Н. В. Переяслов

«Дело» Нарбута-Колченогого

© Переяслов Н. В., 2017

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2017

* * *

Владимир Иванович Нарбут (1888-1938) был одним из шести выдающихся поэтов-акмеистов, эпизоды из жизни которого воссоздал в своей знаменитой книге «Алмазный мой венец» Валентин Катаев, присвоивший ему прозвище «колченогий». Для этого прозвища действительно имелись основания, так как в молодости Нарбут потерял правую пятку, из-за чего потом постоянно хромал, а кроме того, его однажды расстреливали, он получил четыре пулевых ранения и несколько штыковых ударов, лишился кисти левой руки, сидел в белогвардейской тюрьме и всю жизнь заикался. И, тем не менее, он издал 12 книг оригинальных стихов, занимал высокие руководящие должности, писал удивительные баллады, прикоснулся к настоящей сказочной любви, а в 1930-е годы был по доносу исключён из партии, арестован, отправлен в Магадан и расстрелян.

Сегодня имя Владимира Нарбута начинает возвращаться на широкие поэтические площадки и это буквально взрывает сознание читателей России, впервые открывающих для себя его потрясающую судьбу и удивительные поэтические произведения.

«Меня занимает человек-поэт… Хочу рассказать о человеке, о времени, в котором он жил… Знаю номер его телефона: 950, телефона из восемнадцатого года… И почти ничего не знаю о человеке… Он ускользает от нас… Может, кто-то другой пройдёт по следам Нарбута. Поставлю для него вехи…»

АЛЕКСАНДР КРЮКОВ, г. Воронеж.

Пролог

Имя необыкновенного поэта-акмеиста Владимира Нарбута, которое в течение сорока лет после своего расстрела пребывало в абсолютном забвении, неожиданно вынырнуло на свет в 1978 году, благодаря известному писателю Валентину Катаеву, опубликовавшему в журнале «Новый мир» свою уникальную книгу «Алмазный мой венец», получившую от критиков и читателей жанр «мемуарного романа-загадки», «романа-кроссворда», «романа с ключом», «книги памяти» или же «автобиографического романа-памфлета», в котором все персонажи были зашифрованы и выступали под оригинальными прозвищами-масками, а сам Нарбут был выведен под прозвищем – колченогий.

На фоне полуфантастической галереи самых необыкновенных персонажей этой удивительной книги Валентин Петрович Катаев дал Нарбуту один из самых впечатляющих, тревожащих и ярких образов, портрет который забыть уже было невозможно. Фигура его осталась в памяти у всех, кто однажды прочитал эту книгу и встретился с образом демонического персонажа, руководившего сначала одесскими, а позднее и московскими книжными издательствами.

«Он принадлежал к руководящей партийной головке города и в общественном отношении для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда, – писал в мемуарной повести «Алмазный мой венец» Валентин Катаев. – Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти. У него были диктаторские замашки, и своё учреждение он держал в ежовых рукавицах.

Но самое удивительное заключалось в том, что он был поэт, причём не какой-нибудь провинциальный дилетант, графоман, а настоящий, известный ещё до революции столичный поэт из группы акмеистов ‹…›, автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя», которая при старом режиме была сожжена как кощунственная по решению святейшего синода.

Это прибавляло к его личности нечто демоническое».

Владимир Нарбут – хромой, бритый наголо человек, поэт со страшной судьбой, который слыл демонической фигурой. Потомственный черниговский дворянин стал анархистом-эсером. Он был однажды приговорен к расстрелу, но его спасла красная конница. «Колченогий», как назвали его, был одним из крупнейших поэтов начала века.

Многие считают, что Булгаков написал с него образ своего Воланда. Когда он входил в помещение, всем там становилось не по себе. Публичные чтения Нарбута напоминали сеансы чёрной магии. Исчезало в этот момент причудливое его заикание. Вздрагивая и качаясь, он выкидывал строфы, будто кидая в небеса проклятия.

Талантливейший поэт-новатор, один из «шести истинных акмеистов», товарищ Николая Гумилёва, который предрекал ему «одно из самых значительных мест в послесимволической поэзии». Соратник Сергея Городецкого, Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама и Михаила Зенкевича по знаменитому «Цеху поэтов». Прозаик, критик, журналист и редактор, куратор первых радиопередач, общественный и партийный деятель, который за использование украинских слов получил название «Гоголя русской поэзии».

По мнению известного украинского поэта Сергея Шелкового, Нарбут – одна из самых знаковых фигур своего времени. Яркий, ни на кого не похожий поэт, магнетически-сильный творческий характер. Человек, сполна разделивший со своим народом кроваво-крестный путь Руси первой половины минувшего века.

Владимир был настоящим убеждённым коммунистом. Это тот тип коммуниста, что уже давно выродился, и который можно представить себе только по фильмам Григория Чухрая.

Он нисколько не желал считаться со своей инвалидностью: взваливал на себя столько, что не каждому здоровому было под силу.

Но, вместе с тем, говорят, что Нарбут – этот украинский д’Аннунцио – проповедовал аморальность и нигилизм.

По словам исследователя биографии Нарбута – Алексея Владимировича Миронова, «один из тех поэтов, судьба которых таит немало невнятностей. Его жизнь была овеяна мрачными и загадочными легендами, порой фантастически искажавшими реальные факты. Хромота, заикание, демоническая внешность, мелодично-корявые стихи, необычайным образом соединяющие в себе прекрасные и безобразные явления жизни, скандальные истории из области его издательской деятельности, неясные обстоятельства гибели – всё это в сумме порождает образ падшего ангела-поэта, радостно и трагически принимающего мир».

Оставивший после себя двенадцать удивительных книг стихов, которые до сих пор потрясают читателей своим необычным стилем и шокирующими образами, он прошёл невероятный, бурный и драматический путь в литературу, который только сейчас начинается восстанавливаться историками и ценителями русской поэзии. Попробуем и мы пройти вместе с ними шаг за шагом этот, так до сих пор ещё никем до конца и не восстановленный, маршрут, который, точно дорожными знаками, отмечен его неповторимыми и незабываемыми стихами, в которых живыми картинами встаёт его любимая родина – Украина:

Одно влеченье: слышать гам,

чуть прерывающий застой,

бродя всю жизнь по хуторам

Григорием Сковородой.

Не хаты и не антресоль

прельстят, а груши у межи,

где крупной зернью ляжет соль

на ломоть выпеченной ржи.

Здесь, на Глуховщине, прошло его детство, была окончена школа, написались первые стихи, началась активная общественная деятельность. Здесь он перенёс первую тяжёлую операцию, встретил свою раннюю любовь и столкнулся лицом к лицу с приходившей к нему в гости смертью. И эта земля надолго вошла в его душу, оставшись неповторимыми картинами в памяти и запоминающимися украинскими акцентами.

Уничтоженному людоедским режимом вместе с миллионами его соотечественников, Владимиру Нарбуту суждено было однажды восстать из мёртвых. Его стихи, около семи десятков лет не появлявшиеся в советской печати, с начала девяностых годов снова стали достоянием читателей. Его деятельная личность, наделённая редкостным энергетическим даром, оставив заметный след в культурной жизни многих городов России и Украины, продолжает вызывать интерес исследователей и раскрывается в новых аспектах, под новыми углами зрения.

Часть I. Поэт из Нарбутовки

Владимир Иванович Нарбут родился 14 апреля 1888 года в селе Нарбутовка, лежащем в 20 километрах от древнего украинского города Глухова, расположенного на Черниговщине – того самого Глухова, который был увековечен Николаем Васильевичем Гоголем, описывавшим в своих рассказах и повестях ожившие предания казачьей вольницы, вспоившие романтический пафос «Тараса Бульбы»; мелкопоместный быт Нарбутовки – «хутора близ Глухова», весь уклад которого пронизан народными поверьями, «духом Диканьки», выверен по неторопливо-природному, «миргородскому» ритму, сквозь усыпляющую будничность которого прорываются и пугающая метафизика «Страшной мести» и «Вия», а также сабельные высверки ратного прошлого. Это село расположено на берегу реки Яновка, немного выше по течению которой от него находится село Месензовка, а ниже – на расстоянии всего около половины полкилометра – село Зорино. Рядом же, на расстоянии не больше одного километра, проходит железная дорога, на которой стоит станция Холмовка.

Пара столетних елей, три хаты да название Нарбутовка – вот и всё, что осталось на сегодняшний день от фамильного имения древнего казачьего рода Нарбутов, родового гнезда знаменитого графика Георгия Нарбута и его брата, поэта серебряного века Владимира Нарбута.

Это село ведёт своё начало с конца XVII века, когда Глуховская сотня передала эти земли в пожизненное пользование «знатному товарищу украинской сотни» Моисею (Мусию) Нарбуту, который в 1678 году поселился в имении недалеко от города Глухова. В универсале гетмана Мазепы за 1691 год владельцем Нарбутовки упоминается уже сын этого Мусия – «хорунжий сотни глуховской Роман Нарбут».

Дом Нарбутов в Нарбутовке (рис. Г. Нарбута)

Когда-то эта Нарбутовка насчитывала 1200 десятин сельскохозяйственных угодий с пасекой на 150 ульев, туевой аллеей, липовой беседкой и несколько старинных дворцов с видами на водоёмы. Но ко времени рождения здесь в многодетной семье потомственного дворянина Ивана Яковлевича Нарбута и дочери священника Неонилы Николаевны, урождённой Махнович, знаменитых братьев – будущих художника Георгия и поэта Владимира Нарбутов, – хутор был уже весьма захолустным и увядающим поместьем. По рассказам местных историков, в начале XX века здесь проживало ещё 340 человек, ну, а сегодня население Нарбутовки составляет всего семь пенсионеров – три женщины и четверо мужчин, один из которых – 1925 года рождения.

«Мы возвращаемся к истокам, – сказал местный историк Николай Гурец. – В этой местности находился дом отца Георгия и Владимира, обедневшего помещика, у которого были земли вокруг Нарбутовки. Здесь был прекрасный фруктовый сад…»

Нарбуты – древний дворянский род, литовского происхождения, восходящих к XV–XVII векам. Начальная область расселения Нарбутов – это восточная часть Литвы – западная часть Белоруссии. Дворянские роды Нарбутов пользовались такими гербами, как: Трубы, Лис, Задора, Роза, а также Незгода, Стремя.

Одним из самых известных предков Нарбутов является Теодор (или Фёдор) Ефимович Нарбут, родившийся 8 ноября 1784 года в поместье Шавры Лидского округа Виленской губернии (на данный момент – Вороновский район Гродненской области) и умерший 26 октября 1864 года в Вильнюсе. Бывший историк, археолог, инженер, библиофил, одержимый исследователь истории родного края. Его усилиями в первый раз была введена в научный обиход «Хроника Быховца», на сто процентов размещённая им в книжке 1846 года «Pomniki do dziejow litewskich…», которой он дал заглавие летописи, сделал первое описание монумента, а также затронул вопросы, связанные с языком, источниками, составом и временем появления этой хроники.

Герб рода Нарбутов

Но в истории России сохранились имена ещё и других носителей фамилии Нарбут, среди которых значатся русский контр-адмирал, участник обороны Севастополя Фёдор Фёдорович Нарбут (1854-1855), генерал-лейтенант Василий Александрович Нарбут (1846-1917), русский генерал-лейтенант Владислав Андреевич Нарбут (1856-?), русский психиатр, профессор Василий Михайлович Нарбут (1971-1950), русский генерал-майор Владимир Дмитриевич Нарбут (1873-1945), участник Великой Отечественной войны, Герой Советского Союза Борис Станиславович Нарбут (1915-1995) и некоторые другие, оставившие свой след в биографии Отечества.

Не случайно фамилия Нарбут обладает такими фоносемантическими качествами, как Мужественный, Большой, Могучий, Храбрый, Громкий, Грубый, Величественный, Сильный, Простой и Хороший, которые наряду с вышеперечисленными генералами и профессорами способствовали становлению уникального поэта-акмеиста Владимира Ивановича, шокировавшего многих своим поэтическим творчеством, и его брата-художника Георгия, впоследствии выдающегося художника, основоположника украинской графики, который одинаково рисовал и правой, и левой рукой. «С малых лет, сколько себя помню, меня тянуло к рисованию, – вспоминал он впоследствии. – Из-за отсутствия красок, которых я не видел, пока не попал в гимназию, и карандаша, я использовал цветную бумагу: вырезал ножницами и клеил её тестом». Его пальцы были быстры и точны в движениях, взгляд был остр, как бритва, а память работала, как фотоаппарат. Ему не понадобилось академическое образование, его сознание было химерным, как у всякого гениального украинца, родившегося и выросшего в селе. Помимо всего прочего, он ещё иллюстрировал книжки, рисовал деньги и придумал «Азбуку».

Город Глухов и его окрестности оставили глубокие впечатления о первой половине жизни в этих местах Владимира Нарбута. Глухов был тихим уездным городом. Брат Георгий называл его даже «сонным». Ожившие предания казачьей вольницы, вспоившие романтический пафос «Тараса Бульбы»; мелкопоместный быт Нарбутовки – «хутора близ Глухова», весь уклад которого пронизан народными поверьями, «духом Диканьки», выверен по неторопливо-природному, «миргородскому» ритму, сквозь усыпляющую будничность которого прорываются и пугающая метафизика «Страшной мести» и «Вия», и сабельные высверки ратного прошлого – всё это стало частью жизни Владимира, войдя в его душу и поэзию. Малая родина становится «альфой и омегой» его мировоззрения, «Гиппокреной», напитавшей форму и смыслы нарбутовского творчества, внушившей его стилю тот самый «хохлацкий» дух, который позволял критикам сопоставлять Нарбута с самим Гоголем «в русском эпосе». (Не случайно, по-видимому, на пороге его земного конца, уже в другой, советской жизни Владимиру Нарбуту будет предъявлено обвинение именно в «украинском национализме», за что ему придётся расплатиться всей своей судьбой, которая будет оборвана в одном из лагерей Магадана.)

Завораживающий сон «прадедовских затиший», полный героики, мистики и тайны, в младенческую душу Нарбута «кротость робко перелил», напитал её поэзией, способностью чуять, «…как зёрна во тьме растут». По утверждению специалистов в области геральдики, само слово «Нарбут» в латинском написании пишется как Narbutt и имеет древне-прусские корни, что переводится как «семьянин» (хотя в переводе с литовского слово «нарбут» означает – «тот, кто строит»).

Старший брат поэта Георгий в своих автобиографических записках, хранящихся в архиве Киевского государственного музея украинского изобразительного искусства, вспоминал: «Семья наша была довольно большая: у меня было четыре брата и две сестры. Отец мой, мелкий помещик со средними доходами, мало интересовался домашними делами вообще, а детьми в частности, и поэтому нашим дошкольным воспитанием ведала наша мать вместе с учителем соседнего села Яновки – Г. Сальниковым».

Родовитый, но обедневший помещик-однодворец Иван Яковлевич Нарбут (1858-1919) окончил в своё время Киевский университет, но ради пропитания вынужден был служить на мелкой канцелярской должности, а его жена, дочка священника – Неонила Николаевна (1859-1936) – должна была так вести хозяйство, чтобы не только прокормить свою большую семью, но ещё и пополнить её бюджет. Дети Нарбутов росли вместе с сельскими ребятишками и их первым учителем был псаломщик. К нему же, их ближнему соседу, устраивали они свои летние набеги. «То в огород залезем, горох оборвём, то яблоню потрусим, – вспоминал Георгий Нарбут, – за что он кричал: «Ах вы, саранча нарбутовская!..» Однако вскоре и сами помогали матери по хозяйству – сажали цветы, пололи огород».

Лишь благодаря родовому хутору – Нарбутовке – многодетная семья хоть как-то сводила концы с концами. В 1896 году, когда Владимиру было ещё только восемь лет, он и его старший брат Георгий начали учиться в классической гимназии Глухова. И уже тогда, стремясь не обременять собой семью, Владимир начал давать уроки.

Примерно в этом же году он начал довольно сильно заикаться, и с тех пор заикался всегда. Виноват в этом был его собственный отец – Иван Яковлевич, который бездумно устроил над сыном одну очень глупую шутку: «Нарбут заикался всегда. ‹…› Отец неожиданно подкрался к Володе, когда тот рассаживал цветы на клумбе, и сильно напугал его. С тех пор он стал заикаться». Писатель Дмитрий Галковский в своей большой статье «PS-30» написал об этом эпизоде несколько прямее: «Когда ему было два года, отец, польско-украинский дурак, решил пошутить и гаркнул сыну в ухо. Ребёнок остался заикой».

В начале или в середине произносимой им фразы он вдруг начинал спотыкаться и с напряжением повторял: «ото… ото… ото…»

Так что помимо сильного украинского акцента, у Владимира Нарбута появилось ещё и постоянное заикание.

К тому же, его лицо было истоптано оспой.

Правда, от этого беспощадность его суждений ничуть не смягчалась.

«С точки… ото… ото… ритмической, – говорил он при обсуждении чьих-нибудь слабых стихов, – данное стихотворение как бы написано… ото… ото… сельским писарем».

В 1905-1906 годах Владимир перенёс болезнь, следствием которой стала хромота из-за удаления пятки на правой ноге. Говорили, что он наступил босой ступнёй на ржавый гвоздь, и чтобы спасти его от начинающейся гангрены, ему удалили всю правую пятку.

Возникнув в детские годы, духовное и кровное родство, а также общность творческих интересов Георгия и Владимира сильно укрепились с годами. И в Глуховской гимназии, несмотря на разницу в возрасте, братья тоже учились в одном классе. Владимир с ранних лет он увлекался чтением, а Егор – рисованием. Об этом времени он впоследствии вспоминал: «Меня очень заинтересовало при прохождении курса древнеславянского языка, как это в старину писались от руки книги, и я, найдя образец шрифта Остромирова Евангелия, стал пытаться писать по-старинному».

Эти поиски, увлечение Георгия творчеством «ретроспективистов-мирискусников» впоследствии приведут его к созданию замечательных художественных образцов и ныне считающихся шедеврами книжной графики и иллюстрации. Среди них – оформление поэтических книг Владимира Нарбута, и, в частности, первого, говоря современным языком, совместного творческого проекта: поэтической книги «Стихи. Книга I», написанной Владимиром и оформленной Георгием.

Первые стихи Нарбута относятся к 1906 году; одно из лучших его ранних стихотворений – «Бандурист»:

Сидит сивый дед у дороги, играет

Перстами на старой, разбитой бандуре…

И струны рокочут, и струны рыдают,

Как отзвук далёкой затихнувшей бури…

Как отзвуки бури затихнувшей в море,

Как гаснущий ропот валов отревевших –

То горе народное, тёмное горе,

Вспоённое болью в веках поседевших…

Тоска безысходная сердце терзает,

Как чёрная злая, полночная птица…

А струны рокочут и горько рыдают

И звуками скорбную строят темницу…

И сердце, и душу, и вольную волю –

Всё отдал – незрячий – шляхам, да дорогам…

И плачет на старой бандуре про долю,

Про горе народа, забытого Богом.

Получив одновременно в 1906 году аттестаты зрелости (у Георгия аттестат был «покрытый почти одними «трояками», тогда как Владимир закончил гимназию с золотой медалью), братья Нарбуты прямо с глуховской почты отправляют свои прошения о поступлении в Петербургский университет, куда они и были в том же году зачислены без хлопот. Хлопоты им предстояли дома. Отец категорически восстал против учёбы сыновей в столице, и, как вспоминал потом Георгий, «целое лето мне пришлось воевать за право ехать в Петербург… отец ни за что не хотел пускать туда ни меня, ни моего брата Владимира». Однако «как-то покорился», «под влиянием матери, которая молча держалась нашей стороны», так что, в конце концов, после «многих просьб, угроз и ссор», братья всё же отправились в Северную Пальмиру в качестве студентов Петербургского университета. Младший брат, Владимир, учился в нём сначала на математическом факультете, а впоследствии – на факультете восточных языков. Ещё позже, в 1908 году, он перешёл учиться на историко-филологический, но курса на нём так и не окончил. Начал посещать различные семинары, а ещё участвовал в заседаниях «Кружка молодых».

Вл. Нарбут. Гимназист

Летние каникулы он проводил у родителей, подрабатывая репетиторством.

Большой удачей было то, что братья смогли поселиться у художника Ивана Яковлевича Билибина, который сыграл большую роль в становлении их талантов. Позже Владимир посвятит ему своё длинное стихотворение «Тетерева», в котором, точно сыплющаяся с веток за шиворот хвоя, колются искажённые украинизмами и провинциализмами ударения в неправильно поставленных словах – как, например, в слове «дуло», звучащем то как «дуло», то как «в дуле».

Георгий Нарбут, брат Владимира, художник

«Эхо» провинциального и украинского звучания так и останется на всю жизнь раздаваться в поэтическом творчестве Нарбута, и особенно оригинально будет звучать его речь в связи с его заиканием. Фольклорно-сказочные мотивы в творчестве Владимира Нарбута будут обусловлены воздействием его общения с Билибиным. Это он поделился с Владимиром впечатлениями от Соловков, на котором он однажды побывал, показав ему потом свои рисунки с натуры, что помогло Владимиру написать очерк «Соловецкий монастырь», который был напечатан в журнале «Бог в помощь! Беседы», проиллюстрированный его братом Георгием.

В романе «Колодец в небо», выпущенном современной писательницей Еленой Афанасьевой в 2005 году в издательстве Захарова, она с трогательной нежностью описывает первые месяцы и годы пребывания Владимира и Георгия Нарбутов в Петербурге, куда они приехали учиться в университете. Она писала: «По утрам они с братом бежали от билибинского дома вниз, к трамваю на Среднем, и каждый раз, проходя сквозь стайки спешащих на курсы бестужевок, не сговариваясь, облизывали и без того обветренные на осеннем ветру губы. Сердце бежало вперёд ног, а мальчишеское сознание отчего-то прозывало девочек не «бестужевками», а «бестыжевками», хотя ничего более не вяжущегося со словом «бесстыдство», чем те строгие девочки осени 1906 года, и быть не могло.

Одна из ежеутренне встречаемых девочек являлась ему и в самых возвышенных мечтаниях, и в самых низменных порывах. Через год, поселившись уже не у Билибина, а в частном пансионе дородной немки на углу Третьей линии и Большого проспекта, мальчик-студент встретил там Её. Девочка-бестужевка снимала комнатку во втором этаже. Ему же дородная хозяйка отвела комнату на первом, рядом с собственной спальней. И, на перине мадам Пфуль сгорая от стыда и желания своих первых телесных опытов, он, закрывая глаза, представлял себе не толстую немку, а ту тонкую, словно просвеченная холодным осенним светом листва, девушку Ирину.

Осмелев, он пригласил её на поэтический вечер в Тенишевское училище на Моховой, где с Ирины не сводил глаз какой-то элегантный и показавшийся Володе староватым господин совсем не поэтического вида. Ещё через полгода девочка-соседка стала женой этого господина, оказавшегося князем Тенишевым…»

В 1908 году он станет уже довольно широко публиковаться, причём, не только как поэт, но и как прозаик – в периодике наравне со стихами станут появляться его рассказы и этнографические очерки. Такие, как «Сырные дни на Украине», «В Великом посту», «Малороссийские святки».

В 1910 году выходит первый поэтический сборник Владимира Нарбута «Стихи» с пометкой: «1909 – год творчества первый» (Петербург, издательство «Дракон»). Оформил книжку его брат Георгий. В нём было 77 стихотворений, посвящённых вечно звучащим в поэзии темам: любви, разлуке, пейзажам родного края.

Критика встретила этот сборник весьма благосклонно, она не затонула в литературном потоке, её заметили. О ней написал несколько сочувственных слов Валерий Яковлевич Брюсов, заметивший, что: «Г[осподин] Нарбут выгодно отличается от многих других начинающих поэтов… У него есть умение и желание смотреть на мир своими глазами, а не через чужую призму». Благосклонно отозвался об этой книжке также Николай Степанович Гумилёв, который заметил, что: «Неплохое впечатление производит книга Нарбута ‹…› она ярка. В ней есть технические приёмы, которые завлекают читателя (хотя есть и такие, которые расхолаживают), есть меткие характеристики (хоть есть и фальшивые), есть интимность (иногда и ломание). Но как не простить срывов при наличности достижений?..»

Темпераментнее приветствовали книгу «первого года творчества» литературные ровесники Нарбута. «Редко праздник необычного придёт к нам… и безудержная радость охватывает, и громко кричу: «Не уходите, нельзя пройти мимо», – прямо-таки восклицал в журнале «Gaudeamus» студент Семён Р. А ещё через один номер, в том же журнале, напишет о его первой книге стихов, подробно проанализировав в ней поэтику новичка, поэт-символист, теоретик литературы и критик Владимир Алексеевич Пяст. Кажется, ничего ещё нет в этой книге от «взрослого» Нарбута, но Пяст умудрился найти в ней некоторые черты из ещё ненаписанных поэтом будущих книг. Он о ней писал: «Поэзия, может быть неуклюжая, так сказать неотёсанная, даже одетая-то не по-городскому, а по-деревенски… И шагу-то ступить не умеет, и высморкаться как следует; и в речь провинциализмы через три на четвёртое пропускает, а ведь вот, всё-таки своеобразная красота и жизнь за всем этим чувствуется»; «Владимиру Нарбуту самый стих даётся с трудом… Но в этой-то замедленности, в этом балласте излишних ударений, и кроется своеобразность ритмической физиономии молодого поэта»; «Г. Нарбут имеет своеобразное представление о месте слов в предложении… А между тем эта неуклюжесть расстановки слов позволяет г. Нарбуту иной раз высказать именно то, что нужно», «всё „своё“, сочное, неуклюжее, но подлинное»; «Владимир Нарбут способен иногда „такое“ сказать, что его прямо-таки попросят вон из салон-вагона… Нда-да! Я думаю, г. Нарбут искренно хотел бы здесь избежать таких… новшеств, да вот не может: они присущи его невесте, поэзии органически…»

Читатели также не остались равнодушными к книге стихов Нарбута, где были ветряки, гаданья, слепцы, вербные святки, сочельники, ярмарки; где был широко воспроизведён быт, но не литературный, а живой.

Уже на первых порах дало себя знать и другое его призвание – Владимир Иванович явился на свет не только поэтом, но и весьма даровитым, деятельным издателем. И сразу же пошёл по обеим стезям. В том же 1910 году он вспоминал: «Наша студенческая литературная братия (отчасти, осколок прежнего „кружка молодых“, отчасти, дальнейшее его развитие) добыла средства для издания своего студенческого журнала»; «редакционная коллегия „Gaudeamus“ (так назывался журнал), в которую попали Розенталь, Воронко ‹…› и я, поручила мне достать стихи у Блока и у тех поэтов, каких он укажет». С этим поручением впервые пришёл к Александру Александровичу Блоку Владимир Нарбут:

«Было Рождество 1910 года, звонкое и сухое петербургское время… А.А. обитал в те дни – во дворе на Галерной, недалеко от „Биржевки“. Пришёл я к нему в воскресенье утром, а засиделся до обеда. Долго толковали мы, кого и как (гонорара у нас почти не полагалось, весь „капитал“-то был что-то около 1000 рублей плюс типографский кредит, а журнал должен был выходить на меловой бумаге с тонивым клише при тираже в 5–8 тысяч) приглашать в сотрудники „Gaudeamus“». Очевидно, Блок серьёзно отнёсся к студенческой затее:

«– Ваш журнал должен быть свежим, молодым. ‹…› – Хорошо было бы, – заметил вдруг, пожевав губами, Блок, – если бы „Гаудеамусу“ удалось выцарапать рассказ у Аверченко. Прекрасные рассказы у него, настоящие. Думаю, что Аверченко самый лучший сейчас русский писатель. Вы не гонитесь за эстетикой, а вот Гоголя нового найдите. А то – очень уж скучно».

Но юные издатели журнала прислушались не ко всем советам мастера: «Всей коллегией мы, помнится, навестили Блока два раза. И Александр Александрович не особенно одобрял наш „Гаудеамус“, плывший по морю символизма на полных парусах».

19 марта 1911 года Нарбут писал Брюсову: «Позвольте выразить Вам душевную благодарность всей редакции за внимание, оказанное Вами «Gaudeamus’у». Мы приложим все силы, чтобы поставить наш орган на должную высоту: будем бороться с рутиной, шаблоном и улицей, и – никогда не сольёмся с ею: лучше – смерть издания, чем войти в русло такого литературного течения…»

Предсказанный в этом письме финал скоро наступил – 5 апреля 1911 года Нарбут сообщил Кузмину: «Вчера на нашем заседании окончательно выяснилось, что прежнее ведение «Gaudeamus’а» невозможно: издатель предложил такие условия, на которые я никак не мог согласиться… Посему пасхальный (вообще очень беспорядочный) номер будет последним, вышедшим под бывшей редакцией. Из стихов, что было лучшего и набранного, я вместил всё в этот последний номер».

Журнал просуществовал меньше года. То ли прогорел, то ли проспорил себя в недрах редколлегии (в её прощальной вежливой перепалке с издателем обе стороны выставляют ту и другую причины). Но он был еженедельным. Всё-таки вышло 11 номеров. И подписчики «Gaudeamus’а», кроме перевода Блока, прочли много новых стихов, олицетворивших поэзию весны 1911 года – от Валерия Брюсова и Вячеслава Иванова до Максимилиана Волошина и Георгия Чулкова. «Gaudeamus» вместе с «Аполлоном» открыл читателю Анну Ахматову – первые её публикации прошли в трёх номерах именно этого издания.

Нарбут же публиковал свои стихи в этом журнале регулярно. Но стихи его были уже несколько иными, чем раньше – и похожими, и не похожими на свой «первый год творчества».

Это именно 1911-й год и поставил поворотную веху столбовой дороги русской поэзии. И решительный шаг на этом повороте сделал Владимир Нарбут – для него этот год был очень важным в его творчестве. Вместе с другими молодыми писателями он стал постоянным посетителем поэтического салона Вячеслава Иванова и его же «Академии стиха», которая собиралась в редакции «Аполлона», где старшие символисты оценивали произведения молодых. В октябре 1911 года молодые создали себе «Цех поэтов» по характеру ремесленных гильдий во главе с уже известными Гумилёвым и Городецким – и сюда же вошёл и Владимир Нарбут, сблизившийся с кругом будущего «Цеха» и ставший адептом зарождающихся идей «адамизма» и «акмеизма».

Расцвет литературной деятельности Нарбута совпал с кризисным для поэзии временем – расколом символизма и появлением новых школ – акмеизма и футуризма. Приемля звуковое богатство символистов, акмеисты выступали против «братания с потусторонним миром». И Нарбут, как акмеист, проявляет интерес ко всем явлениям жизни – малым и большим, великим и ничтожным, его стихи всё больше наполнялись изображением отнюдь не высоких переживаний, а самых ординарных явлений жизни, воспроизводимых как бы рембрандтовскими красками.

В эту пору, надо сказать, Владимир откровенно поклоняется Брюсову, он видит в нём мэтра, как и Гумилёв, и робко шлёт ему в «Русскую мысль» свои стихи, прося их напечатать. Он сообщает Валерию Яковлевичу о работе над биографией любимого им поэта Коневского.

В это время он уже довольно много писал и начал публиковаться всё больше и больше. «А с 1911 года, – как зафиксировал он сам, – печатался уже почти во всех столичных газетах и журналах. Попадал в „толстые“ довольно удачно и – без протекции».

Вспоминая свою жизнь в северной столице, поэт Георгий Иванов в своих знаменитых «Петербургских зимах» так описывал свои встречи с начинающим здесь обживаться поэтом из Глухова:

«Поэт Владимир Нарбут ходил бриться к Молле – самому дорогому парикмахеру Петербурга.

Николай Гумилёв

– Зачем же вы туда ходите? Такие деньги, да ещё и бреют как-то странно.

– Гы-ы, – улыбался Нарбут во весь рот. – Гы-ы, действительно, дороговато. Эйн, цвей, дрей – лосьону и одеколону, вот и три рубля. И бреют тоже – ейн, цвей, дрей – чересчур быстро. Рраз – одна щека, рраз – другая. Страшно – как бы носа не отхватили.

– Так зачем же ходите?

Изрытое оспой лицо Нарбута расплывается ещё шире.

– Гы-ы! Они там все по-французски говорят.

– Ну?

– Люблю послушать. Вроде музыки. Красиво и непонятно…

Этот Нарбут был странный человек».

Жил взахлёб. Кутил с купеческим размахом. Бывало, бил зеркала в ресторанах. Стригся у самого дорогого парикмахера Петербурга. Роскошно одевался. И писал стихи. Николай Гумилёв называл самыми талантливыми поэтами Ахматову и Нарбута.

В апреле 1912 года в санкт-петербургской типографии «Наш век» Владимир Иванович Нарбут под маркой «Цеха поэтов» отпечатал свою небольшую поэтическую книжку «Аллилуйя», которая состояла всего лишь из двенадцати необычайно сложных по форме и чрезвычайно эпатажных по содержанию стихотворений. Клише для этой книги были изготовлены цинкографией Голике, причём контуры букв были заимствованы из старой Псалтири, относящейся по времени к началу XVIII века. А клише для обложки было выполнено по набору, сделанному Синодальной типографией.

Поэтическая манера представителя натуралистического крыла акмеизма В. Нарбута ассоциируется подчас с его скандальной репутацией и «вызывающим антиэстетизмом». Его стихи, опубликованные в цеховом журнале акмеистов «Гиперборей», и особенно выход книги «Аллилуйя» были названы «жеребячьим выпадом», который совершил «грубый, нечистоплотный и нарочитый Нарбут».

Вот, например, стихотворение «Лихая тварь» из сборника «Аллилуйя», где речь идёт о ведьме-оборотне, растленной лесовиком:

Крепко ломит в пояснице,

тычет шилом в правый бок:

лесовик кургузый снится

вёрткой девке – лоб намок…

…Ох, кабы не зачастила

по грибы да шляться в лес, –

не прилез бы он, постылый,

полузверь и полубес;

не прижал бы, не облапил,

на постель не поволок.

Поцелует – серый пепел

покрывает смуги щёк…

Аллилуйя. Книга Вл. Нарбута

Тематически баллады Нарбута, собранные во второй книге его стихов, восходят к художественному миру малороссийского фольклора и этнографическому бытописательству в духе жанровых сценок (этнографические очерки о Малороссии он публиковал ещё в 1908 году). Многократно отмечалось влияние на Нарбута ранних «малороссийских» произведений Гоголя. Натуралистичность произведений Нарбута оказывалась в строгом согласии с акмеистическим принципом «адамизма», т. е. «мудрой простоты» художника со «святой невинностью» первобытного человека, созерцающего мир (само название книги Нарбута связано с высказыванием Сергея Городецкого о том, что акмеисты – «новые Адамы», призванные «пропеть жизни и миру аллилуйа»). Но российская цензура не стала вникать в тонкости акмеистической доктрины, а просто обвинила Нарбута в кощунстве и порнографии. Поэтому большая часть тиража книги была конфискована.

Михаил Зенкевич и некоторые другие исследователи полагали, что именно разительное несоответствие церковно-славянского шрифта, которым были набраны стихотворения книги, их кощунственному содержанию повлекло за собой запрещение и изъятие “Аллилуйи”. В одной из своих неопубликованных бесед он вспоминал: «Его “Аллилуйя” конфисковали только за то, что она была напечатана церковно-славянским шрифтом. Ему так нравился церковно-славянский шрифт, что он вот этот церковно-славянский шрифт упросил из синодальной типографии, и туда вот, в “Наш век”, в типографию взяли… И она с титлами, с красным титлом была напечатана… После этого: что такое – “Аллилуйя”? Смотрят, что такое: божественное, должно быть, что-то, а там – херовина какая-то, знаете. После этого её конфисковали. Ну, ничего, потом 80 экземпляров он успел разослать по журналам…»

Поэт Михаил Зенкевич

Большинство критиков приняло книгу «Аллилуйя» в штыки, оценив её «настолько низко, насколько это возможно», и аттестовав стиль Нарбута как «грубый, нечистоплотный и нарочитый». За редкими исключениями, позднейшие суждения о второй книге поэта также сводились к разговору о нарбутовском хулиганстве или – в лучшем случае – о нарбутовском эпатаже бодлеровского толка. Многие писали об авторе «Аллилуйя» как об «акмеисте, специализированном на воспевании “грубой плоти”, подаваемой в нарочито сниженной, эпатирующей, “откровенной” манере, близкой к “эстетике безобразного” французских “проклятых” поэтов и русских футуристов»

Стихи его действительно были в какой-то мере переполнены животной плотскостью и сочностью – хотя, мне кажется, ничуть не безобразной, а просто неприкрытой и перешагнувшей через интеллигентскую стыдливость и не скрывающей тайну интимной близости. Таковым, например, является его стихотворение «Клубника», включённое в сборник «Аллилуйя», в котором воспевается именно тяга к физической близости:

…Тем временем Дуня убрала посуду;

язык соловьиный (за сколько сестерций

помещицей куплен?) притихнул повсюду.

И, шлёпая пятками, девка в запаске,

арбузную грудь напоказ обтянувшей,

вильнула за будку.

Потом – за коляски,

в конюшню – к Егору, дозор обманувши.

И ляжкам пряжистым – чудесно на свитке

паяться и вдруг размыкаться, теряя.

А полдень горячий подобен улитке…

Как видим, Нарбут решительно предпочитает пошловатой двусмысленности стихов своих предшественников – грубую откровенность «нового Адама». Однако поэт на этом не остановился и включил в свою книгу ещё одно стихотворение – «Как махнёт-махнёт – всегда на макогоне», в котором эпатирующая эротическая откровенность доведена до мыслимого предела:

Жалостно проржав, вдруг рушатся на крупы

самок разухабистые жеребцы:

выполаскиваются утроб скорлупы,

слизью склеиваются хвостов концы.

Мощью изойдя в остервенелой случке,

грузнут на копыта… – и т. д.

Поэт Владислав Ходасевич, считавший первую книгу Нарбута «совсем недурным сборником», вторую счёл «более непристойной, чем умной». Литературный наставник Ходасевича этого периода – Валерий Брюсов, похваливший в своё время дебютный сборник поэта – также отозвался об «Аллилуйя» прохладно, сказав, что: «Книжка г. Нарбута содержит несколько стихотворений, в которых желание выдержать “русский” стиль приводит поэта к усердному употреблению слов, в печати обычно избегаемых».

А вот, по мнению Николая Гумилёва, автору «Аллилуйи» в полной мере удалось «выразить своё миросозерцание, свою индивидуальную печаль и индивидуальную радость», и, оценивая поэтический труд Нарбута, он писал: «Показался бы простой кунсткамерой весь этот подбор сильного, земляного, кряжистого словаря, эти малороссийские словечки, неожиданные, иногда нелепые рифмы, грубоватые истории, – писал Гумилёв, – если бы не было стихотворения «Гадалка». В нём объяснение мечты поэта, зачарованной и покорённой обступившей её материей… И в каждом стихотворении мы чувствуем различные проявления того же, земляного злого ведовства, стихийные и чарующие новой и подлинной пленительностью безобразия».

В 1913 году в письме к Анне Ахматовой Гумилёв дал поэзии Нарбута ещё более высокую оценку: «Я совершенно убеждён, что из всей послесимволической поэзии ты да, пожалуй (по-своему), Нарбут окажетесь самыми значительными».

Сходно писал об «Аллилуйя» и второй синдик «Цеха поэтов» Сергей Городецкий: «Акмеистический реализм и ‹…› буйное жизнеутверждение придают всей поэзии Нарбута своеобразную силу. В корявых, но мощных образах заключается истинное противоядие против того вида эстетизма, который служит лишь прикрытием поэтического бессилия». И ещё об этой же книге Нарбута Городецкий писал: «С откровенностью, доходящей в неудачных местах до цинизма, поэт изображает мир вещей и мир людей, как мир чудовищ одной породы».

А. Ахматова

По мнению большинства исследователей жизни Владимира Ивановича Нарбута, неприятностям с цензурой отводится главная роль среди причин его спешного африканского путешествия: «Книга, напечатанная на синеватой бумаге, как бы повторяла внешность богослужебных книг, но была полна богохулений, и Нарбуту пришлось уехать пережидать в Абиссинию». Ощущаемое при этом чувствительное противоречие между сведениями о полном уничтожении тиража и обилием рецензий на сборник объяснялось по разному: «Приказ «Истребить!» был исполнен. Но истреблена книга не была. Её читали, знали»; «Ну, ничего, потом 80 экземпляров он успел разослать по журналам»; «Большая часть книги была конфискована…» – и так далее.

При издании сборника «Аллилуйя» в её выходных данных, по французскому образцу, были перечислены все лица и учреждения, имеющие отношение к воплощению данного издания. Сообщалось, что книга «набрана и предана тиснению в типографии «Наш Век» (С.-Петербург, Невский пр., № 140-2) – под наблюдением управляющего последней – Ф.Я. Шевченко – в апреле 1912 года.

Клише для книги изготовлены цинкографией Голике, причем контуры букв заимствованы из Псалтири, относящейся по времени к началу XVIII века и принадлежащей Ф.М. Лазаренко.

Клише для обложки выполнено по набору, сделанному Синодальной типографией.

Прочие украшения – работы И.Я. Билибина, Е. Нарбута и М.Я. Чемберс».

В первых числах мая положенное число экземпляров «Аллилуйи» было доставлено в Главное управление по делам печати, о чём в еженедельной «Книжной летописи» 12 мая было сделано соответствующее извещение: «Нарбут Владимир. Аллилуия. Стихи. Спб. 1912. Изд. и тип. Наш век (Невский пр., 140 – 2). 8о. (17 × 25). 41 нен. стр. с портр. Ц. 75 к. Вес 8 л<отов>. 100 экз.»

Но простой регистрацией нарбутовского издания Главное управление по делам печати не ограничилось, и в первые же дни по получении экземпляра он был рассмотрен и признан предосудительным, о чём были немедленно извещены все соответствующие органы:

«МВД Санкт-Петербургский комитет по делам печати Господину Санкт-Петербургскому градоначальнику. 30 апреля 1912 С.-Петербургский Комитет по дел<ам> печ<ати> усмотрев в отпечатанном издании под з<а>гл<авием>: «Владимир Нарбут. Аллилуйа. Стихи» изд. «Цех поэтов». Типография «Наш Век» (Невский пр. 140-2) 75 коп., отпечатанном в 100 экземплярах признаки преступлений, караемых ст. 74 Угол<овного> Улож<ения> и ст. 1001 Улож<ения> о наказан<иях> постановил: наложить на неё арест на основании ст. 3 отд. IV Именного Высочайшего Указа Правительствующего Сенату от 26 апреля 1906 года.

Сообщая о вышеизложенном, С.-Петербургский Комитет по дел<ам> печ<ати> имеет честь покорнейше просить Ваше Превосходительство сделать соответствующее распоряжение.

Председательствующий <нрзб>

За секретаря <нрзб>».

Упомянутые статьи уголовного уложения и уложения о наказаниях – одни из самых частых, с которыми приходилось сталкиваться в своей практике книгоиздателям начала века. 74-я закрывала собой целый набор всевозможных богохульств («поношение установлений или обрядов церкви православной или вообще христианства», «поругание действием или поношение предметов, употреблением при православном или ином богослужении освященных», «непристойная насмешка над священными предметами или предметами верований» и т. д.); 1001-я предостерегала от чрезмерной изнеженности нравов: «Если кто-либо будет тайно от цензуры печатать или иным образом издавать в каком бы то ни было виде, иле же распространять подлежащие цензурному рассмотрению сочинения, имеющие целию развращение нравов или явно противные нравственности и благопристойности, или клонящиеся к сему соблазнительные изображения, тот подвергается за сие: денежному взысканию не свыше пятисот рублей, или аресту на время от семи дней до трёх месяцев.

Все сочинения или изображения сего рода уничтожаются без всякого за оные вознаграждения».

Обе эти статьи не принадлежали к числу тяжёлых (покушение на основы государственного строя каралось гораздо жёстче, будь то стихи или проза), поэтому следующие следственные действия были предприняты лишь несколько дней спустя:

«ПРОТОКОЛ.

5 мая 1912 г. я – инспектор типографий 4 уч<астка> г. Спб. прибыл в типографию «Наш Век» (Невский 140-2), для наложения ареста, согласно отношению Спб. Комитета по дел<ам> печ<ати> от 30 Апр<еля> с<его> г<ода> за № 1076, на брошюру Вл. Нарбута «Аллилуйа», причём в типографии оказались налицо все отпечатанные 100 (сто) экземпляров этой брошюры. Все экземпляры связаны в пачку, опечатаны и сданы на хранение управляющему типографией Шевченко-Глаголь. Набор разобран. Издателем брошюры является Владимир Иванович Нарбут, прожив<ающий> по Ямской ул. 27, автор брошюры.

Инспектор тип<ографий> И. Тихонович.

<Заведующий типографией:> Шевченко-Глаголь».

«РАСПИСКА.

5 мая 1912 г. я принял на хранение опечатанную пачку с 100 экз. брошюры «Аллилуия».

Шевченко-Глаголь».

Цитируемое здесь и далее дело заведено Комитетом по делам печати, поэтому отдаваемые им распоряжения касаются исключительно книги, а не автора или издателя, и, судя по всему, дела последних в отдельное производство вынесены так и не были. В соответствии с обычным порядком делопроизводства копия бумаг была отправлена в столичную прокуратуру, которая также проявила вялую заинтересованность в происходящем:

«Прокурор С.-Петербургского окружного суда – г. Старшему Инспектору типографий в С-Пб:

8 мая 1912

Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня, получила ли распространение брошюра под заглавием «Владимир Нарбут. Аллилуйя. Стихи». Издательство «Цех поэтов». С.П.Б. 1912 г. Типография «Наш Век». 100 экземпляров. Цена 75 копеек.

В утвердительном случае, прошу сообщить мне, кто может подтвердить факт распространения названной брошюры, а равно доставить мне требуемые 12137 ст. Уст<ава> Угол<овного> Суд<опроизводства> сведения об авторе брошюры Владимире Нарбут, или других лицах, могущих оказаться виновными в её напечатании.

Прокурор (нрзб)».

Ответа инспектора в наличии нет, но реконструировать его вполне возможно: не случайно в протоколе изъятия упоминалось, что в наличии находятся все сто экземпляров книги. В практическом смысле это означало, что распространения она не получила и, соответственно, тяжесть вмененной автору и издателю вины значительно ниже. Убедившись в этом, прокурор почти утрачивает интерес к делу и вспоминает о нём только через месяц:

«Прокурор С.-Петербургского окружного суда – г. Старшему Инспектору типографий в Спб:

5 июня 1912

Прошу Ваше превосходительство сообщить мне, в дополнение к отношению Вашему от 31-го минувшего Мая за № 2595, было ли представлено в С.-Петербургский комитет по делам печати для цензуры установленное законом количество экземпляров брошюры «Владимир Нарбут. Аллилуйя. Стихи» и не последовал ли арест этой брошюры после рассмотрения Комитетом представленных экземпляров.

Прокурор: Шаховской».

Ещё 26 мая в «Книжной летописи» № 21 было напечатано постановление Санкт-Петербургского цензурного комитета от 1-го мая 1912 года «о возбуждении судебного преследования по ст. 74 Уголовно-го уложения и ст. 1001 Уложения о наказаниях. А 2 июня в той же «Книжной летописи» № 22 появилось сообщение о том, что издание (т. е. книга «Аллилуйя») «изъято из продажи».

А в сентябре того же года состоялось заседание суда, который завершился вынесением приговора:

«ПРИГОВОР

1912 г. Сентября 18 дня.

По указу ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА, С.-Петербургский Окружный Суд, в II-м Отделении, в следующем составе: г. Председательствующий Л. М. Афросимов гг. члены суда: Б. У. Васильев и М. М. Захаров при пом<ощнике> Секретаря Милянине при Товарище Прокурора В. Н. Петрова без участия присяжных заседателей слушал дело от уничтожении брошюры Владимира Нарбута «Аллилуйя. Стихи».

Выслушав доклад дела Г. Председательствующего и заключение Товарища прокурора и имея в виду, что означенная брошюра, представляющая собой сборник стихов, которые по содержанию своему явно противны правилам нравственности и благопристойности, вполне подходит под признаки преступления, предусмотренного ст. 1001 Улож. о Наказ., на основании 1213 ст. Уст. Угол. Суд. постановил: согласно заключения Товарища прокурора Окружного Суда издание брошюры Владимира Нарбута «Аллилуйя. Стихи» уничтожить, а приобщённый к делу экземпляр её оставить при деле. Подлинный за надлежащими подписями. С подлинным верно.

Секретарь Милянин».

А полтора месяца спустя дело о судьбе «Аллилуйи» в очередной раз двинулось по инстанциям:

«МВД. Главное управление по делам печати – Господину И<сполняющему> д<олжность> С. – Петербургского Градоначальника:

8 ноября 1912

Главное Управление по делам печати препровождает при сем Вашему Превосходительству для надлежащего исполнения копию приговора С.-Петербургского окружного суда от 18 сентября 1912 г. об уничтожении брошюры под заглавием «Владимир Нарбут. Аллилуия. Стихи». Издательство «Цех поэтов». С.П.Б. 1912 г. Цена 75 коп. Тип. «Наш Век», покорнейше прося о последующем уведомить, а также не отказать в доставлении в это Управление двух экземпляров означенной брошюры.

И.д. начальника Главного Управления по делам печати <нрзб>».

Получив это распоряжение, канцелярия градоначальника затребовала до сих пор (с апреля прошлого года!) хранящийся в типографии опечатанный тираж книги, и 3 января получила его:

«3 января 1913.

Типография Товарищества «Наш Век».

Накладная № 203.

Канцелярия Старшего Инспектора по надзору за типографиями. Гороховая, 2.

Согласно распоряжения Г. Старшего Инспектора Тихоновича СТО экземпляров конфискованных и опечатанных книг «Аллилуйя» автора В. И. Нарбута».

Ещё три недели спустя приговор по уничтожению книжки стихов Владимира Нарбута был приведён в исполнение:

«В Главное Управление по делам печати.

Вследствие отношения от 8 ноября 1912 г. за № 14871, имею честь уведомить Гл<авное> Упр<авление> по дел<ам> печ<ати>, что 30 янв<аря> с<его> г<ода> в типографии Спб. Градоначальства в комиссии уничтожены посредством разрывания на мелкие части арестованные экземпляры брошюры «В. Нарбут. Аллилуия. Стихи». Два экземпляра этой брошюры при сем прилагаются».

Похоже, что произошедшее на наших глазах коловращение официальных бумаг, судебные заседания и торжественно произошедший финальный аккорд в виде разрывания на мелкие части книжки «Аллилуйя» представляет собой полную и недвусмысленную профанацию. Нарбут, начавший раздаривать экземпляры ещё в апреле 1912 года (к примеру: «Другу моему дорогому – Сереже Судейкину – на память долгую – Владимир Нарбут. Спб. Апрель. СПб»), продолжил дарение и в мае («Дорогому Георгию Ивановичу Чулкову – Владимир Нарбут в знак дружбы искренней. Спб., май 912»), а также не останавливался и в следующие месяцы, организовав, в частности, летом масштабную рассылку по редакциям. Известны экземпляры с посвящениями, кроме участников «Цеха поэтов», – Ф. Батюшкову, А. Ремизову, Вяч. Иванову и др. Интересна надпись поклоннику немецких романтиков Василию Гиппиусу – «Небесняку от земняка». По мнению Михаила Зенкевича, Нарбут «успел разослать по журналам 80 экземпляров книги». Трудно сказать, насколько точны эти данные – можно лишь отметить, что Нарбут, видимо, имел в своём распоряжении достаточное количество экземпляров: кроме литераторов и многочисленных рецензентов, экземпляр книги получил в подарок даже дальний родственник (или однофамилец) поэта.

Владимир Нарбут

Издатели «Гиперборея», где Нарбут постоянно печатался, в каждом номере журнала сообщали о новых книгах и неизменно писали: «Нарбут В. Аллилуйя. Конфискована». В результате его стихами интересовались всё больше и больше.

Собирательский опыт демонстрирует, что книга Владимира Нарбута хотя и встречается сегодня нечасто, но всё-таки совсем не так редко, как можно было бы ожидать от стоэкземплярной, тем более – полностью уничтоженной книги.

Так или иначе, публикация «Аллилуйя» вызвала скандал нелитературного свойства, который предшествовал критическим откликам на книгу. Если первый сборник «Стихи» находился в поле зрения рецензентов и критиков примерно с конца 1910 до середины 1911 года, то об «Аллилуйя» критика продолжала писать и в 1914 году, часто сравнивая эти две книги, как правило – не в пользу последней. В целом же тональность статей, посвященных «Аллилуйя», показывает, что скандализированы были не только власти, но и многие критики: «Хотелось бы умолчать о Владимире Нарбуте», – писал в 1914 году бывший вне литературных партий Владислав Ходасевич – «Зачем было поэту, издавшему года два назад совсем недурной сборник, выступать теперь с двумя книжечками, гораздо более непристойными, чем умными». Схожее мнение высказал и Брюсов: «У г. Нарбута в прошлом есть стихи гораздо более удачные, нежели его “Аллилуйя”». В рецензии Брюсов остановился лишь на одной из стилистических особенностей сборника: «Книжка г. Нарбута содержит несколько стихотворений, в которых желание выдержать «русский стиль» приводит поэта к усердному употреблению слов, в печати обычно избегаемых. «Залихватски жарит на гармошке» – так начинается одно из стихотворений, и этот стих можно поставить эпиграфом ко всему маленькому сборнику.

Писатель Аркадий Бухов представляет читателю книгу Нарбута просто как скверную шутку. Характерно, что отзыв, сам по себе предельно краткий, состоит главным образом из наиболее «хлёстких» цитат из Аллилуиа; а завершает Бухов свою заметку стихотворной пародией – стихами «в стиле» Владимира Нарбута:

Месяц плыл – размерзавец и гадина

Воздух ласков, как вздох подлеца…

Раз у музы пристойность украдена,

Чем же лучше поэт жеребца?

Странным образом, уничтоженная судом книга стихов Владимира Нарбута стремительно распространялась по России, вызывая в печати пародии, рецензии, отзывы и другую реакцию. Поэтому кажется, что с самого начала было задумано изготовить две части тиража: одну – легальную, насчитывающую сто обязательных экземпляров и предназначенную для цензурного аутодафе, и вторую – экземпляров в 100 или больше – заблаговременно вывезенную со склада до того, как первый экземпляр прибудет в Главное управление по делам печати. Расчёт был очевиден: как было уже известно из книготорговой практики, слухи о запрещении (активно распространяемые, в частности, дружественной прессой) поднимают продажи и крайне способствуют привлечению читательского внимания. На этом фоне искупительная жертва, не грозившая, по сути, ничем ни автору, ни издателю, казалась вполне маркетингово оправданной.

Однако не видится никакой необходимости в бегстве Нарбута в центральную Африку, поскольку из представленных выше документов вытекает такой вывод, что уголовное дело в отношении автора и типографа даже вообще не было открыто.

Поэтому никто из друзей не имел представления о том, куда уехал Нарбут, по каким делам и когда он должен возвратиться. А через короткое время его друзья стали получать письма с марками и штемпелями Абиссинии, в которых он расписывал своё пребывание в этой далёкой африканской стране. Правда, буквально за три недели характер писем изменился, и Владимир стал жаловаться на скуку и сообщать, что императорская дочь вовсе не так уж очаровательна, как показалось ему вначале…

Начиная с 1912 года и по сегодняшний день, в литературных кругах курсирует в основном утверждение, что Владимир Иванович Нарбут бежал из России с подвернувшейся экспедицией в Абиссинию и Сомали, чтобы спрятаться там от зловещей руки петербургского суда, грозившего ему крутым наказанием. Информация о его отъезде из страны распространилась не только по слухам, но и в ряде изданий, возвестивших подписчиков о пребывании Нарбута в Абиссинии. Так, например, в феврале 1913 года журнал «Светлый Луч» опубликовал в разделе «Почтовый ящик» в виде ответа одному из читателей (реальному или воображаемому) следующую краткую заметку:

«Петербург, Доброжелателю. Почему не печатаем стихов Вл. Нарбута? Потому что он уехал в Африку. Мы не шутим, он действительно уехал вдвоём с одним своим знакомым и, если не женится на африканке, то вернётся и вновь красивыми стихами будет воспевать природу.

В.Б. 1913, 8».

По слухам, основанием для столь поспешного отъезда Нарбута в Африку послужило постановление суда, которым в соответствии со статьёй 1001 царского уложения законов он был осуждён и приговорён к году тюремного заключения, а весь тираж сборника «Аллилуйя» должен быть арестован и уничтожен путём «порватия на мелкие части». Но отсиживать целый год в кутузке Владимир, вроде бы, не хотел, и чтобы избежать своего ареста, он в октябре 1912 года с коротким заездом домой к себе в Нарбутовку уезжает с подвернувшейся экспедицией в Абиссинию, откуда потом вернулся домой только 21 февраля 1913 года, дождавшись общей амнистии, объявленной в честь 300-летия дома Романовых.

Так ли всё было на деле или нет, но с мечтами об университете пришлось расстаться, и в октябре 1912 года Владимир Иванович прибыл в составе этнографической экспедиции в далёкую жаркую Абиссинию. По тем временам – фантастическое приключение! «Скитался я по раскалённой, глинистой пустыне с её змеями, скорпионами, миражами и духотой, – рассказывал Нарбут позднее в очерке «Рождественская ночь в Абиссинии», – перевалил потом через полуторавёрстный кряж, обогнул сплошь усеянное дичью озеро Харананго и спустился, наконец, со слугами и кряжистыми мулами в хотя и грязный, но всё же располагавший некоторыми удобствами город Харар».

В другой заметке Нарбут упомянул об одном из своих отечественных предшественников по освоению Абиссинии: «Память о полковнике Леонтьеве жива до сих пор, и, право, надо удивляться непопулярности, близорукости и бездеятельности теперешнего российского представительства в Аддис-Абебе, упорно не желающего расширять наше влияние в стране чёрных христиан».

А в своём письме к Н.Н. Сергиевскому от 2 декабря 1912 года Нарбут писал: «Вот уже почти 2 месяца, как я в Абиссинии. Страна эта – очень интересная, хотя без знания арабского или абиссин<ского> языка – почти недоступная. Объедаюсь бананами и, признаться, страшно скучаю по России…»

Однако какая-то причина заставила Нарбута некоторое время отсиживаться в далёкой Африке, и, судя по всему, это была вовсе не угроза петербургского суда. Вот как писал в своей повести «Петербургские зимы» известный поэт Георгий Иванов о появлении второй книги стихов Владимира Нарбута и последующих событиях:

«Синодальная типография, куда была сдана для набора рукопись «Аллилуйя», ознакомившись с ней, набирать отказалась «ввиду светского содержания». Содержание, действительно, было «светское» – половина слов, составляющих стихи, была неприличной. Синодальная типография потребовалась Нарбуту по той причине, что он желал набрать книгу церковнославянским шрифтом. И не простым, а каким-то отборным. В других типографиях такого шрифта не оказалось. Делать нечего – пришлось купить шрифт. Бумаги подходящей тоже не нашлось в Петербурге – бумагу выписали из Парижа. Нарбут широко сыпал чаевые наборщикам и метранпажам, платил сверхурочные, нанял даже какого-то специалиста по церковнославянской орфографии… В три недели был готов этот типографский шедевр, отпечатанный на голубоватой бумаге с красными заглавными буквами, и портретом автора с хризантемой в петлице, и лихим росчерком.

По случаю этого события в «Вене» было устроено Нарбутом неслыханное даже в этом «литературном ресторане» пиршество. Борис Садовский в четвёртом часу утра выпустил все шесть пуль из своего «бульдога» в зеркало, отстреливаясь от «тени Фаддея Булгарина», метрдотеля чуть не выбросили в окно – уже раскачали на скатерти – едва вырвался. Нарбут в залитом ликёрами фраке, с галстуком на боку и венком из желудей на затылке, прихлебывая какую-то адскую смесь из пивной кружки, принимал поздравления.

Городецкий (это он принёс венок из желудей) ухаживал за «юбиляром» деятельней всех. Он уже выпил с ним на «ты» и теперь, колотя себя в грудь, пророчествовал:

– Ты… ты… я верю… вижу… будешь вторым… Кольцовым.

Но Нарбут недовольно мотнул головой.

– К-кольцовым?.. Н-н-нехочу…

– Как? – ужаснулся Городецкий. – Не хочешь быть Кольцовым? Кем же тогда? Никитиным?

Поэт Сергей Городецкий

Нарбут наморщил свой изрытый, безбровый лоб. Его острые глазки лукаво блеснули.

– Не… Хабриэлем Даннунцио…

Славы «Хабриэля» Даннунцио «Аллилуйя» Нарбуту не принесла. Книга была конфискована и сожжена по постановлению суда.

Не знаю, подействовала ли на Нарбута эта неудача, или на «Аллилуйя» ушёл весь запас его изобретательности.

…Нарбут не пьёт. Нарбут сидит часами в Публичной библиотеке…

Нарбут ходит в Университет…

Для знавших автора «Аллилуйя» – это казалось невероятным. Но это была правда. Нарбут – «остепенился».

В этот «тихий» период я встречал его довольно часто, то там, то здесь.

Два-три разговора запомнились. Я и не предполагал, как крепко сидит в этом кутиле и безобразнике страсть, наивная «страсть к прекрасному…»

Постукивая дрянной папироской по своему неприлично большому и тяжёлому портсигару (вдобавок украшенному бриллиантовым гербом рода Нарбутов), морща рябой лоб и заикаясь, он говорил:

– Меня считают дураком, я знаю. Экая скотина – снял урожай, ободрал мужиков и пропивает. Пишет стихи для отвода глаз, а поскреби – крепостник. Тит Титыч, почти что орангутанг. А я?..

Молчание. Пристальный взгляд острых, маленьких, холодных глаз. Обычная плутовская «хохлацкая» усмешка сползает с лица. Вздох.

– А я?.. Какой же я дурак, если я смотрю на Рафаэля и плачу? Вот… – он достаёт из бумажника, тоже украшенного короной, затрёпанную открытку. – Вот… Мадонна… Сикстинская… Был за границей. Берлин там. «Цоо», тигра икрой кормил, – ничего, жрёт, ещё просит, – видно, вкусней человечины, Винтергартен какой-то. Ну, дрянь, пошлость. Коньяк отвратительный, зато дешёв – дешевле водки. Пьянствовали мы, пьянствовали, и попал я как-то в Дрезден. Тоже по пьяной лавочке, с компанией. Уж не помню, как и оказались в этой, как её… Пинакотеке… Нет, это в Мюнхене – Пинакотека. Ну, всё равно, идём, – глядим, ну, известно, – музей, картины, голые бабы, дичь…

Идём, галдим – известно, из кабака по дороге в кабак – зашли случайно. И вдруг, у какой-то двери сторож, старенький такой немец, делает нам знак: здесь, мол, кричать запрещено. Мы удивились, однако прикусили языки – может быть, в той комнате Вильгельм или какой-нибудь Бисмарк тоже осматривает…

Входим осторожно. Никого в комнате нет. Так себе зальца, небольшая. И на стене эта… Сикстинская Мадонна.

– Полчаса, должно быть, я стоял перед нею, сволочь свою отослал – что она понимает, – сам стою, слёзы так и текут. До вечера, может быть, так простоял – сам себя заставил уйти – довольно с тебя, и так на всю жизнь хватит! Такая красота, такая чистота, главное! Сторожу дал двадцать пять марок – не тебе, говорю, даю, в её честь даю… Понял, кажется…

Нарбут молчит минуту. Его маленькие бесцветные глазки затуманиваются.

Две слезы появляются на красных веках без ресниц…

– …Да, это – красота, это – искусство. Полчаса глядел, – а на всю жизнь хватит. На сто жизней! Запил я после этого отчаянно – дым коромыслом. Весь Дрезден вверх дном. Чуть под суд не попали – какого-то штатсрата смазали по морде, с пылу, с жару. Ничего, откупились… Да, это искусство!..

В период остепенения Нарбут решил издавать журнал.

Но хлопотать над устройством журнала ему было лень, и вряд ли из этой затеи что-нибудь вышло бы, если бы не подвернулся случай. Дела дешёвого ежемесячника – «Новый журнал для всех» – после смены нескольких издателей и редакторов стали совсем плохи. Последний из редакторов этого ставшего убыточным предприятия – предложил его Нарбуту. Тот долго не раздумывал.

Дело было для него самое подходящее. Ни о чём не нужно хлопотать, всё готово: и контора, и контракт с типографией, и бумага, и название. Было это, кажется, в марте. Апрельский номер вышел уже под редакцией нового владельца.

Вероятно, подписчики «Нового журнала для всех» были озадачены, прочтя эту апрельскую книжку. Журнал был с «направлением», выписывали его сельские учителя, фельдшерицы, то, что называется «сельской интеллигенцией». Нарбут поднёс этим читателям, привыкшим к Чирикову и Муйжелю, собственные стихи во вкусе «Аллилуйя», прозу Ивана Рукавишникова, а отделы статей от политического до сельскохозяйственного «занял» под диспут об акмеизме с собственным пространным и сумбурным докладом во главе. Тут же объявлялось, что обещанная прежним издателем премия – два тома современной беллетристики – заменяется новой: сочинения украинского философа Сковороды и стихи Бодлера в переводе Владимира Нарбута.

Подписчики были, понятно, возмущены. В редакцию посыпались письма недоумевающие и просто ругательные. В ответ на них новая редакция сделала «смелый жест». Она объявила, что «Новый журнал для всех» вовсе не означает «для всех тупиц и пошляков». Последним, т. е. требующим Чирикова вместо Сковороды и Бодлера – подписка будет прекращена, а удовлетворены они будут «макулатурой по выбору» – книжками «Вестника Европы», сочинениями «Надсона или Иванова-Разумника».

Тут уж по адресу Нарбута пошли не упрёки, а вопль. В печати послышалось «позор», «хулиганство» и т. п. Более всего Нарбут был удивлён, что и его литературные друзья, явно предпочитавшие Бодлера Чирикову и знавшие, кто такой Сковорода, говорили почти то же самое. Этого Нарбут не ожидал – он рассчитывал на одобрение и поддержку. И получив вместо ожидавшихся лавров – одни неприятности, решил бросить журнал. Но легко сказать бросить. Закрыть?

Тогда не только пропадут уплаченные деньги, но придётся ещё возвращать подписку довольно многочисленным «пошлякам и тупицам». Этого Нарбуту не хотелось. Продать? Но кто же купит?

Покупатель нашёлся. Нарбут где-то кутил, с кем-то случайно познакомился, кому-то рассказал о своём желании продать журнал. Тут же в дыму и чаду кутёжа (после неудачи с редакторством Нарбут «загулял вовсю») подвернулся и сам покупатель – благообразный, полный господин купеческой складки, складно говорящий и не особенно прижимистый. Ночью в каком-то кабаке, под цыганский рёв и хлопанье пробок – ударили по рукам, выпив заодно и на «ты». А утром, не выспавшийся и всклокоченный, Нарбут был уже у нотариуса, чтобы оформить сделку – покупатель очень торопился.

Гром грянул недели через две – когда вдруг все как-то сразу узнали, что «декадент Нарбут» продал как-никак «идейный и демократический» журнал Гарязину[1] – члену союза русского народа и другу Дубровина[2].

После истории с Гарязиным Нарбут исчез из Петербурга. Куда? Надолго ли?

Никто не знал. Прошло месяца три, пока он объявился.

Объявился же он так. Во все петербургские редакции пришла краткая, но эффектная телеграмма:

«Абиссиния. Джибутти. Поэт Владимир Нарбут помолвлен с дочерью повелителя Абиссинии Менелика».

Вскоре пришло и письмо с абиссинскими штемпелями и марками, в центре которых красовался герб Нарбутов, оттиснутый на лиловом сургуче с золотой искрой. На подзаголовке под штемпелем «Джибутти. Гранд-Отель» – стояло:

«Дорогие друзья (если вы мне ещё друзья), шлю привет из Джибутти и завидую вам, потому что в Петербурге лучше. Приехал сюда стрелять львов и скрываться от позора…»

(Но, если в основе нарбутовского побега в Африку лежало наказание за созданную им книгу, то какой же тогда мог быть позор в выпуске собственноручно им написанной, подготовленной и разосланной всем друзьям книжки стихов, которая вызвала среди читателей хотя и не единодушный восторг, но всё-таки довольно широкий отклик? «Аллилуйя» принесла Владимиру славу, сделав его известным на всю Россию. А вот действительно позор, по мнению самого Нарбута, мог оказаться в распространении информации о том, что он продал свой журнал не кому-нибудь, а именно журналисту консервативного толка – черносотенцу Гарязину, что уличало его в глазах интеллигенции в полной беспринципности. Это означало кардинальное изменение ориентации журнала и вызвало переполох среди подписчиков, вылившийся в широкое общественное осуждение, перетекающее в презрение. Пришлось выдержать малоприятные объяснения в печати, а впоследствии уезжать не только из Петербурга, но и из самой России куда подальше.)

«…Но львов нет, и позора, я теперь рассудил, тоже нет, – писал в своём письме далее Нарбут, объясняя причину своего побега в Абиссинию именно сотрудничеством с Гарязиным, – почём я знал, что он – черносотенец? Я не Венгеров, чтобы всё знать. Здесь тощища. Какой меня чёрт сюда занёс? Впрочем, скоро приеду и сам всё расскажу.

…Брак мой с дочкой Менелика расстроился, потому что она не его дочка. Да и о самом Менелике есть слух, что он семь лет тому назад умер…»

Приехал Нарбут из Африки какой-то жёлтый, заморенный. На «приёме», тотчас же им устроенном, – он охотно отвечал на вопросы любопытных об Абиссинии, – но из рассказов его выходило, что «страна титанов золотая Африка» – что-то вроде русского захолустья: грязь, скука, пьянство. Кто-то даже усумнился, да был ли он там на самом деле?

Нарбут презрительно оглядел сомневающегося.

– А вот приедет Гумилёв, пусть меня проэкзаменует.

… – Как же я тебя экзаменовать буду, – задумался Гумилёв. – Языков ты не знаешь, ничем не интересуешься… Хорошо – что такое «текели»?

– Треть рома, треть коньяку, содовая и лимон, – быстро ответил Нарбут. – Только я пил без лимона.

– А… – Гумилёв сказал ещё какое-то туземное слово.

– Жареный поросёнок.

– Не поросёнок, а вообще свинина. Ну, ладно, скажи мне теперь, если ты пойдёшь в Джибутти от вокзала направо, что будет?

Вл. Иванович Нарбут

– Сад.

– Верно. А за садом?

– Каланча.

– Не каланча, а остатки древней башни. А если повернуть ещё направо, за башню, за угол?

Рябое, безбровое лицо Нарбута расплылось в масляную улыбку:

– При дамах неудобно…

– Не врёт, – хлопнул его по плечу Гумилев. – Был в Джибутти. Удостоверяю…»

В цитированном выше романе Елены Афанасьевой «Колодец в небо» срамное учреждение в Джибути упоминается гораздо конкретнее, нежели в пересказе Георгия Иванова, чтобы всем тем, кто там никогда не был, было понятно, о чём идёт речь. Нарбут его, кстати, отыскал там довольно быстро:

«В Абиссинии он впервые узнал платную любовь. Любовь за деньги. Когда рассудок всячески противится такого рода непотребству, а истомлённое тело ведёт направо от вокзала в Джибути в тот притаившийся за садом и башней презренно-вожделённый дом. И снова, как некогда на топкой перине мадам Пфуль, стыд и наслаждение сливаются воедино, ужасая и лёгкостью своего слияния, и подозрением – неужто наслаждение не можно без стыда?..»

Но Георгий Иванов продолжает вести рассказ о своём поэте-товарище к финалу:

«…Вскоре оказалось, что Нарбут вывез из Африки не только эти познания, но ещё и лихорадку. Оттого-то он и приехал такой жёлтый. К его огорчению, и лихорадка была вовсе не экзотическая.

– В Пинске, должно быть, схватили? – спросил его доктор.

Нарбут уехал поправляться сначала в деревню, потом куда-то на юг. В 1916 году он был ненадолго в Петербурге. Шинель прапорщика сидела на нём мешком, рука была на перевязи, вид мрачный. Потом пошёл слух, что Нарбут убит. Но нет, – в 1920 году в книжном магазине я увидел тощую книжку, выпущенную в каком-то из провинциальных отделов Госиздата: «Вл. Нарбут. Красный звон» или что-то в этом роде. Я развернул её. Рифмы «капитал» и «восстал» сразу же попались мне на глаза. Я бросил книжку обратно на прилавок…»

Однако Владимир писал стихи, украшенные не только такими примитивными рифмами, как подмеченные Георгием Ивановым. Примерно в то же время он пишет своё знаменитое стихотворение «Совесть», в котором бесстрашно обнажается как его душа, так и судьба поэта:

Жизнь моя, как летопись, загублена,

киноварь не вьётся по письму.

Я и сам не знаю, почему

мне рука вторая не отрублена…

Разве мало мною крови пролито,

мало перетуплено ножей?

А в яру, а за курганом, в поле – до

самой ночи поджидать гостей!

Эти шеи, узкие и толстые, –

как ужаки, потные, как вол,

непреклонные, – рукой апостола

Савла – за стволом ловил я ствол.

Хвать – за горло, а другой – за ножичек

(лёгонький да кривенький ты мой).

И бордовой застит очи тьмой,

и тошнит в грудях, томит немножечко.

А потом, трясясь от рясных судорог,

кожу колупать из-под ногтей.

И – опять в ярок, и ждать гостей

на дороге, в город из-за хутора.

Если всполошит что и запомнится, –

задыхающийся соловей:

от пронзительного белкой-скромницей

детство в гущу юркнуло ветвей.

И пришла чернявая, безусая

(рукоять и губы набекрень)

Муза с совестью (иль совесть с Музою?)

успокаивать мою мигрень.

Шевелит отрубленною кистью, –

червяками робкими пятью, –

тянется к горячему питью,

и, как Ева, прячется за листьями.

Ну и, конечно же, им были написаны несколько стихотворений, в которых воплотились впечатления от поездки и пребывания Нарбута в Абиссинии зимой 1912-1913 года. Таковы стихотворения «В пути» («Утро в горах»), «Пустыня сомалийская» и «Аримэ». Что интересно, стихи Нарбута были написаны раньше абиссинских стихов Гумилёва, появившихся в поэтическом сборнике «Шатёр» (1918). В Абиссинии Нарбут обратил внимание совсем не на те явления, которые отметил в своих стихах Николай Гумилёв. Взгляд Нарбута привлекали не охота и не экзотика этих мест, а страшные явления здешнего быта, он не мог пройти мимо прокажённых, которые сидели «на грудах обгорелых», и в его абиссинских стихах возникли их образы. Вот, например, стихотворение «Пустыня сомалийская», несущее в себе все черты африканского быта:

По-звериному, не по-людски,

Чернокожие люди живут

В этой дикой стране, где пески

Только к тлену да смерти зовут.

Зноем выжжена всюду трава:

Пастухи гонят в горы овец,

Но природа и там не жива,

Но и там смотрит в очи мертвец.

В шалаше духота. А вода,

Словно жидкая муть, – в бурдюках.

Никогда, никогда, никогда

Здесь не встретишь ключа на песках!

Как виденье кошмарного сна,

В небе пыльное солнце – бельмо,

Будто проклята Богом страна

И несёт отверженья клеймо!..

Вернувшись в марте 1913 года после амнистии в связи с 300-летием дома Романовых в Россию, Владимир опять поселился на своей малой родине и принял активное участие в работе Глуховского Совета, а одновременно с этим начал печататься в газете «Глуховский вестник» и ряде столичных изданий. Одновременно со своими стихами Нарбут напечатал несколько прозаических вещей, которые до сих пор остаются ещё как следует не изученными.

Свою творческую манеру он определил как «натуралисто-реализм». Первые публикации – очерки в различных сборниках – относятся к 1909-1910 годам. Среди первых – историко-бытовой очерк «Соловецкий монастырь» (1908), а также очерки этнографического характера – «Сырные дни на Украине», «В Великом посту» и «Малороссийские святки», напечатанные в 1909-1910 годы в «Сборнике русского чтения», и рассказы «Пелагея Петровна» (1912), «Плоть» (1920) и другие.

Общедоступным сегодня является рассказ «Пелагея Петровна», главная идея которого – духовное подавление личности. Время действия – 1905 год, после принятия Манифеста. Реалистично подана жизнь: в воздухе «носились какие-то тёмные слухи о воле и земле», «всё тонуло в неизвестности, какую посеяла пагубная война». Стояло затишье, но и оно «пахло кровью». Люди по-разному воспринимали происходящее: молодёжь «кипела, рвалась куда-то», старшее поколение полагалось на волю своей заступницы, Богородицы.

В. Нарбут. Плоть

Главное действующее лицо рассказа – матушка Пелагея Петровна – ходила «твёрдыми шагами», была «величественна и прекрасна в своей строгости». Она была изображена волевой, сильной женщиной, которая управляет как домом и прислугой, так и мужем, отцом Георгием.

Нарбут пишет: «Приходом верховодил не батюшка, а матушка Пелагея Петровна». Действительно, Пелагея Петровна с самого начала взяла бразды правления в свои руки: занималась хозяйством, решала все вопросы, касающиеся прихода, «о плате за свадьбы договаривалась с мужиками, и благочинному индюков да поросят возила три раза в год – к тезоименитству, к престолу и к Святой, матушка и на сход являлась, когда требовалось, одна – без попа». Даже в графе, где значилось о поведении отца Георгия, было записано: «наилучшего желать нельзя», так как матушка безукоризненно выполняла всё необходимое.

«…Превосходное поведение Пелагеи Петровны не ускользнуло и от зоркого архиерейского ока.

Объезжая епархию и посетив матушкин приход, владыка был приятно поражён оказанным ему приёмом: человек двенадцать крестьян в белых – белее снега – рубахах, предводительствуемые отцом Григорием, со крестом и хоругвями, при неумолчном колокольном перезвоне, встретили своего пастыря далеко в поле и поднесли, по старому обычаю, хлеб-соль. Путь ли, закиданный зелёным аиром, приветствия ли малышей, вылившиеся в стройном песнопении, устроительницей коего опять-таки была матушка, или возлияние за щедрым, насытившим до крайних пределов желудки присутствовавших, обедом в зале отца Григория растрогали владыку, и на прощанье он милостиво и любезно обошёлся с Пелагеей Петровной.

– Сынка-то вашего, матушка, не забудьте, когда подрастёт, ко мне в губернию привезти: куда-нибудь, с Божьей помощью, пристрою уж, – этими словами архиерей вовсе растопил матушкино сердце и заставил её ещё ревностнее вникать в общественно-церковные нужды.

«Владыка, на что строгий такой, и тот спасовал перед женой, – нечего же мне, простому попу, задаваться перед ней!» – думал после и утешал себя отец Григорий.

С этих пор второстепенное положение его в доме утвердилось окончательно, а мужики, покряхтывая, тащили мерки и мешки с овсом, просом и рожью к бездонному возку попадьи…»

Пелагея Петровна умудрилась благосостояние семьи увеличить, и оно возрастало «едва ли с каждым месяцем». Здесь уместно провести параллель: как в обществе назревали серьёзные перемены, так и в произведении краски сгущались, жизнь народа становилась невыносимой. Матушка придумывала всё новые и новые средства пополнения семейного бюджета.

После пожара Пелагея Петровна особенно рьяно стала собирать лепту, оправдываясь причинённым убытком: «Прихожанская мзда растопыривала поповский карман – новый, вдвое больше старого».

Ещё один ловкий приём придумала хитрая матушка, предложив мужу давать сложные и незнакомые имена новорождённым. Первые же крестины возымели эффект: женщины пришли к ней с просьбой, принесли кур, яиц и просили отменить эти странные имена, и Пелагея Петровна сжалилась, приняв «от бабьей депутации доброхотную жертву».

Рядом с хитрой, корыстолюбивой женой отец Георгий – полная противоположность ей: «тихий, скромный, податливый. Терпеть её прихоти пришлось ему с юности, а «войдя в лета – и совсем забрался под её башмак». Человек набожный, кроткий, он прячется от напора жены в саду, где находит умиротворение наедине с природой, которая была главной темой раннего периода творчества Нарбута-поэта. Отец Георгий размышляет о красоте Божией, «о благолепии мира», отдаётся своим мыслям: «Господи! Разве нельзя жить в мире без злобы, без напастей?.. Неужели дьявольское наваждение способно пересилить молитву?..»

«Помимо художественного творчества, Владимир Нарбут занимался ещё и журналистикой», – заметила Ирина Рудольфовна Жиленко, тщательно исследовавшая поэзию и прозу Нарбута.

Ещё более ярким, чем «Пелагея Петровна», выглядит рассказ «Свадьба», опубликованный в журнале «Север» № 14 за 1913 год. Вот как смотрятся, впиваясь своими жёсткими образами в сознание и память, своеобразные строчки из этого рассказа: «После Пасхи, когда потекло с крыш и бугров, когда невыкорчеванные пни продрались чрез ноздристый вялый снег и приютили меж потрухших – напоказ – гадючьих корней своих – свежее кружево бледно-зелёной нежгущейся крапивы…» Или вот ещё образец: «Зеленовато-красные стрекозы, приподнимая суставчатые зады, взлетали над кустами выбросивших бутоны ирисов, звенели надоедливо и – опускались опять, вздрагивая и поворачивая чрезмерно-крупные навыкат перламутровые глаза свои. Пахло испариной, перегретой влажной землёй и паутиной сбежались тени у корней яблонь и груш, убелённых цветом слаборозовым, женственным». Или такое, как: «Затыкали гуттаперчевыми мордами коровы в ядрёную воду…» И повсюду характерное уснащение русской речи украинскими словами, такими как «квач», «призьбы», «хворый» и прочие.

Осип Эмильевич Мандельштам. Поэт

В эти же годы Нарбутом был написан ряд рецензий – в том числе на Сергея Есенина, Николая Клюева, Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву. Однако, несмотря на наличие художественного вкуса (что проявится в его издательской деятельности), дарования в себе критика он, в отличие от многих поэтов-современников, не проявил. Так что, можно сказать, что более чем кто-либо из его сверстников, Нарбут проявил себя поэтом, наиболее последовательно пришедшим от литературных деклараций к изображению человеческого бытия с его мрачными, но и радостными сторонами.

В 1913 году он активно сотрудничал с литературно-политическим ежемесячником «Вестник Европы», где печатал не только свои стихи, но и рецензии. Так, в апрельском и августовском номерах этого года вышли рецензии на творчество Городецкого, Цветаевой и Шагинян. В указанных рецензиях автор воздерживался от радикальных комментариев, подходил к оценке комплексно и основательно. «Наряду с прекрасными стихотворениями, – встречаешь ‹…› захлёстнутые мутью символизма пьесы», – пишет он о книге Сергея Городецкого.

Среди опубликованных им нескольких рецензий на стихи уже известных в то время поэтов одна из них была на две книги: одна из них – сборник Марины Цветаевой «Из двух книг», а вторая – на книгу Мариэтты Шагинян «Orientalia» (обе изданы в Москве в 1913 году). Владимир писал:

«Из всех русских поэтесс, когда-либо выступавших на литературном поприще, – писал в своей статье Владимир Нарбут, – пожалуй, лишь одна Каролина Павлова оправдала долгий и основательный успех, который неизменно сопровождал её. Её изысканный стих, действительно, – и упруг, и образен, и – главное – самобытен. Ни пятнадцатилетняя, унесённая ранней смертью О. Кульман, ни Ю. Жадовская, ни Мирра Лохвицкая, ни, наконец, З. Гиппиус, несмотря на утончённую архитектонику, – не дали большего в выявлении женского миросозерцания, чем дала К. Павлова. Последняя в “женской поэзии” по-прежнему занимает доминирующее и одинокое положение. Но верится, что придёт поэтесса, которая, не стесняясь, расскажет о себе, о женщине, всю правду, – расскажет так же просто и понятно, как раскрыл психологию мужчин Пушкин.

Укреплению этой веры в грядущую великую поэтессу способствуют, между прочим, сборники М. Цветаевой и М. Шагинян. И если первая колеблется ещё: идти ли ей по проторенной дорожке вслед за поэтами-корифеями, то вторая – дерзает весьма заметно. Однако причиной смелости, выказанной М. Шагинян, не приходится считать её “расовую осознанность”, как говорится в предисловии; что же касается молодости, то в ней не чувствуется недостатка и у М. Цветаевой. Напротив, нам кажется, что поэзия М. Цветаевой должна была бы определиться в более яркой форме, потому что первые две книги (особенно “Вечерний альбом”) названного автора намекали на это.

Самым уязвимым местом в сборнике “Из двух книг” является его слащавость, сходящая за нежность. Чуть ли не каждая страница пестрит уменьшительными, вроде: “Боженька”, “Головка”, “Лучик”, “Голубенький” и т. п. Как образчик употребления таких неудачных сочетаний, можно привести стих “Следующему”: “Взрос ты, вспоённая солнышком веточка, рая – явленье, нежный, как девушка, тихий, как деточка, весь – удивленье”, – где приторность и прилизанность стиха – чересчур шаблонны.

И странно, право, наряду с указанными строками встречать – искренние, окрыленные музой:

Благословив его на муку,

Склонившись, как идут к гробам,

Ты, как святыню, принца руку,

Бледнея, поднесла к губам.

И опустились принца веки,

И понял он без слов, в тиши,

Что этим жестом вдруг навеки

Соединились две души.

Что вам Ромео и Джульетта,

Песнь соловья меж тёмных чащ!

Друг другу вняли – без обета –

Мундир, как снег, и чёрный плащ.

(«Камерата»)

Или: “Наша мама не любит тяжёлой причёски, – только время и шпильки терять!”

Разве – не по-хорошему интимны эти стихи? И разве не слышится в них биения настоящей, не книжной жизни?

Кроме нарочитой слащавости, в упрёк М. Цветаевой следует поставить туманность и рискованность некоторых выражений (“он был синеглазый и рыжий, как порох во время игры (!)”, “улыбка сумерек в окна льёется”), предвзятость рифм («голос – раскололось»; «саквояжем – скажем»), повторяемость (“Вагонный мрак как будто давит плечи” – «Привет из вагона», “Воспоминанье слишком давит плечи” – «В раю»), несоблюдение ударений.

“Orientalia”, в противоположность “Из двух книг”, – несколько грубоваты и эксцентричны. Впрочем, грубость в данном случае оказывается лишь перекидным мостом к выполнению рисунка в манере И. Бунина: “Закат багров; к утру пророчит он, как продолженье чьей-то сказки давней, свист ковыля, трубы зловещий стон, треск черепиц и стук разбитой ставни. Под вой ветров, повязана платком, гляжу, прищурясь, в даль из-под ладони: Клубится ль пыль? Зовёт ли муж свистком в степи коней? Не ржут ли наши кони?” Здесь вторая строфа – совсем хороша: вполне выдержана стилистически и остро ощущается в ней ветряная погода в степи, а в первой – порывистые налёты вихря запечатлеваются словами: свист, стон, треск, стук.

Есть целая вереница реалистически-метких строк в книге М. Шагинян, а в то же время попадаются стихотворения символические и напыщенные: так неровно развертывается небольшое дарование поэтессы, что не знаешь, за кем последует она – за Буниным, за певцами ли риторики и разных отвлечённостей, или же разовьёт то восточное одурманенное жаркими полночными грёзами Кавказа упоение бытием, которое роднит “Orientalia” с “Песнью песней”.

Жизнь в русской глухомани показалась Нарбуту стоячей, как тёмная вода в старом болоте. И потому, пока он сидел в своём родовом имении (а точнее сказать – в деревне), в 1914 году, словно от скуки, он женился на Нине Ивановне Лесенко и переселился к ней в Глухов. Там он сотрудничает в провинциальной (моршанской, черниговской и глуховской) печати, совмещая это с работой в страховой конторе. Но главное – пишет много стихов. В этот период он издаёт в Петербурге две маленькие книжечки «Любовь и любовь» (1913) и «Вий» (1915) – всего из нескольких стихотворений, тематически и стилистически примыкающих к «Аллилуйе». А в 1916 году у него родился сын Роман. «Не роман на бумаге, так Роман в колыбели», – не слишком удачно пошутил над былыми устремлениями он.

К 1917 году Владимир примкнул к местной группе левых эсеров, а после Февральской революции – почти за месяц до переворота в Петрограде – он вошёл в Глуховский совет, склоняясь к большевикам. 1 октября 1917 года он подаёт заявление о выходе из партии эсеров и вступает в члены ВКП(б), становится первым большевиком в уезде – партбилет № 1055. Свой неожиданный шаг он объясняет так: «Я всегда тяготел к левому крылу социалистов-революционеров и, каюсь, “даже” к большевикам». А затем упрекает глуховскую организацию эсеров в бездеятельности и в том, что в её составе «фигурируют людишки очень и очень вправо стоящие».

Из «Известий» становится известно о связи Нарбута с глуховской казармой. Вместе с солдатами, «пользующимися популярностью среди гарнизона», он баллотировался в земство по списку «социалистов-революционеров интернационалистов и большевиков». Газетный оппонент Нарбута считает, что список этот выдуман: «Как и полагается поэту, да ещё футуристу, г. Нарбут одарён чрезвычайно живым воображением». Однако Нарбут был избран и «последовательно отстаивал в Совете большевистские позиции», был единственным на первых порах, кто после 25 октября требовал поддержки и осуществления декретов Советской власти в Глухове. И он был избран в Глуховский Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, несмотря на бурно развёрнутую в местной печати кампанию против «большевика и поэта-футуриста».

А в новогоднюю ночь 1918 года семья Нарбута, которая собралась для празднования на усадьбе его жены Нины, подверглась нападению банды красных «партизан», которые громили «помещиков и офицеров». Вот как газета «Глуховский вестник» написала об этом происшествии: «В деревне Хохловка Глуховской волости, в усадьбе Лесенко было совершено вооружённое нападение неизвестных злоумышленников на братьев Владимира Ивановича и Сергея Ивановича Нарбут и управляющего имением Миллера. Владимир Иванович ранен выстрелом из револьвера. Ему ампутирована рука. Сергей Иванович Нарбут и Миллер убиты, жена Миллера ранена».

Впоследствии стало известно, что после того, как Владимир получил четыре пулевых раны и несколько штыковых ранений, его свалили вместе с трупами близких в сарае в навоз, и только это и помогло ему не замёрзнуть этой лютой зимней ночью от холода.

Владимир Иванович за свою жизнь несколько раз уходил чудом от смерти, выскальзывая из её рук и оставаясь живым, и вот как позднее напишет об этом случае внучка поэта Нарбута – Татьяна Романовна Романова, уточнив при этом мимоходом одну не второстепенную деталь: «…На хутор Хохловка, где семья Нарбутов встречала Новый год (это было 1 января 1918 года), ворвалась банда анархистов и учинила расправу. Отец Владимира Ивановича успел выскочить в окно и бежал, жена с двухлетним Романом спряталась под стол, а остальных буквально растерзали. Был убит брат Сергей и многие другие обитатели Хохловки. Владимира Ивановича тоже считали убитым. Всех свалили в хлев. Навоз не дал замёрзнуть тяжело раненному В.И. Нарбуту. На следующий день его нашли. Нина Ивановна (первая жена поэта) погрузила его на возок, завалила хламом и свезла в больницу. У него была прострелена кисть левой руки и на теле несколько штыковых ран, в том числе в области сердца. Из-за начавшейся гангрены кисть левой руки ампутировали».

Оказавшись в уездной больнице, Нарбут сразу же попал на операционный стол к знаменитому петербургскому хирургу Валентину Зелинскому – тот оказался в эти дни проездом в городе Глухове и «по частям собрал» своего пациента, хотя левую руку ему сохранить не удалось.

Так что к хромоте правой ноги у Владимира добавилось ещё отсутствие левой кисти.

Как видим, в этой трагической ситуации отнюдь не блеснул своим геройством отец Нарбута – Иван Яковлевич, который вместо защиты своего семейства рванул через окно наутёк и скрылся в ночном мраке, бросив в руках свирепых погромщиков свою жену и детей. Если вспомнить его более раннюю идиотскую шутку над сыном, которая привела мальчика к заиканию, то умственные способности Ивана Яковлевича высокими назвать нельзя, как, собственно, и твёрдость его воли тоже.

Говоря, что хромота Нарбута, как и потеря им левой руки, стала следствием ранения, полученного во время участия в гражданской войне, Катаев, как и многие другие мемуаристы, повторяет общепринятое всеми заблуждение, кочующее среди писателей, копирующих друг у друга одни и те же недостоверные описания, в которых о нём говорится: «Нарбут, высокий, прихрамывающий, с одной рукой в перчатке – трофеи времён гражданской войны».

Но в войне он участвовал несколько позже и иначе, а в данном случае просматривается совсем иной мотив, и даже сразу два из трёх упомянутых – это хромота и ампутированная рука, которые становятся важными элементами нарбутовского образа, как в случае автоописания, так и при формировании этого образа в текстах современников Нарбута. Интересно рассмотреть в связи с этим стихотворение Нарбута «После грозы», впервые опубликованное в программной подборке акмеистов в журнале «Аполлон» (1913) и впоследствии включённое Нарбутом в состав поэтического сборника «Плоть» (1920):

Как быстро высыхают крыши.

Где буря?

Солнце припекло!

Градиной вихрь на церкви вышиб –

под самым куполом – стекло.

Как будто выхватил проворно

остроконечную звезду –

метавший ледяные зерна,

гудевший в небе на лету.

Овсы – лохматы и корявы,

а рожью крытые поля:

здесь пересечены суставы;

коленцы каждого стебля!

Христос!

Я знаю, ты из храма

сурово смотришь на Илью:

как смел пустить он градом в раму

и тронуть скинию твою!

Но мне – прости меня, я болен,

я богохульствую, я лгу –

твоя раздробленная голень

на каждом чудится шагу.

Утверждению, содержащемуся в последних двух строках, предшествует авторская самооценка: «я богохульствую, я лгу». Оценка эта вполне верна: автор лжёт, поскольку, согласно тексту Евангелия от Иоанна, голень Христа при распятии не была раздроблена. Это и в самом деле и ложь, и богохульство, так как, согласно тому же Евангелию, голени были перебиты у разбойников, распятых вместе с Иисусом. Но у этой ассоциации есть ещё один важный смысловой оттенок: о якобы «раздробленной голени» Христа (и, если говорить о подтексте, о голенях распятых разбойников) автору «на каждом шагу» напоминает собственная хромота.

Мотив нарбутовской хромоты у Катаева стал одной из важных составляющих образа «колченогого» в его книге воспоминаний «Алмазный мой венец». Собственно, псевдоним «колченогий», избранный Катаевым для Нарбута, уже и сам по себе достаточно характерен:

«Нашей Одукростой руководил прибывший вместе с передовыми частями Красной Армии странный человек – колченогий. Среди простых, на вид очень скромных, даже несколько серых руководящих товарищей из губревкома, так называемой партийно-революционной верхушки, колченогий резко выделялся своим видом.

Вал. Катаев

Во-первых, он был калека.

С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом…»

Здесь следует обратить внимание, во-первых, на то, что Катаев постоянно подчеркивает в своих описаниях увечья «колченогого», а во-вторых, на то, как именно у него описана хромота Нарбута: «С перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной». Этот «перебитый коленный сустав», конечно же, «перекочевал» к нему из стихотворения «После грозы», в котором откровенно перекликается с выше приводимым образом строчка: «здесь пересечены суставы; коленцы каждого стебля».

Это же стихотворение цитирует Катаев всего через несколько страниц после процитированного отрывка, поэтому здесь возможна и некая неосознанная аберрация памяти, своего рода «ассоциация по смежности». Что же касается утверждения, что хромота Нарбута, как и потеря руки, стала следствием ранения, полученного во время участия в гражданской войне, то здесь Катаев, как и многие другие мемуаристы, видимо, повторяет общепринятое заблуждение. Поэтому так часто в воспоминаниях о нём фигурирует образ Нарбута исключительно как «высокий, прихрамывающий, с одной рукой в перчатке – трофеи времён гражданской войны».

Об увечьях Владимира Нарбута упоминал позже в своих «Петербургских зимах» и Георгий Иванов, сообщавший, что «в 1916 году (скорее всего, эта дата указана ошибочно, так как, похоже, речь идёт о весне 1918-го. – Н.П.) он был ненадолго в Петербурге. Шинель прапорщика сидела на нём мешком, рука была на перевязи, вид мрачный. Потом прошёл слух, что Нарбут убит».

Подобные слухи пересказывал также и Валентин Катаев: «О нём ходило множество непроверенных слухов. ‹…› Говорили, что его расстреливали, но он по случайности остался жив, выбрался ночью из-под кучи трупов и сумел бежать. Говорили, что в бою ему отрубили руку. Но кто его покалечил – белые, красные, зелёные, петлюровцы, махновцы или гайдамаки, было покрыто мраком неизвестности».

Уже в наше время Вадим Беспрозванный в журнале «НЛО» (2005, № 72) писал о мотивах увечности в стихах Владимира Нарбута:

«Здесь просматривается следующая смысловая конструкция: образ Савла, жестокого гонителя христиан, увидавшего чудесный свет, ослеплённого этим светом, но прозревшего и обратившегося затем в христианство под именем апостола Павла, спроецирован на биографию самого Нарбута, лишившегося руки (читай: во время братоубийственной войны) и обратившегося в новую (читай: большевистскую) веру. Кроме того, в стихотворении, построенном на многочисленных аллюзиях и ассоциациях, просматривается тема некоего разбойного (преступного) прошлого, возмездием за которое стала отрубленная рука. Как и в приведенном выше стихотворении «После грозы», здесь также даётся кощунственная трактовка библейской аллюзии: Савл – убийца и гонитель христиан ещё не был апостолом, а апостол Павел уже не был убийцей Савлом».

Нарбут же тем временем тяжело переживает смерть своего брата Сергея и последствия своих собственных ранений. Ну, а когда по округе распространилась информация о том, что тяжелораненый поэт состоит в партии большевиков, то нападавшие на него и его семью партизаны посетили больницу и принесли ему свои «извинения».

В этот же момент происходит и разрыв Владимира Ивановича с семьёй, но причины, по которым он оставляет свою жену и маленького сына, остаются неизвестными. Внучка Нарбута – Татьяна Романовна – умалчивает об этом, давая только самую краткую информацию, в которой она сообщает о дяде: «Чуть поправившись, он переезжает в Киев к брату Георгию. Там происходит его разрыв с семьёй».

Но там начинается и новый этап литературно-издательской, а чуть позже и личной жизни Владимира Нарбута.

Шарж на Вл. Нарбута

Часть II. Перед лицом очередного расстрела

Весной 1918 года, уже немного окрепшего после ранений во время налёта на него в Хохловке красных партизан, Владимира отправили из Киева в прифронтовой Воронеж для организации большевистской печати. Он работает «сменным редактором» «Известий воронежского губисполкома», председателем губернского «Союза журналистов» с клубом «Железное перо», ведёт воскресную «Литературную неделю». А сверх всего этого он организовал и создал буквально на голом месте «беспартийный» литературно-художественный журнал-двухнедельник «Сирена», который становится первым литературным периодическим изданием в пореволюционной, разорённой России, собравшее на своих страницах весь цвет отечественной литературы. Он добывал бумагу и шрифты, ездил в Москву и Петроград, разыскивая там писателей, чьи произведения хотел печатать в «Сирене», встречался с Георгием Ивановым, который видел его в это время с ещё перевязанной рукой и описал в «Петербургских зимах». После этой его поездки в журнале «Сирене» были напечатаны стихи Блока, Гумилёва, Ахматовой, Брюсова, Мандельштама (в том числе его статья «Утро акмеизма»), Пастернака, Есенина, Орешина, а также «Декларация» имажинистов, проза Горького, Пильняка, Замятина, Пришельца, Эренбурга, Ремизова, Шишкова, Чапыгина, Пришвина и других авторов. Маяковскому в эти дни от него было послано письмо с приглашением к участию в журнале, о котором он писал: «В самом непродолжительном времени начнёт выходить в Воронеже журнал при участии лучших столичных сил. Если у Вас имеется что-либо подходящее для журнала, присылайте, с точным указанием условий оплаты. Временный адрес: Воронеж, Мещанская улица, дом 11, кв. Кроткова, Владимиру Ивановичу Нарбуту».

Активную переписку он вёл ещё из своего хутора с другом-поэтом Михаилом Александровичем Зенкевичем, которому в течение последних пяти лет регулярно сообщал о своей жизни:

<7.04.1913>

«В Питере сейчас прелестнейшая погода (тьфу, тьфу, чтобы не сглазить), Сергей, Георгий Иваныч Чулок. О Манделе[3] ни слуху, ни духу. О Гумилёве тоже. Впрочем, ни о ком я так не беспокоился и беспокоюсь, как о тебе. Мы, ведь, – как братья. Да оно и правда: по крови литературной, мы – такие. Знаешь, я уверен, что акмеистов только два: я, да ты. Ей богу! Вот я и думаю писать статью в журнал, так и смоляну – пусть дуются. Какая же Анна Андреевна акмеистка, а Мандель? Сергей – ещё туда-сюда, а о Гумилёве – и говорить не приходится. Не характерно ли, что все, кроме тебя, меня и Манделя (он, впрочем, лишь из чувства гурмана) боятся трогать Брюсова, Бальмонта, Сологуба, Иванова Вячеслава. Гумилёва даже по головке погладить. Совсем как большой, как папа, сознающий своё превосходство в поэзии. Веришь ли, Миша, это всё не то, что нужно; это всё и Гумилёв, и Городецкий лгут, шумят оттого, чтобы о них тараторили…

Господь с ними! Какие уж они акмеисты!

А мы, – и не акмеисты, пожалуй, а натуралисто-реалисты.

Бодлер и Гоголь, Гоголь и Бодлер. Не так ли?

Конечно, так. Ура, Николай Васильевич!»

<13.04.1914>

«Живу я помаленьку, тихо – и чувствую себя пока отлично. Пописываю в не особенно обильном количестве стихи, гуляю по саду. Погода прелестная: настоящее лето! А ты – как проводишь время в столице? Часто ли видишься с акмеистами и другими нашими общими знакомыми? Не обзавёлся ли ещё какими «интересными»? Напиши обо всём, а то я часто даже газет по двум неделям не читываю. Ну, а футуризм как дышит? Игорь Северянин, конечно, млеет в упоении? Фёдор Сологуб-то ж? Ну, и чёрт с ними – это совершенно не важно. А Мандель, Анна Андреевна, Гумиляй?

Да, исполни, пожалуйста, Миша, две моих небольшие просьбы:

1) пришли тот номер «Гиперборея», где были мои последние стихи («Гиперборея» уже не видел от марта прошлого года).

2) сообщи, пожалуйста, адреса всех «акмеистов» (может, пригодятся), я даже гумилёвский адрес утерял. Потом напиши, что писали этой осенью, зимой и весной об акмеизме (или «где») если – в журналах, – ведь были, должно быть, отчёты литературные за прошлый год. Книжку издавать раздумал. Ну, об ней – ещё успеем потолковать, вот только боюсь цензуры».

<24.04.1914>

«Я живу помаленьку, гуляю, смеюсь, езжу кое-куда поблизости, пишу стихи. Осенью выйдет моя новая книжка стихов. А как решил ты? Недавно я предложил одному издателю – издать твои стихи – он ответил, что согласен, ежели ты примешь на себя часть расходов. Как ты на это смотришь? Посылаю тебе стихотворение «Жена». Нравится ли оно тебе? Жена моя очень хочет, видать, тебя женить на одной из своих подруг. Как тебе и сие? Пиши побольше и поподробнее. Видишь, добрее тебя – и не пускаю в ход открыток. Где Сергей, Николай? Анна Андреевна? Как жаль, что она не прислала мне своих «Чёток». Где Гиппиус, Лозинский, Мандель? Брат с женой уже тут. Зиму эту, по всей вероятности, пребывать буду в Москве, – хотя я твёрдо ещё не решил.

А «Гиперборей» так-таки и опочил? Вообще, довольно жалкие стихи были, хотя и не «нашинские», но всё-таки – как стихи, не то, что в журналах».

<Датируется по содержанию 1913-1914 гг.>

«Пишу тебе, излагая те мысли, которые родились у меня после твоего последнего письма.

Так. – О сближении с кубофутуристами. Думаю следующее: их успех основан, главным образом, на скандале (это – безусловно), и притом чисто практическом, т. е. выступлениях с руганью. Я, конечно, не имею ничего против их литературной платформы. Даже больше: во многом с нею согласен. Поистине, отчего не плюнуть на Пушкина? Во-первых, он адски скучен, неинтересен, и заимствовать (в отношении сырого материала) от него нечего. Во-вторых, отжил свой век. И – т. д.

Антиэстетизм мной, как и тобой, вполне приемлем при условии его живучести. На днях пришлю тебе стихи, из которых ты увидишь, что я шагнул ещё далее, пожалуй, в отношении грубостей. И помнишь, Миша, мы говорили о необходимом, чрезвычайно необходимом противоядии Брюсовщине (и Гумилёву, добавлю).

Так вот что: шагай дальше. Туда же идут и кубисты. Разница между ними и нами должна быть только в неабсурдности. Нельзя же стихи писать в виде больших и малых букв и – только! Следовательно, почва для сближения между ими и нами (тобой и мной), безусловно, есть. Завяжи с ними небольшую дружбу и – переговори с ними, как следует. Я – согласен – и на слияние принципиальное. Мы, так сказать, – будем у них центром. Пришли, кстати, мне адреса некоторых из них (тех, с которыми ты будешь беседовать).

На акмеизм я, признаться, просто махнул рукой. Что общего (кроме знакомства), в самом деле, между нами и Анной Андреевной, Гумилёвым и Городецким? Тем более, что «вожди» (как теперь стало ясно), преследовали лишь свои цели.

Ведь мы с тобой – вiевцы (принимая Biй за единицу настоящей земной, земляной жизни), а они всё-таки академики по натуре.

Относительно издания сборника тоже вполне согласен: да, нужны и твой, и мой. Можно и вместе. (Хорошо бы пристегнуть стихи какого-нибудь кубиста. Мандель мне не особенно улыбается для этой именно затеи.) Лучше Маяковский или Кручёных, или ещё кто-либо, чем тонкий (а Мандель, в сущности, такой). Подумай надо всем и поскорее ответь мне. О «Быке на бойне». Он мне нравится, но не кажется ли тебе, что конец надо переделать. Ибо он для такой мощи слишком легковесен. Поразительно хороша строка – «хребта и черепа золотой союз».

<23.06.1915>

«Дорогой Миша!

Извини, что долго не отвечал на твоё письмо от 3-VI. Был занят всякой всячиной, житейской и меньше всего Музой.

Как ты поживаешь и что поделываешь? Ты ведь мне не писал до сих пор ни разу, служишь ли ты, или просто так слоняешься по Питеру и прочим весям земли русской. Это – верно, что гигантская война, как Спрут, захватила теперь весь мир. И никому ни до чего нет дела. В прошлый раз, отписывая тебе, я черкнул заказным и Лозинскому, в «Аполлон» адресуясь. Просил я его – выслать мне наложенным платежом «Гиперборей», ибо таковой пропал у меня нечаянно. Но, увы, ответа не последовало. Буде тебя не затруднит, спроси, при случае, у Михаила Леонидовича – почему он не уведомил меня о том или ином результате. И ещё! Коль не тяжело, вышли, пожалуйста, мне сам наложенным платежом полный комплект «Гиперборея» и тот номер «Журнала журналов», в коем обрёл ты статью К. Чуковского.

Потом вот: не хочешь ли ты издать теперь же (печать займёт, конечно, месяц, а то и больше) книжонку на паевых (половинных) началах вкупе со мной? Много не потребуется: рублей по 25-30 на брата. Коль согласен, черкни теперь же, дабы нам сговориться обо всём.

Болтаюсь, ем ягоды и т. д., живу, словом.

Приветствуй Ахматову, Манделя, Городецкого.

Целую тебя.

Владимир».

<25.01.1915>

«Ты пишешь, что поэты опять принялись издавать книги. И спрашиваешь, как я думаю, т. е., какие у меня планы относительно сего. Что ж, давай издаваться, повторяю, я бы не прочь, – но хорошо, прочно, а последние условия, кажется, ещё вздорожали.

Знаешь что, куда ни шло, давай выпустим совместный (как я предполагал раньше) сборник. Только, чтобы недорого. Лучше поменьше, но покрасивее.

Думаю, это рублей за 150-180 издать такой можно, – хоть и тонкий будет он. Стихи, по-моему, можно потеснить, – взять «штук» по 6. Я даже хотел бы на 5 помириться, т. к. мои длиннее твоих, а ты – вали около 10. Ладно? Отвечай, только поскорее, и я начну действовать. Значит, расходы не превысят 75-90 рублей на каждого. Экземпляров будет штук 200-250, не больше. По 20 возьмём мы, штук 30 для отзывов, а остальное в продажу ‹…›.

В «разводе» Гумилёва и Городецкого становлюсь на сторону первого. Не нравятся мне последние стихи Сергея. А к новому «Цеху» примыкать нам не следует. Мы будем – сами по себе. Правда же? Попроси от моего имени книги новые у Манделя и Гумилёва. Хорошо? Можно заказной бандеролью на «Горелые хутора». О своих планах напишу тебе очень подробно в одном из следующих писем. Отвечай, голубчик, поскорее.

Всего наилучшего.

Твой Владимир Нарбут.

P.S. Знаком ли ты с Маяковским и Ивневым? И кто из них интереснее? Пиши!»

<Ноябрь, 1918>

«Живу в настоящее врем в Воронеже – и уже около года (с марта). А очутился я здесь благодаря эвакуации из Черниговской губернии перед приходом немцев.

Ничего особенного со мной не было – кроме того, что я в январе прошлого года вследствие несчастного случая (описывать его крайне тяжело мне) потерял кисть левой руки и, главное, младшего брата. Потеря руки сперва была очень неприятна, но потом я освоился и – уже не так неудобно, как прежде.

Ну, будет об этом, тяжело…

Сейчас я – редактор «Сирены», член редакционной коллегии «Известий Губисполкома». В этой должности пребываю месяцев восемь. Скука тут отчаянная. Жена и сын – на Украине, мать и сестра – в Тифлисе, брат Георгий (ты его знаешь) в Киеве. Там же, кажется, и остальные мои родные. Словом, тоскливо в разлуке. А вернуться на Украину – нельзя.

Партийной работой сейчас не занимаюсь. Работаю исключительно для Союза Советских журналистов (председателем которого и являюсь со дня его основания). Здесь у нас явное преуспевание; в Союзе (губернский) около 80-90 членов; есть свой клуб, столовая и т. д. Но интересных людей нет.

Правда, здесь бывший редактор «Солнца России» Лев Михайлович Василевский (поэт), но и только. В городе – голодно и холодно; вдобавок сыпной тиф, короче говоря, дело дрянь, разруха.

Был дважды в Питере и Москве. Почти все были в разброде («все» – это писатели). Всё же кое-что сколотил для «Сирены». Но горе с бумагой. Нельзя ли у вас купить хорошей журнальной бумаги, напиши.

По воскресеньям в «Известиях» у нас идёт «Литературная неделя». В последнем номере (он тебе выслан заказной бандеролью) осмелился без твоего разрешения пустить твоих два стихотворения рядом с моими. Думаю, не будешь на меня в обиде за эту вольность. Присылай, ради Бога, больше стихов…»

В середине 1919 года он опять живёт в Киеве, куда был отозван «для ведения ответственной работы», и где участвует в издании журналов «Солнце труда», «Красный офицер» и «Зори». Его брат руководил в это время в Киеве Украинской Академией Художеств. Очевидно, под его влиянием Владимир Нарбут начинает склоняться к украинофильству и задумывает второе издание «Аллилуйи» на украинском и русском языках с иллюстрациями брата.

31 сентября того же 1919 года белогвардейцы захватывают Киев. Красная Армия уходит из него, а вместе с ней его покидают все большевики и те сторонники советской власти, которые не ставили своей целью остаться для работы в подполье. И только Владимир почему-то продолжает находиться в растерянности, медля с принятием какого-либо ясного решения. Как будто он до сих пор не может прийти в себя после гибели своего брата Сергея, убитого членами партизанского отряда – не вражеского, а, так сказать, своего же, большевистского, участники которого и в нём тоже сделали несколько штыковых ран, а также всадили в него четыре винтовочных пули, отстрелив кисть левой руки. Его расстреливали, калечили, убивали его близких, и всё это вызвало сильнейшие нервные потрясения, обусловившие, в свою очередь, душевную болезнь. Проявления этой болезни – депрессия, апатия, патологический страх перед насилием…

Приходя после той ночи в больницу, где лежал в бинтах Нарбут, партизаны интересовались у медсестёр, жив ли он ещё, но Владимиру показалось, что они при этом не столько волнуются о состоянии его здоровья, сколько прикидывают, где и как им его лучше добить.

Гражданская война, на Украине особенно свирепая и кровавая, не двузначная («красные» – «белые»), а многоликая (немцы, Деникин, Центральная Рада, Антанта, Петлюра, махновцы, другие) горячо поварила в своём котле Владимира Нарбута, несмотря на его инвалидность. Немного окрепнув, он сразу же отвёз своих жену и сына в Воронеж к родственникам, спрятав их подальше от орудующих партизан, а сам вскоре уехал к брату, а потом приступил к выполнению поручений партии.

И вот он промедлил тот момент, когда можно было спокойно уйти вместе с красными частями из Киева[4], но и оставаться в городе с беляками у него особенного желания тоже не было. Лучшим вариантом ему показалось прорваться туда, где не было ни красных, ни белых, ни зелёных, ни черносотенцев, вообще никого, как это было в то время, по слухам, в Тифлисе, а «там – успокоиться, придти хоть немного в себя».

Оставив Киев, он направился в сторону Кавказа, но 8 октября, оказавшись в занятом деникинскими войсками Ростове-на-Дону, Владимир был там арестован контрразведкой Добровольческой армии как «большевицкий редактор, поэт и журналист» да ещё и член Воронежского «Губисполкома». Так что случилось не планированное, но вполне предвиденное событие – «арест на вокзале. Сперва страх – граничащий с ужасом, затем чувство медленно остывающего успокоения и, наконец, почти как чудо, ощущение какого-то удовлетворения…»

Описывая жизнь Владимира Нарбута, Роман Кожухаров в восьмом номере журнала «Южное сияние» за 2014 год пишет, что его «приговаривают к расстрелу, и только внезапный налёт красной конницы возвращает ему свободу». Но о каком внезапном спасении может идти речь, если Владимир был арестован 8 октября 1919 года, а конница Будённого освободила Ростов – только 8 января 1920-го?.. Ему тут пришлось томиться ровно три месяца, ожидая своей участи и в очередной раз пересказывая следователю свою нелёгкую грустную историю.

Первый допрос Нарбута в белогвардейской контрразведке начался уже 9 октября 1919 года, и в этот же день он начал писать свои «признания», в которых сообщил, что «до конца февраля 1918 года я проживал в Глухове, где последние месяцы лежал в земской больнице, так как 2 января 1918 года во время большевистского переворота при нападении большевиков на свой дом в Хохловке Глуховского уезда был ранен четырьмя ружейными пулями и потерял левую руку. В конце февраля или в начале марта я с женой и ребёнком убежал в Воронеж, откуда родом была моя жена и где проживали её родственники и знакомые. Убежал я потому, что боялся местных большевиков, которые не раз приходили к больнице и узнавали, жив ли я…»

Владимир несколько раз подчёркивал момент налёта на его дом большевистского отряда, напоминая, что «во время нападения на мою усадьбу был убит мой любимый брат Серёжа, офицер, только что вернувшийся с фронта. Кроме того, я потерял из виду всех своих близких».

Излагаемая Владимиром история его жизни в Глухове трагически развивалась, и на определённом этапе всё увенчалось неожиданными и пугающими словами: «…Я всей душой, всем своим существованием ненавидел большевиков, оторвавших у меня всё, лишивших меня всего, всего дорогого, не говоря о калечестве…»

Далее Нарбут описывал перед контрразведчиком свой воронежский период жизни, о котором он говорил, отталкиваясь от всё того же погрома его глуховской усадьбы: «…Кроме того, к отъезду меня побудило и то обстоятельство, что незадолго перед тем в Глухове произошёл большой погром жителей приехавшим большевистским отрядом. Во время погрома я и моя семья пострадали вторично, потеряв остатки имущества. В городе ожидали, кроме того, ещё и разных зверств. Прибыв в Воронеж в марте, я сперва нигде не служил и жил с семьёй на те небольшие средства, которые остались у меня (в виде жалованья, выданного мне в Глухове за службу в земстве). Когда средства иссякли, я вынужден был поступить на службу к большевикам…»

Исследователи биографии Нарбута Оксана Киянская и Давид Фельдман в объёмной и тщательно выполненной работе «Советская карьера акмеиста: материалы к биографии Владимира Нарбута», опирающейся на его персональное дело, хранящееся ныне в Москве в фондах РГАСПИ (Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907.), писали, что, несмотря на своё утверждение того, что поступить на работу к большевикам он вынужден был только тогда, когда у него иссякли все средства, «в действительности служить начал сразу, для чего и был «эвакуирован» из Глухова. Однако сообщить такое на допросе было бы нецелесообразно. Утверждал, что и коммунистом не по своей воле стал: воронежские начальники уговаривали, вот и согласился, после ранений «находился в полуненормальном потрясённом состоянии».

По его словам, коммунистом он лишь числился. Настаивал: «Сам я никогда ни в комитетах, ни на митингах не был и через 3-4 месяца был исключён из партии за невзнос следуемых денег. Так дело обстояло до тех пор, пока в августе-сентября 1918 года я не узнал вдруг, что почти все мои близкие живут в Киеве и отец занимает должность помощника уездного начальника. С тех пор я стал рваться домой, но попав однажды в большевистскую паутину, трудно из неё выбраться…»

Своих же товарищей по партии Нарбут характеризовал с необычайной, предельно взвинченной эмоциональностью, так, что даже не верится, что это писал не кто-то другой, а он собственноручно:

«Ненависть к ним возросла у меня ещё больше, и я с лихорадочным вниманием прислушивался ко всему тому, что говорилось о походе против большевиков. Я уже знал, уже точил нож мести против тех убийц (я поклялся перед трупом брата убить их, я их знаю!), которые напали тогда ночью… но судьба опять толкнула меня в лапы поработителей…»

Далее, как пишут уже встречавшиеся выше Киянская и Фельдман, он сообщал, что добрался сначала до Харькова, а уже оттуда – до Киева, где нашёл своих родственников буквально изголодавшимися, почему и вынужден был ради заработков вернуться к своей журналистской работе, тем более, что отца ему пришлось ещё и прятать от чекистов. А в конце этого пассажа было написано: «Но к партии решительно, категорически никакого отношения уже не имел».

Читать это «признание» Нарбута, прекрасного честного поэта, невозможно без содроганий и ледяного внутреннего холода, продирающего душу при знакомстве с написанными им словами. Успокоить себя можно только напоминанием о том, что Владимир Иванович – поэт, в полной мере владеющий литературными формами монолога, и данный документ он писал, относясь к нему, как исключительно к художественному произведению, преследующее цель произвести максимально снисходительное впечатление. А иначе как можно воспринимать исходящие из уст русского поэта и коммуниста строки: «Теперь (хотя, может статься, это и не интересно) скажу о своём отношении к тем, кто освобождает Россию. Я (это не красивая фраза) приветствую их, стойких и мужественных! Я завидую их смелости и отваге, которых у меня нет! Я шлю (если они позволят мне сказать это) свой земной поклон…»

И с каждой новой строкой, с каждым новым написанным словом эмоции Нарбута разгораются всё сильнее и ярче, и он уже чуть ли не захлёбывается написанным им в высшем возбуждении монологом:

«Я приветствую вас, освободители от большевистского ига!! Идите, идите к Москве, идите, пусть и моё мерзкое, прогнившее сердце будет с вами… только не отталкивайте меня зря!.. О, как я буду рад, если мне будет дано право участвовать в дела обновления России. А может, возможно и моё возрождение? Не знаю, но всё то, что я написал, правда – от первой до последней строки. Это – моя исповедь…»

С одной стороны, невозможно не чувствовать того, что мы читаем не столько политическую речь и откровенное признание, сколько острую публицистическую поэму, написанную от лица потерявшегося среди гражданских тупиков и зигзагов человека. А с другой стороны – всё это настолько искренне, настолько глубоко выдохнуто, что не поверить его словам не получается:

«Я задыхаюсь, не могу больше выдержать – я борюсь (какая злая борьба!) с трусостью, я не могу её победить, я хочу идти сам с повинной к новой, своей власти-освободительнице и… не могу».

Для написания подобного признания нужно было иметь очень веские причины для того, чтобы возненавидеть власть большевиков и возлюбить власть господ, помещиков и генералов, и такие основания у Нарбута действительно были, по крайней мере – теоретически, поскольку он относился к старинному княжескому роду, владевшему имениями, садами и полями. Но брошенный за окно Ростова взгляд не может не задуть эту тлеющую в сердце тягу к возрождению власти элиты, поскольку, как писал беспристрастный исследователь истории Александр Локерман, после освобождения города от Красной армии в 1918-1919 годах «на улицах города появилась масса белогвардейцев в вызывающе яркой, опереточной форме, принявшихся с невиданной яростью зверски расправляться с заподозренными в большевизме. Кроме белогвардейцев в расправах участвовали и казачьи отряды, сформированные из людей, лично пострадавших от рук большевиков… И теперь они свирепствовали не с меньшей дикостью, чем большевики. Людей схватывали и расстреливали, некоторых предварительно жестоко пороли. Каждый день за городом, преимущественно в районе Балабановских рощ, находили трупы расстрелянных. Как и в дни большевизма, среди расстрелянных было много случайных, ни в чём не повинных лиц. Захваченных рабочих огульно зачисляли в красногвардейцы, выстраивали в ряд и скашивали пулемётным огнём», – свидетельствовал он в своих записях. Очевидец со стороны большевиков комиссар народного образования Донецко-Криворожской советской республики Михаил Петрович Жаков тоже подтверждает эти жестокие факты: «В Балабановской роще оказалось ещё 52 расстрелянных белыми».

Во время нахождения белой армии в Ростове-на-Дону епископ Арсений (Смоленец) просил убрать с центральных улиц города трупы повешенных на столбах большевиков, мотивируя это скорым празднованием Рождества Христова. Для этого он лично звонил коменданту города по телефону. По некоторым данным в качестве виселиц использовались столбы на Большой Садовой, густо увешанные рабочими».

Если учесть, что на фоне проводимого белогвардейцами в городе массового террора Владимир Нарбут был приговорён ими тогда к расстрелу, то нет ничего странного в том, что для своего спасения он вынужден был написать множество максимально искренних признаний (по крайней мере – похожих на искренние) в своей ненависти к большевикам и объяснить своё сотрудничество с советской властью только полным безденежьем, страхом и отчаянием, а главное – подписать отказ от большевистской деятельности…

К счастью, 8 января 1920 года под натиском конницы красного командарма Будённого Добровольческая армия оставила Ростов-на-Дону, и Владимир Иванович Нарбут был выпущен из тюрьмы, после чего он возобновил свою издательскую деятельность в ряде городов Украины. Но первым делом он сразу же после своего выхода на свободу официально встал на партийный учёт в ростовском отделении РКП(б). А уже после этого вернулся к своим стихам, статьям, журналам и другой литературно-издательской и организационной работе.

Белый террор в Ростове

(Почему-то все, кто пишет об освобождении Владимира Нарбута из лап белогвардейской контрразведки, говорят, что его выпустили на свободу взявшие город с бою конники Думенко, тогда как на самом деле Ростов-на-Дону вместе со всеми пленными освободила от белых 1-я конная армия Семёна Будённого, а конно-сводный корпус Бориса Думенко – взял столицу казачьего Дона Новочеркасск.)

Стремясь перешагнуть через свою израненную память о расстреле в Хохловке и трёхмесячных допросах в Ростове, Владимир усиленно вживается в наступившие в 1920 году мирные дни и активно занимается организацией литературного процесса в послереволюционной Новороссии, охватывая его живительными токами обширнейшую территорию, куда входят Полтава, Севастополь, Николаев, Тирасполь и Херсон. В Полтаве он издаёт сборник «Стихи о войне», а также участвует в издании альманаха «Радуга» и местных «Известий». Проведя ещё короткое время в Николаеве, где он также участвовал в местной печати, Нарбут оказывается в городе Одессе, где проводит год – от весны до весны.

Одесса в то время стала центром новой культурно-просветительской деятельности, и Нарбут начинает выпуск литературных журналов «Лава» и «Облава», возглавляет агентство «Юг-Роста», произведя в нём реформу, и объединяет под своим началом талантливую молодёжь, которая позже, с подачи Виктора Шкловского, получит имя «южно-русской школы». Этими молодыми литераторами были Багрицкий, Бабель, Славин, Кольцов, Шишов, Кесельман, Валентин Катаев (который в 1920 году отсидел полгода в подвале одесского ЧК за то, что в 1918 году он вступил в вооружённые силы гетмана Скоропадского, а после падения гетмана – в добровольческую армию Деникина) и его брат – Евгений (отсидевший такие же полгода просто за подозрительность), а также Илья Ильф, Юрий Олеша, художник Ефимов и некоторые другие.

Коммунистической агитацией в Одессе заведовал Владимир Нарбут, он привлёк к работе только что выпущенного из ЧК Валентина Катаева, а также Олешу, Багрицкого и прочих молодых одесситов. Между ними быстро завязались неформальные отношения.

Владимир буквально сохранил «Коллектив поэтов», дал им возможность заработать на жизнь своими стихами и рассказами. Во многом стараниями именно Владимира Нарбута, благодаря его максимально деятельной личной поддержке, эти одесские литераторы впоследствии войдут в круг столичной писательской элиты, став признанными классиками русской советской литературы. Что ж, ресурсов, в том числе и, «административных», как принято нынче говорить, у старшего товарища и учителя одесситов было достаточно.

Поэт Эдуард Багрицкий

Но в марте этого же года у Нарбута скоропостижно умер брат – Георгий Иванович, самобытный художник, оформлявший ранее несколько книг Владимира. Он был основателем, профессором и первым ректором Украинской академии художеств. Когда началась гражданская война, в Киеве завертелась беспрерывная смена правительств, и при Деникине Академию лишили помещения. Тогда он перевёл её в свою ректорскую квартиру.

С июля 1913 года Георгий был женат на Вере Павловне Кирьяковой. В марте 1914 года у них родилась дочь, а в январе 1916 года – сын Данила.

Георгий одинаково хорошо рисовал обеими руками и имел феноменальную зрительную память, позволявшую ему восстановить на бумаге сложный орнамент, увиденный несколько лет назад.

«Нарбут садился за рисунок утром, работал весь день, всю ночь, не ложась спать, а только выкуривая горы сигарет, работал ещё утром и до обеда сдавал рисунок, – пишет художник Дмитрий Матрохин.

– Выносливость, усидчивость и упрямство его были чрезвычайные. Такая невероятная работоспособность, не русская какая-то, быстро сделала его мастером, выдающимся исполнителем и изобразителем шрифтов, виньеток, обёрток и чудесных своей изобретательностью, остроумием и едва заметной улыбкой иллюстраций к детским книгам. Овладев техникой, Нарбут с необычайной лёгкостью и скоростью рисовал чёрные бесконечные комбинации штрихов и пятен из неисчерпаемой сокровищницы воображения и памяти».

Он был автором первых украинских государственных знаков времён Украинской Народной Республики – банкнот и почтовых марок; а ещё он – разработчик печати и проекта герба Украинской державы.

Ну, а кроме того, он умел нравиться самым разнообразным людям, вызывая симпатию преданностью призванию художника, свежей юношеской удивлённостью миром, чистосердечностью и артистизмом, который выражался даже в необычном для многих повседневном поведении.

Весной 1918 года к ним подселяется его приятель – историк Вадим Модзалевский, который переехал из Чернигова, получив должность в Главном управлении искусства при Министерстве образования. Вместе с Модзалевским – жена Наталья, родная сестра его первой супруги Александры, с которой он расстался ещё в январе 1907 года.

В квартире Георгия часто бывают историки, искусствоведы, издатели, литераторы. Нарбут встречает гостей в необычном наряде: то в тёмно-синем казацком кафтане с серебряными пуговицами, то в персидском халате и феске, то в широкой блузе с множеством складок и жёлтых сапогах. Развлекает смешными и мистическими историями. Однажды рассказывает, что якобы видел чертей – воочию, в поле.

«– …Ну, такие, как маленькие дети, а не то – как крупные птицы. Только мы подъехали к плотине, а они один за другим с корней в воду и попрыгали. Я сам видел!

– А много перед тем было выпито? – допытываются гости.

– Ну, выпито было немало! Но где же ночью в поле возьмутся маленькие дети?..»

Нарбут с учениками занимается преимущественно у себя дома.

«Если работы удовлетворяли профессора, он добродушно мурлыкал, улыбался, шутил, – пишет Бурачек. – Но когда „произведения“ были сделаны плохо, „не для себя“, а „для профессора“, Георгий Иванович краснел, фыркал, как кот, и будто под влиянием личной обиды, начинал кричать. И сидят после корректуры ученики, потупившись, окутаны печальным настроением. А ещё хуже бывало, когда Георгий Иванович посмотрит на „произведение“, покраснеет, заложит руки за пояс и выйдет, молча, за дверь, а то ещё и хлопнет дверью…»

Зимой его дети заболели коклюшем, и врачи посоветовали им чаще бывать на свежем воздухе. Георгий отвозит семью под Киев – на дачу своего приятеля, искусствоведа Николая Биляшивского. А сам возвращается к работе. Не ходит к семье несколько месяцев, на письма не отвечает. Вера не выдерживает и возвращается домой.

«Я совсем не узнала своей квартиры, – пишет она. – Модзалевские перевезли из Чернигова все свои вещи. Без моего ведома, но, очевидно, с согласия Георгия Ивановича, по-своему меблировали всю нашу квартиру, ликвидировали мою и детей комнату. Всё говорило без слов, что полновластной хозяйкой стала Модзалевская Наталья Лаврентьевна».

В январе 1919 года Георгий Нарбут развёлся со своей Верой и женился на Наталье Модзалевской. И до последних своих дней он живёт в одной квартире со своей новой женой и её бывшим мужем.

Художник Михаил Бойчук в июне 1919-го устраивает приём у себя на Татарке.

«На столе террасы расставлены блюда – галушки с творогом, пшеничная каша с картофелем и салом, вареники – вареникам несть числа, и все с крупными розовыми вишнями, и сметаны кувшины, – вспоминает тот день художник Георгий Лукомский. – Весело было. Радовались всему. Забыли о печали, заботах. Темнело. Неспокойно было на улицах ночью: недавно забили Мурашко. Все поспешили домой. Напиться воды захотели. Не все. Только Нарбут и ещё один художник. Яд пили: холодная вода из колодца была полна бацилл тифа. Вскоре оба заболели. Одинаково. И долго Нарбут мучился в тифу».

Фёдор Эрнст подаёт другую версию этого момента: «В перерыве между двумя блюдами Нарбут выпил сырой воды из ванны, где запасливые киевляне держали в то время воду на случай, если её не станет в водопроводе. В результате – брюшной тиф».

Болезнь дала осложнение – возвратный тиф, за которым воспаление печени и желтуха. Стало не хватать денег – заказов почти не было. Вместе с Модзалевским начали распродавать предметы, которые ещё год назад повсюду скупали. Но спрос на них стал невелик – повсюду было безденежье.

В декабре 1919 года Киев в третий раз занимают большевики. Нарбут выпрашивает для академии большой дом на углу Крещатика и Думской площади – нынешний Майдан Независимости. От должности ректора он отказывается, поскольку ему передвигаться становится всё труднее и труднее. Крепит к своей кровати доску и рисует полулёжа. Когда в доме в Георгиевском переулке устраивают выставку профессоров и учеников Украинской Академии искусств, он экспонирует одну из своих последних работ – рисунок «Фортуна». Однако не решается появиться на открытии – слишком плохо выглядит и чувствует себя.

27 марта 1920 года проходит последняя вечеринка в жилище Георгия Нарбута. Собирается около 30 человек, пьют «спотыкач грабуздовськый», «водку ныковськую», «солодуху ректорьску» – всё из коллекционных бутылок хозяина.

«Нарбут сидел в торжественном кафтане на широченном диване из карельской берёзы и весь сиял, весь дрожал от счастья, – вспоминает тот вечер Фёдор Эрнст. – Ставили пародию на постановку Малого театра, причём актёры ломали руки и завывали загробными голосами. Меня Нарбут заставил одеться в женское платье и танцевать какой-то дикий вальс. В 3 часа ночи Нарбута положили спать, но гости не разошлись до утра».

Его здоровье продолжало ухудшаться. Хирург вырезал ему камни из желчного пузыря.

«Печень ни к чему – хоть выбрось», – сказал он, когда всё закончилось.

Под Киевом в это время шли бои: армия УНР наступала на большевиков…

Через 10 лет ученик художественной академии Роберт Лисовский так опишет в «Воспоминаниях» свой последний разговор с Георгием Нарбутом: «Доносилась сильная орудийная стрельба, наступали наши, а мы здесь сидели втроём с его закадычным приятелем Модзалевским. Нарбут будто ожил и с полной радостной надеждой прислушивался к выстрелам и говорил, что никак не может дождаться наших».

7 мая украинские войска войдут в Киев. А 23 мая 34-летнего художника Георгия Нарбута не стало.

«Чудесный весенний день, солнце заливает улицы, зелёные сады и широкие площади приветливого Киева, – описывает его похороны Фёдор Эрнст. – Отправился траурный ход. Хотели добыть серых волов, чтобы везли по старому украинскому обычаю его гроб – но не нашли. Пришлось нанять ломового извозчика, укрыли телегу старыми украинскими коврами, покрыли гроб красной китайкой. Впереди шёл военный оркестр, студентки академии в светлых нарядах несли цветы. Вся художественная семья Киева – за гробом. На зелёной Байковой горе лежит его тело. Похоронен Нарбут в своём кафтане».

Он был настоящим украинским националистом…

…А у Владимира Нарбута в этом году вышла из типографии новая поэтическая книга «Плоть. Быто-эпос», составленная из стихов 1913-1914 годов. Быт в этой книге полней, многообразней и даже порой и страшнее, чем в «Аллилуйе». Но зато и воздуха, и света здесь больше. «Горшечник» уже не так одинок в этой книге. И, может быть, ключевым следует считать в «Плоти» стихотворение «Столяр», где простое людское ремесло возвышается до духовного подвига:

Визжит пила уверенно и резко,

рубанок выпирает завитки,

и неглубоким желобком стамеска

черпает ствол и хрупкие суки.

Кряжистый, низкий, лысый, как апостол,

нагнулся над работою столяр:

из клёна и сосны почти что создал

для старого Евангелья футляр.

Размашистою кистью из кастрюли

рука медовый переносит клей, –

и половинки переплёт сомкнули

с колосьями не из родных полей.

Теперь бы только прикрепить застёжки,

подёрнуть лаком бы, да жалко, – нет…

В засиженные мухами окошки

проходит пыльными столбами свет,

осенний день чрез голубое сито

просеивает лёгкую муку.

И ею стол и лысина покрыты,

и на столе она, и на суку.

О, светлая, рассыпчатая манна!

Не ты ль приветствуешь господень труд,

не от тебя ли тут благоуханно,

и мнится: злаки щедрые растут?

Смотри, осенний день, и на колосья,

что вырастить, трудясь, рука могла.

Смотри и молви:

– Их пучок разросся

цветеньем Ааронова жезла!

«Его поэзия, – отмечает Катаев, – в основном была грубо материальной, вещественной, нарочито корявой, немузыкальной, временами даже косноязычной… Но зато его картины были написаны не чахлой акварелью, а густым рембрандтовским маслом. Колченогий брал самый грубый, антипоэтический материал, причём вовсе не старался его опоэтизировать. Наоборот. Он его ещё более огрублял…»

В своём «Алмазном венце» Валентин Катаев связывает с «демонизмом» Нарбута его внешнюю привлекательность и эротическую притягательность, говоря, что он был «чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом», который «появлялся в машинном бюро Одукросты, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток; при внезапном появлении колченогого они густо краснели, опуская глаза на клавиатуры своих допотопных «ундервудов» с непомерно широкими каретками…

Может быть, он даже являлся им в грешных снах».

Примерно так же описывал Нарбута и Юрий Карлович Олеша, воплотивший его образ в своём герое романа «Зависть» – Андрее Бабичеве, который, подобно Владимиру Нарбуту, тоже был крупным руководителем одного из советских предприятий. «Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда».

Интересно сопоставить вышеприведенные цитаты с высказыванием из мемуаров Семёна Липкина, построенным на пересечении литературных и нелитературных источников:

«У Нарбута была отрублена рука – говорили, что в годы гражданской войны. Одну ногу он волочил (поэтому Катаев в «Алмазном венце» назвал его Колченогим). Несмотря на эти физические недостатки, Нарбут нравился женщинам. Чувствовался в нём человек крупный, сильный, волевой. Он отбил у Олеши жену – Серафиму Густавовну (впоследствии вышедшую замуж за Виктора Шкловского), самую красивую из трёх сестёр Суок. В какой-то мере черты Нарбута придал Олеша хозяйственнику Бабичеву, одному из персонажей «Зависти».

Олеша Ю.К.

Серафима Суок

Сёстры Суок

Представляется вероятным, что мотивы инфернальности, хромоты и сексуальности совместились в мемуарном образе В. Нарбута и через посредство образа «хромого черта/беса/дьявола», известного как в славянском и западноевропейском фольклоре, так и в опирающихся на фольклор литературных произведениях.

Как уже указывалось выше, при создании образа «колченогого» видение Катаева-мемуариста в значительной мере было опосредовано поэтическими произведениями Нарбута. Его инфернальность не является в этом смысле исключением. В ряде стихотворений Нарбута мы встречаем персонаж, сочетающий в себе инфернальность и эротизм, при этом Нарбут самоотождествляется с героем этих стихотворений (вампир, оживший мертвец, оборотень). Так, например, в стихотворении «Большевик» все эти инфернально-эротические признаки соединяются воедино, создавая некий пугающе-соблазнительный образ:

Мария! Обернись: перед тобой –

Иуда, красногубый, как упырь.

К нему в плаще сбегала ты тропой,

Чуть в звёзды проносился нетопырь.

‹…›

И, опершись на посох, как привык,

Пред вами тот же, тот же, – он один! –

Иуда, красногубый большевик,

Грозовых дум девичьих господин…

На нас произвели ошеломляющее впечатление стихи, которые впервые прочитал нам колченогий своим запинающимся, совсем не поэтическим голосом из только что вышедшей книжки с программным названием «Плоть».

В этом стихотворении, называющемся «Предпасхальное», детально описывалось, как перед пасхой «в сарае, рыхлой шкурой мха покрытом», закалывают кабана и режут индюков к праздничному столу», и всё это настолько реально воспроизводится в стихотворении, что можно просто воочию увидеть и услышать исходящий от него цвет, вкус и запах окружающего быта:

В сарае, рыхлой шкурой мха покрытом,

сверля глазком калмыцким мутный хлев,

над слизким, втоптанным в навоз корытом

кабан заносит шмякающий зев.

Как тонкий чуб, что годы обтянули

и закрутили наглухо в шпагат,

стрючок хвоста юлит на карауле,

оберегая тучный круглый зад.

В коровьем вывалявшись, как в коросте,

коптятся заживо окорока.

«Ещё две пары индюков забросьте», –

на днях писала барская рука.

И, по складам прочтя, рудой рабочий,

краплённый оспой парень-дармоед,

старательней и далеко до ночи

таскает пойло – жидкий винегрет.

Сопя и хрюкая, коротким рылом

кабан копается, а индюки

в соседстве с ним, в плену своём бескрылом,

овёс в желудочные прут мешки.

Того не ведая, что скоро казни

наступит срок и – загудит огонь

и, облизнувшись, жалами задразнит

снегов великопостных, хлябких сонь;

того не ведая, они о плоти

пекутся, чтобы, жиром уснастив

тела, в слезящей студень позолоте

сиять меж тортов, вин, цукатных слив…

К чему им знать, что шеи с ожерельем,

подвешенным, как сизые бобы,

вот тут же, тут, пред западнёю-кельей,

обрубят вдруг по самые зобы,

и схваченная судорогой туша,

расплёскивая кляксы сургуча,

запрыгает, как под платком кликуша,

в неистовстве хрипя и клокоча?

И кабану, уж вялому от сала,

забронированному тяжко им,

ужель весна, хоть смутно, подсказала,

что ждёт его прохладный нож и дым?»

Молчите, твари! И меня прикончит,

по рукоять вогнав клинок, тоска,

и будет выть и рыскать сукой гончей

душа моя ребёнка-старичка.

Но, перед Вечностью свершая танец,

стопой едва касаясь колеса,

Фортуна скажет: «Вот – пасхальный агнец,

и кровь его – убойная роса».

В раздутых жилах пой о мудрых жертвах

и сердце рыхлое, как мох, изрой,

чтоб, смертью смерть поправ,

восстать из мертвых,

утробою отравленная кровь!

Серафима Суок (бывшая жена Вл. Нарбута)

После «Аллилуйи» читатель опять обрёл Нарбута-акмеиста 1910-х годов, и в новых его стихах проступило своеобразие нарбутовского почерка – «крутой замес» поэтической живописи его слов.

На время всё вокруг опять вошло «в норму». Этой «нормы» не нарушил даже мимолётный приезд из центра Владимира Ивановича Нарбута. Явился он в редакцию – высокий, длинновязый, однорукий и смешливо-добродушный, свалил в углу свой одинокий чемодан и сказал:

– А я до вас редактором… Только, знаете, я не хочу, чтобы сверху командовать. Это не годится… Редакция сама пусть скажет – как это, или оставляет, или нет. Верно же-ж? а? Чи що?..

В.И. Нарбут

Владимир Нарбут и Серафима Суок

Уж больно хороший был парень, избрали его единогласно. Только и это не помогло. Затосковал он. Талантливый был, блестящий поэт, но передовицы его изводили.

Он писал, черкал, чесал зачем-то ногу, опять писал, опять черкал, комкал и швырял бумагу, а на третий или четвертый день взял чемодан и сообщил:

– Не… скучно у вас, ребята… И какой же я для вас, скажите на милость, редактор?.. Такие ребята… сами справитесь… Верно же-ж? А?..

И подался в Одессу».

А в Одессе в то время начали постоянно проводиться многолюдные литературные вечера, на которых выступали молодые местные поэты, читавшие перед аудиторией свои стихи и участвовавшие в шумных дискуссиях. Живший некоторое время в Одессе прозаик Константин Паустовский впоследствии так описал в своей «Повести о жизни» одно из таких мероприятий:

«…Мы с трудом прорвались с Изей и Яшей Лифшицем в зал на вечер поэтов. Там среди неистового шума, смеха и лёгкого свиста поэт Чечерин кричал грубым басом свои стихи.

Шум немного стих, когда на сцену вышел поэт Владимир Нарбут – сухорукий человек с умным, жёлчным лицом. Я увлекался его великолепными стихами, но ещё ни разу не видел его.

Не обращая внимания на кипящую аудиторию, Нарбут начал читать свои стихи угрожающим, безжалостным голосом. Читал он с украинским акцентом:

А я трухлявая колода,

Годами выветренный гроб…

Стихи его производили впечатление чего-то зловещего. Но неожиданно в эти угрюмые строчки вдруг врывалась щемящая и невообразимая нежность:

Мне хочется про вас, про вас, про вас

Бессонными стихами говорить…

Нарбут читал, и в зале установилась глубокая тишина.

На эстраде, набитой до отказа молодыми людьми и девицами, краснела феска Валентина Катаева.

Эстрада подозрительно потрескивала, даже покачивалась и, очевидно, собиралась обрушиться.

– Неужели это всё поэты? – спросил Яша Лифшиц. У него была склонность задавать наивные вопросы. – Тут их хватит на целое государство среднего европейского размера…»

Там же в Одессе Нарбут встретился в один из дней с уже известным тогда поэтом и стиховедом Георгием Шенгели, которого он знал ещё с 1918 года по Харькову. На этот раз они оба активно участвовали в литературной жизни Одессы и вместе печатались в журнале «Лава», который сам же Нарбут и редактировал. Тогда же он написал коротенькую рецензию на книжку Георгия Шенгели «Еврейские поэты», в которой он ёмко и ярко говорил: «Небольшая книжка, в 13 поэм, даёт полное представление о том неоклассицизме, который вылупился из скорлупы акмеизма».

Какие бы акмеистические или революционные стихи не писал сам Владимир Нарбут, но всем другим поэтам он всегда старался протянуть свою руку и поддержать их на творческом пути, даже если их стихи ему не нравились. Когда по предложению Багрицкого Семён Липкин прочёл Нарбуту свои юношеские стихи, тот определил их как очень слабые: “Очень слабо, от-от, совсем слабо, ещё хуже, чем у Блока”. При этом было видно, заметил Липкин, что «петербуржец-акмеист никак не мог – или не хотел – избавиться от украинского акцента, хотя черт малороссийского шляхтича, каким он был по происхождению, я в нём не замечал».

Наверное, поэтому в рецензии на появившийся в Харькове в 1921 году сборник «Земля советская», входившие в который стихи Владимира Нарбута принадлежали к одесскому периоду, было сказано, что: «В старые формы акмеизма, в которых застыли многие наши поэты, Вл. Нарбут сумел влить живое содержание, искренность чувств и неподдельный революционный энтузиазм».

Ещё запомнилось, говорил Липкин, как Нарбут рассказывал о поэте Рукавишникове: «От-от… нарисует уазу (то есть – вазу), упишет у неё стихи про ту самую уазу… Аполлинеру подражал. Оригинально, конечно, но наывно».

В 1922 году Нарбут ездил с Георгием Шенгели из Одессы в Севастополь, где они от имени советского информационного агентства «Юг-Роста» навещали известного фельетониста Власа Дорошевича, о котором Владимир потом опубликовал в третьем номере харьковского журнала «Художественная мысль» очерк «Король в тени», в котором он писал: «Бухты, спокойные и домашние, – может быть потому, что горла их слишком узки, на выщербленных берегах ютятся белые домики, а вода густая и зеленоватая, как олеонафт; кривые, взбегающие ящерицами в гору и скатывающиеся вдруг к базару, улицы; известковые террасы, пересечённые ступенями и ступеньками, а по бокам, в молочном тумане, важные лысые горы; сырой отяжелевший от тумана ветер, лениво перебирающий оборванные провода и гладящий ткнувшееся мордой в выбоину орудие; обгорелые пролёты окон огромного корпуса Американского Красного Креста и присмиревшие вдоль тротуаров особняки».

В это время они с Шенгели опять печатались в одних и тех же изданиях.

А в Одессе Владимир Нарбут прожил тогда ровно год – с 14 апреля 1920 года по 14 апреля 1921 года. Эти даты вообще не случайные в его жизни – 14 апреля 1888 года он родился, а 14 апреля 1938 года был расстрелян. 14 мая 1921 года в Харькове у него состоялась первая публикация. Так что число 14 было явно не простым в его судьбе.

В 1921 году многие одесские писатели начали уезжать из Одессы по причине приближавшегося к ней голода, о котором Нарбут написал стихотворение «Людоедство»:

Из рукава поповского (немного позже,

Чем нужно было) вытряхнула ночь звезду.

Порожнее вываривает Запорожье

Котлы, роящуюся роя резеду.

И дым накручивает канитель старушью,

Иголками простегиваясь через речь,

Над вкопанной, пугающей, как свая, глушью,

Скуля, поводит скулами степная сечь.

А что старухе, бестолковой и горбатой

Колдунье, до шатающихся по степи

Волков, до перемигивающейся с хатой

Звезды? Шипи, обиженный чугун, шипи.

Вчера, стучавшееся наискось в младенце,

Веретеном, споткнулось сердце, и в углу

Лишь перевязанное туго полотенце

Проветривает время и качает мглу.

А что старухе, головой простоволосой

За маятником, за иглой угнаться, что ль?

Догрызено, дососано ребро барбоса

И порохом растравливает чресла соль.

Шипи, обиженный чугун, шипи. Быть может,

Под животом краснеющим твои дрова

Обтянутся морщинистой, сухою кожей

И – человечья продерётся голова,

И, как вчера, сияющей литой гримасой

Начнёт кивать, топорщась, морщась, на топор:

Ну что ж, руби, переворачивая мясо,

С дельфинами вступающее в долгий спор.

Пускай мертвецкое лысеет бездорожье

И запекается солёная губа:

Несчастное моё ты, вдовье Запорожье,

Как снег, как холст, чиста, бела твоя судьба,

Беспалого, когтистого не станет следа,

И распадутся, лопнув в обручах, котлы

И патлы ведьм растреплются, и людоеда

У сонной, хлебной убаюкает полы, –

И снова ночь поволочится закоптелой

И хляби вызвездятся дробно и везде,

И вденется веретено пустое в тело,

И – заболтает о старушьей резеде…

Голод 1921 года был одной из самых чёрных страниц в ранней истории большевизма, поэтому любая форма пропаганды (а для партийных инстанций поэзия также относилась к ней) должна была быть предельно выверенной: «Постигшее нас бедствие коренится в прошлом и в попытках реакционных сил вернуть это прошлое…»

Первым на пути уезжающих из голодной Одессы был Харьков. Сначала в него убежали от пустых магазинов и базаров Валентин Катаев и Юрий Олеша, а следом за Олешей в Харьков переехала и его любимая женщина – Серафима Суок, одна из трёх сестёр-красавиц. Здесь же, в Харькове, в 1921 году Серафима официально вышла замуж, но только – не за Олешу… За Мака.

Однажды голод сыграл с Олешей и Симой плохую шутку. Олеша со своим шурином Эдуардом Багрицким как-то заметили, что известный в Харькове скопидом и «жила» бухгалтер по прозвищу «Мак» очень алчно поглядывает на стройненькую Симу, которую Олеша ласково называл Дружочек. Голодные поэты решили потрапезничать за счёт Мака и пришли к нему вместе с Симой. Они ели сёмгу, пили вино и закусывали лимоном. Потом, на сытый желудок, заспорили о поэзии и не заметили, как за хозяином-бухгалтером и Симой захлопнулись двери. Через некоторое время они вернулись, и Сима торжественно объявила, что хочет жить в роскоши, а потому только что вышла замуж за Мака.

Валентин Петрович Катаев в своей книге «Алмазный мой венец» так описал эту полусмешную-полупечальную историю: «Мы прижились в чужом Харькове, уже недурно зарабатывали. Иногда вспоминали проказы прежних дней, среди которых видное место занимала забавная история брака дружочка с одним солидным служащим в губпродкоме. По первым буквам его имени, отчества и фамилии он получил по моде того времени сокращенное название Мак. Ему было лет сорок, что делало его в наших глазах стариком. Он был весьма приличен, вежлив, усат, бородат и, я бы даже сказал, не лишён некоторой приятности. Он был, что называется, вполне порядочный человек, вдовец с двумя обручальными кольцами на пальце. Он был постоянным посетителем наших поэтических вечеров, где и влюбился в дружочка.

Когда они успели договориться, неизвестно. Но в один прекрасный день дружок с весёлым смехом объявила ключику, что она вышла замуж за Мака и уже переехала к нему.

Она нежно обняла ключика, стала его целовать, роняя прозрачные слёзы, объяснила, что, служа в продовольственном комитете, Мак имеет возможность получать продукты и что ей надоело влачить полуголодное существование, что одной любви для полного счастья недостаточно, но что ключик навсегда останется для неё самым светлым воспоминанием, самым-самым её любимым друзиком, слоником, гением и что она не забудет нас и обещает нам продукты. ‹…›

Я же страшно возмутился и наговорил дружочку массу неприятных слов, на что она, весело смеясь, блестя голубыми глазами, сказала, что понимает, какую глупость совершила, и согласна в любой миг бросить Мака, но только стесняется сделать это сама. Надо, чтобы она была насильно вырвана из рук Мака, похищена.

– Это будет так забавно, – прибавила она, – и я опять вернусь к моему любимому слонёнку.

Так как ключик по своей природе был человек воспитанный, не склонный к авантюрам, то похищение дружочка я взял на себя как наиболее отчаянный из всей нашей компании.

В условленное время мы отправились за дружочком. Ключик остался на улице, шагая взад-вперёд перед подъездом, хмурый, небритый, нервный, как ревнивый гном, а я поднялся по лестнице и громко постучал в дверь кулаком.

Дверь открыл сам Мак. Увидев меня, он засуетился и стал теребить бородку, как бы предчувствуя беду.

Вид у меня был устрашающий: офицерский френч времён Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу, в зубах трубка, дымящая махоркой, а на бритой голове красная турецкая феска с чёрной кистью, полученная мною по ордеру вместо шапки в городском вещевом складе.

Не удивляйтесь: таково было то достославное время – граждан снабжали чем бог послал, но зато бесплатно.

– Где дружочек? – грубым голосом спросил я.

– Видите ли… – начал Мак, теребя шнурок пенсне.

– Слушайте, Мак, не валяйте дурака, сию же минуту позовите дружочка. Я вам покажу, как быть в наше время синей бородой! Ну, поворачивайтесь живее!

– Дружочек! – блеющим голосом позвал Мак, и нос его побелел.

– Я здесь, – сказала дружочек, появляясь в дверях буржуазно обставленной комнаты. – Здравствуй.

– Я пришёл за тобой. Нечего тебе здесь прохлаждаться. Ключик тебя ждёт внизу.

– Позвольте… – пробормотал Мак.

– Не позволю, – сказал я.

– Ты меня извини, дорогой, – сказала дружочек, обращаясь к Маку. – Мне очень перед тобой неловко, но ты сам понимаешь, наша любовь была ошибкой. Я люблю ключика и должна к нему вернуться.

– Идём, – скомандовал я.

– Подожди, я сейчас возьму вещи.

– Какие вещи? – удивился я. – Ты ушла в одном платьице.

– А теперь у меня уже есть вещи. И продукты, – прибавила она, скрылась в плюшевых недрах квартиры и проворно вернулась с двумя свертками. – Прощай, Мак, не сердись на меня, – милым голосом сказала она Маку.

Читателю всё это может показаться невероятным, но таково было время. Паспортов не существовало, и браки легко заключались и расторгались в отделе актов гражданского состояния».

Вот так же свободно в Харькове женился в 1922 году Владимир Иванович Нарбут, историю зарождения любви которого описала в своём романе «Колодец в небо» уже неоднократно упоминаемая в этой книге писательница Елена Афанасьева, выведшая на авансцену не только своего любимого поэта Владимира Нарбута, но и его новую, юную, дерзкую, необыкновенную любовь – Симу.

Вот что она об этом говорила: «Чтоб город стал другим, нужно было другое сознание и, как его предтеча, другая промывающая это сознание печать. Поднимать революционную украинскую печать в Одессу в 1920 году и был послан входящий в свою лучшую пору Нарбут. К организованному им ОДУКРОСТу – Одесскому Украинскому отделению Российского Телеграфного Агентства – прибился пишущий местный молодняк – Багрицкий, Кессельман, Катаев, Олеша и другие…

Жившую с Олешей в Одессе молодую женщину Нарбут тогда не видел. Знал лишь, что из-за какой-то вздорной девицы, даже не «молоденькой», а, скорее, ещё «маленькой» шестнадцатилетней Серафимы Юра остался в Советской России.

Сима была сестрой Лиды Суок, жены Дзюбина-Багрицкого, и часто приходивший к Дзюбиным в гости Олеша влюбился в девочку с большими глазами. Да так влюбился, что разругался с родителями, которые после смерти от тифа его сестры Ванды собрались уезжать в Гродно. Симочка Суок с ним в Польшу явно бы не поехала, так и пришлось Олеше остаться в Одессе.

Судя по разговорам, возникавшим то в одном, то в другом углу большой общей комнаты ОДУКРОСТА, юная красотка «крутила Юриком как хотела». То уходила «замуж к буржуину», то, нагруженная провизией, реквизированной друзьями Олеши у незадачливого мужа, возвращалась к Юре.

Вошедший в свой зрелый (как ему тогда казалось) тридцатидвухлетний возраст, Нарбут весело посмеивался, наблюдая, как двадцатилетний Юра, без всякого преувеличения, сходит с ума от любви.

Воочию сам предмет любви Нарбут увидел лишь в Харькове, куда уехал поднимать местный агитпроп и куда к нему вскоре потянулись прикормленные в Одессе молодые поэты. Зашёл в гости в крохотную комнатёночку, где ютились Валька Катаев и Юра Олеша со своей Симочкой-Серафимочкой, и застыл. Похожая на выросшую куклу девочка-женщина обворожила мгновенно и навсегда.

Тоненькая (ни намеёа на телеса мадам Пфуль!), чистенькая (забыть, забыть, навсегда забыть пытающий при каждом прикосновении к Нине запах навоза!), лёгонькая (не помнить и давящую тяжесть холодеющего брата!) Симочка посмотрела на него так, как не смотрят на начальника своего мужа.

Ворожаще.

Вызывающе.

Глаза в глаза.

И кто кого пересмотрит.

Он шумно сглотнул, и с трудом закончил начатую на пороге фразу. Единственной ладонью огладил быстро лысеющую, оттого и нарочно обритую наголо голову, не зная, как бы незаметнее прикрыть второй, прячущий культяпку и ничем не заканчивающийся рукав. Неловкое движение не укрылось от взгляда юной женщины, которая, несмотря на свою юность, была слишком женщиной, чтобы не заметить его смущение. И не понять, что отныне может делать с Юриным начальником всё, что хочет.

– «Чтобы кровь текла, а не стихи с Нарбута отрубленной руки», – процитировала Зенкевича[5] если не начитанная, то «наслышанная» от мужа и его друзей Симочка.

И тоненькими пальчиками погладила неловко припрятываемый им пустующий рукав. Ласково так погладила.

Теперь она действительно могла делать с ним всё, что хотела. ‹…›

…Утром, отправив Юру с Валей на какое-то бессмысленное редакционное задание, он следом незаметно выскользнул из конторы. Задыхаясь, как не задыхался в юности, когда через замёрзшую Неву бегал к Исаакиевскому собору «на свидания», почти бегом спешил назад, в ту колдовскую комнатку, где с вечера им была предусмотрительно забыта его знаменитая шляпа-канотье. Всю ночь и всё утро его волновало лишь одно – чтобы Олеша или Катаев не заметили забытую начальником шляпу и по наивности не притащили её в редакцию.

Обошлось. Не притащили. И теперь у него был внятный повод бежать… Задыхаться, чуть замирать, унимая стук сердца, и снова бежать… Быстрее и быстрее… ‹…› Взлететь вверх по лестнице… замереть… Выдохнуть… Вдохнуть… И уж тогда протянуть руку к дверному косяку, чтобы постучать…

Она открыла дверь прежде, чем он успел стукнуть.

– Заметила вас из окна, – лукаво одёргивая якобы случайно завернувшееся домашнее платьице, объяснила Сима. И не спросила, а – словно капкан набросила – добавила: – Вы забыли шляпу!

– Ш-шляпу вы тоже увидели из окна? – удивился Нарбут, оглядев крохотную комнату. На столе, где вчера он осторожно замаскировал за книгами своё канотье, его не было.

– Шляпу? – переспросила она таким напевным ворожащим голосом, что последние остатки его сознания потерялись в этом напеве.

Он не знал, что такого необыкновенного случилось с ним при звуках этого голоса, но знал, что хочет теперь только одного – забыв обо всех нормах приличия, нравственности и прочая, наброситься на эту вожделенную куколку и, сорвав с неё тоненькое платье, повалить прямо на пол.

– Шляпу? – ещё раз переспросила Сима, вместе с Нарбутом нарочно оглядывая комнату, будто спрашивая – и где же ваша знаменитая шляпа, гражданин начальник моего мужа, а если шляпы нет, тогда зачем же вы пришли, уж не меня ли ради?

– Шляпу? – в третий раз повторила Серафима.

И, наконец, восхитительно лукаво улыбнувшись, высоко подняла ножку, чтобы забраться на придвинутый к шкафу стул. На цыпочках – короткое платьице задралось до предела, и Нарбуту уже казалось, что он вот-вот потеряет сознание от близости этих ножек, этого платьица и всего того, что под этим платьицем скрыто, – Симочка потянулась к громоздкому чемодану.

– Шляпу я вашу, Владимир Иванович, ещё с вечера спрятала. Юрка с Валькой всю ночь за тем столом сочиняли, так что утром наверняка приволокли бы вам ваше сокровище. И собою бы жуть как гордились!

И доставая канотье из пыльного чемодана, снисходительно посмотрела на него сверху вниз.

– А вам хотелось самому за этой шляпой вернуться. Ведь, правда, вам хотелось вернуться сюда?! – сверху, с высокого стула, с выси, с неба, вопрошала эта юная Мессалина. И снова смотрела ему прямо в глаза.

Потом нарочито беспомощно и прелестно кокетливо зашаталась.

– Ой! Ловите меня, я же падаю!

И упала.

Нарбут едва успел подставить оставшуюся невредимой руку, чтобы хоть как-то поймать эту нимфу. Но одной руки для ловли нимф оказалось недостаточно, и они вместе свалились на застеленный домоткаными дорожками пол.

Он ещё не успел испугаться ужасности своего положения – что за мужчина, когда из-за ненавистной культяпки и юную девушку на руки поймать не в силах! – а губы их уже делали своё дело куда успешнее, чем руки. Целовалась эта маленькая проказница бесстыдно и страстно. И вкусно. Так бесконечно вкусно, что в первые же секунды он понял – оторваться от терпко-сладких губ, от точёных ножек и полудетских грудок, от всего этого восхитительного чуть взбалмошного и ошеломительно желанного существа он не сможет уже никогда.

Сливаясь с Симой, вторгаясь в неё, прячась и растворяясь в её существе, он чувствовал не просто вожделение, не просто любовь, а что-то иное, что определить или объяснить он не мог.

Эта ломкая девочка-кукла была для него не просто идеальной возлюбленной, хотя какая к чёрту в нашем презренном и проданном мире идеальность! Девочка эта была ключиком. Случайно обретённым – или отобранным у другого – его ключиком к счастью, к небу, к покою. К самой возможности, зная, что мир жесток и несовершенен, выжить и жить.

Обретая Серафиму, он обретал себя, того Владимира Нарбута, который для чего-то же был рождён на этой земле. Не для того ли, чтобы найти свой единственный, свой тайный, свой праведный (или неправедный, но лучше всё-таки праведный) путь в вышину, в небо, саму чувственную возможность, зачерпнув у вечности, переливать зачерпнутое на бумагу. Или в цвет. Или в звук.

Эта маленькая, кажущаяся чуть простоватой и пустоголовой женщина была для него (и – что мучило и терзало его – не только для него одного!) его путём, его туннелем в вечности, его колодцем в небо. И день за днём, ночь за ночью и ночи напролёт черпая энергию из этого уводящего в небо колодца, он наливался неведомой ему прежде силой – могу! И желанием – хочу!..»

Осенью 1921 года Владимир переезжает в Харьков – тогдашнюю столицу Украины. Здесь он занимает пост директора РАТАУ (Радио-телеграфное агентство Украины), организует первые в стране радиопередачи. Кроме издания книги стихов «Александра Павловна», он редактирует здесь литературно-художественную газету «Новый мир», печатается в журналах «Художественная жизнь», «Календарь искусств», газете «Харьковский понедельник» и других изданиях.

Известный харьковский художник Борис Васильевич Косарев (1897-1994), который лично знал В. Хлебникова, Г. Петникова, Г. Шенгели, обоих братьев Нарбутов, И. Бабеля, И. Ильфа, В. Катаева, Ю. Олешу и многих других, так рассказывал о своих встречах с Владимиром Ивановичем. В 1921 году, когда он возвращался из Одессы в Харьков, волей судьбы он оказался комендантом трёх вагонов и трёх платформ с автомобилями. В последний момент на одну из платформ вкатили бочку с красками (в Одессе в это время была отличная французская краска). Везли её, насыпав в фунтики (свёрнутые конусом бумажные пакеты) и составив их в бочку. Пока доехали – фунтиков в бочке стало вдвое меньше: утряслись по дороге. Бывший тогда директором РАТАУ, что было не менее ответственно, чем должность начальника Харьковской ЧК, Владимир Иванович Нарбут чуть не расстрелял Косарева за пропажу краски. Но потом, когда выяснилось, что краска была привезена даже без накладной, он вызвал к себе Косарева и сказал, потирая бритую голову: «Извините меня, ради бога, Косарев. Я ведь вас вчера чуть не расстрелял».

Этот же Нарбут, говорил Косарев, очень беспокоился по поводу художника-графика Сандро Фазини, который отправился в командировку во Францию. (Настоящее имя Фазини – Александр Файнзильберг, один из братьев известного писателя Ильи Ильфа.) «Как Вы думаете, Косарев, они вернутся, вернутся?» – спрашивал, тревожно заглядывая тому в глаза, Нарбут. Похоже, что он отвечал перед руководством за командированных и поручился за них…

(Кстати, Фазини-Файнзильберг познакомился в Париже с художником Пикассо, тот устроил его на какой-то фарфоровый завод, и он остался во Франции).

А однажды Нарбут как-то «пошутил» над сделанной Косаревым надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на нарисованной гофрированной ленте. «А что в складках написано? А? Что-нибудь антисоветское?» – спросил он его то ли с подозрением, то ли с какой-то своей потаённой иронией.

А в 1921 году друзья двинулись друг за другом в Москву.

Разведчиком отправили Валентина Катаева. Москва ему понравилась. В ожидании остальных он заводит в городе новые знакомства, в том числе в газете «Гудок» – будущем пристанище всех талантливых одесситов.

«В один прекрасный день в телефоне раздается ликующий голос Симы:

– Алло! Я тоже в Москве!

– А где Юра?

– Остался в Харькове.

– Как?! Ты приехала одна?

– Не совсем.

Человек, с которым Сима Суок приехала, был хром, брит наголо, левая рука отрублена.

– От-то, от-то рад, – сказал этот странный человек, странно заикаясь, – вы меня помните?

Катаев помнил.

Владимир Нарбут, по кличке Колченогий. Потомственный черниговский дворянин; анархист-эсер, приговорённый к расстрелу, спасённый красной конницей, после чего примкнул к красным; основатель нового литературного течения «акмеизм» – вместе с Ахматовой, Гумилёвым и Мандельштамом.

Современники свидетельствуют, что публичные чтения Нарбута напоминали сеансы чёрной магии:

«Пёсья звезда, миллиарды лет мёд собирающая в свой улей…»

Тираж его книги «Аллилуйя» сожгли по распоряжению Святейшего Синода.

Многие считали, что с него списан булгаковский Воланд…»

Это ему Анна Андреевна посвятила строки:

Это – выжимки бессонниц,

Это – свеч кривых нагар,

Это – сотен белых звонниц

Первый утренний удар…

Это – теплый подоконник

Под черниговской луной,

Это – пчелы, это донник,

Это пыль, и мрак, и зной.

Именно он был новой страстью Дружочка…

Позднее Валентин Катаев вспоминал, как однажды он находился с Нарбутом в одной писательской поездке по югу России вместе с Георгием Шенгели, которого он впоследствии описал в своей книге «Алмазный мой венец» под кличкой писателя-классика, и этот маленький эпизод добавляет к образу Владимира ещё одну весьма яркую чёрточку:

«…Едучи впоследствии с колченогим в одном железнодорожном вагоне, я слышал такую беседу колченогого с одним весьма высокопоставленным поэтом-классиком. Они стояли в коридоре и обсуждали бегущий мимо них довольно скучный новороссийский пейзаж.

Поэт-классик, носивший пушкинские бакенбарды, некоторое время смотрел в окно и, наконец, произнёс свой приговор пейзажу, подыскав для него красивое ёмкое слово, несколько торжественное:

– Всхолмления!..

На что колченогий сказал:

– Ото… ото… скудоумная местность…»

Получивший от Катаева в его мемуарах прозвище ключик, Юрий Олеша приехал в Москву несколько позже Нарбута и Серафимы, и сразу же явился к Валентину Петровичу в Мыльников переулок. «Он, – замечает Катаев, – был прилично одет, выбрит, его голова, вымытая шампунем в парикмахерской, придавала ему решительность, независимость.

Это уже не был милый дружок, а мужчина с твёрдым подбородком, однако я чувствовал, что в нём горит всё та же сердечная рана.

Один из первых вопросов, заданных мне, был вопрос, виделся ли я уже с дружочком и где она поселилась с колченогим.

Я рассказал ему всё, что знал.

Он нахмурился, как бы прикусив польский ус, которого у него не было, что ещё больше усилило его сходство с отцом.

Несколько дней он занимался устройством своих дел, а потом вдруг вернулся к мысли о дружочке.

Я понял, что он не примирился с потерей и собирается бороться за своё счастье. Однажды, пропадая где-то весь день, он вернулся поздно ночью и сказал:

– Я несколько часов простоял возле их дома. Окно в третьем этаже было освещено. Оранжевый мещанский абажур. Наконец, я увидел её профиль, поднятую руку, метнулись волосы. Её силуэт обращался к кому-то невидимому. Она разговаривала со злым духом. Я не удержался и позвал её. Она подошла к окну и опустила штору. Я могу поручиться, что в этот миг она побледнела. Я ещё постоял некоторое время под уличным фонарём, и моя тень корчилась на тротуаре. Но штора по-прежнему висела не шевелясь. Я ушёл. По крайней мере, я теперь знаю, где они живут.

– Что-то в этой сцене было от Мериме, – не удержался ключик от литературной реминисценции. – Мы её должны украсть.

Я не рискнул идти в логово колченогого: слишком это был опасный противник. Не говоря уж о том, что он считался намного выше нас как поэт, над которым незримо витала зловещая тень Гумилёва, некогда охотившегося вместе с колченогим в экваториальной Африке на львов и носорогов, не говоря уж о его таинственной судьбе, заставлявшей предполагать самое ужасное, он являлся нашим руководителем, идеологом, человеком, от которого, в конце концов, во многом зависела наша судьба. Переведенный из столицы Украины в Москву, он стал ещё на одну ступень выше и продолжал неуклонно подниматься по административной лестнице.

В этом отношении по сравнению с ним мы были пигмеи.

В нём угадывался демонический характер.

Однако по твёрдому, скульптурному подбородку ключика я понял, что он решился вступить в борьбу с великаном… в конце концов, однажды у нас в комнате появилась наша Манон Леско.

Она была по-прежнему хорошенькая, смешливая, нарядно одетая, пахнущая духами «Лориган» Коти, которые продавались в маленьких пробирочках прямо с рук московскими потаскушками, обосновавшимися на тротуаре возле входа в универсальный магазин, не утративший ещё своего дореволюционного названия «Мюр и Мерилиз». Если раньше дружочек имела вид совсем молоденькой девушки, то теперь в ней проглядывало нечто дамское, правда ещё не слишком явственно.

Такими обычно выглядят бедные красавицы, недавно вышедшие замуж за богатого, ещё не освоившиеся с новым положением, но уже научившиеся носить дамские аксессуары: перчатки, сумочки, кружевной зонтик, вуалетку.

Она нежно, даже, кажется, со слезами на глазах, словно бы вырвавшись из плена, целовала своего вновь обретённого ключика, ерошила ему шевелюру, обнимала, называла дружком и слоником, и заливалась странным смехом.

Что касается колченогого, то о нём как бы по молчаливому уговору не упоминалось. Среди странной, враждебной нам стихии нэпа, бушующего в Москве, в комнате на Мыльниковом переулке на один миг мы как бы вернулись в забытый нами мир отгремевшей революции.

Как будто бы жизнь начиналась снова.

И снова вокруг нас шли по чёрным ветвям мёртвых деревьев тайные соки, обещавшие вечную весну.

…Именно в этот миг кто-то постучал в окно.

Стук был такой, как будто постучали костяшками мёртвой руки.

Мы обернулись и увидели верхнюю часть фигуры колченогого, уже шедшего мимо окон своей ныряющей походкой, как бы выбрасывая вперёд бедро.

Соломенная шляпа-канотье на затылке.

Профиль красивого мертвеца.

Длинное белое лицо.

Ход к нам вёл через ворота.

Мы ждали звонка.

Дружочек прижалась к ключику.

Однако звонка не последовало.

– Непонятно, – сказал ключик.

– Вполне понятно, – оживлённо ответила дружочек. – Я его хорошо изучила.

Он стесняется войти и теперь, наверное, сидит где-нибудь во дворе и ждёт, чтобы я к нему выскочила.

– Ни в коем случае! – резко сказал ключик.

Но надо же было что-то делать.

Я вышел во двор и увидел два бетонных звена канализационных груб, приготовленных для ремонта, видимо, ещё с дореволюционных лет.

Одно звено стояло.

Другое лежало.

Оба уже немного ушли в землю, поросшую той травкой московских двориков с протоптанными тропинками, которую так любили изображать на своих небольших полотнах московские пейзажисты-передвижники.

Но теперь сквозь желтоватые листья клёнов светило грустное солнце, и весь этот старомосковский поленовский дворик, сохранившийся на задах нашего многоэтажного доходного дома, служил странным фоном для изломанной фигуры колченогого, сидевшего на одном из двух бетонных звеньев.

Нечто сюрреалистическое.

Он сидел понуро, выставив вперед свою искалеченную, плохо сгибающуюся ногу в щёгольском жёлтом полуботинке от Зеленкина.

Вообще он был хорошо и даже щеголевато одет в стиле крупного администратора того времени.

Культяпкой обрубленной руки, видневшейся в глубине рукава, он прижимал к груди своё канотье, в другой же руке, бессильно повисшей над травой, держал увесистый комиссарский наган-самовзвод.

Его наголо обритая голова, шафранно-жёлтая, как дыня с шишкой, блестела от пота, а глаза были раскосо опущены.

Узкий рот иезуитски кривился, и вообще в его как бы вдруг ещё более постаревшем лице чудилось нечто католическое, может быть, униатское, и вместе с тем украинское, мелкопоместное.

Он поднял на меня потухший взор и, назвав меня официально по имени-отчеству, то и дело заикаясь, попросил передать дружочку, которую тоже назвал как-то церемонно по имени-отчеству, что если она немедленно не покинет ключика, названного тоже весьма учтиво по имени-отчеству, то он здесь же у нас во дворе выстрелит себе в висок из нагана.

Пока он всё это говорил, за высокой каменной стеной заиграла дряхлая шарманка, доживавшая свои последние дни, а потом раздались петушиные крики петрушки. Щемящие звуки уходящего старого мира.

Вероятно, они извлекали из глубины сознания колченогого его стихи:

«Ну, застрелюсь, и это очень просто…»

Колченогий был страшен, как оборотень.

Я вернулся в комнату, где меня ждали ключик и дружочек. Я сообщил им о том, что видел и слышал.

Дружочек побледнела:

– Он это сделает. Я его слишком хорошо знаю.

Ключик помрачнел, опустил на грудь крупную голову с каменным подбородком.

Однако его реакция на мой рассказ оказалась гораздо проще, чем я ожидал.

– Господа, – рассудительно сказал он, скрестив на груди по-наполеоновски свои руки, – что-то надо предпринять. Труп самоубийцы у нас во дворе. Вы представляете последствия? Ответственный работник стреляется почти на наших глазах!.. Следствие. Допросы. Прокуратура. В лучшем случае общественность заклеймит нас позором, а в худшем… даже страшно подумать! Нет, нет! Пока не поздно, надо что-то предпринять…

А что можно было предпринять?

Через некоторое время после коротких переговоров, которые с колченогим вёл я, дружочек со слезами на глазах простилась с ключиком, и, выглянув в окно, мы увидели, как она, взяв под руку ковыляющего колченогого, удаляется в перспективу нашего почему-то всегда пустынного переулка.

Было понятно, что это уже навсегда.

Кровавый конец колченогого отдалился на неопределённый срок.

Но всё равно – он был обречён: недаром так мучительно-сумбурными могли показаться его пророческие стихи…»

…А спустя несколько лет в своём романе «Зависть» Юрий Олеша напишет: «…Она прошумела мимо, как ветвь, полная цветов и листьев». Конечно же, это о ней – о Симе Суок. Так изумительно тонко мог сказать только истинно влюблённый художник.

Часть III. Отход от поэзии

В 1921 году в тогдашней столице Советской Украины – в Харькове – Нарбут руководил Радиотелеграфным агентством Украины (РАТАУ). В июне он впервые посещает город Николаев, эта командировка носила инспекционный характер. В городе до революции издавалось 17 частных газет, а в годы гражданской войны они почти все закрылись. Осталась одна – «Красный Николаев». Нарбут должен был «уговорить городской совет» наладить выпуск новых периодических изданий.

К приезду высокого гостя «готовят подарок» – публикуют в газете подборку его ранних стихов. Поэзия ещё та. Она вызывала растерянность и заставляла читателей морщить лоб:

Щедроты сердца не разменяны,

и хлеб – всё те же пять хлебов,

Россия Разина и Ленина,

Россия огненных столбов!

Бредя тропами незнакомыми

и ранами кровоточа,

лелеешь волю исполкомами

и колесуешь палача…

Здесь, в меркнущей фабричной копоти,

сквозь гул машин вопит одно:

– И улюлюкайте, и хлопайте

за то, что мне свершить дано!

А там – зелёная и синяя,

туманно-алая дуга

восходит над твоею скинией,

где что ни капля, то серьга.

Бесслёзная и безответная!

Колдунья рек, трущоб, полей!

Как медленно, но всепобедная

точится мощь от мозолей.

И день грядёт – и молний трепетных

распластанные веера

на труп укажут за совдепами,

на околевшее Вчера.

И Завтра… веки чуть приподняты,

но мглою даль заметена.

Ах, с розой девушка – Сегодня ты! –

обетованная страна.

Всё вроде бы правильно, идеологически выдержано, но… что-то не так. Запутано. Не похоже на пролетарскую поэзию. Нет лобовых эмоций. Редактор «Красного Николаева» Яков Вельский в разговорах с местными партийцами разводит руками: «Ничего не поделаешь… начальство сочиняет».

За два года газета опубликовала 14 нарбутовских стихов из разных сборников. В 1924-м, после выхода его стихотворения «Чека», в сатирическом журнале «Бурав» появился анонимный фельетон: «Декадентское клеймо на теле коммуниста». Безымянный автор цитирует Владимира Нарбута и говорит об опасном контексте «буржуазной куртуазности стиха». Поэтическая рефлексия московского чиновника настораживала провинциальных эстетов, но… куртуазности в его поэзии не было.

Николаю Гумилёву принадлежит ёмкая и точная характеристика поэтических текстов Нарбута. Есть смысл привести её полностью: «…Владимир Нарбут возненавидел не только бессодержательные красивые слова, но и все красивые слова, не только шаблонное изящество, но и всякое вообще. Его внимание привлекало всё подлинно отверженное, слизь, грязь и копоть мира… Это галлюцинирующий реализм».

А в стихотворении «Голод», написанном в 1921 году в Харькове, он пропустил через себя страдания всего народа. Красочное, но в тонах ужаса и сочувствия, произведение – скорбная песнь о происходящих событиях. Поэт воздерживается от оценочных суждений, он передает свои чувства через многозначительные образы:

А это кто? Не человек, а тень, –

Мертвец, шатающийся по деревне!

Краснея, веки подымает день, –

И день и ночь не размечают певни…

Какая жуть! Какая тишина!

В последний раз Владимир Иванович Нарбут прибыл в Николаев, чтобы выполнить личное поручение Льва Троцкого – разобраться с убийством сельского корреспондента Григория Малиновского. Следствие по делу закончилось быстро. Убийца журналиста явился с повинной в прокуратуру. Им оказался родной брат жертвы – Андрей Малиновский. Как писала газета «Красный Николаев», его «заставили совершить преступление кулаки, окопавшиеся в Дымовском сельсовете… 23 октября 1924 суд под председательством тов. Гельфериха установил личности организаторов убийства и приговорил всех к расстрелу».

Городская печать по инициативе Владимира Нарбута «провела большую кампанию за обуздание тёмных элементов деревни…».

А уже в 1922 году он переезжает по вызову Москвы в столицу и с 1923 года работает там в секретариате ЦК ВКП(б), где заведует подотделом, курирующим непериодическую печать и художественную литературу. К той же художественной литературе относится, кстати, и он сам, практически сразу же после выхода из деникинской тюрьмы начавший опять писать свои, ни на чьи не похожие, стихи. Такие, как написанное им в 1920 году стихотворение «Рассвет»:

Размахами махновской сабли,

Врубаясь в толпы облаков,

Уходит месяц. Озими озябли,

И лёгок холодок подков.

Хвост за хвостом, за гривой грива,

По косогорам, по ярам,

Прихрамывают торопливо

Тачанок кривобоких хлам.

Апрель, и – табаком и потом

Колеблется людская прель.

И по стволам, по пулемётам

Лоснится, щурится апрель.

Сквозь лязг мохнатая папаха

Кивнёт, и матерщины соль

За ворот вытряхнет рубаха.

Бурсацкая, степная голь!

В чемерках долгих и зловещих,

Ползёт, обрезы хороня,

Чтоб выпотрошился помещик

И поп, похожий на линя;

Чтоб из-за красного-то банта

Не посягнули на село

Ни пан, ни немец, ни Антанта,

Ни тот, кого там принесло!..

Рассвет. И озими озябли,

И серп, без молота, как герб,

Чрез горб пригорка,

в муть дорожных верб,

Кривою ковыляет саблей.

Обосновавшись в российской столице, Владимир работал в «Наркомпросе»; основал и возглавил издательство «Земля и Фабрика» («ЗиФ»), на его базе в 1925 году совместно с издателем В.А. Регининым основал ежемесячник «Тридцать дней» – тот самый, где впервые, с опережением всех мыслимых издательских сроков, увидел свет знаменитый роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «12 стульев».

В «ЗиФе», позже преобразованном в издательство «Художественная литература», увидели свет многие книги И. Бабеля, В. Шишкова, А. Серафимовича, А. Неверова, С. Григорьева и других авторов. Вплоть до октября 1928 года Владимир Нарбут, по справедливому замечанию А.С. Серафимовича, играет ведущую роль «собирателя литературы Земли Союзной».

Везде дело было поставлено с присущим ему (и намного большим, чем на Украине) размахом. Подписные издания классиков и современных писателей, публикации новых работ литераторов, не только живущих в России, но и эмигрантов, журнальная публицистика, борющаяся за сохранение традиций и памятников культуры, печатавшая историко-архивные материалы…

Поначалу Нарбуту кажется, что вернулось время поэзии. Он даже уговаривает Мандельштама возобновить акмеистическое содружество и привлечь вместо расстрелянного Николая Гумилёва – Исаака Бабеля и Эдуарда Багрицкого.

Самим же за четыре года – с 1919-го по 1922-й – было выпущено восемь своих новых книг да ещё был переиздан скандальный в своё время сборник «Аллилуйя». Среди этих книг – сборники «Красноармейские стихи» (Ростов-на-Дону, 1920), «В огненных столбах» (Одесса, 1920) и «Советская земля» (Харьков, 1921), которые включали стихи революционно-агитационного характера.

Однако столица его довольно быстро отрезвила, и в дальнейшем он, если иногда ещё и писал от случая к случаю стихи, то больше их уже нигде не печатал. И вообще, говорили, что, начав делать партийную и издательскую карьеру, Нарбут совсем прекратил писать стихи и отошёл от поэзии, хотя ещё в 1922 году им было переписано в новой редакции несколько ранних стихотворений, в том числе потрясающее своей грубой красотой (или, может быть, красивой грубостью) длинное, но насыщенное жестокими образами стихотворение «Самоубийца»:

Ну, застрелюсь. Как будто очень просто:

нажмёшь скобу – толкнёт, не прогремит.

Лишь пуля (в виде желвака-нароста)

завязнет в позвоночнике… Замыт

уже червовый разворот хламид.

А дальше что?

Поволокут меня

в плетущемся над головами гробе

и, молотком отрывисто звеня,

придавят крышку, чтоб в сырой утробе

великого я дожидался дня.

И не заметят, что, быть может, гвозди

концами в сонную вопьются плоть:

ведь скоро, всё равно, под череп грозди

червей забьются – и начнут полоть

то, чем я мыслил, что мне дал Господь.

Но в светопреставленье, в Страшный Суд –

язычник – я не верю: есть же радий.

Почию и услышу разве зуд

в лиловой прогнивающей громаде,

чьи соки жёсткие жуки сосут?

А если вдруг распорет чрево врач,

вскрывая кучу (цвета кофе) слизи,

как вымокший заматерелый грач

я (я – не я!), мечтая о сюрпризе,

разбухший вывалю кишок калач.

И, чуя приступ тошноты: от вони,

свивающей дыхание в спираль, –

мой эскулап едва-едва затронет

пинцетом, выскоблённым, как хрусталь,

зубов необлупившихся эмаль.

И вновь – теперь уже как падаль – вновь

распотрошённого и с липкой течкой

бруснично-бурой сукровицы, бровь

задравшего разорванной уздечкой, –

швырнут меня…

Обиду стёрла кровь.

И ты, ты думаешь, по нём вздыхая,

что я приставлю дуло (я!) к виску?

…О, безвозвратная! О, дорогая!

Часы спешат, диктуя жизнь: «ку-ку»,

а пальцы, корчась, тянутся к курку…

Вспоминая в своих мемуарах это нарбутовское стихотворение, Катаев после обширной цитаты из него заключает:

«Нам казалось, что ангел смерти в этот миг пролетел над его наголо обритой головой с шишкой над дворянской бородавкой на его длинной щеке…

Нет, колченогий был исчадием ада.

Может быть, он действительно был падшим ангелом, свалившимся к нам с неба в чёрном пепле сгоревших крыл. Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки…»

Сборник «Александра Павловна», выпущенный в 1922 году в Харькове, стал последней прижизненной книгой Нарбута, и стихи в ней оказались гораздо гармоничнее прежних. Возможно, именно на эту книгу откликнулась Анна Ахматова в 1940 году, когда Нарбута уже не было в живых, а она написала:

Это – выжимки бессонниц,

Это – свеч кривых нагар,

Это – сотен белых звонниц

Первый утренний удар…

Это – тёплый подоконник

Под черниговской луной,

Это – пчёлы, это – донник,

Это пыль, и мрак, и зной.

Интересно, что и в стихотворении Николая Асеева «Гастев» мотив отрубленной руки выступает в качестве характерного атрибута поэта Нарбута:

Чтоб была строка твоя верна, как

Сплющенная пуля Пастернака,

Чтобы кровь текла, а не стихи –

С Нарбута отрубленной руки.

Смысл данной строфы, написанной, как и всё стихотворение, в 1922 году, это требование подлинности поэзии, выраженное в предельно острой, максималистской форме. Вполне возможно, что Асеев во время написания стихотворения знал о решении Нарбута оставить поэтическое творчество, поскольку здесь же он обращается к Гастеву с призывом «не стихать перед лицом врага» (Гастев впоследствии, как и Нарбут, отошёл от поэзии, став директором Института труда). Отказ от поэзии стал лейтмотивом стихотворения и Михаила Зенкевича «Отходная из стихов» (1926):

На что же жаловаться, если я

Так слаб, что не могу с тобой

Расстаться навсегда, поэзия,

Как сделал Нарбут и Рембо!

Однако иную трактовку отказа от поэтической деятельности обнародовал в 1924 году литературный критик и бессменный редактор журнала «Новая Россия» Исайя Григорьевич Лежнёв, написавший: «И трижды прав Вл. Нарбут, несомненно один из интереснейших поэтов нашего времени, что, посвятив себя политической работе, он отсёк художественную, – и стихов сейчас не пишет “принципиально”. Работа его в Ц.К.Р.К.П. совершенно отчётлива, ясна, прямолинейна, рациональна до конца. Поэтическое же творчество по самой природе своей иррационально, и “совместительство” было бы вредно для обоих призваний. Здесь у Нарбута – не только честность с самим собой, которой в наше время не хватает многим и многим; здесь ещё и здоровый эстетический инстинкт художника, которого лишены наши бесталанные соискатели этого блистательного звания».

Если нельзя с уверенностью сказать, был ли Асеев знаком со стихотворением Нарбута, поскольку и «Совесть» и «Гастев» написаны в один и тот же год, то Михаил Зенкевич ещё в одном поэтическом посвящении Нарбуту, написанном в 1940 году, уже после трагической гибели Владимира Ивановича, строит своё стихотворение целиком как парафраз его стихотворения «Совесть», а точнее сказать – его первого четверостишия, переосмысляя упоминание киновари (красной краски, которой в древнерусских рукописных книгах писалась заглавная буква абзаца):

«Жизнь моя, как летопись, загублена,

Киноварь не вьётся по письму.

Ну скажи: не знаешь, почему

Мне рука вторая не отрублена?..»

– …Эх, Володя, что твоя рука!

До руки ли, до солёной влаги ли,

Если жизнь прошёл ты от Цека

По этапам топким до концлагеря!

Как сполохами, сияет здание

Надписью Ц. К. В. К. П. (б-ов).

Губы сжали, как петля, рыдания…

Где ж твой пропуск? Или не готов?

Этих букв сверкающая светопись

Будоражит мировую тьму…

Жизнь твоя загублена, как летопись,

Киноварью вьётся по письму.

Стол… Окно… Но где Китайгородская,

Белокаменная где стена?

Видишь: ледяная ширь Охотская

Заполняет глубину окна…

В зале заседанья так накурено,

И без оселедца, неживой –

Восковой папировкой Мичурина

В дыме виснет голый череп твой.

Там встречался ты с поэтом-тёзкою,

Приносил стихи он в Пресс-бюро,

При тебе подчас с усмешкой жёсткою,

Чтоб исправить, брался за перо.

Вновь весна! Надежда, как проталина…

Он не раз в присутствии твоём

Говорил, чтоб как-нибудь у Сталина

Для него устроили приём.

И дворец из стали нержавеющей

В честь его под площадью возник,

А тебе открылся мрачно веющий

Вечной мерзлотой земли рудник.

Два поэта, над стихами мучаясь,

Отливали кровью буквы строк,

И трагической, но разной участью

Наградил их беспощадный рок!

Ты мечтал, цингою обескровленный,

Что с любимою в полночный час

На звезде заранее условленной

Встретишься лучистой лаской глаз.

На мороз ты шёл, как бы оправиться,

Ноги вспухшие чуть волоча,

Чтоб в глаза звездой могли уставиться

Два ответных ласковых луча.

Всей душою в лучезарной мгле топись!

Позабудь про скорбь, скорбут и тьму!

Жизнь твоя загублена, как летопись,

Кровь твоя стекает по письму!

Ведь и смерть, как жизнь, лишь дело случая,

И досками хлюпкими дрожа,

Затянула в трюм тебя скрипучая,

Ссыльная рудничная баржа.

Но свиданье, что тебе обещано,

Не разъять бушующей воде:

Два влюблённых взгляда вечно скрещены

На далёкой золотой звезде!..

Ему посвящали свои стихи Асеев, Зенкевич, Ахматова; Олеша сделал его героем своего романа «Зависть» (1927). Катаев изобразил его в рассказе «Бездельник Эдуард», опубликовав его при жизни Нарбута и написав в нём: «заведующий “Югростой”, демонический акмеист и гроза машинисток».

Он хромал, часть руки была ампутирована, он заикался. Но при этом он поизводил магнетическое впечатление на женщин, они его обожали.

Булгаков рисовал с него образ Воланда для своего мистического романа «Мастер и Маргарита».

Но в 1922 году он ещё не знает своей судьбы и обживается в Москве, в аппарате отдела печати ЦК ВКП(б). В 1924-1927 годах он был уже заместителем заведующего Отделом печати при ЦК ВКП(б), а в 1927-1928-м – стал одним из руководителей ВАПП (Всероссийской ассоциации пролетарских писателей).

Друзьями Нарбута были Мандельштам, Гумилёв, Багрицкий. Когда Мандельштамы получили квартиру, Нарбут стал почти каждый вечер бывать у них. В кругу принявших когда-то его в сообщество акмеистов была и Анна Ахматова, которая, приезжая время от времени в Москву, поселялась у каких-нибудь своих друзей-поэтов, занимая у них отдельную комнату или же кухню, где для неё ставили раскладушку. Надежда Мандельштам, например, так вспоминала об одной встрече Ахматовой с Нарбутом у них на квартире:

«Приезжая, Анна Андреевна останавливалась у нас в маленькой кухоньке.

– Что вы валяетесь, как идолище, в своём капище? – спросил раз Нарбут, заглянув на кухню к Анне Андреевне. – Пошли бы лучше на какое-нибудь заседание посидели…»

С тех пор кухню все стали называть «капищем».

Переход Нарбута на советскую платформу, активная политическая деятельность и в то же время нежелание сдавать эстетические позиции вызвали серьёзный кризис в его творчестве, что привело его к решению отказаться от поэзии вообще, чтобы целиком отдаться журналистской и партийной работе.

Вспоминая Владимира Нарбута, Надежда Мандельштам всегда отмечала его «украинскость» как одну из самых важных чёрточек его образа:

«Я любила Нарбута: барчук, хохол, гетманский потомок, ослабевший отросток могучих и жестоких людей, он оставил кучу стихов, написанных по-русски, но пропитанных украинским духом. По призванию он был издателем, – зажимистым, лукавым, коммерческим. Ему доставляло удовольствие выторговывать гроши из авторского гонорара, составлявшего в двадцатые годы, когда он управлял издательством, совершенно ничтожный процент в калькуляции книги. Это была его хохлацкая хохма, которая веселила его душу даже через много лет после падения».

Сходную точку зрения высказывал в своих мемуарах и Семён Липкин, писавший, что «петербуржец-акмеист никак не мог – или не хотел – избавиться от украинского акцента, хотя черт малороссийского шляхтича, каким он был по происхождению, я в нём не замечал».

Но это было далеко не главным. Главное – что многие его стихи были действительно чудесными, соединявшими в себе одновременно простонародную грубость с высокой поэтичностью:

Бездействие не беспокоит:

не я ли (супостаты, прочь!) –

стремящийся сперматозоид

в мной возлелеянную ночь?

От бытия, податель щедрый,

не чаю большего, чем кто

от лопающейся катедры

перетасовки ждёт лото.

И, наконец, обидно, право,

что можно лишь существовать,

закутываясь в плащ дырявый

и забывая про кровать.

Или как в стихотворении «Отечество», рифмы в котором звучат ещё более грубо и дерзко:

Вконец опротивели ямбы,

А ямами разве уйдёшь?

И что – дифирамб? Я к херам бы

Хирама и хилый галдёж!..

‹…›

Слух о том, что Владимир Иванович отошёл от поэзии, быстро распространился по писательской среде, и некоторые из его коллег старались напомнить ему о его оригинальном творчестве. Так, например, 20 декабря 1922 года поэт Борис Пастернак писал Нарбуту, пытаясь вовлечь его на покинутую стезю литературы: «Мне бы очень хотелось как-нибудь повидаться с Вами в обществе Асеева, Зенкевича и Петровского. Не соберёмся ли мы как-нибудь в Сокольниках у Маяковского?.. Мне лично очень бы хотелось Вас видеть. Знаю о разговоре с Вами насчёт судеб поэзии и пр. Странно, но я отношусь к этой идее холодно. Но это тоже целая тема и в строчке не скажешь…»

Но затея Пастернака не оправдалась.

Позднее на эту же тему писал 24 августа 1925 года Нарбуту и Вячеслав Шишков, конкретно призывавший его вернуться в поэзию: «Разбираясь в библиотеке Аничковых… натолкнулся на журнал «Всеобщий журнал» за 1911 и 1912 гг. с рядом Ваших очень хороших лирических стихотворений. Отчего вы перестали писать стихи? В них – звучность, простота, любовное отношение к природе…»

В реальности же Нарбут поэзию никогда не оставлял, так как в 1925-м году он собрал свой новый сборник стихов под названием «Казнённый Серафим». Это были новые стихи, но сборник, подготовленный к печати, к сожалению, издан не был. Сын поэта Роман Владимирович Нарбут, объясняя причину этого, считал, что собранная им книга долгое время «пролежала у Воронского» без дела и пущенной в работу так и не была.

В 1926 году Нарбут написал критическую статью «Летописец гражданской войны. Д.А. Фурманов», которая показывала внутреннюю борьбу самого автора в категориях лирика – эпос. В статье он дал ключевые, можно сказать – итоговые формулы собственного понимании эпоса. Он пишет: «Эпос и есть то главное, что составляет сердцевину всех литературных вещей Дм. Фурманова. И стоит Фурманову ступить чуть в сторону, отойти от эпического, попытаться стать «художником», как он начинает безнадёжно спотыкаться…» Из этого видно, что литературная критика Нарбута богата и разнообразна. Его статьи петербуржского периода эмоциональней более поздних, но в то же время во многих рецензиях поздней поры критик выражает своё отношение к литературным и политическим вопросам наряду с общей оценкой работы.

Но Нарбут интересен ещё и как издатель, поскольку практически всю жизнь он занимался руководством издательских процессов, выпуская в свет множество книг, газет и журналов. В книге «Максим Горький и советская печать», которая вышла в 1964 году в серии «Архив Горького», целый раздел отведён переписке Горького и Нарбута. Опубликованное в этом разделе письмо Нарбута Горькому от 7 августа 1925 года и ответ Горького из Сорренто от 17 августа 1925 года в полной мере раскрывают масштаб личности Нарбута-издателя, наглядно иллюстрируя эпистолярную формулу Серафимовича о нём как о «собирателе литературы земли Союзной», а также воспоминания работника отдела печати ЦК ВКП(б) А. Аршаруни о Нарбуте как о руководителе «принципиальном и сведущем в делах не только поэзии, но и литературы вообще».

(Публикация эпистолярной подборки в серии «Архив Горького» ценна также данной в преамбуле ссылкой на статью Нарбута «Читатель хочет романтизма», опубликованную в № 10 «Журналиста» за 1925 год. По сути, это отсылка к целому пласту мало изученной нарбутовской публицистики, разрабатывавшей насущные вопросы развития литературного процесса (на протяжении 1920-1930-х годов статьи Нарбута регулярно выходили на страницах «Журналиста» – журнала теории и практики печати, органа Центрального и Московского бюро секции работников печати).

В начале 1930-х годов он возвращается к поэтическому творчеству, публикуя стихи в «Новом мире» и «Красной нови», связанные с так называемой научной поэзией. Нарбут намеревался собрать их в сборнике «Спираль», но сборник не был издан.

Идейные споры о новом понимании искусства и возникающие в результате этого писательские конфронтации против собственной воли втягивают Нарбута в круг окололитературных интриг и баталий. Поглощённый партийной и литературно-организаторской деятельностью, он неожиданно попадает в течение сложного и неоднозначного социально-политического процесса, что приводит его к падению с высоты административной системы: неожиданно появляются свидетельства о том, что в деникинской контрразведке Нарбут письменно отрёкся от своей большевистской деятельности.

Инициатором этого «разоблачения» Нарбута предположительно является его идейный оппонент Александр Константинович Воронский.

3 октября 1928 года в «Красной газете» появилось такое сообщение: «Ввиду того, что Нарбут В. И. скрыл от партии, как в 1919 г., когда он был освобождён из ростовской тюрьмы и вступил в организацию, так и после, когда дело его разбиралось в ЦКК, свои показания деникинской контрразведке, опорочивающие партию и недостойные члена партии, – исключить его из рядов ВКП(б)».

Несомненную роль в его исключении сыграл фельетон о нём в эмигрантской печати Георгия Иванова, вошедший в его книгу «Петербургские зимы» (1928), написанный с обычной для Георгия Иванова остротой, но и с многочисленными неточностями и передержками (например, явно пришедшееся большевикам по вкусу, изображение Нарбута 1910-х годов как богатейшего помещика, разоряющего мужиков и сыплющего деньгами).

Судьба поэзии Нарбута как будто бы коренится в мучительной (или скорее – в мученической, как писал об этом в своей работе «Путь Владимира Нарбута» Роман Кожухаров) «великой несогласуемости» многих её начал. Тонкий лирик, чьё творчество последовательно шло в русле поэтического авангарда по пути усложнения стиля, Нарбут поддерживал ВАПП и ратовал с высоты занимаемых партийных, издательских и общественных должностей «за простоту», за литературу, доступную пониманию пролетарских и крестьянских масс. Эта «несогласуемость» несла скрытую угрозу самому существованию поэта и его «терпеливой» Музы.

Явью эта угроза стала, когда протоколы заседаний Центральной контрольной комиссии ЦК ВКП(б), хранящиеся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ), скрупулёзно передают перипетии безжалостного столкновения двух непримиримых конкурентов на советском литературно-издательском Олимпе тех лет. Один из них – это он, Владимир Иванович Нарбут, член ВКП(б) с 1917 года, писательский билет 1055, из дворян, заведующий книжно-журнальным отделом печати ЦК ВКП(б), председатель правления издательства «ЗиФ». А второй – Александр Константинович Воронский, член ВКП(б) с 1904 года, руководитель издательства «Круг», редактор журналов «Прожектор», «Красная Новь» и «Перевал», а также председатель одноимённого объединения литературно-художественной группы «Перевал», с которым у Нарбута началась какая-то необъяснимая и отчаянная распря.

В результате этого разгоревшегося конфликта в 1927 году Нарбут обращается в ЦКК ВКП(б) с требованием «оградить его от распространяемых т. Воронским порочащих его сведений о прежней его литературной деятельности (он сотрудничал в «Новом времени» и в бульварных изданиях, печатал порнографические произведения, что вообще является некоммунистическим элементом)».

Но Нарбут просчитался. ЦК, всё тщательно взвесив, решил, что его вина больше, нежели Воронского, и исключил своего работника из партии с формулировкой «за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации».

Но в этом споре не было победителей. Погибнут оба.

Узнав, что Владимир Иванович подал в ЦКК ВКП(б) бумагу с просьбой оградить его от нападок Воронского, в начале 1928 года Александр Константинович привлёк к партлитдискуссии обнаруженные им компрометирующие Нарбута документы о его неблаговидном поведении в деникинских застенках Ростова. Тем самым судьба Нарбута была решена – в том же году он был исключён из партии и лишён всех постов. (А по сути – этим ему был вынесен смертный приговор, но только с отсрочкой исполнения.)

Таким образом, ходатайство самого Нарбута, поначалу частично удовлетворённое, впоследствии обернулось тем, что 21 сентября 1928 года его исключили из рядов ВКП(б) и с клеймом предателя прикрепили к Нарбуту ярлык «порнографического» поэта. С этого времени его стихи воспринимаются исключительно сквозь призму «перегруженности физиологизмом», «болезненно-сексуальной окрашенности», «грубого натурализма», «откровенности, доходящей до цинизма», и тому подобного.

Дочь Александра Константиновича Воронского, бывшая колымская заключённая Галина Александровна Воронская, осенью 1991 года рассказывала исследователю лагерей Колымы Александру Михайловичу Бирюкову о том, что её отец никогда не верил в «революционность» Нарбута, печатавшего, по словам Аександра Константиновича, ещё в суворинском «Новом времени» монархические стихи, и представил документы, свидетельствовавшие о его неискренности. Вопрос якобы рассматривался на Политбюро. Сталин, кстати весьма неплохо знавший Воронского, выступил в защиту Нарбута. Потом против него появились и другие компрометирующие документы…

Примерно то же писал в своём автобиографическом очерке «В Овражьем переулке и на Тверском бульваре» поэт Семён Израилевич Липкин: «Когда Нарбут приехал в Германию (догитлеровскую) с целью закупки типографских станков, в эмигрантской газете была напечатана неприятная статейка. В ней утверждалось, что Нарбут, арестованный контрразведкой, выдал ей имена большевиков-подпольщиков, и что руку он потерял, не сражаясь с белыми, так как это легенда, а защищая своё имение от озверевших крестьян.

Видимо, Нарбут либо пренебрёг этой статейкой как вздорной или же она ему не попалась на глаза. А когда он вернулся в Москву, его тут же вызвали в ЦКК и исключили из партии. Как сообщала одна столичная газета, поскольку он не причинил вреда подпольщикам – их не успели расстрелять, потому что в город неожиданно для добровольческого командования победоносно вступила Красная Армия, – против исключённого из партии Нарбута решено было не возбуждать уголовного дела.

Я предполагаю, что завистники – партийные друзья Нарбута – выдумали эту грязную историю и подкинули её русской зарубежной газете, чтобы избавиться от него как от видного функционера. Во всяком случае, навет как бы предвещал арест Нарбута в 1937 году…»

Идейные споры о новом понимании искусства и возникающие в результате этого писательские конфронтации втягивают Нарбута в круг окололитературных баталий и интриг. Поглощённый партийной и литературно-организаторской деятельностью, он поневоле попадает в течение сложного и неоднозначного социально-политического процесса, что приводит его к падению с высоты административной системы: неожиданно появляются свидетельства о том, что в деникинской контрразведке Нарбут письменно отрёкся от своей большевистской деятельности. По мнению ряда исследователей, инициатором «разоблачения» Нарбута является его идейный оппонент А.К. Воронский, но есть и другие мнения на этот счёт. Во всяком случае, Воронский был не единственным, кто приложил свою руку к его участи, о чём написала в своей «Второй книге» Надежда Яковлевна Мандельштам:

«Горестная судьба Нарбута не связана с его принадлежностью к акмеистам. Он погиб вместе с толпами партийцев ранних призывов, почему-либо отколовшихся от главного течения, а попался на глаза в доме вдовы Багрицкого, сестры его жены [Лидии]. Сёстры Суок считают, что дело было состряпано небезызвестным [Валерием Яковлевичем] Тарсисом, одним из постоянных посетителей вдовьего салона. Вот, казалось бы, осторожность: только и ходил, что к вдове любимого советского поэта, но гибель подстерегала человека повсюду. Впрочем, уцелеть в положении Нарбута было почти невозможно – разве что только в яме в лесу, но ведь и леса прочёсывались густым гребнем…

Один из самых популярных рассказов тридцатых-сороковых годов выдает общую мечту честных советских людей: на Байкале в лощинке между горами жили старик со старухой, укрытые лесом, кустарником и горными вершинами. Они жили в таком уединении, что, по одним рассказам – в течение двадцати, по другим – тридцати лет, не видели ни одного человека «с большой земли». Экспедиция, которая случайно набрела на их избу, удивилась их блаженному неведенью и впервые сообщила им про войны и революцию.

Я не верю в существование идиллической пары. Либо старики притворялись, либо их выдумали мечтатели, тосковавшие по уединённой жизни и тишине. Ведь врач Пастернака тоже мечтал жить плодами своих рук на отшибе и в тишине. Такое случается только в сказках и в воображении советских людей. Я тоже мечтала о таком, но всюду и везде хуторян находил фининспектор, раскулачиватель, организатор, разоблачитель и, наконец, уполномоченные великих органов порядка, которые сумели бы приобщить любого отшельника и столпника к нормальной деятельности на воле или за колючей проволокой… Нигде бы Нарбуту не спрятаться, хотя иррациональная случайность иногда спасала людей вернее, чем ложбинка в горах. ‹…›

Издательскую деятельность Нарбут представлял себе на манер американских издателей детективов: массовые тиражи любой дряни в зазывающих пёстрых обложках… В нашей ханжеской действительности он не мог развернуться как делец и выжига и сам взял на себя особый искус – стал партийным аскетом. Ограничивал он себя во всём – жил в какой-то развалюхе в Марьиной роще, втискивался в переполненные трамваи, цепляясь за поручни единственной рукой – вместо второй у него был протез в перчатке, работал с утра до ночи и не пользовался никакими преимуществами, которые полагались ему по чину. (Не знаю, были ли тогда «пакеты», а если были, то от них бы он отказался.) Своё издательство «ЗиФ» («Земля и Фабрика») он взял нищим, а отдал процветающим, с большим капиталом в банке. После рабочего дня в издательстве он мчался в Цека, где занимал какую-то важную должность…»

Далее Надежда Мандельштам в той же «Второй книге» говорила: «О стихах в те годы он не помышлял и весь ушёл в партийные интриги. В противовес Воронскому, поддерживавшему «попутчиков», Нарбут выдвигал писателей, которых он сам называл «усачами». Другой характеристики для них он подобрать не мог. «Усачи», вероятно, принадлежали «Кузнице» или РАППу, но Нарбуту на это было наплевать. «Усатых» книг он не читал – этим занимались его подчинённые. Ничего, кроме партийного и коммерческого смысла книги, он знать не хотел. Единственный человек, которому он радовался, был Мандельштам, и торговался он с ним только для виду, чтобы по всем коридорам издательства гремел его голос и пугал и без того запуганных служащих, редакторов всех чинов и мастей. Они-то твёрдо знали, что «нашего хозяина» ничем не проймёшь…

И всё же они считали Мандельштама креатурой Нарбута, поскольку он не принадлежал к «усачам». После падения «хозяина» они ринулись травить Мандельштама. Нового начальника, Ионова, подвигнуть на это было легче лёгкого. Старый шлиссельбуржец (говорят, что над его кроватью висели кандалы), он отличался крутым нравом. Проще говоря, у него не все были дома: в Ленинграде, заведуя там «Госиздатом», он безумствовал, как хотел. Однажды, рассердившись на одного из служащих, он приказал продержать его часок-другой в лифте, остановленном между этажами. Кажется, он разделил общую участь и погиб, как все.

Воронский одолел Нарбута с помощью Горького. Он раздобыл документ, подписанный Нарбутом в деникинской тюрьме, кажется, в Ростове. Спасая жизнь, Нарбут отрёкся от большевизма и вспомнил про своё дворянство. Но Воронский победил бы Нарбута и без всякого документа – он действительно принадлежал к победителям, а Нарбут торчал «сбоку припёка» – таких терпели только в годы гражданской войны. Ирония судьбы в том, что всех ожидала одинаковая участь.

После падения Нарбут растерялся, потому что успел войти в роль партийного монаха, строителя советской литературы. Вскоре он пришёл в себя, переехал из развалюхи, которая пошла на слом, в чистую комнату, нашёл заработок в научном издательстве, где сидел редактором Георгий Шенгели, и зачастил в гости к нам и к Багрицкому, куда его иногда брала с собой жена.

Мне кажется, что Нарбут пошёл в акмеисты по той же причине, что потом в партию: гайдамаки любят ходить скопом, сохраняя вечную верность толпе, с которой делили судьбу. Кроме краткого периода сидения в сановниках, Нарбут всегда мечтал воскресить акмеизм – в обновленном, конечно, виде…»

Но и для Воронского вражда с Нарбутом благополучно не завершилась, о чём говорит история, произошедшая с публикацией романа Олеши. Весной 1927 года Юрий Карлович, которого Катаев вывел в своём «Алмазном моём венце» под прозвищем ключика, написал свой роман «Зависть», на первую читку которого приехал главный редактор журнала «Красная новь» Александр Воронский. Катаев об этом писал:

«В Мыльниковом переулке ключик впервые читал свою новую книгу „Зависть“. Ожидался главный редактор одного из лучших толстых журналов. Собралось несколько друзей. Ключик не скрывал своего волнения. Он ужасно боялся провала и всё время импровизировал разные варианты этого провала. Я никогда не видел его таким взволнованным. Даже вечное чувство юмора оставило его. ‹…›

Преодолев страх, он раскрыл свою рукопись и произнёс первую фразу своей повести:

«Он поёт по утрам в клозете».

Хорошенькое начало!

Против всяких ожиданий именно эта криминальная фраза привела редактора в восторг. Он даже взвизгнул от удовольствия. А всё дальнейшее пошло уже как по маслу. Почуяв успех, ключик читал с подъёмом, уверенно, в наиболее удачных местах пуская в ход свой патетический польский акцент с некоторой победоносной шепелявостью. ‹…›

Главный редактор был в таком восторге, что вцепился в рукопись и ни за что не хотел её отдать, хотя ключик и умолял оставить её хотя бы на два дня, чтобы кое где пошлифовать стиль. Редактор был неумолим и при свете утренней зари ‹…› умчался на своей машине, прижимая к груди драгоценную рукопись.

Когда же повесть появилась в печати, то ключик, как говорится, лёг спать простым смертным, а проснулся знаменитостью…»

В этой прекрасной истории нельзя не отметить одну маленькую неточность. Судя по тому, что в июле и августе 1927 года, когда роман Юрия Олеши «Зависть» увидел свет в «Красной нови», быть к этому причастным Александр Воронский не мог по той причине, что его там в качестве главного редактора уже не было. Потому что 30 мая в результате написания Нарбутом заявления на него он был отстранён Оргбюро ЦК от этой должности главного редактора, утвердив вместо него коллективное руководство журнала, куда, кроме самого Александра Воронского, были включены Владимир Васильевский, Владимир Фриче и Фёдор Раскольников.

Не желая работать в таком окружении, как написала в предисловии к «Зависти» Ирина Озёрная («Эксмо», 2013), Воронский почти сразу же написал заявление в Оргбюро ЦК с просьбой вывести его из состава редакции, аргументируя свою просьбу таким образом: «Раскольников – напостовец ‹…›; с литературными взглядами тов. Фриче, выраженными им в последних фельетонах в „Правде“, я совершенно не согласен. Тов. Васильевский к художественному слову отношения не имеет».

И, не дожидаясь окончательного решения своей участи, Воронский почти сразу же отошёл от дел. Потому Олеше, публиковавшему «Зависть» в «Красной нови», неожиданно пришлось иметь дело с гораздо менее понимавшим его редактором, чем Воронский. В архиве писателя сохранилось оборванное на полуслове, не датированное, но явно относящееся к июню 1927-го года, начало его письма Раскольникову:

«Многоуважаемый Фёдор Фёдорович!

Я сделал кое-какие исправления. Но снова взываю к Вам: примите всё-таки первую редакцию вещи – с тем концом, который был у меня (со сценой на футболе). Я готов защищаться как угодно, готов…»

На этом месте письмо, говорящее о том, что при Воронском-редакторе у «Зависти», скорее всего, был бы другой финал, обрывается. Но Олеше всё-таки пришлось смириться с требованиями нового руководства журнала, и двумя частями – «Записки» и «Заговор чувств» – в седьмом и восьмом номерах «Красной нови» 1927 года «Зависть» увидела свет.

И это стало настоящей сенсацией.

Так легендарный среди транспортников Зубило стал знаменитым на весь мир писателем Юрием Олешей. Так сошёл с арены прекрасный публицист, прозаик, критик и редактор Александр Воронский. Потративший на борьбу с Нарбутом огромное количество душевных сил, что завершилось как для него, так и его соперника расстрелом.

А Олеша превратил героя своего романа в колбасника, но мимоходом проговорился. Его как-то спросили журналисты: «Почему вы сделали своего большевика Бабичева – колбасником?» И Юра с таким простодушным ехидством ответил: «А кем он мог быть ещё? Издателем, верно? Это так скучно. Ну что такое издатель? Кипы бумаги, рулоны бумаги, запах клея – мертвечина. А колбасы, мясо! Это же сама жизнь! Сама плоть!»

Плоть, как сказал он… «Плоть».

И поверженный троцкист Воронский в главном герое олешинской «Зависти» – колбаснике Андрее Бабичеве – узнал карикатуру на победившего его бухаринца Нарбута, повалившего его с помощью заявления в ЦК. Первый тайм Воронский проиграл, как написал в своей книге о Катаеве прозаик Сергей Шаргунов, он был осуждён партией и лишился журнала – потому что проигрывал «на верху» его покровитель Троцкий. У Нарбута же вместо умершего Дзержинского на некоторое время появился во власти новый заступник – Бухарин. Но довольно скоро, уже осенью 1928-го года, когда Бухарин оказался «правым уклонистом», как нарочно, всплыли из небытия показания Нарбута деникинской контрразведке, и пришёл черёд уже его опалы.

Но перед этим Нарбуту рассказывали, как подпрыгнул Воронский, когда Олеша прочёл первую же фразу своего насквозь пропитанного фрейдистским духом романа: «Он поёт по утрам в клозете».

И, уходя на становящееся всё более глубоким политическое дно, Воронский не мог не захватить с собой кого-то из победителей-на-меньше-чем-на-час. Этим «кем-то» и должен был стать обидевший его своим заявлением в ЦК Нарбут…

После снятия с высоких постов Владимир Иванович вынужден был заниматься случайной литературной работой. К примеру, он начал редактировать Театрально-музыкальный справочник на 1930 год, а также взялся переводить прозу с национальных языков.

Но нет худа без добра, как говорится в народе, и Владимир возвращается к поэтической деятельности. В 1932 году он читает Осипу Мандельштаму посвящённое ему стихотворение «Так что ж ты камешком бросаешься». Это стихотворение весьма своеобразно – развиваясь из собственного нарбутовского метода, оно, вместе с тем, довольно близко по стилю и по замыслу поэзии Мандельштама 1930-х лет, а также его попыткам осмыслить и принять советскую реальность:

Ты что же камешком бросаешься,

Чужая похвала?

Иль только сиплого прозаика

Находишь спрохвала?

От вылезших и я отнекиваюсь,

От гусеничных морд.

Но и Евгения Онегина боюсь:

А вдруг он – Nature morte?

Я под луною глицериновою,

Как ртуть, продолговат.

Лечебницей, ресничной киноварью

Кивает киловатт.

Здесь всё – абстрактно и естественно:

Табак и трактор, и

Орфей веснушчатый за песнею

(«Орфей», – ты повтори!).

Естественно и то, что ночи он

В соломе страшной мнёт,

Пока не наградит пощёчиной

Её (ту ночь) восход.

Орфей мой, Тимофей! Вязаться

Тебе ли с сорняком,

Когда и коллективизация

Грохочет решетом?

Зерно продёргивает сеялка,

Под лупу – паспорта!

Трава Орфея – тимофеевка

Всей пригоршней – в борта!

О, если бы Евгений выскочил

Из градусника (где

Гноится он!) Сапог-то с кисточкой,

Рука-то без ногтей…

О, если бы прошёл он поздними –

Варёная крупа –

Под зябь взметёнными колхозами

(Ступай себе, ступай!)!..

…Орфей кудлатый на собрании

Про торбу говорит,

Лучистое соревнование

Сечёт углы орбит.

При всех высиживает курица,

Став лампою, яйцо…

…Ну как Евгению не хмуриться

На этот дрязг, дрянцо?

Над вёрстами, над полосатыми –

Чугунный километр.

– Доглядывай за поросятами,

Плодом слонячих недр!.. –

Евгений отошёл, сморкается;

Его сапог – протез.

В нём – желчь, в нём – печень парагвайца,

Термометра болезнь!

(Орфей) – Чего же ты не лечишься?

(Евгений) – Я в стекле… –

…А мир – высок, он – весок, греческий,

А то и – дебелей.

Что ж, похвала, начнём уж сызнова

(Себе) плести венки,

Другим швыряя остракизма

Глухие черепки…

Семён Израилевич Липкин о Нарбуте вспоминал:

«В 1929 году, когда я с ним познакомился у Багрицкого, Нарбут работал заместителем главного редактора «Гостехиздата». ‹…› Он уже в это время стихов не писал. А поэт он был истинный, поэт плоти (так и называлась одна из его книг – «Плоть»), он терпеть не мог символистов (всех, за исключением Анненского) как поэтов духа. Есть у него стихи, навеянные событиями ранних советских лет, они неинтересны…»

В 1933 году Владимира Нарбута принимают во вновь созданный Союз советских писателей. Он печатает ряд своих новых стихов в журналах «Новый мир», «Красная новь», «Молодая гвардия», «30 дней», «Вечерняя Москва» и других изданиях, а также переводит стихи с чеченского и других национальных языков (в частности, сборник «Поэзия горцев Кавказа», 1934). Но в последнее время его стихи воспринимались исключительно сквозь призму «перегруженности физиологизмом», «грубого натурализма», «откровенности, доходящей до цинизма» и тому подобного. Общим местом ставшие ярлыки в рецензиях и статьях 1930-х гг. о «болезненно-сексуальной окрашенности стихов В. Нарбута» питают не только токи дореволюционных судебных преследований, но и отголоски формулировок, долетевшие до чуткого слуха критиков из закрытых протоколов ЦКК ВКП(б).

Неким «программным» обобщением, квинтэссенцией антинарбутовской литературоведческой кампании, можно считать словарную статью о Нарбуте в Литературной энциклопедии, выходившей под редакцией В.М. Фрише в 1929-1935 годов. Здесь поэт представлен как «сын помещика», воспевавший «все твари божие» вплоть до «погани лохматой», за «фетишизацией предметов» скрывавший «апологию капиталистического строя, характерную для всего творчества акмеистов». Его стихи революционной тематики, по безапелляционному мнению составителей энциклопедии, это «общее славословие революции, облечённое в выспренные, евангелические тона», а новые стихи 1930-х гг. характеризуют «перегруженность физиологизмом, тенденции к подмене социальных явлений биологическими». Отсюда и итоговый приговор: «подлинной мировоззренческой перестройки Н[арбут] не произвёл».

А между тем большинство его новых стихов принадлежит к жанру так называемой «научной поэзии», теорию которой он активно разрабатывает, опираясь на опыт французских поэтов конца XIX – начала XX веков: Рене Гиля, Рене Аркоса и Эмиля Верхарна, а также русского поэта Валерия Брюсова. Однако, в отличие от них, Нарбута привлекает не так космическо-философская проблематика, как описание конкретных изобретений человека на земле – этому посвящены такие его стихотворения как «Железная дорога», «Шаропоезд», «Лесозавод» и «Пуговица». Работе человеческого организма и людским болезням посвящены такие его стихи как «Сердце», «Еда» и «Малярия», а подробному описанию профессий посвящены «Садовник» и «Бухгалтер», при этом стихотворение «Бухгалтер» довольно длинное, практически целая поэма, которая даёт подробную характеристику новой поэтической манеры Владимира Нарбута:

Мне хина заложила оба уха,

Навстречу мне, разгорячён и сед,

Встаёт из-за разбухшего гроссбуха

Бухгалтер, сумасброд и домосед.

Приподымаясь, раздувает шею.

Обсерваторией – очки и нос.

…Я чувствую: мельчаю, хорошею,

Я – мальчик!

Начинается гипноз…

‹…›

…Тут Дон Кихот, на рысаке, во двор.

Вот кто бухгалтер!

К стремени – останься.

Я – Санчо Панса твой, я – счетовод.

Но растопырив ноги (для баланса)

На все четыре:

Подпереть живот.

Морщинистый и долгошеий лебедь –

Выкатывает Дон Кихот кадык:

Неиссякаем благородства дебит:

Копьё пером должно разить владык…

…Я выпростался, я подрос.

Я – юноша.

Зря времени, советую, не трать,

Пока пленён

Любовью-опекуншей,

И разбухает с лирикой тетрадь.

‹…›

…Мне революция из революций

(«Война войне!») гранатой тычет в нос.

Мужчина я.

Нули не оторвутся

От единиц, рассеявших гипноз!..

…Где Росинант?

Надежная пехота

Свой закрепила шаг.

В дому – бюджет…

Бухгалтер!

Что в тебе от Дон Кихота,

От Агасфера, старца без манжет?

Уж не лазурый светит взор, а карий.

Уж подбородок, как яйцо, обрит.

Ты – человек из наших канцелярий,

А не гротеск, фантазии гибрид…

‹…›

…Так, хорошея (И без оперенья)

За чашкой чая с блюдечком варенья,

Преодолев лирический испуг,

Читай, бухгалтер, вслух стихотворенья

Из книги, называемой Гроссбух.

Весь цикл называется «Под микроскопом». В нём Нарбут стремится к научной объективности, стараясь избегать лирического отношения к изображаемому (что не всегда ему удаётся), опираясь на свой прежний позитивистский опыт. «Микроскопа пушечная проба преподносит и тебе микроба, – пишет он. – До сих пор был для тебя потерян этот мир, достойный мир бактерий. До сих пор с тобою, пролетарий, мы ходили только в планетарий, толковали о движенье в небе и почти не знали об амебе…»

Стихи эти отчасти несколько коробят своей дисгармоничной громоздкостью, непоэтическим натурализмом. Но это было модным тогда направлением. Научной поэзией увлекался и Максимилиан Волошин, и Велимир Хлебников. Нарбут же был за эти стихи изруган и заклеймён за «насильственное штукатурство заблудившегося и в поэзии, и в нашей действительности интеллигента», как выразился ярый партийный критик Валерий Кирпотин.

Опираясь на свою новую деятельность, Нарбут создаёт кружок научной поэзии, в котором принимают участие такие писатели как Михаил Зенкевич, Игорь Поступальский, Дмитрий Сверчков и молодой Варлам Шаламов. Кружок проводит ряд занятий, на которых Нарбут делает несколько докладов о научной поэзии, в том числе в редакции «Красной нови».

Но путь этот был откровенно неперспективным. Стихи этого цикла прозаичны, труднопроизносимы, прежний своеобразный словарь сменялся газетными советизмами, и они не удовлетворили ни читателей его прежних стихов, ни критиков. Ведь советская критика требовала от писателей его поколения идейно-стилистической перестройки, а Нарбут, подобно некоторым другим, свернул на путь воспевания технического прогресса, и если в его советских стихах периода гражданской войны чувствовалась искренность, то теперь она сменилась дежурными идеологическими фразами-отписками. И лишь в некоторых стихотворениях этих лет ещё чувствовался тот прежний поэт, которого все помнили, хотя уже в несколько новом качестве, как это видно по стихотворению «Перепелиный ток»:

Самочка галстук потеряла; ищет:

Он – у самца, он в росе намок!

(…Тут вот я и налаживаю пищик,

Маленький мой манок.)

Сетка обвисла по бокам лощины.

Травы гремят, навело сверчков

Так, что небо со всей его вощиной

Лезет само в очко.

Травы – подсолнуха конечно толще –

В руку! В оглоблю!..

Ах, нет, не то:

Тут – дубовые, клёпочные рощи,

Вытоптан пяткой ток!

Бьёт, задыхаясь, от буры, от солнца,

Извести в сердце.

А ночь – без сна,

А глаза в пелене у многожёнца,

И коротка плюсна.

Перья топорщатся, трещат, – их лущат,

Их оббивают крылом, ногой,

Клювом.

Сумрак от ревности веснушчат, –

Штопку ведёт огонь.

Галстук, которым петушок украшен,

Скомкан, но жёлтая выше бровь, –

Дракой, шашнями, страстью ошарашен

В топоте он дубров.

Страусом (киви) наскочил соперник,

Новый боец, и – пошло опять,

Оттопыренный вспарывать наперник,

Жгучее тело рвать…

Рвать, но, склероза глухотой не сдержан,

Сам-то я в прорву лечу, дрожа,

Слыша, как обнажает шея стержень

Под черенком ножа.

И, сумасшедший, замечаю сверху:

Вот он валяется – мой манок;

Вот и клетка – неубранная перхоть,

Вмятое толокно;

Рухнувший навзничь, я очнусь в постели,

Вспомню тебя с головы до ног…

Как мы в схватке ресницами блестели,

Маленький мой Манок!

Как отступали пред нами рощи,

Чтоб, отступив, захватить в силки

Нежность, молодость и (чего уж проще?) –

Нитяные чулки!

Надежда Мандельштам писала, что Нарбут был «партийным аскетом» (тип, уже не существующий в действительности). «Ограничивал себя во всём – жил в какой-то развалюхе в Марьиной роще, втискиваясь в переполненные трамваи, цепляясь за поручни единственной рукой – вместо второй у него был протез в перчатке, работал с утра до ночи и не пользовался никакими преимуществами, которые полагались ему по чину».

Выдержать гнёт навалившихся на него обстоятельств Нарбуту помогала дружба. Самые близкие «сотоварищи, соискатели и сооткрыватели» по акмеистическому прошлому – это Осип Мандельштам и Михаил Зенкевич, а также часто приезжающая из Ленинграда Анна Андреевна Ахматова. Из молодых же – Эдуард Багрицкий, который в кипучую одесскую пору был его учеником в поэзии, а ныне – родственник и свояк. Поэты были женаты на трёх родных сёстрах Суок: старшая – Лидия – была замужем за Эдуардом Багрицким, а Серафима – супруга Нарбута.

Критик Владимир Фёдорович Огнев писал: «Какими разными были эти сёстры Суок! Я знал их – Серафиму, Лидию, Ольгу. Серафима Густавовна побывала – поочередно – женой Олеши, Нарбута, Шкловского (а до этого ещё женой бухгалтера Мака и Н.И. Харджиева. – Н.П.). Лидия Густавовна была женой Э. Багрицкого, сын их Сева погиб на Южном фронте. Ольга Густавовна после ухода Серафимы от Олеши вышла за него замуж.

На даче Шкловских, в Шереметьевке, я встречал трёх сестёр вместе. Помню рассказ Ольги о том, как попала в ссылку Лидия.

Она вызвалась пойти на Лубянку по делам Нарбута, жалея испуганную сестру. Взяла зонтик, хотя погода не предвещала осложнений. Там было много народу в приёмной. Все терпеливо ждали. Время от времени из комнаты выходил офицер и тихо разговаривал с вызванной им женщиной (были одни женщины). Некоторые уходили со слезами, большинство – молча. Но по их виду было нетрудно догадаться, что ни одно из заявлений не удовлетворено. Порой выкликали фамилию, и тогда просительница скрывалась за дверью кабинета. Л.Г. просидела часа три. Под влиянием нервного напряжения и ощущения полной бессмысленности затеянного ею она сорвалась, стала постукивать зонтиком о пол, приковывая общее внимание. Как только очередная жертва «разбирательства», содрогаясь, в слезах, покинула приёмную, деликат-нейшая Л.Г. – она потом много раз вспоминала и не могла понять, что это на неё нашло, – закричала: «Чего мы ждём! Мы не добьёмся здесь справедливости». Это была, конечно, истерика. Офицер, который уже входил в кабинет, оглянулся и довольно спокойно произнёс: «Гражданка, да, вы, вы, пройдите за мной». И вежливо пропустил даму вперёд.

Л. Г. вошла в кабинет.

И больше она из него не вышла…»

(Надо добавить, что она всё-таки вышла из него, только этого момента ей пришлось дожидаться по лагерям целых семнадцать лет.)

Далее Огнев пишет: «…Л.Г. была волевая женщина, с достоинством пронёсшая свой крест. О.Г., совсем не похожая на волевых сестёр, была мягка как воск и постоянно витала в эмпиреях. Но и волевыми С.Г. и Л.Г. были по-разному. С.Г. подчиняла себе близких ей людей, Л.Г. жила для них.

У меня в записной книжке за 1960 год записан адрес: Чайковского, 18, кв. 269, 8-й этаж. Я был у Лидии Густавовны в гостях. Она рассказывала о ссылке, Севе… С Севой мне довелось «встретиться», готовя пластинку в моей серии «Реквием и Победа». Поэты читали стихи погибших своих товарищей. Стихи Вс. Багрицкого читал Григорий Поженян.

Когда сгорела дача Шкловских в Шереметьевке, обгоревший портфель со стихами Нарбута был, пожалуй, единственной незаменимой вещью изо всего, что удалось спасти на пепелище.

Серафима Густавовна, когда они вернулись из Ялты, обнимала меня и плакала.

Я понял: ей вовсе не дачу было жалко – память о своей молодости. Дача была казённая, временная. Память о Нарбуте жила вместе с её, Серафимы Густавовны, покровительством творчеству поэта, которого Катаев так жестоко обозвал Колченогим. Прочитав «Алмазный мой венед», С.Г. тоже плакала, Катаев в романе расправился и с ней самой. Шкловский кричал, что пойдёт «бить ему морду». Вытерев нос и сразу перестав плакать, С.Г. сказала: «Этого ещё не хватало! Пойдём спать, Витя».

Чеховские три сестры хотели в Москву.

Три сестры Суок в Москву приехали. Но счастья это им, в конце концов, не принесло.

Все они похоронены порознь. Как жили».

Ну, а Владимир Иванович познакомился со своей будущей женой ещё в Одессе, в кипучие времена гражданской войны, когда она была замужем за Юрием Олешей. У этого знаменитого впоследствии прозаика Нарбут «увёл» Серафиму в 1922 году, пригрозив ей покончить с собой. Покинутый и несчастный, Юрий Карлович женится на третьей сестре Суок и позже пишет знаменитый роман «Зависть». В одном из главных героев романа – «колбаснике» Бабичеве, который «поёт по утрам в клозете» – многие узнавали черты более удачливого в любви соперника – Владимира Нарбута. Хотя удачливость в трагической судьбе поэта всегда шла рука об руку с неумолимой обречённостью. Как «совесть с Музою».

Но Сима всё это время была вместе с ним и по-настоящему его любила, хотя казалось, что она любит только себя. Вот как описывает её в своих мемуарах 1930-х годов литературовед Эмма Герштейн:

«Она считалась красавицей-вамп. И действительно, в лице её было что-то хищное. Продолговатый овал лица, породистый нос с горбинкой и тонкими крыльями, выпуклые веки, высокий подъём ноги – все линии были гармонично связаны».

Сима Суок была роковой женщиной для многих мастеров пера.

Но представляется полной загадкой тот эффект, когда рассматриваешь её лицо на фотографиях – такой некрасивой и угрюмой она казалась на них. Даже сам Нарбут – единственный человек, которого она любила и с которым была счастлива, – тоже считал её некрасивой и писал об этом в своих стихах. Но и он её тоже любил…

Часть IV. Ещё один расстрел

После убийства в Ленинграде Сергея Мироновича Кирова чекисты начали систематически забрасывать свой широкий невод, и Нарбут, естественно, попался в него довольно быстро. Было странным уже и то, что он вообще остался на свободе после своего исключения из партии в 1928 году! Его, видно, на некоторое время просто пощадили…

«В период широкомасштабных чисток, – писал исследователь колымской истории Александр Михайлович Бирюков, – В.И. Нарбут был исключён из партии, как указано в «Литературной энциклопедии» издания 1934 года, «за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге во время белогвардейской оккупации». А через десять лет, в 1938 году, в Магадане под пером оперуполномоченного 4-го отделения УГБ УНКВД сержанта ГБ Александра Васильевича Мохова формулировка исключения Нарбута из партии существенно трансформируется: «Исключён за сокрытие данных о службе в деникинской разведке в 1919 году».

Жизнь безжалостно обошлась как с Воронским, так и с Нарбутом, вовлёкшими друг друга в жестокую беспощадную полемику, которая привела обоих её участников к одинаковому результату.

Воронский был арестован 1 февраля 1937 года. Обвинённый в создании подрывной террористической группы, готовившей покушения на руководителей партии и правительства, он 13 августа 1937 года был приговорён Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания. В лагерях оказались также его жена и дочь.

В роковом 1936 году Владимир Нарбут работал над составлением альманаха памяти своего друга Эдуарда Багрицкого, скончавшегося 16 февраля 1934 года. В это время произошло непоправимое – в ночь с 26 на 27 октября 1936 года по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма» Нарбута арестовали.

Вроде бы логически этот арест был связан с чередой обрушившихся на него после переезда в Москву личных несчастий и общественных неприятностей: потеря поэтического голоса, политические синяки, полученные в литературной борьбе, исключение из партии (“за сокрытие ряда обстоятельств, связанных с его пребыванием на юге” – формулировка “Литературной энциклопедии” 1934 года издания, и более жёсткая формулировка “за недостойное коммуниста поведение во время ареста деникинской контрразведкой в 1919 году” – так было написано в протоколе допроса 27 октября 1936 года), отстранение его от должностей и обязанностей… Но за что всё-таки он был арестован – понять было невозможно.

(Хотя в ближайшем окружении Нарбута, наверное, всё-таки знали истинные причины всех его несчастий, однако для всех остальных реальность сливалась с поэтическими образами.)

О той страшной ночи в квартире № 17 дома 15 по Курсовому переулку расскажет нам Серафима Густавовна Нарбут. Это её рукой была сделана в 1940 году карандашная запись в школьной тетрадке без обложки:

«Стук в дверь. Проснулся Володя, разбудил меня. Кто там? Проверка паспортов!! Что-то натянули на себя, открыли дверь: человек в форме НКВД, штатский, Костя. Даю свой паспорт, не смотрят. Обращается (в форме НКВД) к Володе:

– Ваш!

У меня закрываются глаза от желания спать, опять был разговор с Володей перед сном – неприятный, что мы должны разойтись…

Вижу – Володя даёт свой паспорт, и ему протягивают бумажку.

Всё прошло – сон, нехорошие мысли, лень – покажите мне!

– Он видел…

(Мама?)

– Ордер на обыск и арест.

С этого дня – 26 октября (27-го) кончилась одна жизнь – и началась другая. Всему был конец.

Тогда я этого не понимала. Я как во сне, честное слово, как во сне шла к Лиде в 5 ч[асов] утра после обыска, без мыслей, тупо бежала по улицам рассказать о чудовищном сне – Володю арестовали.

Уходя он вернулся – поцеловал меня. Заплакал – я видела последний раз его, покачался смешной его походкой на левый бок, спину в длинном синем пальто.

И всё…»

Потом было то, что сегодня младшие отчасти знают из «Реквиема» Ахматовой, а старшие – помнят по своей жизни. Стояние в очередях на Кузнецком, 24 и под стенами тюрем с передачами. Отказы в свиданиях. Ожидание приговора.

Еще одна запись Серафимы Нарбут: «25 июля мне сказали приговор – 5 лет. Шла по лестнице, мне стало плохо – я упала».

Лидия Густавовна, вдова почитаемого всеми поэта Багрицкого, ещё отчаянно пыталась что-то поправить. Она отправилась на Лубянку, требуя «правды» и «справедливости», чтобы спасти мужа своей сестры Симы, её пригласили зайти в кабинет, и оттуда она вышла… только через семнадцать лет.

В следственном деле № 10746 (тогдашний номер) ордера на арест Нарбута… нет. У арестованных в ту же ночь И.С. Поступальского, Б.А. Навроцкого, П.С. Шлеймана (Карабана) и П.Б. Зенкевича, у всех его будущих подельников ордера есть – подписанные (предположительно) зам. наркома Аграновым – №№ 8877, 8878, 8879 и 8881. А ордера на Владимира Нарбута – нет. Так может быть, его ордер как раз и имел номер – 8880?..

Кое-что в процессе обыска наверняка было изъято, и в том следственного дела подшит документ, удостоверяющий, что паспорт Нарбута В.И. (МХ № 627273, выданный 5 отд. милиции г. Москвы 10.04.36), его профбилет, членский билет Союза советских писателей и служебный пропуск в ЦК ВКП(б) были уничтожены, о чём и составлен надлежащий акт. Пропуск в ЦК наверняка был давно просрочен – вопрос разве что в том, зачем нужно было его изымать? Но ведь изъяли и уничтожили по тому же акту у Шлеймана военный билет, хотя тот уже был снят с воинского учёта.

Все эти “мелочи” (отсутствие ордера и протокола обыска) можно было бы и проигнорировать, но есть в деле Нарбута ещё одна “заморочка”, которая заставляет отнестись к ним с особым вниманием. А заключается она вот в чём. Пройдут долгие восемь месяцев, и дело в июле поступит на рассмотрение Особого совещания в Москве, которое определит каждому из обвиняемых по пять лет заключения в исправительных трудлагерях за «К.Р.Д.» (мы теперь грамотные, знаем, что «К.Р.Д.» – это «контрреволюционная деятельность», и что просто пять лет – намного много лучше, чем «десять без права переписки») и исчислит начало срока у четверых (Зенкевича, Шлеймана, Поступальского и Навроцкого), как и полагается, со дня ареста, с 27 октября 1936 года, а у Владимира Ивановича Нарбута – почему-то только с 11 ноября.

Что же получается? Что он 27 октября арестован не был, а где и в каком качестве находился в течение двух недель, в то время как остальные “парились” в тюрьме особого назначения, неизвестно – так, по крайней мере, значится в личном деле заключённого Зенкевича.

В начале 1929 года Воронский, редактор первого советского “толстого” журнала “Красная новь”, руководитель книгоиздательства “Круг” и творческого объединения “Перевал”, был исключён из партии и осуждён к 3 годам заключения в политизоляторе за троцкистскую деятельность. После вмешательства в процесс Серго Орджоникидзе и дополнительного допроса, проведённого Емельяном Ярославским, данная мера наказания была заменена Воронскому на ссылку в Липецк. Впоследствии он был даже восстановлен в партии (но отнюдь не на руководящих издательских должностях), а 1 февраля 1937 года был снова арестован, сначала по обвинению в антисоветской агитации и участии в антисоветской организации: от принадлежности к троцкистской оппозиции Воронский ни в 1929-м году – по-рыцарски, ни в 1937-м – уже обречённо, не отрекался. Затем обвинение ему будет перепредъявлено: в нём появится злодейский пункт 8 ст. 58 УК РСФСР: «терроризм». 13 августа Военная коллегия Верховного суда Союза ССР приговорила его к расстрелу, и приговор в тот же день был приведён в исполнение. А Нарбут в это время ещё дожидался своего этапа на Колыму с едва ли не минимальным сроком лишения свободы.

Может быть, и тут за него кто-то заступился?

Ценой такого заступничества могло стать только согласие Владимира Нарбута на сотрудничество со следствием, проявленное на допросе уже 10 ноября. Нарбут признал не только “родственно-бытовые” связи с Поступальским (Серафима Густавовна Нарбут была родной сестрой Лидии Густавовны Багрицкой, ставшей к тому времени женой Поступальского), но ещё и то, “что моя связь с Поступальским была политической, что эта связь была обусловлена общностью наших антисоветских взглядов; что такой же общностью антисоветских взглядов была обусловлена устойчивость группирования вокруг Поступальского некоторых литераторов”.

Это были первые признательные показания, зафиксированные следствием в деле Поступальского и его группы.

После чего искусный Н.X. Шиваров, главный «специалист по литераторам» тогдашнего НКВД, старший лейтенант ГБ и помощник начальника 6 отделения секретно-политического отдела (СПО) ГУГБ, предъявил Владимиру Нарбуту официальное обвинение в совершении преступлений, предусмотренных п.п. 10, 11 ст. 58 УК РСФСР.

И.С. Поступальский, 1907 года рождения, уроженец города Ленинграда, сын врача, беспартийный, образование незаконченное высшее, литератор, поэт-переводчик, критик и историк литературы, нештатный редактор издательства “Художественная литература”, будет подробно допрошен уже на следующий день после ареста, 28 октября 1936 года. А Нарбут, судя по протоколу допроса, начнёт давать свои признания 20 ноября 1936 года:

«…Членами антисоветской группировки литераторов, о которой я говорил в своих предыдущих показаниях, являлись: Поступальский (…) он являлся организатором группы; Шлейман – он же Карабан, Павел Соломонович, переводчик с украинского, и я – Нарбут. Связан с группой был Зенкевич, переводчик с украинского.

Вопрос: Когда и каким путём вы вошли в эту антисоветскую группу?

Ответ: В антисоветскую группу Поступальского меня вовлёк Шлейман-Карабан в конце октября 1935 года, пригласив меня к себе якобы на товарищескую вечеринку (…).

Вопрос: Какие именно вопросы обсуждались на сборищах группы?

Ответ: Преимущественно обсуждались вопросы литературные, но обсуждение этих вопросов неизменно приводило к политическим обсуждениям и перерастало в обсуждение общеполитических вопросов, конечно, в том же антисоветском духе.

Вопрос: Конкретизируйте эти свои показания в отношении Поступальского.

Ответ: Ещё на первом сборище группы, на котором я участвовал (…) на котором присутствовал также редактор «Гослитиздата» Германов, Поступальский, начав с выпадов против советской критики и «Главлита» (…) говорил, что правдивое изображение советской действительности будущие поколения найдут только в недопущенных цензурой неопубликованных художественных произведениях так же, как мы теперь разыскиваем жертвы царской цензуры. И Поступальский призывал писать стихи, в которых давать наше, т. е. антисоветское изображение советской действительности…»

На других “сборищах” антисоветской группы Поступальский, по словам Нарбута, утверждал, что “в отношении литературы у нас установлен такой режим, в каком литература находилась в Европе в эпоху средневековья”, что “пролетариат не заинтересован и не может быть заинтересован в создании и развитии собственной литературы и поэтому бессмысленно надеяться и говорить о возможном росте литературы в советских условиях”, что “советские поэты молодого поколения или активно выступают против существующего режима, за что подвергаются репрессиям, или же быстро увядают и перестают писать, если только не хотят заняться беспринципной халтурой и лакировкой действительности”.

В конце этого допроса Нарбут пообещал припомнить все выступления Поступальского “на наших сборищах” и дать дополнительные показания.

О том, насколько фальшивым и лживым является раздутое дело, становится ясно из пространного заявления Павла Соломоновича Шлеймана, написавшего его новому наркому внутренних дел.

«…Это просто чудовищное искажение моего общественно-политического лица получилось оттого, что самые обычные, не представляющие собой решительно ничего предосудительного факты моей жизни, профессиональные и бытовые знакомства, деловые поездки, встречи и семейные вечеринки – были истолкованы превратно, им придавались значение и смысл, которых они не имели. Всё было поставлено на голову, получило совершенно неверное освещение и как бы подгонялось под какую-то готовую схему (…)

О Поступальском и Нарбуте как о членах антисоветской группы я впервые услыхал от следователя. Кого имело следствие в виду как украинских националистов, с которыми я якобы связывал эту группу, мне неизвестно до сих пор. Одно время я начал предполагать поэтов Рыльского и Бажана, поскольку следователь без обиняков называл их фашистами. Но, не говоря уже о том, что в наших отношениях не было и тени того, что можно было бы квалифицировать как преступную антисоветскую связь и что Рыльский и Бажан не внушали мне подозрений, – эти писатели высоко ценились Советской властью и в то время, и являются сейчас орденоносцами…»

Следствие рьяно конструировало группу московских пособников украинских националистов, и полупризнания Шлеймана и Шиварова, естественно, никого не устраивали. Поэтому уже на следующий день обращаются за помощью к Нарбуту – мол, кому же, как не вам, Владимир Иванович, знать подлинное лицо этого типа – ведь в вашем журнале он работал ещё в 1919-м году в Киеве и в вашем РАТАУ в 1922-м, вот и расскажите, какова была его роль в группе.

«Ответ: Прежде всего Шлейман-Карабан П.С. представлял свою квартиру для сборищ нашей группы, затем он был активным участником нашей группы и при обсуждении того или иного вопроса выступал с антисоветскими установками и утверждениями (…). Шлейман утверждал, что положение литературы в советской стране бесперспективно. Литература зашла в тупик, бесперспективно и трагично положение писателя у нас; лучшие писатели не дают и не могут дать ценных произведений и должны вовсе перестать писать, если они хотят остаться честными (…).

Вопрос: Следствию известно, что вы были участником сборищ вашей антисоветской группы совместно с некоторыми украинскими писателями, в том числе и Семенко; происходившее на этих сборищах не могло оставить вас в неведении относительно идейного и организационного единства вашей группы с участвовавшими на этих сборищах украинскими писателями, дайте показания по этому вопросу.

Ответ: В первых числах мая (1936 г.) на квартире Багрицкой действительно состоялось сборище с участием и украинских писателей Бажана и Семенко и грузинского писателя Лордкипанидзе, однако я не помню, чтобы при этом велись какие-либо разговоры, которые свидетельствовали бы о наличии идейного и организационного единства между нашей группой и упомянутыми писателями».

«Вы говорите неправду, – записывает в протокол Шиваров, – настаиваю на правдивом ответе».

Нарбут продолжает упорствовать:

«К своим показаниям по этому вопросу я ничего добавить не могу…»

Через три с половиной месяца после того, как из Киева были получены показания об украинских литераторах-националистах, Владимир Нарбут всё-таки расскажет о них кое-что если и не преступное, то предосудительное:

«М[ыкола] Бажан, поддерживая взгляды Поступальского, высказывал [в мае 1936 года], что на Украине писателей затирают, что именно там настоящие писатели, а их не ценят в стране. Говорил о необходимости борьбы за национальную независимость (…) и что для нас украинцев – настоящих писателей – нужды нет в Союзе писателей. Бажан, намекая, высказывал недовольство руководством ВКП(б) литературой.

Вопрос: Известны ли вам связи Поступальского с украинскими националистическими поэтами и литераторами?

Ответ: (…) Мне известно только, что Поступальский является хорошим знакомым украинского поэта Рыльского, Поступальский неоднократно встречался с Рыльским в Москве и в период своей поездки в Киев…»

Проанализировав ставшие доступными в последние годы цифры расстрелянных по «Дальстрою» заключённых, Александр Бирюков сделал вывод: «За 11 месяцев – с 16 декабря 1937 года по 15 ноября 1938 года – Тройка УНКВД по «Дальстрою» рассмотрела 10743 дела (сохранилось 70 протоколов её заседаний). Сохранились и первые экземпляры актов расстрелов, произведенных в период с 20 декабря 1937 года по 8 октября 1938 года. В этих актах 5801 фамилия.

Документально подтверждённый расстрельный итог выполнения приказа № 00447 на территории «Дальстроя» составляет, таким образом, более восьми тысяч человек (назвать абсолютную цифру пока не представляется возможным, т. к. из 2428 расстрельных постановлений, вынесенных первой Тройкой, не все были приведены в исполнение). Подсчёт лиц, осуждённых первой и второй Тройками по “второй категории”, т. е. к заключению в исправтрудлагерь на срок от восьми до десяти лет, не производился. Но, видимо, и тут счёт нужно вести на тысячи… А оттого общий итог начатой наркомом Ежовым операции на территории «Дальстроя» может вылиться в 11-12 тысяч человек.

Лагерь

Такие вот объятия готовила Колыма Нарбуту и его подельникам поздней осенью 1937 года».

А 23 июля 1937 года постановлением Особого совещания при НКВД СССР Владимир Нарбут был осуждён на пять лет лишения свободы по статьям 58-10 и 58-11 УК РСФСР. Он обвинялся в том, что входил в группу «украинских националистов – литературных работников», которая занималась антисоветской агитацией. Руководителем группы следствием был назначен, то есть – объявлен И.С. Поступальский. Помимо Нарбута, в группу якобы входили переводчики П.С. Шлейман (Карабан) и П.Б. Зенкевич, а также литературовед Б.А. Навроцкий. Осенью он был этапирован в пересыльный лагерь под Владивостоком, а в ноябре – транспортирован в Магадан.

Поступальский и его подельники вошли в 135-ю тысячу заключённых «Севвостлага». У Нарбута, отправленного на Колыму несколько позднее, личное дело имело № 141518.

В 1937 году на Колыму проследовало 14 этапов, доставивших 40165 человек. К концу года общее число привезенных на Колыму з/к, начиная с июня 1932 года (первый этап – 2066 человек, это также к вопросу о темпах освоения), превысило 145 тысяч человек.

Ещё более высокими темпами Колыма “заселялась” в следующем году: 17 этапов доставили 70422 з/к. Но рекордным, несмотря на то что ещё 17 ноября 1938 года было принято постановление СНК и ЦК ВКП(б) “Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия”, остановившее разгул “ежовщины”, был для Колымы 1939-й год – более 78 тысяч человек! Объясняется это, видимо, тем, что хотя бериевская “оттепель” и повлекла прекращение определённого числа следственных дел и даже освобождение нескольких десятков тысяч уже осуждённых, но их общее количество было несоизмеримо большим и где-то их надо было размещать. А где, как не на Колыме? Тем более, что она приближалась в тот момент к своему рекордному за все годы существования производственному показателю – 80 тонн добытого золота, а потому настойчиво требовала свежей рабочей силы.

В сталинском лагере. Зэки

По-разному сложились в дальнейшем судьбы друзей, угодивших в жернова ГУЛАГа, писал Александр Бирюков. Счастливее других оказались Поступальский и Шлейман – им удалось дождаться освобождения. Умерли, находясь в колымских лагерях, Зенкевич и Навроцкий. А самая трагическая судьба выпала на долю Нарбута. Растянувшееся более чем на год мучительное следствие, ожидание того, как решится его судьба, а затем утомительно долгий этап ещё более усугубили состояние его здоровья.

Нары в бараке

Арестован он был по делу переводчиков украинской прозы (а он стал таковым) вместе с Павлом Зенкевичем (однофамильцем поэта), Игорем Поступальским и Шлейманом-Карабаном. (Последний вернулся из концлагеря в хрущёвские годы и рассказал, что Нарбут погиб, упав с катера в ледяное море, когда их перевозили с материка на Колыму. Ещё он рассказал, что их, четверых, посадили по доносу Бориса Турганова, тоже переводчика с украинского, между прочим, одного из персонажей знаменитой “Иванькиады” Войновича.)

Но и на владивостокской земле, где Нарбут оказался 20 сентября 1937 года, он со стойкостью переносил свою участь, сообщая об этом жене из лагеря. Уже в Магадане, куда он попал через месяц, он ещё надеется переспорить свою судьбу, говоря ей в письме: «…Как мне хочется показать себя на работе, быть стахановцем, всегда первым, не боящимся никаких трудностей! А ведь я могу, могу воскликнуть: “Дайте мне рычаг, и я переверну земной шар!”»

Дальний Восток. Зэки в сталинском лагере

Из магаданского лагеря «Дальстрой», от заключённого «транзитной командировки, 3-я рота, 2-я зона, 2-й барак» к Серафиме Густавовне Суок приходят письма. Всего их было одиннадцать – глубоко личных, исполненных пронзительного лиризма, в одном из которых он признавался, что «тут возникло много лирического подъёма… лишь бы разрешили только мне писать здесь стихи».

В середине декабря Владимир Иванович был отправлен из Магадана на «Стан Оротукан» – это около четырёхсот километров от побережья. Актированный Нарбут дожидался там изменений в своей судьбе. «Адрес, по-видимому, мой изменится, – написал он жене. – Новый сообщу телеграммой (если будут деньги, мамочка…)».

Чудная планета Колыма!

Но не сообщил.

После недолгого здесь пребывания его отправили пешком через перевал на «Ключ Пасмурный». Там он пробыл около двух с половиной месяцев – работал счетоводом, ночным сторожем и, говорят, ассенизатором. В конце февраля – начале марта 1938 года он вместе с такими же, как он сам, инвалидами был актирован медицинской комиссией и этапирован в Магадан, в карантинно-пересыльный пункт № 2. Здесь против него 2 апреля 1938 года, во время кампании массового террора в колымских лагерях (декабрь 1937 – сентябрь 1938 года), вошедшего в историю под названием «гаранинщина», было возбуждено новое уголовное преследование по обвинению в контрреволюционном саботаже. Ордер на арест и обыск (№ 241) подписал начальник УНКВД Василий Михайлович Сперанский. Не оправдались ни надежды отличиться на трудовом поприще, ни – хотя бы – попасть в инвалидный лагерь. Судьба уготовила Нарбуту гораздо более трагическую стезю.

Вместе с Нарбутом контрреволюционную группу саботажников, занимавшихся на карперпункте № 2 антисоветской агитацией и разложением лагерной дисциплины, составили ещё восемь инвалидов (планировали сначала группу из десяти человек, но один умер, не дождавшись ареста), доставленных в Магадан с разных приисков – едва ли они знали друг друга хотя бы в лицо. Люди, разные по социальному положению (до первого ареста, а здесь, в Магадане, оперуполномоченный Мохов их всех «подравняет» – каждому в графу «социальное положение» впишет «заключённый»): крестьяне, служащий, судебный работник, рабочий, писатель и партийный работник (так в анкете у Нарбута), русские, украинец, белорус, молдаванин, еврей, черкес – все они ранее были осуждены по «политической статье» (двое – за пьяный дебош в вагонах поездов в разных концах страны, в каждом случае дебош сопровождался антисоветскими высказываниями). И второй «квалифицирующий» признак: все девять были инвалидами (некоторые, как Нарбут, ещё до прибытия на Колыму).

Надежда Яковлевна Мандельштам считала, что в лагерях в то время просто «убивали инвалидов», устраняя всех действительно немощных, слабых и неспособных к физическому труду, и, освобождая таким образом лагеря, по выражению Варлама Шаламова, от «шлака».

Трое обвиняемых по этому делу назвали Нарбута участником контрреволюционной группы. Из протокола допроса обвиняемого Арсирия:

«Вопрос: Следствию известно, что вы являетесь участником контрреволюционной группы, существовавшей на карантинном пункте № 2 «Севвостлага» НКВД. Подтверждаете ли это?

Ответ: Да, подтверждаю (…). Деятельность нашей группы заключалась в том, что мы призывали заключённых к организации массового саботажа на производстве. Причём, находясь до прибытия на карпункт на разных приисках, практически осуществляли саботаж, а отдельные участники группы, с целью саботажа, занимались членовредительством. Кроме того, проводили злостную антисоветскую агитацию».

Далее следует перечень участников.

А 4-м апреля был помечен первый и единственный в этом деле протокол допроса Нарбута. Вот целиком его текст, написанный рукой оперуполномоченного А.В. Мохова:

«Вопрос: Следствию известно, что вы являетесь участником контрреволюционной группы, существовавшей на карпункте СВТЛ. Подтверждаете ли это?

Ответ: Отрицаю.

Вопрос: Вы говорите неправду. Материалами следствия Вы полностью изобличены. Признаёте ли своё участие в к-р группе?

Ответ: Не признаю.

Записано с моих слов верно и мне прочитано».

И последний автограф Нарбута.

Пятеро из девяти обвиняемых по этому делу свою вину не признали, четверо подписали составленные Моховым признания – такие же коротенькие, на одну страничку. Никакого влияния на ход следствия ни их согласия, ни их запирательства оказать уже не могли, так как всё было заранее предопределено. Дело “расследовал” уже упоминавшийся выше оперуполномоченный 4 отделения УНКВД по «Дальстрою» сержант ГБ Мохов, слывший у коллег рационализатором: на допросах им успешно применялся метод, названный “барабаном” – это одновременный удар ладонями по ушам обвиняемого.

Здесь, наверное, следует уделить некоторое время личности следователя, который занимался судьбой Владимира Ивановича Нарбута. Это – Мохов Александр Васильевич.

Родился он в 1909 году в крестьянской семье. Отец погиб в гражданскую войну. В 1925 году вступил в комсомол. В 1930-м окончил техникум, получив специальность технолога кожевенного производства. Осенью 1931 года был призван в армию. Служил как «одногодичник» в артиллерийской части в Благовещенске. После демобилизации в сентябре 1932 года стал сотрудником ОГПУ – помощником уполномоченного особого отдела Особой Дальневосточной. Свою автобиографию, составлявшуюся при зачислении на службу, закончил весьма нестандартной, трогательной фразой: «Воспитанием и образованием обязан моей матери».

Не прошло и года службы в особом отделе, как Александр Мохов выстрелом из пистолета в грудь пытался покончить жизнь самоубийством. В записке, оставленной другу, писал: «Аркаша, сообщи осторожно моей матери, что её сына не стало…». Но он остался, выстрел оказался не смертельным. Из рапорта начальнику отдела кадров Полномочного представительства ОГПУ ДВК: «При предварительном расследовании Мохов заявил, что он покушался на самоубийство по причине плохой служебной обстановки и нежелания служить в органах».

Никто не знает, что там была за «служебная обстановка» и что заставляли делать 24-летнего парня, но и двух месяцев после этого случая не прошло, как он оказался в Магадане и был назначен на должность помощника уполномоченного по Ольскому району. А через год последовала первая награда – 28 сентября 1934 года сам начальник 4-го разведывательного Управления штаба РККА Ян Карлович Берзин подписал следующий приказ:

«Пом. Уполномоченного отдела ГБ «Дальстроя» т. Моховым проведена большая оперативная работа в тайге по выявлению хищников имущества «Дальстроя», – в итоге моё оперативное приказание т. Моховым выполнено полностью. Отмечая это, приказываю тов. Мохова наградить металлическими часами с надписью “За борьбу с хищниками социалистической собственности” и выдать грамоту».

Ещё через полгода в аттестации, которую подпишет будущий председатель первой магаданской Тройки, а тогда непосредственный начальник А.В. Мохова – Кожевников, о самом Александре Васильевиче будет сказано немало положительного: в разрешении чекистских задач находчив и умело ориентируется в обстановке, инициативен… лично им вскрыта и ликвидирована кулацкая группа в Тасканском промхозе и Оротукском сельсовете… работает над собой много, находится постоянно в курсе всех политических событий. В общественной работе принимает активное участие, являясь членом Тасканского РИКа… в личном быту скромен, сомнительных связей не имеет, вращается только среди сотрудников Отдела НКВД и работников организации Тасканского РИКа…

Но там же, в той же аттестации на Александра Мохова написано: болен неврастенией в острой форме. И это в 26 лет!..

Но в скором времени Мохов всё-таки стал считаться специалистом по «местному коренному населению». Работал в Тауйске, в Балаганном, мог говорить с якутами на родном языке. «Мохов прекрасно знает край и коренное население, что делает его очень полезным, нужным работником в этих условиях», – было написано о нём в ещё одной характеристике, подписанной тем же Кожевниковым. А в ноябре 1935 года Ян Карлович Берзин, уже заместитель командующего войсками Особой Краснознамённой Дальневосточной армии, ещё раз наградил Мохова часами и грамотой.

В мае же 1937 года Александра Васильевича переводят на должность оперуполномоченного в аппарат Управления, в декабре того же года он становится оперуполномоченным 4-го отдела ГБ УНКВД (в подчинении у члена «московской бригады» М.Э. Богена). В ноябре 1938 года он стал секретарём комсомольской организации Управления – после всех своих следовательских подвигов пользовался доверием начальства и уважением товарищей.

Перед молодым, тридцатилетним, но уже опытным, инициативным работником НКВД открывались новые перспективы: в конце 1939 года он был откомандирован в распоряжение отдела кадров Наркомата – по семейным, как было указано в приказе, обстоятельствам…

Под пером Александра Мохова формулировка старого, десятилетней давности, исключения Нарбута из партии получила новую редакцию: «за сокрытие данных показаний в деникинской разведке». А ещё через три дня в обвинительном заключении по следственному делу № 2998 А.В. Мохов ещё более «ужесточил» эту формулировку, написав: «исключён за сокрытие данных о службе в деникинской разведке в 1919 году». Своё «согласен» зафиксировал под текстом обвинительного заключения исполняющий обязанности начальника 4 отдела старший лейтенант госбезопасности М.Э. Боген. Вот как он внедрял в работу здешней следственной практики привезенные из Москвы новые методы, – рассказывал помощник начальника III отдела младший лейтенант госбезопасности А.И. Баранов: «Боген, избивая арестованных, приговаривал: «Это от ЦК, это от наркома, это от партии и т. д.». «Боген лично мне велел избить человека, которого я ударил один раз по шее за то, что он плюнул и ударил меня по боку, – пояснил на допросе Михаил Константинович Горский и добавил: – Сперанский через оперуполномоченного III отдела Баранова приказывал мне бить Школьника для того, чтобы в 24 часа его «раскрыть» для Москвы…»

Опираясь на упомянутые выше «следственные» методы, 7 апреля 1938 года дело девяти саботажников со 2-го карантинно-пересыльного пункта, увенчанное обвинительным заключением, было представлено на рассмотрение Тройки УНКВД по «Дальстрою». Самым лаконичным решением в ходе исполнения ежовского приказа № 00447 в магаданском лагере «Дальстрой» могло быть только одно-единственное слово – расстрел. И оно прозвучало.

14 апреля 1938 года (в день пятидесятилетия Владимира Нарбута!) в уже упоминавшемся выше карантино-пересыльном пункте № 2 расстрельные постановления Тройки были приведены в исполнение. Акты расстрелов подписывались обычно двумя лицами – ответственным организатором этой акции (в Магадане им почти всегда был начальник Управления УНКВД Владимир Михайлович Сперанский) и её исполнителем. Роль исполнителя в Магадане чаще других играл начальник внутренней тюрьмы УНКВД по «Дальстрою» И.П. Кузьменков. Подписи его и В.М. Сперанского стоят и под расстрельным актом за 14 апреля 1938 года. В тот день в Магадане было расстреляно всего 176 человек, в том числе и Владимир Иванович Нарбут – замечательный русский поэт, от которого в конце тяжёлой измученной жизни остались только столбики необыкновенных стихов, в которых трепещущим нервом бьётся эхо горячей, страшной, кровавой и обжигающей душу эпохи:

От сладкой человечинки вороны

в задах отяжелели, и легла,

зобы нахохлив, просинью калёной

сухая ночь на оба их крыла.

О, эти звёзды! Жуткие… нагие,

как растопыренные пятерни, –

над городом, застывшим в летаргии:

на левый бок его переверни…

Тяжёлые (прошу) повремените,

нырнув в огромный, выбитый ухаб,

знакомая земля звенит в зените

и – голубой прозрачный гул так слаб…

Что с нами сталось?.. Крепли в заговорах

бунтовщики, блистая медью жабр,

пока широких прокламаций ворох

из-под полы не подметнул Октябрь.

И все: солдаты, швейки, металлисты –

о, пролетарий! – Робеспьер, Марат.

Багрянороднейший! Пунцоволистый!

На смерть, на жизнь не ты ли дал наряд?

Вот так!

Нарезанные в тёмном дуле,

мы в громкий порох превращаем пыл…

Не саблей по глазницам стебанули:

нет, то Октябрь стихию ослепил!

Октябрь не одного ослепил своим разлившимся по просторам России опаляющим души заревом, так что спасти человека от этого сжигающего жара может только настоящая любовь. О её неиссякаемой силе свидетельствуют письма Владимира Нарбута, отправлявшиеся им его жене Серафиме из продутых ледяными ветрами далёких колымских лагерей. Они трогают сердца читающих не меньше, чем написанные им в течение всей его жизни стихи:

1.

г. Владивосток 29/IX – 1973.

Дорогая, родная моя Мусенька.

Наконец-то я могу послать тебе настоящее (1-ое) письмо! Я так рад, что и не поверишь этому, маленькая!.. Из моей телеграммы (от 29/IX с. г.) ты уже знаешь, что я сейчас во Владивостоке. Здесь – временно, – дальше, по-видимому, морем в Колыму (бухта Нагаево). Оттуда, из главного города лагеря – Магадана – я сообщу, надеюсь, уже точный адрес свой. В телеграмме я просил тебя прислать мне немного денег (до 50 руб.), – на дополнительную еду и прочее. Но самое главное впереди: я очень попрошу тебя, Мусенька, соорудить мне возможно скорее посылку (одну или две) на место моего постоянного пребывания, т. е. когда я туда уже приеду. В посылке нужно предусмотреть как некоторую необходимую одежду (предполагаю: тулуп, шапку, галоши, две верхних рубашки, вроде той, какую я получил от тебя, несколько пар носков, полотенцев, носовых платков. Бельё здесь дают: рубахи и кальсоны. С постельным бельёем как будто тоже всё в порядке – впрочем, об этом напишу по приезде на место), так и то, что нужно здесь из еды. Это, прежде всего, всякие так называемые концентраты: лимонный сок, сухие кисели (порошок) и т. п., напр[имер], кубики с сухим бульоном «Магги». Затем – сухой компот, сахар и т. п. Кишмиш. Жиры: свиное сало (нарежь, Мусенька, его тоненько), гусиный жир, словом, всё, что не испортится в пути. Концентраты можно покупать, кажется, и в аптеке, – они есть средство против цинги. Об остальном (напр[имер], о лекарств[ах]) думай сама, мордочка моя дорогая. Имей в виду, что пересылка туда (в Колыму) стоит очень дорого: кажется, 3 р. 50 к. за килограмм. Знай также и другое: навигация закрывается что-то в начале декабря, и 4 мес[яца] сообщения для посылок, как говорят, нет. Узнай, пожалуйста, об этом всём сама. Может, есть сообщение по авио? Учти также время пути, его длительность. Короче: подумай обо всём сама, Мусенька, – ты у меня ведь умненькая. Если бы ты только знала, как мне недостаёт тебя! Часто – и день и ночь – я думаю только о тебе, – и прежде всего о том, какое несчастье я принёс в жизни тебе. Не осуждай меня, маленький мой мальчик; ты же знаешь всё и веришь мне, – я уверен в этом непоколебимо. Посланное мне испытание переношу твёрдо, героически, – буду работать, как лев. Я докажу, что я не контрреволюционер, никогда им не был и не буду – ни при каких обстоятельствах. Жду от тебя жадно всяких вестей, – прежде всего о твоём здоровье. Береги себя, родненькая, – умоляю, как могу. Смотри за собой – как бы я был возле тебя. Помни обо мне, мама! Я тебя никогда не забуду. Твой навеки – Володя.

2.

г. Владивосток 29/Х – 37 г.

Дорогая моя мордочка!

Ты не представляешь, вероятно, себе – какая это радость получать вести от тебя! Сегодня пришла уже 4-я телеграмма, а ведь впереди ещё 2 спешных письма и 3 посылки! Целый, без преувеличения, Крезов музей, рай для меня! Я – бодр и здоров теперь, благодаря всему этому, как никогда. Ей-ей же, Мусенька моя родненькая! Я хочу знать подробности – какие только возможно – о тебе, о твоём здоровье, самочувствии, житье-бытье. Подумать лишь: пошёл уже 13-й месяц, как мы не виделись, – целая вечность! И всё же я неизменно, как и ты, верю в нашу счастливую звезду, в лучшее будущее… Маленькая моя, прошу тебя ещё раз – как могу, заклинаю всем дорогим на свете: смотри за собою, помни, что я всегда с тобою, при тебе. Здоровье, здоровье, здоровье и – всё приложится к нему, как нельзя лучше. Не правда ли, родненькая? Со своей стороны я обещаю тебе – смотреть за собою. Тут – пока в общем сносная осень; иногда, в полдень припекает почти как в Крыму (без шуток); на первых порах я даже подзагорел. У меня чуть-чуть пошаливает сердце, – впрочем, не сильно… Московский этап, с которым я прибыл сюда больше месяца назад, неделю как отплыл в бухту Нагаево (Колыма). Я пока оставлен здесь, – проведу тут, по-видимому, и праздники. Если будешь, мамочка моя нежная, посылать что-либо (письма, посылки), старайся давать срочное направление (спешное). Тут каждый день может быть важен, поскольку я живу в бараке на Транзитной командировке СВИТЛАГа. Присланных тобой денег мне всё ещё не выдали (кстати, говорят, в месяц выдают лишь по 50 рублей), – перебиваюсь «с хлеба на квас» в смысле закупок в циркулирующей иногда лавочке. Да это и не важно, – деньги нужны лишь на бумагу, карандаш, конверты, бритьё, бельё, телеграммы… Посылки – самое главное (не считая, конечно, писем). И – что приятнее всего – что это всё от моего дорогого, маленького мальчика!.. Я тебе бесконечно благодарен, Мусенька! Без тебя мне не стоило бы и жить… Посылаю тебе, на всякий случай, 2 доверенности: на получения из ГУГБа моего литературного архива (если тебе ещё не отдали его, как дважды обещали мне). И второе – относительно квартиры. Разбирайся в обоих этих вопросах, родненькая, сама: тебе виднее, ты – в курсе дела. Используй эти доверенности, когда найдёшь нужным.

Моим первым следователем был известный тебе старший лейтенант Н.X. Шиваров (из 6-го отделения 4-го отдела), его заменил позже ст. лейтенант Ильюшин, он и заканчивал следствие по моему делу. Другим следователем (из 3-го отделения 4-го отдела) был также известный тебе лейтенант А-др Станисл. Красовский. Они-то оба и говорили мне, что мой литературный архив будет мне возвращён. Сдержали ли они своё слово?.. В следующем письме я пошлю тебе доверенность на дополучение остатка гонорара в «Сов[етском] Писателе» за мою невышедшую книжку стихов (не вышедшую не по моей вине). Есть ли у тебя договор на этот сборник, – там был проставлен 8-ми месячный срок для издания рукописи? А издательство его, этот срок, просрочило… Посоветуйся, с кем надо, может, тебе и удастся, при чужой помощи, получить остаток гонорара (1500–2000 рубл[ей])… Вот и вся моя деловая сторона, Мусенька. Самое же дорогое сейчас – да и впредь будет! – для меня: это вести от тебя. Они буквально окрыляют, преображают меня! Я забываю тогда про всё на свете… Как живут: Севочка, Леля, Игорёнок, Софья Николаевна, Юрий Карлович? Что нового у вас там, в Московских палестинах? Наверно, у вас уже глубокая осень, слякоть? (Смотри, мордочка, за собою!) Праздник 20-летия на носу… Пиши мне, Мусенька, как можно чаще, радуй меня, голубчик мой дорогой! В случае отъезда буду телеграфировать. Не знаю, как быть с тёплой одеждой и брюками (они разлезлись вконец), – особенно нужно теплое бельё. Но сейчас, прошу тебя, не думай об этом, так как я ещё не знаю – где окажусь. К тюремному житью-бытью применимо в пище и одежде одно: поскромнее, покрепче, потеплее, посытнее, подешевле… Маленький мой, сероглазый. Крепко, крепко тебя обнимаю и целую, как могу, сильно. Всем горячий привет. Твой мама.

3.

27/XI–37 г. г. Магадан («Дальстрой»).

Здравствуй, здравствуй, родненькая моя девочка! Только что (25/XI), после 8-ми дневного морского плавания по Японскому и Охотскому морю, – плавания, перенесённого мной, в общем, благополучно, даже хорошо – прибыл я, наконец, в Колыму (бухта Нагаево, г. Магадан). Сообщаю тебе, дорогая моя Мусенька, тот адрес, по которому, в крайнем случае (точный адрес сообщу позже, по прибытии на постоянное место, радиограммой), можно посылать мне корреспонденцию (письма и телеграммы) на Колыму: ДВК (т. е., Дальне-Восточный Край), Бухта Нагаево, почтовый ящик № 3 – мне. По этому адресу письма и телеграммы будут направлены на место моего постоянного жительства, в ту командировку, где я буду находиться. Это – первое, мальчик мой нежный. Вчера осмотрел меня, довольно поверхностно (но и так, впрочем, видна моя инвалидность) врач и дал определение: вторая категория – отдельные работы. Это означает, как объяснили мне, что от тяжёлых физических работ я освобождён по инвалидности, а буду использован на тех или иных, отдельных работах (сторож, культработник, напр[имер], и т. п.). Поживём – увидим, как сложатся дальнейшие мои житейские обстоятельства. Здесь уже настоящая зима. Великолепен ландшафт: оснеженные горы («сопки»), на них фиолетовые голые, редкие леса. Величественно, если к этому добавить засиненное зимнее небо, горизонт, ледяной каменистый морской берег, ледяную, совершенно искажённую холодом, как бы скрежещущую, зелёную с пробелью, бурную океанскую воду… Это надо видеть, чтобы почувствовать! Я обязательно где-либо использую эту подлинную «северность», северный озноб природы для своих стихов… Вообще, маленький мой сынок, Симусенька моя, как это ни странно, – тут возникло много лирического подъёма. Вправду, родненькая! Объясняю это колоссальными душевными переживаниями, испытанными мной за эти 13 мес[яцев] заключения (сегодня, кстати, этот печальный юбилей)… Лишь бы разрешили только мне писать здесь стихи, – не писать будет, убеждён теперь, для меня мучительно. А что же, мама, может, и нужно было это потрясение, чтобы вернуть меня к стихам:

…И тебе не надоело, муза,

Лодырничать, клянчить, поводырничать,

Ждать, когда сутулый поднимусь я,

Как тому назад годов четырнадцать!..

Это – начало одного из моих тюремных стихотворений, которые, как я уже писал тебе, сложились у меня в голове… Родненький мой голубчик! На всякий случай поздравляю тебя с наступающим Новым годом и всей кровью моего сердца и мозга, всем своим существом, душой желаю тебе самого великого земного счастья! Только бы была ты здорова, спокойна, счастлива! Только бы исполнились все твои желания! Хоть бы и ты посмотрела на мир весёлыми, Синичкиными глазами! Дай тебе бог, судьба, мир, вселенная, – всё, что есть могучего и доброго в ней, – всего, всего светлого, лазурного, наилучшего! Ни о ком и ни о чём я не думаю в своём одиночестве, кроме тебя, Мусенька. Ложусь спать в бараке приблизительно в 9–10 час[ов] и знаю, что в это время в Москве только первый или 2-й час полдня. Стараюсь представить себе, что делаешь ты, где ты, какая ты, кто там с тобой. Представляю каждый раз соответствующую конкретную обстановку и пр[очее]. Просыпаюсь на нарах (сейчас живём пока в палатках, как герои произведений Джека Лондона) в 7–8 ч[асов]. утра и знаю, что в это время ты, по-видимому, уже дома, в нашей дорогой комнатке, – ложишься спать или готовишься к этому… Это так печально и так тепло, приятно, Мусенька, мечтать о тебе, о нас, о нашей прошлой и будущей жизни. И это – тот эликсир, который поддерживает меня. К этому мне нечего добавлять, деточка моя, и, думаю, просто не нужно… Всего, как я уже писал тебе, я получил от тебя – 2 письма, 2 первых посылки (как они помогли и помогают мне, Мусенька, если б ты знала: на море, на транзитке во Владивостоке, здесь!..). Всё, всё решительно прекрасно, мамочка! Всё дорого той особенной любовью, тем вниманием, какие ты, Симуся – моя маленькая, вложила здесь в каждый пакетик, в каждую вещичку! Я даже ощущаю ещё ту нежность и теплоту, – ту радость мою, – какие доехали с посылкой ко мне за 12–13 тыс. километров – из Москвы сюда. Почти убеждён, что и другие две посылки (от 22/Х и 1/ XI) так же благополучно найдут меня на Колыме. Тогда протелеграфлю… Я же послал тебе за 3 мес[яца] этапа – 6 писем и 4 телеграммы, а от тебя получил их 6, но один – последний оплаченный ответ использовать не мог по независящим обстоятельствам… Теперь о переписке сюда – отсюда зимой, до марта-апреля (т. е. до открытия навигации). Только одни, кажется, телеграммы; авиапочты, кажется, ещё нет. Но ты, мордочка, наведи, где можно, сама точные справки (телеграф, радио, авио), – можно, может быть, в ГУЛАГе… Пиши мне о своём здоровье (лёгкие, похудание – смотри, Мусенька, за зубами!), заботься, пожалуйста, ради меня о себе, а я позабочусь ради тебя – о себе… Слышишь, родненькая? Помни, это самое важное. Крепко, крепко тебя целую. Крепко обнимаю. Целуй Севочку…

4.

ДВК, Бухта Нагаево, почтовый ящик № 3 (без даты).

Родненькая моя, маленькая Симуся, здравствуй, здравствуй, дружок!

Вот я и на Колыме… Огляделся на местной транзитке и – вижу, что климат тут (по крайней мере, сейчас) не такой уж страшный: сильный, калёный ветер и холод сменился вдруг сравнительно тёплой и мягкой зимней погодой. Только солнце тут еле-еле всходит над невысокой сопкой на горизонте, описывает над горой небольшую совсем дугу и почти тотчас же (день тянется, в общем, с 1/2 10 ч[асов] утра до 3–3 1/2 ч[асов] дня), серебром расплавясь, опускается немного направо… Видел уже и собачью упряжку, лают собачки и несут (3 пары «гуськом») на нартах дрова… Вверху, в засиненном густо небе, медленно, как вечность, пролетают в горы, покрытые голым, тростниковым лиловым лесом, – в меловые горы тяжёлые вороны (по-видимому, те самые, какие затащили сюда, – я шучу, Мусенька, – мои кости)… Если романтизировать здешнюю обстановку, то, глядя на это низкое, слепое, негреющее солнце, безлюдье и всю окружающую дичь (горы, бурное море, камень, визжащий от приступов снег, зелёный лёд, колючий, как проволока, фиолетовую старинную даль…), можно подумать, что читаешь роман Г. Уэлса «Машина времени», – ту главу, где говорится о конце земли, потухающем солнечном глазе… И всё же, любимчик мой дорогой, Синичка моя хорошая, и тут живёт человек, кипит своеобразная, совершенно непохожая на знакомую тебе, суровая жизнь… И в этом – такое счастье! В одиночестве здесь погиб бы, конечно, даже и крепкий индивид… Скоро нас, надо полагать, распределят, развезут на грузовиках по отдельным командировкам, – более или менее постоянным нашим пристанищам, где уже мы и приступим к своей работе… Какая-то достанется мне? Буду ли я использован так, чтобы я смог отдать себя целиком, всего – нужной лагерю и стране стройке? Или же, презрев мои специальности и признав лишь инвалидность, посадят меня сторожем при складе или раздатчиком белья в бане?.. Как мне хочется, если бы ты только знала, голубчик, показать себя на работе, быть стахановцем, всегда первым, не боящимся никаких трудностей! А ведь я могу, могу воскликнуть, как в древности: «Дай мне рычаг, и я переверну земной шар!» Посмотрим, скоро узнаем свою судьбу; говорю я. Я, вообще, здесь нередко вспоминаю почему-то непоколебимую жизнерадостность твоего покойного отца, – его стоически-весёлое отношение к житейским неурядицам. Тут можно жить лишь при подобной вышколенности, при таком незамечании хаотических трудностей. Я убеждён, что Колыма закалит меня, сделает более стойким, мужественным… А пока – жду направления на работу, живу в палатке. А пока, живя в пересыльном лагере, я наслаждаюсь теми продуктами, какие получил от тебя, родненькая, в первых двух посылках (убеждён, что до закрытия навигации получу и другие две посылки). Какая это наиприятнейшая вещь в мире, Мусенька! Сухарики, галеты, масло, частично – грудинка, конфеты, две шоколадки, кое-что из витаминов – уже уничтожено мной. Я жаден, как Гаргантюа. Я просто прожорлив, мама. Пью лимонный сок, ем изюм, – чавкаю, сосу, кусаю, опускаю вниз, в утробу… Фуфайку и новую рубашку натянул на себя, конфеты, как видишь, не лежат тоже без дела. Растроганно, сентиментально (не в пошлом, разумеется, смысле) перебираю иногда (часто не позволяет барачная сутолока) все штучки, присланные моими нежными, маленькими ручками. Мне теперь уже придётся прощаться с этим восторгом до весны (т. е. апреля), когда опять откроется навигация. Очень боялся (и ещё боюсь) я твоей, родненькая, четвёртой, вещевой посылки: куда бы я девал в дороге всю эту поклажу? Наверное, раскрали бы по пути всякие «соседи» (сброду тут, Мусенька, достаточно, и сидят люди по заслугам), пропало бы всё – такая обида, главное из-за твоего сердечного, непередаваемого на бумаге внимания! Теперь, может быть, всё это уцелеет, ежели дойдёт до места моего постоянного нахождения. Маленькая моя девочка, знай: тут нужно только самое грубое, питательное (напр[имер], сахар, жиры), рациональное, – словом, как раз то, что прислано тобой (напр[имер], как ты угадала, Мусенька, курагу, изюм!) Одежды просто не нужно. Даже тулуп мой, говорят, будет лишен: выдают кожушки, валенки (грубые), телогрейки, бушлаты, ватные брюки, шерстяные портянки, грубые, но теплые, головные уборы. Кроме тулупа, это всё я уже получил, – обмундирован так, что ты, пожалуй, и не узнала бы меня, Симуся! С едой на постоянной командировке, говорят опытные люди, будет лучше… Но – здесь, конечно, нет и не может быть, напр[имер], фруктов даже в их концентрированном, сухом виде. Это – деликатес, роскошь, хотя бы и необходимая для здоровья. Бритвы, ножи, вилки и т. п., а также чернильные карандаши (простые – допускаются) и свои книги не разрешается иметь в лагере с собой. Библиотеки, говорят, в постоянных командировках есть, как и радио, и кино. Поживём – увидим…

Поздравляю тебя, маленькая моя Синичка, с Новым годом и – ты понимаешь, родненькая! – желаю тебе всего наилучшего, всего самого доброго, самого счастливого в свете, мама моя, такая близенькая-близенькая, такая далёкая-далёкая! Давай условимся, Мусенька: в 12 ч[асов] ночи 31/XII ты подумаешь обо мне (у нас тогда будет около 8 час[ов] утра 1/1), а я то же сделаю и сам (у тебя тогда будет на часах, примерно, 4–4 1/2 час[ов] дня 31 декабря. Мы ведь живём несколько впереди). Хорошо, мордочка? Так и встретим этот наш 2-й в разлуке, одинокий такой год… Поздравляю тебя заранее, потому что это – едва и не последнее перед закрытием навигации моё письмо. Дальше можно поддерживать только телеграфную связь (точный адрес, – вверху письма адрес на всякий случай, – сообщу по прибытии на постоянную командировку), я буду пользоваться ей, по возможности, полно; о том же умоляю и тебя, голубчик. Береги себя, своё здоровье – ради, хотя бы, меня, мама. Крепко, крепко, как только могу, обнимаю и целую тебя 1/XII.

5.

(Без даты.)

Мамочка моя родненькая, солнышко моё золотое! Прощай до весны: это моё последнее письмо к тебе в 1937 г[оду]. Навигация закрывается, остается только телеграф. Сердце мое болит, когда я не получаю ни писем, ни телеграмм от тебя. А уже больше месяца нет от тебя вестей. Жду не дождусь отправки на постоянную командировку, там, может быть, получу что-либо от тебя.

К первому же весеннему пароходу пошлю тебе длинное письмо. И ты, голубчик мой маленький, заготовь такое же уже в конце февраля и пошли: пока дойдёт, из Владивостока отправится пароход. Родная моя и близкая мне, единственный мой друг в мире! Помни, что и телеграммы – тоже почти что письма (особенно – с твоей стороны). Всегда сообщай мне о своём здоровье – самое главное.

Мамуля моя, если будешь посылать когда-либо ещё посылки (я пока получил только первые), то обшивай их сверх ящика в прочную материю, прошнуровывай.

Посылки приходят на командировку, как говорят, примерно, через 2 месяца. Поэтому 1-ю, по весне, посылку – можно послать, как и письмо, во 2-й половине февраля (до Владивостока – 15 дней пути). В посылке – самое важное: побольше – сахару, изюму (такого, как ты прислала, без косточек); леденцов фруктовых (вообще, конфет без бумажек); затем – топлёного жира (какого хочешь). Если захочешь ещё что-либо, то вспомни про сухие мятные (белые) пряники, также – сушки. Может, что-нибудь есть в восточном магазине (нескоропортящееся). Жидкость, если будет, обязательно наливай в бутылочки с притёртой, герметической пробкой: ведь всё вскрывают, а дальше – жидкость проливается. С рюкзаком у меня – беда: в бане, на дезинфекции перегорели ремни. Если будет возможность, родненькая, вышли мне, пожалуйста, ещё один, покрепче (на пуд), на матерчатых тяжах (они на кольцах), очень прочный и побольше размером. Ещё, может, понадобятся: ручка и перья, конверты, глянцевая бумага, а также – алюминиевые чашка-кружка (на 1/2 литра, примерно) и 2 глубоких мисочки. Вот и всё…

Сердце обливается слезами – при мысли, что уже нельзя писать самому близкому на свете существу, что надо ждать весны. Буду ждать тебя терпеливо, бесценное моё солнышко. Крепко, крепко целую. Обнимаю мою Симусю, мою девочку – как только могу.

6.

9 марта 1938 г. «Стан Оротукан», ДВК, Бухта Нагаево.

Здравствуй, здравствуй, моя родненькая, моя Симуся дорогая, мой любимый, самый-самый близкий дружок, мой единственный мальчик!

Так давно, почти 4 месяца, не писал тебе, не имел возможности. Целая вечность – эта зима, эта холодная предполярная ночь – которая уже кончается, этот холод и морозы… Да и от тебя я почти не получал вестей (не считая 2-х писем, пересланных сюда из Владивостока, и 3-х телеграмм, пересланных из Магадана (бухта Нагаево). Как ты живёшь, маленькая, что делаешь, как работаешь? Последнее письмо от тебя (№ 5 от конца ноября пр[ошлого] года) очень скудно осветило мне твою жизнь. А мне, понятно, хочется знать о тебе возможно больше, – ведь я живу, мордочка, только тобой, только встречей будущей с тобой; моя родненькая… Ты телеграфируешь всё время, что здорова, – а из ноябрьского письма я вдруг узнаю, что ты лечишься! Как же так, мамуся, я очень беспокоюсь за тебя, волнуюсь. Я хочу, чтобы ты, Симусенька, как следует смотрела за собою – хотя бы ради меня, ради нашей будущей жизни. Я прошу, я умоляю тебя смотреть за своим здоровьем – так как бы я стоял возле тебя. Помни, что я всегда мысленно с тобою, что, как никогда, я только твой. Поступай же так, как если бы мы были вместе. Хорошо, моя маленькая, мой любимчик дорогой?..

Теперь – два слова о себе. В середине декабря я пошёл из Магадана в последний, как мне казалось, этап – на грузовике. И очутился сперва в «Стане Оротукане», а затем – на руднике «Ключ Пасмурный». Здесь я пробыл около 2 1/2 мес. Работал сперва младшим счетоводом, затем ночным сторожем, наконец – ассенизатором (3 дня). Это – всё потому, что я – инвалид и к физическому труду, как ты знаешь, совершенно не приспособлен. Наконец, 28 февраля моя работа неожиданно для меня прервалась. На «Ключ Пасмурный» приехала специальная медицинская комиссия, которая и актировала меня вместе с другими. Комиссией я признан негодным для работы, освобождён от неё без указания срока, навсегда (поскольку у меня нет левой руки и изуродована, деформирована нога). Теперь уже актированный я, вместе с другими, вывезен из «Ключа Пасмурного» в «Оротукан», где и дожидаюсь дальнейшей своей судьбы. Адрес, по-видимому, мой изменится. Новый сообщу телеграммой (если будут деньги, мамочка…).

Эта зима была для меня, мамуся, довольно тяжёлой. Пишу тебе потому лишь, что всё это уже в прошлом… Прежде всего, я болел, родненькая. После перехода пешком через горный перевал (когда я шел из «Оротукана» на «Пасмурный») я получил растяжение жил в левой, больной ноге. Лежал, не мог ходить почти полмесяца… Затем на меня напала цинга (скорбут). Левая и частично правая нога покрылись гнойными язвами, – их было 12. Сейчас дело идёт на поправку. Язв осталось уже только 4. Я лечусь (и лечился), мамочка, очень усердно, помня данное тебе обещание. Я очень стойко переносил и переношу болезнь. Она, в общем, нетрудная, но крайне нудная, тягучая, родненькая моя. Я пью настой на кедраче (так называемый стланик). Но цинга – это болезнь климата, и невозможно трудно бороться оттого. Однако я мужественно, безропотно переношу и это неожиданное испытание, Мусенька моя добренькая. Немного досаждало ещё мне моё сердце. Я, кажется, уже писал тебе, что у меня ещё во Владивостоке обнаружили врачи порок сердца. Иногда очень сильно опухают ноги – пришлось даже разрезать левый валенок и носить его на завязках… А, в общем, голубчик, ничего страшного в этих болезнях нет, – надо, конечно, только как следует лечиться, что я и делаю. Сейчас ты не волнуйся, родненькая, – всё это сейчас, повторяю, уже в прошлом…

Куда-то забросит меня теперь судьба? Вот – вопрос, который занимает меня в настоящее время, говорят, что для инвалидов на Колыме существует особая командировка. Поживём – увидим. Во всяком случае, я сейчас – актированный (т. е. на меня составлен особый акт медицинской комиссией). А работать мне, между тем, очень, очень хочется. Хочется приносить стране самую настоящую пользу, хочется не быть за бортом, хочется вложить в свой труд всю преданность партии своей, своему правительству, своей родной стране. Я, как и ты, Мусенька, твёрдо убеждён, что мне в конце концов поверят, что меня простят, что я буду вычеркнут из проклятого списка врагов народа! Я – абсолютно искренен в этом своём заявлении, за него готов пожертвовать жизнью…

Мамочка, дорогая моя мордочка, ненаглядная моя собачка, зачем ты засыпаешь меня посылками, зачем балуешь, как ребёнка. Мне и радостно, и горько почему-то. Я невольно даже плачу, получая всё это от тебя, Симуся… Ведь всего этого, что в посылках, касались твои руки, твои пальчики! Как бы я целовал и ласкал их, если б только мог! И сказать – не скажешь этого, – нет слов, мальчик мой сероглазый! Всё, всё решительно пригодилось, – всё использовано мной (кроме бритвенного прибора и ножниц, которые изъяты. Я писал тебе, что иметь в лагере режущие или колющие вещи, а также химические карандаши или какие ядовитые предметы, напр[имер], йод и др[угие] подобные лекарства, не разрешается! Нельзя держать также книги). Самое ценное – это сахар и жиры, а также витамины. Всё это я буквально поглощаю! Мамочка, не вкладывай сразу много конвертов (на будущее на каждом конверте напиши свой, обратный, московский адрес), – а то у меня изъяли и большинство конвертов (оставили только 5) и бумаги, в том числе и тетрадку… Достать же здесь почтовые принадлежности – весьма нелегко. Может быть, будешь вкладывать конверты – 1, 2 – с обратным адресом в свои письма? Хотя во Владивостоке письменных принадлежностей у меня не изымали. Карандаши можно иметь только простые… Спасибо, великое тебе спасибо, мамочка, за всю нежность, за всю заботу обо мне. Знай, что я дышу только тобою: ты – мой кислород. Это – абсолютная, непревзойдённая правда для меня, моя маленькая, моя золотая головка! В этом я никак не ошибаюсь… Родненькая моя, я из 6-ти (кроме 2-х первых во Владивостоке) посылок получил только 4 – нет посылки с полушубком и ещё, по-видимому, какой-то продовольственной… Свитер и лыжный костюм – на мне, очень пригодились, мамочка. Денег владивостокских я пока ещё не получил – о 50-ти руб[лях] последних буду хлопотать завтра…

Как я люблю тебя, Мамуся, если бы ты только знала. Обнимаю и целую тебя – как только могу. Пиши мне [несколько слов затёрто].

[На свободном месте вверху первой страницы в рамке вверх ногами: ] «На Оротукан я получил от тебя 3 телеграммы».

* * *

…В 1956 году при реабилитации Владимира Ивановича Нарбута выяснилось, что 7 апреля 1938 года его снова судила тройка УНКВД по «Дальстрою». За что – неизвестно, приговор – тоже неизвестен. «Обвинение бездоказательное» – так значится в справке о реабилитации…

Эпилог

В 1960-е годы широкое распространение получила легенда, согласно которой Нарбут вместе с несколькими сотнями зэков-инвалидов был утоплен на барже в Нагаевской бухте. На протяжении длительного времени эта информация не могла быть проверена вследствие того, что при реабилитации в октябре 1956 года родственникам Нарбута была выдана справка с намеренно сфальсифицированной датой смерти, которая гласила, что он умер – 15 ноября 1944 года. В этой справке, выданной магаданским загсом в 1956 году, после реабилитации поэта, сказано: «Гр. Нарбут Владимир Иванович умер 15 ноября 1945 г. Причина смерти – упадок сердечной деятельности, о чём в книге записей актов гражданского состояния произведена соответствующая запись».

Справка эта, как и масса других подобных документы, никогда доверия не вызывала.

Не веря этим липовым бумажкам, Серафима Густавовна Нарбут (Суок) в марте 1956 года в заявлении в Прокуратуру СССР писала: «Срок заключения Нарбута истекал в октябре 1941 года, но уже в марте 1938 года я получила от мужа с мест заключения с Колымы телеграмму о том, что он “актирован вместе с другими и адрес переменится”. Считаю важным обратить внимание Прокуратуры на это обстоятельство. С этого момента теряются все дальнейшие следы Нарбута. На мои бесчисленные запросы в ГУЛАГ НКВД я не получила ни одного ответа.

Товарищ Генеральный прокурор, я обращаюсь к Вам, побуждаемая не только личными интересами как жена несправедливо осуждённого человека. Имя поэта Владимира Нарбута широко известно. После него осталось значительное литературное наследство (…)».

22 сентября 1956 года Магаданский облсуд известил Серафиму Нарбут об отмене постановления Тройки УНКВД по «Дальстрою» от 7 апреля 1938 года и прекращении преследования в отношении Нарбута В.И. «за недоказанностью обвинения». (О том, что это постановление было расстрельным, вдове поэта не сообщили.)

А ещё раньше, 30 августа, С.Г. Нарбут обратилась с письмом в приёмную МВД СССР: «В 1944 году на мой запрос в ГУЛАГ мне устно сообщили, что он умер в 1942 г. (…) Я прошу выдать мне справку о смерти моего мужа Нарбута В.И.».

Из Москвы это заявление было отправлено в Магадан. Здесь дезинформация – а по существу, ложь во спасение всё того же неправедного строя – была продолжена и дальше. Её правовым обоснованием послужил теперь приказ КГБ при Совете министров СССР № 108-сс от 24.08.55. На этой основе в 1-м спецотделе Магаданского УВД было составлено постановление: «Зарегистрировать в ЗАГСе Управления милиции УМВД Магаданской области смерть заключённого Нарбута Владимира Ивановича (…) как умершего в лагере 15 ноября 1944 года от упадка сердечной деятельности, о чём сообщить заявительнице».

Дезинформация была не только полной, так как совершенно искажались причина и время смерти осужденных, она была и всеобъемлющей, так как перекрывала все каналы разглашения правды не только в Магадане, но и в Москве и даже в Омске, где хранилась и хранится значительная часть архивов УНКВД по «Дальстрою».

Точных сведений о его смерти нет до сих пор, есть только разные рассказы, в том числе рассказ некоего Казарновского, который приводит в своих воспоминаниях Надежда Яковлевна Мандельштам, вдова Осипа Мандельштама: «Про Нарбута говорят, что в пересыльном лагере он был ассенизатором, то есть чистил выгребные ямы, и погиб с другими инвалидами на взорванной барже. Баржу взорвали, чтобы освободить лагерь от инвалидов. Для разгрузки…»

Ходили слухи, что Нарбута утопили в барже, набитой заключёнными. Ещё кто-то утверждал, что сам видел (некто Тихомиров), как Нарбута сбросил с борта парохода в бухте Находка некий свирепый конвоир. И только в конце девяностых годов магаданский писатель Александр Бирюков, много сил и времени отдавший работе по восстановлению трагических судеб погибших на Колыме людей, в книге «За нами придут корабли», тщательно воссоздал последние дни Нарбута.

Так что тайна убийства з/к Нарбута, равно как и тысяч других, была запрятана надёжно – с расчётом на то, что о ней не узнает никто, кроме узкого круга лиц, вхожих в архивы, и никогда.

Хотя бытует ещё одна гипотеза об исчезновении Владимира Нарбута, напоминающая собой отчасти фантастическую историю. Но всё-таки – имеющую право на существование, особенно в наши дни, когда рассказы о ежедневных вторжениях в нашу жизнь всевозможных НЛО стали уже почти привычными. Вот и в редакцию одной популярной столичной газеты как-то пришло письмо, автор которого, не желая, видимо, раскрывать своё имя, подписался только: «Ю.А.С.» И он в этом письме писал:

«В 1970-х, когда я был студентом, увидел свет роман-эссе Валентина Катаева “Алмазный мой венец”. Читали его запоем, даже в очередь записывались, он сначала был в каком-то журнале небольшим тиражом. Достанется тебе на ночь – забудь про сон.

Книга о жизни литературной богемы 1920-х. Под псевдонимами фигурировали как известные писатели и поэты, так и совершенно нам незнакомые. Но обо всём по порядку.

Все курсовые и диплом я писал у профессора-экономиста К. Удивительный был человек. Одинокий старик, энциклопедически образованный, прекрасно играл на фортепиано. К студентам относился как к собственным внукам, а мне частенько давал книги из своей библиотеки. Однажды я пришёл к нему в очередной раз, принёс книги, которые брал почитать. Жил он один (если не считать приходящей старушки-домработницы) в доме на улице Горького, который в шутку называли “антисоветским”, потому что находился напротив здания Моссовета.

Прихожу, открывает мне дверь домработница, а профессор сидит и, не отрываясь, читает тот самый журнал (я как раз прочёл точно такой же, дождавшись своей очереди).

Наконец хозяин заметил меня и, кивнув на журнал, сказал: “Хорошо, что вспомнили, хоть и наврано много, – потом добавил: – Я о Нарбуте”. Честно говоря, я не понял, поэтому профессор поспешил объяснить: “Колченогий! Под этим псевдонимом скрыт Владимир Нарбут. О нём сейчас никто уже и не помнит”.

Я, предчувствуя интереснейший рассказ, с замиранием сердца спросил: “А вы его знали?” И вот что поведал мне профессор…

Владимир Нарбут, поэт-акмеист начала XX века, друг Гумилёва, из старинной украинской дворянской семьи. Революция развела друзей по разные стороны баррикад. Гумилёва расстреляли красные, а Нарбут принял революцию, сражался в рядах Красной армии, был ранен; и однажды угодил в плен к деникинцам. Белые офицеры – народ культурный – узнали кумира своих юных лет и… отпустили. А Нарбут отчего-то никому о случившемся не рассказал, просто вернулся к красным.

После Гражданской войны Нарбут занимал высокий пост в ЦК ВКП(б) в литературном отделе. Именно под его “крылышком” выросли Катаев, Ильф и Петров, Багрицкий, Олеша… А потом ни с того ни с сего всплыло то событие почти 20-летней давности: был в плену, отпустили, скрыл от товарищей по партии… Суд, срок, Магадан…

«Там, в лагере, я с ним и познакомился, – вспоминал профессор. – Раньше, конечно, читал его стихи, потом узнал, что сидит в нашем лагере. Позже встретились в санчасти, а санчасть – тот же барак, только что на работу не выводят и читать можно сколько душе угодно.

Нарбут весь больной был: заика с детства, охромевший после фронта и ранений, с ампутированной рукой, да и просто пожилой уже. Я же попал под балан (т. е. под бревно). Мы сдружились, он мне стихи свои читал, а я слушал, открыв рот.

И был он какой-то особенный. Как пишет Катаев, его обаяние было такое, что девушки в обморок падали. Я хоть и не девушка, но тоже чувствовал что-то такое – то ли восторг, то ли вдохновение. И ушёл он тоже необычно…»

Тут профессор прервался, предложив выпить чайку. А потом предупредил: «Только смотри, пока я жив – никому. Да и потом фамилии моей не упоминай, забудь. Труды мои читать будут ещё долго. Не хочу, чтобы меня воспринимали в каком-то другом качестве».

Наконец, профессор продолжил: «Это было зимой 1940 года. Вечерело, все поужинали, и я прилёг. Вдруг за окном – яркая вспышка вроде молнии, но в полной тишине. Больничный барак в отличие от обычных на ночь не запирался. Мы дружно высыпали во двор. Кругом темно, только фонари светят, а в небе – яркое пятно, будто кусок расплавленного металла, аж смотреть больно. Вроде небольшое и находится недалеко, не в небесной выси, а непосредственно над бараком. Описало оно круг, потом другой, только в обратную сторону. Продолжалось это секунд тридцать. Потом опять вспышка – и всё исчезло.

Надзиратели бегают, собаки лают… Нас в барак загнали. Я хотел было к Нарбуту подойти, обсудить увиденное (он в другом конце барака лежал). Подхожу, а койка пустая. Поискал – нет его нигде. Я удивился, но промолчал. В лагере вообще лучше рот лишний раз не раскрывать. А утром на проверке Нарбута так и не обнаружили… Трясли нас трясли – а толку? Лично я его видел приблизительно за час до вспышки».

Я был потрясён. «Профессор, вы хотите сказать, что поэта Владимира Нарбута…» Но тот меня прервал: «Не хочу. Не говорю. Молчу!»

Я попытался уточнить, как выглядело это загадочное явление. Но добился только одного: пятно света (или светящееся тело) двигалось по горизонтали. Описало правильный круг, а потом точно такой же – в обратном направлении. «Не до измерений нам было. О другом думали». А ещё профессор добавил, что Нарбут очень раскаивался в своей слабости, когда принял жизнь от врага…

Минуло много лет. Профессора К., увы, с нами уже нет. Вот я и решил изложить всё, что запомнил.

О Владимире Ивановиче Нарбуте я прочитал потом небольшую заметку. В конце её значилось: «Был сослан в Магадан, дата и обстоятельства смерти неизвестны…»

* * *

Но память об этом необыкновенном поэте всё-таки выжила, сохранив в своих недрах музыку его оригинальных слов, по крайней мере – среди его коллег, которые не могут не признать его неповторимым, ярким талантом, стихами которого говорит с вечностью сам народ. Известный русский поэт Евгений Александрович Евтушенко написал о Нарбуте своё стихотворение, как неувядающий цветок ложащееся на могилу убитого отшумевшей эпохой сочинителя:

Похожи стихи у Нарбута

на хряск штыков и ножей.

Не перепишешь их набело –

не сделаешь их нежней.

Стихи его не были созданы,

чтобы любили их.

Под туловища паровозные

бросался любой его стих.

Поэты – не для приятности,

услужливой и тупой,

а чтобы везде примат нести

характера над толпой.

Он сам от себя, весь в сукровице

липучих подвалов ЧК,

сентиментальность, как суку,

отшвыривал как от щенка.

Легенды, не слишком удобные,

ты слышать не хочешь, страна:

утопленники утопии

порою всплывают со дна.

А как же закончилась Нарбута

любовь-нелюбовь со страной?

А вдруг про него всё наврано

Катаевым или мной?

Но во всенародном растлении

и в дружном копании ям

он мог попросить расстреливателей:

– Я сделаю лучше. Я сам.

Сегодняшняя поэзия стала однозначно слабее, чем та, которая буйствовала на просторах нашей страны в 1920-1930-е годы. То ли дух иссяк, то ль вдохновение исчерпалось. Какие поэты были! Гумилёв, Волошин, Клюев, Есенин, Пастернак, Мандельштам, Ходасевич, Хлебников, Маяковский, Блок, Ахматова, Белый, Бальмонт, Брюсов, Северянин, Шенгели, Асеев, Иванов, Багрицкий, Исаковский, Твардовский, Орешин, Цветаева, Клычков, Антокольский, Мартынов, Городецкий, Казин… И, конечно же – среди них Владимир Иванович Нарбут, который гремел в те дни на всю Россию и Украину, сотрясая души читателей своими стихами. Точно так же тогда был известен всей стране поэт Георгий Шенгели, учивший молодых поэзии. Но и он, и Владимир Нарбут были стёрты впоследствии с поэтической карты страны, как будто таких имён вообще никогда не существовало. А они ведь были…

Слава Богу, их имена и стихи начинают сегодня опять возвращаться в нашу культуру. А если вернутся и оживут забытые нами стихи, то возвратится народу и высокая настоящая поэзия, которая опять наполнит души так необходимой всем чистотой, красотой и музыкой.

Основные даты жизни и творчества В.И. Нарбута

1678 – В этом году хутор Нарбутовка Черниговской губернии был передан Глуховской сотней в пожизненное пользование «знатному товарищу украинской сотни» Мусию Нарбуту, который поселился там в имении недалеко от города Глухова.

1888, 14 апреля (по новому стилю) – Здесь же родился Владимир Иванович Нарбут. Поэт, издатель, брат известного художника, графика и иллюстратора Георгия Ивановича Нарбута (родился в 1886 году 9 марта по н. ст.).

1905-1906 – Наступив ногой на ржавый гвоздь, Владимир получил гангрену, следствием которой стало удаление правой пятки и оставшаяся на всю жизнь хромота.

1906 – С золотой медалью окончил глуховскую классическую гимназию и в том же году поступил в Петербургский университет. Вместе с братом Георгием становится активным участником «Кружка молодых» – литературно-художественного объединения, организованного среди студентов Сергеем Городецким.

1908 – Начал публиковать материалы о Малороссии – историко-бытовой очерк «Соловецкий монастырь», очерки этнографического характера – «Сырные дни на Украине», «В Великом посту», «Малороссийские святки», а также рассказы «Пелагея Петровна», «Свадьба» и другие.

1910 – Нарбут является сотрудником петербургских журналов «Гаудеамус», «Аполлон», «Гиперборей», «Современный мир» и других изданий.

1910 – Вышла его первая поэтическая книжка «Стихи», обложку которой оформил его брат Георгий Нарбут.

1911 – «Кружок молодых» начал издавать еженедельный иллюстрированный «журнал литературы, искусства, науки и студенческой жизни» «Gaudeamus» (оба брата Нарбуты вошли в редакцию журнала).

1911 – Владимир входит в гумилёвскую литературную группу «Цех поэтов».

1912 – Вышла вторая книга стихов Нарбута «Аллилуйа», конфискованная царской цензурой.

1912-1913 – По следам Гумилёва Нарбут уезжает в Абиссинию и возвращается в Россию только после всеобщей амнистии 1913 года. В том же году Нарбут становится редактором-издателем либерального «Нового журнала для всех». Однако, не сумев разобраться в специфике издательской политики, вновь оказывается в эпицентре общественно-литературного скандала, в результате которого покидает столицу и уезжает в Глухов.

1913-1915 – Выходят две книги стихов – «Любовь и любовь» и «Вий», продолжающие тематику и поэтические традиции предыдущей книги Нарбута.

1917 – В.И. Нарбут примкнул к левым эсерам, а после Февральской революции – примкнул к большевикам и вошёл в Глуховский Совет. Этот свой шаг он объясняет так: «Я всегда тяготел к левому крылу социалистов-революционеров и даже к большевикам», а затем упрекает глуховскую организацию эсеров в бездеятельности и в том, что в её составе «фигурируют людишки очень и очень вправо стоящие».

1918, 1 января – На хутор Хохловка, где семья Нарбутов встречала Новый год, ворвалась банда красных партизан и учинила расправу. Отец Владимира Ивановича успел убежать, жена с двухлетним Романом спряталась под стол, а остальных растерзали. Был убит брат Сергей и многие другие обитатели Хохловки. Владимира Ивановича тоже считали убитым. Всех свалили в хлев. Навоз не дал замёрзнуть тяжело раненному Нарбуту. На следующий день его нашла жена поэта, погрузила на возок и свезла в больницу. У него была прострелена кисть левой руки и на теле несколько пулевых и штыковых ран, в том числе в области сердца. Из-за начавшейся гангрены кисть левой руки ампутировали.

1918 – Владимир отвёз жену и сына в Воронеж и какое-то время жил там, организуя печать и издавая журнал «Сирена».

1919 – Командирован от РКП налаживать выпуск периодических изданий в Киеве, Одессе, Николаеве и других городах Украины.

1919, октябрь – На вокзале захваченного деникинцами Ростова-на-Дону Владимир был арестован белогвардейской контрразведкой, был приговорён к расстрелу и три месяца ожидал своей участи. На допросах говорил, что на его имение под Глуховом напали местные трудящиеся, всё разграбили, убили брата-офицера, а его самого недосмотрели, поэтому он и остался жив, хотя лишился левой руки. Говорил также, что он ненавидит большевиков и всей душой надеется на победу деникинцев.

1920, 8 января – 1-я Конная армия Будённого освободила Ростов-на-Дону и выпустила Владимира Нарбута на свободу.

1920 – Нарбут возглавил Одесское отделение РОСТА, организовал в Одессе журналы «Лава» и «Облава». Познакомился с местными молодыми поэтами – Э. Багрицким, В. Катаевым и Ю. Олешей. В том же году в Одессе был издан сборник «Плоть».

1920 – Вышли в свет сборники «Красноармейские стихи» (Ростов-на-Дону) и «В огненных столбах» (Одесса).

1921 – Вышел сборник «Советская земля» (Харьков), включали стихи революционно-агитационного характера.

1922 – В Одессе переиздаётся сборник «Аллилуйя», а в Харькове выходит «Александра Павловна» – последняя прижизненная книга и вершина лирики Нарбута.

1922 – Владимир Нарбут работает директором «РАТАУ» в Харькове.

1922 – Женится в Харькове на Серафиме Густавовне Суок и уезжает с ней в Москву в качестве ответственного работника отдела печати ЦК РКП(б). Был директором организованного им издательства «Земля и фабрика», а также редактором ряда журналов – таких как «30 дней», «Всемирный следопыт» и «Вокруг света».

1925 – Нарбут собрал новый сборник стихов «Казнённый Серафим» – совершенно новых, не вошедших в прежние его книги. Сборник был подготовлен им для печати в издательстве «Круг», но так и не был издан. «Пролежал у Воронского», – пишет об этой ситуации сын поэта – Роман Владимирович.

1927 – «Вы – собиратель литературы Земли Союзной», – писал Нарбуту Серафимович.

1928, 3 октября – В «Красной газете» появилось такое сообщение: «Ввиду того, что Нарбут В.И. скрыл от партии, как в 1919 г., когда он был освобождён из ростовской тюрьмы и вступил в организацию, так и после, когда дело его разбиралось в ЦКК, свои показания деникинской контрразведке, опорочивающие партию и недостойные члена партии, – исключить его из рядов ВКП(б)».

1933 – После продолжительного молчания Нарбут публикует в журнале «Новый мир» свои новые стихи, исповедуя лозунг «научной поэзии». В том же году его принимают во вновь созданный Союз советских писателей. Он печатает ряд новых стихов в «Красной нови», «Молодой гвардии», «30 днях», «Вечерней Москве» и других журналах и газетах.

1936, 26 октября – арестован НКВД по обвинению в пропаганде «украинского буржуазного национализма». Причислен следствием к членам «группы украинских националистов – литературных работников», которая якобы занималась антисоветской агитацией. Руководителем группы был объявлен И.С. Поступальский, а её членами, помимо Нарбута, – переводчики П.С. Шлейман (Карабан) и П.Б. Зенкевич и литературовед Б.А. Навроцкий.

1937, 23 июля – Постановлением Особого совещания при НКВД СССР Нарбут был осуждён на 5 лет лишения свободы по статьям 58-10 и 5811 УК РСФСР по так называемому делу «украинских националистов» и отправлен сначала в пересыльный лагерь под Владивостоком, а затем – в Магадан.

1938, 28 февраля – Медицинская комиссия актировала Владимира Нарбута как инвалида и освободила его от работы. На этот раз, как оказалось – навсегда.

1938, 2 апреля – Во время кампании массового террора в колымских лагерях (декабрь 1937 – сентябрь 1938 года), вошедшего в историю под названием «гаранинщина», против Нарбута было возбуждено новое уголовное дело по обвинению в контрреволюционном саботаже.

1938, 4 апреля – Состоялся последний в жизни Нарбута допрос.

1938, 7 апреля – Состоялся повторный суд, который проводила тройка УНКВД по «Дальстрою», которой было составлено обвинительное заключение и постановление тройки.

1938, 14 апреля – Владимир Иванович Нарбут был расстрелян в карантинно-пересыльном пункте № 2 треста «Дальстрой». (А по другой версии, он был утоплен вместе с баржей, на которой везли через море заключённых).

1956, октябрь – Родственникам Нарбута была выдана справка с намеренно сфальсифицированной датой его смерти – 15 ноября 1944 года, когда его уже не было в живых.

1980-е годы, конец – Были достоверно установлены подлинные обстоятельства гибели Владимира Нарбута, произошедшей 14 апреля 1938 года.

Библиография

Авторские книги Нарбута:

Владимир Нарбут. Стихи. Книга 1. (Год творчества первый). – Санкт-Петербург: Книгоиздательство «Дракон», 1910.

Владимиръ Нарбутъ. Аллилуиа: Стихи. / «Цех поэтов». – Санкт-Петербург: «Наш век», 1912. (Конфискована.)

Владимир Нарбут. Любовь и любовь. – Петербург: «Наш век», 1913.

Владимир Нарбут. Вий. – Санкт-Петербург: «Наш век», 1915.

Владимир Нарбут. Веретено. – Киев: «Наркомпрос Украины», 1919.

Владимир Нарбут. В огненных столбах. – Одесса, 1920.

Владимир Нарбут. Стихи о войне. – Полтава, 1920.

Владимир Нарбут. Красноармейские стихи. – Ростов-на-Дону: Политотдел Народной Армии, 1920.

Владимир Нарбут. Плоть: Быто-эпос. – Одесса, 1920.

Владимир Нарбут. Советская земля. – Харьков: Издательство «Лирень», 1921.

Владимир Нарбут. Аллилуйя. 2-е изд. – Одесса, 1922.

Владимир Нарбут. Пасха. – Москва: ГИЗ, 1922.

Владимир Нарбут. Александра Павловна. – Харьков: Издательство «Лирень», 1922.

Владимир Нарбут. Избранные стихи. // Подготовка текста, вступительная статья и примечания Леонида Черткова. – PARIS: Edition de «La Presse Libre», 1983.

Владимир Нарбут. Стихотворения. / Серия: Феникс. Из поэтического наследия XX века. / Вступительная статья, составление и примечания Н. Бялосинской и Н. Панченко. – Москва: Издательство «Современник», 1990.

Издания и публикации о Нарбуте:

Афанасьева Елена. Колодец в небо. Роман. – http://www.ne-bud-duroi.ru/book3/.

Берловская Л.В. В. Нарбут в Одессе // Русская литература. – 1982. № 3.

Беспрозванный В. Анна Ахматова – Владимир Нарбут: к проблеме литературного диалога. – Москва: НЛО, 2005, 72. – С. 190–191).

Бовин С., Семибратова Н. Судьбы поэтов Серебряного века. Биографические очерки (Владимир Нарбут). – М., 1993.

Бялосинская Н., Панченко Н. Косой дождь // Владимир Нарбут. Стихотворения. – М., Издательство «Современник», 1990.

Евтушенко Евгений. Галлюцинирующий реалист. (Из антологии «Десять веков русской поэзии»). – М.: «Новые известия», 28 марта 2008 года.

Елисеев Н. Колбаса и «Офелия» (или Рассуждения о «Зависти» Юрия Карловича Олеши). Статья. – http://www.opushka.spb.ru/text/eliseev_txt.html.

Бирюков Александр. Вступительная статья к книге «За нами придут корабли: Список реабилитированных лиц, смертные приговоры в отношении которых приведены в исполнение на территории Магаданской области». – Магадан: Магаданское книжное издательство, 1999. – 216 с. – 1000 экз. – ISBN 5-7581-0175-4.

Зенкевич М. Владимир Нарбут // День поэзии. – М., 1967.

Зенкевич М.А. Сказочная эра. – М., 1994. – С. 189, 253.

Иванов Георгий. Петербургские зимы. // Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. – Москва: 1994. – С. 109. 110.

Катаев Валентин. Алмазный мой венец. – Москва: «Новый мир», 1978, № 6. [Отд. изд. – М., 1979. (См. также новейший комментарий к мемуарам Катаева: Котова М., Лекманов О. В лабиринтах романа-загадки: комментарий к роману В.П. Катаева «Алмазный мой венец». – М.: АГРАФ, 2004.)]

Киянская О., Фельдман Д… Карьера акмеиста: материалы к биографии Владимира Нарбута. В книге: Очерки истории русской советской литературы и журналистики 1920-х – 1930-х годов. Портреты и скандалы. – Москва: «Форум», 2015.

Кожухаров Роман. Путь Владимира Нарбута. – Москва: ВАК, 2009.

Кожухаров Роман. «Муза-совесть» Владимира Нарбута. – Одесса: «Южное сияние», № 8, 2014.

Лекманов Олег. О чём могли бы поговрить Владимир Нарбут и Александр Булатович. – Санкт-Петербург, «Звезда», 2007, № 1.

Мандельштам Н.Я. Вторая книга. Воспоминания. – М., 2001. – С. 5, 40.

Нарбут Т.Р., Устиновский В.Н. Владимир Нарбут. // «Ново-Басманная, 19». – М., 1990. – С. 320.

Паустовский К.Г. Повесть о жизни. Время больших ожиданий. Бросок на юг. Книга скитаний. – М., 2002. – С. 141.

Персональное дело Нарбута В.И. – РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 2. Д. 4907.

Померанцев И. Духовная поэзия Владимира Нарбута. – Нью-Йорк, «Новый журнал», книга 212, 1990.

Пустильник Л. Публикация и комментарии к публикации Владимира Нарбута «Стихи и письма». – Москва: «Арион», 1995, № 3. – С. 50.

Тименчик Р.Д. Нарбут Владимир Иванович. // Русские писатели. Биографический словарь. Т. 4. – М-П. М., 1999. – С. 229.

Тименчик Р.Д. К вопросу о библиографии В.И. Нарбута. – Москва: «De visu», № 11, 1993. – С. 57.

Чертков Леонид. Судьба Владимира Нарбута // Нарбут В. Избранные стихи. – Париж, 1983.

Шелковый Сергей. Защита Нарбута. / В книге: На улице Пушкинской: Проза, эссеистика. – Харьков. Права людини, 2011. – 336 с.

Об авторе

Переяслов Николай Владимирович – поэт, критик, прозаик, переводчик стихов национальных поэтов.

Секретарь Правления Союза писателей России. Член Славянской литературной и артистической академии в Варне.

Родился 12 мая 1954 года в Донбассе, работал шахтёром, геологом, журналистом, чтецом-псаломщиком в православном храме, помощником Мэра Москвы. Учился в Московском Горном институте; в 1993 году окончил заочное отделение Литературного института им. А.М. Горького.

Автор более трёх десятков книг различных жанров, а также множества публикаций в журналах России, Украины, Беларуси, Армении, Грузии, Казахстана, Башкортостана, Болгарии, США, Китая и других стран.

Лауреат литературных премий имени А. Платонова, Р. Гамзатова, М. Лермонтова и Большой литературной премии России.

Участник 1-го Российского Литературного Собрания и встречи писателей с Президентом РФ В.В. Путиным, 1-й Международной поэтической конференции в Каире и 1-го Международного фестиваля поэзии стран Азии во Вьетнаме.

Давал рекомендации для вступления в Союз писателей России известному путешественнику Фёдору Конюхову, министру культуры РФ Владимиру Мединскому, активному ныне писателю Захару Прилепину, православному самарскому протоиерею-писателю о. Николаю Агафонову, бывшему губернатору ЯНАО Юрию Неёлову и целому ряду других авторов.

За участие в выездном пленуме Союза писателей России в Чечне награждён медалью Министерства обороны РФ «За укрепление боевого содружества». Награждён также медалью Русской Православной Церкви святого Даниила Московского, медалью Приднестровской Молдавской Республики, орденом М.В. Ломоносова, памятными знаками Георгия Жукова, Виктора Розова, Михаила Шолохова, Абая Кунанбаева, Мусы Джалиля, золотым знаком Хо Ши Мина и другими наградами.

Живёт в Москве.

Сноски

1

Александр Львович Гарязин: российский журналист, издатель, политический деятель, один из лидеров русских националистов и организаторов Всероссийского Национального Союза, председатель его С.-Петербургского отделения.

2

Александр Иванович Дубровин: детский врач, статский советник, вождь Чёрной Сотни, организатор и руководитель Союза Русского Народа (СРН), председатель Всероссийского Дубровинского Союза Русского Народа (ВДСРН).

3

Осип Эмильевич Мандельштам.

4

В 1919 году скончался отец братьев Нарбутов – Иван Яковлевич, но, судя по тому, что до конца августа этого года жизнь Владимира была целиком наполнена литературной и издательской деятельностью и ни о каких семейных трагедиях в то время нигде не сообщалось, значит, смерть отца совпала с оккупацией Киева белогвардейцами, из-за чего он вынужден был заняться его похоронами и только после этого собрался двинуться из занятой деникинцами Украины на Кавказ, к своей матери.

5

Это ошибка писательницы Елены Афанасьевой. На деле данные строчки принадлежат Николаю Николаевичу Асееву, входя в одно из его посланий к Гастеву. – Н.П.

Content

Н. В. Переяслов
«Дело» Нарбута-Колченогого

Пролог

Часть I. Поэт из Нарбутовки

Часть II. Перед лицом очередного расстрела

Часть III. Отход от поэзии

Часть IV. Ещё один расстрел

Эпилог

Основные даты жизни и творчества В.И. Нарбута

Библиография

Об авторе

Сноски