notes on Leo Castelli”, Columbia; Leo Castelli, interview by Dodie Kazanjian, AAA-SI, 5; Friedel Dzubas, interview by Charles Millard, AAA-SI.

18

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI; Dorfman, Out of the Picture, 284.

19

Oral history interview with Leo Castelli, May 14, 1969–June 8, 1973, AAA-SI; Irving Sandler, A Sweeper Up After Artists, 38.

20

Altshuler, The Avant-Garde in Exhibition, 159; Mary Abbott, interview by author.

21

Eleanor Munro, Originals, 245; Thomas B. Hess, “There’s an ‘I’ in ‘Likeness’”, 85. Помимо Ли Краснер, Элен де Кунинг, Грейс Хартиган, Джоан Митчелл и Хелен Франкенталер в выставке на Девятой улице участвовали Перл Файн, Энн Райан, Дэй Шнабель, Соня Секула, Джин Стюбинг и Ивонн Томас.

22

“Lee Krasner Paintings from 1965–70”, Robert Miller Gallery, January 4– 26, 1991, n.p.

23

“After Mountains and Sea: Frankenthaler 1956–1959”, 28.

24

Helen Frankenthaler, interview by John Gruen, AAA-SI, 8.

25

Pete Hamill, “Beyond the Vital Gesture”, 110; Grace Hartigan journal excerpts, April 30, 1951, Box 31, Grace Hartigan Papers, Syracuse.

26

Marjorie Perloff, Frank O’Hara: Poet among Painters, 210n5.

27

“Joan Mitchell”, Sandy Gotham Meehan, January 21, 2004, Barney Rosset Papers, Tape 5, Side 1, Series II, Box 3, Folder 5, Columbia; Albers, Joan Mitchell, 158.

28

Albers, Joan Mitchell, 164–165; oral history interview with Joan Mitchell, May 21, 1965, AAA-SI; Munro, Originals, 245.

29

Grace Hartigan, “Notes for Tribute to Elaine de Kooning” at Maria Rand College Gallery, Brooklyn, n.d., Box 9, Grace Hartigan Papers, Syracuse; Margaret Randall, telephone interview by author; Albers, Joan Mitchell, 189.

30

Elaine de Kooning and Rose Slivka, Elaine de Kooning, 28.

31

Oral history interview with Leo Castelli, July 1969, AAA-SI; “9th Street, Nine Artists from the 9th Street Show”, David Findlay Jr. Fine Art; Altshuler, The Avant-Garde in Exhibition, 156; Edgar, Club Without Walls, 103. Филип Павия рассказывал, что вечером накануне выставки Франц Клайн, Конрад Марка-Релли и Джон Феррен внесли «дикие коррективы» в то, как разместил работы Лео Кастелли.

32

Oral history interview with Leo Castelli, July 1969, AAA-SI; Altshuler, The Avant-Garde in Exhibition, 167.

33

Oral history interview with Leo Castelli, July 1969, AAA-SI.

34

Oral history interview with Ibram Lassaw and Ernestine Lassaw, AAA-SI; Sandler, A Sweeper Up After Artists, 39.

35

Herman Cherry, interview by Jack Taylor.

36

Oral history interview with Ludwig Sandler, AAA-SI.

37

Russell Lynes, Good Old Modern, 299; Oral history interview with Leo Castelli, May 14, 1969–June 8, 1973, AAA-SI.

38

Esteban Vicente, interview by Jack Taylor; Sandler, A Sweeper Up After Artists, 39; Oral history interview with Ludwig Sandler, AAA-SI; James Brooks, interview by Jack Taylor.

39

Edgar, Club Without Walls, 100.

40

Офф-Бродвей (англ. Off-Broadway, в пер. – «вне Бродвея») – сценические площадки в Нью-Йорке с вместимостью от 100 до 499 посетителей. По своим размерам эти театры меньше бродвейских. Они появились в Нью-Йорке в конце 1940-х гг. в связи с растущей коммерциализацией Бродвея и его ориентацией на массового зрителя. Расцвет офф-бродвейских театров с альтернативным репертуаром пришелся на 1950-е гг.

41

Edith Schloss, “The Loft Generation”, manuscript, Edith Schloss Burckhardt Papers (MS No. 1763), Subseries V.C., Box 15, Columbia, 172; Judith Malina, The Diaries of Judith Malina, 166; John Gruen, The Party’s Over Now, 92; Mercedes Matter, interview by Зигмундом Кохом, Tape 1B, Aesthetics Research Archive; Edgar, Club Without Walls, 163. В книге “Club without Walls” среди других мероприятий «Клуба» упоминается вечеринка по поводу открытия выставки на Девятой улице, состоявшаяся 8 июня. Но Джудит Малина записала в дневнике, что присутствовала на этом празднике 21 мая. Возможно, было две вечеринки. Ведь, как известно, завсегдатаи «Клуба» имели обыкновение отмечать открытия выставок всех любимых художников.

42

Philip Guston, interview by Jack Taylor; Steven Ezekiel Zucker, “Art in Dark Times”, 58–59.

43

Lewin Alcopley, interview by Jack Taylor.

44

James Brooks, interview by Jack Taylor; Philip Guston, interview by Jack Taylor.

45

John O’Brian, ed., Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism, vol. 3, Affirmations and Refusals, 1950–1956, 120; Joellen Bard, “Tenth Street Days”, 99. Чарльз Каджори утверждал, что выставка на Девятой улице вдохновила движение за организацию галерей совместными усилиями самих художников. Ведь стало очевидно, что последние способны организовывать экспозиции своих работ самостоятельно, без вмешательства арт-дилера.

46

Cindy Nemser, Art Talk, 58.

47

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 2–3.

48

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 3–4.

49

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 4.

50

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 4; Larry Rivers with Arnold Weinstein, What Did I Do?, 79.

51

Goodman, Hans Hofmann, 52; Jeffrey Potter, To a Violent Grave, 64–65; Clement Greenberg, interview by Mitch Tuchman, AAA – SI, 2. Гринберг рассказывал, что «Ли… была одной из “звездных” учениц Гофмана, и Поллок через нее тоже многое перенял от маэстро. Думаю, что он получил от тесного общения с Гофманом больше, чем осознавал».

52

Ellen G. Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 10, 300–301; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 5; Gail Levin, Lee Krasner, 24, 40–41; Nemser, Art Talk, 83; Munro, Originals, 103.

53

Oral history interview with Lee Krasner, 1972, AAA-SI; Levin, Lee Krasner, 50, 55; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonne, 14, 301.

54

William H. Chafe, Women and Equality, 27; Marjorie Rosen, Popcorn Venus, 75–76.

55

Oliver W. Larkin, Art and Life in America, 10–11, 110–111; Richard D. McKinzie, The New Deal for Artists, 4; Celia S. Stahr, “The Social Relations of Abstract Expressionism, An Alternative History”, 301; Rozsika Parker and Griselda Pollock, Old Mistresses, 38. Художница Мэри Кэссет, по ее признанию, решила переехать во Францию, так как в Европе женщина может рассчитывать на то, что в ней будут видеть «кого-то, а не что-то».

56

Steven Naifeh and Gregory White Smith, Jackson Pollock, 372.

57

Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, videotape courtesy of PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, AAA-SI, 9; Juanita H. Williams, “Woman: Myth and Stereotype”, 238–39. Даже величайшие мыслители Запада обрекали женщин на подчиненное положение в физическом и интеллектуальном плане. Гегель, например, говорил: «Женщины могут быть образованными, но для высших наук, как философия, и для некоторых произведений искусства, требующих всеобщего, они не созданы». А, по словам Ницше, «мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное – глупость».

58

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, provided by Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World (© Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel), 204.

59

Nemser, Art Talk, 83; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975 GRI; B. H. Friedman, “Lee Krasner”, черновик рукописи 1965, Series 2.4, Box 10, Folder 7, Lee Krasner Papers, AAA – SI, 2; Levin, Lee Krasner, 30; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA – SI, 7.

60

Oral history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA – SI; Levin, Lee Krasner, 38–39; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonne, 301.

61

Levin, Lee Krasner, 49–50, 54–56; Ines Janet Engelmann, Jackson Pollock and Lee Krasner, 9; Naifehand Smith, Jackson Pollock, 378.

62

Штетл (в переводе с идиш – «городок» или «еврейское местечко») – небольшое поселение полугородского типа с преобладающим еврейским населением в Восточной Европе в исторический период до холокоста.

63

Levin, Lee Krasner, 13, 59–61.

64

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA – SI; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 377.

65

Levin, Lee Krasner, 92, 95–96; Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 378–81; Potter, To a Violent Grave, 64–65.

66

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA – SI, 5; Potter, To a Violent Grave, 65.

67

Levin, Lee Krasner, 62, 80–81; Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 3; Robert Hobbs, Lee Krasner (1993), 16; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 379.

68

Schapiro, Modern Art, 136; Larkin, Art and Life in America, 360–61; Sidney Janis, Abstract and Surrealist Art in America, 30; Herschel B. Chipp, Theories of Modern Art, 502; Jack A. Hobbs, Art in Context, 502. Первым направлением «современного» искусства в Америке была «Школа мусорных ведер», просуществовавшая примерно с 1907 по 1912 г. Это движение можно отнести к современному искусству в том смысле, что его предметом были уличная жизнь и занятия «маленького человека», а не быт представителей состоятельных слоев общества, которые покупали произведения искусства для украшения домов.

69

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA – SI; Hobbs, Art in Context, 505–6; Dore Ashton, The Life and Times of the New York School, 30–31, 36; Chipp, Theories of Modern Art, 506.

70

Lynes, Good Old Modern, 4.

71

Lynes, Good Old Modern, 13–14, 20–21, 32–33.

72

Джордж Элиот (настоящее имя – Мэри Энн Эванс; 22 ноября 1819 г., имение Арбери в графстве Уорикшир – 22 декабря 1880 г., Лондон) – английская писательница.

73

John Bernard Myers, Tracking the Marvelous, 171; Lynes, Good Old Modern, 20, 249; Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 272–273.

74

Lynes, Good Old Modern, 43–44.

75

Lynes, Good Old Modern, 447; oral history interview with Lee Krasner, November 2, 1964– April 11, 1968, AAA-SI.

76

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 302.

77

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 1.

78

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA – SI, 11; Levin, Lee Krasner, 67; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA – SI, 1.

79

Terry Miller, Greenwich Village and How It Got That Way, 124.

80

Barbara Rose, Lee Krasner: The Long View, videotape courtesy PKHSC; Levin, Lee Krasner, 49; Deborah Solomon, Jackson Pollock, 112; John Lee Post, interview by author.

81

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 379; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA – SI, 1.

82

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 1; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 12; Levin, Lee Krasner, 75–76; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 302; Robert Hobbs, Lee Krasner (1993), 17.

83

Levin, Lee Krasner, 75–76; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; B. H. Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 69.

84

Oral history interview with Ludwig Sandler, AAA-SI; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 11–12; Marquis, Art Czar, 134; “Abstract Expressionism: A Tribute to Harold Rosenberg”, 9. Сол Беллоу сказал о Гарольде: «Я знал, что встретил самого значимого человека, который, однако, вел себя совсем не так, как ведут себя такие люди… [у него был] до абсурдного будничный взгляд на самого себя…»

85

“Abstract Expressionism: A Tribute to Harold Rosenberg”, 9; Sandler, A Sweeper Up After Artists, 182; Marquis, The Art Biz, 124.

86

Natalie Edgar, interview by author, January 20, 2014; Mark Stevens and Annalyn Swan, De Kooning, 222; Gruen, The Party’s Over Now, 172.

87

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA – SI, 12.

88

Chandler Brossard, ed., The Scene Before You, 20; Lionel Abel, The Intellectual Follies, 34–35; Howard Zinn, A People’s History of the United States, 386. По словам Зинна, Джон Кеннет Гэлбрейт обвинял в этом «нездоровые корпоративные и банковские структуры», «невыгодную внешнюю торговлю», «экономическую дезинформацию» и «неправильное распределение доходов». Зинн утверждает: «Пять процентов самых состоятельных людей получали около трети всех доходов населения».

89

Peter Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 101–3, 132; Mauritz A. Hallgren, Seeds of Revolt, 271; Isabel Leighton, ed., The Aspirin Age, 286.

90

Hallgren, Seeds of Revolt, 48, 53–54, 64–65, 81, 118, 154, 165, 169, 191; Ashton, The Life and Times of the New York School, 18–19, 54; oral history interview with George Wittenborn, AAA-SI; Terkel, Hard Times, 381–382; Barbara Blumberg, The New Deal and the Unemployed, 17–18; Dorfman, Out of the Picture, 13; Ashton, The Life and Times of the New York School, 54.

91

Giorgio Cavallon, interview by Jack Taylor; Abel, The Intellectual Follies, 36–37; Terkel, Hard Times, 34, 381. Эмпайр-стейт-билдинг в то время было самым высоким зданием в мире, а мост Джорджа Вашингтона – самым длинным подвесным мостом на Земле.

92

Stevens and Swan, De Kooning, 111; Abel, The Intellectual Follies, 34–35; Brossard, The Scene Before You, 20.

93

Terkel, Hard Times, 380.

94

Gerald M. Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers during the Great Depression”, 7.

95

Ross Wetzsteon, Republic of Dreams, 537; Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 91.

96

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 92–93; Hayden Herrera, Arshile Gorky, 202–203; Giorgio Cavallon, interview by Jack Taylor.

97

Stevens and Swan, De Kooning, 96–97; Gruen, The Party’s Over Now, 263–64; Nouritza Matossian, Black Angel, 151, 209; Edgar, Club Without Walls, 30.

98

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI.

99

Oral history interview with Irving Block, AAA-SI.

100

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; Elaine Owens O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg: Theaters of Love and Combat”, 204–5.

101

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 379–380; Potter, To a Violent Grave, 64.

102

May Tabak Rosenberg, interview by interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Levin, Lee Krasner, 99; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg”, 204n83; Harold Rosenberg and May Tabak Rosenberg, interview by John Gruen, AAA-SI, 7.

103

Dore Ashton, The New York School, 53–54; Terkel, Hard Times, 298.

104

Richard Hofstadter, The American Political Tradition and the Men Who Made It, 414; Michael Parrish, Anxious Decades, 348. За время своего существования Управление общественных работ предоставило заработок 8 млн человек, или примерно одной пятой трудоспособного населения.

105

Levin, Lee Krasner, 91; Ellen G. Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part One”, 112.

106

Barbara Rose, “Life on the Project”, 76; Barbara Rose, Lee Krasner: A Retrospective, 34; Lee Krasner, interview by Betty Smith, November 3, 1973, courtesy PKHSC.

107

Англ.: College Art Association (CAA) – профессиональная ассоциация американских искусствоведов и арт-критиков.

108

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg”, 199–200; oral history interview with Irwing Block, AAA-SI.

109

McKinzie, The New Deal for Artists, 77.

110

McKinzie, The New Deal for Artists, 78–79; Ashton, The Life and Times of the New York School, 47.

111

McKinzie, The New Deal for Artists, 82; Gerald M. Monroe, “The Artists Union of New York”, 19.

112

McKinzie, The New Deal for Artists, 99.

113

McKinzie, The New Deal for Artists, 80; Alice Goldfarb Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 139.

114

Monroe, “The Artists Union of New York”, 80, 149, 167.

115

Rose, “Life on the Project”, 74–75; Levin, Lee Krasner, 87; Rose, Lee Krasner, 35; Monroe, “The Artists Union of New York”, 73; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 13; oral history interview with Max Spivak, AAA-SI; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 302–303.

116

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, courtesy PKHSC; O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg”, 203; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; oral history interview with Max Spivak, AAA-SI; Ashton, The New York School, 53.

117

Robert Goldwater, “Reflections on the New York School”, 20; oral history interview with Burgoyne Diller, AAA-SI; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, 1972, AAA-SI, 2; Lee Krasner, interview by Betty Smit Смит, courtesy PKHSC; Betty Smith, “Women on the Works Progress Administration / Federal Art Project”, courtesy PKHSC; Stahr, «The Social Relations of Abstract Expressionism”, 95; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 209; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 269; David Sylvester, Interviews with Artists, 3; Giorgio Cavallon, interview by Jack Taylor. Каваллон рассказывал, что тогда можно было жить на три доллара в неделю. А значит, зарплаты для занятых в Проекте было более чем достаточно. Но, по словам Филиппа Густона, некоторым художникам было неудобно «работать на» правительство.

118

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 2; Whitney Chadwick, Women, Art, and Society, 297.

119

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 2; Munro, Originals, 108; Chadwick, Women, Art, and Society, 297; Lee Krasner, interview by Betty Smith, courtesy PKHSC; Stahr, “The Social Relations of Abstract Expressionism”, 95; Parrish , Anxious Decades, 348, 402, 405; William Henry Chafe, The American Woman, 39, 42; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 209; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 269.

120

Jack Tworkov, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI; Ann Eden Gibson, Abstract Expressionism: Other Politics, 10; Sylvester, Interviews with American Artists, 3; Lee Krasner, handwritten biographical notes, Series 2, Subseries 1, Box 7, Folder 14, Lee Krasner Papers, AAA-SI, 16; Harold Rosenberg, Art on the Edge, 196; Rose, Lee Krasner, 37–38.

121

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 206; “Lee Krasner, Paintings, Drawings and Collages”, 7; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 304.

122

Rose, Lee Krasner, 37–38; Monroe, “The Artists Union of New York”, 54. Художники были настолько эффективны в качестве протестующих, что их прозвали «пожарной командой» и приглашали участвовать в пикетах, организованных другими профсоюзами или объединениями.

123

Oral history interview with Max Spivak, AAA-SI; oral history interview with Irwing Block, AAA-SI; Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 8. Спивак говорил, что женщины не могли оставлять своих детей дома одних и поэтому брали их везде с собой на протяжении всех этих шумных и эмоционально насыщенных событий.

124

Ellen G. Landau, Sandra Kraskin, Phyllis Braff, and Michael Zakian, Mercedes Matter, 26, 67n48; McKinzie, The New Deal for Artists, 96; Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 8.

125

Oral history interview with Eugenie Gershoy, AAA-SI.

126

Landau et al., Mercedes Matter, 26, 67n48; Levin, Lee Krasner, 118–119; McKinzie, The New Deal for Artists, 96; oral history interview with Irwing Block, AAA-SI.

127

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 174; Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive; Landau et al., Mercedes Matter, 13.

128

Landau et al., Mercedes Matter, 17–19, 62n16–17. Данный материал о Мерседес взят из недатированного материала “Autobiographical Sketch”.

129

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive; Landau et al., Mercedes Matter, 26; Matossian, Black Angel, 246.

130

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive; Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 7; Landau et al., Mercedes Matter, 67n48–49. Слова Мерседес о путешествии по Пятой авеню взяты из “Mercedes Matter in Conversation” и, скорее всего, были процитированы Хейден Эррерой.

131

Levin, Lee Krasner, 120; Landau et al., Mercedes Matter, 27; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 206; Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive.

132

Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 8; Monroe, “The Artists Union of New York”, 71–72; Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive.

133

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, courtesy PKHSC.

134

Oral history interview with Max Spivak, AAA-SI; oral history interview with Irwing Block, AAA-SI; Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive; Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 7–8; McKinzie, The New Deal for Artists, 96.

135

Oral history interview with Гарольдом Розенбергом, AAA-SI; O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg”, 241, 254; Potter, To a Violent Grave, 64.

136

Levin, Lee Krasner, 95; Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 7; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 303.

137

Oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI.

138

Rose, Lee Krasner, 37–38; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 304–5; Levin, Lee Krasner, 107–8, 112–113.

139

Levin, Lee Krasner, 95–96, 102; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 380–381.

140

Landau et al., Mercedes Matter, 22.

141

Cynthia Goodman, “Hans Hofmann as a Teacher”, 122; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 382; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 304. Школе Гофмана постоянно не хватало денег, потому что почти половина учеников получали стипендии из ее фондов.

142

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 5–6.

143

Daniel Cotton Rich, “Freedom of the Brush”, 48.

144

Ashton, The New York School, 87; William C. Seitz, Abstract Expressionist Painting in America, 158; Chipp, Theories of Modern Art, 157.

145

Levin, Lee Krasner, 115; Simone de Beauvoir, America Day by Day, 78–79; Abel, The Intellectual Follies, 34–35. Интеллектуалы, примкнувшие к художникам, много времени проводили в «Джамбл-шопе» за разговорами о «Чарли Марксе».

146

Lynes, Good Old Modern, 133–35; oral history interview, AAA-SI.

147

Lynes, Good Old Modern, 134–35; oral history interview with Reuben Kadish, AAA-SI.

148

Lynes, Good Old Modern, 141.

149

Ashton, The New York School, 59; Jed Perl, New Art City, 18.

150

Lynes, Good Old Modern, 144–145; Ashton, The New York School, 85.

151

Lynes, Good Old Modern, 145, 150, 246, 248, 250, 299; oral history interview with history interview with Margaret Scolari Barr, AAA-SI; oral history interview with Doroty Miller, AAA-SI; Dore Ashton, interview by author. В 1943 г. Барр зашел слишком далеко и был уволен из-за выставки, которую он организовал вместе с Дороти Миллер и которая называлась «Американцы 1943 года: реалисты и магические реалисты». Некоторые выставленные там работы, в том числе «похожих на манекены обнаженных женщин», сочли напрочь лишенными каких-либо эстетических достоинств, что было особенно неуместным в столь ужасный период американской истории. Барру предоставили возможность остаться в музее за половину прежней зарплаты в качестве автора письменных материалов, и его кабинетом стала музейная библиотека. Музеем тем временем руководил комитет. В 1947 г. Барр был восстановлен в должности директора музейных коллекций. Миллер тогда же назначили куратором музейных коллекций. В 1950 г. директором Музея современного искусства стал Рене д’Арнонкур, который начал работать в нем в 1944 г. На протяжении всего этого смутного периода художники, критики и коллекционеры считали музей вотчиной Барра. Даже когда Альфреда отстранили от административной власти, он сохранял свою роль эстетического и интеллектуального авторитета.

152

Lynes, Good Old Modern, 174; Stephen Polcari, Abstract Expressionism and the Modern Experience, 4–5. Даже слово «культура» приобрело в этот период новое значение благодаря работе Маргарет Мид и Рут Бенедикт. В ней утверждалось, что существует особая американская культура, непохожая на европейскую культуру, послужившую ее основным источником.

153

Terkel, Hard Times, 19.

154

Barbara Rose, Art/Work/USA, запись предоставлена Королевской академией художеств, Лондон.

155

Parrish, Anxious Decades, 348, 405; Zinn, A People’s History, 403.

156

Peter Conn, The American 1930s, 245; William Barrett, Irrational Man, 50; Stephen Polcari, Lee Krasner and Abstract Expressionism, 4.

157

George McNeil, interview by Jack Taylor; Abel, The Intellectual Follies, 30–31.

158

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 199; Levin, Lee Krasner, 123.

159

Rivers, What Did I Do?, 77–78.

160

Nemser, Art Talk, 72; Katharine Kuh, The Artist’s Voice, 118.

161

Поминальная речь, произнесенная Гарольдом Розенбергом на похоронах Ганса Гофмана, 20 февраля 1966 г., Box 15, Grace Hartigan Papers, Syracuse.

162

Harold Rosenberg, The Anxious Object, 132, 147.

163

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 2; oral history interview with Lillian Orlowsky, AAA-SI; Rivers, What Did I Do?, 76.

164

Goodman, Hans Hofmann, 28; Hobbs, Lee Krasner, 23; Elaine de Kooning, “Hans Hofmann Paints a Picture”, 38; Panofsky, Meaning in the Visual Arts, 381–82.

165

Rosenberg, The Anxious Object, 145; Ashton, The New York School, 79; Levin, Lee Krasner, 128; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, June 27, 1978, GRI, 7; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, courtesy PKHSC; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI; Ashton, The Life and Times of the New York School, 79–80.

166

Hans Hoffman, Sara T. Weeks and Bartlett H. Hayes Jr., eds. Search for the Real and Other Essays, 40, 55; Goodman, Hans Hofmann, 40. «В творческом процессе доминируют три абсолютно разных фактора. Во-первых, природа воздействует на нас по своим законам. Во-вторых, художник создает духовный контакт с природой и ее материалами. В-третьих, с помощью изобразительных средств художник транслирует свой внутренний мир в мир внешний, – говорил Гофман. – Техническая задача мастера состоит в том, чтобы преобразовать материалы, с которыми он работает, в произведение искусства, принадлежащее к духовной сфере».

167

Kuh, The Artist’s Voice, 119.

168

Virginia Admiral, interview by Tina Dickey, AAA-SI.

169

Barbara Rose, Lee Krasner: The Long View, courtesy PKHSC; oral history interview with Lee Krasner, 1972, AAA-SI; Levin, Lee Krasner, 129; Donald Hall and Pat Corrington Wykes, eds., Anecdotes of Modern Art, 111; Germaine Greer, The Obstacle Race, 75. Этот комплимент, хотя и предполагался как похвала, по сути, в целом принижал женщину. Будто бы женщина, которая пишет в присущей ее полу манере, говоря словами Грир, является «вторым сортом». И если кого-то называют «великой художницей», то это также изначально подразумевает вторичный статус.

170

Levin, Lee Krasner, 127.

171

Goodman, Hans Hofmann, 20, 25, 27, 28; Hobbs, Art in Context, 511; Jarrell C. Jackman and Carla M. Borden, eds., The Muses Flee Hitler, 30, 46; Deborah E. Lipstadt, Beyond Belief, 13–14; Rosenberg, The Anxious Object, 132–33.

172

Lipstadt, Beyond Belief, 13–15; Zucker, “Art in Dark Times”, 14; Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 30.

173

“Italy Invades Ethiopia”, www.sahistory.org.za/dated-event/ww2-italy-invades-ethiopia; Terkel, Hard Times, 305.

174

Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 37; oral history interview with Lillian Ostrowski, AAA-SI; Abel, The Intellectual Follies, 37; O’Brien, “The Art Criticism of Harold Rosenberg”, 57. Дори Эштон утверждала, что в период между 1935 и 1939 гг. слово «кризис» появлялось в журналах по искусству «постоянно».

175

Zucker, “Art in Dark Times”, 151; Larkin, Art and Life in America, 430; Ashton, The New York School, 63–64.

176

Larkin, Art and Life in America, 430.

177

George McNeil, interview by Jack Taylor.

178

Rose, Lee Krasner, 37–38.

179

Ashton, The Life and Times of the New York School, 102.

180

Harry Holtzman, interview by Jack Taylor; James Brooks, interview by Jack Taylor; George McNeil, interview by Jack Taylor; Ashton; The New York School, 102–103.

181

Parrish, Anxious Decades, 453; James Brooks, interview by Jack Taylor; George McNeil, interview by Jack Taylor; Ashton, The New York School, 102–3; oral history interview with Lewis Iselin, AAA-SI.

182

“Bombing of Guernica”, www.pbs.org/treasuresoftheworld/guernica; Alfred H. Barr Jr., What Is Modern Painting?, 39.

183

Norman Davies, Europe, 985; Parrish, Anxious Decades, 452–453, 458.

184

George McNeil, interview by Jack Taylor; Parrish, Anxious Decades, 453.

185

George McNeil, interview by Jack Taylor.

186

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 226.

187

William Barrett, The Truants, 223.

188

Monroe, “Artists as Militant Trade Union Workers”, 8–9; Parrish, Anxious Decades, 378.

189

«Розовый листок» – разговорное название извещения об увольнении, так как первоначально их печатали на бумаге розового цвета.

190

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 304; Levin, Lee Krasner, 120; Parrish, Anxious Decades, 378; Terkel, Hard Times, 303. После нескольких лет шаткой стабильности экономическая ситуация в США заметно ухудшилась. Это стало следствием урезания финансирования Управления общественных работ. В стране начался годичный экономический спад. Власти слишком рано изъяли из Управления деньги, от которых зависело выживание миллионов людей. Тротуары вокруг Гринвич-Виллидж заполнили жалкие пожитки жильцов, выселенных из квартир и мастерских.

191

Levin, Lee Krasner, 99, 134; Solomon, Jackson Pollock, 113–14; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 381. Игорь в те трудные годы тоже стал, по сути, мошенником. Притворяясь кинозвездой, он шел в ресторан, заказывал там все, что хотел, а затем предлагал расплатиться стодолларовой купюрой, на сдачу с которой у сотрудников чаще всего не набиралось наличных. И, очевидно, боясь оскорбить редкую птицу – клиента с толстым кошельком, – ему обычно позволяли поесть за счет заведения. Сестра Ли, Рут, рассказывала, что Игорь много лет обедал и ужинал с одной и той же стодолларовой купюрой.

192

Rose, “Life on the Project”, 80; Munro, Originals, 108; Willem de Kooning, interview by Ann Bowen Parsons, AAA-SI, 1; Stevens and Swan, De Kooning, 132; Levin, Lee Krasner, 130.

193

Levin, Lee Krasner, 130.

194

Munro, Originals, 108; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 64; Bruce Glaser, “Interview with Lee Krasner”, 26, 108; Hobbs, Lee Krasner (1993), 26–27.

195

Pepe Karmel, ed., Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 26.

196

Levin, Lee Krasner, 115.

197

Wallace Stevens, “The Relations Between Poetry and Painting”.

198

Levin, Lee Krasner, 133; Barbara Rose, “Life on the Project”, 74, 79; Rose, Art/Work/USA, запись предоставлена Королевской академией художеств, Лондон; Munro, Originals, 108.

199

Rose, Art/Work/USA, запись предоставлена Королевской академией художеств, Лондон; Levin, Lee Krasner, 133; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part One”, 16.

200

Goodman, Hans Hofmann, 28; Ashton, The New York School, 41.

201

Dore Ashton, ed., Picasso on Art, 145; Alfred H. Barr Jr., Picasso, 264.

202

Leon Trostky, “Art and Politics”, 7–9.

203

Троцкий Л. Искусство и революция (из письма в редакцию «Партизан Ревю») // Л. Д. Троцкий. Против Сталина: двенадцать лет оппозиции (статьи, речи и письма Л. Троцкого из «Бюллетеня оппозиции», июль 1929 – август 1941) // https://www.marxists.org/russkij/trotsky/works/trotm235.html.

204

Hobbs, Art in Context, 273; Dore Ashton, The Life and Times of the New York School, 106.

205

Partisan Review 5, no. 3 (August – September 1938), courtesy PKHSC.

206

Hellmut Lehmann-Haupt, Art Under a Dictatorship, 43, 243–44. Леманн-Хаупт пишет, что тоталитарному режиму угрожает не некое внутренне присущее современному искусству политическое содержание, а сила его свободного выражения.

207

Chipp, Theories of Modern Art, 459.

208

Chipp, Theories of Modern Art, 477–483.

209

Chipp, Theories of Modern Art, 474; Lehmann-Haupt, Art Under a Dictatorship, 78–82.

210

Lynes, Good Old Modern, 226–227; Lipstadt, Beyond Belief, 86, 88, 98, 108.

211

Lipstadt, Beyond Belief, 98–99; Paul Johnson, A History of the Jews, 485–486; “The Holocaust, Kristallnacht, Background and Overview”, November 9–10, 1938,” www.jewishvirtuallibrary.org/.

212

Parrish, Anxious Decades, 458; Lipstadt, Beyond Belief, 108, 314n106; Conn, The American 1930s: A Literary History, 10, 19; Hugh Brogan, The Penguin History of the United States, 487. Американцы, выступавшие против участия США в военных действиях в Европе, считали, что страну обманом вынудили поддержать европейских союзников в Первой мировой войне, и не хотели повторять эту ошибку снова. Антивоенные демонстрации проходили по всей стране, а книги антивоенного содержания становились бестселлерами.

213

Lipstadt, Beyond Belief, 108; Lawrence S. Wittner, Rebels Against War, 35–36; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 234; Brogan, The Penguin History of the United States, 595. Эта комиссия будет работать в течение 20 лет, в основном борясь против коммунистов.

214

Lipstadt, Beyond Belief, 124; Parrish, Anxious Decades, 409; Mordecai Richler, ed., Writers on World War II, 38–39.

215

Giorgio Cavallon, interview by Jack Taylor; Levin, Lee Krasner, 107–108; Abel, The Intellectual Follies, 49; “Death of Trotsky, Skull Fractured with Pickaxe”, The Guardian, August 22, 1940, theguardian.com/century/1940-1949/Story/.

216

Glaser, “Interview with Lee Krasner”, 27; Barbara Rose, “Krasner/Pollock: A Working Relationship”, 8; Lee Krasner, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI; Dore Ashton, The New York School, 75–76.

217

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1A, Aesthetics Research Archive; Harry Holtzman, interview by Jack Taylor; Thomas B. Hess and Elizabeth C. Baker, eds., Art and Sexual Politics, 62.

218

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 5; Matossian, Black Angel, 278.

219

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI; Rosenberg, The Anxious Object, 147; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 8; oral history interview with Vaclav Vytlacil, AAA-SI.

220

Oral history interview with Lillian Ostrowski, AAA-SI; Nemser, Art Talk, 72; anonymous, interview with author, December 2013, New York.

221

Oral history interview with Nathan Halper, AAA-SI; oral history interview with Lillian Ostrowski, AAA-SI; Dore Ashton with Joan Banach, eds., The Writings of Robert Motherwell, 309.

222

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 388; Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 6.

223

Matossian, Black Angel, 278–279.

224

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 388; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 305.

225

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, videotape courtesy PKHSC; Solomon, JacksonPollock, 114.

226

Levin , Lee Krasner, 136–38; Lee Krasner, interview by Robert Coe, videotape courtesy PKHSC; Ashton, The New York School, 65.

227

Рембо А. Одно лето в аду / Стихи. Последние стихотворения. Озарения. Одно лето в аду / Пер. М. П. Кудинова. М.: Наука, 1982. Прим. ред.

228

Артур Рэмбо, Стихи, 173.

229

Lee Krasner, interview by Robert Coe, videotape courtesy PKHSC; Munro, Originals, 111; Levin, Lee Krasner, 138; Hobbs, Lee Krasner (1993), 21–22; “Lee Krasner, Paintings, Drawings and Collages”, 8. Ли сказала Элеоноре Манро, что стихотворение перевела Луиза Варез, жившая в Нью-Йорке со своим мужем, композитором Эдгаром Варезом.

230

Robert de Niro Sr., interview by Tina Dickey, AAA-SI; Parrish, Anxious Decades, 453.

231

Lee Krasner, interview by Робертом Коэ, videotape courtesy PKHSC; Hobbs, Lee Krasner (1993), 22; “Lee Krasner, Paintings, Drawings and Collages”, 8; Christopher Bram, Eminent Outlaws, 15; Munro, Originals, 111.

232

Robert de Niro Sr., interview by Tina Dickey, AAA-SI; Levin, Lee Krasner, 174.

233

Lee Krasner, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI, 1; Levin, Lee Krasner, 103, 167–68; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 303.

234

Ashton, The New York School, 109.

235

Ashton, The Life and Times of the New York School, 31; Ashton, The New York School, 102, 109; Stevens and Swan, De Kooning, 137; Lynes, Good Old Modern, 214; Dorfman, Out of the Picture, 24. «“Герника”, без сомнений, породила в Америке, – как в прессе, так и в остальном обществе, – наибольшее количество комментариев о современном искусстве. А если говорить совсем серьезно, то она чрезвычайно взволновала художников», – писала Дори Эштон.

236

Levin, Lee Krasner, 135; “Guernica”, www.pablopicasso.org/guernica.jsp.

237

Levin, Lee Krasner, 135.

238

Lee Krasner, interview by Emily Wasserman, AAA-SI, 6; Rose, Lee Krasner, 38; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI.

239

Lee Krasner, interview by Emily Wasserman, AAA-SI, 6.

240

Lynes, Good Old Modern, 203–5; Russell Lynes, “The Eye of the Beholder”, лекционные материалы для Художественного музея колледжа Смита, May 5, 1985, Box 1, Russell Lynes Papers 1935–1986, AAA-SI, 18.

241

Lynes, Good Old Modern, 204–206; Lynes, “The Eye of the Beholder”, лекционные материалы для Художественного музея колледжа Смита, May 5, 1985, Box 1, Russell Lynes Papers 1935–1986, AAA-SI, 18.

242

Martin Gilbert, The Second World War, 2, 4.

243

Matossian, Black Angel, 288–289.

244

Саган Ф. Смутная улыбка. М.: Эксмо, 2007.

245

Саган Ф. Смутная улыбка. М.: Эксмо, 2007.

246

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 17–18.

247

Maud Fried Goodnight, telephone interview by author.

248

Rose Slivka, “A Few Statements by Elaine’s Friends”, Elaine de Kooning Memorial Tribute, March 12, 1990, the Great Hall at Cooper Union, New York, courtesy Doris Aach; Elaine De Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 35; Lee Hall, Elaine and Bill, 38.

249

Elaine de Kooning, C. F. S. Hancock Lecture, 1–2; Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 66.

250

Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 66; Stevens and Swan, De Kooning, 158.

251

Munro, Originals, 251; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 4; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 1.

252

Munro, Originals, 251–52; Elaine de Kooning, interview by Molly Barns, 7; Dorothy Dehner, interview by Kolette Roberts, AAA-SI. Динер рассказывала, что за пределами Нью-Йорка натурщицы в учебных аудиториях позировали в «панталонах» и никогда – полностью обнаженными.

253

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 1; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 4; oral history interview with Elaine de Kooning, AAA-SI; Conrad Marca-Relli, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI, 1; oral history interview with Conrad Marca-Relli, AAA-SI; Stevens and Swan, De Kooning, 160; Willem and Elaine de Kooning, interview by Piter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI.

254

Hall, Elaine and Bill, 27.

255

Stevens and Swan, De Kooning, 160.

256

Constance Lewallen, ed. “Interview with Elaine de Kooning”, by Robin White, View, 12.

257

Stevens and Swan, De Kooning, 160.

258

Elaine de Kooning, interview by Molly Barns, 7; Munro, Originals, 252.

259

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 4; Elaine de Kooning, interview by Molly Barns, 7; Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 68; Willem and Elaine de Kooning, interview by Piter Busa and Sandra Kr, AAA-SI.

260

Elaine de Kooning, discussion with Mildred and Michael Loew, 20; Stevens and Swan, De Kooning, 129.

261

Summer of ’57, videotape courtesy LTV; Lawrence Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63; Munro, Originals, 252.

262

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 8; Elaine de Kooning, interview by AntoninaZara, 4; Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 68; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 1; Elaine de Kooning discussion with Michael Loew and Mildred Loew, 20–21.

263

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 116, 118; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 5; “Conversations with Willem de Kooning”, by Sally Yard, unpublished interview, October 14, 1976, Courtesy of The Willem de Kooning Foundation.

264

Dorfman, Out of the Picture, 309.

265

Nell Blaine, interview by Larry Rivers, unpublished notes, Larry Rivers Papers, MSS 293, Series II, Subseries C, Box 25, Folder 23, NYU; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 116, 118–19.

266

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 2–3; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 119.

267

Edvard Lieber, Willem de Kooning, Reflections in the Studio, 16.

268

Edvard Lieber, Willem de Kooning, Reflections in the Studio, 16; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 2; Gruen, The Party’s Over Now, 208.

269

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 8; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 5.

270

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 16; Lieber, Reflections in the Studio, 17; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 2.

271

Stevens and Swan, De Kooning, 73, 113, 117, 118, 152.

272

Elaine de Kooning, discussion with Mildred and Michael Loew, 1; Hall, Elaine and Bill, 29; Munro, Originals, 252; Stevens and Swan, De Kooning, 155; Lieber, Reflections in the Studio, 17.

273

Stevens and Swan, De Kooning, 155.

274

Sally Yard, “Conversations with Willem de Kooning”, unpublished interview, October 14, 1976, Courtesy of The Willem de Kooning Foundation; Emile de Antonio, Painters Painting, film; Stevens and Swan, De Kooning, xxiii, 56, 57; Thomas B. Hess, Willem de Kooning (1968), 17; Thomas B. Hess, draft manuscript dated July 8, 1968, for Thomas B. Hess’s 1968 de Kooning show at the Museum of Modern Art, Box1/1, Thomas B. Hess/De Kooning Papers, MOMA, 12.

275

Stevens and Swan, De Kooning, 17.

276

Stevens and Swan, De Kooning, 15, 25–26, 55, 71, 92–93, 101.

277

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

278

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 131.

279

Dorfman, Out of the Picture, 15; Stevens and Swan, De Kooning, 161–162.

280

Munro, Originals, 252.

281

Munro, Originals, 252; Stevens and Swan, De Kooning, 161–162; Ernestine Lassaw, interview by author.

282

Café Society Downtown – первый нью-йоркский клуб без сегрегации. Работал с 1938 по 1948 г. Прим. ред.

283

Munro, Originals, 252.

284

Ernestine Lassaw, interview by author.

285

Ernestine Lassaw, interview by author; Ernestine Lassaw, “A Few Statements by Elaine’s Friends”, Elaine de Kooning Memorial Tribute, March 12, 1990, the Great Hall at Cooper Union, New York, transcript courtesy Doris Aach.

286

Ernestine Lassaw, interview by author; Denise Lassaw, e-mail to author, September 6, 2016.

287

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 5; Ernestine Lassaw, interview by author.

288

Ernestine Lassaw, interview by author.

289

Ernestine Lassaw, interview by author.

290

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 41.

291

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 3; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 6; Munro, Originals, 252.

292

Munro , Originals, 252–53.

293

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 6; Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 4.

294

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 16; Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 62–63. Elaine said, “As far as I’m concerned, nobody had to grant me anything to become an artist, except for my mother”.

295

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 3; Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 14; Munro, Originals, 249; Jill Rachelle Chancey, “Elaine de Kooning: Negotiating the Masculinity of Abstract Expressionism,” 18–19; Maud Fried Goodnight, telephone interview by author; Dr. Guy Fried, telephone interview by author.

296

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 14; Munro, Originals, 249.

297

Maud Fried Goodnight, telephone interview by author; Dr. Guy Fried, telephone interview by author; Stevens and Swan, De Kooning, 156; Munro, Originals, 249–50.

298

Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 4; Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 6; Munro, Originals, 250.

299

Munro, Originals, 251; Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 5.

300

Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 66; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 3–4.

301

Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 4; Maud Fried Goodnight, telephone interview by author; Stevens and Swan, De Kooning, 156.

302

Charles Fried, telephone interview by author.

303

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 14; Stevens and Swan, De Kooning, 157; Dr. Guy Fried, telephone interview by author.

304

Dr. Guy Fried, telephone interview by author; Ernestine Lassaw, interview by author.

305

Stevens and Swan, De Kooning, 156; Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 17; Clay Fried, interview by author; Ernestine Lassaw, interview by author.

306

Stevens and Swan, De Kooning, 157; Ernestine Lassaw, interview by author.

307

Stevens and Swan, De Kooning, 157; Dr. Guy Fried, telephone interview by author.

308

Stevens and Swan, De Kooning, 158.

309

Dr. Guy Fried, telephone interview by author.

310

May Natalie Tabak, But Not for Love, 112.

311

Munro, Originals, 253; Lieber, Reflections in the Studio, 18; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 2–3.

312

Munro, Originals, 253.

313

Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Munro, Originals, 253.

314

Janis, Abstract and Surrealist Art in America, 16.

315

Lewallen, “Interview with Elaine de Kooning”, 12; Jane K. Bledsoe, E de K, 25.

316

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 4.

317

Elaine de Kooning, C. F. S. Hancock Lecture, 3; Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC.

318

Stevens and Swan, De Kooning, 153, 162.

319

Hall, Elaine and Bill, 28.

320

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 3; Stevens and Swan, De Kooning, 163.

321

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 38; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 6; Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI; Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 7; Stevens and Swan, De Kooning, 164.

322

Matossian, Black Angel, 210; Herrera, Arshile Gorky, 209–10.

323

Matossian, Black Angel, 158.

324

Matossian, Black Angel, 252; Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 35.

325

Herrera, Arshile Gorky, 202; oral history interview with history interview with Dorothy C. Miller, AAA-SI; Dorothy C. Miller, interview by Barbara Rose, February 15, 1980, Series V, Box 13, R.2, Barbara Rose Papers, GRI.

326

Matossian, Black Angel, 231, 234–235; Thomas B. Hess, Willem de Kooning (1959), 115.

327

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 7–8.

328

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 23–24.

329

Matossian, Black Angel, 300.

330

Marcia Epstein Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 93, 95; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 100; Herrera, Arshile Gorky, 662n178; Ashton, The New York School, 68, 70. Эштон утверждает, что высказывания Грэма, приведенные в его книге, были «для небольшой группы художников сродни символу веры».

331

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, xvi; Ashton, The Life and Times of the New York School, 24–25; Fairfield Porter, “John Graham: Painter as Aristocrat”, 39; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 100.

332

Ellen G. Landau, Jackson Pollock, 79–80.

333

Edgar, Club Without Walls, 30.

334

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, xxi; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 100, 105; Matossian, Black Angel, 175; Barrett, Irrational Man, 133–134; William Barrett, “What Existentialism Offers Modern Man: A Philosophy of Fundamental Human Realities”, 18.

335

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 28–29; Herrera, “John Graham: ModernistTurns Magus”, 100; Dorfman, Out of the Picture, 21. «Когда Грэм смеялся, – рассказывал Милтон Резник, – он опускал на землю все это французское искусство и все эти великие смыслы, которые придавал ему журнал Cahiers d’art… Грэм спускал Европу с пьедестала».

336

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 93.

337

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 97–98.

338

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 120.

339

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 103, 106–107.

340

Joan M. Lukach, Hilla Rebay: In Search of the Spirit in Art, xiii, 1, 98, 141; Ashton, The New York School, 112.

341

Ashton, The Life and Times of the New York School, 112–113; Thomas B. Hess, Abstract Painting: Background and American Phase, 83; Schapiro, Modern Art in the Nineteenth and Twentieth Centuries, 204.

342

Lukach, Hilla Rebay, 100, 120–122, 151–153, 174.

343

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI.

344

Ashton, The Life and Times of the New York School, 112–113.

345

Кандинский В. О духовном в искусстве. Ступени. Текст художника. Точка и линия на плоскости (сборник). М.: АСТ, 2018. Прим. ред.

346

Schapiro, Modern Art, 204; Ashton, The Life and Times of the New York School, 112–113; Larkin, Art and Life in America, 353; Matossian, Black Angel, 192.

347

Ernestine Lassaw, interview with author.

348

Ernestine Lassaw, interview with author; Milton Resnick, interview by Deborah Solomon.

349

Milton Resnick, interview by Deborah Solomon.

350

Ernestine Lassaw, interview with author.

351

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 38; Stevens and Swan, De Kooning, 182–83.

352

Stevens and Swan, De Kooning, 11, 194.

353

Ernestine Lassaw, interview with author.

354

Stevens and Swan, De Kooning, 8, 12, 194–195; Lieber, Reflections in the Studio, 18.

355

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 229; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 11; Zinn, A People’s History, 384.

356

Таммани-холл – политическое общество Демократической партии США в Нью-Йорке, действовавшее с 1790-х по 1960-е гг.

357

Willem de Kooning, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI.

358

Marshall Berman, All That Is Solid Melts into Air, 303.

359

“Fiorello LaGuardia, 1882–1947”, jewishvirtuallibrary.org/fiorello-laguardia.

360

Leighton, The Aspirin Age, 438–443.

361

Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 194–96; John Patrick Diggins, The Proud Decades, 158. О нацистской угрозе не просто сообщали в СМИ, но и рассказывали в художественных фильмах. Вторая мировая война была первым в истории человечества вооруженным конфликтом, который стал темой для кинолент, еще не закончившись.

362

Munro, Originals, 253.

363

Камю А. Изгнание и царство // Камю А. Падение. Изгнание и царство. М.: АСТ, 2015.

364

Albert Camus, Exile and the Kingdom, 103.

365

Edgar, Club Without Walls, 39–40; Virginia Pitts Rembert, “Mondrian, America, and American Painting”, vi.

366

Parrish, Anxious Decades, 463; Gilbert, The Second World War, 60–61, 67–68, 77, 83, 85–86, 90–91.

367

Gilbert, The Second World War, 94, 97, 101–2, 105, 108.

368

Harold Rosenberg, “The Fall of Paris”, 440–441.

369

Parrish, Anxious Decades, 465.

370

Gilbert, The Second World War, 94, 111, 116, 123, 134, 153.

371

Oral history interview with history interview with Margaret Scolari Barr, AAA-SI; Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 104, 106, 108, 153.

372

Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 177, 182, 185–87; Lynes, Good Old Modern, 226, 231.

373

Oral history interview with history interview with Margaret Scolari Barr, AAA-SI.

374

Lynes, Good Old Modern, 226, 231; oral history interview with history interview with Dorothy C. Miller, AAA-SI; oral history interview with history interview with Margaret Scolari Barr, AAA-SI; Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 81.

375

Oral history interview with history interview with Rebecca Reis, AAA-SI; Anton Gill, Art Lover, 241–243; Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 81, 83; Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 185–87; Lynes, Good Old Modern, 231; “The 1940 Census: Employment and Income”, National Archives, www.archives.gov.

376

Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 50, 54, 80; Lynes, Good Old Modern, 231–232. Данные об иммиграции в США показывают, что из общего числа иммигрантов, въехавших в страну из Европы в период с 1933 по 1941 г. (132 тыс. человек), 702 были художниками и скульпторами.

377

Frank O’Hara, Robert Motherwell, 9; Alfred Leslie, interview by Jack Taylor.

378

Harry Holtzman, interview by Jack Taylor; oral history interview with history interview with George L. K. Morris, AAA-SI.

379

Rembert, “Mondrian”, 44; Harry Holtzman, interview by Jack Taylor.

380

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC; Levin, Lee Krasner, 138, 141–142; Rose, Lee Krasner, 45.

381

Levin, Lee Krasner, 127; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 59.

382

Rembert, “Mondrian”, 45; Landau et al., Mercedes Matter, 33, 68n63.

383

Sandler, A Sweeper Up After Artists, 51.

384

Landau et al., Mercedes Matter, 13, 34; Goodman, Hans Hofmann, 31.

385

John O’Brian, ed., Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism, vol. 1, Perceptions and Judgments, 1939–1944, 188.

386

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 4A, Aesthetics Research Archive; oral history interview with history interview with Nell Blaine, AAA-SI.

387

Rembert, “Mondrian”, 78; Gill, Art Lover, 282; O’Brian, Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism, 1:189.

388

Hall and Wykes, Anecdotes of Modern Art, 72; Rembert, “Mondrian”, 78n75–76.

389

Ilya Bolotowsky and Henry Geldzahler, “Adventures with Bolotowsky”, 25; Rembert, “Mondrian”, 45–46; Levin, Lee Krasner, 151; oral history interview with history interview with George L. K. Morris, AAA-SI.

390

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 199–200.

391

David W. Stowe, “The Politics of Cafe Society”, 1384, 1387.

392

Стаккато (итал. staccato, от staccare – «отрывать», «отделять») (музыкальное) – короткое, отрывистое исполнение звуков, четко отделяющее их друг от друга.

393

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr.Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 200; Rose, Lee Krasner, 40; Rembert, “Mondrian”, 78n75–76.

394

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

395

Hobbs, Lee Krasner (1999), 29.

396

Rembert, “Mondrian”, 46.

397

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

398

Dewey, Art as Experience, 56–57; Martica Sawin, Nell Blaine, 20.

399

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

400

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 76; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part One”, 16.

401

Rembert, “Mondrian”, 78n75–76.

402

Landau, Jackson Pollock, 86; It Is 3 (Winter – Spring 1959): 10; Landau, “Krasner’s Past Continuous”, 71. Гофман однажды сказал: «Видеть без осознания… это почти слепота. “Видеть” и осознавать – это визуальный опыт, искусство. Нам нужно научиться видеть».

403

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 306; Lee Krasner, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 391; Levin, Lee Krasner, 164; Rose, Lee Krasner, 45.

404

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 201.

405

John Graham to Lenore Krasner, note, November 12, 1941, Series 2.2, Box 8, Folder 3, Lee Krasner Papers, AAA-SI.

406

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

407

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 391.

408

Lee Krasner, interview by Robert Coe, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

409

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

410

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 392; Levin, Lee Krasner, 166; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 201.

411

Lee Krasner, interview by Robert Coe, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Levin, Lee Krasner, 165; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 75.

412

Lee Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 2.

413

Cindy Nemser, “A Conversation with Lee Krasner”, 43; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 6.

414

Munro, Originals, 112.

415

“Lee Krasner, Paintings, Drawings and Collages”, 8–9.

416

Gruen, The Party’s Over Now, 230.

417

Мексиканская монументальная живопись, или мексиканский мурализм, – художественное движение монументальной живописи в Мексике 1920–1960-х гг.

418

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, courtesy PKHSC.

419

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 43, 124, 129, 130, 136; Philip Guston, interview by Jack Taylor. Молодой Филипп Густон был выслан вместе с Поллоком.

420

Solomon, Jackson Pollock, 46–47; Arnold Hauser, The Social History of Art, vol. 2, Renaissance, Mannerism, Baroque, 48, 60; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 155.

421

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 167, 170, 227.

422

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 255; Edgar, Club Without Walls, 25.

423

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 124, 202, 248–249.

424

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 278–279, 310, 313, 318; Solomon, Jackson Pollock, 90.

425

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 325–326, 336; Solomon, Jackson Pollock, 90.

426

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 336, 343, 346; John D. Graham, “Primitive Art and Picasso”, 236–37; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 30.

427

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 347, 359, 361; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 30; Solomon, Jackson Pollock, 101.

428

Levin, Lee Krasner, 172.

429

Zinn, A People’s History, 425; Richard Polenberg, War and Society, 4–5; Wittner, Rebels Against War, 10–11. В период с 1940 по 1944 г. ВВП США вырос с 90 до 200 млрд долл., а прибыль корпораций достигла самого высокого уровня за всю историю страны.

430

Parrish, Anxious Decades, 466–67, 470–471; Polenberg, War and Society, 4–5; Gilbert, The Second World War, 129, 187; Diggins, The Proud Decades, 10.

431

Zinn, A People’s History, 425; James E. B. Breslin, Mark Rothko, 153.

432

Parrish, Anxious Decades, 447, 469; Gilbert, The Second World War, 132.

433

Oral history interview with history interview with Sylvan Cole, AAA-SI.

434

Robert Motherwell, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 243.

435

Richler, Writers on World War II, 263; Brogan, The Penguin History of the United States, 557.

436

Leighton, The Aspirin Age, 483; oral history interview with history interview with Elisabeth Ross Zogbaum, AAA-SI.

437

Leighton, The Aspirin Age, 483; Gilbert, The Second World War, 272.

438

Oral history interview with history interview with Elisabeth Ross Zogbaum, AAA-SI; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 198; Gilbert, The Second World War, 216, 271, 275–276, 278, 280.

439

Oral history interview with history interview with Elisabeth Ross Zogbaum, AAA-SI.

440

Diggins , The Proud Decades, 4.

441

Julien Levy, Memoir of an Art Gallery, 258.

442

Leighton, The Aspirin Age, 488.

443

Leighton, The Aspirin Age, 486; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 199; Diggins , The Proud Decades, 5; Gilbert, The Second World War, 272, 275; oral history interview with history interview with Sylvan Cole, AAA-SI.

444

Breslin, Mark Rothko, 153.

445

Hans Hofmann to Lillian Kiesler, letter, July 12, 1941, Lillian and Friederick Kiesler Papers, AAA-SI.

446

Archibald MacLeish, “ The Irresponsibles”, 622–623.

447

Samuel Beckett, Waiting for Godot, 61.

448

Oral history interview with history interview with Ludwig Sander, AAA-SI; Diggins, The Proud Decades, 15. Это первоначальное число новобранцев со временем выросло до 5 млн добровольцев. К 1944 г. в армию заберут еще 10 млн человек.

449

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 364.

450

Эти цели включали Французский Индокитай, британскую Бирму, Малайю и Гонконг. См.: Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 198; Gilbert, The Second World War, 216, 271, 275–726, 278, 280.

451

Gilbert, The Second World War, 170, 174.

452

Gilbert, The Second World War, 187, 204, 237, 241, 247, 268, 275, 284–285.

453

Lipstadt, Beyond Belief, 151–153, 157.

454

Lipstadt, Beyond Belief, 150; Gilbert, The Second World War, 220, 250–51, 274, 292. В этих «передвижных газовых камерах» будет умерщвлено 360 тыс. человек.

455

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 363; Solomon, Jackson Pollock, 104–5; Gruen, The Party’s Over Now, 213; Stevens and Swan, De Kooning, 176; “Edwin Denby Remembered, Part 1”, 14. Руди Буркхардта призвали в армию. Эдвин вызвался добровольцем, чтобы пойти на войну с ним, но его кандидатуру отвергли.

456

Potter, To a Violent Grave, 32, 39; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 307; Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 5.

457

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 75; oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

458

Lee Krasner, interview, by Robert Coe, videotape courtesy of courtesy PKHSC; oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI; Levin, Lee Krasner, 178.

459

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, June 27, 1978, GRI, 7; Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 20–21; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 101. Некоторые историки полагают, что именно Грэм «открыл» Поллока, Горки, Дэвида Смита и Билла де Кунинга. Если это так, то его вклад прежде всего заключался в поддержке этих художников на самом важном и самом трудном раннем этапе их творческого пути. Грэм искренне верил, что «гению, чтобы жить и творить, необходимы понимание и признание… Гений не может функционировать в вакууме».

460

Peyton Boswell, “Comments: Congenial Company”, 18; Solomon, Jackson Pollock, 115.

461

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

462

Gruen, The Party’s Over Now, 230.

463

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 396; Dorfman, Out of the Picture, 32.

464

Hobbs, Lee Krasner, 32; Michael Brenson, “Lee Krasner Pollock Is Dead”, www.nytimes.com/…/lee-krasner-pollock-is-dead-painter-of.

465

Landau, Jackson Pollock, 83, 85; Ellen G. Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 80–81; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 395.

466

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI.

467

Munro, Originals, 112.

468

Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC.

469

Grace Glueck, “Scenes from a Marriage, Krasner and Pollock”, 58.

470

Gruen, The Party’s Over Now, 230.

471

Levin, Lee Krasner, 189; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 76, 93; Monroe, “The Artists Union of New York”, 24–25; Dorothy Miller, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI, 1; oral history interview with Peter Agostini, AAA-SI. По окончании Проекта все произведения, созданные в его рамках, передавались любой организации, которая хотела их принять. Но поскольку большая их часть относилась к модерну, многие работы так и остались невостребованными и в итоге были отправлены на склад. По словам Миллер, в 1946 г. какой-то чиновник приказал выбросить все содержимое этого склада. Мусоросборная компания, обслуживавшая эту улицу, забрала все, включая произведения искусства. Их продавали на вес тем, кто предлагал лучшую цену.

472

Lee Krasner, interview by Anne Bowen Parsons, AAA-SI, 1; Levin, Lee Krasner, 189–90, 194; Robert Hobbs, Lee Krasner (1999), 56; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 93; McKinzie, The New Deal for Artists, 168; oral history interview with history interview with Peter Busa, AAA-SI.

473

Glueck, “Scenes from a Marriage”, 58.

474

Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 396.

475

Levin, Lee Krasner, 167, 190; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 395; Solomon, Jackson Pollock, 108.

476

Gibson, Abstract Expressionism, 3.

477

Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 80.

478

Munro, Originals, 114.

479

Landau, Jackson Pollock, 84; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 80; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 6.

480

Levin, Lee Krasner, 147, 188; Solomon, Jackson Pollock, 108; Levin, Lee Krasner, 147, 188; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 80.

481

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

482

Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 81.

483

Interview with Lee Krasner, by Emily Wasserman, AAA-SI, 1.

484

Solomon, Jackson Pollock, 106, 115.

485

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI.

486

Potter, To a Violent Grave, 64–65.

487

Lillian Kiesler, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI, 6.

488

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 399; Potter, To a Violent Grave, 65.

489

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 202.

490

Oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

491

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 202.

492

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 202. Ли много раз описывала этот эпизод интервьюерам. Ее рассказы последовательные, но в каждом случае она добавляет новые детали, которые помогают конкретизировать те события.

493

Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 81; oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI.

494

Potter, To a Violent Grave, 65–66.

495

Landau et al., Mercedes Matter, 264.

496

Eila Kokkinen, “John Graham During the 1940s”, 99–100; Levin, Lee Krasner, 186; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 100.

497

Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI; Lee Krasner, interview by Ellen G. Landau, AAA-SI; Dorfman, Out of the Picture, 21. Резник описывал этот наряд Грэма как темную юбку, что-то вроде «килта без рисунка».

498

Porter, “John Graham, Painter as Aristocrat”, 39.

499

Landau, Jackson Pollock, 253n23.

500

Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 100; Herrera, «Le Feu Ardent”, 8; Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC.

501

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 120, 145–146.

502

Graham, “Primitive Art and Picasso”, 237.

503

Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 101.

504

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 175–177.

505

Allentuck, John Graham’s System and Dialectics of Art, 96–97, 136–37; Herrera, “John Graham: Modernist Turns Magus”, 101.

506

Lee Krasner, interview by Jack Taylor; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 396; Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 35; Elaine de Kooning, “The Modern Museum’s Fifteen: Dickinson and Kiesler”, 20. По словам Элен, Кислера из-за его собственнического отношения к «пространству» прозвали «доктором Раумом» [Raum – пер. с нем.: «пространство». – Прим. пер.].

507

“The American Abstract Artist 6th Annual Exhibition catalog”, Box 10, Folder 40, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 2; Levin, Lee Krasner, 184.

508

Levin, Lee Krasner, 179; Rembert, “Mondrian”, 60. Возможно, неудивительно, что сам Мондриан там так и не появился. Судя по всему, после почти полувека творчества без единой выставки первый коммерческий успех уже не имел большого значения для художника.

509

Lee Krasner, “Pollock”, 3; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 400; Levin, Lee Krasner, 190–191.

510

Oral history interview with history interview with Elisabeth Ross Zogbaum, AAA-SI.

511

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 395, 400–1; Levin, Lee Krasner, 193.

512

Potter, To a Violent Grave, 75.

513

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 307; Gruen, The Party’s Over Now, 230.

514

Рильке Р.-М. Письма к молодому поэту // Рильке Р.-М. Ворпсведе. Огюст Роден. Письма. Стихи. М.: Искусство, 1971. С. 185.

515

Rainer Maria Rilke, Letters to a Young Poet, 7–8.

516

Gruen, The Party’s Over Now, 213; Chancey, “Elaine de Kooning”, 23; Lieber, Reflections in the Studio, 120n39; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 24; Stevens and Swan, De Kooning, 179–180.

517

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 33.

518

Hermine Ford, interview by author; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 33.

519

Clay Fried, interview by author.

520

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 2.

521

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 5; “Virgil Thomson (1896–1989), About/Biography”, virgilthomson.org; Willem and Elaine de Kooning, interview by Peter Busa and Sandra Kraskin, AAA-SI.

522

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 5; John Rockwell, “VirgilThomson, Composer, Critic”, www.nytimes.com/books/97/07/06/reviews/thomson-obit.htm; virgilthomson.org.

523

Oral history interview with history interview with Fairfield Porter, AAA-SI.

524

“Edwin Denby Remembered, Part 1”, 12; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 66.

525

Patricia Passlof, Notes and interviews for “The 30s, Painting in New York” exhibition catalog, Reel 69–45, Pat Passlof Papers, 1957–1969, AAA-SI; oral history interview with history interview with Rudy Burckhardt, AAA-SI; “Ibram Lassaw on Bill de Kooning”, November 3, 1997, notes compiled by Denise Lassaw, courtesy Denise Lassaw; Stevens and Swan, De Kooning, 144; Hess, Willem de Kooning (1968), 21.

526

“Edwin Denby Remembered, Part 1”, 7, 12.

527

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 53.

528

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 46. «Письмо» Эдит к Элен, опубликованное в ее книге, было написано после того, как она узнала о смерти подруги.

529

Automat («Автомат») – сеть ресторанов быстрого питания, где еда продавалась через автоматы. Сеть появилась в Нью-Йорке в 1912 г. и долгое время была частью популярной культуры. Прим. ред.

530

“Edwin Denby Remembered, Part 1”, 29.

531

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 19; Andreas Feininger and Susan E. Lyman, The Face of New York, n.p.

532

Lieber, Reflections in the Studio, 28–29; Edgar, Club Without Walls, 37.

533

“Edwin Denby Remembered, Part 1”, 30.

534

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 57.

535

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63.

536

“Edwin Denby Remembered, Part 1”, 29; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 67.

537

“Ellen Auerbach, 1906–2004”, Jewish Women’s Archive, http://jwa.org/encyclopedia/article/auerbach-ellen; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 27.

538

“Ellen Auerbach, 1906–2004”, Jewish Women’s Archive, http://jwa.org/encyclopedia/article/auerbach-ellen; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 15, 27–28.

539

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 116.

540

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 44, 176.

541

Hermine Ford, interview by author.

542

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 3.

543

Oral history interview with history interview with Nell Blaine, AAA-SI; Munro, Originals, 263, 265–66; Sawin, Nell Blaine, 17, 19; Helen A. Harrison, Larry Rivers, 11.

544

Munro, Originals, 263.

545

Sawin, Nell Blaine, 19.

546

Nell Blaine, interview by Larry Rivers, unpublished notes, Larry Rivers Papers, MSS 293, Series II, Subseries C, Box 25, Folder 23, NYU; Sawin, Nell Blaine, 19; oral history interview with history interview with Nell Blaine, AAA-SI; Munro, Originals, 266.

547

Oral history interview with history interview with Nell Blaine, AAA-SI; Munro, Originals, 266; Sawin, Nell Blaine, 24. Боб играл в военном оркестре, а также служил в оркестре одного из бродвейских театров.

548

Oral history interview with history interview with Nell Blaine, AAA-SI; Sawin, Nell Blaine, 25.

549

Sawin, Nell Blaine, 24; Myers, Tracking the Marvelous, 121.

550

Ibram and Ernestine Lassaw, interviews for article on Willem de Kooning, Charlotte Willard Papers, AAA-SI; Daniel Belgrad, The Culture of Spontaneity, 179–180; Sawin, Nell Blaine, 22, 24.

551

Sawin, Nell Blaine, 22, 24, 25.

552

Munro, Originals, 266–267.

553

David Lehman, The Last Avant-Garde, 62.

554

Auden, The Age of Anxiety, 17; Stephen Polcari, “From Omaha to Abstract Expressionism”, 10n; John Costello, Virtue Under Fire, 177; Polenberg, War and Society, 11–12, 16. Производство автомобилей и легких грузовиков было приостановлено. Железо и сталь перестали направлять на выпуск товаров народного потребления. Полностью прекратилось жилищное строительство.

555

D’Ann Campbell, Women at War with America, 177, 179; Polenberg, War and Society, 32.

556

Gruen, The Party’s Over Now, 213.

557

Gilbert, The Second World War, 290, 318, 330; Diggins, The Proud Decades, 35.

558

Polenberg, War and Society, 51.

559

Gruen, The Party’s Over Now, 213.

560

Ernestine Lassaw, interview by author.

561

Polenberg, War and Society, 60–61.

562

Campbell, Women at War with America, 71; Polenberg, War and Society, 43.

563

Polenberg, War and Society, 44–45; Zucker, “Art in Dark Times”, 22; Helen A. Harrison and Constance Ayers Denne, Hamptons Bohemia, 71.

564

Polenberg, War and Society, 47–48, 138.

565

Polenberg, War and Society, 50; Elaine de Kooning, discussion with Michael and Mildred Loew, 6.

566

Polenberg, War and Society, 75.

567

СBS – американская телерадиосеть. Название происходит от Columbia Broadcasting System – прежнего юридического наименования компании.

568

Lipstadt, Beyond Belief, 187–88.

569

Hobbs, Lee Krasner (1999), 65.

570

Lipstadt, Beyond Belief, 171–72, 180–81, 183, 199.

571

Lipstadt, Beyond Belief, 200; Hobbs, Lee Krasner (1999), 66.

572

Polcari, Abstract Expressionism, 17; Irving Sandler, interview by author; Hannah Arendt, “The Concentration Camps”, 744–45; Lipstadt, Beyond Belief, 210, 216. И в частных домах маленьких сельских городов, и в квартирах кварталов мегаполисов появлялись постоянные визуальные напоминания о жертвах, принесенных живущими в них семьями. Те, у кого в армии был отец или сын, вывешивали на своих окнах голубую звезду. Если же близкий родственник погибал в бою, голубую звезду заменяли золотой.

573

Brossard, The Scene Before You, 20–21; Lynes, “The Eye of the Beholder”, lecture notes for Smith College Museum of Art, May 5, 1985, Box 1, Russell Lynes Papers 1935–1986, AAA-SI, 19; Lynes, Good Old Modern, 451–453; Ashton, The Life and Times of the New York School, 146; Ashton, The New York School, 117–118; Matossian, Black Angel, 320–21. В порыве патриотизма корпорации – IBM, Dole Pineapple, Pepsi – начали «поддерживать искусство», равно как и федеральное правительство, инициировавшее акцию «Покупай американское искусство на этой неделе».

574

A. H. Mayor, “The Artists for Victory Exhibition”, 141, www.metmuseum.org/pubs/bulletin/1/pdf.

575

Manny Farber, “What Artists and What Victory?” 149; Arnold Hauser, The Social History of Art, vol. 1, From Prehistoric Times to the Middle Ages, 89, 92–93, 105. Связь между искусством и военными конфликтами в восприятии правителей и влиятельных богачей уходит корнями как минимум в Грецию IV в., когда высший класс, чей мир разрушила война, бросился скупать произведения искусства, маскирующие печальную реальность их блистательными фантазиями. Но истинные художники всегда отвергали этот успокаивающий обман. Например, великий Микеланджело во времена войн и радикальных религиозных и социальных потрясений XVI в. отказался создавать произведения, которые умиротворяли бы большинство людей своей красотой. Он написал «Страшный суд», по словам искусствоведа Хаузера, «картину недоумения и отчаяния, мольбу о помощи и спасении от хаоса, угрожавшего поглотить весь мир эпохи Возрождения». Хаузер назвал эту фреску «первым важным художественным произведением» современности, которое более не было “прекрасным”». В этой работе Микеланджело осмелился максимально реалистично отразить свое трудное время.

576

Ashton, The Life and Times of the New York School, 148–149.

577

Edgar, Club Without Walls, 24–25, 39.

578

Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 12.

579

Julien Levy, Surrealism, 3, 188; Ashton, The Life and Times of the New York School, 115–17; Arnold Hauser, The Social History of Art, vol. 4, Naturalism, Impressionism: The Film Age, 222; Robert Hughes, The Shock of the New, 212–213; Alex Danchev, ed., One Hundred Artists’ Manifestos, 247–248, 273–274. Французский поэт Гийом Аполлинер изобрел термин «сюрреализм» в 1917 г. для описания балета «Парад», над созданием которого работали Пикассо, Жан Кокто, Эрик Сати и Леонид Массин. Три года спустя Бретон использовал этот термин для описания новой реальности искусства – «сюрреальности», или, как он выразился, «абсолютной реальности», – найденной или пережитой художником во сне, рожденной из подсознания или из чувственного желания, то есть из сфер, неподвластных разуму. Результатом такого искусства должна стать свобода от того, что большинство людей воспринимает как неизбежную действительность.

580

Gertrude Stein, Wars I Have Seen, 44.

581

Levy, Surrealism, 12; Peggy Guggenheim, Out of This Century, 189; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 17; Hughes, The Shock of the New, 212.

582

Gill, Art Lover, 298; oral history interview with history interview with James Thrall Soby, AAA-SI; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 18; Ashton, The New York School, 118.

583

Passlof, notes and interviews for “The 30s: Painting in New York”, Pat Passlof Papers, AAA-SI; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI.

584

Janis, Abstract and Surrealist Art, 126.

585

Edgar, Club Without Walls, 22; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 18; oral history interview with history interview with Fritz Bultman, AAA-SI. Первая волна иммигрантов-художников, оказавших влияние на нью-йоркскую группу, включала Ганса Гофмана, Джозефа Альберса и группу преподавателей из Баухауза. Во вторую волну входили сюрреалисты. По словам Балтмана, они «представляли собой два отдельных, но накладывающихся друг на друга влияния».

586

Gill, Art Lover, 278.

587

Zucker, “Art in Dark Times”, 82; Diggins, The Proud Decades, 224, 229.

588

Diggins, The Proud Decades, 221–22; Jackman and Borden, The Muses Flee Hitler, 139–140.

589

Diggins, The Proud Decades, 223.

590

Diggins, The Proud Decades, 223–224.

591

Ashton, The New York School, 122; Donald Fleming and Bernard Bailyn, eds., The Intellectual Migration, 420–21, 444–445; Barrett, The Truants, 230; Juliet Mitchell, Psychoanalysis and Feminism, 298–299. Флеминг и Бейлин пишут, что теории Фрейда доминировали в американской психологии и психоанализе. Ведь немногочисленным последователям Юнга, которые в основном базировались в Швейцарии, реже приходилось спасаться из Европы бегством. Идеи Юнга были важны для творчества художников, но те, кто решал посещать сеансы психоанализа, главным образом оказывались в руках фрейдистов. По сути, как говорил Барретт, в 1940-е гг. Фрейд заменил для многих интеллектуалов Карла Маркса. По словам Барретта, «если вы вообще могли наскрести немного деньжат, то вашим моральным и интеллектуальным долгом было приобщиться к психоанализу». Джоан Митчелл пишет, что принятие фрейдистского анализа и его концепции биологического детерминизма помогало оправдать неравноправие женщин как раз в тот период, когда в стране шли бурные дебаты о том, как опять вернуть их после войны к плите и детям.

592

Zucker, “Art in Dark Times”, 77, 83; Panofsky, Meaning in the Visual Arts, 370–372; Fleming and Bailyn, The Intellectual Migration, 568–569.

593

Zucker, “Art in Dark Times”, 74; James Schuyler, “Is There an American Print Revival? New York”, 36.

594

Oral history interview with history interview with George Wittenborn, AAA-SI; Gill, Art Lover, 269–70; Ashton with Banach, The Writings of Robert Motherwell, 6; Fleming and Bailyn, The Intellectual Migration, 601.

595

Hess, Abstract Painting, 97; Robert Motherwell, interview by John Jones, AAA-SI.

596

“Philip Pavia Talks on the War Years”, 17–18; Matossian, Black Angel, 332; Robert Motherwell, interview by John Jones, AAA-SI; Edgar, Club Without Walls, 22.

597

Edgar, Club Without Walls, 23; Hess, Willem de Kooning (1959), 11; Goldwater, “Reflections on the New York School”, 22–24.

598

Robert Motherwell, interview by John Jones, AAA-SI.

599

“Philip Pavia Talks on the War Years”, 17; oral history interview with history interview with Adolph Gottlieb, October 25, 1967, AAA-SI; Hess, Willem de Kooning (1959), 10–11. Гесс говорил, что американцы узнали от европейцев две вещи: то, что легендарные художники из Парижа были человеческими существами, и то, что «они вели себя так, будто искусство являлось респектабельной, уважаемой профессией… и эта идея прижилась во всем интеллектуальном мире».

600

Oral history interview with history interview with Ibram Lassaw, AAA-SI; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 17; Philip Pavia, interview by Jack Taylor; Edgar, Club Without Walls, 21.

601

Edgar, Club Without Walls, 10.

602

Edgar, Club Without Walls, 4, 12–13; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 12.

603

Edgar, Club Without Walls, 24; Philip Pavia, interview by Jack Taylor.

604

De Antonio, Painters Painting, film; Rosamond Bernier, “The Decisive Decade”, 430. «Они здесь, эти ребята, пережившие ужасную войну в Европе. Они приехали сюда, и их живопись ничуть не изменилась. Они пишут так, будто ничего не произошло», – говорила Аннали Ньюман, которая вместе со своим мужем-художником Барни была завсегдатаем «Уолдорфа».

605

Edward Alden Jewell, “‘The Problem of Seeing’”, X7.

606

Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 13; Edgar, Club Without Walls, 30.

607

Edgar, Club Without Walls, 30; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 13; Gruen, The Party’s Over Now, 266–267.

608

Gruen, The Party’s Over Now, 268.

609

Edgar, Club Without Walls, 11.

610

Edgar, Club Without Walls, 17.

611

Rose, “Krasner/Pollock: A Working Relationship”, 8.

612

Solomon, Jackson Pollock, 124–125; Engelmann, Jackson Pollock and Lee Krasner, 25.

613

John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, videotape courtesy of, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI.

614

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

615

Potter, To a Violent Grave, 68.

616

Lee Krasner, unpublished notes, December 1977, Series 2, Subseries 5, Box 10, Folder 11, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 1.

617

Rose, “Krasner/Pollock: A Working Relationship”, 8.

618

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 433; Solomon, Jackson Pollock, 127.

619

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 307.

620

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 434; Glueck, “Scenes from a Marriage”, 60.

621

Potter, To a Violent Grave, 72; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 434; Ellen G. Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 81; Solomon, Jackson Pollock, 127.

622

Marquis, The Art Biz, 242; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 70; Levin, Lee Krasner, 209; Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 66.

623

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 70; Janis, Abstract and Surrealist Art in America.

624

Les Levine, “A Portrait of Sidney Janis”, 52; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 474; Solomon, Jackson Pollock, 146.

625

Potter, To a Violent Grave, 68; Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 65; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 442.

626

Gill, Art Lover, 316; Melvin P. Lader, “Howard Putzel”, 87.

627

Oral history interview with history interview with Theodoros Stamos, AAA-SI.

628

Gill, Art Lover, 315.

629

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 443; Lader, “Howard Putzel”, 91.

630

Lader, “Howard Putzel”, 91; Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 448, 458–459; Marquis, Art Czar, 94.

631

Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 72n86.

632

Amei Wallach, “Lee Krasner’s Triumph”, 501.

633

Ashton and Banach, The Writings of Robert Motherwell, 1, 2, 5; Jack Flam, Katy Rogers, and Tim Clifford, Robert Motherwell, viii, 184, 186; Abel, The Intellectual Follies, 88; Robert Motherwell, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 239; H. H. Arnason, Robert Motherwell.

634

Robert Motherwell, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 240–241; Flam et al., Robert Motherwell, 184, 186.

635

Abel, The Intellectual Follies, 90; Solomon, Jackson Pollock, 121; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 429; Abel, The Intellectual Follies, 90; Flam et al., Robert Motherwell, 7.

636

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 422, 424; Flam et al., Robert Motherwell, 184; Solomon, Jackson Pollock, 123–124; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 81–82.

637

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 424–426; Levy, Memoir of an Art Gallery, 247; Abel, The Intellectual Follies, 90–91.

638

Levy, Surrealism, 52; Abel, The Intellectual Follies, 107, 109; Parker and Pollock, Old Mistresses, 137–139; John Bernard Myers, ed., The Poets of the New York School, 12; Terrence Diggory and Stephen Paul Miller, eds., The Scene of My Selves, 192.

639

Parker and Pollock, Old Mistresses, 137–39; Levy, Surrealism, 52; Mary Ann Caws, Rudolf Kuenzli, and Gwen Raaberg, eds., Surrealism and Women, 1–2, 17–18, 19, 20.

640

Lee Krasner, interview by Barbara Cavaliere, AAA-SI, 10; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 202.

641

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 202.

642

Evelyn Bennett, “Lee Krasner, In Her Own Right”, The Bridgehampton Sun, August 20, 1980, Series 2, Subseries 8, Box 11, Folder 16, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 2; Solomon, Jackson Pollock, 124.

643

Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 82; Levin, Lee Krasner, 211.

644

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

645

Bennett, “Lee Krasner: In Her Own Right”, 2.

646

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

647

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

648

Helen Harrison, telephone interview with author.

649

Lillian Kiesler, interview Ellen G. Landau, AAA-SI, 9.

650

Glueck, “Scenes from a Marriage”, 60; Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC.

651

Gibson, Abstract Expressionism, 135.

652

Nemser, “A Conversation with Lee Krasner”, 43–44; oral history interview with history interview with Lee Krasner, November 2, 1964–April 11, 1968, AAA-SI; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 97; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 82.

653

Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 14.

654

Myers, Tracking the Marvelous, 32; oral history interview with history interview with Enrico Donati, AAA-SI.

655

Gill, Art Lover, 335.

656

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy of courtesy PKHSC.

657

Gill, Art Lover, 335.

658

Guggenheim, Out of This Century, 12–13, 21, 24, 27, 161–162.

659

Guggenheim, Out of This Century, 209, 215–216, 219.

660

Guggenheim, Out of This Century, 216, 220, 230, 233, 245.

661

Ashton, The Life and Times of the New York School, 121; oral history interview with history interview with Rebecca Reis, AAA-SI; Gill, Art Lover, 290, 305.

662

Gill, Art Lover, 306, 315.

663

Gill, Art Lover, 285, 304; Myers, Tracking the Marvelous, 24.

664

Guggenheim, Out of This Century, 280–284.

665

Guggenheim, Out of This Century, 284–85; Potter, To a Violent Grave, 71–72; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 83; oral history interview with history interview with James Thrall Soby, AAA-SI. Соби был особенно важен, потому что в 1943 г. он стал помощником директора Музея современного искусства.

666

Rembert, Mondrian, 82, 85.

667

Potter, To a Violent Grave, 71–72.

668

Guggenheim, Out of This Century, 284–85; Theodoros Stamos, interview by Jack Taylor.

669

Саган Ф. Смутная улыбка. М.: Эксмо, 2007.

670

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 24; Edwin Denby, “My Friend de Kooning”, 84; Hess, Willem de Kooning (1968), 46.

671

Stevens and Swan, De Kooning, 193.

672

Stevens and Swan, De Kooning, 194.

673

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 1, 3; Stevens and Swan, De Kooning, 192, 194.

674

Hall, Elaine and Bill, 45–46.

675

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 6; Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 1–2.

676

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 1–2; Lieber, Reflections in the Studio, 25–26.

677

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 9; Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 1–2; Lieber, Reflections in the Studio, 26; Stevens and Swan, De Kooning, 179, 209; John Elderfield, De Kooning: A Retrospective, 982. Зарплата Элен шла на строительные расходы, на деньги от продажи картин Билла они жили.

678

Denby, My Friend de Kooning, 84; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 9; Lieber, Reflections in the Studio, 26; Stevens and Swan, De Kooning, 195–96.

679

Lieber, Reflections in the Studio, 26; Stevens and Swan, De Kooning, 92, 196.

680

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 10.

681

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 20.

682

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 15.

683

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 14. Совет Билла студентам заключался в том, чтобы «найти для себя минимально возможный стандарт жизни и беречь свое время». А Элен добавляла: «Если хочешь стать художником… трать как можно меньше времени на выживание».

684

Neil McWilliam, Catherine Méneux, and Julie Ramos, “Henri de Saint-Simon, L’Artiste, le Savant, et l’Industrial, 1824”, L’Art social de la Révolution à la Grande Guerre. Anthologie de textes sources, Institute national d’histoire de l’art, June 10, 2014, http://inha.revues.org/5083. Военный термин «авангард» по отношению к художникам впервые использовал в 1830-х гг. французский социалист Анри Сен-Симон, который рассматривал творца как мощный фактор социальных изменений. Нынешнее значение («самое передовое искусство») термин приобрел несколько десятилетий спустя.

685

Gruen, The Party’s Over Now, 209–210.

686

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 37.

687

Clay Fried, interview by author.

688

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 35, 37.

689

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 10–11.

690

Hall, Elaine and Bill, 28.

691

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 2.

692

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 11; Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 1.

693

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 12.

694

Gruen, The Party’s Over Now, 216; Hall, Elaine and Bill, 26, 39.

695

Hall, Elaine and Bill, 43.

696

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 3; oral history interview with history interview with Elaine de Kooning, AAA-SI.

697

Stevens and Swan, De Kooning, 277; Passlof, “Willem de Kooning, on his Eighty-Fifth Birthday”, 229.

698

Søren Kierkegaard, Fear and Trembling, 14–16, 75, 90–91.

699

Gaugh, Willem de Kooning, 15.

700

Gilbert, The Second World War, 391, 393–394, 398–400, 404, 410, 412, 421, 426, 437, 443.

701

Richler, ed., Writers on World War II, 435.

702

Elaine de Kooning and Koos Lassooy, discussion, 1988, 3–4; Stevens and Swan, De Kooning, 168.

703

Stevens and Swan, De Kooning, 17, 182–83, 194–95; Brandon Bram Fortune, Ann Eden Gibson, and Simona Cupic, Elaine de Kooning: Portraits, 22.

704

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 16; Stevens and Swan, De Kooning, 195.

705

Matossian, Black Angel, 344; oral history interview with history interview with Reuben Kadish, AAA-SI.

706

Lieber, Reflections in the Studio, 122n49; Herrera, Arshile Gorky, 321.

707

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 38.

708

Matossian, Black Angel, 300–302, 308.

709

Herrera, Arshile Gorky, 321.

710

Herrera, Arshile Gorky, 322.

711

Herrera, Arshile Gorky, 322.

712

Herrera, Arshile Gorky, 321–22; Matossian, Black Angel, 299, 343; Lieber, Reflections in the Studio, 122n49.

713

Matossian, Black Angel, 303, 307, 342, 344.

714

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 41.

715

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 450–451.

716

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 448; Landau, Jackson Pollock, 103.

717

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 449; Nemser, Art Talk, 88; Levin, Lee Krasner, 201.

718

Nemser, Art Talk, 88.

719

Guggenheim, Out of This Century, 295, 314–315; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 450–451; Jackson Pollock to Lee Krasner, New York to Huntington Station, Long Island, July 1943, Pollock Krasner Papers, Box 1, Folder 46, AAA-SI. Когда Джексон согласился на условия Пегги, Ли отсутствовала: она уезжала навещать родителей. Поллок написал ей: «Дорогая Ли, подписал контракт и посмотрел стену для фрески – захватывающе. Увидимся в субботу. С любовью, Джексон».

720

Francis V. O’Connor, Jackson Pollock, 28; Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 459–460; Guggenheim, Out of This Century, 315.

721

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 454, 460; Stevens and Swan, De Kooning, 209.

722

Nemser, Art Talk, 88; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 460; Guggenheim, Out of This Century, 315.

723

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 464.

724

56. Guggenheim, Out of This Century, 303–304.

725

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 466.

726

Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC.

727

Douglas T. Miller and Marion Nowak, The Fifties: The Way We Really Were, 131–32.

728

Schloss, «The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 46.

729

Gruen, The Party’s Over Now, 161, 213; Denby was the Herald Tribune’s critic from 1942 to 1945.

730

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 5.

731

Gruen, The Party’s Over Now, 214.

732

“Edwin Denby Remembered, Part I”, 8, 10; Larry Rivers with Carol Brightman, “The Cedar Bar”, 42.

733

Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 219.

734

Joe LeSueur, Digressions on Some Poems by Frank O’Hara, 95.

735

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63; “Edwin Denby Remembered, Part I,” 29; oral history interview with history interview with Rudy Burckhardt, AAA-SI.

736

“Edwin Denby Remembered, Part I”, 29.

737

“Edwin Denby Remembered, Part I”, 7.

738

“Edwin Denby Remembered, Part I”, 8; Ashton, The New York School: A Cultural Reckoning, 142–й43, 145.

739

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63.

740

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 7.

741

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 9.

742

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63.

743

Stevens and Swan, De Kooning, 197; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 4.

744

Lieber, Reflections in the Studio, 27; Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 3–4.

745

Lieber, Reflections in the Studio, 27.

746

Gruen, The Party’s Over Now, 209; Lieber, Reflections in the Studio, 27; Stevens and Swan, De Kooning, 196.

747

Lieber, Reflections in the Studio, 27, 120n42; Stevens and Swan, De Kooning, 145.

748

Lieber, Reflections in the Studio, 27, 120n42.

749

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 2; Lieber, Reflections in the Studio, 27; Stevens and Swan, De Kooning, 197; Gruen, The Party’s Over Now, 209; “Abstract Expressionism, Second to None”, Thomas McCormick Gallery, Chicago, 2004, 7.

750

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 4; Gruen, The Party’s Over Now, 209.

751

Lieber, Reflections in the Studio, 28.

752

Ernestine Lassaw, interview by author.

753

Richler, ed., Writers on World War II, 435.

754

Flam et al., Robert Motherwell, 172n.

755

Richler, ed., Writers on World War II, 435; Gilbert, The Second World War, 476, 481; Flam et al.,

756

Robert Motherwell, 46, 172n77; “The Fight for Tarawa”, Life 15, no. 24 (December 13, 1943): 27; George P. Horne, “Battle for Tarawa”, 4. Richler, ed., Writers on World War II, 311, 432–433, 435–436.

757

Paul Goodman, The Empire City, 266.

758

Gilbert, The Second World War, 704.

759

Lipstadt, Beyond Belief, 233; Albert Camus, “Neither Victims nor Executioners”, 141. По словам Камю, бомба обрекла человечество на «собачью жизнь» без фантазий, без завтрашнего дня.

760

Dwight Macdonald, The Memoirs of a Revolutionist, 169; Dwight M. Macdonald, “The Root Is Man, Part II”, 194. Макдональд пишет: «Курс, по которому идет наше общество, настолько катастрофичен, что человеку приходится переосмыслять базовые теоретические вопросы, которые в более счастливые времена можно было бы считать более или менее само собой разумеющимися… Детерминизм против свободной воли, материализм против идеализма, концепция прогресса, отправная точка для ценностных суждений, конкретная польза от науки для целей человечества и природа человека как такового».

761

Stephen Polcari, “Martha Graham and Abstract Expressionism”, 3.

762

Parker and Pollock, Old Mistresses, 93.

763

Hess, Willem de Kooning (1968), 46; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 24. Элен сказала: «Когда я опять вернулась к живописи, это было как если бы я писала целый год. Ведь я подошла к живописи с совершенно другой позиции».

764

Munro, Originals, 254.

765

Bledsoe, E de K, 34.

766

Ernestine Lassaw, e-mail to author via Denise Lassaw, January 20, 2014.

767

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 39; Aliza Rachel Edelman, “Modern Woman and Abstract Expressionism”, 151n23.

768

Fortune et al., Elaine de Kooning: Portraits, 18, 92–93; Munro, Originals, 254; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 9.

769

Thomas B. Hess, “There’s an ‘I’ in ‘Likeness’”, 85.

770

Bledsoe, E de K, 37; Stevens and Swan, De Kooning, 226; Gruen, The Party’s Over Now, 215.

771

Gruen, The Party’s Over Now, 214.

772

Simon Pettet, Conversations with Rudy Burckhardt, n.p.

773

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 47.

774

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 7; Gruen, The Party’s Over Now, 214; Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63.

775

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 9.

776

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 7; Gruen, The Party’s Over Now, 214.

777

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 47; Stevens and Swan, De Kooning, 211; oral history interview with history interview with Rudy Burckhardt, AAA-SI.

778

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 30.

779

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 139; Ernestine Lassaw, interview by author.

780

David Sylvester, Richard Shiff, and Marla Prather, Willem de Kooning Paintings, 82.

781

Denby, “My Friend de Kooning”, 91.

782

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 5.

783

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 10. Elaine said Bill “never did show with Peggy Guggenheim”.

784

Oral history interview with Rudy Burckhardt, AAA-SI; Rudy Burckhardt, “Long Ago with Willem de Kooning”, 224.

785

Stevens and Swan, De Kooning, 178.

786

Lieber, Reflections in the Studio, 20–21, 28.

787

Stevens and Swan, De Kooning, 211.

788

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 2, 18; Lieber, Reflections in the Studio, 25.

789

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 38, 42.

790

Ernestine Lassaw, interview by author; “Ibram Lassaw”, November 9, 1997, notes from audiotape compiled by Denise Lassaw, courtesy of Denise Lassaw; Denise Lassaw, e-mail to author, September 6, 2016.

791

Elaine de Kooning, interview by Ellen Auerbach, 6–7.

792

Oral history interview with Rudy Burckhardt, AAA-SI; Rudy Burckhardt, “Long Ago with Willem de Kooning”, 224; Denise Lassaw, e-mail to author, January 20, 2014.

793

Ernestine Lassaw, interview by author; Denise Lassaw, e-mail to author April 26, 2014, April 27,2014; oral history interview with Ibram Lassaw, AAA-SI.

794

Ernestine Lassaw, interview by author.

795

Ernestine Lassaw, interview by author.

796

Lieber, Reflections in the Studio, 31; Ernestine Lassaw, e-mail to author via Denise Lassaw, April 26, 2014.

797

Chancey, “Elaine de Kooning”, 55.

798

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 6.

799

Stevens and Swan, De Kooning, 198.

800

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 48.

801

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 32–33.

802

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 29.

803

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 14.

804

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 13.

805

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 8.

806

Glenda Riley, Inventing the American Woman, 6, 186; Sidney Ditzion, Marriage, Morals and Sex in America, 16, 21, 29; Williams, “Woman: Myth and Stereotype”, 221–222; Parker and Pollock, Old Mistresses, 99; Eric John Dingwall, The American Woman, 68–70; Chafe, The American Woman, 57. Конечно, жизнь женщин, осваивавших Дикий Запад, бедных женщин и рабынь была по-прежнему полна каторжного труда, несмотря на улучшение обстоятельств и настроя общества.

807

Riley, Inventing the American Woman, 196; Parrish, Anxious Decades, 139–141.

808

Rosen, Popcorn Venus, 76; Chafe, The American Woman, 49, 50, 51–52; Riley, Inventing the American Woman, 203; Maureen Honey, “Images of Women in ‘The Saturday Evening Post’, 352–353, 356. В 1930-х гг. The Saturday Evening Post, у которого в 1928 г. был самый большой в мире тираж среди журналов – аж три миллиона, часто писал об умных, успешных, уверенных в себе женщинах, увлеченных той или иной профессиональной деятельностью. Но когда в его статьях нужно было сделать выбор между семьей и карьерой, большинство из них предпочитали более традиционную роль женщины в обществе.

809

Rosen, Popcorn Venus, 84; Rosalyn Baxandall and Linda Gordon, eds., America’s Working Woman, 193.

810

Rosen, Popcorn Venus, 82, 143, 146, 149, 150; Фридан Бетти, Женская мистика, 32–33; Conn, The American 1930s, A Literary History, 127.

811

Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 4–5; Munro, Originals, 39, 251. Манро пишет: «Женщин второй волны, получавших образование в 1930-е гг., в период прогрессивного политического активизма и культурного оптимизма, воспитывали изначально нацеленными на победу».

812

56. Dingwall, The American Woman, 134; Rosen, Popcorn Venus, 164, 174–175, 207, 209–210; Molly Haskell, From Reverence to Rape, 95, 172, 230; Kathryn Weibel , Mirror, Mirror, 104–105, 106–107, 114–117; Friedan, The Feminine Mystique, 33.

813

Baxandall and Gordon, America’s Working Woman, 248; Riley, Inventing the American Woman, 229; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 211; Chafe, Women and Equality, 92–93.

814

Campbell, Women at War with America, 66–68, 72–74, 84; Chafe, The American Woman, 137–38, 140–142, 146, 149; Weibel, Mirror, Mirror, 209; Chafe, Women and Equality, 92–93; Costello, Virtue Under Fire, 179–180. Во время войны в тяжелой промышленности было занято до 2 млн женщин и на канцелярской работе – еще 2 млн.

815

Campbell, Women at War with America, 20; Riley, Inventing the American Woman, 229; Costello , Virtue Under Fire, 40, 41, 42, 47; Chafe, The American Woman, 121. Масштабы этого изменения будет проще оценить, если учесть, что в 1940 г., за год до войны, 11 штатов не позволяли женщине получать зарплату на свое имя без разрешения мужа; 16 штатов отказывали ей в праве заключать контракты, а в некоторых юрисдикциях она вообще не считалась «человеком в глазах закона».

816

Rosen, Popcorn Venus, 217, 219, 239; Campbell, Women at War with America, 72–74, 86; Chafe, Women and Equality, 94; Riley, Inventing the American Woman, 232; Chafe, The American Woman, 176–177; Baxandall and Gordon, America’s Working Woman, 262; Juliet Mitchell, Psychoanalysis and Feminism, 298; Weibel, Mirror, Mirror, 120–121; Simone de Beauvoir, The Second Sex, 83; Kate Millett, Sexual Politics, 203; Friedan, The Feminine Mystique, 11, 95–97, 178. Фридан утверждала, что концепция «зависти к пенису» использовалась в США в 1940-х гг. для объяснения «всего, что было не так с американскими женщинами». И все же, по ее словам, «многое из того, что Фрейд характеризовал как отличительную особенность универсальной человеческой натуры, было просто характеристикой некоторых европейских мужчин и женщин среднего класса конца XIX в.».

817

Gilbert, The Second World War, 532–534, 538, 544, 551.

818

Gilbert, The Second World War, 571, 578, 580–581; Diggins, The Proud Decades, 44.

819

Gilbert, The Second World War, 624; MacDonald, The Memoirs of a Revolutionist, 161.

820

Gilbert, The Second World War, 640–641; Zinn, A People’s History of the United States, 421; Diggins, The Proud Decades, 40.

821

Gilbert, The Second World War, 649.

822

Gilbert, The Second World War, 634.

823

Gilbert, The Second World War, 658, 661.

824

Zucker, “Art in Dark Times”, 149.

825

“F.D.R. Dies!” San Francisco Chronicle, April 13, 1945, 1; “Death Shakes National Capital to Its Foundation”, The Staunton (Va.) News-Leader, April 13, 1945; “President Roosevelt Is Dead: Truman to Continue Policies: 9th Crosses Elbe, Nears Berlin”, New York Times, April 12, 1945, 1.

826

Frank Kluckhohn, “Crowds in Tears Watch Funeral Train Roll North”, New York Times, April 14, 1945, 1.

827

Gilbert, The Second World War, 670, 674, 676, 678, 680, 683, 689, 690.

828

Arendt, “The Concentration Camps”, 747.

829

Letter from Janet Hauck to Mercedes Matter, reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 41, 72n84.

830

Gilbert, The Second World War, 697, 705; www.history.com/topics/world-war-ii/bombing-of-hiroshima.

831

4. Gilbert, The Second World War, 697, 704, 707; Abel, The Intellectual Follies, 146.

832

C. Wright Mills, “The Powerless People”, 69.

833

Martin J. Sherwin, A World Destroyed, 232; Chipp, Theories of Modern Art, 560; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 37.

834

Gilbert, The Second World War, 712–13; “Bombing of Hiroshima and Nagasaki”, www.history.com/topics/world-war-ii/bombing-of-hiroshima-and-nagasaki; Sherwin, A World Destroyed, 232, 234.

835

Matossian, Black Angel, 392; “Abstract Expressionism, 1945”, http://www.warholstars.org/abstract-xpressionism/timeline/abstractexpressionism1945b.html.

836

Gilbert, The Second World War, 715.

837

Gilbert, The Second World War, 715, 717; Chafe, The American Woman, 174; Diggins, The Proud Decades, 51; “Bombing of Hiroshima and Nagasaki”, www.history.com/topics/world-war-ii/bombing-of-hiroshima-and-nagasaki.

838

Barrett, The Truants, 28.

839

Rivers, What Did I Do? 24; Malina, The Diaries of Judith Malina, 33–34.

840

Gilbert, The Second World War, 1, 746, 747.

841

Zucker, “Art in Dark Times”, 155.

842

Miller and Nowak, The Fifties, 379; Rollo May, Man’s Search for Himself, 13–14.

843

Abel, The Intellectual Follies, 147, 150; Edgar , Club Without Walls, 39; “Boris Lurie: NO!”, 12; Norman Jacobs, ed., Culture for the Millions?, 51.

844

KZ-KAMPFKUNST Boris Lurie: NO! ART, 139–40; Miller and Nowak, The Fifties, 234–235.

845

Zinn, A People’s History of the United States, 417; Myers, Tracking the Marvelous, 49–50; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 225.

846

Richler, Writers on World War II, 435.

847

Richler, Writers on World War II, 436.

848

Zinn, A People’s History of the United States, 414.

849

Gino Severini, The Artist and Society, 74.

850

Levin, Lee Krasner, 226; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 499, 501; Potter, To a Violent Grave, 80–81; Harrison and Denne, Hamptons Bohemia, 75.

851

Steven Gaines, Philistines at the Hedgerow, 118, 122–23; Harrison and Denne, Hamptons Bohemia, 74.

852

Interview with May Tabak Rosenberg, by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Potter, To a Violent Grave, 80–81; Landau, Jackson Pollock, 155; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 499; Solomon, Jackson Pollock, 155.

853

Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 43–44, 72n86.

854

Gaines, Philistines at the Hedgerow, 187.

855

Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 43–44, 72n86.

856

Rembert, “Mondrian”, iii – iv, 90–91; Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 213; oral history interview with Nell Blaine, AAA-SI, 6.

857

Rembert, “Mondrian”, 92; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 46–47; Bernier, “The Decisive Decade”, 426; Harry Holtzman, interview by Jack Taylor. Mondrian was buried in Brooklyn.

858

Levin, Lee Krasner, 19.

859

Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 43–44, 72n86.

860

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 486–87.

861

Letter from Hans Hofmann to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 70n75.

862

Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 78; Gill, Art Lover, 330.

863

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 482, 484; Levin, Lee Krasner, 221; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 30; Potter, To a Violent Grave, 77.

864

Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, videotape courtesy PKHSC; Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 43–44, 72n86; Solomon, Jackson Pollock, 137. Переезд Ли из мастерской был также продиктован решением Джексона использовать стену их квартиры для работы над фреской для Пегги.

865

Nemser, Art Talk, 87.

866

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 49.

867

Wallach, “Lee Krasner’s Triumph”, 501.

868

Levin, Lee Krasner, 220; Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 78; Gill, Art Lover, 330; Lader, “Howard Putzel”, 92–94; Michael Auping and Lawrence Alloway, eds., Abstract Expressionism: The Critical Developments, 18.

869

Lader, “Howard Putzel”, 95; Levin, Lee Krasner, 230.

870

Guggenheim, Out of This Century, 316; Gill, Art Lover, 331; Lader, “Howard Putzel”, 95.

871

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8; Alan Gussow, A Sense of Place, videotape.

872

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

873

Krasner, “Pollock”, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8; LeeKrasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI; Solomon, Jackson Pollock, 157.

874

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

875

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 35; Krasner, “Pollock”, unpublished, undatednotes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Potter, To a Vioent Grave, 85–86.

876

Barbara Rose, Lee Krasner: The Long View, videotape courtesy PKHSC; Munro, Originals, 113; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 309; Solomon, Jackson Pollock, 157–158.

877

Nemser, Art Talk, 87.

878

Landau , Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 309.

879

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 503.

880

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 309.

881

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 34; Nemser, Art Talk, 87; May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Potter, To a Violent Grave, 86; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 503; Glueck, “Scenes from a Marriage”, 60.

882

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC.

883

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, AAA-SI, 34; Nemser, Art Talk, 88; Glueck, “Scenes from a Marriage”, 60.

884

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 503–4; Landau, Jackson Pollock, 156; Solomon, Jackson Pollock, 159.

885

Guggenheim, Out of This Century, 316; Krasner, “Pollock”, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5.

886

Krasner, “Pollock”, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Solomon, Jackson Pollock, 157.

887

Krasner, “Pollock”, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Solomon, Jackson Pollock, 157.

888

Rose, “Krasner/Pollock: A Working Relationship”, 6; Friedman, Jackson Pollock, Energy Made Visible, 82.

889

Oral history interview with James Brooks, AAA-SI; James Brooks, interview by Jack Taylor.

890

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 504.

891

Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, videotape courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

892

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 508–509; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, audiotape, 1975, GRI.

893

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

894

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI.

895

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

896

Letter from Lee Krasner to Mercedes Matter reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 72n89.

897

Stevens and Swan, De Kooning, 213–214.

898

Ernestine Lassaw, interview by author.

899

Ernestine Lassaw, interview by author.

900

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 29.

901

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 271.

902

Gruen, The Party’s Over Now, 210; Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 29.

903

Ernestine Lassaw, interview by author.

904

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 139–140, 144.

905

Stevens and Swan , De Kooning, 214; Gruen, The Party’s Over Now, 210; Lieber, Reflections in the Studio, 26.

906

Dorfman, Out of the Picture, 37–41; Milton Resnick and Pat Passlof, interview by Cynthia Nadelman, AAA-SI.

907

Dorfman, Out of the Picture, 38–41.

908

Stahr, “The Social Relations of Abstract Expressionism”, 262.

909

Larry Rivers Journal, July 13, 1948, Larry Rivers Papers, MSS 293, Series II, Subseries A, Box 20, Folder 1, NYU.

910

Dorfman, Out of the Picture, 41; oral history interview with James Brooks, AAA-SI; Brossard, The Scene Before You, 22.

911

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI; Stevens and Swan, De Kooning, 214.

912

Dorfman, Out of the Picture, 41, 81.

913

Ashton with Banach, The Writings of Robert Motherwell, 28.

914

Dwight Macdonald, “The Root Is Man, II”, 194.

915

Фраза взята из книги: Barrett, The Truants, 31.

916

Phyllis Rose, ed., The Norton Book of Women’s Lives, 59.

917

Barrett, The Truants, 31, 101; Anatole Broyard, Kafka Was the Rage, 8, 93.

918

Broyard, Kafka Was the Rage, vii.

919

Oral history interview with Reuben Kadish, AAA-SI.

920

Irving Sandler, Abstract Expressionism and the American Experience, 22; “Abstract Expressionism”, July 7, 1947, Exposition Internationale du Surréalisme, warholstars.org.

921

Adrienne Cecile Rich, A Change of World, 8.

922

Jack Tworkov, interview with Dorothy Seckler, AAA-SI.

923

Мэй Р. Человек в поисках себя. М.: Институт общегуманитарных исследований, 2013.

924

May, Man’s Search for Himself, 14.

925

Philip Pavia, interview by Jack Taylor; Esteban Vicente, interview by Jack Taylor; Stevens and Swan, De Kooning, 218; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 18.

926

Philip Pavia, interview by Jack Taylor; Esteban Vicente, interview by Jack Taylor; Stevens and Swan, De Kooning, 218; “Philip Pavia Talks on the War Years”, 18.

927

12. Oral history interview with Philip Pavia, January 19, 1965, AAA-SI, 4; Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 157–158.

928

Oral history interview with Will Barnet, AAA-SI; Philp Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 25.

929

James Brooks, interview by Jack Taylor; Brossard, The Scene Before You, 21; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 479; Alfred Leslie, interview by Jack Taylor. Эта скрытая враждебность будет периодически всплывать на поверхность десятилетиями по мере того, как некоторые ветераны станут рассуждать о том, каких высот достигли художники вроде де Кунинга и Поллока.

930

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 26.

931

Herman Cherry, interview by Jack Taylor; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 15.

932

Doris Aach, interview by author.

933

Oral history interview with Ludwig Sander, AAA-SI; George McNeil, interview by Jack Taylor.

934

Herbert Read, The Politics of the Unpolitical, 77–79, 158.

935

Mercedes Matter, interview by Jack Taylor; Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1B, Aesthetics Research Archive.

936

Edgar, Club Without Walls, 47–49; Philip Pavia, interview by Jack Taylor; Pat Passlof, interview by Jack Taylor.

937

Philip Pavia, interview by Jack Taylor; Thomas B. Hess, interview by Mitch Tuchman, AAA-SI, 5. Павия говорил, что эта концепция «как-то схвачена».

938

“Existentialist”, The New Yorker, March 16, 1946; Barrett, The Truants, 101; Myers, Tracking the Marvelous, 61, 64; Valerie Hellstein, “Grounding the Social Aesthetics of Abstract Expressionism”, 87; Walter Kaufmann, “The Reception of Existentialism in the United States”, 71, 76, 79, 84; Abel, The Intellectual Follies, 116. Некоторые авторы, в том числе Абель, описывая первый визит Сартра в Нью-Йорк, утверждали, что это было в 1948 г. Однако его интервью в рубрике «Разговор о городе» газеты The New Yorker за март 1946 г. ясно показывает, что это произошло двумя годами ранее.

939

Abel, The Intellectual Follies, 118.

940

Myers, Tracking the Marvelous, 64; Abel, The Intellectual Follies, 146.

941

Myers, Tracking the Marvelous, 70. В апреле 1946 г. Джон Майерс написал в своем дневнике, что в это время в интеллектуальном дискурсе над психоанализом стал преобладать экзистенциализм – язык отчуждения, страха и ничто.

942

Abel, The Intellectual Follies, 128–129; Seitz, Abstract Expressionist Painting, xviii.

943

Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм / Пер. с фр. М. Н. Грецкого // Сартр Ж.-П. Человек во саде / Сост., вступ. ст., примеч. Л. Н. Токарева. М.: Вагриус, 2006.

944

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

945

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

946

Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм / Пер. с фр. М. Н. Грецкого // Сартр Ж.-П. Человек во саде / Сост., вступ. ст., примеч. Л. Н. Токарева. М.: Вагриус, 2006.

947

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

948

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

949

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

950

Сартр Ж.-П. Экзистенциализм – это гуманизм / Пер. с фр. М. Н. Грецкого // Сартр Ж.-П. Человек во саде / Сост., вступ. ст., примеч. Л. Н. Токарева. М.: Вагриус, 2006.

951

Сартр Жан-Поль, «Экзистенциализм и гуманизм».

952

Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 137; Seitz, Abstract Expressionist Painting, 101.

953

Barrett, Irrational Man, 20.

954

Barrett, Irrational Man; Barrett, “What Existentialism Offers Modern Man”, 20.

955

Gaines, Philistines at the Hedgerow, 117–118; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 507–508.

956

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8.

957

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy PKHSC; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 516; Solomon, Jackson Pollock, 160; Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, videotape PKHSC; Levin, Lee Krasner, 237.

958

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 8; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1975, GRI; Lee Krasner, a Conversation with Hermine Freed, videotape PKHSC.

959

Levin, Lee Krasner, 239.

960

Potter, To a Violent Grave, 93; Gaines, Philistines at the Hedgerow, 119.

961

Solomon, Jackson Pollock, 161; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy PKHSC.

962

John Szarkowski and John Elderfield, eds ., The Museum of Modern Art at Mid-Century, 65.

963

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 531.

964

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 568–569.

965

Levin, Lee Krasner, 234–35; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 516; Solomon, Jackson Pollock, 164–65; Mercedes Matter interview with Jeffrey Potter reprinted excerpt in Landau et al., Mercedes Matter, 73–74n98.

966

Levin, Lee Krasner, 235, 237.

967

Glueck, “Scenes from a Marriage”, 60.

968

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 408.

969

Gruen, The Party’s Over Now, 230.

970

Munro, Originals, 114.

971

Levin, Lee Krasner, 237; O’Connor, Jackson Pollock, 38.

972

Oral history interview with Lee Krasner, 1972, AAA-SI. К наглядным примерам этой конвергенции стилей относятся работы «Без названия» Ли (1946 г.) и «Квакающее движение» Поллока (около 1946 г.).

973

Nemser, “A Conversation with Lee Krasner”, 44; Nemser, Art Talk, 88–89; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, June 27, 1978, GRI; Landau, Jackson Pollock, 86.

974

Clement Greenberg, “The Situation at the Moment”, 82.

975

Florence Rubenfeld, Clement Greenberg: A Life, 44, 50; Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy PKHSC.

976

Rubenfeld, Clement Greenberg, 31, 33–34, 41, 43, 44, 97, 144; Caroline A. Jones, Eyesight Alone, 31; Deborah Solomon, notes on Clement Greenberg based on interview, December 19, 1983, Series 1, Box 1, Folder 2, the Clement Greenberg Papers, 1937–1983, AAA-SI, 1; oral history interview with Harold Rosenberg, AAA-SI.

977

Rubenfeld, Clement Greenberg, 32, 37, 41, 43, 50; Jones, Eyesight Alone, 5, 23, 31, 267, 277.

978

Rubenfeld, Clement Greenberg, 42–44, 50; Norman L. Kleeblatt, ed., Action/Abstraction, 143; Ashton, The Life and Times of the New York School, 79–80; Jones, Eyesight Alone, 267, 277.

979

Clement Greenberg, “Art”, The Nation, April 21, 1945, 469; Kleeblatt, Action/Abstraction, 143. Далее Клем писал, что он «гораздо больше обязан первоначальным знаниям, полученным благодаря лекциям Гофмана, чем любому другому источнику».

980

Clement Greenberg, “Avant-Garde and Kitsch”, 37–41, 44; Rubenfeld, Clement Greenberg, 51–52, 78; Jones, Eyesight Alone, 22.

981

Greenberg, “Avant-Garde and Kitsch”, 37–40.

982

Greenberg, “Avant-Garde and Kitsch”, 46–48.

983

Rubenfeld, Clement Greenberg, 61, 68; Ashton, The New York School, 157.

984

Deborah Solomon, notes on Clement Greenberg, based on interview, December 19, 1983, Series 1, Box 1, Folder 2, the Clement Greenberg Papers, 1937–1983, AAA-SI, 1.

985

Jones, Eyesight Alone, 471; Marquis, Art Czar, 67.

986

Deborah Solomon, notes on Clement Greenberg, based on interview, December 19, 1983, Series 1, Box 1, Folder 2, the Clement Greenberg Papers, 1937–1983, AAA-SI, 2; Solomon, Jackson Pollock, 110; Rubenfeld, Clement Greenberg, 70–71; Potter, To a Violent Grave, 66.

987

Clement Greenberg, “Goose-Step in Tishomingo”, 768–69.

988

Rubenfeld, Clement Greenberg, 63, 71–73; Jones, Eyesight Alone, 46, 48; Marquis, Art Czar, 76, 78. Его диагноз звучал так «плохо адаптирован, легкая степень невроза».

989

Marquis, Art Czar, 78–79 ; Clement Greenberg, “Art,” The Nation, November 27, 1943, 621.

990

Clement Greenberg, “Art”, The Nation, April 7, 1945, 397–98; Kirk Varnadoe with Pepe Karmel, Jackson Pollock, 42; Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, courtesy PKHSC. Элен говорила, что Клем действовал как «неоплачиваемый пиарщик Поллока. Это было у него в крови. Он свято верил в каждое свое слово, но все его речи были на пользу Джексону. И точка».

991

Rubenfeld, Clement Greenberg, 78, 91.

992

Solomon, Jackson Pollock, 153; Jones, Eyesight Alone, 261.

993

Clement Greenberg, interview by James Valliere, AAA-SI.

994

Deborah Solomon, notes on Clement Greenberg, based on interview, December 19, 1983, Series 1, Box 1, Folder 2, the Clement Greenberg Papers, 1937–1983, AAA-SI, 3.

995

Varnadoe and Karmel, Jackson Pollock, 321–322; O’Connor, Jackson Pollock, 35–36.

996

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 608–609.

997

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 528; Edgar, Club Without Walls, 45

998

Dorfman, Out of the Picture, 58.

999

Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC.

1000

Lee Krasner, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 210; Barbara Rose, “Jackson Pollock at Work”, 86.

1001

Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 82–83; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 106; Hobbs, Lee Krasner (1993), 42.

1002

Lee Krasner, interview by Barbara Novak, videotape courtesy PKHSC.

1003

Nemser, “A Conversation with Lee Krasner”, 44.

1004

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 115.

1005

Nemser, “A Conversation with Lee Krasner”, 44.

1006

Levin, Lee Krasner, 20, 245–46; Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 230; Hobbs, Lee Krasner (1999), 72; Munro, Originals, 105.

1007

Nemser, A Conversation with Lee Krasner, 44; Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC.

1008

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 544.

1009

Hall and Wykes, Anecdotes of Modern Art, 329.

1010

Aline B. Louchheim, “Betty Parsons: Her Gallery, Her Influence”, 194; Lee Hall, Betty Parsons, 18, 20, 25, 77.

1011

Oral history interview with Betty Parsons, June 11, 1981, AAA-SI; Hall, Betty Parsons, 29, 44–45; Louchheim, “Betty Parsons: Her Gallery, Her Influence”, 194.

1012

Oral history interview with Betty Parsons, June 4 and June 9, 1969, AAA-SI; Hall, Betty Parsons, 36, 171.

1013

Potter, To a Violent Grave, 91.

1014

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 545, 547; Solomon, Jackson Pollock, 173; oral history interview with Betty Parsons, June 4–June 9, 1969, AAA-SI; Hall, Betty Parsons, 171.

1015

Russell Lynes, The Tastemakers, 256–57; Diggins, The Proud Decades, 98–99; Read, The Politics of the Unpolitical, 47–48.

1016

Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 228.

1017

ArtNews, 43, no. 9 (July 1944): 14, 23.

1018

Oral history interview with Samuel M. Kootz, April 13, 1964, AAA-SI.

1019

Marquis, The Art Biz, 235.

1020

Parker and Pollock, Old Mistresses, 114; Hess and Baker, Art and Sexual Politics, 57; Gibson, Abstract Expressionism, 22.

1021

Kleeblatt, Action/Abstraction, 17; Larkin, Art and Life in America, 465. Исследование, проведенное в 1944 г., показало, что мужчина-художник в среднем имел годовой доход чуть более 1100 долл., а его коллега женского пола зарабатывала около 500 долл. за тот же период.

1022

Nemser, Art Talk, 91.

1023

Gibson, Abstract Expressionism, 142.

1024

Pearl S. Buck, Of Men and Women, 76–77.

1025

Zinn, A People’s History of the United States, 506.

1026

Stevens and Swan, De Kooning, 215; Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 3. Знаменитый патефор Билла ранее перегорел из-за скачка напряжения.

1027

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 24; Stevens and Swan, De Kooning, 215; Lieber, Reflections in the Studio, 27.

1028

Maud Fried Goodnight, telephone interview by author; Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 3.

1029

Charles Fried, e-mail to author, June 13, 2015.

1030

Stevens and Swan, De Kooning, 238.

1031

Michael Kimmel, Manhood in America, 224; Ferdinand Lundberg and Marynia F. Farnham, M.D., Modern Woman: The Lost Sex, 7–8.

1032

Англ.: A doll I can carry, the girl that I marry must be.

1033

Thomas B. Hess and Linda Nochlin, eds., “Woman as Sex Object”, 232.

1034

Lee Krasner, interview by Barbara Cavaliere, AAA-SI, 10; Dodie Kazanjian, “Keeper of the Flame”, 160. Аннали Ньюман, жена Барнета Ньюмана, была крайним проявлением того, о чем говорила Ли. В интервью 1991 г. Аннали сказала, что она, сидя в мастерской мужа, когда он работал, «очень быстро научилась не открывать рта… Я сидела там, не говоря ни слова. Я даже ничего не читала, так как хотела всегда быть наготове, чтобы помочь мужу, не задавая лишних вопросов».

1035

Stahr, “The Social Relations of Abstract Expressionism”, 117.

1036

Stevens and Swan, De Kooning, 239.

1037

Gruen, The Party’s Over Now, 209; Lieber, Reflections in the Studio, 29, 121n460; Stevens and Swan, De Kooning, 215.

1038

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 4; Elaine de Kooning, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy the PKHSC; Gruen, The Party’s Over Now, 209.

1039

Lieber, Reflections in the Studio, 30.

1040

Stevens and Swan, De Kooning, 216.

1041

Stevens and Swan, De Kooning, 227–228; Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 3–4.

1042

Fortune et al., Elaine de Kooning: Portraits, 89; Lewallen, “Interview with Elaine de Kooning”, 13.

1043

Hall, Elaine and Bill, 62–63.

1044

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 23–24.

1045

Greer , The Obstacle Race, 40; Nemser, Art Talk, 90. Немсер пишет: «Вероятно, если мужчина попадет под влияние другого мужчины или тот даже заставит его действовать, то его не назовут последователем этого второго мужчины. Но если женщина тесно общается с мужчиной, она всегда считается его ученицей».

1046

Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 215.

1047

Munro, Originals, 254; Elaine de Kooning, interview Antonina Zara, 8.

1048

Munro, Originals, 254; Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 4–5; Lawrence Campbell, “Elaine de Kooning: Portraits in a New York Scene”, 39.

1049

Campbell, “Elaine de Kooning Paints a Picture”, 63.

1050

Elaine de Kooning, C. F. S. Hancock Lecture, 3–4.

1051

“Elaine de Kooning, Portraits”, The Art Gallery, Brooklyn College, February 28–April 19, 1991, 12.

1052

Gibson, Abstract Expressionism, 135.

1053

Celia S. Stahr, “Elaine de Kooning, Portraiture and the Politics of Sexuality”.

1054

Greer, The Obstacle Race, 77; Munro, Originals, 254; Gibson, Abstract Expressionism, 135; Некоторые авторы предполагали, что «гироскопы» Элен были также отсылкой к фигуре, пребывающей в неподвижности, пока вокруг нее вихрями ложится краска.

1055

David Riesman with Nathan Glazer and Reuel Denney , The Lonely Crowd, 6; Eric Fromm, The Sane Society, 107. Фромм писал, что капиталистическому обществу середины ХХ в. «нужны люди, которые легко взаимодействуют в больших группах, стремятся потреблять все больше и больше, чьи вкусы стандартизированы, легко поддаются влиянию и чьи реакции легко предвидеть. Ему нужны люди, чувствующие себя свободными и независимыми… и все же готовые к тому, чтобы ими командовали, делающие то, что от них ожидают, легко приноравливающиеся к общественному механизму».

1056

Riesman, The Lonely Crowd, 25, 36; Miller and Nowak, The Fifties, 130, 278; May, Man’s Search for Himself, 24–25, 169. Миллер и Новак писали, что «все, что находилось вне мейнстрима и не понималось обществом» называли «отклоняющимся от нормы». При этом «счастливым человеком» в популярных романах того времени выводился тот, кто был «таким, как все». По мнению Ролло Мэя, доминирующими ценностями общества в те времена для большинства людей было «чтобы тебя любили, принимали и одобряли».

1057

Gruen, The Party’s Over Now, 211.

1058

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 8–9; Hall, Elaine and Bill, 63–64; Stevens and Swan , De Kooning, 237–238.

1059

Charles Fried, telephone interview by author.

1060

Stevens and Swan, De Kooning, 233–234.

1061

Stevens and Swan, De Kooning, 239; Gibson, Abstract Expressionism, 134; David Kennedy, Birth Control in America, 183, 208–9, 266–67; Fred M. Kaplan, 1959: The Year Everything Changed, 227–29. Главными методами контроля рождаемости для женщин в то время были спермицидное желе и диафрагма, а также крайне ненадежный календарный метод. Еще одним вариантом, о котором вслух не говорили, часто оказывался аборт. Противозачаточные таблетки появились только в 1957 г., причем вначале их использовали в качестве лекарства от расстройств менструального цикла. За два первых года эти таблетки выписали 500 тыс. женщин. В 1960 г. они были одобрены Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов как средство для предотвращения беременности.

1062

Luke Luyckx, telephone interview by author; Ernestine Lassaw, e-mail to author via Denise Lassaw, January 20, 2014; Denise Lassaw, e-mail to author, September 16, 2016. Билл отплатил Эрнестине картиной небольшого размера.

1063

Stevens and Swan, De Kooning, 239; Hall, Elaine and Bill, 170–171; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 31.

1064

Kazanjian, “Keeper of the Flame”, 163; Hall, Elaine and Bill, 170–171.

1065

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Landau, Jackson Pollock, 263n13.

1066

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 531; Levin , Lee Krasner, 290; Potter, To a Violent Grave, 190.

1067

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 531.

1068

Rose , Lee Krasner: The Long View, videotape courtesy PKHSC; Landau, Jackson Pollock, 263n13; Levin, Lee Krasner, 9.

1069

Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 531; oral history interview with David Hare, AAA-SI. По словам Хэйра, Джексон сказал Ли, что у него был роман с Марией Мазервелл, но это было неправдой.

1070

Levin, Lee Krasner, 252.

1071

Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 11; Beauvoir, The Second Sex, 122.

1072

Elaine de Kooning, Portraits, The Art Gallery, Brooklyn College, 7–8.

1073

Munro, Originals, 251; Elaine de Kooning, interview by Molly Barnes, 7.

1074

David Christos Cateforis, “Willem de Kooning’s Women of the 1950s”, 92; Polcari, Abstract Expressionism and the Modern Experience, 287.

1075

Kennedy, World Birth Control in America, 266–267; Polcari, Abstract Expressionism and the Modern Experience, 287; Hess and Nochlin, Woman as Sex Object, 32; Costello, Virtue Under Fire, 262; Polcari, From Omaha to Abstract Expressionism, 12.

1076

Polenberg, War and Society, 151; Weibel, Mirror, Mirror, 211–12; Broyard, Kafka Was the Rage, 134, 140.

1077

Dingwall, The American Woman, 133.

1078

Esteban Vicente, interview by Jack Taylor; Lewin Alcopley, interview by Jack Taylor; Natalie Edgar, interview by author, December 8, 2013, East Hampton.

1079

Edgar, Club Without Walls, 10; Natalie Edgar, interview by author, December 8, 2013.

1080

Stevens and Swan, De Kooning, 224–225; Ashton, The New York School, 168; Dorfman, Out of the Picture, 61.

1081

Oral history interview with Peter Agostini, AAA-SI; Edgar, Club Without Walls, 96.

1082

Gruen, The Party’s Over Now, 234; oral history interview with Herman Cherry, May 8, 1989–March 19, 1992, AAA-SI; Edgar, Club Without Walls, 96.

1083

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 271.

1084

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 271; Stevens and Swan, De Kooning, 271.

1085

Elaine de Kooning, “Franz Kline Memorial Exhibition”, 11–12; Wetzsteon, Republic of Dreams, 544; Dore Ashton, interview by author; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 38–39; Harry Gaugh, Franz Kline, 72.

1086

Elaine de Kooning, “Franz Kline Memorial Exhibition”, 9; Conrad Marca-Relli, interview by Elizabeth Zogbaum, 1975, Elisabeth Zogbaum Papers on Franz Kline, Box 1, AAA-SI; Gaugh, Franz Kline, 68. Клайн однажды сказал своей жене Элизабет: «Я всегда чувствовал, что похож на клоуна и что моя жизнь может сложиться как трагедия, трагедия клоуна».

1087

B. H. Friedman, Dictionary of American Biography draft on Franz Kline, Elisabeth Zogbaum Papers on Franz Kline, Box 1, AAA-SI; Gaugh, Franz Kline, 13.

1088

Elizabeth Zogbaum, notes on Franz Kline, n.d., Elisabeth Zogbaum Papers on Franz Kline, Box 1, AAA-SI.

1089

Gruen, The Party’s Over Now, 272.

1090

Elizabeth Zogbaum, notes on Franz Kline, n.d., Elisabeth Zogbaum Papers on Franz Kline, Box 1, AAA-SI; Dorfman, Out of the Picture, 64.

1091

Gaugh, Franz Kline, 42–43.

1092

Elaine de Kooning, “Franz Kline Memorial Exhibition”, 11–12, 14–15; Gaugh, Franz Kline, 43; Philip Pavia, interview by John Gruen, AAA-SI, 38–39.

1093

Gaugh, Franz Kline, 164; Barrett, The Truants, 140–41.

1094

Frank O’Hara, “Franz Kline Talking”, 64.

1095

Matossian, Black Angel, 373–374, 379–380; Peyton Boswell, “Revolt of the Critics”, n.p.

1096

Matossian, Black Angel, 399–401; oral history interview with Fritz Bultman, AAA-SI.

1097

Matossian, Black Angel, 402–403, 407–409, 425, 429.

1098

Matossian, Black Angel, 429, 451–452.

1099

Matossian, Black Angel, 439.

1100

Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 23–24.

1101

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 9; De Kooning at the Whitney, videotape courtesy LTV, Inc.

1102

Ellen G. Landau, ed., Reading Abstract Expressionism, 156.

1103

Perl, New Art City, 159; Seitz, Abstract Expressionist Painting in America, 109; Arnold Hauser, The Social History of Art, vol. 3, Rococo, Classicism and Romanticism, 156–166. Хаузер описывает период романтизма времен Французской революции как «истинное начало современного искусства». Работа художника стала актом самовыражения, а не создания того, что может понравиться обществу. Причем в этом акте творец исходил из своего переживания истории здесь-и-сейчас. О представителях романтизма Хаузер говорил, что, по их убеждению, «чем сильнее и страшнее хаос, тем ярче воссияет звезда, которая, как все надеются, из него возникнет».

1104

Beauvoir, America Day by Day, 36.

1105

John Ferren, “Epitaph for an Avant-Garde”, 25.

1106

Ashton, The Life and Times of the New York School, 60.

1107

Seitz, Abstract Expressionist Painting in America, xii – xiii, 115, 132.

1108

Hess, Abstract Painting, 63.

1109

Ferren, “Epitaph for an Avant-Garde”, 25.

1110

Seitz, Abstract Expressionist Painting in America, 166.

1111

Seitz, Abstract Expressionist Painting in America, 132.

1112

David Anfam, Abstract Expressionism, 107.

1113

Marquis, Alfred H. Barr, Jr., 242.

1114

Diggins, The Proud Decades, 61, 63, 73.

1115

Barton J. Bernstein, ed., Towards a New Past, 356.

1116

Daniel Catton Rich, “Freedom of the Brush” 50.

1117

Marquis, Art Czar, 106; Catton Rich, “Freedom of the Brush”, 5.

1118

Catton Rich, “Freedom of the Brush”, 50; Ashton, The New York School, 207.

1119

Catton Rich, “Freedom of the Brush”, 50.

1120

David Caute, The Great Fear, 36–37; Miller and Nowak, The Fifties, 25.

1121

Lehmann-Haupt, Art Under a Dictatorship, 239–240; Diggins, The Proud Decades, 236.

1122

Catton Rich, Freedom of the Brush, 51.

1123

Anfam, Abstract Expressionism, 106; Diggins, The Proud Decades, 141; Michael Davidson, Guys Like Us, 56. Первой тайной миссией ЦРУ было вмешательство в Иране, нацеленное на возвращение к власти шаха, свергнутого в результате националистического переворота.

1124

Caute, The Great Fear, 26–27, 90, 488, 515. К концу расследования в отношении сочувствующих коммунистам в Голливуде около 250 человек оказались в черном списке и еще 100 – в «сером».

1125

Diggins, The Proud Decades, 161; Miller and Nowak, The Fifties, 26; Zinn, A People’s History, 429, Caute, The Great Fear, 28.

1126

Miller and Nowak, The Fifties, 25–26; Nancy Jachec, The Philosophy and Politics of Abstract Expressionism, 39; Polcari, Abstract Expressionism, 325; Barrett, The Truants, 114; Timothy Snyder, “Hitler Versus Stalin: Who Killed More?” New York Review of Books, March 10, 2011, www.nybooks.com/articles/2011/03/10/hitler-vs-stalin-who-killed-more; Clements, Prosperity, Depression and the New Deal, 231; Diggins, The Proud Decades, 73, 76, 101; Caute, The Great Fear, 29–31; Zinn, A People’s History, 417–418; Chafe, The American Woman, 190. Забастовки во время войны (14 тыс. стачек на промышленных предприятиях – больше, чем в любой другой сопоставимый период в истории США) начались главным образом из-за того, что огромные прибыли компаний никак не отразились на зарплате рабочих.

1127

Beauvoir, America Day by Day, 51.

1128

Gilbert, The Second World War, 733.

1129

KZ‐ KAMPFKUNST Boris Lurie: NO!ART, 103–104; Doris Aach, interview by author.

1130

Larkin, Art and Life in America, 481; Ashton, The Life and Times of the New York School, 177.

1131

Oral history interview with Peter Agostini, AAA-SI.

1132

Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 103; Dorfman, Out of the Picture, 65; oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI.

1133

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI. Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 6–7. Резник говорил, что решение использовать меньше материалов также было реакцией на войну «После войны вся эта чушь о долговечности и тому подобном канула в небытие», – утверждал он.

1134

Stevens and Swan, De Kooning, 244–245; Elaine de Kooning, interview by Charles Hayes, 6.

1135

Harold Rosenberg, “Introduction to Modern American Painters”, 75.

1136

John O’Brian, ed., Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism, vol. 2, Arrogant Purpose, 1945–1949, 166–167, 169–170.

1137

Marquis, Art Czar, 107–108.

1138

Naifeh and Smith , Jackson Pollock, 552.

1139

Фраза из книги: Frank O’Hara, Jackson Pollock, 22.

1140

Solomon, Jackson Pollock, 178.

1141

Malina, The Diaries of Judith Malina, 15.

1142

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 553.

1143

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 556–557.

1144

Solomon, Jackson Pollock, 178–179.

1145

Kuh, The Artist’s Voice, 81.

1146

Maurice Merleau-Ponty, “Cezanne’s Doubt”, 464.

1147

Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 880n.

1148

Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 5; Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC; Lee Krasner, interview by Barbara Rose, 1972, AAA-SI, 6.

1149

Lee Krasner, interview by Emily Wasserman, AAA-SISI, 3.

1150

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, June 27, 1978, GRI, 5.

1151

Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 6.

1152

Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 6.

1153

Varnadoe and Karmel, Jackson Pollock, 48.

1154

Oral history interview with Lee Krasner, 1972, AAA-SI; Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 41; Glueck, “Scenes from a Marriage”, 61.

1155

Sandler, A Sweeper Up After Artists, 93–94.

1156

George McNeil, interview by Jack Taylor.

1157

Edgar, Club Without Walls, 67.

1158

Gibson, Abstract Expressionism, 22.

1159

Oral history interview with Betty Parsons, June 4–9, 1969, AAA-SI.

1160

Hall, Betty Parsons, 90.

1161

Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 59–60.

1162

Elaine de Kooning, “A Stroke of Genius”, 38.

1163

Alcopley, interview by Jack Taylor.

1164

Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 59.

1165

Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 60; Thomas B. Hess, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 140. Том Гесс несколько лет спустя сказал: «Поллока ругали те критики, которые совершенно не были готовы к его подходу и все еще испытывали большие трудности с Матиссом 1920-х гг.»

1166

Karmel, Jackson Pollock: Interviews, Articles, and Reviews, 59; Hall, Betty Parsons, 92.

1167

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 555.

1168

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 558; Lee Krasner: An Interview with Kate Horsfield, videotape courtesy PKHSC.

1169

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 557; Potter, To a Violent Grave, 93.

1170

Potter, To a Violent Grave, 93–94; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 558.

1171

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 557; Levin, Lee Krasner, 249.

1172

Lee Krasner, interview by Barbara Rose, June 27, 1978, GRI, 6.

1173

Krasner, Pollock, unpublished, undated notes, Series 1.3, Box 2, Folder 41, Jackson Pollock and Lee Krasner Papers, AAA-SI, 6.

1174

Oral history interview with Esteban Vicente, AAA-SI.

1175

Thomas B. Hess, interview by Barbaralee Diamonstein, provided by Dr. Barbaralee Diamonstein-Spielvogel, interviewer and author, from Inside New York’s Art World, 142.

1176

George McNeil, interview by Jack Taylor.

1177

O’Hara, Robert Motherwell, 54.

1178

Lieber, Reflections in the Studio, 30.

1179

Luke Luyckx, telephone interview with author.

1180

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 9.

1181

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 5; Renée Arb, “They’re Painting Their Way”, 81. Художник Клиффорд Райт также был упомянут в статье Harper's Jr. Bazaar.

1182

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 10; Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 13.

1183

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 10; Ernestine Lassaw, e-mail to author via Denise Lassaw, January 20, 2014.

1184

Natalie Edgar, interview by author, January 20, 2014.

1185

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 270; Cateforis, “Willem de Kooning’s Women of the 1950s”, 96; John Russell, “Thomas Hess, Art Expert, Dies”, B2; Marquis, Art Czar, 134; Natalie Edgar, interview by author, January 20, 2014, and December 8, 2013.

1186

Natalie Edgar, interview by author, January 20, 2014; Elizabeth Baker, interview by author; David Frankfurter, e-mail to author, May 18, 2017.

1187

Elizabeth Baker, interview by author; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 270; Friedman, Energy Made Visible, 61; Marquis, The Art Biz, 114. В 1944 г. Гесс купил картину Поллока в галерее Пегги Гуггенхайм. Эдит Шлосс говорила, что у Тома «убийственный инстинкт на Настоящее».

1188

Russell, “Thomas Hess, Art Expert, Dies”, B2; Natalie Edgar, interview by author, January 20, 2014; Elizabeth Baker, interview by author; Elizabeth Baker, telephone interview by author; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 270.

1189

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 10.

1190

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 4.

1191

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 4.

1192

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 4A, Aesthetics Research Archive; Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 11; Philip Pavia, interview by Jack Taylor.

1193

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 4A, Aesthetics Research Archive, Boston University.

1194

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 4A, Aesthetics Research Archive, Boston University; Kleeblatt, Action/Abstraction, 216; Sandler, Abstract Expressionism, 31; Carl Gustav Jung, Modern Man in Search of a Soul, 169. Юнгианцы среди художников видели схожие образы, возникавшие по обе стороны Атлантики, когда в дело вступало коллективное подсознательное, о котором говорил Юнг. Он утверждал: «Всякий раз, когда коллективное бессознательное становится жизненным опытом и влияет на осознанную оценку эпохи, это событие является творческим актом, важным для всех, кто в это время живет. Произведение искусства, которое содержит этот опыт, можно со всеми основаниями назвать посланием будущим поколениям».

1195

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 13; Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 11; O’Brian , Clement Greenberg: The Collected Essays and Criticism, 2:207; Kleeblatt, Action /Abstraction, 216.

1196

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 13.

1197

Doris Aach, interview by author.

1198

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 7.

1199

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 13.

1200

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 5; Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 12.

1201

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 7; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 11; Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 3.

1202

Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 11.

1203

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 9.

1204

Gruen, The Party’s Over Now, 217.

1205

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 290; Edgar, Club Without Walls, 107; Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 195.

1206

Rubenfeld, Clement Greenberg, 174; Doris Aach, interview by author; Herman Cherry, interview by Jack Taylor.

1207

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 270.

1208

Stevens and Swan, De Kooning, 251.

1209

Hess, Willem de Kooning (1968), 72.

1210

Stevens and Swan, De Kooning, 251–253; Anfam, Abstract Expressionism, 131.

1211

Gruen, The Party’s Over Now, 214–215; Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 44; Elaine de Kooning, interview by Antonina Zara, 10; Stevens and Swan , De Kooning, 252. Чарли был истощен не меньше, чем художники, чьи работы составили экспозицию; он даже спал в своей галерее.

1212

Edgar, Club Without Walls, 69.

1213

William Corbett, “But Here’s a Funny Story”, 49; Stevens and Swan, De Kooning, 252; Clement Greenberg, “Art”, The Nation, April 24, 1948, 448.

1214

James Lord, Giacometti, 287.

1215

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352; Stevens and Swan, De Kooning, 251.

1216

Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 5.

1217

Elaine de Kooning and Slivka, Elaine de Kooning, 215; Elaine de Kooning, “A Stroke of Genius”, 37; Coppet and Jones, The Art Dealers, 82–83.

1218

Coppet and Jones, The Art Dealers, 84; Marquis, The Art Biz, 218.

1219

Leo Castelli, interview by Dodie Kazanjian, AAA-SI 4, 6; oral history interview with Leo Castelli, July 1969, AAA-SI; Coppet and Jones, The Art Dealers, 83–84; Marquis, The Art Biz, 219.

1220

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 6; Harrison and Denne, Hamptons Bohemia, 79.

1221

Solomon, Jackson Pollock, 184.

1222

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 560.

1223

Lieber, Reflections in the Studio, 30, 122n; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 558–559; Herrera, Arshile Gorky, 388–389; Matossian, Black Angel, 373.

1224

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 558–559.

1225

Herrera, Arshile Gorky, 388–89; Matossian, Black Angel, 373.

1226

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 559.

1227

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 6.

1228

Levin, Lee Krasner, 251; Hall and Corrington Wykes, Anecdotes of Modern Art, 205. Решение художницы использовать собственное имя, а не имя ее знаменитого мужа было трудным. Независимо от того, провозглашала ли женщина свою самостоятельность или принимала условия брака, мир искусства все равно считал ее «миссис» и, следовательно, существом низшего порядка. Джорджия О’Киф, выйдя замуж за фотографа Альфреда Стиглица, говорила людям, осмелившимся назвать ее миссис Стиглиц: «Меня зовут Джорджия О’Киф… Были времена, когда мне приходилось отстаивать свое имя, но я всегда держалась за него зубами. Я хочу получать то, чего я добилась своими силами».

1229

Ernestine Lassaw, interview by author.

1230

Lionel Trilling, The Liberal Imagination, 224; Dingwall, The American Woman, 126.

1231

Trilling, The Liberal Imagination, 229; Partisan Review 15, no. 4 (April 1948), courtesy Helen Harrison, Pollock-Krasner House and Study Center, East Hampton, New York.

1232

Gavin Butts, Between You and Me, 33; Diggins, The Proud Decades, 205–206. Отчет Кинси породил в обществе негативную реакцию в отношении геев, в результате чего права и свободы, которыми они пользовались сразу после войны, были сильно урезаны. Некоторые авторы предполагают, что этот отчет способствовал рвению, с которой противники коммунистов и сочувствующих им стали преследовать и геев.

1233

Gavin Butts, Between You and Me, 33; Diggins, The Proud Decades, 205–206. Отчет Кинси породил в обществе негативную реакцию в отношении геев, в результате чего права и свободы, которыми они пользовались сразу после войны, были сильно урезаны. Некоторые авторы предполагают, что этот отчет способствовал рвению, с которой противники коммунистов и сочувствующих им стали преследовать и геев.

1234

Lionel Trilling, “Sex and Science: The Kinsey Report”, 478.

1235

Levin, Lee Krasner, 253.

1236

Stevens and Swan, De Kooning, 156.

1237

Excerpt from “Remembering Jackson Pollock: A Dialogue of His Friends”, at the Museum of Modern Art in November 1998, reprinted in Landau et al., Mercedes Matter, 73n94; Levin, Lee Krasner, 252.

1238

Francine du Plessix and Cleve Gray, “Who Was Jackson Pollock?”, 53; Friedman, Jackson Pollock: Energy Made Visible, 89; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 87–89. Архитектор и скульптор Тони Смит, с которым Джексон подружился в галерее Бетти, говорил, что Джексон был самым большим пуританином из всех, кого он когда-либо встречал.

1239

Юнг К. Г. Психология и литература // Юнг К. Г., Нойманн Э. Психоанализ и искусство. М.: Рефл-бук; К.: Ваклер, 1998.

1240

Jung, Modern Man in Search of a Soul, 173.

1241

Oral history interview with V. V. Rankine, AAA-SI; Lieber, Reflections in the Studio, 31.

1242

Lieber, Reflections in the Studio, 31.

1243

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352.

1244

Stevens and Swan, De Kooning, 268.

1245

Stevens and Swan, De Kooning, 269.

1246

Ernestine Lassaw, interview by author.

1247

Hall, Elaine and Bill, 38.

1248

Mary Emma Harris, The Arts at Black Mountain College, 146; oral history interview with John Cage, AAA-SI; Barbara Rose, American Painting: The 20th Century, 60.

1249

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352.

1250

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352.

1251

Oral history interview with Elaine de Kooning, AAA-SI.

1252

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352; Stevens and Swan, De Kooning, 256; Harris, The Arts at Black Mountain College, 156.

1253

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352.

1254

Martin Duberman, Black Mountain, 42, 44.

1255

Martin Duberman, Black Mountain, 275.

1256

Martin Duberman, Black Mountain, 42.

1257

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352; Duberman, Black Mountain, 45.

1258

Duberman, Black Mountain, 47, 50.

1259

Duberman, Black Mountain, 53; Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 352.

1260

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 353.

1261

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 353; Vincent Katz, ed., Black Mountain College, 110; Duberman, Black Mountain, 260–261, 282, 292, 295; Harris, The Arts at Black Mountain College, 146, 151; oral history interview with Richard Lippold, AAA-SI; Lieber, Reflections in the Studio, 32.

1262

Oral history interview with Richard Lippold, AAA-SI.

1263

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394; Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 28.

1264

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 353, 394; Stevens and Swan, De Kooning, 145, 258.

1265

Ashton, The New York School, 143, 145; Duberman, Black Mountain, 298.

1266

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 393.

1267

Katz, Black Mountain College, 115; Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 393.

1268

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 353, 393; Harris, The Arts at Black Mountain College, 151.

1269

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 393; Conversations with Artists, Elaine Benson Interviews Elaine de Kooning, videotape courtesy LTV, Inc.

1270

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 393; Duberman, Black Mountain, 297; Conversations with Artists, Elaine Benson Interviews Elaine de Kooning, videotape courtesy LTV.

1271

Schloss, “The Loft Generation”, Edith Schloss Burckhardt Papers, Columbia, 195–96.

1272

Steven Johnson, ed., The New York Schools of Music and the Visual Arts, 118.

1273

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394; Katz, Black Mountain College, 136; Duberman, Black Mountain, 299, 301–303; Harris, The Arts at Black Mountain College, 154–156.

1274

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 353.

1275

Bledsoe, E de K, 28–29; “Elaine de Kooning, Black Mountain Paintings from 1948”, Washburn Gallery, October 1–November 2, 1991. Элен свернула свои картины в рулоны и не смотрела на них до 1985 г. «Если они не ценны чем-то еще, то это явное свидетельство невероятной стойкости красок», – шутила она потом.

1276

Hall, Elaine and Bill, 85; Bledsoe, E de K, 28–30.

1277

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 27.

1278

Elaine de Kooning, interview by Minna Daniels, 28.

1279

Lieber, Reflections in the Studio, 32. Одни очевидцы узнали об этом из письма Чарли Игана, а другие – от невестки Горки В.В. Ранкин или из газет.

1280

Oral history interview with Irving Block, AAA-SI.

1281

James Brooks, interview by Jack Taylor.

1282

David Hare, interview by Jack Taylor.

1283

Matossian, Black Angel, 425–429; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI; Herrera, Arshile Gorky, 600.

1284

Levy, Memoir of an Art Gallery, 248, 252.

1285

John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI.

1286

Matossian, Black Angel, 453; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI.

1287

Matossian , Black Angel, 472.

1288

Matossian , Black Angel, 455; Levy, Memoir of an Art Gallery, 287–288.

1289

Matossian, Black Angel, 455–456; Levy, Memoir of an Art Gallery, 289–291.

1290

Matossian, Black Angel, 456–457.

1291

Matossian, Black Angel, 457–460; Levy, Memoir of an Art Gallery, 287–288.

1292

Matossian, Black Angel, 458.

1293

Levy, Memoir of an Art Gallery, 287.

1294

Matossian, Black Angel, 459–460, 463; Herrera, Arshile Gorky, 601.

1295

Matossian, Black Angel, 464, 467.

1296

Matossian, Black Angel, 466–467; Herrera, Arshile Gorky, 605–6.

1297

Matossian, Black Angel, 474; Herrera, Arshile Gorky, 611; Levy, Memoir of an Art Gallery, 293.

1298

Levy, Memoir of an Art Gallery, 294–295; Herrera, Arshile Gorky, 611.

1299

Matossian , Black Angel, 475, 488; Herrera, Arshile Gorky, 612. Леви устроил показ работ Горки, а затем, преследуемый чувством вины, навсегда закрыл свою галерею.

1300

Passlof, “The 30s Painting in New York”, Pat Passlof Papers, AAA-SI.

1301

Pat Passlof, “Willem de Kooning on his Eighty-Fifth Birthday”, 229; Stevens and Swan, De Kooning, 261–262; Lieber, Reflections in the Studio, 32.

1302

Stevens and Swan, De Kooning, 261–262.

1303

Elaine de Kooning, “Two Americans in Action”, 174.

1304

Passlof, “Willem de Kooning on his Eighty-Fifth Birthday”, 229; Stevens and Swan, De Kooning, 263.

1305

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394.

1306

Stevens and Swan, De Kooning, 263; Passlof, “Willem de Kooning on his Eighty-Fifth Birthday”, 229; Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394.

1307

Edvard Lieber, e-mail to author, August 20, 2015; unidentified magazine clipping, Box 1/1, Folder 2, Thomas B. Hess/Willem de Kooning Papers, MOMA, 71; Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394; Stevens and Swan, De Kooning, 262; Duberman, Black Mountain, 304.

1308

Elaine de Kooning, interview by John Gruen, AAA-SI, 6; Duberman, Black Mountain, 297, 298.

1309

Elaine de Kooning, “De Kooning Memories”, 394.

1310

Stevens and Swan, De Kooning, 271–272.

1311

Stevens and Swan, De Kooning, 272.

1312

Stevens and Swan, De Kooning, 240.

1313

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI; Edgar, Club Without Walls, 69; Albert Parry, Garrets and Pretenders, 364; Dorfman, Out of the Picture, 29; Barrett, The Truants, 144.

1314

Oral history interview with Milton Resnick, AAA-SI; Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 99.

1315

Edgar, Club Without Walls, 69; Elaine de Kooning, interview by Arthur Tobier, 4; Passlof, “Willem de Kooning on his Eighty-Fifth Birthday”, 229; “Pat Passlof, Biography”, http://resnickpasslof.org/the-artists/pat-passlof.

1316

Edgar, Club Without Walls, 69; oral history interview with Al Held, AAA-SI. Хелд говорил, что молодым художникам Десятая улица казалась «страной чудес… Там все занимались творчеством».

1317

Stahr, The Social Relations of Abstract Expressionism, 100.

1318

Rivers, What Did I Do?, 10–11, 75–76; Elaine de Kooning, interview by Amei Wallach, 13.

1319

Rivers, What Did I Do?, 76; George Ortman, New York Artists Equity Association 55th Anniversary Journal, 52. В 1954 г. Ортман рассказывал, как поздравлял Билла де Кунинга с выставкой у Сидни Джениса. Он добавил, что видел, как продалось несколько картин Билла. «Да, – сказал де Кунинг, выглядевший смущенным. – Должно быть, я сделал что-то не так».

1320

Mills, “The Powerless People”, 68.

1321

Ashton, The New York School, 160.

1322

Clement Greenberg, “The Situation at the Moment”, 82–83.

1323

Rivers, What Did I Do?, 180

1324

Ashton, The New York School, 161.

1325

Название на английском было Institute of Modern Art, а стало – Institute of Contemporary Art.

1326

Mary Lee Corlett, “Jackson Pollock: American Culture, the Media and the Myth”, 80–81, 83–84; Solomon, Jackson Pollock, 186–87.

1327

Solomon , Jackson Pollock, 187; “Critics Denounced by Artists’ Group, New York Times, May 6, 1948, 26.

1328

“A Life Roundtable on Modern Art”, 56, 62, 63; Rubenfeld, Clement Greenberg, 107. Дискуссия сосредоточилась главным образом на европейском современном искусстве накануне Второй мировой войны.

1329

Life 25, no. 15 (October 11, 1948): 52, 62–63, 72–73.

1330

Flam et al., Robert Motherwell, 195; Robert Motherwell, interview by Jack Taylor; AnnaLee Newman, interview by Dodie Kazanjian, AAA-SI.

1331

Mercedes Matter, interview by Sigmund Koch, Tape 1B, Aesthetics Research Archive; Robert Motherwell, interview by Jack Taylor.

1332

Oral history interview with David Hare, AAA-SI; oral history interview with Philip Pavia, AAA-SI, 9.

1333

Robert Coates, “The Art Galleries: Abroad and at Home”, 83–84.

1334

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 569–570.

1335

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 569; John Bernard Myers, interview by Barbara Rose, audiotape, March 12, 1968, Series V, Box 13, R3, GRI. Джон Майерс говорил, что Поллок не был ни донжуаном, ни бабником. Некоторые женщины сами бросались на него, но он «велел им проваливать».

1336

May Tabak Rosenberg, interview by Jeffrey Potter, audiotape courtesy PKHSC.

1337

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 569.

1338

Gruen, The Party’s Over Now, 231; Plessix and Gray, “Who Was Jackson Pollock?”, 51.

1339

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 106; Levin, Lee Krasner, 253–254; Lee Krasner, “Little Image Paintings”, iv.

1340

Malina, The Diaries of Judith Malina, 54.

1341

Landau, Lee Krasner: A Catalogue Raisonné, 106; Landau, “Lee Krasner’s Early Career, Part Two”, 83; Levin, Lee Krasner, 254–255.

1342

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 571, 575.

1343

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 576.

1344

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 576.

1345

Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 576.

1346

Lori Rotskoff, Love on the Rocks, 61–62, 64–65.

1347

Potter, To a Violent Grave, 102; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 576–577; Solomon, Jackson Pollock, 189. Вдова Хеллера отрицала, что ее муж давал Поллоку транквилизаторы. По ее словам, врач просто относился к Джексону с большим «сочувствием».

1348

Solomon, Jackson Pollock, 189; Potter, To a Violent Grave, 102; Naifeh and Smith, Jackson Pollock, 577.

1349

Potter, To a Violent Grave, 102.

1350

Potter, To a Violent Grave, 102.

1351

Malina, The Diaries of Judith Malina, 32–33; Caute, The Great Fear, 31.

1352

Malina, The Diaries of Judith Malina, 51.

1353

David Halberstam, The Fifties, 15.

1354

David Halberstam, The Fifties, 12, 15; Malina, The Diaries of Judith Malina, 49; Caute, The Great Fear, 163–164, 187.

1355

Halberstam, The Fifties, 11; Caute, The Great Fear, 58–59; Diggins, The Proud Decades, 112.

1356

Brogan, The Penguin History of the United States, 595–96; Halberstam, The Fifties, 180; Miller and Nowak, The Fifties, 344. В 1946 г. в США было 7000 телевизоров. Четыре года спустя, в 1950 г., их стало уже 4,4 млн, а к 1956 г. американцы покупали по 20 тыс. телевизоров в день. По словам Хальберштама, появление телевизора сделало общество чрезвычайно однородным. Так, «исследования показали, что, когда шла популярная телепередача, смыв туалетов во множестве конкретных мест, словно по сигналу, срабатывал одновременно: в основном во время рекламных роликов или уже после завершения программы».

1357

Malina, The Diaries of Judith Malina, 59–60.

1358

Diggins, The Proud Decades, 108–9.

1359

Diggins, The Proud Decades, 181–183; Miller and Nowak, The Fifties, 133–134, 136.

1360

Robert Motherwell, “The Modern Painter’s World”, 10; Sandler, Abstract Expressionism, 26. Сэндлер полагал, что художники позволяли своим полотнам выглядеть «незаконченными» отчасти для того, чтобы противостоять – если не нарушать их – порядкам среднего класса, для которого они, в свою очередь, были чужими.

1361

Corlett, “Jackson Pollock: American Culture, the Media and the Myth”, 78.

1362

Барбер С. Антонен Арто. Взрывы и бомбы. Кричащая плоть. М.: Издание книжного магазина «Циолковский», 2016.

1363

Antonin Artaud, “The Duty”, https://www.babelio.com/auteur/Antonin-Artaud/2204/citations.

1364

Richard H. Parke, “New Snow in Sight as City Digs Out”, New York Times, December 21, 1948, 1; Musa Mayer, Night Studio, 69.

Content

Мэри Габриэль
Женщины Девятой улицы. Том 1
Ли Краснер, Элен де Кунинг, Грейс Хартиган, Джоан Митчелл и Хелен Франкенталер: пять художниц и движение, изменившее современное искусство

Введение

Пролог. Выставка на Девятой улице, май 1951 года

Часть I. 1928–1948 годы

Ли

Глава 1. Лена, Ленор, Ли

Глава 2. Шторм надвигается

Глава 3. Конец начала

Элен

Глава 4. Дочь Мари Кэтрин Мэри Эллен О’Брайен Фрид

Глава 5. Маэстро и Элен

Искусство и война

Глава 6. Художники-беглецы

Глава 7. Это война, вездесущая и бесконечная

Глава 8. Челси

Глава 9. Интеллектуальная оккупация

Глава 10. На одной волне

Глава 11. Слепящий свет, часть I

Глава 12. Слепящий свет, часть II

Поворотный момент

Глава 13. 1919-й вернулся!

Глава 14. Пробуждение

Глава 15. Вместе и врозь

Глава 16. «Проклятые художники»

Глава 17. Лирика отчаяния

Глава 18. В Царство святых наведывается смерть

Глава 19. Новая Аркадия

Библиография

Благодарности за предоставление авторских прав и разрешений

Об авторе

Эту книгу хорошо дополняют:

Примечания