Малика Ферджух

Мечтатели Бродвея. Том 1. Ужин с Кэри Грантом

Кузине-скайе Анни Саварен (Саварен Одна Такая!) под огнями мюзик-холла

Иллюстратор Маргарита Чечулина (Greta Berlin)

Автор обложки Алена Зайцева

Редакция благодарит Бориса Михайловича Фрумкина за консультацию при подготовке русского издания

Originally published under the title Broadway Limited T. 1. Un dîner avec Cary Grant. Written by Malika Ferdjoukh

© 2015 l’école des loisirs, Paris

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2020

Действующие лица

В ПАНСИОНЕ «ДЖИБУЛЕ», ЗАПАДНАЯ 78-я УЛИЦА, НЬЮ-ЙОРК

Сестры, хозяйки пансиона

Миссис Селеста Мерл

Артемисия

Горничные

Истер Уитти

Черити

Их жильцы

Джослин Бруйяр, студент, француз, пианист

Манхэттен (Венди Балестреро), танцовщица

Хэдли Джонсон, танцовщица, сигарет-гёрл[1], продавщица пончиков

Пейдж Гиббс, актриса

Шик (Фелисити Пендергаст), модель, «золотоискательница»[2]

Эчика Джонс, актриса

Урсула Келлер, певица

Огден (два года), племянник

Бетти Грейбл, кошка

Мэй Уэст, тоже кошка[3]

№ 5, тихий песик

Джильда, четырехместный двухдверный «шевроле»

Дидо и Просперо Беззеридес, соседка и ее папа

В КЛУБНОМ РЕСТОРАНЕ «ПЛАТИНУМ»

Ванда, сигарет-гёрл 1

Пегги, сигарет-гёрл 2

Милтон Тореска, их хозяин

В НОЧНОМ КЛУБЕ «РУБИНОВАЯ ПОДКОВА»

Юдора Флейм, певица и танцовщица, исполнительница экзотических танцев

Лью, постановщик

Майк Ониен, хореограф

Мэнни, пианист

ВОЗЛЮБЛЕННЫЕ, ВОЗДЫХАТЕЛИ И ПРОЧИЕ ВЕРНЫЕ РЫЦАРИ

Эддисон Де Витт, критик в «Бродвей спот»; Аллан Конигсберг, начинающий гений; Арлан, солдат; Космо Браун, «золотой мальчик» в поиске; Эрни Калкин, он же Пробка, бездарный танцор; Джей Джеймсон Тайлер Тейлор, он же Джей Джей; Люк, герой-любовник в театральной школе; Нельсон Джулиус Маколей, воздыхатель из далекого прошлого; Рубен Олсон, секретарь звезды; Скотт Плимптон, скорая помощь; Силас, он же Дриззл, виртуоз укулеле; Ули Стайнер, звезда; рассыльный компании «Федерал Раш»; Уайти, осветитель на Си-би-эс.

Приглашенные звезды

Кларк Гейбл, Марго Ченнинг, Клифтон Уэбб, Джеймс Стюарт, Грейс Келли, Вуди Аллен, Дин Мартин, Джерри Льюис, Рональд Колман, Сара Воан…

1948. Под самый Хэллоуин…

1

Begin the Beguine[4]

Дверь молодому человеку открыла девушка. Рой красных листьев влетел с порывом ветра в дом, точно стайка ведьмочек дождалась своего часа.

Девушка была черненькая и, кажется, улыбалась. Трудно сказать с уверенностью: изрядной величины розовый пузырь жевательной резинки закрывал половину лица. Молодой человек услышал, как что-то булькнуло, – возможно, это было «да?».

– Добрый вечер.

Он крепче сжал ручку чемодана и поднялся на пять из семи ступенек крыльца, где кучи таких же листьев по углам, похожие на толстых рыжих котов, терпеливо ждали дворника. Он поставил чемодан, сложил карту города, которую держал в другой руке, – на ветру это удалось с трудом – и спрятал ее в карман дафлкота[5].

– Это пансион «Джибуле»?

Его внимание привлек внезапный шум в саду справа, за железной оградой. Чей-то силуэт вынырнул откуда ни возьмись, скорее всего прямо из клумбы хризантем. Юноша в жизни не видел таких огромных хризантем… и даже представить себе не мог, что в них может спрятаться человек.

Пригибаясь под порывами ветра, фигурка, закутанная в меха орехового цвета, скачками продвигалась к дому. Она помедлила, заметив его, и прижала палец к губам.

– Это пансион «Джибуле»? – повторил он, обращаясь к брюнетке, так и рассматривавшей его на пороге (у другой, скрытницы в мехах, насколько он мог разглядеть, волосы были светлые, заплетенные в косы и уложенные вокруг головы). – Пансион миссис Селесты Мерл?

Розовый пузырь лопнул – хлоп! – и тотчас скрылся в карминном ротике. Подбоченившись, девушка перенесла вес на одну ногу, тихонько покачивая другой между двумя ступеньками. Кивком она указала на чемодан.

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, у вас там нет свежей спаржи?

– …

– Значит, вы не из лавки.

Поджав губки, она оглянулась через плечо, потом покосилась на пустую улицу, где только рыжие клены размахивали ветвями, точно возмущенные дивы на сцене.

Тем временем белокурая беглянка в мехах юркнула за толстый ствол, кажется, клена, обхватила его и начала карабкаться. Из кармана шубки выглядывали туфельки на шпильках. Она была босиком.

– И всё-таки, это пансион «Джибуле»?

Выгнувшись – и заслонив вид на безрассудную фигурку, – его собеседница указала на табличку на фоне лиловой каменной стены.

Волосы девушки, подстриженные до середины ушей, дерзко завивались наружу.

– Что, не умеешь читать, а признаться стыдно?

Ногтем того же цвета, что и губки, девушка постучала по табличке.

– Пансион «Джибуле», – прочла она по слогам. – Д. Ж. И. Б. У…

– Читать я умею, – перебил ее молодой человек вполне миролюбиво. – Надо же было с чего-то начать.

Беглянка с белокурыми косами, забравшись на ветку, уже наполовину скрылась в окне первого этажа на уровне середины ствола. Пола ее шубки билась на ветру вызывающе, как пиратский флаг… Еще несколько секунд – и дом поглотил ее.

– Джибуле – это French, – заметила девушка на крыльце. – Ты тоже француз?

Она дунула вверх. Густая прямая челка на миг взлетела, открыв лоб.

– Ты в том месте, но не в то время. Сегодня среда.

Этот факт она констатировала со вздохом. Молодой человек не стал спрашивать, при чём тут среда, ему хотелось скорее войти. Он взялся за чемодан. Сжимавшие ручку пальцы поднимались один за другим, опускались и поднимались вновь, словно играли на невидимых клавишах сонату.

– Нервничаешь? – спросила девушка, и в глазах у нее заплясали искорки смеха.

Он отметил, что глаза у нее синие. Отливающие разными оттенками.

– Есть повод, – продолжала она, выпятив губки, – если ты не принес спаржи для нашего Капитана Блая.

Ему внезапно не понравился ее смех. Он поднялся на оставшиеся ступеньки, споткнулся о две пузатые тыквы в углу у перил (и что только делают овощи на крыльце?).

– Кто такой Капитан Блай? – рискнул он поинтересоваться.

– Он укрощал мятежников на «Баунти». А я Фелисити. Для всех на свете просто Шик.

С этими словами, повернувшись на каблуках столь же грациозно, сколь и насмешливо, она впустила его в скупо освещенный холл.

Миновав вторую дверь и еще две ступеньки, покрытые ковровой дорожкой, молодой человек оказался в просторной гостиной, посреди маково-красного ковра и оживленного разговора.

– Для твоего же блага надеюсь, – шепнула ему (скороговоркой прямо в ухо) Фелисити-для-всех-на-свете-просто-Шик, – что в твоем чемодане всё-таки найдется спаржа.

Ее слова так походили на угрозу, что он и сам от всей души этого пожелал. Увы, кому, как не ему, было знать содержимое его чемодана: три рубашки, смена белья, нотная тетрадь, брюки, нуждавшиеся в глажке, туалетные принадлежности, экземпляр «Тома Джонса» Филдинга и карманный словарик, англо-французский и франко-английский в одном томе.

Тамс! —

громовым голосом пророкотал кто-то невидимый. —

Лучший друг вашего желудка! Скажи изжоге прощай!

Десять центов в любой аптеке. Остерегайтесь подделок!

И артиллерийским залпом оркестр грянул свинг.

Никогда в жизни юноша не видел такой огромной радиолы. Если бы можно было заглянуть внутрь, он бы вряд ли удивился, обнаружив там удобно разместившийся джаз-оркестр Бенни Гудмена в процессе записи.

Еще один голос, на сей раз из жизни, точнее, из угла комнаты, обратился к нему:

– Входи же! Тебя здесь не съедят… По крайней мере, пока не познакомятся поближе.

Тамс и Эн-би-си приглашают!

Сегодня вечером новая серия вашего любимого сериала

«Свидание с Джуди»! В роли Джуди…

Молодой человек застыл, прижимая к поле дафлкота свой чемодан без спаржи.

– Не стесняйтесь. Решительно, нам с вами суждено поближе познакомиться… Почему бы не начать прямо сейчас?

Девушка, вышедшая из полутемной ниши, – в пушистой кофточке, голова замотана полотенцем, островки кольдкрема на носу и подбородке – решительным шагом направлялась прямо к нему. Щелчком поправив на носу очки, она протянула ему руку с растопыренными пальцами.

– Привет, меня зовут Манхэттен. С удовольствием бы вас поцеловала, но я мокрая, только что вымыла голову.

Она крутанулась, словно танцуя, в сторону музыкального шкафа. Шик сплюнула жевательную резинку в пепельницу и показала пальцем на свою кольдкремовую подружку.

– На прошлой неделе у Манхэттен были мозги. Она променяла их на пергидролевые волосы.

Манхэттен вырубила Бенни Гудмена и отвернулась к овальному зеркалу, рассматривая свою измазанную мордашку.

– …А это Хэдли, – продолжала Шик.

Ее он до сих пор не замечал. Сидя по-турецки на пуфе у камина, где языки пламени подбирались к незадачливому полену, упомянутая Хэдли держала в обнимку круглую тыкву и выковыривала из нее мякоть острием огромного, очень похожего на саблю ножа. Не поднимая головы, она удостоила его движением руки – нечто среднее между взмахом крыла и прострелом плеча. Очевидно, это было приветствие, и молодой человек вежливо поздоровался.

Шик маршевым шагом пересекла гостиную и включила радиолу, тем самым позволив узнать, что Джуди из сериала не в чем пойти на Хэллоуин со своим женихом Делмером и у нее осталось девять минут, чтобы раздобыть карнавальный костюм.

– Добрый вечер, – отважился молодой человек. – Меня зо…

– Шик? Ты еще не одета? – осведомилась Манхэттен. – Я думала, тебя сегодня пригласил Ромео.

– No, signora. С Ромео у меня finito.

– Третий разрыв за четыре месяца, – пробормотала себе под нос Хэдли. – И почему же на этот раз? – спросила она вслух.

– Ха! – фыркнула Шик. – Если бы парни так радовали, как палантин из розовой норки…

– Расскажи-ка нам! Со всеми подробностями, пожалуйста.

Все обратились в слух.

– Ох, все они одинаковы, – вздохнула Шик. – Только галстуки меняются.

– Он с тобой порвал? Или ты с ним?

– Добрый вечер, – повторил погромче молодой человек. – Меня зовут Дж…

– Уважающая себя девушка должна порвать немедленно, если ухажер дарит ей рожок для обуви!

– Рожок для обуви? Ромео подарил тебе рожок для обуви?

– Из чистого серебра. Тяжелый, как чушка. Я отказалась, а вы как думали? У меня есть принципы.

– Зря, могла снести его в ломбард. Хватило бы на палантин из розовой норки.

– На первых свиданиях Ромео дарил мне фиалки.

– Ну, когда понадобится надеть лодочки, фиалки тебе точно не пригодятся, – заметила Манхэттен.

На мраморной каминной полке красовалась тыква, скромного размера, зато с зубастой улыбкой, она отбрасывала дрожащие отсветы на полосы обоев. Пустая тыква со свечой внутри? Какая же загадочная связь существует у американской демократии с бахчевыми культурами?

Внезапно всё вокруг – эта гостиная, этот пансион, маковый коврик, малопонятная болтовня трех девушек, оркестр, свинг, светящиеся тыквы, радио, дурацкий радиосериал и всё остальное – показалось молодому человеку абсурдным и поистине чудесным.

Он улыбнулся. Вот он и в Америке.

– Добрый вечер. Меня зовут…

– Кто-то звонил?

Хлопнула дверь, и в гостиной появилось новое лицо. Крупная женщина на ходу вытирала большие черные руки о светло-голубой передник, в который были упакованы ее бедра.

– Прекрасный Принц. Я сама ему открыла. Истер Уитти, – представила ее Шик. – Она здесь якобы убирает. На самом деле, когда пыль уже нельзя не заметить, просто гасит свет.

Истер Уитти окинула гостя оценивающим взглядом.

– Вы принесли мне свежую спаржу для Дракона?

Шик опередила его.

– Проголодалась я от этих разговоров. Что-нибудь осталось в леднике?

– Лед для похмельной головы и муравьи.

Молодой человек опустил чемодан на пол.

– Меня зовут Джосли́н Бруйя́р, я новый жилец, и я не привез, увы, никакой спаржи, – выпалил он единым духом.

Так уж повелось, следовала пауза, когда он называл свою фамилию. Во Франции он к этому привык – смешно называться Туманом[6]. Но… здесь, в Нью-Йорке? По-английски «Бруйяр» вроде бы ничего не значит.

– Джос-ли́н?

Шик повторила имя так, как произнес его он сам, на французский манер.

– …ЛИН? – прыснула Манхэттен, хотя, что касается имени, чья бы корова мычала.

В дальнем конце гостиной открылась дверь, и вошла четвертая девушка.

– Мисс Фелисити? – позвала она. – Ваша ванна готова.

– Будь добра, принеси мне ее сюда, – рассеянно откликнулась Шик.

Тревожный звоночек тренькнул в мозгу Джослина Бруйяра. Словно не дающий покоя вопрос. Важный вопрос. Его мама называла это «Алиса увидела Белого Кролика»… Ну и в какую нору он бежал?

Тут перед ним встала Истер Уитти.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Джослин Бруйяр. Я приехал из Парижа.

Он рискнул улыбнуться, но улыбка вышла до того унылой, что получить такую в свой адрес ему самому не хотелось бы.

– А вас? Как вас зовут? – спросил он последнюю девушку.

– Меня… Че́рити, – ответила она с опозданием на такт, словно ей нужно было время подумать, и заправила в прическу крутой каштановый завиток, свесившийся на щеку.

Черити. В учебниках английского американок звали Джейн, Мэри, Энн, Эмили. Уж никак не Шик или Черити, не Истер Уитти и не Манхэттен. И даже не Хэдли – разве что у Хемингуэя.

Он скромно потупился. Если бы только поймать этого окаянного Кролика и улепетывающий с ним вопрос!

– Я сбегаю за миссис Мерл, – предложила Истер Уитти тоном заботливой сиделки.

– Я сама!

Шик скрылась. Манхэттен поправила полотенце на голове.

– Берегите Землю и пароходы, – фыркнула она загадочно. – Чтобы не иссякли наши источники снабжения сильным полом.

– Ну, я пошла к плите, – сказала Истер Уитти.

Но уйти и не подумала. Она чего-то ждала, как ждут темноты, чтобы увидеть огни фейерверка.

– Выпьете что-нибудь? – приветливо улыбнулась она. – Девушкам миссис Мерл запрещает спиртное, но молодым людям… У вас, французов, наверно, свои вкусы?.. Ну же, говорите! – повысила она голос, скрывшись в стенном шкафу до завязок передника. – Осталась текила. Если с лимоном, текила – просто дар Божий. Как младенцы. Ну, я пойду…

И опять Истер Уитти никуда не пошла. Приближались чьи-то шаги.

– Миссис Мерл, нам надо сообщить вам кое-что, – почти кричала Шик (должно быть, хотела их предупредить) в холле.

Миссис Мерл была пока лишь китайской тенью в форме чайника на стене и радостным голосом.

– Спаржа! Не хотите же вы сказать, что нашли ее?

– Нет, миссис Мерл, не хотим сказать.

Отчего это все девушки тепло улыбаются ему? Так, наверно, улыбаются висельнику, поднимающемуся на эшафот.

Алисин Кролик высунул лукавую мордочку из норы… и в мозгу Джослина молнией вспыхнул чертов вопрос, с самого начала не дававшийся в руки. Он открыл рот и снова закрыл его.

Миссис Мерл оказалась дамой далеко за пятьдесят. Неумолимое время и рисовая пудра придавали маслянистую расплывчатость ее лицу, наверняка очень хорошенькому когда-то, да и сейчас еще вполне ничего. Платье, застегнутое на сотню крошечных пуговок, обнимало ее шею лиловым бархатом; выглядело это несколько старомодно, зато выгодно подчеркивало естественную мягкую рыжину пышной прически. Когда она подошла, протягивая руку, легкий аромат (что-то из бабушкиного сундука?) окутал Джослина.

– Селеста Мерл. Я управляю этим пансионом. Чем могу вам помочь?

– Джослин Бруйяр. Из Парижа. Я брониро…

– Джос… ли́н? – повторила миссис Мерл. – Вы хотите сказать Джо́слин?

Она назвала его на американский манер, французы произносят так женское имя Джослина. Да нет же. Он не Джослина. Он Джослин. Вот только Джослин по-английски произносится как… Ладно, к черту. Алисин Кролик больше никуда не убегал, он уселся, посмеиваясь, рядом и наконец подсказал ему этот – неуловимый, но теперь вполне ясный – вопрос.

– Этот пансион… Здесь принимают только девушек?

Миссис Мерл отступила на шаг. Ее руки поднялись, собираясь прижаться к щекам, но передумали по дороге и упали.

– Oh dear[7], ну да. Исключительно девиц. Выключите радио, Истер Уитти, пожалуйста. Я не слышу, что говорит мне этот милый молодой человек.

Милый молодой человек не произнес ни слова, но Истер Уитти повиновалась. Повисла гнетущая тишина.

– Как… как такое могло случиться? – выдавил он наконец. – Вы же получили мое письмо. Я объяснил вам, что я…

– Боже мой! Действительно, в письме было написано, что вы кузина мистера Стива О’Дэя.

The cousin. Ох уж этот дикий и безалаберный язык, это же надо свалить мужской и женский род в одну кучу!

– Сожалею. Я кузен Джослин. А не кузина Джослина.

– Ох… dear, dear, dear…

Одна рука, покинув щеку, указала на рамку под красное дерево, которую он не заметил, входя:

ПАНСИОН ДЛЯ ДАМ

Джентльмены, бойфренды, женихи (официальные и прочие) в комнаты, в коридоры и на лестничную площадку не допускаются.

В ИСКЛЮЧИТЕЛЬНЫХ СЛУЧАЯХ ЗА РАЗРЕШЕНИЕМ НА ВИЗИТ ОБРАЩАЙТЕСЬ В ДИРЕКЦИЮ.

Ротик какой-то шутницы приложил печать в виде поцелуя (помадой красивого смородинового цвета) с краю, как раз на слове «комнаты».

– Я только что пересек Атлантику, – продолжал Джослин – он совсем приуныл и был близок к панике, – черт-те сколько проторчал в таможне, на паспортном контроле… В общем, уже поздно, а я знаю только один адрес в Нью-Йорке: ваш.

– О, что вы, на улице мы вас не оставим. Бедный мальчик. Куда же вы можете пойти? Я знаю очень милый отель на Западной 22-й улице, там наверняка есть места…

– Это совершенно невозможно! Я не могу пойти в отель! – Голос его сорвался. – Ни в какой отель я не собирался. Я приехал учиться в Пенхалигон-колледж. Стив О’Дэй указал мне ваш пансион…

Стив, американский муж его кузины Одетты – они поженились через пятнадцать месяцев после высадки союзников в Нормандии[8], три года назад, – заверил его, что некая миссис Мерл, подруга его тети, держит boarding house[9] с очень скромными ценами. Очевидно, Стив не знал о его… скажем так, женской ориентации.

– Я написал вам от его имени. Вы согласились меня…

– Конечно, конечно… Но я тогда не знала, что вы Джослин. Понимаете?

Он сощурился: глаза заливал пот.

– А нет ли чего-нибудь равноценного? Я имею в виду скромный пансион… для мужчин?

– Скромность и мужчины? – вздохнула Манхэттен. – Не оксюморон ли это?

– Лично я таких не знаю, – буркнула Черити.

– Гм, гм, – кашлянула Шик. – Если и есть такие пансионы, в них совсем не место ягненку вроде тебя.

– Миссис Мерл, – взяла слово Манхэттен, поправив большим пальцем очки. – Бедняжка проделал очень долгий путь. Нельзя ли всё-таки дать ему комнату на день или два? Он такой молоденький, совсем еще мальчик, он…

Такой трагизм звучал в ее голосе, что Джослин ожидал услышать в заключение «почти не мужчина».

– …он никого не побеспокоит.

– Надо спросить, что скажет Артемисия, – решила Селеста Мерл.

Шик направилась к полкам будто бы за книгой; по дороге она тихонько шепнула Джослину:

– Ее сестра… Она же Капитан Блай. Она же Дракон!

Хэдли на пуфе снова принялась разделывать тыкву, от которой на время отвлеклась.

– С такими чудесными волосами, – проговорила она тонким голоском, вырезав в корке ряд острых зубов, – он не может не быть хорошим мальчиком.

Миссис Мерл вышла, с облегчением бормоча свои dear, dear. Поежившись под взглядами четырех девушек, Джослин почесал бровь.

– Я догадываюсь, что вы думаете, – вздохнул он.

– Надеюсь, что не догадываешься! – прыснула Шик.

Он устало рухнул в глубокое кресло с подлокотниками и по очереди посмотрел каждой в лицо. Написанное на них сочувствие плохо скрывало главное: каким развлечением стала для всех эта история.

– Вы смеетесь над глупым французом, который ошибся дверью.

– Ничего подобного! – весело воскликнула Манхэттен. – Шик! Кончай так улыбаться, будто только что кем-то поужинала.

– А все эти тыквы, – вдруг спросил он, – со свечами внутри… Зачем это?

– Хэллоуин, – коротко ответила Черити.

– Хэллоуин?

– День поминовения и праздник тыкв, – прощебетала Хэдли. – Во Франции это, кажется, называется… Туссо́н?

– Туссéн, День всех святых. Но я никогда не видел, чтобы во Франции носили тыквы на могилы.

– О, мы тоже не носим, – рассмеялась она. – Мы расставляем их дома, чтобы было светлее. Чтобы было теплее. Чтобы улыбаться, как бы ни было грустно.

От ее певучего голоса и веснушчатого личика неудержимо хотелось улыбнуться, как бы ни было грустно. И Джослин улыбнулся.

– Ну и попал же я в переплет, а? За шесть тысяч километров от дома.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Вот только эту мисс Артемисию, похоже, трудно будет уговорить.

– Что да, то да, – согласилась Шик. – Старая грымза.

– В буфете еще есть текила, – напомнила сквозь зубы Истер Уитти. – Только смотрите, крепкая, жуть. Когда я в последний раз приложилась, неделю потом свою голову искала.

Звякнул колокольчик. Черити побежала открывать. В прихожей послышались голоса, и в сопровождении девушки на маковый ковер ступил мужчина в зеленом комбинезоне и такой же фуражке.

– У меня тут, – начал он, заглядывая в бумажку, – багаж для леди по имени Джосселин Бролард.

Джосселин Бролард. Джослин сдержал вздох. К этому придется привыкать.

– Это я.

Мужчина приподнял козырек фуражки и смерил его взглядом, в котором изумление сменилось жалостью.

– Видит бог, я тысячу раз проклинал моего старика за то, что он назвал меня Видмер Шлампф, но не хотелось бы мне зваться Джосселин.

– А я довольна, что мой папаша назвал меня Истер Уитти, – отозвалась Истер Уитти. – Всё лучше, чем Видмер!

Мужчина вышел и вскоре вернулся, катя на маленькой тележке сундук. Отстегнув ремешки, он сбросил его на ковер. И остался стоять, словно ждал чего-то.

Джослин наконец понял и поспешил достать из кармана монетку. К счастью, он сообразил обменять свои франки, сойдя с «Королевы Шарлотты», чтобы купить билет до Пенсильванского вокзала.

– Хоть бы Капитан Блай смягчилась, – вздохнула Хэдли. – Из-за этой спаржи она зла как сто чертей.

– Поверить не могу, что моя судьба зависит от пучка зелени!

– Каждую среду вечером подавай мисс Артемисии овощной суп, – изрекла Истер Уитти, со зловещим видом указав пальцем на люстру. – Но сегодня лавочник завез столько тыкв, что для других овощей не осталось места.

– Капитан Блай готова загубить невинную душу ради этого супа, – подтвердила Шик.

Хэдли поставила готовую тыкву на камин, зажгла вставленную внутрь свечу. Уже четыре светящиеся тыквы ухмылялись на мраморной полке. Джослин смотрел на них, хмурясь всё сильнее.

– Но только по средам, – улыбнулась Хэдли. – В остальные дни недели она не требует овощей и довольствуется младенцами.

На лестнице послышались шаги миссис Мерл, и она вошла в гостиную со сконфуженным видом.

– Моя сестра сказала, что не потерпит даже мужского духа в доме. Мне очень жаль, мой бедный мальчик. Таковы наши правила.

– Может быть, я сам с ней поговорю? Попробую убедить ее, что не замышляю ничего дурного.

– Легче убедить Дж. Э. Гувера и его ФБР не шпионить за Америкой, – хихикнула Шик.

– Или удава станцевать степ.

– Не забывайтесь, Истер Уитти. Еще одна дерзость, и я буду вынуждена вас уволить.

– Вы меня двенадцать лет увольняете, миссис Мерл. Никого в Нью-Йорке столько не увольняют.

– Ладно… – уныло вздохнул Джослин. – Пойду попробую сунуться в этот отель.

– Оставьте сундук. Пусть побудет здесь, пока вы не устроитесь.

У двери он вдруг замешкался. Круто развернулся.

– Сундук. Я тут подумал… Моя мама… Может быть…

Опустившись на колени перед сундуком, он принялся лихорадочно расстегивать ремни. На глазах у всех поднял крышку и, волнуясь всё сильнее, стал вытаскивать содержимое.

Запрыгали по полу книги, посыпались партитуры, полетели свитера, из стопки пижам выпала упаковка шоколадных треугольников «Тоблерон», плюшевый олененок покатился кувырком и скрылся в куче одежды. Джослин вынырнул, победоносно подняв руки – в каждой была зажата стеклянная банка.

– Вот!

Он встал, потрясая банками, в которых плескалась густая жидкость.

– Я так и думал. А ведь я не хотел. Она настаивала… Говорила, чтобы не болталась в сундуке моя музыка, метроном, коробка с канифолью и всё такое, понимаете? Плюшевого олененка тоже она подсунула. И батончик. Она вообще-то боится, что я буду тосковать по дому. Или по ее стряпне. Или по всему вместе. Мама непревзойденная повариха и вечная наседка. Стоило мне отвернуться…

Ошеломленные девушки молчали. Тем более что говорил он по-французски, перемежая свою речь взрывами смеха в потолок.

– Кто не пробовал супов моей мамы, тому незнакомы радости жизни!

Манхэттен дотянулась до ближайшей банки, прижалась к ней носом, встряхнула, вызвав внутри маленький жирно-зеленый водоворот.

– Из спаржи? – спросила она, блеснув глазами за стеклами очков.

– Понятия не имею. Из лука-порея? Щавеля? Или спаржи, как знать?

– Хоть не из лягушек? – встревожилась Истер Уитти.

Прическа миссис Мерл колыхнулась, как вынутое из духовки суфле, когда она, в свою очередь, с надеждой понюхала банку, будто могла уловить запах сквозь стекло.

– Вы думаете? О, dear, dear. Тут что-то написано… Я без очков, и это, полагаю, по-французски.

Затаив дыхание, Джослин поднял банку к свету. Лампа отбросила на наклейку победный золотой луч.

– Мускатный орех, – прочел он, чуть запинаясь. – Сливки и… спаржа.

Он протянул банку миссис Мерл. Неужели материнское чутье и кулинарное волшебство Жанин Бруйяр смягчат Капитана? Сразят Дракона?

– Молодой человек, которому мамочка стряпает домашние супчики с мускатным орехом, не может быть варваром, – пропыхтела Селеста Мерл.

Истер Уитти взяла банку у нее из рук.

– Дайте мне адрес вашей мамы, я сама поеду во Францию поцеловать ей ноги! А видит бог, я ничего так не боюсь, как морской болезни. Есть шанс, что Дракон перестанет изрыгать пламя и даст нам спокойно прожить остаток этого окаянного дня.

Она ушла, крепко обняв банку, и ступеньки застонали под ее боевым шагом.

Откуда-то появилась кошка. Она была цвета гаражной ветоши, и, когда потерлась о брюки Джослина, оказалось, что ею же и пахла.

– Ты понравился Бетти Грейбл, – заметила Шик. – Еще очко в твою пользу.

Ждать пришлось довольно долго, и вот наконец вернулась Истер Уитти, бодро печатая шаг и прижимая к груди банку… жидкости в которой чуть убавилось.

– Капитана окоротили! Капитану понравилось! Я сейчас же разогрею этот супчик, посланный нам небом по морю.

Вихрь восторга заколыхал бахрому абажура. Щеки миссис Мерл порозовели так, будто она целовалась с клоуном.

– Мисс Артемисия добавила еще кое-что, – продолжала Истер Уитти, принюхиваясь к драгоценному содержимому. – Она сказала…

– Она сказала?.. – пропела Хэдли, всадив нож в последнюю тыкву.

– …что это волшебство и что в награду и в порядке исключения, коль скоро уже темнеет, и чтобы наш заморский гость, не дай бог, не счел Америку враждебной страной, он может остаться на эту ночь.

Сабля выпала из рук Хэдли и звякнула, приземлившись на пол.

– Она так сказала?! – воскликнули все хором.

– Значит, вы останетесь, не правда ли? Поужинаете и переночуете? – засуетилась миссис Мерл. – Вы окажете нам честь.

Джослин несколько раз глубоко вздохнул и ответил слабым голосом:

– А вы мне очень поможете. Спасибо.

Мысленно он расцеловал Жанин Бруйяр, непревзойденную повариху, маму-наседку, чуткую душу.

– Драк… мисс Артемисия хотела бы узнать, какой ингредиент дает привкус, гм, вчерашнего дня и вечности этому супу; это она так сказала, вчерашнего дня и вечности, я три раза попросила ее повторить.

– Морская болезнь? – предположила Шик.

– Материнская любовь? – вполголоса обронила Хэдли.

– Я спрошу у мамы рецепт, – пообещал Джослин.

Истер Уитти поспешно прибрала вторую банку, оставшуюся на столе.

– На следующую неделю! – заявила она. – Теперь нам обеспечены две среды в хорошем настроении.

– Вот только вам, мой мальчик, – продолжала миссис Мерл, – надо бы придумать имя, с которым будет, гм, легче жить.

– Какое? – спросила Манхэттен.

– Какое-нибудь очевидное, – сказала Хэдли.

– Чтобы сразу снимало всякую двусмысленность, – поддержала ее Шик, улыбаясь уголком рта.

– Уменьшительное, – подхватила Черити.

– …Джо? – предложила Манхэттен.

– Оригинально! – поддела ее Шик.

– Джо Бруйяр… А что, красиво, – протянула Хэдли.

– Да-да! – воскликнула миссис Мерл. – Джо! Так всем будет ясно, что вы не… То есть что вы…

Она порозовела еще гуще. За нее договорила Шик:

– Мужского пола.

2

The Gentleman Needs a Shave[10]

Комната на третьем этаже оказалась просторной, со скошенным потолком. Обои в цветочках – их лепестки походили на пальцы на ногах.

Пузатый комод в углу как будто нахмурился при виде гостя. Письменный стол у окна был двойником того, за которым Лорен Бэколл чесала коленку в «Глубоком сне».

Джослин сразу почувствовал себя хорошо.

Он развязал галстук, расстегнул воротничок, пощупал матрас. Пухлый, мягкий… Лучше не придумаешь. Одеяло пахло горячим утюгом, подушка – стиральным порошком. А когда он открыл окно, счастье переполнило его до краев.

Окно было, разумеется, американское: он поднял большую створку, и та слегка скрипнула. Он высунул наружу голову, потом плечи.

Жаркое, мощное дыхание нью-йоркского октября хлестнуло по лицу, взлохматило волосы. Внизу виднелись верхушки кленов, улица была пуста, растрепана ветром; перед ним раскинулся город, невидимый, он накатывал волнами отовсюду, спереди, сверху, плескался вокруг, урча, как сонный великан.

Джослин слушал его несколько долгих минут, диву даваясь, что он здесь, в этом городе, о котором мечтал, и дышит в такт его дыханию; когда же он втянул голову обратно внутрь и повернулся, хмурый комод улыбался ему.

Юноша вытянулся на кровати, без сил от усталости и восторга, восхитительно расслабленный и полный счастливых мыслей.

Джо Бруйяр…

И правда неплохо.

Но одна мысль омрачала всё. Ему нельзя здесь остаться, это всё-таки стало жестоким ударом.

Ох, всё завтра. Завтра он будет готов встретить трудности, поищет кров. И работу тоже. А сегодня вечером у него есть постель, и хозяйка (смешное имя, Celeste Merle по-французски, получается, «небесный дрозд»!) что-то говорила об ужине… В дверь тихо постучали.

– Входите, миссис Мерл!

В проеме показалась белокурая головка.

– Добрый вечер. Открою вам тайну: я не миссис Мерл.

– Добрый вечер. В самом деле, похоже, вы не она. Кто же вы?

– Пейдж.

Зеленая вязаная юбка напоминала мох на стволе дерева, веселенький желтый корсаж был украшен рисунком из разноцветных капелек. На круглом воротничке красовалась брошь в виде зонтика. Милая осенняя картинка.

– Я помешала?

– Вовсе нет, входите.

Вслед за девушкой в комнату юркнула Бетти Грейбл и, вспрыгнув на стол, принялась рассматривать их искоса своими кошачьими глазами.

– Я узнал ваши косы, – сказал Джослин. – И вас узнал. Хоть сейчас на вас и нет меховой шубки. Это вы давеча крались через сад, как воришка. Я видел, как вы забрались на дерево и влезли в окно, ну точно как, гм… ну да, как воришка.

– Мне очень нравятся ваши глаза. Вы ничего не имеете против?

Он потер пальцами лоб, в надежде хотя бы скрыть – что еще поделаешь? – прихлынувшую к лицу краску.

Гостья решительно направилась к нему, замешкалась на полсекунды посреди комнаты, возможно, чтобы разглядеть его внимательнее или дать себе время на раздумье. Ее ножки были уже не босы, а в мягких туфельках. Она остановилась на волосок от верхней пуговицы Джослина, вздернув подбородок.

И тут произошло нечто невероятное. Она обняла его за шею и, сделав пируэт, опрокинулась навзничь. Он едва успел подхватить ее, и она, прильнув к нему, примостившись между его локтей, взяла его лицо в ладони, притянула к себе и пылко поцеловала в губы.

Бетти Грейбл тем временем решила, что пора умыться.

Джослин не шелохнулся – скорее бы отреагировало давешнее полено в камине. Брошка-зонтик колола ему плечо, но он не пытался высвободиться. Мелькнула мысль – очень быстро, – что это вполне логичное завершение нынешнего решительно сногсшибательного вечера. Девушка отстранилась миллиметра на четыре.

– Мне очень нравятся ваши глаза, – повторила она с другой интонацией. – Вы ничего не имеете против? Черт, нет, еще раз… Мне очень нравятся ваши глаза, вы ничего не имеете против?

– Вам обязательно повторять это десять раз?

– Но я же репетирую! У меня завтра прослушивание. Это мой текст. Как тебе поцелуй?

Даже Бетти Грейбл прервала свой туалет, чтобы послушать, что он ответит. Прочистив горло, Джослин встал и открыл чемодан, чтобы прибегнуть к помощи своего двуязычного словаря. Он полистал его, задумался и ответил со всей искренностью:

– Непредсказуемый. Коварный. Трезвый. Дерзкий. С легким привкусом кока-колы и немного, э-э, рискованный.

С этим напитком он впервые познакомился во Франции: новоиспеченный кузен Стив О’Дэй дал ему однажды попробовать пенистый сироп цвета дрянного кофе. Стив называл это кокой.

– Коварный и дерзкий – это про меня! – улыбнулась Пейдж. – Трезвому я предпочла бы чарующий, зато непредсказуемый оценила. Повторим всю сцену сначала?

– Я вообще-то не особо люблю кока-колу, – соврал он (не хватало только, чтобы она осталась в выигрыше по всем статьям). – Только если очень хочется пить. И желательно со льдом.

Она отпрянула, широко раскрыв большие, в золотых искорках глаза.

– Я тебя обидел. Никогда себе не прощу.

Ее, однако, это, похоже, ничуть не задело.

– Но у меня завтра прослушивание, и мне надо репетировать, – вновь выдала она явно отрепетированную фразу. – Пьеса называется «Давай поцелуемся, Розалинда». Поцелуй фигурирует в названии, так что эта сцена ключевая, понимаешь?

– Понимаю.

– Так повторим ее? Включая… поцелуй?

– У меня одно условие.

– Наверняка приемлемое. Ты выглядишь джентльменом.

– Почему ты пряталась давеча в саду? Почему босиком? Почему влезла в окно?

Девушка хихикнула.

– Я упражнялась. Розалинда, моя героиня в пьесе, возвращается домой через потайную дверь. Ее неожиданное появление дает толчок интриге. Понимаешь?

– Понимаю.

– Повторим сцену?

Он только и успел подставить руки. Снова она, сделав пируэт, оказалась между его локтей. Снова уперся в плечо колючий зонтик. Этот второй поцелуй получился еще натуральнее.

Джослин старался не думать о том, что впервые в жизни поцеловал девушку в губы. Да еще дважды! Пейдж откинула голову и прищурилась.

– Мне очень нравятся ваши глаза. – Она изменила интонацию и почти прошептала: – Мне очень нравятся ваши глаза, вы ничего не имеете против?

В дверь трижды постучали. Бетти Грейбл перестала вылизываться и застыла с поднятой лапкой. Дверь открылась, и вошла Шик.

– О господи, уже? Это точно француз!

Он поспешно выпустил из объятий начинающую актрису, и та вернулась в вертикальное положение, только косы на голове так и прыгали, потому что она залилась смехом.

– Джо… Тебя просят зайти перед ужином на верхний этаж.

– Меня? – поперхнулся он. – Перед ужином?

– Который будет на столе ровно в семь пятнадцать. При условии, что ты любишь фрикасе из почек. Здесь обязательно надо любить фрикасе из почек, obligé[11]. Истер Уитти готовит его четыре раза в неделю. А остальные три – пирог с почками.

– А кто живет наверху? – спросил он (хотя уже знал, какой услышит ответ).

– В вершинах гор живут драконы, – продекламировала Шик на шекспировский лад. – Вот и наш облюбовал себе последний этаж. Прямо над тобой.

Подмигнув, она скрылась за дверью. Пейдж разгладила складки юбки.

– У вас тоже красивые глаза, – выпалил он не раздумывая. И, чтобы комплимент не показался чересчур дерзким, поспешно добавил: – По-моему.

Белокурые косы склонились, коснувшись щек.

– О, я ничего не имею против!

Она повернулась на каблуках, шаловливо помахала ему через плечо и убежала в сопровождении сияющей чистотой Бетти Грейбл.

До ужина оставалось сорок пять минут, достаточно, чтобы принять душ. По дороге в комнату Черити показала Джослину дверь общей ванной в конце коридора на втором этаже.

– Там давно пора убраться, – извинилась она, – но вам, парням, чтобы привести себя в порядок, нужно меньше места, да и времени тоже, правда?

Он взял полотенце, рукавичку, расческу, мыло, несессер с бритвенными принадлежностями и баночку бриллиантина.

Вышел за дверь и вздрогнул: следом тенью кралась кошка. Не Бетти Грейбл, другая, полосатая, в точности под цвет серых обоев, она словно отделилась от стены.

– Не знаю, как тебя зовут, – сказал ей Джослин перед дверью ванной, – но лучше останься снаружи, хорошо? Особенно если ты тоже девочка.

И он запер дверь на крючок.

Помещение явно предназначалось не столько для водных процедур, сколько для наведения красоты. Здесь витали ароматы, разные во всех углах. На деревянном столике и многочисленных полках громоздились всевозможные щетки, пуховки, кисточки, лаки для волос и ногтей, таинственные шкатулочки, загадочные бутылочки, коробочки с пудрой и тюбики помады, выстроившиеся в ряд, точно арсенал крошечных снарядов. На веревке висели нейлоновые чулки и женское исподнее, вещицы одна другой изысканнее, иные вовсе непонятного назначения, от которых Джослин стыдливо отводил глаза.

Он постарался ничего не тронуть.

Без двадцати семь он был готов к встрече с Драконом.

Обойная кошка поджидала его в уголке коридора и молча последовала за ним. Мяукала вместо нее лестница.

Верхняя площадка оказалась самой темной, почти целиком загроможденной черным сундуком, покрытым скатеркой. На нее выходили три двери. Джослин наклонился к своей задумчивой новой подружке.

– Какая дверь, Обойка?

Обойка, выгнув спину, направилась прямо к двери, наполовину скрытой углом стены, и с важным видом уселась перед ней, как хозяйка, приглашающая гостя войти.

– Спасибо, Обойка. Ни дать ни взять паучье логово.

Он тихонько постучал. За дверью звякнуло стекло. Потом чей-то хриплый, но звучный голос произнес: «Входите». Обойка кивнула ему: мол, не робей. Джослин глубоко вдохнул, и, в сопровождении кошки, в комнату вошел уже Джо.

3

Snug as a Bug in the Rug[12]

В комнате, освещенной одной только лампой Тиффани, было еще темнее, чем в коридоре. Точно, паучье логово.

– Ну? Чего вы ждете, молодой человек, представьтесь!

Джослин различил очертания кресла и утопающую в нем человеческую фигуру.

Он прочистил горло и в который уже раз за этот день повторил, что он Джослин Бруйяр и приехал из Парижа.

– Вы не так стары, чтобы успеть повоевать, но достаточно, чтобы войну пережить. Как это было там, во Франции?

Немного помолчав, он ответил:

– Меня отправили в деревню. Мне там нравилось, я очень любил животных.

На свет медленно выплыло лицо, как выплывает диапозитив из тени в центр проектора, старушечье лицо с кулачок между тяжелыми серебряными серьгами, в сетке морщин, в светлой пудре, два зеленых глаза ярко блестели на нем из-под угольно-черных ресниц.

Кошка забралась в кресло и замурлыкала.

– Его зовут Мэй Уэст.

– Его?

– Ветеринары теперь не те, что были прежде. Как и многое в этом мире. Когда ошибку заметили, он уже отзывался на Мэй Уэст. Да и мы привыкли. Вы ее знаете?

– Мэй Уэст? Лично нет.

– А я знаю. Та еще пакостница.

Он сделал шаг. Еще один. Рука в митенке предостерегающе поднялась жестом генерала, останавливающего наступление врага.

– Дверь там, молодой человек!

– Но… мы же еще не поговорили.

– Я не прошу вас выйти. Выключатель рядом с дверью, поверните его.

Джослин отступил назад, пошарил по стене и включил свет.

Люстра будто разбудила чудовищный хаос: в сравнительно небольшой комнате теснились кипы книг, всевозможная мебель, большая и маленькая, безделушки, стулья и кресла и, наконец, обитая светло-зеленым бархатом софа, ставшая, очевидно, любимым кушаньем моли.

Густо накрашенные зеленые глаза пришпилили Джослина, как бабочку.

– Этот суп – дело рук вашей матери?

– Я вообще-то не собирался брать его с собой, но, похоже, ее наитие было… чудом, – ответил он с шутливой ноткой.

– Редко мне доводилось пробовать лучший, – обронила она сухо.

Точно таким же тоном могло быть сказано: «Ничего хуже в жизни не ела».

– Расскажите мне о себе. Кто вы?

– Джослин Бру…

– Я знаю. Дальше?

– Можно мне сесть? – елейным голосом спросил Джослин.

Он был почти уверен, что ресницы у нее накладные, они загибались к бровям, как у диснеевской Минни Маус.

– Судя по вашей физиономии, сдается мне, у вас молоко на губах не обсохло, мой юный друг.

Несмотря на все резкости, он никак не мог до конца поверить в злой нрав дамы. Тем более при свете люстры, когда оказалось, что халат на ней бумазейный, цвета мимозы.

– Мне почти семнадцать. Я получил стипендию Хилари Эмерсона-Пила в Пенхалигон-колледже, чтобы…

– Чему вы учитесь?

– Я начал с физики.

Ее передернуло.

– Будете делать атомные бомбы?

– Похоже, у них есть будущее.

– Не зубоскальте, молодой человек!

Круглый столик подпрыгнул под обрушившимся на него кулаком. Митенка смягчила удар, да и сил у старой дамы было немного, но графин на столике жалобно взвизгнул, лампа заходила ходуном, а кошка выгнулась и зашипела.

– Миллионы человек погибли из-за этой мерзости. Пусть это были наши враги – япошки, не умеющие даже пользоваться вилкой, – но это были люди. А те, что выжили, будут медленно умирать еще не одно столетие. Так что не надо, молодой человек, это не смешно.

В наступившей тишине освобожденно затикали позолоченные стенные часики в нише на стене.

– Да я и не думаю смеяться. Разве что сквозь слезы. Кому может быть смешно в семнадцать лет оказаться современником атомной бомбы?

Взгляд старой дамы на долю секунды смягчился. Ага, и у зеленого Дракона нашлась ахиллесова пята.

– Да уж, не хотела бы я быть в вашем возрасте, – нахмурилась она.

Он и сам бы не хотел. Безотносительно к бомбе.

– Я бросил физику через год. Никак не мог решить, что делать дальше. Вообще-то сейчас я изучаю музыковедение. По этому предмету Пенхалигон-колледж и присудил мне стипендию.

– Так вы музыкант?

– Играю немного.

Он сказал это с подобающей скромностью, но даму не так легко было провести.

– На каком инструменте?

– Фортепиано. На гитаре тоже, только позже начал учиться.

– Надо же, вундеркинд, да и только. И как вы играете? Хорошо?

– Мне присудили стипендию, – напомнил он с обезоруживающей простотой.

– Значит, очень хорошо.

Черная митенка вытянула щупальце в направлении внушительных размеров предмета, скрытого в тени молескиновой ширмы.

– Сыграйте.

– Оно настроено?

– Вам видней.

Ну вот, сначала его судьбу решил суп из спаржи, а теперь настроение придурковатой старухи зависело от инструмента, к которому наверняка не прикасались не меньше полувека.

Джо сел и задумался. Так-так. Что же любят старые дамы?

Шопена. Шуберта. Романсы. Он поднял крышку, ожидая увидеть покрытые пылью клавиши, но они блестели, как отмытые косточки. Педаль поддалась мягко. Он взял несколько аккордов… Аллилуйя, не фальшивит. Дракон не сводил с него глаз, кривовато улыбаясь.

– Никто на нем не играет, но настройщик приходит взглянуть каждую весну. Я терпеть не могу, когда вещи портятся.

Он начал по памяти «Грезы любви» Листа, любимый ноктюрн его двоюродной бабушки Симоны. Мэй Уэст подошел и свернулся клубочком у ножки.

Всего несколько тактов… и громыхнул кулак, завершив его сольный концерт.

– Сироп для старых дур, вот это что. Чего-нибудь получше у вас не найдется?

Он заиграл «Хлеб с маслом» Моцарта, вальсок одним пальцем. Не сдаваться же сразу.

Закончив (играть пришлось недолго, эту вещицу зальцбургский гений сочинил, когда у него еще не прорезались зубы), Джослин повернулся на табурете. Дракон взирал на него свирепо.

– Вы умеете играть рег?

– Рег?

– Регтайм! – рассердилась она на его непонятливость.

– Гм. А ноты у вас есть?

– Там их целая папка рядом с ширмой.

Папка действительно нашлась на столике с выгнутыми ножками, увенчанными орлиными когтями.

Он выбрал Maple Leaf Rag Скотта Джоплина. Репертуар был незнакомый, но ему вдруг захотелось угодить старой чудачке.

Несмотря на неделю трансатлантического простоя и неопытность в дробных ритмах, сыграл он талантливо и с душой. Пришла уверенность, ноты пустились в пляс, зазвучали выше, чище, виртуознее, как на сеансах Лорела и Харди и Чарли Чаплина в кинотеатре «Трианон», где Джо бывал маленьким, еще до войны.

Он закончил пьесу с чувством удовлетворения и искреннего счастья. Эта музыка ему по-настоящему нравилась.

Он заиграл Pineapple Rag… Руки летали по клавишам, пальцы неслись вскачь… Ему щекотала душу эта американская музыка, мелодии gay nineties[13] и старой дамы, сидевшей за его спиной.

В завершение он сыграл Walking the Dog Гершвина и, уменьшив стопку партитур на несколько сантиметров, остановился. Пальцы ныли, дыхание сбивалось, как будто он два часа звонил в соборный колокол. Артемисия открыла глаза, только когда он встал. Зеленые молнии ударили в Джослина.

Но это были молнии сожаления, благодарности, блаженства.

– Недурно, – только и буркнула она.

Дверь открылась. На пороге стояла миссис Мерл, прижав руку к судорожно вздымающейся груди.

– Это вы… музыкант?

Голос как будто прокрутили в стиральной машине.

– Ты не забыла постучать, Селеста? – прошипела ее сестра.

Джослин нутром чуял, что не в этом истинная причина ее раздражения. Миссис Мерл вошла – и улетучилось волшебство.

– Ну что ты, конечно, я стучала. Уже пять минут стучу. Вы не слышали. Юный виртуоз добивается невероятной силы звука, не правда ли, Артемисия?

Пальцы Селесты Мерл лихорадочно, но методично перебирали верхние пуговки на платье. Ни одна их не избежала.

– Артемисия… Ты же знаешь, что я всегда говорила: в хороших домах обязательно должно играть пианино…

– В этот дом допускаются только женщины! – огрызнулась Артемисия.

– Ни одна из них на пианино не играет, – не сдавалась миссис Мерл. – А в каждом хорошем доме обязательно должно играть пианино.

– Вот заладила.

– Послушай, у меня есть идея… Что, если предложить молодому человеку нашу студию в подвале? Туда можно войти с улицы. С девушками он, можно сказать, пересекаться не будет.

Сердце Джослина отчаянно заколотилось. Мамин суп был первым шагом, неужели музыкальными упражнениями он заслужит отпущение грехов от этого двинутого дуэта?

– И навлечь на себя неприятности с полицейским участком 87-го округа за аморальное поведение?

– Неприятностей не будет, – горячо заверила миссис Мерл. – Это я беру на себя.

Несколько мгновений они словно играли в гляделки.

– Это приличный юноша.

– Месяц, – процедила сквозь зубы Артемисия, намотав на палец хвост Мэй Уэст. – Тридцать дней испытательного срока.

Миссис Мерл поспешно ухватила Джослина за плечо.

– Отлично. Идемте, Джо.

Артемисия подняла руку всё тем же генеральским жестом, останавливая наполеоновское войско.

– А в покер вы там у себя играете?

Вопрос второстепенный – на первый взгляд. Джослин сразу смекнул, как он важен… и какие за ним кроются ловушки. Не раздумывая, он солгал:

– Очень даже часто. С моим кузеном Вивианом, – мысленно умоляя себя не покраснеть.

Под ресницами Минни Маус заиграла садистская радость.

– Ваша кузина Вивиана? – переспросила она по-французски.

– Не Вивиана – Вивиан. Кузен, а не кузина.

– Что за чудаки эти французы, надо же додуматься награждать своих мальчиков именами девочек.

И она расхохоталась. Даже на лестнице, за закрытой дверью еще был слышен ее богатырский смех.

– Вот и славно, – заключила миссис Мерл. – Немного пианино и… гм, покер по разумной цене. Я завтра же приведу в порядок подвал.

Он не посмел спросить, собираются ли его замуровать в погребе или сбагрить в гараж. У него целый месяц, будет время найти, куда перебраться.

Преспокойно совершив свой маленький домашний путч, Селеста Мерл сделала ему знак следовать за ней и привела в комнату, очевидно, служившую дополнительной гостиной, на том же этаже.

Там стояла собачья корзинка, и лежала в ней, вполне предсказуемо, собака. Когда они вошли, песик открыл левый глаз, поднял соответствующее ухо и снова уснул.

– Наша комната отдыха, – сказала миссис Мерл, церемонно указав на стул. – Какая чудесная музыкальная гостиная здесь получится, не правда ли?

Широкое французское окно выходило на кирпичную террасу, вентиляционные трубы прятались под зарослями плюща. Он разглядел желтые, как подсолнухи, шезлонги, бутылочку лосьона на полу. Девушки, должно быть, загорали здесь в купальниках…

Джослин помотал головой, сосредоточив все свои мысли на миссис Мерл.

– Теперь я должна познакомить вас с правилами нашего маленького сообщества.

Она подчеркнула (жирно) революционный характер присутствия мужчины в «Джибуле» – вполне ли он это понимает? Он смиренно кивал. Она сообщила ему также, что мистер Чу из прачечной на Кэнал-стрит забирает белье по четвергам, что стоит это в среднем доллар двадцать пять центов, но за эту цену мистер Чу вернет его в следующий четверг выглаженным и сложенным.

– Вы, наверно, любите, чтобы ваши рубашки были накрахмалены, не правда ли?

Ей это казалось настолько очевидным, что он поостерегся упомянуть единственную на его памяти особу, любившую крахмал: свою двоюродную бабушку Симону, чьи твердые, как меренги, жабо царапали подбородок, когда приходилось с ней целоваться. Родные прозвали ее Марией Медичи.

Он вновь лишь кивнул.

Миссис Мерл помахала ключом на связке, где их болталось не меньше дюжины. Этот ключ, объяснила она, от двери в подвал, куда можно спуститься по лесенке с улицы. Конечно, в часы трапез ему разрешается ходить внутренним коридором, но только в общие комнаты – столовую, ванную и гостиную, если ему захочется послушать радио. Например, о выборах будущего президента Соединенных Штатов, которые состоятся уже скоро. Она сама очень любила радио, особенно передачи «Завтрак в Голливуде» и «Расследования мистера Мото». Что касается ванной, она позволит себе один совет…

– Пользуйтесь ею по вечерам. С утра все девушки скопом ломятся в дверь. Да, и еще, что касается доставки молока, у нас такое правило: кто первый проснется, тот заносит ящик с бутылками в холл.

Она отодвинула стул, убрала связку ключей.

– Завтра же сможете перебраться. Вот только Истер Уитти наведет там порядок. – Она наклонилась к нему и зашептала: – Я вижу, вы носите галстуки, это очень хорошо. Не подражаете этой ужасной богеме из Гринвич-Виллидж.

Что это за ужасная богема из Гринвич-Виллидж, он не имел ни малейшего понятия. Миссис Мерл поправила невидимую шпильку в прическе, огляделась вокруг, словно искала еще какое-то забытое указание, и, так и не найдя, откланялась.

Он еще немного посидел один. Месяц. Короткий срок… но достаточно долгий, чтобы устроиться.

С нижнего этажа доносились голоса, хихиканье, сдавленный смех.

Перед открытой дверью ванной он застал всех девушек.

– Oh boy! – воскликнула Шик. – Я забыла про мужской элемент в нашем обществе!

Она исполнила игривый пируэт, ухитрившись удержать на голове первый том «Полной истории американских железных дорог».

– Ставлю ужин с Кэри Грантом, святой Георгий победил Дракона?

– Так ты остаешься?

– Это ты играл на пианино? – спросила Пейдж и покружилась, раздувая плиссированную юбочку.

Она успела переодеться. Маленькие бантики, целая вереница, подрагивали, точно непоседливые утята, на ее левом бедре.

– А у меня новое платье.

– Красивое, – одобрила Шик. – Это… подарок Эддисона?

– Вот ехидна! За кого ты меня принимаешь, я не такая!

– Не знаю… А какая ты?

Шик сложила руки над головой на манер танцовщицы. Ткань, в которую она была задрапирована, как в тогу, поднялась до середины бедер.

– Вот ты, француз. Скажи, мы, по-твоему, элегантные?

– Да, давай колись. Как одеваются парижанки в Париже?

– …

– New Look? С принтом? Перчатки? Шляпки? Без? Рассказывай.

Джослин вспомнил, как кузина Одетта в прошлом году тараторила о новой моде и каком-то «сногсшибательном месье Диоре», как мама удлиняла свои платья, а Эдит забраковала воротники на пуговках.

– Я плохо в этом разбираюсь… Мои сестры носят юбки шире и рукава длиннее.

– Вот видишь, Манхэттен? Вот видишь, Шик? Я была права. Конец ограничениям! Удлиняем, расставляем, больше размаха… Иначе будем выглядеть как фермерши с Адирондакских гор.

– Фермерши с Адирондакских гор носят барахло от Abercrombie & Fitch. Кожаные штаны и трапперские рубахи. В твоем багаже нет шмотья от Abercrombie & Fitch, Джо?

Они рассмеялись. Джослин тоже, хоть и был смущен их количеством, их шутками, их красивыми нарядами и тысячей вопросов, которые не решался задать. Он почесал мочку уха и, промямлив какой-то предлог, покинул их.

До самого конца коридора его провожали их взгляды – орлиные, хоть и добродушные.

4

I’m the Laziest Girl in Town[14]

Шик, Пейдж и Манхэттен закрылись в ванной.

– У него нос Джоэла Маккри, вы не находите? Он лапочка.

– И смирный. Для француза, я хочу сказать.

– Может при случае послужить кавалером. Опасаться нечего, он такой молоденький.

Хэдли замотала свои каштановые кудри ярко-голубым полотенцем. Шик затянулась сигаретой и выдохнула дым в лицо своему отражению.

– В ванной не курят, – напомнила ей Пейдж.

– А я курю. Смотри-ка, у нас одинаковая зубная паста.

– Точно. Это моя.

Пейдж отвинтила крышечку и принялась чистить зубы. Манхэттен улыбнулась отражению Хэдли, которая натиралась голубым лосьоном.

– Красивая девушка не должна выглядеть такой усталой. Дай я помассирую тебе плечи.

– О, это было бы божественно, – вздохнула Хэдли, промокая лоб. – Я с ног валюсь. Хотелось бы мне быть лошадью. Они умеют спать стоя.

Шик, облокотясь на ларь с бельем, внимательно изучала заклеенные пластырем пальцы на ногах.

– Когда ты вернешься к своей настоящей работе, Хэдли? – спросила она. – Немногим девушкам посчастливилось танцевать с Фредом Астером. Ты единственная из нас побывала в Голливуде. Тебе это могло бы пригодиться.

Хэдли молча вытирала щеки. Почти три года назад ей довелось сняться в фильме на студии «Парамаунт» – в кордебалете. Она танцевала, встряхивая розовыми юбками и ожерельем из помпончиков на шее. И да, на одной площадке с великим Фредом Астером. Двести пятьдесят долларов в неделю. Никогда Хэдли не была так богата. И не зарабатывала столько денег тем, что любила больше всего на свете.

– Лоретта заболела, и мне пришлось уехать из Голливуда, – тихо сказала она. – Я ведь была всего лишь одной танцовщицей из многих. У каждой был с ним выход на несколько секунд.

– Не просто «с ним», а с Фредом Астером. Жаль, что ты теперь попусту теряешь время.

– Надо на что-то жить, – еще тише проговорила Хэдли.

Шик всё еще рассматривала свои пальцы в белых капюшончиках.

– Ты, никак, жалеешь о серебряном рожке для обуви? – поддела ее Манхэттен.

– Если мой следующий парень будет таким же любителем танцев, как Ромео, я оставлю ему мои ноги на танцполе и сбегу. Пусть провожает их домой без меня.

– А мне бы хотелось, чтобы Эддисон чаще водил меня танцевать, – вставила Пейдж, сплюнув малиновый эликсир, которым полоскала рот.

– Из твоего Эддисона Де Витта тот еще танцор в семьдесят пять лет и с ревматизмом.

Пейдж чуть не захлебнулась эликсиром.

– Ах ты!.. Да ты… Эддисону вовсе не семьдесят пять! Ему нет даже сорока двух.

– Но тебе-то нет и девятнадцати, – вздохнула Шик, томно поглаживая свою брюнетистую челку. – Девушки питают слабость к зрелым мужчинам… Чем они старше, тем благодарнее.

– Ты уверена, что твои лодочки тебе впору? – перебила ее Манхэттен. (Она даже нос наморщила, чтобы осадить Шик.)

– Конечно. Мне бы еще убедить в этом мои пальцы.

– …или найти новый рожок для обуви, – хихикнула Пейдж.

– Я тебе, кстати, должна пять долларов, Манхэттен, – продолжала о своем Хэдли, – но тебе придется еще чуть-чуть подождать.

Она присела на единственный табурет. Манхэттен начала разминать ей мышцы шеи. Хэдли закрыла глаза, голова ее покачивалась из стороны в сторону.

– Надо было заплатить хоть немного няне Огдена, – сказала она. – Эта карга сказала, чтобы иначе я его больше не приводила.

– Забудь про пять долларов. Купи себе на них «роллс-ройс сильвер».

– Спасибо, Манхэттен, но я тебе отдам, обязательно. Когда Лоретта вернется и заберет малыша, она всё оплатит, она обещала.

Двадцатилетняя Хэдли была самой старшей в пансионе, хотя со своей пухлой фигуркой, суетливыми движениями, веснушками и детским голоском всё еще выглядела подростком. Все в «Джибуле» знали, что ее старшая сестра Лоретта больна туберкулезом и на время долгого лечения в Южной Каролине оставила ей своего сынишку.

– Ты просто героиня, что занимаешься мальцом твоей сестры.

– Огден такой милый. Угадайте, что он сказал вчера? «Метро».

– Вундеркинд! – фыркнула Пейдж и выгнулась, застегивая молнию на спине. – Малютка готов в будущем году поступить в Гарвард.

Ухватив Манхэттен за подбородок, она повернула ее к себе и приподняла ей очки.

– Скажи, мне завтра нацепить окуляры, как у тебя, на прослушивание «Давай поцелуемся, Розалинда»?

– Ты уже позаимствовала шляпку у Шик, туфли на шпильках у Урсулы, каракулевое манто у Эчики… Будет не Розалинда, а платяной шкаф. Оставь в покое мои щеки, пожалуйста, у меня пломбы держатся на честном слове.

Пейдж взвесила аргумент платяного шкафа и вернула на место нижнюю челюсть подруги и ее очки. Манхэттен ощупала щеки, поправила оправу на носу.

– Ты права, – вздохнула Пейдж. – Просто сейчас столько шума, неразберихи… Я совсем запуталась. Во всех театральных школах, на всём Бродвее только и говорят о новых методиках актерской игры. В Актерской студии. В «Методе». Помните того парня в пьесе «Траклайн-кафе»? Джи-ай[15] возвращается домой и узнаёт, что его жена переспала со всеми соседями?

– Этот молодой бог, что появился в третьем акте? Он затмил всех. У него была тирада минут на пять, но зал встал. Остальным актерам пришлось ждать, пока публика успокоится. Брандон Марло, так, кажется, его зовут. Будь у него главная роль, – заключила Шик, – я непременно дождалась бы его у служебного входа, пофлиртовала.

– И зря не дождалась. Он с тех пор о-го-го как прославился в «Трамвае „Желание“». Он из конюшни Казана. «Метод» – это что-то. Я умира-а-а-аю хочу посмотреть этот «Трамвай», но остались только билеты по пять долларов. Этот Бардо в пропотевшей майке, говорят, убойнее бомбы Нагасаки. Да еще там… – она понизила голос, – …сцена изнасилования в последнем акте.

Пейдж посмотрела на себя в зеркало в профиль.

– Да уж, моим майкам пока ничего не грозит. Грудь у меня в отца.

– Глобальный вывод, – сказала Шик, – засим всем пока, я иду ужинать.

Взявшись за ручку двери, она повернулась вполоборота.

– Пейдж? Избавь же наконец беднягу Эддисона от мучений.

– Мне его убить?

– Выходи за него замуж. Думаю, результат будет тот же.

– Ох, исчезни уже! Ты бы блистала в роли неизвестной. Вот чума, – буркнула Пейдж, когда дверь закрылась. – Вечно тычет мне возрастом Эддисона.

– Это разрыв с Ромео. Ей больнее, чем она хочет показать, – тихо обронила Манхэттен.

– Она меняет парней как перчатки. И подавай ей только набитых деньгами. Неудивительно, что остается с рожками для обуви.

– Черт побери! – всполошилась Хэдли. – Вы видели, который час?

Она сорвала с веревки пару чулок и подула в них, другой рукой лихорадочно подобрав юбку.

– Мистер Тореска меня убьет, – простонала она, сражаясь с резинками пояса и одновременно пытаясь всунуть ноги в туфли на шпильках. – Я едва успею забежать поцеловать Огдена перед сном.

Подпрыгивая на одной ножке, с туфлей в руке она скрылась в коридоре. Манхэттен и Пейдж невозмутимо продолжали наводить красоту.

– Твой верный рыцарь зайдет за тобой сюда?

– Чтобы миссис Мерл встретила его как Джека-Потрошителя? Нет, я встречаюсь с Эддисоном в «Шато-Андре», французском кафе на Коламбус-Серкл.

Пейдж покосилась на подругу, которая протирала стекла очков рукавом свитера. Словно оголившееся без очков лицо Манхэттен было неожиданно совсем другим и, да, красивым.

– Ты тоже считаешь, что Эддисон стар? Слишком стар?

Манхэттен пожала плечиком.

– Если он тебя любит, если ты его любишь, какая разница…

– Ты самая добрая из всех нас, Манхэттен. Вот Шик, стервоза, мне заявила, что предпочла бы встречаться с молочником.

Пейдж расплела косы, намереваясь как следует их расчесать.

– А я уже встречалась с молочником, – вздохнула она, помолчав. – В Путнамс-Лендинге, мои родители держали там спортивный магазин. Бабник был еще тот, три десятка шкодливых рук. Мне не нравилась ни одна.

Щетка в ее руке повисла в воздухе, как бы задумавшись.

– Эддисон – он из другого мира. Он мне так нравится. Утонченный, обходительный, всегда элегантный… Знаменитый Эддисон Де Витт. Хроникер, решающий, жить или умереть любому бродвейскому шоу. А со сколькими людьми он меня познакомил! Знаешь, кто подошел к нашему столику поздороваться с ним на прошлой неделе? Франшо Тоун. Надеюсь, что и я ему нравлюсь. Мне кажется, встречаясь со мной, он чувствует себя моложе.

– У Эддисона наверняка есть и другие причины, не только твоя молодость, Пейдж. На тебя приятно посмотреть, ты с юмором и не дурочка. Это тоже имеет значение.

Манхэттен была хорошим товарищем. О ней мало знали, только что она хорошо танцевала, еще лучше рисовала, а Манхэттен ее все звали, потому что родилась она в Манхэттене, штат Канзас. Есть такие девушки, которые плевать хотели на свою привлекательность. А привлекательной она между тем была. Без этих кошмарных очков, конечно. Пейдж пришло в голову, что они служат ей буферами.

– Твой новый цвет – что-то потрясающее, – сказала она искренне. – Этот темный блонд просто божественно тебе идет.

– Спасибо. Я всё еще не узнаю себя в зеркале.

Пейдж подумала, что, будь она, как Манхэттен, близорука, наверняка бы тщательно это скрывала. Эддисону она уж точно понравилась бы меньше с буферами на носу.

Она закрепила шляпку булавкой, расправила складки розовой вуалетки.

– Вы куда сегодня? – спросила Манхэттен.

– На новый фильм с Джеймсом Стюартом. Называется, кажется, «Удавка» или что-то в этом роде.

– «Веревка».

– Что?

– Фильм называется «Веревка». Удивительно всё-таки, что ради банального киносеанса ты выпросила у меня чесучовое[16] платье-футляр и на два часа оккупировала ванную.

– Я хочу быть в пике своей красоты, когда Джимми Стюарт будет смотреть на меня с экрана. А ты куда-нибудь идешь?

– Слава богу, нет. Завтра у меня тяжелый день. Первая репетиция в «Рубиновой подкове». Я четырнадцатая слева в кордебалете. Так что сегодня вечером – ромашка, грелка под одеяло и… баиньки.

Вздернув подбородок, Пейдж в последний раз придирчиво рассмотрела линию бровей.

– По правде сказать, – вздохнула она, – в твоем платье я выгляжу на целых полгода старше.

* * *

Неоновые огни «Платинума» слепили сквозь ветровое стекло. Хэдли выскочила из такси.

– Сдачу! – гаркнул шофер.

– Оставьте себе. Накопите на «Плазу».

Тридцать два цента… Такие широкие жесты ей совсем не по средствам, а такси и вовсе чистое безумие, но время поджимало. На 8-й авеню ветер раздувал навес с монограммой «Платинума» и синие с золотом фалды ливреи Отто, швейцара, отгонявшего машины гостей на стоянку. Порывы один другого сильнее толкали Хэдли к служебному входу.

– Привет, Ник. Мистер Тореска пришел?

Портье покачал головой. В раздевалке Хэдли застала Ванду, уже в форме.

– Я толстею? – спросила ее Ванда. – Или это мир подсел?

Красивая смуглая брюнетка Ванда Уньялунга каждое утро разглаживала волосы утюгом и мазалась светлым тональным кремом, чтобы скрыть карамельный цвет кожи полукровки. Она жила в Гарлеме, что тоже скрывала. Узнай кто правду, это стоило бы ей места, ибо в «Платинуме» дискриминация распространялась и на служащих. Она была кубинкой, но знала об этом только Хэдли.

– Мистер Тореска здесь?

– Он не заметил твоего опоздания, если ты об этом. Марго Ченнинг оказала нам честь поужинать здесь, так что он бегает как подорванный.

– Марго Ченнинг!

Это был один из плюсов ее работы: возможность видеть за столиками «Платинума» всех звезд нью-йоркской сцены компенсировала боль в ногах и мозоли на пятках. Хэдли молниеносно разделась и натянула рабочий костюм.

Формой сигарет-гёрл в «Платинуме» был белый редингот[17], отделанный золотым шнуром, длиной чуть ниже бедер. Из-под него девушки демонстрировали ножки, обтянутые черным нейлоном; наряд дополняли огромный бант из тафты на ягодицах и лакированные ботиночки.

Хэдли побежала в туалет причесаться и попудриться. Следом пришла Ванда, за ней Пегги, третья сигарет-гёрл в клубе.

– Через два дня получка, и всё уйдет на оплату счетов, – вздохнула Пегги. – Я подумала, не продать ли мне ток[18] из нутрии. Выручила бы тридцать долларов. Представляете? Одна моя идея стоит мне тридцать долларов. Даже думать мне уже не по карману.

Пегги повела круглым, как луковка, носиком, придававшим ее лицу комичное выражение, даже когда она была серьезна. Ванда закатила глаза.

– Бедняжка зарабатывает сорок долларов и из них сто посылает матери. Ты слишком хорошая дочь, Пегги.

– Я бы так хотела тебе помочь, – сказала Хэдли. – Но я по уши в долгах. Няня Огдена скоро меня убьет.

Они взяли украшенные гардениями подносы, на которых громоздились сигары, сигареты, машинки для обрезки сигар, зажигалки и спички, которые им предстояло продавать всю ночь; повесив их на плечи, расправили ремни на груди и вышли строем.

В коридоре они увидели Милтона Тореску. У их патрона были тяжелые, всегда угрюмо опущенные веки и непомерно длинные уши, словно разросшиеся от чужих тайн, по недосмотру ему доверенных.

– Сегодня вечером мы ждем мисс Марго Ченнинг, – сообщил он, не поздоровавшись. – С ней пожалует целое созвездие. Я полагаюсь на вас, не уроните честь нашего клуба, иначе на вашей совести будет смерть через повешение.

Он всегда говорил такие вещи на полном серьезе.

– Я бы охотно повесилась с вами, мистер Тореска, – отозвалась Пегги, улыбнувшись ему во весь рот. – Но я записана на вторник к дантисту.

Дружно повернувшись, чтобы скрыть одолевший их смех, они вошли в зал, когда музыканты заиграли Tuxedo Junction Гленна Миллера.

Повторять, как заевшая пластинка, «сигареты, сигары, спички», нараспев, не слишком громко – чтобы не мешать клиентам, – но и не слишком тихо – не то заглушит музыка, – короче, бросаться в глаза, но не чересчур, – для Хэдли с ее тонким голоском это был почти невыполнимый трюк.

– Сигареты, сигары, спички, – повторяла она, одаривая улыбкой каждый столик.

Хэдли была на хорошем счету, клиентам нравились ее простодушное личико и детские интонации, и ее поднос часто пустел задолго до закрытия.

Молодой человек в темно-красном галстуке-бабочке поднял руку. Он купил у нее гардению и воткнул ее за корсаж своей спутницы.

– Скажите, пожалуйста, оркестру, чтобы сыграли Frenesí, – попросил он, давая Хэдли банкноту.

Та ослепительно улыбнулась в ответ.

– Для дамы?

– Для нас обоих. Это наша мелодия, – ответил он с таким влюбленным видом, что в это даже не верилось.

Сердце Хэдли вдруг ни с того ни с сего сжалось. Слова не шли с языка. Прошло несколько секунд, прежде чем она смогла вдохнуть.

– Я сейчас, – выговорила она едва слышно и направилась к сцене.

Она передала просьбу баритон-саксофону и продолжала свои хождения между столиками, только шаг ее стал нетвердым, а глаза не могли оторваться от влюбленной парочки.

– Вряд ли женаты, уж очень друг к дружке льнут. С тех пор как пришли, он только и делает, что целует ее да поглаживает, – шепнула ей Ванда, когда они встретились на повороте прохода. – Что это с тобой? Ты плачешь?

– Нет-нет, – через силу улыбнулась Хэдли. – Хоть и хочется, по правде говоря. Туфли натерли.

– Бедняжка моя. У меня в раздевалке есть пластырь.

– Да ладно, ничего страшного.

Издалека мистер Тореска, прямой, как столб, на фоне мраморных колонн в глубине зала, едва заметным движением бровей указал им на клиентку – та, держа в руке сигарету, искала зажигалку в расшитой золотом сумочке под цвет ее платья из парчи. Хэдли поспешила к ней.

– Спички? Зажигалку?

Машинально ища коробок для клиентки, Хэдли всё смотрела туда. И чиркая спичкой, тоже смотрела. Молодой человек в бабочке что-то шептал на ухо своей спутнице, и она смеялась. Он поцеловал ее в ямку на плече, протянул ей свое белое вино, чтобы она выпила из его бокала. Сияние их лиц пронзило Хэдли мучительной болью.

– Она давно горит, знаете ли. Вы хотите меня сжечь?

Клиентка в парче помахала дымящейся сигаретой.

– Извините, пожалуйста. Хотите гардению? Они…

Но женщина, небрежно выдохнув в потолок колечко дыма, дала девушке понять, что та свободна.

Хэдли подошла к танцполу, где под Frenesí кружились пары. Тромбонист Рэм Боуэн перехватил ее у колонны.

– Не хочешь пойти со мной на спектакль Марго Ченнинг? Один из саксофонистов достал мне два билета.

– «Выдержка в бочке»? О, это было бы чудесно.

Но радость Хэдли тотчас погасла.

– Ты же знаешь, у меня все вечера заняты. Единственный свободный я берегу для Огдена.

– К черту твою сестрицу с ее мальцом. Именно так: мы не можем никуда пойти. Ты работаешь здесь, работаешь там, а когда не работаешь, занята этим окаянным сопляком.

– Мне жаль, Рэм.

– Болтать изволите, мисс Джонсон, когда вас просят к двенадцатому? – прогремел совсем рядом голос мистера Торески.

Над длинным ухом патрона Хэдли вновь заметила влюбленных, теперь они танцевали. Щека девушки касалась плеча кавалера. Ее прямые, почти белые волосы лежали на его смокинге ровным полукружием.

Хэдли направилась к двенадцатому столику.

* * *

Чтобы добраться до французского кафе на Коламбус-Сёркл – места встречи с Эддисоном Де Виттом, – Пейдж Гиббс села в метро и доехала до следующей станции, на 52-й улице. Какой ужас, если Эддисон увидит ее выходящей из метро!

Пейдж поспешила к вывеске «Шато-Андре».

Эддисон был уже там. Эддисон никогда не опаздывал.

Его серые глаза внимательно смотрели на нее, пока ей помогали снять шубку в гардеробе и потом, пока она медленно и – хотелось надеяться – грациозно пробиралась между белыми скатертями и хрустальными канделябрами. Она осталась в шляпке и перчатках (шелковых, одолженных у миссис Мерл).

Он встал, пожал ее пальцы, прикоснулся к ним поцелуем и снова сел.

– Моя дорогая! – произнес он с бостонским акцентом, с которым, казалось ей, родился. – Благодаря вам я узнал, что слово «женщина», оказывается, не противоречит слову «нежная».

Он всегда говорил что-то такое, что сбивало ее с толку. Его шуточки и насмешки – при всегда серьезном лице – озадачивали, и в каждом втором случае она не знала, обрадоваться ей или обидеться.

– Вы, надеюсь, давно меня ждете? – поддразнила она его, садясь на коричневый кожаный диванчик. Инстинктивно Пейдж выбрала угол, в котором ему открывался лучший вид на ее фигурку.

По знаку Эддисона рядом тотчас нарисовался официант с перекинутым через руку белым полотенцем, бокалами и бутылками шампанского в серебряном ведерке.

– Всю жизнь, – ответил Эддисон.

Его улыбка уголком рта осталась для нее тайной.

– Это пирожное идет вам изумительно, – продолжал он.

До нее не сразу дошло.

– О… Моя шляпка?

– Если женщина носит шляпку, похожую на шляпку, грош ей цена. Ваши же похожи на лакомства.

Она рассмеялась, не зная, что ответить. Собственно, поняла она из этой остроты только слово «женщина».

– Где мы сегодня ужинаем?

– Если вас не пугает классика, предлагаю «21».

«21»! Она мечтала о нем в Путнамс-Лендинге, листая у парикмахерши Мэй журналы о светской жизни Нью-Йорка. Там непременно либо Таллула Бэнкхед, либо Бетт Дейвис, или, на худой конец, Мелвин Дуглас позировали с коктейлем в руке. Пейдж склонила головку под вуалеткой, надеясь, что не слишком похожа сейчас на маленькую девочку перед рождественской елкой.

– Это было бы неплохо, – обронила она как могла равнодушно.

– Шампанского? Это единственное разумное предписание моего доктора.

Пейдж чокнулась с Эддисоном и, подняв глаза, увидела на его лице то самое непонятное выражение, которое часто подмечала, когда он думал, что она на него не смотрит. Красивым она находила его редко. Обольстительным – всегда.

– За «21», – провозгласила она тост и поднесла бокал к губам.

Хрусталь отдавал металлом, пузырьки пощипывали язык.

– За вас, моя дорогая. За ваши успехи.

Она отпила еще глоток. Шампанское было восхитительное, но в эту минуту ей показалась бы божественной и мерзкая бурда, которую гнал Дональд Гиббс, ее отец, в сарае в Путнамс-Лендинге. Так бывало всегда, когда она встречалась с Эддисоном.

– А что это за фильм, который мы пойдем смотреть? «Удавка»?..

– «Веревка». Я написал на него хвалебную рецензию, когда он вышел, этим летом.

Вот дура, не только по-глупому перепутала название, но и, оказывается, не читала его рецензии в «Бродвей спот». Она пожалела о своем вопросе. Но мысли Эддисона текли совсем в другую сторону.

– Этим летом, – повторил он. – Когда я еще не знал, что вы есть на свете. Вот это, я понимаю, преступление.

– Фильм про преступление? – спросила Пейдж, сделав вид, будто не поняла, не столько из кокетства, сколько чтобы удержать ускользающую нить разговора.

– Да. Об убийстве, но убить – преступление менее тяжкое, чем не ведать о вашем существовании.

Она подперла кулачком подбородок. Вуалетка изящно заколыхалась перед глазами.

– Может быть, было бы интереснее посмотреть фильм, который вы раньше не видели?

– О, напротив, мне очень интересно. Нужно время, чтобы допросить произведение искусства. Работа критика ведь довольно близка к полицейскому допросу.

– Вы серьезно думаете, что фильм о преступлении может быть произведением искусства? Всё равно как картина?

Взгляд Эддисона вспыхнул живым блеском, пронзив ее насквозь. Она испугалась, что сморозила глупость. Но его улыбка успокоила ее.

– Как картина, да. Как эти заманчивые канапе с лососем. Или как вы, маленькая чаровница Пейдж.

Улыбка добавляла ему морщинок, но молодила на несколько лет. Эддисон был красив своей изысканностью, надменность же могла сделать его уродом.

– Вам удалось договориться, чтобы меня приняли у Блумгардена? – спросила она, чтобы переменить тему и заодно получить ответ на вопрос, не дававший ей покоя.

– Простите? А… нет еще. Обязательно договорюсь. При случае.

Она ненавидела его, когда он выглядел этаким котом, играющим с мышью. На их первом свидании месяц назад он обещал договориться для нее о прослушивании у Блумгардена, одного из виднейших театральных продюсеров в Нью-Йорке. Она до сих пор ждала.

Пейдж отнюдь не считала себя простушкой. Если Эддисон Де Витт вообразил, что она упадет тепленькой в его объятия, он глубоко заблуждается. Скрыв досаду, она капризно надула губки.

– Как же я стану королевой Бродвея, если не буду ходить на прослушивания?

– Зачем, черт побери, вам быть королевой Бродвея, Пейдж?

Девушка погладила пальцем пламя свечи посередине стола, пригнула его, сумев не обжечься.

– Я хочу, – тихо сказала она, – чтобы моим сценическим именем называли шляпки, скаковых лошадей, военные корабли и бомбардировщики.

– Замах, однако. И какое же это имя, Пейдж?

– Шонесси.

Она всматривалась в его лицо, ожидая реакции. Но оно осталось каменным.

– Это фамилия моей матери. Помню, в мои тринадцать лет Бригид Гиббс, урожденная Шонесси, сказала мне: «Бог наградил тебя даром смеяться и плакать по желанию, Сатана наделил телом. Всё это, Пейдж Гиббс, лучшее оружие девушки во все времена, и оно у тебя есть».

Он вытаращил глаза и, откинув голову, зычно расхохотался. Пейдж была задета, но молчала, не подавая виду.

– Уж если за дело взялись Бог и Сатана, кто я такой, чтобы им препятствовать? Шонесси… Чуточку слащаво, вы не находите? Я предложил бы скорее… гм… Гиббс… Гиббс… Ибсен. Почему бы нет? Пейдж Ибсен – это звучит, в этом чувствуется сила.

Она поморщилась.

– Ибсен?.. По-моему, это не совсем для театра. Скорее для исследователя Северного полюса. Или для чокнутого профессора с пробирками.

Он молча допил шампанское, полузакрыв глаза. Потом вдруг взял ее руки в свои, не как влюбленный, скорее дружеским жестом, и принялся тихонько стягивать одну за другой перчатки. Его руки были сухие, приятно теплые.

– Вы прелесть. И Шонесси – прелестное имя. Поговорим в другой раз о чокнутом профессоре с Северного полюса, хорошо?

Подошел официант, чтобы наполнить бокалы, и Эддисон заговорил с ним на французском языке. Пейдж в упоении смотрела на них во все глаза.

– Вы говорите по-французски? – спросила она, когда официант отошел.

– Так, пережитки от пребывания на Монмартре… давным-давно.

– А в «Джибуле» приехал француз. У него невозможное имя.

– Француз? Он? Я всегда считал этот пансион неприступным гинекеем.

Пейдж никогда не слышала этого слова, но смысл угадала – дом, где живут одни женщины.

– Музыкант. Он совсем молоденький, лет шестнадцать, кажется. Миссис Мерл никогда не позволила бы мужчине зрелых лет…

Она запнулась, почувствовав, что краснеет, и помертвела, поняв, что не знает, как закончить фразу.

– Пейдж, Пейдж, детка… Не заливайтесь краской всякий раз, когда произносите слово «возраст», или «старый», или «ревматизм» в моем присутствии, пожалуйста!

– Не так уж я молода, – пробормотала она в отчаянии.

Рука Эддисона легла на скатерть ладонью вверх. Пейдж, поколебавшись, примостила в ней свою. Он ласково похлопал по ней.

– Это очень кстати, детка. Я тоже.

* * *

Когда Джослин уже собирался спуститься к ужину, в дверь постучала Истер Уитти с подносом в руках.

– Еще не все жильцы знают о, гм, присутствии молодого человека среди нас, поэтому миссис Мерл решила, что сегодня вечером вам лучше не показываться. Пока мы всех не предупредим, понимаете?

Она состроила шутливую гримаску и дружески подмигнула ему.

– Между нами говоря, все наверняка уже предупреждены. Полагаю, вы любите почки?

– Я… э-э…

– Вот и хорошо. Это вам здесь пригодится. А лук? Надеюсь, тоже. Его здесь двенадцать фунтов колечками. Но какая разница, если ваша милая от вас за четыре тысячи километров и поцеловать ее вы можете только письменно, верно?

– У меня нет милой.

– Уф-ф-ф! – выдохнула она, со стуком поставив поднос. – Ни в жизнь не поверю. У такого-то красавца? Вот блинчики на десерт. Говорят, индейцы сиу обмазывают своих врагов медом и бросают на муравейник, а по мне, так лучше макать в него блинчики.

Горничная заметила растерянное выражение его лица.

– Вы небось ломаете голову, куда это попали, верно? Если бы я сама знала… Но мне всего не говорят. В термосе рутбир[19], холодненький, и вот я еще добавила, – перейдя на шепот, – рюмочку текилы. Так вы музыкант? – продолжала она нормальным голосом. – Это ваша работа?

– Хотелось бы. Вообще-то работа мне понадобится, придется поискать.

– Меня мой старик еще малюткой отдал в церковный хор. Как же я любила свое пение… Но только я одна! В конце концов мне было велено заткнуться. Тогда я выучилась стряпать. А вот мой Силас – тот играет на укулеле как бог. Силас – мой сын, взрослый уже. Это у него с войны, он был на Гавайях, аккурат когда разбомбили Пёрл-Харбор[20]. Ну, всё хорошо? Ничего больше не нужно?

Джослин остался один и, почувствовав, что проголодался, умял и почки, и лук, и блинчики с медом. Хлеб был непохож на парижский багет, скорее на бриошь, – круглый, чуть сладковатый. Ни к рутбиру, ни к текиле он не притронулся и напился из-под крана. Он подмел всё так быстро, что не мог сказать, понравился ли ему ужин.

Сытый и довольный, он уснул, чувствуя себя Джо.

Но ему приснился сон, и во сне он, как всегда, был Джослином. И как во всех снах, снившихся ему с исхода 1940 года, была война, и он спал.

Ему снился дом бабули Мамидо в Сент-Ильё, где они с мамой и сестрами нашли приют. Папа был в Германии, в лагере. Его взяли в плен на Марне под Шалоном в первый же месяц после мобилизации. Джослину было десять лет.

Деревня. Впервые Джослин видел ее так близко. До сих пор они не выезжали дальше Шату, где проводили каникулы у двоюродной бабушки Симоны, той, что носила жабо-меренги.

Деревня. Горы. В этом уголке Центрального массива[21], между зеленью трав и синевой небес, он услышал шум овец.

Они не блеяли, не двигались. Они паслись. Фффррр щипали траву, ммлллвв пережевывали, кккггг глотали. Именно в таком порядке: фффррр, ммлллвв, кккггг. И опять фффррр, опять ммлллвв, опять кккггг. Мирный звук. Звук края, где молчит война. Где только он один. Джослин. Лежит в зелени, устремив глаза в синеву, и слушает шум неподвижных овец.

В доме Мамидо он спал на чердаке.

Ему было слышно, как Мамидо спускается и поднимается по лестнице, ходит туда-сюда. За стеной спали старшие сестры Эдит и Роземонда. Сильветте и Марселине, младшим, досталась комната в другом конце коридора.

Джослин вслушивался в привычные звуки, доносившиеся снизу.

Журчали тихие голоса. Скрипели дверные петли. Просачивался под дверь слабый свет свечи. И наступала тишина. Черная, каменная.

И тогда он просыпался. От тишины.

В эту ночь Джослин Бруйяр открыл глаза и узнал лоскутное покрывало, узнал кошек, узнал Нью-Йорк.

– Мэй Уэст? Бетти Грейбл? – прошептал он. – Как вы вошли?

На вопрос вторгшегося к ним чужака кошки не сочли нужным ответить. Они лишь повели ушами по кругу, словно ощупывая его слова и темноту.

Должно быть, они проскользнули за Истер Уитти, когда та принесла ужин. Джослин снова уснул, уткнувшись в подушку, ногами чувствуя кошек, со странным ощущением: он был в незнакомом месте и в то же время словно дома, как будто горы Сент-Ильё пересекли вслед за ним Атлантику и превратились в небоскребы на Манхэттене, на Западной 78-й улице.

5

Lullaby of Broadway[22]

С утра первый этаж пансиона «Джибуле» был полон милых домашних звуков.

В столовой сидели две девушки, с которыми Джослин еще не встречался. Он поздоровался и сел за стол. Часы показывали половину девятого.

– Эчика Джонс, – назвалась первая девушка; она наливала себе кофе и, прервав свое занятие, с любопытством уставилась на вновь прибывшего.

Вторая девушка молчала, помахивая ложечкой. Густые темные волосы ниспадали по обе стороны подставки-рюмочки с крутым яйцом, которое, казалось, повергло ее, застывшую как изваяние, в глубокое раздумье.

– Урсула Келлер, – вежливо представила ее Эчика. – Урсула, кажется, размышляет, куда и как воткнуть свою бандерилью, – добавила она, показав на повисшую в воздухе ложечку.

– Я просто, – мрачно отозвалась Урсула, – не могу больше видеть, как это яйцо на меня смотрит, будто хочет съесть.

– Знала бы моя мама, что в этом респектабельном доме принимают мужчин, – нараспев проговорила Эчика, – то-то бы закипела ее кровь, аж до трехсот градусов по Фаренгейту.

Она подвинула к Джослину кофейник.

– Я пробовала. Еще жива.

Джослин замер в нерешительности над ярко раскрашенной картонной коробкой. Что в ней может быть? Стиральный порошок? Вермишель? Игрушка? Он осторожно встряхнул ее. По звуку похоже на стиральный порошок… и немножко на вермишель.

– Корнфлекс, – пояснила Эчика.

В эту минуту вошла Пейдж в клетчатой пижаме, заспанная и растрепанная, но хорошенькая. Из-под спутанных светлых кудрей она пробормотала что-то похожее на приветствие.

– Вы тоже актриса? – спросил Джослин у Эчики, единственной, чей взгляд он сумел поймать (Урсула так и смотрела на яйцо, а Пейдж в пустую чашку).

– Случается, – ответила она. – С переменным успехом, должна признаться. Впрочем, если я окончательно провалюсь, всегда останется «Норт-экспресс» в 8:55 до Шенандоа, штат Виргиния.

– А кого вы играли?

Кукурузные хлопья отчаянно хрустели на зубах.

– О, кого я только не играла. Кроме разве что девушки, выскакивающей из торта на конгрессе мафиози. Это лучше насыпать в чашку с молоком, – посоветовала она, заметив, что он не может разомкнуть челюсти.

– Кто-нибудь хочет еще кофе? – осведомилась с порога Черити. – Это я варила, вкусный?

– Отлично подойдет для мытья волос, жаль, я забыла свой шампунь.

Черити проигнорировала шпильку и окликнула входящую Шик:

– Кофе?

– Если ты можешь обойтись без него, скажи ему «нет».

Шик, зевая, наполнила чашку и села на свободный стул.

– Хорошо спалось? – спросила ее Черити.

– Если бы! Весь прошлый месяц мне снилось, что Гитлер снова занял Польшу.

– Почтальон принес для тебя посылку. Там, на буфете.

Шик тотчас вскочила и принялась сражаться с узлами, развязывая бечевку на свертке.

– Смотрите! Брат прислал мне апельсины из Калифорнии!

– Очисти их скорее! – поддела ее вошедшая в столовую Манхэттен, на ходу надевая очки. – Вдруг там внутри чеки?

Эчика указала большим пальцем на Урсулу, которая так и сидела с ложечкой в руке, озадаченно уставившись на яйцо.

– Похмелье?.. – одними губами выговорила Шик.

Она сложила все апельсины в вазу и водрузила ее посередине стола, только один оставила себе, разрезав его на половинки, чтобы выжать сок.

В первый и последний раз в жизни Джослин видел апельсин на Рождество перед войной. Месье Эмиль, их сосед по лестничной площадке на улице Птит-Экюри, получил тогда посылку от своего кузена, спаги[23] в Алжире. Спаги пал в бою при Бир-Хакейме с героической 1-й бригадой войск Свободной Франции. Джослин запомнил тот апельсин, горьковатую душистую кожицу и сладкую, тающую во рту мякоть.

Шик заметила, как он смотрит на вазу.

– На, держи. Калифорния не осиротеет.

Он взял апельсин, посмотрел, как Шик управляется с соковыжималкой, и последовал ее примеру, для начала очень осторожно.

– А где миссис Мерл? – спросил он.

– По утрам она садовничает за домом. Откуда, по-твоему, берутся эти хризантемы величиной с воронье гнездо?

– Интересно, какими удобрениями она их поливает? – пробормотала Пейдж себе под нос.

– По-моему, она чуть свет выплескивает туда свой ночной горшок, – фыркнула Шик.

– Злые языки. Как прошло твое свидание с Эддисоном, Пейдж? – спросила Манхэттен.

– О… Он весь вечер так на меня смотрел. Знаете, от такого взгляда хочется сказать, что ты уже замужем. Он обещал свозить меня в Гавану этой зимой.

– Хитрый лис! – усмехнулась Эчика. – Конечно, ты не поедешь.

– Конечно, не поеду. И всё-таки Гавана… – мечтательно добавила Пейдж.

– Да, недурно… Если при хахале. Урсула? Просто любопытно, что ты вчера пила?

– Ох. Спроси, чего я не пила. Пиво. Коку. Сигаретный пепел. Помаду…

– Разве ты не собиралась сидеть, как паинька, в своей комнате и слушать по радио «Час тайны Эла Хантера», гадкая девчонка?

– Да слушала я, слушала… А в десять часов, как раз когда Эл Хантер нашел прекрасную Кристал Даймонд с китайским кинжалом в сердце, звонят мне Мики, Китти и вся компания, мол, приезжай к нам в Виллидж. Я хотела побыть часок, не больше… но вы же их знаете.

– Мои предки перевернулись бы в гробу, если бы увидели, как я сосу лапу в твоем обществе, – весело заявила Эчика, в чьей родословной числился очень и очень далекий пращур Романов из Российской империи.

– Уж прости, что нарушила покой твоих предков, княжна Эчикова, хотя Иосиф Сталин, полагаю, потревожил их до меня.

Вернулась Черити с тарелкой жареного сала, запах которого доконал желудок бедной Урсулы.

– Ш-ш-ш… Капитан Блай услышит.

Джослин пил. Апельсиновый сок был кисленький. Болтовня девушек тоже с кислинкой. Кофе отвратительный. И всё это он вкушал с наслаждением.

– Кто-нибудь может пойти со мной на прослушивание? – взмолилась Пейдж. – Мандраж отшибает мне слух, речь, память и мозги.

– Смени профессию с Божьей помощью.

– Эй! – перебила Черити. – Послушайте. Мисс Урсула выступает по радио…

Никто и не заметил, что приемник тихонько бормочет в углу. Черити прибавила громкость. Под звуки духовых In the Mood Гленна Миллера надрывался женский хор:

Вниз и вверх, вверх и вни-и-и-из!

Паровой утюг Дженерал Электрик выгладит ваши рубашки, брюки и про-о-о-о-остыни

На всех пара-а-а-а-ах

Дженера-а-а-ал Электри-и-и-ик!

– Это был голос нашей мисс Урсулы, в конце куплета, – пояснила Черити взволнованно и гордо. Обращаясь к Джослину, она добавила: – Еще она поет про нафталин «Мифо», про электрический миксер «Мэджик Смэш», про лак для ногтей «Феросити» и пишущие машинки «Ундервуд»…

И она удалилась в кухню, распевая во весь голос: «На всех пара-а-а-а-ах… Дженера-а-а-ал Электри-и-и-ик…»

Урсула наконец разбила скорлупу яйца и принялась заглатывать вперемешку тосты, жареный бекон, кофе с молоком и апельсиновый сок. Остальные смотрели на нее во все глаза.

– Ну что? – простонала она, с обреченным видом впихивая в себя бекон. – Работать-то надо.

– Сколько тебе за это заплатили, продажная твоя душа?

– Сорок два доллара плюс тридцать пять за репетиции.

Шик задумчиво присвистнула.

– Лучше, чем сорок пять долларов за то, что тебя шесть часов вылизывает Монтгомери.

Она заметила недоуменный вопрос в глазах Джослина.

– Это сенбернар, который снимался со мной в рекламе собачьего паштета «Джампи Догги», – объяснила она. – Монтгомери предпочитал паштету мой тональный крем. За сорок пять долларов я была с головы до ног в его слюне. Макияж мне обновляли девять раз. Зато мое фото было в июльском номере «Ледиз Коттедж».

Джослин поднял голову и стал рассматривать их всех с неподдельным интересом.

– Да?.. – вопросительно посмотрела на него Пейдж.

– Бедный Джо, – вздохнула Манхэттен. – Боюсь, он от нас приуныл.

– Вовсе нет, – запротестовал он. – Просто… Вы все такие…

– Голодные?

– Обпившиеся дрянного кофе?

– По горло сытые почками?

Джослин достал из кармана свой двуязычный словарик, полистал его.

– Осиянные.

– Осиянные? Такого комплимента мне еще никто не говорил.

– Кто-то верит в Бога, – заявила Шик. – А я верю в розовую норку, в бриллиантовые колье, в икру и в мое имя, выгравированное золотом на одной из четырехсот тринадцати вешалок клуба «Сторк»[24].

– А мое имя будет светиться миллиардом лампочек на фасаде театра «Новый Амстердам», – сказала Пейдж. – Но я согласна и на икру, если это будет икра слона.

– А я, – подхватила Урсула, приступая к третьему яйцу, – спою когда-нибудь I’ve Got You Under My Skin, и полетят пробки из бутылок шампанского и деньги с банковских счетов продюсеров Бродвея.

– А я, – парировала Шик, – буду всем рассказывать про тебя, ту самую, что разорила все клубы Нью-Йорка.

С лестницы донеслись два тонких голоса. Вошла Хэдли, рядом с ней подпрыгивал, держась за ее руку, светловолосый мальчик.

– Привет, девочки. – Тут она заметила Джослина. – О, я хочу сказать, привет всем. Иди садись, Огден. Кофе еще горячий?

– Он кипел сто восемнадцать раз, – весело отозвалась Эчика. – Единственное, в чём нельзя этот кофе упрекнуть, – он не холодный.

Малыш выпустил руку Хэдли и нырнул прямиком под стул Урсулы. Джослин с надкушенным тостом в руке наклонился полюбопытствовать. У ног Урсулы лежало что-то вроде мохнатой подушки – из-за стола ее не было видно, – которую Огден тотчас обхватил обеими ручонками. Из подушки высунулся розовый язык и лизнул ему щеку.

– А я и не заметил, что там собака, – сказал Джослин.

Это была та самая псина, которую он видел вчера в корзинке в комнате отдыха на втором этаже.

– Но учуять должен был, – хмыкнула Шик, потеребив пальцем ноздрю.

– Его зовут № 5. Именно из-за, хм, запаха.

– Мой песик не воняет, – возмутилась Урсула. – Его зовут № 5, потому что это были любимые духи моей бабушки.

– Ну, кто пойдет со мной в театр Дороти Гиш? – вмешалась Пейдж.

– Эхм… – нерешительно начал Джослин. – Я не знаю, где это – театр Дороти Гиш, но мне очень хочется посмотреть город.

– Пошли вместе? – предложила Манхэттен. – «Рубиновая подкова» совсем рядом с Дороти Гиш, я провожу вас.

– Мне надо сначала перенести вещи, – замялся он. – Миссис Мерл обещала мне комнату в подвале.

– Подвальную студию? – воскликнула Урсула. – Везет же тебе, Джо.

– Всем хочется там жить, – подтвердила Шик. – Потому что есть вход с улицы, you see?[25] Это позволяет кое-какие… вольности. Миссис Мерл всегда отговаривалась, что там-де беспорядок.

Джослин договорился встретиться с Манхэттен и Пейдж на крыльце, после того как устроится на новом месте. Пейдж пошла собираться, на ходу наградив его дружеским тычком в бицепс. Ресницы ее захлопали, как у куклы.

– Мне очень нравятся ваши глаза. Вы ничего не имеете против?

Она захихикала и скрылась за дверью.

В сад можно было выйти через кухню, где Джослин застал Черити над полной раковиной грязной посуды, в обществе Бетти Грейбл, принюхивающейся к оставшимся от завтрака блинчикам.

– Черити, а вы не собираетесь попробовать себя в шоу-бизнесе?

Она взбаламутила жирную воду.

– Нет уж, дудки. У меня-то в голове не пусто. Мое дело – помогать Истер Уитти по хозяйству и на кухне.

Подняв руку, она откинула с лица прядь волос и попутно шлепнула Бетти Грейбл. Джослин подумал, что надо бы сказать ей что-нибудь приятное. Девушки совсем заклевали ее за кофе.

– Тосты были очень вкусные.

Порозовев, она утопила чашки и блюдца в мыльных волнах. Конский хвостик запрыгал с плеча на плечо.

– Делов-то – нажать кнопку на тостере.

– А моя мама жарит хлеб в духовке. Во Франции тостер – роскошь. Я хочу сказать, не в каждом доме есть.

– Тогда вы правильно сделали, что перебрались к Дяде Сэму.

Миссис Мерл в садике энергично орудовала секатором, изо рта ее вырывалось приглушенное окном «у-у-ух».

– Пока, Черити, до скорого.

– Всего хорошего, мистер Джо.

Он толкнул дверь, та открылась с трудом, захрустев гравием.

– Хорошо спали? – приветствовала его миссис Мерл и, сняв резиновые перчатки, повесила их прямо на ядовитые цветы олеандра. – Комната готова, Истер Уитти только что закончила. Я провожу вас?

Он пошел за ней через садик, ослепивший его яркой, почти светящейся желтизной листьев. Соседний дом был копией «Джибуле», только потемнее и с эркерами.

– Здесь живет мистер Беззеридес, вдовец, с дочерью. Он изрядный… гм, чудак, но в общем славный.

В том, как она произнесла «изрядный» и «в общем славный», слышалась нотка порицания. Джослин задумался о пределе, за которым становятся чудаком в восприятии Селесты Мерл.

Аллея шла вокруг дома. Уличные шумы приближались. Очень скоро они оказались у калитки, выходившей на улицу, застроенную домами прошлого века из бурого песчаника.

Миссис Мерл аккуратно оторвала от стены листовку с призывом Дьюи президент!, затем еще одну, Трумэн президент! – и выбросила их в урну на столбе у перехода.

От тротуара и калитки несколько ступенек вели вниз, к двери рядом с полукруглым окном, расположенным на уровне их колен.

Джослину подумалось, что лучше было бы всё-таки поискать другой пансион, чем жить в яме, но миссис Мерл уже открыла дверь.

Еще одна коротенькая лестница внутри – и он оказался, против всяких ожиданий, в просторной и светлой комнате. Кирпичная стена была выкрашена белой краской, плетеный коврик согревал холодный каменный пол. Конечно, чтобы посмотреть на улицу, надо было задрать голову, зато по обе стороны окна, имевшего необычную и аристократичную форму полумесяца, были присобраны занавески в скромных цветочках, и, разумеется, покрывало на кровати оказалось точно таким же.

Мебели было много, но в этой огромной комнате места между ней оставалось более чем достаточно.

– Истер Уитти натерла пол, всё почистила.

Действительно, запах мастики забивал духи миссис Мерл (тот самый интригующий аромат бабушкиного сундука). Круглый столик на одной ножке был близнецом того, на котором отплясывает Фред Астер в фильме «Ты никогда не была восхитительней».

Был здесь и мраморный камин. Подставки для дров в виде сфинксов, наверху георгины и папоротник в вазе в форме шара. В общем, налицо все красоты, про которые говорят, что девочки от них без ума, скромно умалчивая при этом, что мальчики тоже, и весьма.

Джослин не мог решить, что ему больше всего нравится: размер комнаты, свет, необычное расположение, умиротворяющее убранство или множество спешащих ног за окном.

– Это… великолепно, – выговорил он наконец.

Хозяйка приосанилась, не скрывая своего удовольствия.

– Вы можете входить и выходить, когда вам вздумается. При условии, что дамы сюда допускаться не будут. Если, конечно, речь не идет о вашей сестре или матери.

Миссис Мерл показала вторую дверь в дальнем углу комнаты, скрытую светло-зеленой занавеской.

– Она ведет внутрь дома. Как я уже сказала вам вчера, вы будете пользоваться ею, только чтобы пройти в гостиную, столовую и ванную.

С этими словами она торжественно вручила ему ключи; Джослин почувствовал себя женой Синей Бороды, получившей ключик от запретной комнаты.

Они снова вышли в крошечный дворик. На нижней ступеньке легкие пальцы хозяйки легли на его рукав.

– Что касается наших музыкальных сеансов…

– Да, миссис Мерл?

– Я предлагаю вам играть один вечер в неделю, музыка по вашему выбору, день тоже. И раз в месяц в воскресенье после обеда. Вас это устраивает?

Новое жилище привело его в такой восторг, что он был заранее согласен на всё.

– Я буду счастлив, миссис Мерл, играть для вас на пианино.

– Это будет чудесно, вот увидите. Мы пригласим соседей. О да, это будет просто чудесно.

Сияя, она засеменила обратно в садик, а Джослин занялся переселением багажа в свои новые пенаты. Первым делом он достал из сундука плюшевого олененка и уставился на него в нерешительности.

– Добро пожаловать в новый дом, Адель, – прошептал он.

И, поколебавшись, усадил игрушку на столик Фреда Астера.

* * *

Двухэтажные автобусы были ему незнакомы. Он едва не навернулся на повороте, поднимаясь по винтовой лесенке. Девушки уже забрались наверх и смеялись над ним оттуда. Площадку обдувал ветерок, веселый и ласковый, и Эмпайр-стейт, Крайслер-билдинг, все небоскребы проплывали в зыбкой дымке голубого утра. Его первого утра в Нью-Йорке… Джослин на минутку закрыл глаза. Когда он открыл их, Манхэттен звонко смеялась.

– А какой он, Пари-и?

– Сер. Невелик.

– А говорят, озорник.

Озорник – это Париж-то?

Он представил себе мадам Бенедек, их консьержку на улице Птит-Экюри, в буром халате, с бурой шваброй, с вороньим гнездом на голове. Месье Серта, своего учителя истории в лицее Жака Декура, вернувшегося из концентрационного лагеря в Верхней Силезии без одной ноги и со свистом в груди. Месье Обержонуа, аптекаря с глазами, всегда полными печали. Жанин Бруйяр, маму, которая не пела с тех пор, как началась война. Все они парижане, и «озорник» – о, это последнее, что пришло бы ему в голову для их описания.

Он ничего не сказал. Уж слишком красив был город.

Автобус резво катил по 42-й улице. Театры, с их дремлющими с утра фасадами, с серыми маркизами, походили на музыкальные шкатулки. Они остановились перед «Новым Амстердамом».

– Эй, твоего Брандона Марло зовут Марлон Брандо, – сообщила Манхэттен, взглянув на афишу.

Даже с погашенными лампочками буквы «Трамвай „Желание“» на фронтоне сверкали.

– Когда-нибудь и я буду звездой этого театра! – провозгласила Пейдж и подняла руки, приветствуя невидимую публику. – Всех театров!

Она сдавленно ахнула, как будто сама вдруг испугалась этой мысли. На ней была Розалиндина меховая шубка, обычно уложенные вокруг головы косы сменил пучок секретарши.

Театр Дороти Гиш находился через квартал, поодаль от улицы. С опущенными металлическими шторами он выглядел строгой дуэньей. На торце металлическая табличка у пожарной лестницы гласила: Stagedoor[26]. У стены, под стволом задохшейся в битуме акации, высунулись из водосточного желоба розовые цветы безвременника и желтые лютики, точно головы пловцов вынырнули за кислородом. Джослин нарвал букетик и связал его травинкой.

Пейдж пригладила волосы на висках, вытянула шею.

– Как я выгляжу? Моя прическа?..

– Идеально, – заверила Манхэттен.

– Более чем идеально, – подхватил Джослин (хотя с косами вокруг головы она нравилась ему больше).

Он преподнес ей букетик.

Пейдж прикусила уголок нижней губы.

– Как мило. Спасибо, Джо. Боже… моя помада! Надеюсь, не размазалась?

Дверь с табличкой Stagedoor была открыта. Их обогнал рассыльный, удерживая одной рукой поднос, уставленный стаканчиками.

– Стоп! – крикнул вахтер из будки. – Вы куда?

– Я записана к мистеру Лайлу Бейкеру. Пейдж Гиббс.

Вахтер не спешил с ответом, продолжая слушать радио, где комментатор надрывал глотку, силясь перекричать бейсбольный матч.

Рядом с ним сидел на стуле темноволосый юноша, упираясь ногами в водопроводную трубу на середине стены. Засунув руки в карманы, он раскачивался взад-вперед с ловкостью, говорившей о долгом опыте качания на стуле. Он взял с подноса стаканчик, даже не остановившись.

– Привет, – окликнул он Пейдж. – Надеюсь, мы знакомы?

– Надеюсь, нет.

Язвительный отпор эквилибриста не обидел. Улыбка рисовала на его лице равнобедренный треугольник под большущим носом – симпатичной, но несомненно точной копией туфельки Марлен Дитрих в фильме «Марокко», и почти в натуральную величину.

– Могу я вам помочь? – осведомился он сладким голосом. – Мальчишкой я спас щенка, когда он упал в пруд.

– Лучше бы вы там с ним и остались.

Юноша как ни в чем не бывало продолжил разговор, очевидно, прерванный появлением девушек и Джослина.

– Но лучшее, что в ней было, – глаза, – сказал он вахтеру. – Как музыка. Оба.

– Музыка? Музыкальные глаза? То есть она косила? – удивился вахтер и послюнявил палец, листая амбарную книгу.

– Да нет же. Ее глаза пели. Правда. Не повезло мне, она искала мужа.

– Вы нашли мое имя? – встревожилась Пейдж.

– Я ищу, мисс, – буркнул вахтер.

Смешливый треугольник снова нарисовался под носом темноволосого юноши.

– Познакомьтесь, это Боб, – сказал он. – Славный малый, хоть и брюзга. Приглядывает за этим входом, слушает бейсбол и… Чем ты еще занимаешься, Боб? И ест, – добавил он, подумав. – А я Космо Браун и пью кофе.

Он отпил из стаканчика и уставился в потолок. Стул замер на несколько секунд в шатком равновесии и снова начал раскачиваться.

– Так твоя косоглазая музыкантша искала мужа, говоришь? – вмешался бдительный страж, продолжая просматривать списки.

– Да, искала и нашла. Но это был, как оказалось, не ее муж. И вдали от истрийских родных берегов упокойся душа в бледном русле обиды, – безмятежно продекламировал Космо Браун.

Он допил кофе. По-прежнему раскачиваясь. И заключил:

– Шекспир.

– Гиббс. Я нашел. А эти двое? – грозно вопросил Боб, указав подбородком на Манхэттен и Джослина. – Они тоже записаны?

– Они со мной, – ответила Пейдж и добавила не моргнув глазом: – Они будут подавать мне реплики.

– Второй этаж.

Прильнув ухом к радиоприемнику, вахтер махнул рукой, то ли указывая на трубы под потолком, то ли давая понять: «Свободны!»

Свободны так свободны.

– Бай! – попрощался Космо Браун. – Какая желтая луна, ночь молода, уйдем под сосны синие Монтаны…

– Опять Шекспир? – фыркнула Манхэттен через плечо.

– Фрэнк Синатра, – ответил он, показав, будто чокается с ней стаканчиком.

В этот день Джослин узнал, что первый этаж в Америке зовется не rez-de-chaussée, как во Франции, а просто первым, а следующий – не первым, а вторым. Им навстречу вышла молодая женщина, поставила галочку против имени Пейдж, дала ей карточку с номером 19 и открыла дверь, за которой надрывался мужской голос.

Женщина улыбнулась ангельской улыбкой.

– К мистеру Лайлу Бейкеру. Подождите здесь. Вас вызовут.

Было темным-темно, освещена только сцена. В луче софита кружила пыль, словно косяк ленивых рыбок завис в глубине.

Кресла справа и слева занимали группы молодых людей, другие стояли в углах и прямо под сценой. Все неподвижные, безмолвные, все с текстами в руках.

Воздух в зале был густой, тяжелый, пахло деревом, опилками, старой тканью и еще чем-то незнакомым Джослину. Он впервые был в театре.

Он ждал вместе с Пейдж и Манхэттен, укрывшись за занавесом.

На сцене молодая девушка на подгибающихся от страха ногах тараторила свой текст так, будто за ней гнался скорый поезд.

– Стоп! – прогремел голос Лайла Бейкера раскатисто, как из пещеры. – Вы играете или бежите марафонскую дистанцию? Кто следующий, Карл?

– Семнадцатая, – отозвался юношеский голос. – Мисс в розовом костюме.

Розовый костюм поднялся с кресла, чтобы заменить на сцене марафонскую бегунью. В темном зале маленький круг света между рядами освещал пюпитр и две или три фигуры за ним. Оттуда и доносились голоса.

– Вы выучили ваш монолог, мисс?..

– Келли. Да, выучила.

– Начинайте.

– Да, это я, Розалинда. Вот я и вернулась, Кристофер…

Розовый костюм играл уверенно и непринужденно. Только видневшиеся из-под него красивые точеные ножки переступали по сцене с некоторой нервозностью, которую их обладательница успешно сдерживала. Из рукава время от времени выныривала белая перчатка и порхала в воздухе или изящно теребила нитку жемчуга на шее.

– Я вернулась только ради вас, Кристофер…

Если искать недостатки, то разве что голос подкачал. Слабый и какой-то ломкий, он не долетал до последних рядов. Зрителям в глубине зала и на балконе приходилось напрягать слух. Выговор был немного тягучий («Филадельфия», – шепнула Манхэттен на ухо Джослину). Больше придраться было не к чему, фигура идеальная, игра естественная, без зрелищных эффектов.

– …Мне нравятся ваши глаза, Кристофер! Вы ничего не имеете против?

Розовый костюм замер в ожидании под софитом.

– Карл? Запиши розовую.

– Левая сторона, № 17.

Розовый костюм просиял улыбкой, кинулся к кулисам, туда, где они стояли, и возбужденно сжал их руки.

– Вы были великолепны, – сказал Джослин от всего сердца.

Розовый костюм оказался совершенно обворожительной девушкой с лебединой шеей и короткими легкими кудряшками. Ее светлые глаза искрились от радости. Пейдж смяла на груди букетик, вздохнула, передумала, улыбнулась.

– Должна согласиться. Вы были великолепны. Я Пейдж.

– Грейс. Спасибо, Пейдж, очень мило с вашей стороны.

«Филадельфия», – снова шепнула Манхэттен на ухо Джослину.

Восхитительная Грейс в розовом ласково похлопала Пейдж по руке. Белизна шевровых перчаток придавала ей особый шик, словно озаряя.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказала она, – меня никогда не берут. Семь прослушиваний за месяц. Каждый раз ухожу ни с чем.

Она повернулась к Джослину.

– А вы, похоже, нездешний. Итальянец?

– Француз. Из Парижа. Я Джо.

– Пари-и… – повторила она мечтательно. – Вы давно здесь?

– Пятнадцать минут.

Она рассмеялась озорно и загадочно. Губки в розовой помаде, розовый костюм.

– Я хочу сказать, в Нью-Йорке?

– Со вчерашнего дня.

– Девятнадцатая! – выкликнул по-прежнему невидимый Карл.

– Добро пожаловать в Америку, Джо.

И, дружески кивнув, розовая девушка убежала за кулисы, откуда ей уже махали чьи-то руки.

– Девятнадцатая!

Пейдж вздрогнула, зажмурилась, вдохнула полной грудью, повернулась на каблуках.

Манхэттен взглянула на часы.

– У тебя репетиция? Ты не опоздаешь?

– Уйду, как только выступит наша звезда.

Пейдж ступила под белесый свет софита. Рыбки-пылинки заколыхались вокруг ее щек, шиньона, меха шубки.

– Мисс?..

– Гиббс. Я знаю мой текст, – быстро добавила Пейдж.

В темноте гулко прозвучал ее короткий нервный смешок.

– Вам не жарко? Ваши меха…

– Это мой костюм.

– Хорошо. Слушаем вас.

Молчание Пейдж затянулось. Так затянулось, что Джослин подумал было, не случился ли у нее провал в памяти. Манхэттен поправила съехавшие на кончик носа очки.

– Это я, Розалинда. Вот я и вернулась, Кристофер. Я всё так же весела, обворожительна, мои зубки как жемчуг, не правда ли, я счастливица?

Грейс в розовом костюме обернулась и смотрела с интересом. Розалинда-Пейдж говорила, расхаживала по сцене, шубка нараспашку, в руке букетик.

Сделав паузу перед последней репликой, Пейдж привстала на цыпочки, раздувая ноздри, и воздух вошел в ее грудь со свистом.

– …Мне очень нравятся ваши глаза, Кристофер! Вы ничего не имеете против?

Она выкрикнула это, выплюнула, как ругательство, с силой отшвырнув от себя букетик в апогее пылкого кокетства.

– ОК, – раздался снизу невозмутимый голос Лайла Бейкера. – Отойдите в сторону, мисс… Карл?

– Это была последняя.

И тотчас многоголосый гомон заполонил театр до самых сводов, как будто запустили мотор. Пейдж кинулась к Манхэттен с убитым видом.

– Я сбилась… Всё пропало.

– Ничего подобного! – шепотом воскликнула Манхэттен. – Левая сторона, ты в финале. Цветы… Это просто гениальный ход, милая. Розалинда пришла из сада, всё в тему.

– Правда? Ты так думаешь? – по-детски недоверчиво и трогательно переспросила Пейдж. – Спасибо за букетик, Джо. Он принес мне удачу. Если я получу роль, ты будешь столоваться в Horn and Hardart весь учебный год, я угощаю.

– Horn and Hardart? Гастрономический ресторан?

– Автомат с сандвичами на Центральном вокзале, – пояснила Манхэттен.

– Дамы…

Тот, кого называли Карлом, материализовался из темноты и оказался старше своего голоса; из-под мышки у него разлетались белые листы, а лысина блестела, как лампа Эдисона над полотняным козырьком.

– Оставьте ваш телефон. Вам позвонят.

Пейдж скользнула между Джослином и Манхэттен и взяла обоих под руки.

– Ну, в предвкушении идем чокнемся в Horn and Hardart?

Манхэттен покачала головой.

– У меня репетиция, remember[27]?

Они вышли в проулок к задушенной битумом акации. Группки начинающих актеров расходились.

Джослину до смерти хотелось проводить Манхэттен и посмотреть на репетицию танцев. Но не сочтет ли она его назойливым? Он сосчитал до десяти, вооружился мужеством…

– Я побежала! Пока! – сказала Манхэттен и, прощально помахав пальчиками, умчалась в сторону Таймс-сквер.

Разочарованный Джослин стоял, покачиваясь с ноги на ногу.

– Наша Манхэттен – дикарка, – обронила Пейдж.

С ними поравнялась компания молодых людей, четверо или пятеро. Они прошли было мимо, но один из парней вернулся и обнял Пейдж за талию.

– Эй, Пейдж? А поздороваться? Ты была на прослушивании «Розалинды»?

– Люк! Гай! Мирна! Эд! Глазам не верю. Вы тоже там были?

– Нет, нет, – возбужденно затараторила Мирна. – Мы были на крыше. Мы репетируем «Этот смех» Ноэла Кауарда для театра «Барн Сток». А ты? Твое прослушивание? Как всё прошло?

Они принялись болтать, поздравляя друг друга, все пятеро говорили одновременно, ахая и охая на разные голоса. Джослин стоял поодаль. Наконец Пейдж вспомнила, что он с ней, и представила его друзьям.

– Мы идем в «Уолгринс» перекусить, – сказал один из парней. – Вы с нами, Джо?

Джослин замялся. Он чувствовал себя не совсем уместно в этой развеселой компании и, подумав, покачал головой.

– Я пойду в Пенхалигон-колледж, – сказал он как мог непринужденно. – Заполнить бланки, выбрать курс, составить расписание и всё такое.

Пейдж быстро сжала его руку, с трудом сдерживая нетерпение.

– Ты уверен?

– Уверен.

С ним простились, и он еще долго смотрел, как они удаляются цепочкой под ручку, догоняя трамвай, который шел в южную часть города. Проулок опустел.

Джослин опустил глаза и посмотрел на лютики у корней рахитичной акации, которые он пощадил. Из-под листьев выползла крошечная улитка и замешкалась.

– Привет, – окликнул ее Джослин.

Раковина с ленцой уползла и скрылась в водосточном желобе. Вскоре из трещины показалась еще улитка, побольше, и высунула рожки.

– Твоя подружка ушла туда, – подсказал Джослин. – Только не говори, что это я тебе сказал.

– Блажен среди людей тот, кому дано понять язык животных и растений, – послышался рядом голос со знакомыми игривыми нотками.

Космо Брауну удавалось почти невозможное: быть одновременно донельзя серьезным и откровенно насмешливым. Он больше не качался на стуле, но руки по-прежнему держал в карманах.

– Шекспир? Фрэнк Синатра? – улыбнулся Джослин.

– Марк Твен. Скажи на милость, только что с тобой были две сногсшибательные красотки… а теперь, смотрю, ты беседуешь с парочкой брюхоногих. Ты заколдовал девочек, а? Эти моллюски – они? Решительно, плохая идея, хоть ты и способный малый! Интересно было бы у тебя поучиться.

– Они были здесь… А теперь их больше нет.

– История моей жизни. Непостоянство, имя твое – женщина, ну да ладно, я знаю только одну вещь, которая может утешить в этом горе лучше улиток: пастрами с корнишонами и хреном в «Рориз Дели».

– Пастрами? С корнишонами?

Космо сочувственно хлопнул его по спине.

– Не знаю, из какой чертовой страны ты явился с твоим чертовым акцентом, но, если ты не знаешь ни пастрами, ни «Рориз Дели», пошли-ка со мной. Хоть не помрешь дураком.

6

I Got Rhythm[28]

У Космо Брауна была машина, родстер с откидным верхом марки «бьюик-ривьера», темно-синяя с белыми крыльями, с единственным сиденьем из гранатово-красной кожи. Сочетание цветов напомнило Джослину матросский костюмчик – берет с помпоном, – который мама сшила ему к первому причастию кузины Одетты.

Космо протянул ему пачку «Олд Голд».

– Сигарету?

– Спасибо. Я бросил курить, когда мне было пять лет.

Удерживая руль одной рукой, Космо бросил пачку в бардачок и достал взамен фляжку, изящную вещицу с позолотой, в кожаном футляре. Этот парень, казалось, мог бы с одинаковой легкостью выиграть гребную регату и турнир по покеру.

– Горло промочишь? Виски с водой из источника в Скалистых горах. Безобидная смесь. Ее дают детям, чтобы приучить к воде.

– Спасибо. Я бросил пить, когда мне было четыре года.

– Ха-ха. Ты остряк. Мне это нравится. Не парься, я тоже не пью и не курю. Мой мотор работает на рутбире и фильмах с Джеймсом Кэгни.

Он затормозил на перекрестке 49-й улицы, пропуская лошадь, тащивщую большую телегу с ворохом картонных коробок.

Они ехали вверх по Парк-авеню, Джослин с восторженным лицом детсадовца, которому еще в новинку детский сад, Космо с его равнобедренной улыбкой под туфелькой Дитрих. Небоскребы вскоре сменились рыжими зарослями Центрального парка.

– Тебе не дашь преклонных лет, – заметил Космо.

Он и сам не выглядел особо старым. Во всяком случае, не намного старше Джослина – на несколько месяцев, от силы год; однако на фоне его ауры лукавой развязности, чудаковатой самоуверенности Джослину не понравился собственный образ аккуратно причесанного мальчугана. Может быть, потому что Космо сидел за рулем открытого двухцветного «бьюика-ривьеры» с красным сиденьем? Во Франции ему бы еще не дали прав.

– Француз?

– Из Парижа.

– Пари-и!

Пари-и! – с восторгом повторяли они все. Мулен-Руж и Фоли-Бержер. Шампанское и камамбер. Еще сев на пароход в Гавре, Джослин столкнулся на борту с этим феноменом. Поэтому он предпочитал говорить «Париж», а не «Франция».

– Мои предки приехали сюда из Тироля, – сказал Космо. – Еще во времена ковбоев. А чем ты занимаешься по жизни, Джо Брьюар?

Вот так. Джо Брьюар? По крайней мере, это звучало веселее, чем Джосселин Бролард от рассыльного, доставившего сундук.

– Музыкой. Фортепиано, гитара.

Год физики он обошел молчанием. Не хотелось снова слушать всё ту же песню про атомную бомбу.

– Фортепиано? – Машина вильнула. – Шикарно! Моя мама мечтала вырастить из меня Артура Рубинштейна, еще в коротких штанишках усадила за кабинетный рояль. Но эти окаянные черные клавиши с норовом, я им одно, а они мне совсем другое. Слушай, мне надо заехать в Вест-Сайд, захватить там кое-кого. А потом отвезу тебя куда скажешь.

– Мне надо в Пенхалигон-колледж, на встречу с деканом.

– Пенхалигон! Декан Кроули, ясно. Я его знаю. Вернее, его знает мой отец. Они были в одном братстве[29] в Колумбийском университете.

– Твой отец преподаватель?

Вопрос почему-то очень позабавил Космо.

– Мой отец – здешний король кирпича. «Космополитен Индастриз». Вот, смотри, видишь?.. Вон то здание курам на смех, вроде советского высотного дома? Кирпич «Космополитен Индастриз». Daddy[30] во всей красе. Остается молиться, чтобы русские не сбросили бомбу на Крайслер-билдинг, не то папочка отстроит на его месте колхоз в сто двадцать этажей. Самое смешное, что мой отец – ярый анти-комми. Он поддерживает Дж. Парнелла Томаса.

– Комми?

– Красные. Коко. Коммунисты.

Он испустил боевой клич. Мотор «бьюика» отозвался эхом.

– У папы башку сносит, стоит только упомянуть комми.

– А мой бастовал с коммунистами, поддерживал Народный фронт, – брякнул Джослин, сам не понимая, с чего вдруг на него напал приступ лояльности.

Он не ожидал отчаянного визга тормозов и чуть не вылетел через ветровое стекло от резкой остановки «бьюика». Космо уставился на Джослина, усиленно изображая изумление и ужас.

– Да ну? Твой отец?.. Oh gosh. И тебе позволили ступить на благословенную землю Америки?!

Он стукнул кулаком по приборной доске и сдавленно фыркнул. Весельчак, однако, этот Космо. А над чем смеяться-то? Отношения между Советской Россией и Соединенными Штатами хуже некуда, все знают, что третья мировая война более чем вероятна.

– Джо, есть одна вещь, которой американцы боятся пуще атомной бомбы: это те самые чертовы коммунисты. Они мерещатся им на каждой кухне. Заметь, доля истины в этом есть. Взгляни на Прагу. В три дня – оп-ля!.. Советы расположились там как у себя дома. Взгляни на Китай. Этот малый, Мао Бим-Бам-Бом, накрыл страну как тучей саранчи… Мао Бим-Бам-Бом! Неужели он всерьез думает, что у него что-то получится, с таким-то имечком? А взгляни на Германию: Сталин морит берлинцев голодом, не пускает к ним ни поезда, ни пароходы[31], а шуму-то сколько.

– Странно, не правда ли? – сказал Джослин. – Америка и Россия были союзниками против Гитлера… И вот они снова враги. А немцы, еще вчера наш жупел, стали жертвами. Этот мир спятил.

– Я спятил, ты спятил, вот тебе и демократия. Чем плохо?

Остановившись у светофора, Космо распаковал пачку жевательной резинки и предложил Джослину угоститься.

– Послушай доброго совета, старина Джо: здесь об этом больше ни слова. Больная тема для Дяди Сэма.

Он покатил дальше, энергично жуя и отчего-то развеселившись. Они ехали к северной части Бродвея, не имевшей ничего общего с кварталом театров. Из решеток в асфальте вырывались столбы пара, словно там проснулись вулканы. Метро было частично выведено наружу; под эстакадами сливались в серый фон закопченные пакгаузы, и всё это походило на Монтрёй, Булонь или Курбевуа, на любой промышленный пригород Парижа.

– Даже в Голливуде страдают этим зудом. Климат там сейчас нездоровый. Не хотел бы я оказаться на месте любого из Голливудской десятки…

– Смотри на дорогу. Голливудская десятка? Что это?

– Никогда не слышал? В общем, Голливуд решил… как бы это сказать? Очистить студии от коммунистического влияния. Если на актера, сценариста, продюсера падет хоть тень подозрения в левизне, он сразу окажется под колпаком у Дж. Парнелла Томаса, нашего Великого инквизитора.

– Которого поддерживает твой отец.

– Да, папа его поддерживает. Дж. Парнелл Томас вызывает их на ковер в Вашингтон, пред светлые очи Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности[32]. Там из них выбивают признания. Был? Состоял? Коммунист? И не важно, ответят они да, нет или вообще отмолчатся, всяко влипли по маковку.

– Почему же?

– Если признаешься, что ты коммунист или был им, значит, предатель и пособник врага. А откажешься отвечать – засудят за оскорбление конгресса.

– Красный.

– А?

– Свет.

Космо затормозил. Мужчина в рабочей спецовке восхищенно присвистнул, оторвался от «Дейли Уокер», которую читал, прислонившись к пожарному гидранту, и подошел к машине. Сложив газету, он оценивающим взглядом окинул шасси, колеса, кузов и одобрительно покивал.

– Хороша колымага, хороша… Из тех, кто голосует за Дьюи, а?

– Привет. Космо Браун.

– Джеймс Стюарт, – представился мужчина, пожимая ему руку.

– Джеймс Стюарт! Черт… Вас правда зовут Джеймс Стюарт? Как актера? Который сейчас играет на Бродвее в «Харви»?

– Это его зовут как меня. Я родился на год раньше.

– И вы, как он, разговариваете с несуществующим кроликом? С невидимым Харви?

Космо подмигнул Джослину… но тот поостерегся говорить вслух о своих собственных отношениях с Белым Кроликом Алисы.

– Пьесу не смотрел, – ответил Джеймс Стюарт. – Мне не по карману. Невидимый кролик, говорите? Надо же, чего только они нам не скормят!

– А вы, значит, будете голосовать за Трумэна?

Собеседник достал из-под спецовки пачку листовок и дал каждому по одной.

За твердую минимальную зарплату

Против расовой сегрегации

Против страха

УОЛЛЕСА В ПРЕЗИДЕНТЫ!

Космо продемонстрировал ослепительный равнобедренный треугольник.

– Заманчиво! Но ваш Генри Уоллес нажил состояние за счет фермеров, это же он создал те хитрые семена, которые им приходится покупать каждый год. Думаете, этот тип будет достойным доверия президентом? – хмыкнул он, протягивая собеседнику пастилку жевательной резинки.

Тот невозмутимо взял ее, поблагодарил, развернул.

– Ну? – спросил он. – Вы тогда за Дьюи или за Трумэна?

– Ни за того, ни за другого, я еще не дорос до права голоса.

На светофоре загорелся зеленый. Космо тронулся.

– Я за партию Отвязных и Беззаботных! – крикнул он, помахав на прощание рукой. – И, ясен пень, Невидимых Кроликов!

– А ты тоже студент? – спросил Джослин немного погодя.

Космо Браун воздел очи горе – вернее, уставился на зеркальце заднего вида.

– Моя семья так думает… Скажем, я взял академический отпуск. На год, а там будет видно.

Он выплюнул поверх дверцы зеленый комочек жевательной резинки и через несколько минут засигналил перед баром на 107-й улице. Внутри была только одна девушка, которая, завидев их, встала.

– Для нее, – тихо сказал Космо, не сводя с девушки глаз, – задуть спичку значит приглашение к поцелую.

А девушка уже шла к ним – красная сумочка прижата к охряно-желтому платью, на плечи наброшен жакет. Она остановилась, собрала свои густые кудри и повязала их шарфиком с желто-синими ромашками.

– Джо, это Джинджер. Джинджер обожает Чехова. Вероятно, скоро выйдет за него замуж. За русского, – подмигнул он.

Космо вышел из машины, позволив девушке устроиться между ними, и снова сел за руль. Завязав шарфик под подбородком, Джинджер наклонилась поцеловать Космо, потом поздоровалась с Джослином. У нее были глаза цвета жареных соленых орешков, на вид ей еще не сравнялось двадцати лет, а глядя на оранжевые выпяченные губки, и впрямь можно было подумать, что она целует воздух, которым дышит.

– Он не знает даже «Дядю Ваню», – вздохнула она. – А «Трех сестер» и подавно.

– Меня знакомят со столькими, всех не упомнишь, – буркнул Космо.

Девушка сбросила жакет на сиденье. У нее оказались красивые лопатки и сливочно-белая кожа.

– Космо спал на «Чайке».

– У тебя изумительное платье. Жаль только, спину не дошили.

– Это называется декольте, дурень. Знаешь, кого я видела позавчера выходящим из «Сардиз»[33]?

– Воскресшего Гитлера?

– Его близнеца: Эддисона Де Витта. Знаешь, того типа из «Бродвей спот», что опустил ниже плинтуса наш «Вишневый сад» в «Стэн Драма Груп»? Он готов сровнять с землей всё, что мало-мальски похоже на авангард. Ну вот, и вижу я под навесом «Сардиз»… Адольф Де Витт собственной персоной беседует с какой-то троицей. У меня кровь закипает в жилах. Иду вся вздрюченная, ну, думаю, сейчас выскажу ему всё в лицо. И вдруг до меня доходит, что троица – это…

– Это?..

– Джуди Гарленд, Джин Келли и Винсент Миннелли.

Джинджер повернула зеркальце заднего вида, чтобы в кадр попали ее губки, и кончиком мизинца подправила оранжевый контур.

– Ну?.. – поторопил ее Космо, возвращая зеркальце в исходное положение.

– Ну, я выдала им самую ослепительную улыбку, развернулась и отчалила.

Она поморщилась.

– Мне так хотелось высказать этому индюку Эддисону Де Витту всё, что я думаю о его культурном мракобесии. Но при Гарленд, Келли и Миннелли? Чтобы выглядеть в их глазах мегерой? А ведь «Вишневый сад» – пьеса, в которой Чехов лучше всего…

– Опять она заладила про своего русского.

– Тебе-то на что жаловаться? Благодаря ему ты экономишь на снотворных. А вы язык проглотили? – спросила она Джослина.

– Нет… Да. От восхищения. Но мы можем поговорить языком жестов, если вы не против. Я выучил его у скаутов.

– Твой приятель комик, Космо. Итальянец?

– Француз, – ответил Космо.

– Пари-и, – добавил Джослин.

– Куда мы едем? – спросила Джинджер.

– Нашему другу Джо предстоит познакомиться с пастрами в «Рориз Дели».

– Я тоже хочу с ней познакомиться. Умираю с голоду.

* * *

Манхэттен не поехала сразу в «Рубиновую подкову», как сказала Пейдж и Джослину, расставшись с ними в театре Дороти Гиш. У нее действительно была назначена репетиция, но только через час. До этого она собиралась кое с кем встретиться в Гринвич-Виллидже. Она заскочила в «Браш и компанию» в конце 5-й авеню, чтобы купить папку для рисунков. Потом ускорила шаг и через пять минут уже была в баре отеля «Уилбур».

Человек, сидевший за столиком, выглядел именно тем, кем был на самом деле. Эта мысль приходила ей в каждую их встречу – сегодняшняя была третьей.

Она села напротив него, отметив, что он не подвинулся, чтобы дать ей место на диванчике. Скотт Плимптон галантностью не страдал и не парился по этому поводу. Фамилия была ему под стать: такая же странноватая и безобидная.

Он приветствовал ее коротким движением бровей. Его бежевая шляпа лежала на соседнем столике, серое пальто было аккуратно сложено на диванчике рядом.

– Что будете пить?

– То же самое, – ответила она, даже не посмотрев, что он пьет.

Поодаль на диванчике седая женщина в толстой шерстяной кофте рылась в плоской плетеной корзинке, висевшей у нее на руке. Корзинка была прикрыта шарфом с узором из зеленых ракушек, и не было видно, что она в ней ищет.

Гримаса подчеркнула прямые углы челюсти Скотта Плимптона.

– Выпейте что-нибудь менее… брутальное.

– Вас заботит моя печень?

Он причмокнул губами, провел рукой по волосам, очень светлым и сухим, как сено.

– Не хочу, чтобы вам пришлось врать, будто вы забыли дома удостоверение личности, если вдруг бармен проявит рвение.

Манхэттен вспыхнула: так прямо напомнить ей о ее неполных восемнадцати было ударом ниже пояса. Она заказала имбирный эль. Старушка с корзинкой встала. Опустив монетку в музыкальный автомат на другом конце зала, она вернулась на свое место, напевая вместе с оркестром Chattanoga Choo Choo.

Скотт Плимптон положил на стол конверт из плотной крафтовой бумаги.

– Вы что-то сделали с волосами? Изменили цвет?

Манхэттен машинально кивнула и, сняв перчатки, поправила очки. Потом не спеша открыла конверт и стала рассматривать фотографии, медленно, внимательно, опустив веки и не говоря ни слова. Ее пальцы чуть заметно дрожали.

– Всё в порядке? – спросил Плимптон после долгой паузы.

Хотел ли он знать, что она думает об этих снимках? Или хорошо ли себя чувствует? Она надеялась, что он не слышит отчаянного стука ее сердца.

– Всё хорошо.

Pardon me boy, is that the Chattanooga Choo Choo?

Yes! Yes! Track twenty-nine![34]

Он достал из внутреннего кармана еще одну бумагу и развернул ее на столе. Манхэттен обратила внимание на его костлявые руки, отметила вену, выступавшую темно-синей буквой Y, простой кожаный ремешок часов, коротко остриженные ногти.

– Копия его свидетельства о рождении.

Она побледнела.

– Все здесь знают, кто такой великий Ули Стайнер, даже я. Вот уже двадцать лет он блистает в ролях героев-любовников на Бродвее.

Он покосился на даму, которая ехала вместе с песней в поезде на Чаттанугу. Она пила вермут со смородиновым ликером. Плимптон допил свой бокал, заметил картонную папку, которую Манхэттен поставила рядом с ним на диванчик.

– Вы рисуете? – спросил он.

Девушка не могла оторваться от бумаги на столе. Она не читала ее, но головы не поднимала.

– Простите, что вы сказали?

– Вы рисуете?

– О, совсем немного.

Он помолчал, глядя на нее, и наконец сказал:

– Вот теперь-то и начнется самое трудное, не так ли?

Она съежилась на стуле. Скотт Плимптон, обращаясь к собеседнику, произносил слова врастяжку, уставившись в невидимую точку за его спиной или рассматривая кончики своих пальцев.

– Что? – спросила она. – Что начнется?

– Теперь, когда вам известно, что он именно тот, кого вы ищете. Что вы будете делать?

Манхэттен ничего не ответила. К своему бокалу она так и не притронулась.

Woo woo, oh Chattanooga there you are![35]

Doob doob doob doob…

Старушка приподняла шарф с зелеными ракушками, скрывавший ее корзинку. В ней оказались букетики свежих фиалок. Она повернулась к мужчине и девушке – они наблюдали за ней машинально, толком не видя.

– Жених и невеста? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответили они в один голос и уставились в свои бокалы.

– Что вы будете делать? – еще раз тихо спросил Плимптон.

– Не знаю, – вздохнула Манхэттен.

Их взгляды наконец встретились. У него были ирландские глаза, стальные, блестящие, как чешуя на спинке молодого лосося, пронзающие насквозь. Что, если Скотт Плимптон вовсе не был тем, кем казался? Она вздрогнула. Что, если он странноватый, но отнюдь не безобидный?

– Не знаю, – повторила она и через силу попыталась улыбнуться.

Он тоже заказал имбирный эль. Должно быть, проявил учтивость на свой лад.

Манхэттен склонилась над свидетельством о рождении.

– Ну наконец-то, – сказал он. – Я всё ждал, когда же вы его прочтете.

Она с трудом вчитывалась в написанные строчки. Сняла очки, протерла их краем носового платка, всё так же не спеша. Разгладила листок и вновь сосредоточилась на чтении.

Oh Chattanooga! Won’t you choochoo me home?

Chattanooga Chattanooga…[36]

– И всё? – спросила она, дочитав.

– Это всего лишь документ, – заметил он, глядя, как официант открывает бутылочку «Canada Dry». – Не Маргарет Митчелл и не роман Толстого. Но о вашем человеке он говорит достаточно.

Манхэттен не удержалась от улыбки. Надо же, Скотт Плимптон знает Толстого.

– Вся эта история как раз похожа на смесь «Унесенных ветром» и «Войны и мира», – пробормотала она. – В каком-то смысле.

– Охотно верю. Хоть вы мне ее никогда и не рассказывали. А жаль, – добавил он, улыбнувшись одними глазами. – Я ведь и сам иногда на досуге пишу.

Официант налил в его бокал половину имбирного эля и указал подбородком на старушку с фиалками, которая всё потягивала вермут, напевая choo choo choo.

– Она вам не мешает?

– Нисколько.

Они снова ответили хором. Официант скрылся.

– Вы пишете? – рассеянно переспросила Манхэттен.

– Документы. Протоколы. Отчеты. Вам очень идет, – вдруг сказал он.

– Простите?

– Новый цвет волос.

Они подняли бокалы и выпили одновременно. Старушка с корзинкой заелозила на диванчике по-крабьи, придвигаясь поближе. Она протянула Манхэттен букетик, та покачала головой.

– Нет, спасибо.

Но старушка, не слушая, подтолкнула букетик на их стол. Манхэттен потянулась было, но Скотт Плимптон успел схватить его раньше. Он нашарил в кармане монетку, дал ее старушке, а букетик преподнес Манхэттен.

Чуть поколебавшись, девушка поблагодарила его и приколола фиалки к жакету.

– Спасибо, мэм, – сказала она.

– Миджет, – представилась старушка и снова стала перемещаться по-крабьи, но в обратном направлении, к своему столу и корзинке.

Плимптон откинулся на спинку диванчика и заговорил, глядя на свои ногти:

– Ули Стайнер играет сейчас в театре «Адмирал». Пьеса называется «Доброй ночи, Бассингтон». Очень недурно. В моем отчете есть и его адрес.

– Спасибо за эти сведения, – сказала Манхэттен холоднее, чем хотела.

Она достала конверт и протянула Плимптону, тот убрал его в карман пальто, даже не пересчитав лежавшие в нем деньги.

– Теперь ход за вами. Если будут вопросы…

Он положил на стол доллар, жестом показал бармену, что платит и за вермут с ликером, и встал, не допив свой эль. Двигался он так же неспешно, как и говорил, словно обдумывал траекторию, поднимая руку или делая шаг.

– Это правда? – вспомнила она. – Вы пишете истории?

Он надел пальто и пожал ей руку.

– Вы знаете мой телефон. Спасибо за гонорар.

– Прощайте, мистер Плимптон.

– До свидания, мисс Балестреро.

Он быстрым движением сгреб со стола шляпу, нахлобучил ее на свои светлые волосы, большим пальцем пригладил поля.

– Почаще снимайте очки, – сказал он с тенью улыбки, уже уходя.

Манхэттен так и сидела, уставившись на свидетельство о рождении, сначала строчки расплывались перед глазами, потом она прочла всё. Оно было выписано на имя Ули Стайнера.

Урожденный Ульрих Антон Виктор Бюксеншютц, он родился 13 ноября 1901 года в Праге. Стал американским гражданином в силу декрета от 2 февраля 1903 года в штате Нью-Джерси.

Она убрала документ вместе с фотографиями в крафтовый конверт и сунула его в сумочку. В туалете ополоснула лицо, попудрилась, подкрасила щеки и губы.

Почаще снимайте очки. Поколебавшись немного, она так и сделала. Ее отражение нырнуло в дрожащую озерную гладь.

Она надела очки, сняла их и снова надела, на сей раз окончательно. Вышла из отеля и спустилась в метро, где в толчее потеряла букетик фиалок.

7

A Pretty Girl is like a Melody[37]

Расположенный в подвале отеля «Грейт Вандервулт» клуб «Рубиновая подкова» был одним из самых модных в Нью-Йорке. Барная стойка в стиле ар-деко с зеркалами и медными поручнями тянулась по всей длине зала на четыреста мест, стены были обиты алым бархатом, танцпол из красного дерева, а в дальнем конце большая сцена в форме подковы.

– Повторим для начала все па степа, – сказал Майк Ониен, рисуя мелом дуги и стрелки на черной доске в глубине сцены.

Девушки выстроились в ряд, как солдатики, их шорты прочертили белую линию кордебалета. Мэнни, пианист, сыграл восемь первых тактов тайм-степа.

– Попилла! Дженни! Больше чувства, черт возьми.

– Мы что, по-вашему, делаем, мистер Ониен? Грызем ногти? Жуем свои ботинки?

Когда пианист сделал паузу, из-за кулис вдруг раздались вокализы. Там во всю силу легких распевалось сопрано.

– Какого дьявола? – вскипел Мэнни и, вскочив, метнулся к кулисам.

Из-за занавеса донеслись отголоски бурной ссоры, что-то со звоном разбилось.

– Я репетирую где хочу! – гремел женский голос.

Из-за правой кулисы появилась Юдора Флейм, следом шел пианист; лица обоих раскраснелись от гнева.

– Чтобы я считалась с этими статистками! – разорялась певица.

– Или я, или она! – взревел пианист. – Эта зараза травит нас всех своими руладами!

– Руладами?! Высокое искусство вокала – это тебе не ноты барабанить!

– Стриптиз… высокое искусство?!

– Мэнни, – примирительно сказал Лью, – вернись, пожалуйста, за рояль. Юдора, мы найдем вам место для репетиции.

– Я не желаю, чтоб меня задвигали в угол, как ненужную рухлядь! – завопила певица. – Лили – сокровище, она требует заботы и бережного обращения…

– Лили?.. – шепнула Манхэттен своей соседке по кордебалету.

– Ее голос. Так она ласково называет свое сопрано.

Девушки украдкой прыскали в кулачок.

Юдора Флейм была главным аттракционом «Рубиновой подковы». Вот уже третий год она участвовала во всех шоу. Номер ее со временем менялся (а вместе с ним и заработок): это была причудливая увеселительная смесь лирического вокала и экзотического танца.

«Экзотический танец» можно было также назвать «усовершенствованным стриптизом». Юдора изображала диву в убранстве из перьев, которые она роняла одно за другим. Прожектор гас точно в ту секунду, когда падало на пол последнее.

Весь Нью-Йорк рвался увидеть ту, кого Уолтер Уинчелл назвал «второй атомной бомбой Хиросимы». Эддисон Де Витт писал в «Бродвей спот», что «после Юдоры Флейм даже прославленная стриптизерша Джипси Роза Ли может одеться».

Мэнни наконец сел за рояль, еще раз буркнув:

– Она или я.

– По местам! – рявкнул Майк Ониен.

Кордебалет, семнадцать пар коротких белых шортиков, встал навытяжку.

– Продолжаем. Раз-два-три. Шафл-степ, раз-два. Пам-пам-пам, раз-два-три… Готовы?

Репетиция закончилась поздно. Канкан вконец вымотал Манхэттен, голова разболелась.

– Мы идем ужинать к Митчу, – окликнула ее Глория Ли, стоя головой вниз и расчесывая щеткой волосы. – Эй! Ты меня слышишь? Пойдешь с нами?

Есть Манхэттен не хотелось. Какой-то странный комок набухал в груди.

Он возник, когда Скотт Плимптон развернул на столе свидетельство о рождении Ули Стайнера, и с тех пор так и давил. Утомительные танцы отвлекли ее лишь на время.

Манхэттен вышла из клуба одна. Стемнело, но театры Бродвея словно белым солнцем озаряли уличные пробки.

Вдоль потока машин она дошла до Брайант-парка и Таймс-сквер. Купила блинчик, машинально съела половину, остальное покрошила голубям у статуи Джорджа М. Кохана и свернула на 42-ю улицу.

Перед театром «Адмирал» она поняла, что нет в мире места, где ей больше хотелось бы находиться, чем здесь, и прямо сейчас.

«Доброй ночи, Бассингтон» – так называлась пьеса, в которой играл Ули Стайнер. Буквы его имени сияли на фронтоне первыми, над названием, даже над Томасом Б. Чамберсом, знаменитым автором пьесы.

Представление уже четверть часа как началось. Войти было нельзя. Манхэттен с сожалением вздохнула.

Напротив, в баре «Наливай покрепче» было полно народу. Когда она вошла, светящаяся тыква, которая красовалась на углу барной стойки, приветствовала ее, подмигнув как будто с ехидцей. Заказав содовую с соломинкой, Манхэттен высмотрела свободное местечко у витрины. Она оказалась зажата между спиной бобби-соксер[38] и англичанина, который занял много места, развернув «Геральд Трибюн» и вытянув непомерно длинные ноги, зато фасад «Адмирала» был ей виден во всю длину. Антракт она не пропустит.

Девушки в «Джибуле» давно освоили этот фокус: дождавшись антракта, они смешивались с толпой на тротуаре, а когда раздавался звонок, вместе с ней просачивались незамеченными в театр.

Манхэттен потягивала содовую, просматривая рекламу в программке «Доброй ночи, Бассингтон». Она узнала, что новая помада от Revlon называется «Одинокая гвоздика», что ни один мужчина не забудет запах духов от Corday (15, рю-де-ла-Пе, Париж). Страницу Who’s who in the cast с краткими биографиями всех участвовавших в пьесе актеров она поспешно перевернула.

У нее не было ни малейшего желания читать биографию-мечту Ули Стайнера.

Ее жизнь, как и жизнь ее матери, на мечту походила мало. Ее жизнь… она началась в Манхэттене, штат Канзас, округ Форт-Райли.

Первым спектаклем, на котором побывала юная Венди Балестреро, была «Малютка Энни». Турне любительской труппы. Билет стоил полдоллара, для ребенка четверть. Венди было пять лет.

Этот вечер был единственным и неповторимым по двум причинам. Во-первых, с ней пошел отец. Она так редко его видела. Он всегда… уезжал. Второй причиной был сам театр «Бижу» в Манхэттене, штат Канзас. Пыль и сквозняки. Запах опилок и мышиные норы. И «Малютка Энни». Песни. Бархатные оборки. Дремлющее золото потолков… Маленькой Венди хотелось остаться там на всю жизнь. На всю жизнь.

Манхэттен в «Наливай покрепче» отодвинула программку на столик, наморщив нос, как ребенок, у которого болит животик.

Когда упал занавес театра «Бижу», они с папой молча пошли по Мейн-стрит. Она держалась за его руку.

Вдруг он остановился. Присел на корточки, повернул ее к себе, чтобы она смотрела прямо ему в лицо, и…

(Манхэттен втянула через соломинку глоток содовой.)

…и влепил ей самую увесистую затрещину, которую она когда-либо в жизни получала.

– Чтобы ты никогда не забыла, – сказал он спокойно и ласково, – как в первый раз была в театре.

Назавтра он снова уехал.

Манхэттен потрогала щеку, нашарила пачку сигарет «Фатима». Рука с зажигалкой повисла в воздухе. Под маркизой «Адмирала» она увидела знакомый силуэт.

В длинном бархатном манто цвета бордо с капюшоном, отороченным горностаем, Юдора Флейм только что выпорхнула из такси, красуясь, как королева в «Белоснежке». Кто-то в баре громко свистнул.

Юдора свернула в узкий параллельный проулок, который вел, как все параллельные проулки у театров, к служебному входу.

Манхэттен выкурила сигарету, сидя на стуле очень прямо. Она не встала, когда, чуть позже, распахнувшиеся двери «Адмирала» выплеснули поток зрителей в антракте. С остановившимся пустым взглядом она медленно допила содовую. Долгое время спустя после того, как раздался звонок и толпа скрылась внутри, девушка поднялась, расплатилась и ушла.

* * *

На улице было тихо, свет фонарей разбавлял темноту, шелестели клены, шуршали сухие листья под ногами. Еще не освоившись, Джослин едва не ошибся домом, все они казались ему одинаковыми. Да еще и одинаковые тыквы светились на каждом крыльце.

Наконец он узнал калитку «Джибуле». Несколько окон на фасаде светились. Он уже догадывался, кто из девушек у себя. Ему захотелось снова оказаться среди них, слушать, как они болтают и фантазируют напропалую.

Вспыхнул свет в соседнем доме, в том, где жил «вдовец и изрядный чудак» с дочерью. Мистер?.. Джослин не мог вспомнить фамилию, которую назвала миссис Мерл, чудную фамилию, собственно, и похожую на французское слово bizarre – чудной, и что-то ему напоминавшую, вот только что? Но что-то приятное.

– Извините, – окликнул его голос откуда-то сверху. – У вас не найдется половника или ложки для салата?

Ближайший фонарь услужливо осветил размытые очертания массы волос, которую, очевидно, пытались усмирить множеством шпилек, заколок и ленточек. Под ней вырисовывался профиль девушки примерно его возраста, может, чуть младше.

– Половника для салата? – удивился Джослин.

– Нет. Половника или ложки для салата. Это для Чарли, для его ног…

Так там живет калека, бог ты мой, может быть, ветеран войны… Джослина разбирал смех, и он был готов ответить шуткой, но тут прикусил язык.

– Сейчас посмотрю. Я еще не знаю, что там у меня в шкафах. Я здесь новенький.

– Знаю, вы француз. Что-нибудь длинное, похожее на стержень, – уточнила девушка. – Деревянное, железное, не важно, только чтобы крепкое.

Он спустился, ощупью открыл студию и очень долго не мог нашарить выключатель. Поискал вокруг, порылся в ящиках стола, в комоде, в шкафу… Ничего похожего на половник, стержень или даже швабру.

Наконец под раковиной, за корзиной, предназначенной для грязного белья, он увидел нечто подходящее, прислоненное к стене. Это был вантуз, лучшее средство для прочистки простуженных труб. У этого экземпляра была длинная ручка с головой жирафа.

– Вот. Разве только эта зверушка?..

Девушка вышла и ждала, освещенная тыквой, у крыльца своего дома – юбочка-трапеция, свитер в пастельных тонах, закатанные белые носочки и ботинки на шнурках.

– Папа? – негромко позвала она в приоткрытую дверь. – Жираф сойдет за половник?

– Он вам нужен для супа? – встревожился Джослин, просовывая вантуз через решетку ограды.

– Нет. Для Чарли Уэвера.

Она поднялась на крыльцо. С верхней ступеньки помахала вантузом.

– Спасибо.

– Кто такой Чарли Уэвер?

Но дверь за ней уже закрылась.

Он постоял немного, глядя на дрожащую ухмылку тыквы в темноте, и спустился в студию. Вечером она показалась ему такой же уютной. Кто-то – Истер Уитти? Хэдли? – и ее успел украсить смеющейся тыквой.

Джослин подхватил Адель за ухо и растянулся на кровати. Адель была его самой давней подружкой, они жили вместе с тех пор, как он был младенцем, и никогда не расставались. Даже во время войны. Особенно во время войны.

Он рывком сел, вскочил, отыскал бумагу для писем, встряхнул ручку – перьевую Jif, прощальный подарок Роземонды.

Сел за стол и принялся писать.

* * *

А тем временем наверху…

Старая дама смотрела, как последние листья клена кружат блуждающими огоньками в свете фонарей. Улица казалась ей кладбищем, где упокоились тысячи крошечных мертвецов – листья, веточки, цветы, насекомые… Осенью ее всегда одолевали такие мысли, горькие и ребяческие, на фоне неизменно дурного настроения.

Она опустила занавеску и, опираясь на трость, пошла погладить кошку, уставившуюся на нее из-под круглого столика, потом включила электрический граммофон-виктролу. Пластинка обычно на нем стояла одна и та же: Mr Gallagher and Mr Shean. Очень модная песенка в ту прекрасную пору, когда на бродвейские водевили приезжали в экипаже, а трамвай был запряжен лошадью. Над этой песенкой она когда-то смеялась до слез, а теперь, спустя много лет, попросту сладко плакала.

Из ящика секретера она достала шкатулку, обтянутую потускневшей от времени алой парчой. Под множеством хрупких мелочей – тут были брошки, перышки, миниатюрные флакончики духов, медальоны, перламутровая табакерка – лежали бумаги, старые театральные программки.

Из-под афишки «Безумств Зигфелда» она вытащила ресторанное меню доисторических времен с золотой шапкой прославленного «Уолдорф-Астория» – Артемисия знала его наизусть. В первой строчке значился супрем из спаржи.

– Ты это помнишь, Нельсон? Помнишь тот первый вечер? – прошептала она. – Я тогда даже не знала, что такое спаржа. Помнишь, я спросила метрдотеля, похожа ли она на репу, а ты так смеялся.

Она наклонилась к кошке и потерлась кончиком носа об ее мордочку и усы. Та ответила ей всепрощающей улыбкой.

Этот впервые отведанный супрем из спаржи был самым божественным, самым дьявольским из соблазнов. В свои восемнадцать лет простушка Артемисия не едала ничего подобного.

– Шеф-повар здесь француз, – шепнул ей на ухо верный рыцарь, как будто это было единственным возможным объяснением.

Он смотрел на нее снисходительно, почти умильно поверх шелкового галстука-банта. Молодой в ту пору Нельсон Джулиус Маколей был неотразимым красавцем.

В дальнейшем они еще не раз ужинали вместе. Всю ту весну, когда Нельсон ухаживал за ней, а она флиртовала напропалую, сводя его с ума, они каждую среду ходили в «Уолдорф». Она подсела на этот окаянный супрем.

Нельсон смеялся. Он смеялся всегда, даже если она разбивала ему сердце. И когда после ужина он целовал ее в полутьме коляски, бесшумно катившей под звездами Центрального парка, поцелуй был так же совершенен, как супрем, и вкус его остался у той весны навсегда.

Прошли годы, и ужины в «Уолдорфе» остались в далеком прошлом вместе с другими воспоминаниями… пока не появился маленький француз.

Едва Истер Уитти в тот вечер открыла банку, запах ударил ей в ноздри и наполнил легкие. Сердце готово было выскочить из груди, и Артемисия испугалась, что задохнется.

– Что это с вами? – воскликнула Истер Уитти, под ворчливым тоном скрывая тревогу. – Мисс Артемисия…

Несколько мгновений Дракон был не в состоянии выговорить ни слова. Наконец Артемисия оттолкнула руку с банкой и откашлялась в митенку, силясь вновь обрести голос.

– Это волшебство, – пролепетала она, отвернув лицо. – Откуда это взялось?

Пластинка кончилась. Артемисия стряхнула кошку с колен и убрала меню в шкатулку.

* * *

Моя дорогая Розетта,

ты можешь успокоить маму и всех родных. Я добрался, и всё прекрасно. Поцелуй от меня маму много раз, и папу тоже, и сестренок, и Чарли. Я нашел Toblerone в сундуке и решил, что буду есть по треугольнику каждый месяц. Их восемь, значит, последний увенчает мой диплом в июне… если до тех пор не растает.

Кстати, скажи Стиву, что его пансион оказался женским монастырем. Но всё уладилось благодаря баночке спаржи. Надо попросить у мамы рецепт, для меня это вопрос жизни!

Меня поместили в студию на отшибе, и мне здесь хорошо. Миссис Мерл, хозяйка, похожа на английский фарфоровый чайник, ее сестра мисс Артемисия на наполеоновского гренадера, а жилицы пансиона на стаю канареек, вылетевших из клетки. Комнату мне сдали по сходной цене в обмен на фортепианные серенады раз-другой в неделю. Думаю, у меня здесь будет не жизнь, а малина.

Прервавшись на этом абзаце письма, Джослин сделал передышку и размял пальцы, несколько раз нажав на поршень ручки. После этого он вопросительно посмотрел на Адель. Рассказать ли Роземонде, что в первый же вечер к нему в комнату явилась девушка, да еще и дважды поцеловала его в губы? Сестра просто упадет.

Он вдохнул поглубже.

Сегодня я имел беседу с деканом университета, мистером Кроули. В понедельник запишусь на курсы. Уже прошерстил список, всё очень заманчиво.

Кроме того, я тут познакомился с одним чудаком в театре (да, я уже успел побывать в театре, зацени! Бродвей в двух шагах, я тебе потом всё расскажу). Этот парень мой ровесник, разъезжает в открытой машине, а его отец – король кирпича и хорошо знает декана. Мой новый знакомый что-то плел про «братства», я ничего не понял, это какие-то американские штучки.

Прервавшись на этом месте письма, Джослин снова размял пальцы, почесав в затылке, и вопросительно посмотрел на тыкву. Рассказать ли Роземонде о вечере в джаз-клубе «Гарлем Пёрпл», куда затащил его потом Космо Браун? Они слушали там роскошную чернокожую девушку с медовым голосом, все звали ее Сэсси; она посидела с ними за столиком и всё время щекотала ему руку пониже локтя.

Он вдохнул еще глубже.

Я надеюсь, что тебе тоже хорошо там, где ты есть, хоть и никогда не променяю Нью-Йорк на Плуарек. Но полагаю, что и ты ни в коем случае не променяешь Плуарек на Нью-Йорк. Сегодня я вспоминал Эдит, стоя перед магазином, где в витрине одни только чулки. В официальной продаже, на минуточку! Не на черном рынке. Я пошлю ей пару, как только найду job, как здесь говорят.

Здесь, представь себе, куда ни глянь – увидишь тыкву. Каждый год 31 октября американцы отмечают праздник под названием Хэллоуин. Поверь мне, это что-то. Все витрины украшают тыквы с вырезанными на них лицами. Сегодня вечером я…

Прервавшись на этой строчке письма, Джослин отложил ручку, размял обе руки, сцепив их на затылке, и снова вопросительно посмотрел на Адель. Рассказать ли Роземонде, что с ним заговорила среди ночи незнакомка в белых носочках и попросила у него половник, который зачем-то понадобился для ляжек неведомого ему Чарли Уэвера?

Он вдохнул очень-очень глубоко.

…не знаю, что тебе еще рассказать, и добавлю только, что много думаю обо всех вас и о маме. Я счастлив, и мне не терпится поскорее начать учиться в Пенхалигоне. Крепко целую вас всех и маму тоже.

Твой Жожо

Закончив письмо, Джослин встал из-за стола, убрал ручку, выпил стакан воды и разделся. Его рубашка вся пропиталась дымной атмосферой «Гарлем Пёрпл». Он сунул скомканную одежду в корзину под раковиной, тщательно разгладил складочки на пижаме и надел ее. Почистил зубы и забрался в постель, всё так же благоухавшую мыльной стружкой. Сон пришел сразу.

8

Nice Work if You Can Get It[39]

Он проснулся перед рассветом, не помня, что ему снилось. Две кошки (сквозь стены они, что ли, просачивались?..) свернулись под лоскутным одеялом у его ног.

В этот час обитательницы пансиона наверняка еще спали. Взяв чистое полотенце и туалетные принадлежности, он отодвинул занавеску в углу и открыл дверь, которая вела в дом.

В свете голой лампочки под потолком Джослин увидел коридор, в конце его лестницу, стенные шкафы по всей длине. Поднявшись по ступенькам, он оказался еще перед одной дверью.

Она вела в прихожую. Молочник уже оставил на пороге ящик с бутылками, и Джослин, памятуя указания, внес его в дом и поставил у стены. Глупо, но он остался очень собой доволен. Этим жестом он приобщился к ритуалам дома и стал настоящим жильцом «Джибуле».

Он пересек столовую, где стол был уже накрыт к завтраку. Истер Уитти или Черити, должно быть, ставили приборы с вечера. Из-под стола высунулся № 5, обнюхал его ноги и снова спрятался. Этот лохматущий песик был существом тишайшим.

Тут Джослин услышал, как скрипнула половица, чуть-чуть, едва слышно… А когда он поднимался на второй этаж, ему почудилось – хоть всё было тихо – легкое движение воздуха… Одна из комнат на верхней площадке была открыта. Джослин едва успел увидеть штанину, скрывшуюся за приотворенной дверью… И штанина эта, честное слово, без тени сомнения, была мужская.

Джослин замер, держась за перила, огорошенный, растерянный; и неловко ему было, и любопытно от этих пряток. Ситуация, что и говорить… конфиденциальная. Да и неудобная малость. Одна из девушек принимает у себя возлюбленного… Пришел он или уходит? Чувствуя себя Эркюлем Пуаро с его серыми клеточками, Джослин прокрался к ванной. Дверь в холл была заперта изнутри, когда он заносил молоко. А из столовой он видел кухню, там никого не было. Значит, возлюбленный был уже на месте… Он, вероятно, хотел улизнуть, пока никто не проснулся, но, потревоженный Джослином, решил вернуться в комнату.

Комната была третья от лестницы. Чья? У Джослина еще не уложилась в голове топография дома.

Он заперся в ванной, нарочно громко щелкнув задвижкой, чтобы тайный кавалер знал, что путь свободен.

Ванна оказалась внушительных размеров. Даже лежа на спине, он не дотягивался ногами до края. Он покачивался в воде, закрыв глаза, и вспоминал вчерашний вечер в «Гарлем Пёрпл».

– Ты любишь джаз? – спросил Космо, когда заехал за ним на «бьюике» после встречи с деканом Пенхалигона.

– Не знаю, – ответил Джослин.

* * *

Спустившись по лестнице, мало кому видной в конце тупичка на 117-й улице, они оказались в битком набитом подвале. Оплывали свечи в горлышках бутылок из-под кьянти. Все лица казались серыми от сигаретного дыма, некоторые были темнее других. Стены украшали игральные карты.

Сцены как таковой не было, только сводчатая ниша за приоткрытым занавесом, где ждали своего часа микрофон, табурет, джазовые тарелки, контрабас и духовые. Где-то в людском море невидимые пальцы настраивали струны, кажется, мандолины.

Высунувшаяся из толпы рука энергично замахала им. Ухватив Джослина за локоть, Космо повел его к столику, где их встретил ослепительно-оранжевый ротик.

– Привет!

– Привет, Джинджер! – поздоровался Джослин и, подталкиваемый Космо, опустился на пуф.

– Нет, я Миранда, – ответили оранжевые губки. – Привет, big boy[40]. Как дела? – продолжали они, обращаясь к Космо.

Джослин захлопал глазами сквозь никотиновую завесу. Это действительно была не Джинджер. Он хотел было извиниться, но Космо больно ущипнул его сзади.

– Миранда, лапуля, – взял слово Космо, – что в программе сегодня вечером?

– Сара Воан. Не знаю такой. А ты?

– Она пела в «Кафе Сосайти». Запомни хорошенько: это будет звезда первой величины. Голос, м-м-м, так и хочется отыметь ее вибрато.

– Следи за своим языком. – Девушка указала на Джослина. – Бамбино неделю назад вылупился из яйца.

– Мне семнадцать лет, – нахмурился Джослин, злясь на ее материнский тон и на дурацкий назойливый кашель, начинавший пощипывать горло.

– Семнадцать лет! Поправляюсь: он вылупился из яйца сегодня утром. Испанец?

– Француз, – сказал Космо.

– Пари-и, – уточнил Джослин. – А вы, Миранда, тоже любите Чехова? – добавил он коварно.

– Чехова? Он коммунист?

К ним подошел долговязый молодой человек в небрежно нахлобученной коричневой шляпе. В дыму от «Лаки Страйк» серый цвет его лица был гуще, чем у всех остальных. Это он настраивал мандолину. Теперь он нес ее под мышкой, округлив руку так изящно, словно обнимал за талию даму.

– Хай, Дриззл, – поздоровался Космо.

– Хай. Хай, Кэрол.

– Меня зовут Миранда, – надулся оранжевый ротик.

– А это Джо, – перебил ее Космо. – Гитара и пианино.

– Мы будем иметь удовольствие послушать вас сегодня? – спросил Джослин у Дриззла.

– Я не посмею. Кто я рядом с Сэсси Воан? Просто Кролик Топотун.

Дриззл, не глядя, занял крошечное свободное пространство на банкетке, потеснив сидящих, и щелчком сдвинул свою маленькую шляпу на ухо.

– Дриззл, – сказал Космо, – лучше всех в Нью-Йорке играет на укулеле.

– Твоими бы устами, – отозвался Дриззл. – Наш юный друг – грек?

– Француз, – поправил Космо.

– Пари-и, – уточнил Джослин. – Укулеле? Вот эта забавная маленькая гитара? Я думал, мандолина.

– Не-а, укулеле альт. Париж, да ну? Чудо-город, где черные ходят куда хотят, затовариваются где хотят, живут, едят и спят, играют, поют, гуляют с белыми подружками, и никаких тебе перьев и дегтя?

Джослин ошарашенно улыбнулся.

– Да… ну… Всё вообще-то как здесь, – промямлил он, показывая на толпу вокруг: если не считать оранжевых губок Миранды, все в табачном дыму были одного цвета.

Дриззл расхохотался. Смех у него был такой же чистый, как его белоснежная рубашка, глаза черные, под цвет галстука, а галстук длинный и узкий, под стать пальцам.

– Здесь уже не Нью-Йорк, young[41] Джо. И тем более не Америка.

– Он хочет сказать, – перевел Космо, – что «Пёрпл» – один из немногих клубов, как и «Сосайти», где черные и белые равны.

Круг прожектора осветил нишу, занавес открылся, и появилась молоденькая девушка в серебряной юбочке и корсаже из белого атласа. Она забралась на высокий табурет между контрабасом и тарелками. Под гром аплодисментов к ней присоединились три музыканта.

– Добрый вечер всем, – прощебетала она в микрофон. – Меня зовут Сара Воан, и я счастлива петь сегодня для вас… Начнем, пожалуй, с Temptation?

В зале поднялся восторженный гомон, многие засвистели. Джослин не знал ни песню, ни певицу, но был мгновенно очарован. Ее голос звучал так чисто, глубоко и волнующе, что хотелось закрыть глаза и… О да, Космо очень точно определил давеча, как действовал этот голос. Несколько пар встали и пошли танцевать. Джослин вернулся на землю, только когда она допела последнюю песню – Body and Soul.

Вода в ванне была уже чуть теплой и продолжала остывать, но Джослин так и лежал с закрытыми глазами, силясь удержать еще на несколько секунд чары так быстро пролетевшего вечера.

Гвоздем программы стало появление певицы у их столика. Ее усадили, стиснув между Мирандой и Джослином. Их локти были прижаты друг к другу, как ложки в ящике буфета.

– Дриззл! – воскликнула певица, шаловливо щелкнув по шляпе, которую молодой человек так и не снял.

Джослин молчал как рыба и весь взмок, пока она сидела рядом, невольно щекоча его руку своей. Ее атласный корсаж был невероятно нежным на ощупь, а сама она вблизи, с ее мордашкой густого шоколадного цвета и неровными зубками на фоне розовых губ, выглядела школьницей, прогуливающей уроки.

– «Кафе Сосайти» закрывается, – сообщил Дриззл, мрачнее тучи.

– Барни этого не заслужил, – вздохнула Сэсси Воан. – Какая гнусность. Что за история.

– Какая гнусность? Что за история? – полюбопытствовал Джослин.

– Барни Джозефсон – хозяин «Кафе Сосайти». А у него есть брат, который попал под колпак Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности за принадлежность к компартии. Он отказался отвечать комиссии. Не хотел ни на кого доносить.

Взгляд Дриззла словно пробуравил темный туннель в дыму.

– Уолтер Уинчелл сровнял его с землей в своей хронике. И еще многие туда же. В несколько недель клиентуру «Кафе Сосайти» как ветром сдуло. Скоро Барни прикроет лавочку.

– Это было единственное место, – добавил Дриззл, – где белые и черные могли вместе послушать, как Билли Холидей поет Strange Fruit. Ты знаешь Strange Fruit, young Джо?

– Боюсь, я вообще мало что знаю, – извинился Джослин.

– Black bodies swinging in the southern breeze[42], – тихонько напела Сэсси Воан и повернулась к Джослину. – Вы канадец?

– Француз, – сказал Космо.

Помолчав, он добавил:

– Париж.

– Пари-и? О-ля-ля, это велико-льепно! – пропела она по-французски. – Что ж, раз такое дело, я спою April in Paris… ОК, Джо? Для вас. Только для вас.

Шоколадная рука прекратила сладкую щекотку и ушла со своей хозяйкой к микрофону.

April in Paris, chestnuts in blossom,

Holiday tables under the trees…[43]

* * *

Джослин, еще блаженствуя в чуть теплой воде, поднял руку и пошарил в поисках мыла… Глухой удар сотряс потолок над головой.

Он сел. От второго удара закачался ряд бутылочек на краю ванны. Эхом отозвался громкий плюх, словно выразила недовольство большая рыба. Флакон с ароматической солью пошел ко дну между его ног.

Ярко-розовый ореол, расползаясь с медлительностью медузы, покрыл всю поверхность воды, и в ванной одуряюще запахло цветами.

Джослин опорожнил ванну, ополоснул ее, выполоскал флакон, сам трижды вымылся чистой водой. От него всё равно пахло.

Forever Reseda, гласила этикетка на флаконе.

Джослин поднял раму окна, выходившего на задний дворик, замахал полотенцем, со свистом разгоняя воздух. Несколько упрямых кристалликов поблескивали на дне флакона, точно осколки стекла.

Наверху стучали всё сильнее. Он поспешил одеться, босиком выбежал в коридор и замер как вкопанный.

На площадке он увидел двоих: Пейдж сидела на корточках и перемещалась мелкими прыжками, считая вслух, а Шик стояла у стены вниз головой в позе, именуемой «березка».

– Доброе утро, – поздоровался Джослин со всем возможным достоинством, благоухая резедой.

В эту минуту вышла Манхэттен с накрученными на папильотки волосами и журналом в руке.

Шик потеряла равновесие и встала на ноги.

– Весь этот кавардак из-за тебя, Lover Boy[44], – сказала она Джослину. – Для тебя Силас по требованию миссис Мерл делает перестановку у Капитана Блая. Пейдж, это ты облилась духами?

– Перестановку? – поспешно спросил Джослин. – Черт! Пианино, да?

– Оно теперь будет стоять в маленькой гостиной наверху. Можешь начать разминать пальцы, миссис Мерл уже пишет приглашения.

Шик вскинула руку, изображая статую Свободы.

– Чемпионка Калифорнии по гимнастике среди юниоров! – провозгласила она с гордостью. – Конь, перекладина, кольца, канат. – И выполнила три великолепных колеса через всю площадку, завершив их грациозным прыжком в высоту. – Хоть бы это мне пригодилось, – заключила она, отряхивая ладони о шорты. – Когда я изображаю девушку июля для календаря Kellogg’s, от меня требуют одного: окаменеть.

Манхэттен, уже направившаяся было обратно в свои пенаты, вдруг обернулась.

– Ты, кажется, хотел посмотреть репетицию? – спросила она Джослина.

Он не помнил, чтобы обращался к ней с такой просьбой. Интуиция у этой девушки была просто удивительная.

– Сегодня в три, пойдешь со мной?

– Я… Да, конечно, буду рад.

– Только, пожалуйста, сиди тихонько в углу. – Она улыбнулась. – Я познакомлю тебя с хореографом. Тебе повезло, Майк Ониен обожает Францию и французов. Он, кажется, гм, освобождал хорошеньких парижанок в сорок четвертом.

Манхэттен нацарапала адрес на бумажке, он сложил ее в несколько раз и зажал в кулаке.

– Интересно, откуда так пахнет резедой? – спросила она, ни к кому не обращаясь, и скрылась в своей комнате.

Джослин поспешил удалиться.

Во всяком случае, одну загадку он разгадал. Комната, за дверью которой исчез давеча тайный возлюбленный, принадлежала Урсуле.

На втором этаже он чуть не столкнулся с пианино Артемисии, которое, ковыляя, зигзагами двигалось по коридору ему навстречу. Держась на почтительном расстоянии, Мэй Уэст и Бетти Грейбл внимательно наблюдали за его продвижением с лестницы.

– Помочь? – на всякий случай предложил Джослин.

Не дожидаясь ответа, он встал спереди и взялся за инструмент.

– Эй! – запротестовал голос сзади. – Не так шибко! Это пианино, а не бренные останки Дж. Парнелла Томаса… увы.

Медленно разогнулась длинная худая фигура. На миг повисло потрясенное молчание.

– Young Джо?

– Дриззл! – ахнул Джослин. – Сын Истер Уитти – это ты? Ты Силас?

– Решительно, Нью-Йорк размером меньше рюмки водки!

– Кто здесь говорит о водке? – рявкнул сердитый голос из глубины коридора. – Надеюсь, вы не собираетесь напиться, пока не закончите тут громыхать?

Уже знакомым жестом Дриззл-Силас указал большим пальцем на комнаты Артемисии и прошептал:

– Дракон разбудил меня чуть свет, изволь-де двигать мебель. С этим мы повременим, миледи! – продолжал он зычным голосом. – Но когда закончим, уж вы не откажите угостить нас капелькой вашего Old Crow из Кентукки шестнадцатилетней выдержки, который прячете в книжном шкафу за любовными романами, договорились?

– Заткнитесь сейчас же, любитель совать свой нос куда не надо! – пророкотал голос и сопроводил тираду залпом отборной брани.

Вдвоем они стали толкать пианино дальше. Силас позаботился подложить под ножки войлок, и скользило оно относительно мягко. Миссис Мерл вышла им навстречу из маленькой гостиной, где она уже освободила место.

– Доброе утро, Джо. Oh dear, dear, как вы думаете, придется звать настройщика после этой перестановки?

– Пианино не любят прогулок, миссис Мерл. Сейчас я его опробую.

– Переключись на укулеле, – посоветовал Силас. – Даже под бомбежкой А-26 «Инвейдера» запросто сыграешь на нем Blue Hawaii в ритме свинга.

Джослин вспомнил, что сын Истер Уитти воевал в Тихом океане. Не из этого ли ада его ирония, полная сдерживаемой ярости? Наверное. Но не только. Америка его мечты после встреч с Космо показала Джослину иное лицо – хмурое, неприглядное, и оно ему не нравилось.

Установив пианино, Джослин поднял крышку и пробежался пальцами по гаммам. Акустика в маленькой гостиной была хорошая, инструмент звучал приятно и как-то интимно. За широким окном ярко голубело небо над плющом и кирпичом маленькой террасы. Он встретил встревоженный взгляд миссис Мерл и успокоил ее улыбкой.

– Ни единой фальшивой ноты.

Она просияла, вцепившись в пуговки платья.

– Принюхайтесь, – прошептала она. – Здесь уже повеяло… – Джослин поспешно отпрянул, – crescendo con fuoco[45]. Отныне я нарекаю эту комнату «Маленькой музыкальной гостиной». Чудесно, не правда ли?

Силас поднял глаза к потолку, даже не подумав скрыть вздох. Которого она не заметила – или сделала вид.

– Сынок? – позвала от двери Истер Уитти. – Пойдем-ка теперь, ты мне нужен, надо смести эти чертовы листья с крыльца.

– Не сквернословьте, Истер Уитти, ради…

– Еще чего, – надулся Силас.

– Ну-ну, пару раз махнуть метлой, от этого еще никто не умирал.

Сын, повернувшись к Джослину, затейливо пошевелил бровями, давая понять, что его матушка всегда найдет работу для незанятых рук. После чего под шумок улизнул.

Истер Уитти никак не решалась последовать за миссис Мерл.

– Не пойму, перестаралась я, что ли, с дезинфектантом, – пробормотала она, поводя носом и принюхиваясь. – Пахнет чертовски.

Джослин закрыл пианино и поднял раму окна, чтобы вдохнуть свежего воздуха и выветрить наконец резеду. На террасе сушилось белье, шезлонги были сложены. Где-то выла полицейская сирена, звук то стихал, то нарастал, волнами, словно в горной долине.

Услышав за спиной шаги маленьких ножек, Джослин обернулся. Посреди комнаты, уставившись на него, стоял гномик.

– О, привет, Огден.

Джослин рассмотрел его внимательнее. До этого у него и случая не было.

Глаза у малыша были кроткие, в густых ресницах, лямки комбинезончика болтались. Джослин присел на корточки, чтобы застегнуть их.

– Ты один? – спросил он. – А где же тетя Хэдли? Ты убежал от нее?

– Глягля проя тютюи, – серьезно ответил малыш.

– Правда? – воскликнул Джослин. – Ну ничего, она скоро придет. А в следующий раз я познакомлю тебя с моей подружкой Адель. Она гораздо старше тебя, хоть и олененок.

– Коплуя били шишу?

– Да, она хорошая. И добрая, не то что один дракон, которого мы с тобой знаем. А сколько тебе лет?

– Огден! – послышался из коридора голос Хэдли. – Я тебя всюду ищу. Идем скорей, мы опаздываем.

Она была уже одета и держала в руках пальтишко малыша. Тот отвернулся от Джослина с явным сожалением.

– Плуву глю хопа.

– Мне так хочется, чтобы он научился говорить осмысленно, – вздохнула девушка. – К тому времени, когда вернется его мама.

– Плуву глю хопа – для него это вполне осмысленно, – возразил Джослин. – Если подумать хорошенько, и мы его поймем.

– Он научился говорить «собака». А недавно сказал «метро». Но это, наверно, случайно.

Хэдли протянула руку, и малыш ухватился за нее. Она стала надевать ему пальтишко.

– Скажи «до свидания», Огден.

Малыш трижды помахал ручонкой.

– Бизиюн!

– Бизиюн, Огден, – ответил Джослин.

Хэдли увела ребенка и на полдороге подхватила его под мышку, чтобы быстрее спуститься по лестнице. Уже девять, боже милостивый! Опять ей достанется от няни на орехи. Хэдли казалось, что вся ее жизнь – непрерывный бег. Как только она ухитряется всегда и везде опаздывать?

На улице было солнечно, но прохладно. Хэдли вошла на станцию подземки в Бруклине, пытаясь нашарить шапочку Огдена в лиловой сумке из универмага «Бонвит-Теллер», в которую второпях побросала все вещи. Она отыскала ее, как раз когда в шквале стального ветра примчался поезд. Путь был довольно долгий, а потом еще предстояло добираться обратно, но другой няни, кроме миссис Тарадаш, которая брала бы меньше двух долларов в день, ей найти не удалось.

Вагон был битком набит. Хэдли машинально останавливала взгляд на каждом лице, словно искала что-то неуловимое. Державшийся за ее руку Огден совсем исчез под свертками толстой пассажирки в пальто с воротником из фальшивого меха.

– Огден? Простите, мэм, мой малыш…

Но шевельнуться было невозможно. Дама с фальшивым мехом вышла на следующей станции после туннеля, и с ней половина вагона. Давка, однако, была всё такая же. Наконец Хэдли удалось натянуть шапочку на головку Огдена. Изначально это была вязаная шапочка довольно мрачного коричневого цвета, купленная на распродаже в «Маленькой Италии». Хэдли сама связала и сшила два желтых помпона на ушки и зеленый на макушку.

Ни одного свободного места. Она взяла малыша на руки, и его ручонка отпихнула развернутую газету, которую читал стоявший рядом мужчина: край страницы щекотал ему щечку. Мужчина тряхнул газетой, не отрываясь от чтения.

– Мы в метро, – шепнула Хэдли на ухо мальчику. – Ты ведь умеешь говорить «метро», правда, детка? Ме-тро…

– Вахалоля пюпюпю?

– Скоро, – ответила она.

Сосед с интересом посмотрел на них поверх газеты.

– Поцелуй-ка свою… Ты поцелуешь меня, мое сердечко?

Помпоны отрицательно качнулись. Она мысленно посмеялась над собой: надо же, чуть не проговорилась. К счастью, ее окружала безымянная толпа.

– Один разок, заинька. Поцелуй меня в щечку. Нет? Не хочешь?

Мужчина опустил газету и расплылся в широкой улыбке.

– А я бы не отказался, – сказал он.

Сердито фыркнув – пф-ф-ф! – Хэдли повернулась к нему спиной. Уф, вот наконец и Хойт-Скермерхорн, ее станция.

Еще десять минут пешком. Они добрались до места, Элм-стрит, 1082, с опозданием на четверть часа.

– Извините, миссис Тарадаш. Поезд долго стоял в туннеле, – соврала Хэдли, смущенно хихикнув. – Вы же знаете, как это бывает. Никогда не объявляют, в чём дело. Но я заплачу за этот час, само собой.

– Вообще-то вы должны мне не за час, а гораздо больше.

– В субботу, миссис Тарадаш. В субботу обязательно, я получу жалованье.

– Вы мне это уже говорили, мисс. Много раз говорили. Я не желаю больше ждать. Всего хорошего, мисс.

– Миссис Тарадаш, пожалуйста… Я обещаю вам…

– Мюлюа апи апи? – прощебетал Огден, заинтересовавшись жучком с зелеными усиками на стене.

Из дома послышался плач.

– Приходите, когда у вас будут деньги, – отрезала миссис Тарадаш и захлопнула дверь.

– Миссис Тарадаш… пожалуйста…

Хэдли еще немного постояла перед закрытой дверью. Потом взглянула на часы и резко развернулась, сжимая ручку малыша. Тот упирался. Жучок на стене встретил друга с такими же зелеными усиками, и Огдену очень хотелось посмотреть, что будет дальше.

Хэдли задумалась. Ей надо на работу, искать другую няню сегодня уже невозможно. Да и всё равно заплатить ей пришлось бы вперед, а такой возможности тоже нет.

Оставался запасной вариант, другого выхода не было.

Они проделали тот же путь в обратном направлении. На Хойт-Скермерхорн замешкались на лестнице и пропустили поезд, пришлось ждать следующего.

Полчаса спустя Черити открыла им дверь «Джибуле». Хэдли объяснила свое затруднение – частично, обойдя молчанием истинные причины и сказав, что у одного из детей сыпь.

– Конечно, мисс Хэдли, – сразу согласилась Черити. – Только в четыре приходите непременно, мне надо на курсы кройки и шитья.

Хэдли умчалась, думая, что надо не забыть найти для отзывчивой девушки подарочек.

Она потеряла попусту час с лишним и ненавидела миссис Тарадаш. Вскочив на ходу в трамвай, она вышла через несколько кварталов, на углу 7-й авеню, напротив Пенси – так ласково называют в Нью-Йорке огромный Пенсильванский вокзал.

Проходя мимо, Хэдли думала, что здание будет стоять на этом же месте и через тысячу лет. Как и Эмпайр-стейт. А люди – вряд ли. Они выглядят такими муравьями рядом с этим гигантом, да еще и глупые, зачем-то воюют и убивают друг друга. Вот Пенсильванский вокзал – он нерушим, он на века.

И, как всегда при виде его, Хэдли захлестнула грусть.

С опозданием на двенадцать минут она примчалась на перекресток 8-й и 33-й, в какофонии автомобильных гудков, стиснутая бегущей толпой.

У киоска уже стоял Купер в сдвинутой набекрень каскетке, с корзиной у ног. Купер продавал с поставленного на тротуар ящика сдобные крендели, нанизанные связками на деревянные жердочки.

– Привет, Куп! – поздоровалась она, сбрасывая пальто. – Как идут дела?

Шестнадцатилетний Купер Липовиц был старшим из семерых детей в семье, жили они на другом берегу, в Нью-Джерси. Каждое утро, взяв корзину, он садился на паром и, только продав последний крендель, отправлялся в обратный путь. Его отец погиб, задавленный тремя тоннами бетона при аварии на элеваторе. Крендели пекла мать, она же каждый день стирала и гладила белоснежную рубашку сына – другой у него не было.

– Дела как сажа бела, – отозвался он мрачно, показывая на полные жердочки.

Она вошла в киоск сзади, и Купер помог ей разложить и закрепить деревянные стойки.

– Спасибо, Куп. Что бы я без тебя делала?

– Позвала бы какого-нибудь обалдуя, он бы не упустил случая ущипнуть тебя за попку, – ответил мальчик, возвращаясь к своему ящику.

Хэдли засмеялась и с удовлетворением отметила, что товар уже завезли. Брикеты льда для напитков, бутылки, сладости… Она распаковала коробки со свежими пончиками и красиво разместила их в витрине. Потом наколола льда, обложила им бутылки с содовой. В углу киоска, подальше от прохладительных напитков, зажгла горелки в вафельнице и под маленькой плиткой для блинчиков – всё было готово. К Куперу тем временем подошел покупатель, и она подмигнула ему.

Они не были конкурентами. В обед им часто случалось обслуживать одних и тех же клиентов. Она приподняла ведерко с тестом.

Всего четыре года отделяли ее от шестнадцатилетнего Купера. Сорок восемь месяцев. А для нее это был век. Целая жизнь. Столько всего произошло. Четыре года назад она была девчонкой из пригорода Чикаго, жила уютной, размеренной жизнью, любила танцы и с детства прилежно посещала уроки мистера Казнара. А потом однажды увидела в кино «Бродвейскую мелодию», отбивающие степ ножки Элинор Пауэлл.

Вздох невольно вырвался из груди сухим рыданием. Как сложилась бы ее жизнь, не посмотри она тогда «Бродвейскую мелодию»?

– Вы уснули?

У киоска ждал мужчина в панаме. Он что-то заказал. Хэдли извинилась, попросила повторить и завернула три пончика в листок бежевой бумаги.

Когда он ушел, она загляделась на людской поток, выплескивающийся из здания вокзала, зеркальное отражение другого потока, втекающего в противоположное крыло. Хэдли всматривалась в лица, это был уже инстинкт. Спещащие и праздные, задумчивые, озабоченные, счастливые, усталые, веселые – ее глаза ловили каждого прохожего. И сердце замирало.

Она вздрогнула. Один из них прошел в двух шагах от нее. На полсекунды оказался в рамке ее окошка. Она знала его. Или просто где-то видела?

Их глаза встретились, но он скользнул по ней взглядом, не заметив. Мужчина в серо-голубом непромокаемом плаще исчез среди множества людей и машин. Она зачерпнула тесто, вылила на плитку, и оно затрещало, пузырясь, как содовая, на раскаленном металле. Где же, черт возьми, она могла его видеть?

И вдруг Хэдли вспомнила.

Это был тот самый молодой человек с красавицей-спутницей, что попросил сыграть Frenesí прошлым вечером в клубе. При свете дня его светлые волосы казались жестче, и взгляд тоже. Он просто выглядел не таким счастливым, как в тот вечер в «Платинуме». Наверно, потому, что ее не было рядом с ним.

Хэдли выскользнула из киоска, чтобы охватить глазами проспект. Но незнакомца в толпе так и не разглядела.

– Ты кого-то ищешь? – окликнул ее Куп.

Она вернулась внутрь, только и сказав:

– Ты же знаешь!

И рассмеялась, чтобы не заплакать.

Потом выбросила блинчик, который уже почернел и дымился, вымыла плитку и вылила на нее новый половник теста.

9

One, Two, Button Your Shoe[46]

Пейдж тихонько вздохнула. Она уже десять минут ждала, когда мистер Шварц, преподаватель пластики и пантомимы, наконец повернется к ним спиной. Но он был очень занят, показывая Теду, одному из учеников, лежащему ничком на полу, как выдохнуть из легких весь воздух, чтобы стать совсем плоским, точно камбала на песке.

Пейдж давно хотела смыться под шумок, спуститься к телефонной кабине и позвонить Эддисону. Она подняла глаза, взывая к балкам и трубам. Помещения Школы драмы прятались под самой крышей Карнеги-холла. Пахло пыльным полом, кулисами, былыми актерами. Пейдж обожала этот дух старой школы. Хоть и подумывала вслед за многими из своих друзей, что судьбы новых актеров вершит теперь более молодая Актерская студия.

Пейдж взглянула на часики. Мистер Шварц тем временем открывал одно из высоких стрельчатых окон, впуская пары бензина с 52-й улицы. Он широко раскинул руки.

– Ну же! Дышим!

Преподаватель наконец-то стоял спиной!

Пейдж улизнула. На старой лестнице, где гулко звучали шаги, она встретила Анну. Анна Итальяно, девушка с большими черными глазами, полными огня, жила в Бронксе.

– Кто за тобой гонится? – окликнула ее Анна, показав в улыбке великолепные белоснежные зубы.

– Большой Злой Кролик.

– Кролик или крольчиха?

– Не успела разглядеть!

Анна на ходу молча сунула ей в руки листовку, призывавшую голосовать за Трумэна, и старый номер P. M., газетенки крайне левого толка.

Кабина оказалась занята, там разговаривала Кэрол Хатч. Пейдж ждала, нервно обмахиваясь газетой.

– Ладно, пока! – щебетала Кэрол, ощипывая катышки со своего свитера (у ее ног уже образовалась целая пирамидка). – Нет, ну ты представляешь… Да, до свидания… О, я-то не буду церемониться. Знаешь что? Они меня попомнят! Ладно, до свидания… Но я ни за что…

Пейдж не выдержала.

– Скажи ей уже «здравствуй» и проваливай наконец!

Кэрол запнулась, ахнула, поспешно свернула разговор, повесила трубку и пошла прочь, бросив на Пейдж испепеляющий взгляд.

Трижды вдохнув и выдохнув, Пейдж набрала 40–458 Тюдор-Сити и опустила монетку. Сердце колотилось где-то в желудке.

– Алло? Будьте добры, могу я поговорить с мистером Де Виттом? …Да, я подожду.

Она прикусила ноготь большого пальца и крепче прижала трубку к уху. Опустила еще одну монетку.

– Да? А, хорошо. Я перезвоню. Спасибо.

Четвертый раз за сегодняшний день. Она готова была поклясться, что Эддисон дома. Почему же он велит говорить ей, что его нет? Еле волоча ноги, она пошла наверх. Скрип ступенек бил по нервам.

Молчание Эддисона было ей как острый нож. Что она такого сказала, что сделала, чтобы он так ее игнорировал? Может быть, дело в том, что она просила устроить ей прослушивание у Блумгардена? Была чересчур настойчива? А ведь ей казалось, что ему нравится ее наивность, ее мелкие промашки, ее неведение. Прелестная малютка Пейдж…

Через час, после урока сценического движения, Пейдж снова попыталась дозвониться. Тщетно.

* * *

Громкоговоритель наяривал Jump for Joy. Манхэттен сразу разглядела черное трико и розовые гетры Шик среди трех десятков разминающихся танцовщиц. Помахав ей, она побежала за ширму переодеваться.

Эрнест Карлос был известным чернокожим танцовщиком, чьи уроки по цене в один доллар очень ценила молодежь, мечтающая о славе Фреда Астера и братьев Николас.

Сделав несколько па для разогрева, Манхэттен поймала ритм и бросилась в стихию шафл-степа. Танцуя, она ухитрилась подобраться поближе к Шик. Та, хоть и неизменно грациозная, не была рождена танцовщицей, это бросалось в глаза. Но ей было плевать. Ее тренированному телу прежде всего требовалось движение, и она предпочитала бить степ с подругой, чем упражняться в безликих спортивных залах.

Через полчаса они присели передохнуть на скамейку у стены. Обе взмокли.

– Забыла полотенце, – пропыхтела Манхэттен.

Шик дала ей свое.

– Что ты морщишься, будто у тебя заноза в пятке?

– Вроде того, – ушла от вопроса Манхэттен, вытирая лоб и затылок.

Они смотрели, как их товарки выделывают ногами step-stomp-stamp в ритме Back Bay Shuffle Арти Шоу.

– Мне сегодня назначено в студии Си-би-эс, – сообщила Шик.

– Реклама?

– Пока только пробы. Для супа «Кэмпбелл». Меня заранее воротит при мысли о сорока банках с пореем и вермишелью, которые ждут встречи с моими миндалинами.

– Если это хорошо оплачивается…

– Сорок долларов. Но поди объясни это моим миндалинам. Ты свободна после обеда?

– Если тебя надо проводить и подержать за ручку, дорогуша, извини. У меня репетиция в «Подкове».

Шик пожала плечиком и длинно вздохнула.

– Что я здесь делаю? – вдруг спросила она.

– Бьешь степ.

– Здесь, в Нью-Йорке. Когда никому больше не будет нужна моя физиономия для восхваления супов, инсектицидов и собачьих консервов, куда мне деваться?

– Выйдешь замуж и наплодишь выводок щенят, – засмеялась Манхэттен. – Продолжим?

* * *

Прозвище Шик дал Фелисити Пендергаст ее первый бойфренд. Почему? Потому что, даже напялив на себя самые кондовые мужские джинсы Abercrombie & Fitch, да что там – завернувшись в душевую занавеску или в газету, она всё равно выглядела принцессой. Покатыми плечами спортсменки и мускулистыми ногами она была обязана гимнастике, как-никак всё детство и юность не пропускала ни одной тренировки. В остальном чуть-чуть ловчила – как все. Например, подкрашивала волосы, имевшие от природы тусклый оттенок. С короткой стрижкой, аккуратной, но дерзкой, и острым взглядом темно-синих, редкого цвета глаз, взиравших на мир из-под горизонтальной линии густой челки, Шик была из тех, кого замечают сразу.

Она поняла это в тот день, когда, позаимствовав у сестры слишком тесный свитерок, получила за несколько часов двенадцать приглашений сходить в кино и столько же – выпить содовой в «Джукс кафе», в городке Соледад, штат Калифорния. Ей было четырнадцать лет. В тот же вечер она разделась у себя в комнате, оставшись в трусиках и лифчике, рассмотрела себя в зеркале шифоньера и убедилась, что по мановению ее мизинца сойдет с орбиты Земля. Стоит ей только захотеть – и она решила, что хочет.

Вся ее семья – отец, мать, брат – работала на огромной апельсиновой плантации, каких много в долине Салинас. Фелисити видела, как они мало спят и как много работают; каждый вечер все молча возвращались домой, молча ужинали, молча слушали радио, молча ложились. Девочка мечтала так же мало спать, но по другой причине: она будет веселиться напропалую, танцевать до упаду, пить шампанское и обязательно жить богато.

Перед отъездом в Нью-Йорк ей грезились зеленые и розовые комнаты изысканнейшего в городе «Барбизона», роскошного отеля для одиноких состоятельных девушек на углу 63-й улицы и Лексингтон-авеню. Джоан Кроуфорд, Джин Тирни, Лорен Бэколл и другие звезды останавливались только там. Чтобы попасть туда, нужны были деньги и три респектабельных поручителя.

Ничего этого, разумеется, не было у Фелисити Пендергаст.

Поэтому она приземлилась в скромном пансионе «Джибуле» и дала себе два года, чтобы снять отдельную квартиру. С тех пор прошло одиннадцать месяцев. Шик меняла богатых бойфрендов и снималась в рекламе. Она бы предпочла, чтобы бойфренды были более романтичными, а реклама лучше оплачивалась. После Ромео с его рожком для обуви она окончательно убедилась, что намечается печальная тенденция.

Итак, она явилась одна в здание студии Си-би-эс на пересечении Мэдисон-авеню и 52-й улицы раньше назначенного времени, несмотря на остановку в бистро Льюиса Бергена, где они с Манхэттен позавтракали омлетом с курицей и чаем.

Она предъявила портье свое приглашение.

– Студия H-bis. Идите по указателям, – буркнула блондинка за стойкой, теребя беличий воротник своего пуловера. Острая мордочка белки висела над красной шерстью и переворачивалась всякий раз, когда ее хозяйка снимала трубку одного из внутренних телефонов.

Шик не нужны были указатели. Си-би-эс-билдинг она знала как свои пять пальцев, H-bis располагалась высоко, на четвертом этаже. Приставка bis обозначала маленькие студии, предназначенные для проб, кастингов и прочей побочной деятельности. Шик мечтала об огромной студии G на четыреста мест, в которой снимались телевизионные передачи. Она иногда бывала там как зрительница на съемках «Шоу Рона Маллигана» и «Полночи на Бродвее».

Всё равно когда-нибудь она будет по другую сторону, перед публикой, под светом софитов.

Ниша в коридоре перед студией H-bis была занята – рыжий взлохмаченный подросток расселся на самой середине ряда пустых стульев. Придется подождать.

Сев рядом с парнем, Шик смогла как следует рассмотреть его вблизи.

– Слушай, я могла тебя где-то видеть?

Мальчишка посмотрел на нее искоса.

– Возможно. Но эту фразу должен был сказать я.

Несмотря на вид мокрого щенка и очки на носу, глаза у него были смышленые и с хитринкой. Такого неказистого тихоню, к гадалке не ходи, увидишь однажды утром на первой полосе «Нью-Йорк таймс», не важно, изобретет ли он бомбу, отравит свою семью грибами или напишет роман века.

– Не понимаю, как ты просачиваешься! – фыркнула Шик. – Вечно тебя видят и на радио, и здесь, и в Эн-би-си.

– Та девушка внизу за стойкой, с… ну…

Парень потеребил свою цыплячью шею, на которой робко выдавался кадык.

– …с белкой?

Он кивнул.

– Она всегда отворачивается, когда я вхожу.

Его пальцы сыграли на колене беззвучный свинг.

– Как щедры все эти грызуны, они жертвуют собой, чтобы согреть людей. Вы не находите?

Шик засмеялась.

– А зачем ты вообще здесь околачиваешься? Хочешь стать актером? Сниматься на телевидении? Пройти прослушивание?

Парнишка пожал костлявыми плечами. На вид ему было одиннадцать, но на самом деле, вероятно, на пару лет больше.

– Ты не ходишь в школу? – спросила она, помолчав.

– Хожу, как же, – ответил он с подозрительной поспешностью. – Сегодня учитель заболел.

– В твоем возрасте обычно сбегают с уроков на футбол. Или в кино.

– Я как раз оттуда. В смысле из кино. А насчет спорта, гм…

Он хихикнул, словно над шуткой, понятной ему одному и не особенно смешной. Его унылая бледность вдруг сменилась румянцем.

– Я смотрел «Мальчика с зелеными волосами». Вы видели? Нэт Коул Кинг поет там песню. Это история одного мальчика, он, э-э… у него вдруг позеленели волосы, и, гм, это создает ему проблемы.

Проблемы, очевидно, были и у него, и не только из-за цвета волос. Лицо его вновь погасло. Он вздохнул, глядя на красную лампочку над дверью, словно ему не терпелось войти и исчезнуть за ней.

– У тебя ведь есть друзья, с которыми весело?

Он моргнул. Ресниц у него было так мало, что розовые веки выглядели неухоженными.

– Чаще всего мне не очень-то весело. А в остальное время… честно говоря, совсем невесело.

Шик всмотрелась в него внимательнее.

– Как тебя зовут?

– Конигсберг. Аллан Конигсберг.

– Фелисити Пендергаст, но можно просто Шик. Ты тоже живешь в Нью-Йорке?

– В Бруклине. Вы актриса, мисс Шик?

– Не совсем. Кавер-герл[47].

Красный огонек наконец погас. Она встала. Он остался сидеть.

– Ты не войдешь?

– С вами? – В его голосе прозвучала надежда, а на лице ярко проступили веснушки.

Всё ясно, он проник сюда «зайцем». Вероятно, охотник за автографами. Шик поколебалась. Она рисковала работой, которая доставалась ей дорого. Выбрав осторожность, она дружелюбно попрощалась с ним и вошла.

Женщина в завитых кудельках записала ее имя и отвела за перегородку из матового стекла, в маленькое смежное помещение.

– Это с вами? – вдруг спросила она, указывая на кого-то за ее спиной.

Шик резко обернулась и испепелила взглядом Аллана Конигсберга. Паршивец просочился-таки за ней.

– Нет, нет, – затараторил он. – Я с сестрой, старшей. Она… она тут сейчас проходит прослушивание.

Еще и врунишка. Шик сделала большие глаза и повернулась к нему спиной.

– Произнесите четко: «Откроем банку… м-м-м… Кэмпбелл – ваш суп готов!»

Режиссер обращался к манекенщице в желтом вечернем платье («старшей сестре» поневоле с легкой руки Аллана Конигсберга), стоявшей за столом над пирамидой консервных банок с такой знакомой этикеткой.

Сколько же их, этих «Кэмпбеллов»… Шик ощутила, как напряглись миндалины. Она чуть-чуть утешилась, отметив, что модель в желтом внешне была полной ее противоположностью. Если ей не обломится работа, по крайней мере, не придется всю ночь переживать, плакать, глядя на себя в зеркало, и ломать голову, что же ее подвело.

Мимо прошел осветитель, молодой блондин с софитом на плече. Он остановился, чтобы Шик не споткнулась о провод.

– Простите, – прошептала она.

Он качнул головой и улыбнулся спокойной и вежливой, почти отсутствующей улыбкой. Всё вокруг могло происходить в лесу, в кабинете дантиста или на Луне, ему было абсолютно всё равно. Такое впечатление он производил.

– Следующая пришла?

Блондин с софитом помахал Шик. Она решила, что снова мешает, и посторонилась, но тут же поняла, что пришла ее очередь.

– Удачи, – тихо пожелал он ей.

Она благодарно улыбнулась, но он уже отошел.

Это были лишь пробы, техническая команда сокращена до минимума.

– Дон Льюис, – представился режиссер. – Мисс Пендергаст?

– Фелисити.

Она была уже осведомлена о том, что ее ждет, однако внимательно выслушала инструкции режиссера.

Когда завитая женщина кисточкой наносила ей на лицо тональный крем и пудру, Шик заметила на другом конце помещения Аллана Конигсберга – вытаращенные стекла очков, рыжие вихры, лысые веки. Он стоял, прижавшись к стене, и напоминал филина, принесенного в жертву в ритуале вуду.

Она встала перед камерой. Ассистентка открыла несколько супов. Банки были полны до краев студенистой кроваво-красной жидкостью. Шик ненавидела томатный сок. Она трижды сглотнула, отодвигая миндалины подальше от языка.

– М-м-м… Кэмпбелл. Откроем банку… Ваш суп готов!

Шик зачерпнула ложку супа, поднесла ее к губам и изобразила восторг.

– Вы произнесли текст не совсем в том порядке, – остановил ее Дон Льюис. – И проглотите содержимое ложки, пожалуйста. Еще раз.

Хлоп. Хлоп. Хлоп. Щелкала хлопушка, и Шик глотала красный желатин. Перед глазами замаячило сырое мясо, разделанные туши на прилавке. На четырнадцатом дубле, с трудом превозмогая тошноту, она услышала голоса, потом короткий окрик режиссера:

– Стоп.

Наконец-то перерыв. Ассистентка в кудельках принесла ей стакан воды. Шик прополоскала рот, но проглотить не смогла. Она огляделась. Куда же сплюнуть? Банки перед ней еще были наполовину заполнены красным.

Никто на нее не смотрел. Шик сплюнула в суп и отдышалась. Блондин-осветитель поправлял затворы прожектора. Она поймала на себе его взгляд – смеющийся, полный сочувствия. Сконфузившись, она ответила ему виноватой гримаской.

У всех зазвенело в ушах от пронзительного визга:

– Я же ему сто раз говорила! Ни кино, ни радио его не прокормят, пусть не надеется.

На глазах у потрясенной команды маленькая женщина, вся словно из острых углов, трясла за левое ухо Аллана Конигсберга, застывшего в покорной позе, с выражением безмолвной муки на лице.

– Не бейте его, он в очках, – сказал кто-то.

– Уже без них! – фыркнула женщина, смахнув упомянутый предмет с носа юного Конигсберга. – Хочу и бью, это мой сын! Уж он у меня получит, я, наивная, думаю, что он в школе, и где его вижу? А, олух царя небесного? В Си-би-эс ты на фармацевта не выучишься! Отец каждый день ему твердит: «Почему ты не хочешь быть фармацевтом? Люди чаще ходят в аптеку, чем в кино». Голью перекатной стать хочешь, неслух? Дилинджером? Капоне? Давай, иди в кино, на телевидение, на радио, скатертью дорога.

– Мэм, выйдите, вы мешаете, – повторяла ассистентка.

– Что с ними делать? У нас работы невпроворот, – причитал Льюис.

– Извинись перед мамой, – в пятый раз повторяла завитая ассистентка Аллану Конигсбергу, словно обращалась к умственно отсталому племяннику. – Скажи «Мне жаль, мама».

Лысые веки заморгали.

– Мне одного жаль, – буркнул мальчишка, стиснув зубы, – что я не родился в другой семье.

Миссис Конигсберг бросилась на него, чтобы… Но намерений любящей матери так никто и не узнал: блондин-осветитель перехватил ее руку и остановил фурию одним взглядом своих светлых глаз.

– Это ваш сын, мэм, – спокойно сказал он. – Будьте с ним ласковы.

Он произнес это тихо, ровным голосом и так умиротворяюще, что ошеломленная мать застыла с открытым ртом.

– Будьте же ласковы, – повторил молодой человек.

Самым ласковым здесь был он.

Режиссер, оператор и ассистентка подхватили миссис Конигсберг под мышки и без дальнейших церемоний вывели из студии вместе с отпрыском. После этого дверь заперли на засов.

Дон Льюис вытер несуществующий пот со лба.

– Перерыв на кофе! – объявил он.

Но миндалины Шик наотрез отказывались от любой жидкости. Она отыскала стул в сторонке, где потише.

Впредь она пообещала себе следить за обложками журналов. Аллан Конигсберг появится однажды в «Тайм» или «Сатердей ивнинг пост», она была в этом уверена[48].

Шик посидела немного, что-то ища глазами вокруг себя. Вдруг до нее дошло: не что-то, а кого-то. Ей хотелось сказать пару слов светловолосому осветителю, поблагодарить его за мальчишку. Увидев его, она привстала, но он уже выходил из студии со своим оборудованием. Шик села, чувствуя себя глупо.

– Готовы? – как из-под земли вынырнул Льюис с недопитым стаканчиком в руке. – За работу.

Девушка с достоинством поднялась и взяла курс на банки с супом.

– Если вы где-нибудь встретите мой желудок, – вздохнула она, – будьте добры, доставьте его мне.

* * *

Репетиция еще не началась. Манхэттен повела Джослина прямо к Майку, который изучал эскизы, присев в середине ряда на спинку кресла. Она представила ему Джослина из Франции («Пари-и», – вполголоса уточнил Джослин).

Хореограф насмешливо поднял бровь. Манхэттен залилась румянцем. Он принял его за ее дружка.

– Надеешься поглазеть? – сказал он Джослину. – Ба… Поверь мне, после четырех часов упражнений ножки – это всего лишь подпорки, чтобы на них стоять. Ладно, пусть только не мешает, – кивнул он, возвращаясь к рисункам. – Поторопись, цыпа, время поджимает.

Манхэттен предложила Джослину сесть где-нибудь в глубине зала, а сама побежала к кулисам. Майк дал отмашку, и репетиция началась.

Каждые десять секунд Джослин щипал себя за подбородок и щеки: ему не верилось, что это он, Джослин Бруйяр, здесь, на Бродвее, смотрит, как бьют степ два десятка девушек, все как на подбор сногсшибательные.

Даже Манхэттен преобразилась в сущую чертовку, целиком отдавшись танцу. Она притопывала, подпрыгивала, сияла… Глаз не оторвать.

Невидимый в потемках, Джослин свернулся клубочком в бархатном кресле, как эмбрион в своем органическом алькове, и пожирал глазами всё вокруг. Его накрыла, поглотила эта полная света ночь.

Чьи-то голоса внезапно вырвали его из блаженного оцепенения. Пианино смолкло. Пятки танцовщиц перестали отбивать ритм.

Среди девушек откуда ни возьмись появилось создание, скажем прямо, необычайное. Женского пола, но явно не танцовщица. В плаще из белых и золотистых перьев оно походило на птицу с ярко-красным клювом и выглядело сказочно и жутковато.

– Что вам надо, Юдора? – всполошился Майк.

– Когда кончится этот музыкальный тарарам, – ответила сверкающая птица, – может быть, я смогу наконец отрепетировать мой номер?

Хореограф в два прыжка преодолел проход и вскочил на сцену.

По цепочке кордебалета пробежал трепет. Кто вздыхал, кто закатывал глаза, кто ждал грозы, уперев руки в бока. Две хористки, присев прямо на пол, растирали щиколотки.

– Девушки не могут танцевать без музыки. И репетировать без пианино.

– А я не могу петь, когда этот олух барабанит по клавишам!

Мэнни побледнел. Хлопнула крышка рояля.

– Он или я! – взвизгнула Юдора.

– Я или она! – оглушительным эхом отозвался Мэнни.

Все остолбенели.

– С меня довольно! Я ухожу! – вдруг прорвало Мэнни. – Этой кривляке мало места, где вертеть своим толстым…

Он схватил свой пиджак, висевший на зеркале, и повернулся к ошеломленной труппе.

– Больше я не потерплю оскорблений от этой павы. Пока.

Никто не успел и глазом моргнуть, как Мэнни направился прямиком в бухгалтерию, потребовал жалованье за неделю и покинул «Рубиновую подкову», хлопнув дверью.

Майк Ониен рухнул в кресло и схватился за голову. Хористки, сбившись в стайку, молчали. Только Глория Ли отважилась подойти к гимнастическому станку и разминалась.

– Нужен пианист, иначе плохи наши дела.

– Бенни Гомес был свободен в прошлом месяце. Может быть, он еще не ангажирован. Есть еще Фэтс Леннокс, если он не в турне. Составим список?

– Отыскать пианиста для репетиций в репетиционный период? – невесело усмехнулся Майк. – Это всё равно что пытаться почесать нос ногой.

– А я могу! – отозвалась Глория Ли от станка. – Легко.

Она выгнулась и действительно большим пальцем ноги коснулась носа.

– Попробуем.

– Почесать нос?..

– Хоть из-под земли достать окаянного чертова пианиста! – рявкнул Майк.

– Если это срочно… У меня есть знакомый пианист.

Манхэттен подошла к краю сцены, заслонив рукой глаза от света.

– У меня есть знакомый пианист, – повторила она, кусая губу. – Он, правда, никогда не аккомпанировал на репетициях, но, мне кажется, справится. Остается его уговорить.

Майк вскочил на ноги.

– За этим дело не станет. Он свободен? Прямо сейчас? Работа у него в кармане. Где он?

От Манхэттен, как от Чеширского кота, видна была только улыбка. В свете огней рампы стекла ее очков казались непрозрачными.

– Здесь. Вернее, там. В дальнем углу. Джо? Джо, подойди сюда, пожалуйста!

10

Pennsilvania Six Five Oh Oh Oh![49]

Работа. Job.

Коттон Ходиак, хозяин «Рубиновой подковы», даже заплатил ему пятнадцать долларов аванса при подписании контракта. Джослин также узнал, что платят здесь каждый четверг, а не раз в две недели, как на заводе у отца. Жалованье ему положили тридцать один доллар.

– Дата рождения? – спросил Ходиак, царапая по бумаге.

Под тяжелыми веками обиженной черепахи, задремавшей в сизом дыму его сигары, прятались живые глаза; они ловили каждый жест, каждое выражение Джослина.

– Я родился…

– Ладно, брось. Вот, подпиши здесь, если согласен. Или дай подписать кому-нибудь из родителей…

– Мои родители во Фран…

– Кому хочешь, я сказал. Знать ничего не хочу. Лишь бы бренчал на рояле так, чтобы расшевелить девочек.

Джослин гордо показал контракт томившейся в коридоре Манхэттен.

– Тридцать семь долларов! – прочла она. – Вот скупердяй.

Еще ошарашенный, Джослин пробормотал:

– Я думал, что это тридцать один.

Он отметил про себя, что американцы не ставят перекладинку, когда пишут семерку от руки.

– Ты не сердишься? – с тревогой спросила она. – Не будешь говорить, что я выкрутила тебе руки? Твоя учеба… Боюсь, я ляпнула, не подумав.

Джослин показал пятнадцать долларов.

– Наоборот. Мне жаль, что репетиции такие короткие. Я запишусь на вечерние курсы.

В холле Майк Ониен похлопал Джослина по спине.

– Ну ты попал. Самые божественные ножки – всё равно барабанные палочки, грохоту от них – хоть уши затыкай.

Он потер кончиком пальца свой приплюснутый боксерский нос.

– Еще раз спасибо, Джо. Ты нас здорово выручил. Приходи завтра пораньше. Надо будет кое-что обсудить.

За дверью шумела 43-я улица. Манхэттен протянула Джослину руку. Он почувствовал ее тонкую и крепкую ладошку сквозь трикотаж перчатки.

– Ты со мной в «Джибуле»?

– Мне еще надо кое-что купить.

– Хочешь, я помогу тебе донести покупки?

Девушка поблагодарила его улыбкой.

– Я бы злейшему врагу не предложила ходить со мной по магазинам.

Она ушла по 5-й авеню, а Джослин, посмотрев ей вслед, направился на север.

Контракт на месяц, тридцать семь долларов в неделю. Это сто сорок восемь долларов за игру на рояле. Во франках это… неплохие перспективы. Жизнь вновь становилась благосклонной. И прекрасной.

Он прогуливался, глазея по сторонам. И то и дело удивлялся. Урнам, совсем другим здесь. Тротуарам, не таким высоким. Пару, валившему из решетки на мостовой. Аптекарям, предлагавшим за стойкой мороженое. Киоскам, где продавали сладости и невиданные сандвичи. Зигзагам железных лестниц на фасадах домов, которые он видел только в черно-белом кино, – всё наконец предстало ему в красках.

Минут двадцать он простоял со стайкой детворы, глядя на экраны телевизоров в витрине. Телевизоры он и вовсе видел до сих пор только на картинках.

А еще здесь были супермаркеты. Джослин зашел в один, под названием «Бротиган», и пришел в восторг от широких, как улицы, проходов, где можно было брать что угодно с бесконечной череды стеллажей. Покупатели, по большей части покупательницы, катили металлические тележки, наполняя их коробками, банками и бутылками… Он долго стоял, рассматривая яркие пакетики. Судя по надписи, это было картофельное пюре. В хлопьях? Джослин встряхнул пакетик. Как может выглядеть порошковый картофель? А консервированный томатный суп? Американская еда была полна сюрпризов.

Он купил коробку носовых платков… бумажных. «Клинекс» – странное название. Джослин достал из кармана свой платочек, батистовый, бежевый в коричневую клетку, подшитый вручную, с аккуратными складками от утюга: мама гладила его в дорогу. А те – просто белые листочки, тонкие и мягкие; высморкался и выбросил. Он вложит парочку в следующее письмо маме. То-то она удивится…

Джослин остановился послушать уличного скрипача, игравшего We’re in the Money на тротуаре перед зданием Мэдисон-сквер-гарден. Воровато оглядевшись вокруг, музыкант перестал играть и открыл скрипичный футляр. А футляр-то оказался набит листовками к президентским выборам. Скрипач сунул одну Джослину и как ни в чем не бывало заиграл «Бесаме мучо». Листовка не была подписана, но призывала голосовать за Уоллеса и трудовой народ. Джослин жестом поблагодарил музыканта. Всё это казалось ему довольно-таки забавным.

Перед 72-й улицей Бродвей пересекает газон. На одной из скамеек кто-то забыл старый номер «Нью-Йоркера». Над головой тихонько шелестели в янтарном воздухе листья платана, и Джослин присел почитать. В журнале писали о блокаде Берлина, о молодом государстве Израиль, о боксере Марселе Сердане, но больше всего потряс Джослина рассказ под названием «Хорошо ловится рыбка-бананка»[50] незнакомого ему писателя.

Он перечитал его дважды и еще долго сидел на скамейке среди осенних листьев, с легким шорохом сыпавшихся сверху рыжим дождем. Определенно, в этот день хорошо читалась рыбка-бананка.

* * *

– Эй! – окликнул его знакомый голос. – Стой!

В эркерном окне соседнего дома, как в рамке, стояла вчерашняя девушка. Та самая, с чудной фамилией, похожей на слово «чудной», – да-да, Алисин Кролик юркнул под носом у Джослина, когда миссис Мерл назвала ее в первый раз. Эта фамилия была связана с чем-то приятным, она так и вертелась на языке, но никак не вспоминалась.

На сей раз не было ни тусклого ореола фонаря, ложившегося бликами на ее щеки, ни огонька тыквы, а задорно и ярко светило солнце, поэтому при виде ее Джослин сделал целый ряд потрясающих открытий.

Конский хвостик, дерзкий, непослушный, норовящий рассыпаться, как живой. Заколки, много заколок, и все разных цветов. Чуть раздвинутые в беззвучном смехе передние зубы. Глаза, затененные густыми ресницами.

– Чарли Уэверу будет нужна твоя жирафа еще день или два. Папа хочет поблагодарить тебя лично.

Она прислушалась к кому-то внутри, снова повернулась к Джослину.

– Папа спрашивает, найдется ли у тебя время выпить кипяточку с сухими листьями?

Она так сильно перегнулась через подоконник, что верхняя ее половина почти висела за окном.

– Ты не обязан, – добавила она вполголоса. – Между нами говоря, я тебя пойму, если…

– Я всё слышу, бобби-соксер! – крикнул мужской голос в доме.

– Я с удовольствием выпью с вами чаю, – поспешно сказал Джослин. – Если имеется в виду чай.

– Папа так это называет. Сейчас спущусь, открою.

Вскоре она появилась на соседнем крыльце, по ту сторону ограды, в той же коричневой юбочке-трапеции и закатанных белых носочках. Цвет ее волос и глаз напомнил Джослину мед с каштанов в Сент-Ильё, густой и очень темный, с легкой вибрацией внутри, точно следами отбушевавшей бури, казалось, будто пчелы оставили в нем чуть-чуть своего жужжания и кипучей суеты роя.

Джослин поднялся вслед за девушкой в гостиную, где патефон играл под сурдинку незнакомую музыку, странную и печальную. Он вдруг оказался в окружении множества фигур в ярких нарядах, которые молча смотрели на него неподвижными глазами.

– Это… марионетки? – воскликнул он, когда прошел первый миг изумления (некоторые фигуры были в натуральную величину).

– Автоматы. Папин пунктик. Папа? Вот и француз из пансиона миссис Мерл, э-э… как тебя зовут?

– Джо Бруйяр.

– Дидо. Дидо Беззеридес.

Когда она назвала фамилию, Алисин Кролик пронесся молнией из конца в конец комнаты и исчез.

– Джо, – продолжала Дидо, – знакомься, это Просперо, папой зову его я одна. Больше пока никто не предъявлял прав.

Один из автоматов, сидевший в кресле с газетой, вдруг встал, и его пламенеющая шевелюра отделилась от неподвижной группы. Он подошел и, взяв руку Джослина в свои ладони, пожал сердечно… но больно. После этого приветствия Джослин украдкой пошевелил пальцами, восстанавливая кровообращение.

– Здравствуй, Джо, – сказал Просперо Беззеридес. – Чайник вот-вот вскипит. Благодаря тебе Чарли Уэвер избежал люмбаго. Уже который день бедолага ищет, куда бы пристроить свой зад.

– Я очень рад, – выдавил из себя Джослин, ничего не понимая. – Но объясните, черт побери, чем тут может помочь вантуз с головой жирафа?

Его подвели к усатому манекену в шляпе и брюках с подтяжками, который держал в левой руке пластмассовый стакан, а правой, улыбаясь, неподвижно тряс шейкер за барной стойкой из раскрашенного картона.

– Чарли Уэвер, бармен! – объявила Дидо. – Смотри, видишь его зад? Мы подперли его головой жирафа. То есть твоим вантузом. Иначе бедняга упадет.

– Я не успел сделать ему барный табурет, так что пока… Итак, Джо, ты приехал к нам из Франции?

И мистер Беззеридес перешел на французский:

– Я успел пожить в Марселе. Достаточно, чтобы мало-мальски овладеть вашим языком.

– Вы говорите замечательно! – воскликнул Джослин и сам удивился, вдруг ощутив прилив благодарности за возможность с кем-то поговорить на родном языке.

– Я всё поняла, – вмешалась Дидо. – Я тоже говорю по-французски.

– Бобби-соксер малость прихвастнула, – шепнул отец. – Вся ее грамматика – два года в лицее.

– Поп’ыгунья ст’екоза лето к’асное п’опела… – нараспев проговорила Дидо по-французски. – Мне трудно дается «р».

– Дидо дипломированная американка. Она родилась здесь.

– А вы? – спросил Джослин.

По восточному акценту Просперо Беззеридеса можно было догадаться, что нет.

– Он жил в Турции, а родился в Салониках, в Греции.

Джослин кивнул на крутившуюся пластинку.

– Это греческая музыка?

– Турецкое танго. Ибрагим Озгюр и Парк-Отель оркестр. Озгюр был стамбульским Рудольфом Валентино, Карлосом Гарделем[51] Босфора.

Дидо сложила губы в насмешливую, но ласковую гримаску.

– Çok Agladim, так называется песня. Это значит «Я столько плакал».

– А я столько под нее танцевал, – тихо, как бы про себя добавил отец.

– Нетрудно догадаться о содержании, – улыбнулась Дидо. – Если это полчище скрипок тебе его еще не подсказало, Джо.

– У тебя сентиментальный отец. А твоя мама была без ума от танго, бобби-соксер. И танцевала его лучше всех. Мы с ней были королем и королевой в танцевальных залах «Пера Палас Отеля».

Просперо на минуту закрыл глаза, держа в руке заварной чайник.

– Дидо молиться готова на эту восходящую звезду эстрады, – лукаво покосился он на дочь, – этого Фрэнка Синатру. Между нами говоря, в плане скрипок этот малый может дать фору многим.

Он налил в чайник кипятка. Со своей взлохмаченной головой и неспешными движениями он выглядел этаким ученым не от мира сего, то ли профессором Косинусом[52], то ли Альбертом Эйнштейном. Но стоило ли вслед за миссис Мерл клеить ему ярлык «изрядного чудака»?

– Это ваша профессия? Делать автоматы?

Помешивая ложечкой в чайнике, мистер Беззеридес сделал Джослину знак сесть. Кресло оказалось мягким, уютным, каким и должно быть уважающее себя кресло. Джослин удовлетворенно вздохнул и взял протянутую ему чашку.

– Папа киномеханик в кинозале отеля «Пенсильвания», – пояснила за отца Дидо. – Ты, конечно, знаешь отель «Пенсильвания»?

– Впервые слышу.

– Да ну? Его же знают все. Из-за знаменитого свинга, который там написал Гленн Миллер… Да ты наверняка его слышал: название – номер телефона отеля.

Она сложила руки у рта, изображая трубу, и запела во всё горло:

– Tou dou lou dou… Pennsylvania Six Five Oh Oh Oh![53]

Джослин расхохотался. Чай был темно-зеленый и пощипывал язык, он никогда не пил такого крепкого, но ему понравилось.

– У нас во Франции не было американских фильмов всю войну, – сказал он. – Они стали появляться на экранах только после освобождения.

– Сколько же барахла прошло мимо тебя, – как будто обрадовался мистер Беззеридес, – вот это повезло! И вдвойне повезет увидеть жемчужины в этой навозной куче… Сокровища.

– Мне надо спешить! – воскликнула Дидо, оттолкнув еще наполовину недопитый чай. – Поезд уходит через час.

– Время еще есть. До вокзала недалеко.

– Транспаранты-то у меня, я должна их принести.

– Ты уезжаешь? – спросил Джослин.

– Никуда я не уезжаю. Драматург Адриан Новак едет сегодня в Вашингтон, его вызвали на Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности. Мы придем на вокзал, чтобы выразить ему нашу поддержку.

– Мы?

– Ассоциация «За свободу слова» студентов высшей школы «Эллери Тойфелл», а я ее вице-председатель.

– Будь осторожна. Не хотелось бы вызволять тебя из полицейского участка.

– Не беспокойся, папа. Смотри.

Дидо развернула три рулона полотна, засунутые между Эсмеральдой и грумом в ливрее.

WE LOVE YOU ADRIAN[54]

МЫ ТВОИ ДРУЗЬЯ

ДА ЗДРАВСТВУЕТ АДРИАН НОВАК

– Ничего особенного, как у любого комитета встречи. К чему могут придраться? Но Адриан Новак будет знать, что он не один.

Она скатала все три полотнища вместе.

– Потом мы пойдем в «Слэшер», обсудим нашу стратегию поддержки Десятки.

– Десятки… Голливудской? – робко поинтересовался Джослин.

– А! Во Франции о ней тоже говорят? Им грозит тюрьма. Ох, я просто бешусь оттого, что моя страна так гнусно поступает с людьми, всего лишь позволяющими себе иметь свое мнение.

– Они коммунисты?

– Ну и что? – живо отпарировала она. – Давай тогда покатим бочку на Рузвельта за то, что он был союзником СССР во время войны! Если на то пошло, его тоже надо вывалять в грязи и предать суду, только он умер.

Джослин поднял руки, защищаясь.

– Спокойно. У меня такое впечатление, что здесь, в Америке, «коммунист» – ругательное слово.

– Я не коммунистка, я ненавижу Сталина, который морит голодом берлинцев и бряцает оружием, когда мы заключили мир, но я не хочу, чтобы моя страна уподоблялась тирану!

– На улице ветер, – сказал отец. – Не забудь надеть шапочку и шарф.

Дидо надела пальто в крупную бело-синюю клетку с такой яростью, будто облачалась в доспехи, нахлобучила розовый берет и повязала шарфик в тон.

Она чмокнула отца в щеку и повернулась к Джослину.

– Хочешь пойти со мной поддержать Новака на вокзале?

Мистер Беззеридес поцокал языком: Тц-ц! Тц-ц!

– Это будет крайне неосторожно. На таких демонстрациях повсюду шпионы ФБР, ты же знаешь. Ты американская гражданка, бобби-соксер. Я тоже. Но он, наш с тобой друг, гость нашей страны, и, если его засекут, вышлют в два счета.

Дидо посмотрела на отца, потом на Джослина.

– Вот видишь, – вздохнула она. – Не зря я их ненавижу. Но папа прав. Джи-мены[55] мистера Гувера запросто могут сидеть в засаде где-нибудь за кленом прямо на этой улице. Поди объясни им, что ты зашел к Беззеридесам выпить чаю и послушать турецкое танго.

Она подхватила упавшие рулоны, пристроила их под мышкой и ушла, хлопнув дверью.

И тотчас откуда ни возьмись материализовался Алисин Кролик. Приоткрыв в насмешливой улыбке свои длинные зубы, он косился на Джослина, а тот не сводил глаз с двери. «Да, да, – прошелестел Кролик ему в ухо. – Точно! Два первых слога этой странной фамилии, бе-зе, и впрямь звучат как французское слово baiser – поцелуй».

Поцелуй, вне всякого сомнения.

– Выпьешь еще чаю? – предложил Просперо, не замечая, как взволнован его юный гость. – У меня есть еще немного времени, пока вновь не упадут юбки с бедняжки Марджи. Расскажи-ка мне, милый Джо, чем тебя поманила Америка?

11. You’re a Sweet Little Headache

You’re a Sweet Little Headache[56]

Несколько дней спустя Джослин лежал одетый на лоскутном одеяле, сцепив руки под головой, и наблюдал за крошечным паучком, примостившимся на лепнине потолка. Вечер у него был свободен. Не постучаться ли в дверь Беззеридесов?

Он уже виделся с Дидо еще раз. На прошлой неделе они побывали вдвоем на необычном киносеансе в отеле «Пенсильвания», где Просперо показал для них одних два фильма подряд. «Изгнанник» с Дугласом Фэрбенксом – младшим – оба сучили ногами, когда дело дошло до финального поединка на голландской мельнице! – и посредственную комедию с фигуристкой в главной роли[57] – у нее был забавный акцент, которому Дидо, выйдя из зала, принялась смешно подражать.

После сеанса они купили на 6-й авеню жареных каштанов в кульках из газеты. Дидо по-прежнему была в закатанных носочках, в розовом берете, с бусинками дождевых капель на ресницах.

С акцентом фигуристки из фильма она рассказывала ему о бейсболе.

– Когда потеплеет, Джо, пойдем с тобой на «Эббетс Филд», посмотрим матч, – пообещала она. – Или на «Янки Стэдиум».

Когда потеплеет – далекая перспектива, если на дворе середина ноября. Улыбка Джослина была скорее вздохом.

– Я ничего не знаю про бейсбол и ничего в нем не смыслю, – признался он. – Правила для меня темный лес.

Дидо рассмеялась с полным ртом каштанов.

– Я тебе всё доходчиво объясню.

* * *

Паучок на потолке не знал устали. Он бегал, карабкался на выступы, трудился, плетя паутину…

По стене коридора скользили тени. Впереди шла Мамидо, держа свечу над своими уложенными короной косами. Одна тень была маленькая – ребенок, мальчик возраста Марселины, лет пяти-шести. Мамидо что-то шептала, слов он не разбирал.

Кто эти гости, откуда взялись? Они, похоже, спустились с чердака, люк в потолке был приоткрыт.

Тени скрылись на лестнице. Пламя свечи еще поколыхалось, освещая папоротники на обоях, и исчезло, оставив за собой тишину. Тишина тяжело давила, и это обычно вырывало его из сна. Но на сей раз он проснулся раньше.

Кошка похрапывала на перине из туали[58]. Что делают эти люди на чердаке? Выходят ли они ночью? Куда? А днем прячутся? Почему?

Джослина разбудил звонок. Он был в пансионе «Джибуле» и не заметил, как уснул. Паучок на потолке ушел по своим делам, час ужина миновал, и где-то в доме звонил телефон. Др-р-р. Др-р-р. Др-р-р, – доносилось сквозь потолок подвала.

* * *

…Др-р-р. Др-р-р. Др-р-р…

Пейдж пулей вылетела из ванной в неглиже лавандового цвета и столкнулась с Эчикой, одновременно с ней выскочившей из комнаты. Они вместе помчались вниз по лестнице.

– Это меня. Это может быть важно.

– Было бы важно, позвонили бы не тебе.

Эчика первой схватила трубку висевшего на стене телефона.

– Долго же вы! – с ходу наехал молодой мужской голос. – Я успел пять раз постричь ногти, чуть пальцы не отрезал.

Эчика отстранила трубку от уха и заорала дурниной, задрав голову:

– Ши-и-ик! Твой брат Джимми! Междугородный звонок!

– У-у-у-ух-х-х! – застонал Джимми в трубке. – Теперь я и без барабанной перепонки останусь. Кто у телефона? Хэдли? Пейдж? Урсула?

– Угадай. Я писаная красавица, умница-разумница и состою в тайной связи с Эрролом Флинном.

– Гм… Дейзи-Дак?

– Пока… Плуто[59].

– Тяв-тяв. Я тебя узнал, Эчика!

Прибежала Шик в пижаме, в пеньюаре нараспашку и завладела трубкой. Эчика поднялась к себе в комнату дослушивать «Вечер с Диком Пауэллом».

Пейдж постояла немного в задумчивости и тоже медленно пошла вверх по лестнице. Сегодня у нее не было желания слушать радио. Ей хотелось одного: чтобы Эддисон позвонил, хотелось услышать его голос, его комплименты, которые можно было понять и так и этак. Это он нарочно, негодяй, с их последнего ужина прикидывается глухим, немым и невидимым.

– Такими темпами, – окликнула ее на полдороге спускавшаяся Истер Уитти, – вас перегонит и святая Улита.

При виде печального лица Пейдж она смягчилась.

– Вам тоже хочется новую пару ножек, а? Я своих и вовсе больше не чую. А что с вашими случилось, моя красавица?

Мало кто мог устоять под допросом Истер Уитти, но у Пейдж не было ни малейшего желания изливать душу. Она вздохнула с облегчением, увидев выходящих Манхэттен и Урсулу: их тоже привлекла вся эта беготня и возгласы Шик у телефона. Манхэттен в полосатой пижаме смахивала на мальчишку. Урсула утопала, как в лепестках гигантского пиона, в одном из своих излюбленных японских пеньюаров: она уверяла, что не перестала их носить даже после нападения на Пёрл-Харбор.

– Никто не видел сегодня маленького француза? – шепотом спросила их Истер Уитти. – Боюсь, он пропустил обед. Верно, забыл о времени.

– А может быть, его душа не принимает поч…

Взгляд Истер Уитти заставил Эчику проглотить конец фразы.

С царственным видом негритянка открыла дверь на первый этаж и вернулась в свои пенаты. Девушки переглянулись.

– Ты же знаешь, что у Истер Уитти почки – больное место.

– Ну и ладно. Я не притронулась к ее окаянному фрикасе, и у меня живот подвело от голода.

– У меня тоже. Я только помакала хлеб в соус.

– У меня есть идея! – воскликнула Шик.

* * *

Десять минут спустя Джослин услышал три очень тихих, будто тайных удара во внутреннюю дверь. Он как раз застегивал дафлкот, решив поужинать «горячей собакой»[60] на углу. Стук повторился, точно такой же. Джослин отдернул занавеску и открыл.

– Ты собирался выйти? Мы тоже.

Их было пятеро. Шик, Манхэттен, Пейдж, Эчика и Урсула, все в подпоясанных пальто, перчатках и шляпках. Он опустил глаза и изумленно моргнул. Под пальто на них были пижамы и ночные рубашки!

– Мы идем к Сальваторе ди Капри есть пиццу. В Гринвич-Виллидж. Хочешь с нами?

– Э-э… Пиццу?

– Возьмем Джильду.

– Я…

– Доставим тебя в лучшем виде.

– Я одет… как бы не заметили. А кто такая Джильда?

Девушки дружно прыснули. Он всегда чувствовал себя дурак дураком, когда они смеялись и так на него смотрели.

– И уж признаюсь вам честно, – добавил он, – я никогда не ел эту… пиццу.

– Он не знает, что такое пицца!

– В Париже нет пиццерий?

– Вперед, все в Гринвич! К Сальваторе!

Со смехом и шутками они вытолкали его на улицу, да он и не особо упирался; впрочем, его мнения никто не спрашивал.

Их веселая группка с хихиканьем пробиралась вдоль ограды в сторону авеню, соблюдая тишину весьма относительно. Джослин отметил, что фасад Беззеридесов погружен в темноту, занавески на эркерных окнах задернуты. Вот и хорошо; он представил, как был бы смущен и даже раздосадован, застигни они его за тайной вылазкой с девушками из «Джибуле».

* * *

А тем временем наверху…

В узкое окно коридора старый Дракон видел, как пять девушек и Джослин гуськом вышли за калитку. Поняв, что они улизнули тайком, Артемисия тихо усмехнулась. Эти сорванцы вправду думали, что их никто не заметит…

Она тоже сбежала однажды вечером из пансиона, где они учились с сестрой Селестой. Ей было тогда столько лет, сколько маленькому французу. Она оделась мальчиком, зная, что иначе ей далеко не уйти.

В город приехала театральная труппа. Артемисия вылезла в окно сразу после ужина.

Она прошла через сад пансиона, окутанный дымкой пыльцы. Были теплые майские сумерки, пахло пчелами, травами, медом.

Прижавшись лбом к стеклу, старушка провожала взглядом маленького француза и пять его проказниц-спутниц, пока они не скрылись за углом. А девушки-то надели пальто прямо на ночные рубашки.

Артемисия подавила что-то внезапно подступившее к горлу – она сама не знала, смех это был или плач.

* * *

Джильда стояла в соседнем квартале. Это была машина – «шевроле-мастер», двухдверная, с виду строгая и лаконичная. Она принадлежала Эчике.

– Модель 1942 года, – уточнила та, пока Джослин с любопытством обходил автомобиль. – Последняя выпущенная во время войны.

– Ее выдает неврастенический цвет и депрессивные колпаки, – заметила Шик.

– В годы войны, – пояснила Джослину Манхэттен, – хромированными разрешалось делать только буфера. Чтобы ничего не блестело в темноте, всё закрашивали. Унтерский хаки, офицерский синий, торпедно-коричневый.

– Моя Джильда отстала от жизни, у нас давно мирное время. Пора поправить дело. Ананасово-желтый, а? Бирюзовый. Или малиновый. Ты садишься, Джо?

– Вшестером? Но в этом авто только четыре мес…

Его подхватили под мышки, утрамбовали на заднем сиденье с Пейдж, Шик и Урсулой.

– Вперед! – поторопила Урсула водительницу по-французски. – Вы обратили внимание, что «вперед» – всегда самое верное решение?

Темные волосы щекотали Джослину ноздри, белокурые – мочки ушей. Джильда тронулась.

– Черт, я же забыла, что смыла макияж, – вздохнула Шик, разглаживая перчатки. – Слава богу, с августа моя кожа выглядит мало-мальски прилично.

Джослин покосился на соседку. Губы у нее были накрашены, а кожа божественно светилась. Она повернула голову и улыбнулась ему, этакая прелестная простушка. За окнами машины сияли, сливаясь, огни города.

Джильда затормозила, пропуская двух мужчин во фраках и цилиндрах. Один из них заметил скопление девичьих лиц за стеклами и, замедлив шаг, что-то сказал своему спутнику. Оба свернули и направились прямиком к Джильде.

– Хо-хо-хо, – хохотнула Урсула, – Лорел и Харди засекли маленьких женщин[61].

Тот, что потоньше, со славным лицом, постучался в дверцу. Эчика милостиво опустила стекло.

– Найдется местечко для нас? – спросил он. – Мы приглашаем вас всех в «Сторк».

– Мы не одни, – пропела Урсула.

– С нами Джо, наш официальный рыцарь, – добавила Шик, задорно помахав пальчиками. – Правда, Джо?

Собеседник наконец разглядел Джослина среди шляпок, плеч, духов и коленок.

– Один на пятерых? Он еще не выбрал, кого ему больше всех хочется сопровождать?

– Мы выберем за него! – фыркнула Эчика и закрыла окно.

Джослин молча улыбнулся. Что до него, они ему нравились все. Загадочная Манхэттен, знающая себе цену Шик, наивная Пейдж, бойкая Эчика, немного странная Урсула, которая смела пренебрегать законами «Джибуле», тайно принимая в своей комнате возлюбленного.

И вот он впервые в жизни попробовал пиццу у Сальваторе ди Капри. Ели ее руками, это было похоже на горячий хлеб, дешево и вкусно – язык проглотишь.

– Только не говори Сальваторе, что его пицца – объедение, а то он повысит цену до доллара, – шепнула Эчика.

– Я всё слышал! – воскликнул Сальваторе, чей колпак едва виднелся над стойкой. – Поищите-ка еще такую вкуснотищу за сорок центов.

– И искать не надо, Де-Мойн, штат Айова. Полгода назад там были просто изумительные по двадцать пять.

Сальваторе облокотился на стойку – вернее, пристроил свои короткие трицепсы на самом краю – и смерил нахалку взглядом.

– Воля ваша. Платите двенадцать долларов за билет, садитесь на поезд и езжайте в Де-Мойн, штат Айова, за пиццей по двадцать пять центов.

И, надменно поведя полотенцем на правом плече, он вернулся к пышущей жаром дровяной печи.

– Загадай желание, – сказала Джослину Пейдж. – Первый раз – это всё равно что увидеть падающую звезду.

Он съел один за другим три куска, размышляя, какой успех могла бы иметь эта штука во Франции. И загадал, чтобы… но это был его секрет.

– Домой совсем не хочется, – заявила Пейдж, капризно наморщив носик над пустой тарелкой. – Есть идеи?

– Можно поесть мороженого в «Уолгринс».

– В «Шугар Футс» танцуют мамбо, можно поучиться. Это новый танец.

– В «Топазе» идет «Сокровища Сьерра-Мадре».

– А может, принять снотворное и залечь в постель? – вздохнула Манхэттен.

– Молчи, зануда.

– У меня с утра репетиция. И у Джо тоже, он теперь наш пианист.

– Езжай домой, если хочешь.

– В пижаме? На метро?

Урсула задрала голову и, посмотрев на стенные часы в форме пиццы, прищелкнула языком.

– Эге… Скоро второй антракт на Бродвее!

Девушки переглянулись и просияли задорными улыбками, только Манхэттен, надув щеки, выдохнула усталое пффффф.

– Хочешь закончить вечер в театре, Джо?

– Боюсь, нет. У меня осталось только на обратный билет, если я поеду домой один.

Все от души рассмеялись. Эчика потрепала его по волосам.

– Ты не потратишь ни цента. Вот увидишь, как будет весело.

– Очень поздно, – не сдавалась Манхэттен.

– Бедный Джо, – вступила Пейдж, не обращая на нее внимания. – Надо ему объяснить.

Пока Манхэттен, хмурясь, заказывала кофе, все наперебой принялись с наслаждением делиться опытом, просвещая наивного рыцаря о способах бесплатного прохода в театр в антракте.

– Расскажи, Пейдж. Расскажи Джо, как ты просочилась в Лицейский театр, чтобы увидеть твою большую любовь Рональда Колмана в четвертом акте «Чаепития с милой».

Пейдж подперла кулачком щеку.

– В тот вечер, – начала она, сосредоточенно наматывая кончик косы на мизинец, – я узнала пагубный смысл слова «разочарование». Я вошла в театр как королева. Нет, скорее как лосось на нерест. Пригнулась и рванула против течения. Ну вот, в партере я изящно наклоняюсь, вроде как ищу оброненный платочек, а сама высматриваю свободное место, которое только меня и ждет… Платочек, заметьте, очень важный в драматургии аксессуар. Если не самый главный. И вот наконец я села, наслаждаюсь законным триумфом, так нелегко мне доставшимся. Гаснет свет, поднимается занавес, начинается последний акт. И тут…

Она лизнула палец, подцепила крошку пиццы, оставшуюся в тарелке Урсулы, и с горестным видом отправила ее в рот.

– И тут?.. – поторопил ее Джослин.

– Рональд Колман мертв. Зарезан в предыдущем акте. Я могла лишь созерцать его драгоценное, обожаемое – но, увы, недвижимое – тело под погребальным саваном. И увидеть его воскресение только в финальном поклоне.

– Requiescat in pace[62], Ронни, – вздохнула Урсула. – Но всё-таки ты его видела.

– Смелей вперед. Не все актеры умирают в последнем акте.

– Слишком большая компания, – снова вмешалась Манхэттен, глотнув кофе. – Ставлю ужин с Кэри Грантом, нас засекут на входе.

– Генри Фонда в «Мистере Робертсе»? Это, кажется, в театре «Элвин».

Джослин представил себе мамино лицо, когда он скажет ей, что лицезрел великого Фонду во плоти. Он открыл было рот, чтобы присоединиться… Но Урсула и Пейдж уже видели пьесу.

– В декабре выйдут «Красные перчатки» Жан-Поля Сартра. С твоим соотечественником Шарлем Буайе, Джо. Наберись терпения.

Боже милостивый, Шарль Буайе. Эдит и Роземонда позеленели бы от зависти. Решительно, Нью-Йорк походил на садок, полный рыбы, только закинь сеть.

– «Красные перчатки»? – фыркнула Шик. – Экзистенциализм можно выносить только в Париже в обществе бутылки бордо.

– Можно подумать, ты знаешь Париж, – хихикнула Урсула.

– Я и экзистенциализма не знаю. Зато неплохо знаю сент-эмильон[63].

– Засекут и выставят, – гнула свое Манхэттен. – С нашими-то пижамами и ноч…

– Нет! У меня есть свой человек! – вдруг осенило Эчику, и глаза ее заблестели. – Орвил!

– …

– Орвил. Кассир в «Адмирале». Я его знаю. Там играют «Доброй ночи, Бассингтон» Томаса Б. Чамберса. Если нет аншлага, Орвил нас проведет. Он меня обожает. С тех пор как я однажды после прослушивания назвала его Плюшевым Мишкой. Он правда похож на медведя, вот увидите.

– Да здравствует Мишка Орвил, гип-гип…

– Курс на «Адмирал», адмирал! – гаркнула Урсула.

– Ты с нами, ведь правда? И ты, Манхэттен? Манхэттен… что с тобой?

– Ничего. Я просто опрокинула эту дурацкую чашку. Сейчас догоню вас, только вытру ботинок.

12

Swingin’ Till the Girls Come Home[64]

Маленькая Джильда лавировала в уличном движении, послушная туфельке хозяйки и ее внимательным глазам.

– Объезд! – крикнула Шик, когда они подъезжали к кварталу Тюдор-Сити.

Джильда заворчала и притормозила в замешательстве. Неужели всё обломается из-за идиотского дорожного знака?

– Обожаю этот квартал, – вздохнула Пейдж. – Кажется, будто вернулся в прошлое, в старую Англию. Правда?

Она поостереглась добавить, что в одном из этих дорогих домов, Холден-билдинг, живет Эддисон Де Витт. Девушки не преминули бы расспросить ее игриво, была ли она у него дома и всё такое… Разумеется, нет, Пейдж никогда не заявилась бы домой к мужчине одна. Она лишь прочла его визитную карточку… и потом гуляла вокруг пару вечеров.

– Всё это хорошо, но куда ехать-то? – нахмурилась Эчика. – Если придется разворачиваться и делать крюк, я не гарантирую, что Мишка еще сможет нас провести.

– Объедем по набережной, – предложила Манхэттен. – Через Тёртл-Бей.

Она теперь совсем не выглядела усталой, отметил Джослин, и не меньше остальных хотела вовремя попасть в театр.

– Там идет строительство будущего здания Организации Объединенных Наций, – добавила она, – но в этот час точно никого не будет.

Река в лунном свете несла жемчужные ожерелья. Краны, лебедки, подъемники высились неподвижными скелетами над разрушенными постройками.

– В прошлом году, – тихо сказала Урсула, – здесь еще были бойни. Мы с братьями, когда были маленькими, пробирались сюда посмотреть, как выводят животных из грузовиков. На бортах были надписи – «Оклахома», «Канзас-Сити»… И мужики в ковбойских шляпах, как будто прямиком из вестерна.

Из всей компании одна Урсула была коренной жительницей Нью-Йорка. Она родилась в Бейсайде, в сердце Квинса.

– ООН! – воскликнул Джослин при виде стройки. – Так это будет здесь? Сколько надежд, правда? Я хочу сказать, после… всего этого.

Девушки промолчали. Они почти забыли, что маленький француз приехал из страны, которая долго была под вражеской оккупацией… Под тем, что он стыдливо назвал всё это, подразумевались нацисты, бомбы, устрашающие «мессершмитты», мучительный голод, облавы, депортация, пытки… Манхэттен взяла его за руку.

– Вот бы больше никогда не было войны, – сказал он. – Теперь есть ООН. Пусть страны сначала обсуждают все вопросы здесь, на берегу Ист-Ривер, пусть договариваются… В двух шагах от 42-й улицы.

Джослин чувствовал себя крошечной молекулой в мировом котле. Он тихонько высвободил руку.

– Я до сих пор не вижу 42-й улицы… Этот пакгауз… Мы, кажется, здесь уже проезжали? – буркнула Эчика.

– А если великие мира сего не договорятся, – подхватила Пейдж, – им будет рукой подать до мюзикла Коула Портера или Ирвинга Берлина[65]. Они придут в восторг и поймут, что лучше петь, чем воевать.

– Ну уж, – мрачно бросила Урсула. – Человечеству всегда хочется войны.

– А мне хочется иметь перед глазами план! – взорвалась Эчика. – Мы кружим на одном месте.

Она цветисто выругалась раз, другой, и… о чудо!

– 42-я! – завопили все хором.

Джильда загудела, с облегчением вернувшись к цивилизации, уличной ругани, запаху бензина, бегущей во все стороны толпе. Она быстренько припарковалась в тени нагромождения мусорных баков, где было не так людно. Обе дверцы разом открылись, шестеро пассажиров выскочили, как черти из табакерки – чертовки по большей части, – и помчались по освещенной улице, Джослин впереди, девушки чуть отставали, на бегу затягивая пояса пальто, поправляя перчатки и шляпки.

Пару раз он останавливался, чтобы сократить разделявшее их расстояние, и диву давался: шелк и атлас видимых частей их ночных одежек было не отличить от вечерних туалетов. Главное – шляпка и перчатки, заключил он про себя. А он-то в своем дафлкоте был менее всех одет!

Под маркизой «Адмирала» еще не рассосалась горстка зрителей, кто докуривал сигареты, кто заканчивал разговор. Когда они подошли, уже звенел звонок, возвещая конец антракта. Эчика, проскочив под носом швейцара, кинулась к кассе. При виде ее Орвил вышел из стеклянной будки, сияя широкой улыбкой.

Эчика пустила в ход все свои чары. Вскоре она вернулась к ним, розовая и запыхавшаяся, как будто выдержала бой с двенадцатью рыцарями Круглого стола.

– Два места в восьмом ряду, три в двенадцатом и одно откидное у сцены, – затараторила она. – Я пригласила его выпить после спектакля. Идемте скорее.

Они вошли в освещенный зал в ту секунду, когда смолк звонок.

Джослин понятия не имел об откидных местах в театре, но по парижскому метро знал, что они не самые удобные. К тому же девушки наверняка предпочтут держаться вместе. Так что свой выбор он сделал быстро.

Эчика уверенным шагом направилась в восьмой ряд, увлекая за собой Урсулу. Они уселись в кресла так, будто занимали их всегда.

– Я сяду на откидное, – шепнул Джослин.

– Нет, я! – выдохнула в ответ Манхэттен, блеснув глазами.

Ее рука, сжавшая его запястье, была сухой и властной. Он еще настаивал, молча, одними глазами говоря: «Я джентльмен, я сяду на откидное». Но Манхэттен уже прошла вперед, почти отпихнув его, и без колебаний села на единственное пустовавшее откидное место под самой сценой.

Шик, Джослин и Пейдж (именно в таком порядке) заняли свободные кресла с краю двенадцатого ряда, никого не побеспокоив. Только Джослин снял дафлкот, девушки, разумеется, остались в верхней одежде. Они лишь с неземными улыбками (и так может выглядеть элегантность) положили перчатки и шляпки на колени.

Свет погас, зал на мгновение погрузился в темноту, и вдруг осветилась сцена, как пещера, в которую проник солнечный луч.

Джослин никогда не видел, как поднимается занавес в театре. Ощущение было необычное, словно открылось третье веко, третий глаз. У него перехватило горло, пальцы судорожно сжались.

Манхэттен на откидном сиденье тоже ломала пальцы. Но не из-за того, что поднялся занавес. По крайней мере, не только. Она видела множество пьес после «Малютки Энни», после того вечера, когда отец влепил ей ту затрещину перед «Бижу», запечатлев на ее щеке память о первой встрече с театром.

Со своего места Манхэттен могла рукой достать до сцены. Она видела тень рампы, слышала дыхание актеров, шорох их шагов по подмосткам, различала черные штрихи на бровях и пятна румян на коже. Ни за что на свете она не променяла бы свое откидное сиденье на кресло.

На сцену вышел исполнитель главной роли.

Он стоял неподвижно у левой кулисы, в смокинге и шелковом галстуке бантом. Во всём его облике было какое-то напряжение, сразу распространившееся на публику. Манхэттен не знала, что произошло в предыдущих актах, но это напряжение не было связано с пьесой. Актер Ули Стайнер носил в себе бури, которые его вечерний костюм маскировал и сдерживал, как плотина из крепкой стали.

Когда он заговорил, она не могла разобрать слов, всецело сосредоточенная на одной мысли: впервые с той памятной затрещины у театра «Бижу» на Мейн-стрит в Манхэттене, округ Форт-Райли, штат Канзас, она своими глазами видела отца, слышала его голос, да, впервые, с тех пор как он сбежал, не попрощавшись, бросил, оставил одних их с матерью.

* * *

В этот вечер ожидали Кларка Гейбла. В «Платинуме» царило волнение, и нервы Милтона Торески были на пределе. У него даже уши шевелились то ли от беготни, то ли от злости, когда он накинулся на своих сигарет-гёрлз, стоило им высунуться из раздевалки.

– Хо-хо, – пробормотала сквозь зубы Ванда. – Навстречу Эбботу и Костелло идет Франкенштейн…

– Мистер Гейбл ожидается в девять. Чтобы к девяти все были на местах!

– Yes, sir.

Когда он скрылся, Ванда тихонько хихикнула.

– Жаль мне его маму, не было у нее детей, – вздохнула Пегги.

– Я жду результатов ирландского тотализатора, – сказала Ванда, расправляя складки тафты на попке Пегги. – Сосед родителей дал мне наводку. Сказал, что это верняк. Если выиграю, половина ваша.

– Спасибо, Ванда. Надеюсь, ты не слишком много поставила?

– Нет. Только всё, что у меня было.

Пегги покрутилась, рассматривая свой бант в зеркале.

– Кларк Гейбл вошел в мою жизнь слишком поздно, – заявила она. – Вы умеете хранить тайны?

– До сегодняшнего дня не приходилось, но дай мне шанс доказать, что я на это способна, – ответила Ванда.

– Ты про Джека? – догадалась Хэдли.

Пегги сунула ей под нос левую руку, блеснув сапфиром в кольце. Она ожидала восторженного возгласа и услышала сразу два.

– Ты сказала ему «да»? – спросила Хэдли с завистью и улыбнулась счастливо и печально.

– М-м-м… – скромно потупилась Пегги. – Мы обручены с полудня.

– Обручены – лучше, чем женаты, – со знанием дела сказала Ванда. – Ты еще можешь сказать «нет», и как бы ни обернулось дело… кольцо останется у тебя.

«Платинум» сегодня был переполнен. Слух, что пожалует голливудская звезда, создал в зале высокое напряжение. Приосанились и мужчины в смокингах, и женщины в декольте. Много парочек танцевали, оркестр играл «Кариоку».

– Спички, сигары, сигареты…

Сидевшая в одиночестве дама средних лет сделала знак Хэдли, купила сигариллы и оставила четвертак[66] на чай.

– И что это они делают головами? – спросила она, показывая на пары, которые в танце соприкасались лбами.

– Телепатия? – смеясь предположила Хэдли.

– О! Их мысли угадать нетрудно…

Ее сигарилла выпустила грустное облачко дыма. Хэдли, ощутив внезапную симпатию, подарила ей гардению.

– Это верно, что Ретт Батлер[67] будет с нами сегодня вечером?

– Ходят такие слухи, – ответила Хэдли с таинственным видом.

– Отлично. Вот мы и узнаем наконец, носил ли он в «Унесенных ветром» вставную челюсть.

Через час начали подавать ужин. Поднос Хэдли почти опустел, но ремень больно натер ключицу. Она ушла в лобби, чтобы перевесить поднос на другое плечо и пополнить запасы товара.

За стойкой гардероба для клиентов Нелл пересчитывала корешки билетов. Нелл была бессменной гардеробщицей «Платинума».

– Какой-то тип порвал мне юбку, – пожаловалась она, приподняв подол.

– Ты ему, надеюсь, очень понравилась? – вмешалась выбежавшая из зала Ванда.

– Он меня даже не заметил. Ничего, симпатичный, но вид такой… как бы это сказать… будто оставил свою голову на соседнем стуле.

– Хо-хо-хо, – предостерегла их Ванда, которой был виден коридор. – Навстречу Харпо, Граучо и Чико[68] идет Мумия!

Все молча засуетились, Нелл извернулась, чтобы скрыть порванный подол.

Мистер Тореска удостоил их взглядом, от которого всем немедленно захотелось убежать и поискать укрытие понадежнее, после чего скрылся за одной из дверей.

– Не спускает с нас глаз, – прошептала Ванда. – На самом деле он никуда не шел.

– Только что-то очень торопился.

– Ладно, пошли, за работу.

Хэдли обходила золотой квадрат, где стояли самые дорогие столики. Вдруг она замерла на месте.

Галстук-бабочка был сегодня не красный, а серый и повязан криво. Незнакомец смотрел в стакан, вертя его в пальцах. В остальном это был всё тот же влюбленный мужчина. Влюбленный, одинокий и поэтому несчастный.

Хэдли взяла с подноса гардению и с улыбкой протянула ему. Он заморгал, как будто она бросила ему в глаза горсть песка.

– Приколоть ее к вашему лацкану? – любезно спросила она.

Он был совсем молодой, лет двадцать – двадцать один, не больше, и выглядел так, будто плыл в лодке, а весла потерял. Пробормотав что-то невнятное, он взял цветок, потеребил в руках, не зная, что с ним делать, и наконец положил на сложенную белоснежную салфетку перед тарелкой с нетронутыми закусками. После этого он машинально порылся в карманах и, достав банкноту, разгладил ее на столе.

Сигарет-гёрл редко доводилось видеть банкноту в двести долларов, даже в «Платинуме».

– Извините, – пролепетала Хэдли. – У меня нет сдачи, мне придется…

– Оставьте себе.

На его лице промелькнула улыбка, словно проворный зверек, строптивый и немного усталый.

Гардения стоила доллар. Чаевые в сто девяносто девять долларов? Что это значит? Хэдли встретила мягкий взгляд карих глаз.

– Оставьте себе, – повторил молодой человек, – и выходите замуж.

Он достал из внутреннего кармана пиджака серебряный портсигар. Она поднесла ему спички.

– Я сейчас.

В зале вдруг стало шумно. Все головы повернулись к входу, где образовалась толпа. Сдерживаемое возбуждение наэлектризовало гостей, танцующих, обслугу; даже оркестр сфальшивил. Под руку с красивой сияющей женщиной, в сопровождении друзей вошел мистер Гейбл, в безупречно сидящем фраке, улыбаясь весело и сердечно и как будто не замечая, что стал эпицентром всеобщего смятения.

Пегги протиснулась к Хэдли недалеко от эпицентра.

– Черт побери… Я, пожалуй, всё-таки порву с Джеком…

Она заметила двести долларов в руке Хэдли.

– Но на всём свете не найти мужчины столь привлекательного, как этот клочок бумаги. Куда ты с ним собралась?

– К Колли.

Колли, кассир, разменял деньги с равнодушным видом, как будто это было в порядке вещей.

– Надеюсь, чаевые будут жирные, – только и сказал он.

– Вы удивитесь! – ответила Хэдли, уходя.

Мистера Гейбла с друзьями усадили подальше от любопытных глаз, и оркестр грянул Puttin’ on the Ritz.

– Вот, – заявила Хэдли незнакомцу. – Ваши сто девяносто девять долларов.

– Я же сказал, оставьте себе.

– Спасибо. Но нет, спасибо.

Она повернулась, чтобы уйти.

Его пальцы крепко обхватили ее запястье. Он уставился на нее в упор. И взгляд его больше не был отсутствующим. Как будто он нашел одно из потерянных весел и знал теперь, куда плыть.

– Мисс, – сказал он тихо, – идеальная женщина вполне может быть похожа на вас.

– Что ж, удачи. Я штучный товар.

Он всего лишь смотрел на нее, но Хэдли казалось, что ее раздевают. Его лицо на глазах преобразилось, разгладилось, озарилось, словно он нашел решение какой-то таинственной задачи. Она чувствовала, что это связано с ней, но… каким образом?

Он взглянул на часы.

– О… Вы ошибаетесь. Речь не обо мне, то есть это не то, что вы подумали. Мисс… Хотите заработать эти двести долларов в обмен на одну услугу?

– Мама учила меня остерегаться нью-йоркских волков, – отпарировала она назидательно и дерзко.

Он привстал, словно вдруг заторопившись.

– Послушайте, прелестная Красная Шапочка, я правда думаю, что вы можете мне помочь. Позвольте, я вам объясню.

Отчеканив решительное «нет», Хэдли отошла от столика.

– Сигары, спички…

– Ты, конечно, знаешь, кто этот сумрачный красавец? – шепнула ей на ухо Ванда двадцать секунд спустя. Сделав вид, будто поправляет ремни подноса, она незаметно покосилась на упомянутого красавца.

– Кларк Гейбл?

– Тц-тц. Не строй из себя Скарлетт. Я про парня, которого ты сейчас отшила. Он здесь завсегдатай.

Хэдли равнодушно поджала губы: понятия не имею.

– Зеленые пузырьки с красным слоником! Которые продаются миллионами во всех аптеках Америки и планеты Марс.

– Ты про бикарбонакс?

– И еще уйму всего – аспирин, бром, слабительные, антисептики…

– Твоего сумрачного красавца зовут Бикарбонакс?

– Джей Джеймсон Тайлер Тейлор III, Объединенные химические лаборатории Тайлера. Денег у них всего на семь долларов сорок центов меньше, чем у Рокфеллеров.

– Он хочет подарить мне сто девяносто девять долларов…

– Вот повезло.

– …чтобы я оказала ему какую-то неведомую услугу.

– На твоем месте я бы внесла ясность, прежде чем посылать его.

– Мама давно просветила меня на этот счет.

– Любая девушка, если она не круглая дура, дала бы руку на отсечение, лишь бы такой парень ею заинтересовался.

– Не думаю, что его может заинтересовать моя рука.

Ванда сердито фыркнула.

– Иди попудрись. Когда нос блестит, как фонарь, это мешает соображать.

Насчет носа-фонаря она была права, Хэдли убедилась в этом, взглянув на свое отражение в золоченом абажуре настенного светильника. А в остальном…

Возможно, Джей Джеймсон Тайлер Тейлор действительно нуждается в помощи.

Но чем она, Хэдли Джонсон, сигарет-гёрл ночью, продавщица пончиков днем, может помочь наследнику Объединенных химических лабораторий? Немыслимо.

Не говоря уж о правиле № 1, принятом в «Платинуме»: никакой фамильярности между обслуживающим персоналом и клиентурой.

– Если ему хочется облегчения, пусть примет щепотку своего бикарбонакса, бедный богатый мальчик. Пойду скорее погашу мой нос.

Через две минуты она вышла с припудренным носом в коридор у дамской комнаты. Вдруг чья-то рука развернула ее на девяносто градусов.

– Мисс, – сказал Джей Джеймсон Тайлер Тейлор III, – вы – решение моей проблемы. Нет, пожалуйста, выслушайте меня. Вы потом ответите, да или нет… Здесь найдется место, где мы могли бы спокойно поговорить?

– Холодная комната при кухне? – сухо предложила она.

По какому праву этот богатенький сынок распоряжается ее временем? Он не понимает, что ей за это грозит увольнение? Его улыбка, неожиданная, виноватая, молящая, обезоружила ее окончательно.

– Решительно, да, вы-то мне и нужны. Выслушайте меня сначала, ради бога, потом решите, что вам делать. Идемте…

В просторном холле он протянул свой билетик гардеробщице Нелл, и та подала ему пальто, не скрывая удивления. Хэдли пожала плечами, давая понять, что она тут ни при чём. Ее бросало в дрожь при мысли, что может появиться мистер Тореска.

– Вы серьезно считаете, что я брошу работу и потеряю место только потому, что вы так решили?

Не отвечая, он перебросил через руку пальто, дал чаевые Нелл и потащил Хэдли за локоть. Отто придержал перед ними тяжелую дверь. Он тоже был очень удивлен. Под маркизой ей удалось высвободить руку.

– Вы правда думаете, что я покажусь в городе в наряде сигарет-гёрл?

– Наденьте это.

Хэдли утонула в его пальто. Вереница такси поджидала у тротуара. Джей Джеймсон Тайлер Тейлор открыл первое. Хэдли изо всех сил уцепилась за дверцу.

– Похищение карается электрическим стулом, – пригрозила она.

Он отпустил ее. И снова это опрокинутое лицо, потерянный, почти жалкий вид.

– Вы полагаете, что я вас похищаю, мисс? Мы едем к моему деду.

Она ошеломленно заморгала, а молодой человек добавил со слезами в голосе:

– Он умирает.

* * *

Первые минуты протекли в полном молчании. Джей Джеймсон Тайлер Тейлор молчал, потому что закурил новую сигарету, Хэдли пыталась мало-мальски собраться с мыслями. Наконец, голосом тоньше обычного, устало, но всё же твердо, она спросила:

– Куда мы едем, мистер Тейлор?

Если он и удивился, когда она назвала его фамилию, то никак не показал этого.

– К Нельсону Джулиусу Маколею, моему деду. На Максфилд-Пэрриш-сквер, между Парк-авеню и 87-й. Как вас зовут?

– Хэдли Джонсон.

– Теперь я должен рассказать вам всё, мисс Джонсон.

«Это уже ничего не изменит, мистер Тайлер Тейлор, – с горечью подумала Хэдли, – я только что потеряла работу».

Она проглотила вертевшиеся на языке слова, слишком напоминавшие ей слащавые мелодрамы, от которых были без ума миссис Мерл и Эчика. Только на черно-белом экране можно лить слезы, утратив достоинство.

Он заговорил очень тихо:

– В сущности, всё довольно просто. Я был… обручен. Почти обручен. Я… Эйлин порвала со мной, прежде чем я успел представить ее человеку, которого люблю и уважаю больше всех на свете, моему деду Нельсону. Он очень болен, много месяцев не встает с постели. Он во что бы то ни стало хотел с ней познакомиться, благословить нас, прежде чем… уйдет. В последнее время это стало одержимостью. Каждый день он просил привести ее к нему. А она всё время находила отговорки, потому что… о, это всё слишком сложно, я не могу объяснить вам сейчас. Два дня назад деду стало хуже. Сегодня утром я говорил с врачом, прогноз очень… Деду осталось немного, несколько дней, может быть, часов. Когда я навещал его сегодня, старый ловелас едва смог произнести только одну фразу: «Ты прячешь ее от меня, потому что она слишком хороша, а?» Это так на него похоже! Эйлин и правда очень хороша, таких просто не бывает… Я сразу позвонил ей, попытался уговорить. Я просил ее, умолял, пока не стал сам себе противен.

Он выбросил окурок в приоткрытое окно и провел рукой по глазам. Тяжело выдохнул.

– Вот.

Хэдли неотрывно смотрела на свои ботинки, как будто они были чужими, оставленными на хранение здесь, на полу такси. Она удивлялась, что может думать в эту минуту только о том, как неудобно сидеть на чертовом-банте-из-тафты. Удивлялась, что никогда не замечала этого раньше. Наверно, потому, что по правилам «Платинума» сигарет-гёрл запрещалось садиться.

Девушка пыталась понять, что Джей Джеймсон Тайлер Тейлор хотел до нее донести. Она видела, что он страдает, что его сердце ранено дважды, он любит своего деда и скоро его потеряет, он любит женщину и уже ее потерял.

Но чего он ждал от Хэдли Джонсон – об этом Хэдли Джонсон не хотела даже думать.

Он вдруг схватил ее за руки, страстно сжал их, лицо его исказилось, галстук-бабочка провис.

– Какой это будет для него удар, если он узнает, что Эйлин меня… что мы больше не… Я не хочу, чтобы он ушел с разбитым сердцем, понимаете? Ради него я прошу вас, я вас умоляю… Будьте моей невестой на этот вечер, Хэдли.

13

A Lovely Way to Spend an Evening[69]

Старый швейцар в расшитой золотом ливрее, фуражке с золотым околышем и желтых перчатках поклонился им и открыл стеклянные створки двери дома 779 на Максфилд-Пэрриш-сквер. Было слышно, как шуршат вдали на проспекте автомобильные шины по сухой листве, нанесенной ветром из Центрального парка. Хэдли спрятала руки в рукава пальто.

В отделанном мрамором лифте она стянула полы, прикрывая ноги, пока лифтер, тоже весь вызолоченный и прямой, как кол, возносил их к звездам.

Дверцы кабины бесшумно открылись перед лестничной площадкой, уже похожей на роскошную квартиру. Пурпурный ковер, зеркала, бархатная оттоманка, растение с острыми листьями в медном ведерке, далекий-далекий потолок. Хэдли вдруг почувствовала себя крошечной.

Перед тем как позвонить в единственную высоченную дверь, Джей Джеймсон Тайлер Тейлор шепнул:

– Называйте меня Джей Джей, так будет проще.

Хэдли кивнула, зная, что постарается не называть его никак. Она чувствовала себя мухой в кукольном доме великанов, последней из семи неточностей на картинке в субботнем приложении.

Женщина с серым шиньоном открыла им дверь и посторонилась.

– Как он, миссис Бауэр?

– Он очень слаб. Такой слабости еще не было. Я иду его проведать.

Глаза у нее были сухие и блестящие, как будто она не спала ночь или недавно плакала.

– Идемте, Хэдли, – сказал он.

Она последовала за ним, неловко ступая в ботинках по толстому ковру, путаясь в длинном пальто. Они пересекли большие, скудно освещенные комнаты, поднялись по гулкой лестнице, миновали пустые коридоры. Хозяин шел быстро. В какой-то момент он скрылся за поворотом галереи. Хэдли остановилась, растерянная, забытая среди гардин и колонн, борясь с искушением повернуть назад. Тут он появился.

– Всё в порядке?

– Д-да. Я только думаю, не придется ли нам пересечь Рио-Гранде, чтобы добраться до места.

Он вернулся и взял ее за руку.

– Я иду слишком быстро, простите. Конечно, вы же не знаете.

Нет, она действительно не знала и никогда не видела ничего подобного. В «Джибуле» вся ее комната измерялась двенадцатью шагами.

– Мы пойдем сначала в гардеробную, – сказал он. – Подберем для вас что-нибудь более… подходящее, и я вкратце расскажу всё, что вам надо знать.

Они миновали ванную комнату, сверкавшую, как зал аэропорта, и оказались в гардеробной, где у Хэдли голова пошла кругом от высоченных дверей, зеркал и сияющей меди. Джей Джей открыл одну створку, другую. Их отражения множились, дробясь в зеркалах. Казалось, будто их не двое, а сто, а нарядов в шкафах тысяча и обуви ненамного меньше – в парах.

– Что вы хотите надеть?

– От… откуда я знаю?

– Надо выбрать. Это одежда моих сестер. Они здесь больше не живут.

Неужели сестры теперь ходят голыми? У Хэдли не укладывалось в голове, что можно бросить такое количество платьев, не почувствовав себя осиротевшей. Он перебирал вешалки, чехлы, лихорадочно выбрасывал из шкафа всё вперемешку, tutti frutti – абрикосовое платье, лимонную блузку, вишневый ансамбль, миндальную юбку… Настоящий пир.

У нее закружилась голова, как на третьем этаже универмага «Бергдорф-Гудман» в сезон распродаж. С той разницей, что там она только читала ярлыки.

В конце концов она решилась взять костюм в мелкую клетку изысканного серого цвета, с прямой юбкой: он напомнил ей Лорен Бэколл в конце одного фильма с Богартом, название забылось. Хэдли помнила только, как шла Бэколл легкими танцевальными шажками в точно таком же костюме перед самым титром «конец». Хэдли выбрала к нему строгие замшевые лодочки цвета свежего масла (пир продолжался). Она вернула пальто и начала развязывать бант из тафты.

Заметив, что он смотрит на нее – одна рука повисла, другая держит пальто, – она бросила насмешливо:

– Обычно в этот момент мужчины свистят.

Он поспешно нырнул в шкаф в поисках неизвестно чего и сказал оттуда:

– Одевайтесь за ширмой. Мы сможем пока поговорить.

За ширмой, обтянутой бледно-розовым камчатным полотном, Хэдли нашла табурет с обивкой цвета слоновой кости и смогла присесть, чтобы расшнуровать ботинки.

– Я постараюсь, – говорил с другой стороны голос Джей Джея Тайлера Тейлора, – вкратце рассказать о той, кого вам предстоит… заменить.

Она услышала долгий вдох.

– Эйлин… Эйлин моя ровесница, ей двадцать два. Сколько вам лет, Хэдли?

– Двадцать.

– Боже мой, я должен перестать называть вас Хэдли. А это непросто. Так странно, так некомфортно говорить «Эйлин» человеку, которого зовут Хэдли, правда? Ну да ладно. Двадцать лет… Разница не должна быть заметна. Или?..

– Я могу состарить себя пучком.

– У дедушки уже есть один. Пучок миссис Бауэр.

Он ненадолго задумался.

– Эйлин работает в издательском доме «Хэмонд и Шуйлер». Она очень образованная, а сколько читает, с ума сойти. Это ее работа – читать рукописи, выискивать среди них будущие бестселлеры. Она открыла Курта Леннарда. Вы его, конечно, знаете? Его роман «Не стреляйте по солнцу» несколько месяцев продержался в первой строчке рейтинга журнала «Плейбилл». Мы с Эйлин специально ходили в «Готэм Букстор», просто ради удовольствия посмотреть, как его раскупают. После этого успеха Эйлин повысили до главного редактора. Исключительный случай в ее возрасте. Эйлин вообще исключительная, ее ждет исключительное будущее.

Голос умолк. Хэдли привстала на цыпочки. Молодой человек за ширмой стыдливо повернулся к ней спиной, хотя под защитой полотняных стен ей были видны только его волосы.

– Я должна всё это рассказать? – простодушно спросила она.

– Нет. Конечно нет. Если только дедушка вас спросит, но он не сможет, он слишком слаб. Просто будьте… такой, какая вы есть. Вы ему понравитесь, я уверен.

– Вы его очень любите, да?

Пауза была такой короткой, что она ее не заметила.

– Я люблю его больше, чем отца, – признался молодой человек.

– Он, наверно, тоже вас очень любит.

– Дедушка ужасно переживает за меня. Вот почему вы сегодня здесь. Я хочу его порадовать, чтобы его душа была спокойна, когда… если…

– Он живет один в этом большом доме? – задала она вопрос, чтобы ему не пришлось заканчивать фразу.

– С миссис Бауэр, сиделкой, и тремя слугами. Раньше нам принадлежало целое крыло, когда здесь жила вся семья. Мои сестры вышли замуж и уехали, старшая в Калифорнию, вторая в Саванну. Во время войны мои родители вдрызг поругались с дедушкой из-за… Короче, мы переехали. Они не видятся уже шесть лет, только я еще с ним общаюсь.

– Они не знают, что он болен?

Хэдли услышала вздох.

– О нет. Знают. Даже очень хорошо знают.

Она вышла из своего укрытия одетая, но еще босиком. Он повернулся и довольно долго ее рассматривал.

– Идеально. Оставьте волосы так, дедушка такой чудак, терпеть не может пучки. Чулки найдете, гм, наверху. В одном из тех ящиков, кажется.

Хэдли нашла и вернулась за ширму, чтобы их надеть. Это была пара призрачно-тонких шелковых чулок «Kayser» – довоенное качество, гласила надпись на черном пакетике. «Чулки, – говорила Шик, – дело такое, чем их меньше, тем они дороже». Эти стоили бы как минимум четыре доллара за унцию, если бы продавались, как золото, на вес.

Она была готова.

Коридоры. Залы. Новая лестница. И по-прежнему нигде ни души. Даже миссис Бауэр куда-то исчезла.

Наконец они добрались до холла на верхнем этаже, где было довольно темно. У двери стоял столик на колесах из дорогого дерева, где на серебряном подносе теснились пузырьки, баночки, вата, шприцы, порошки и пилюли.

– Одну минутку. Я боюсь, что… придется…

Он сунул руку в карман, достал коробочку из темного бархата и открыл ее.

– …надеть это. Оно так и не пригодилось. Нет-нет, вы не обязаны, – поспешно добавил он.

Хэдли уставилась на кольцо. Ее сердце запрыгало, как обезумевший теннисный мячик.

– Если вам это неприятно, я что-нибудь придумаю. Но с кольцом ведь будет правдоподобнее, верно?

Она молчала, и он встревожился:

– Что-то не так?

Хэдли с трудом сглотнула слюну.

– Но говорят, – произнесла она едва слышно, – что обручальное кольцо может принести несчастье, если ты не невеста…

– По-моему, это говорят о подвенечных платьях, нет? Но в таком случае на всех актрис кино и театра, которые играют невест и новобрачных, должны обрушиться казни египетские.

Хэдли не была суеверна и плевать хотела на дурные приметы. Просто в эту минуту знакомое лицо встало между ней и кольцом.

Она взяла коробочку и, еще немного поколебавшись, медленно надела кольцо на безымянный палец левой руки. Оно оказалось впору. Хэдли разгладила юбку на бедрах. Костюм тоже сидел идеально. Единственным чудом, в которое она теперь верила, были двести долларов, которые обещал ей Джей Джей Тайлер Тейлор.

Миссис Бауэр открыла им с книгой под мышкой – это была «Навеки твоя Эмбер»[70]. Незаметно заложив страницу большим пальцем, она впустила их в прихожую с зелеными стенами.

– Мне кажется, он вас ждет.

Она скрылась. Хэдли приблизилась к Джей Джею, их пальцы встретились и инстинктивно переплелись.

Жених и невеста на один вечер бок о бок вошли в спальню.

* * *

В «Наливай покрепче» обнаружилось, что у Орвила Шунмейкера, кассира театра «Адмирал», розовые щеки, почти такие же розовые глаза и верхняя пуговка воротничка, так и норовившая убежать из петли. Плюшевый мишка бодро приступил к третьему мартини и спешил добраться до оливки, не дав льдинкам времени растаять.

Джослин завороженно смотрел на упомянутую пуговку упомянутого воротничка, заключая сам с собой пари, через сколько минут она упадет в мартини. Пейдж и Эчика сдерживали зевоту. Шик сняла под столом туфли и тайком разминала мышцы икр – и раз, и два, и три. Урсула же не сводила глаз с вишенки в своем бокале шерри-бренди с содовой, и на лице ее был написан экстаз фанатки певца на концерте своего кумира.

Одна Манхэттен слушала Орвила, посасывая ломтик лимона. И задавала вопросы, не совсем похожие на вопросы.

– Большой талант этот Ули Стайнер, но производит впечатление неприятного человека, правда?

– Ба, он, конечно, гений, – отозвался Орвил. – Это все на Бродвее говорят. Критики, не кто-нибудь. Гению всё можно простить, не так ли?

В баре было душно. Девушки сидели в пальто – не показываться же в пижамах – и завидовали Джослину, который свое давно снял. Еще пара-тройка девушек здесь, похоже, были в таком же положении; одна даже прятала бигуди под шарфиком от Hermès – разумеется, имитацией.

Джослин впервые попробовал рутбир – корневое пиво, вопреки названию, было вовсе не пивом, а экзотической и соблазнительной содовой на сарсапарилле. Он пил уже второй стакан.

– Поляк? – спросил его Орвил.

– Француз, – ответил Джослин.

– Пари-и, – прошелестела Урсула и послала воздушный поцелуй вишенке в бокале.

– Поляк никогда не пьет рутбир, – вставила Шик. – Он чистит им ботинки.

Джослин блаженствовал в окружении красивых девушек в спрятанных ночных одежках.

Он был Христофором Колумбом и Америго Веспуччи. Чувствовал, что попал в струю, поймал попутное течение и плывет к небывалому, а небывалое это, теперь он был уверен, могло произойти только здесь, в Нью-Йорке.

– Наверно, немало звезд проходят у вас перед глазами, – сказал он.

– Да не сосчитать! Вот хоть вчера знаете кто был? Фредрик Марч. Весь такой чистенький.

– Чистенький? – переспросила Пейдж, приоткрыв закрывшийся было глаз.

– Чистенький. Не то что этот коммунист, как бишь его, он еще убил Веронику Вуд в том вестерне… Запамятовал. Да, и Морис Шевалье, тоже чистенький очень. Для француза. Без обид, слушай, но ведь французы лопают этих, как их, слизняков, правда, Атика?

– Ули Стайнер наверняка тоже очень чистенький, – как бы про себя сказала Манхэттен, надкусив кружок лимона.

Кислота ударила в нос. Она зажала ноздри так сильно, что кожа потом не сразу обрела свой нормальный цвет.

– Не придерешься! – заверил Орвил. – Ботинки так начищены, что хоть смотрись в них, как в зеркало.

– Гм, чему тут радоваться? – буркнула Урсула, обращаясь к вишенке.

– Говорят, что он часто видится с этой артисткой, знаете, такой… экзотической… с этой, гм, Юдорой Как-ее-там, – продолжала Манхэттен, уронив на дно стакана скелетик лимонного кружка. – Что он с ней очень дружен.

– Кто?

– Ули Стайнер. С Юдорой Как-ее-там.

Орвил наклонился к ним – а заодно к двум сантиметрам мартини, еще плескавшимся на донышке его бокала, – с видом шпиона, передающего резиденту микропленку.

– Юдора Флейм, точно. Стриптизерша. Та еще стерва. Сложена что твой «кадиллак», а уж ревнивая! Вот прямо сегодня…

Он повращал розовыми глазами и поднял их к потолку, где кукольные ведьмы качались на подвешенных метлах, строя клиентам гримасы.

– …она сжила со свету младшую костюмершу. Ей-де не нравилось, как эта девушка смотрела на ее гения. Вылетела бедняжка пробкой из театра.

– Очень поздно, а? – подала голос Эчика.

Она помахала Фрэнки за стойкой: счет, пожалуйста.

– Вылетела? – повторила Манхэттен. – Младшая костюмерша?

– Выставили за дверь. Уволили. Главная костюмерша уехала на шоу в Атлантик-Сити, но, когда она вернется, будет жарко, это я вам говорю.

Фрэнки принес счет.

– А когда она вернется? – спросила Манхэттен, открывая сумочку.

– Кто?

– Главная костюмерша.

– Понятия не имею. Моя епархия – билеты.

Рука Орвила Шунмейкера нерешительно потянулась к карману.

– Оставьте, Орвил. Вы наш гость.

Они разделили счет. На улице Орвил рассыпался в благодарностях и простился с явной неохотой. Шагающую враскачку медвежью фигуру вскоре поглотили толпа и огни.

– Уф, – выдохнула Эчика. – Я всё ждала, когда ты кончишь расспрашивать его о Стайнере, Манхэттен. Думала, придется там и заночевать.

– И заплатить за мартини цену шести билетов по полному тарифу, – добавила Шик.

За квартал до Таймс-сквер они увидели впереди скопление народа. От вспышек фотоаппаратов девушки тотчас пришли в возбуждение. Сейчас выйдет звезда, из «Сардиз» или «Уайт Вэй»! Они побежали, смеясь, и Джослин пустился следом. В воздухе пахло карамелью.

Они протискивались между плечами, пальто, сумками виртуозно, как червячки в сыре.

Джослина кто-то толкнул. Он услышал, что перед ним извиняются, и обернулся, чтобы улыбнуться в ответ. Перед ним была пара в вечерних туалетах. Женщине на вид лет тридцать – породистое лицо, прямые волосы, длинная прядь скрывала один глаз. Мужчина – тонкие усики, острый взгляд – еще раз извинился с акцентом Новой Англии. При виде девушек он вежливо тронул шляпу, элегантный и давно вышедший из моды котелок. Потом повернулся, вытянул шею, высматривая такси поверх голов… Его взгляд вновь скользнул по Пейдж и остановился. Он узнал ее, и это было совсем некстати.

– Добрый вечер, Пейдж, – сказал он.

Она-то узнала его задолго до того, как он с ней поздоровался. Сунув руки глубоко в карманы, она стягивала полы плаща.

– Добрый вечер, Эддисон.

Пейдж была вся красная, одеревеневшая, явно в шоке. Шик пихнула локтем девушек рядом. Ни одна из них никогда не встречала знаменитого Эддисона Де Витта, но все знали его в лицо по портрету на заставке перед каждой его хроникой в «Бродвей спот».

У тротуара затормозило желтое такси. Эддисон снова приподнял шляпу, прощаясь со всеми, взял под руку свою спутницу, и оба сели в машину. Хлопнула дверца, и такси, влившись в поток движения, укатило в сторону проспекта.

– Тебе нехорошо? – спросила Манхэттен, заметив бледность Пейдж.

– Всё хорошо. Пора спать, поехали, ладно?

Пейдж трясло. Она шла за всеми, отстав на два шага. Вот невезение. Эддисон… Эддисон, от которого она столько дней ждала весточки, звонка, и… вот. Надо было им столкнуться нос к носу, она – сущее пугало, в ночной рубашке под старым плащом, почти не накрашенная, с заплетенными на ночь косами, с которыми выглядит лет на пятнадцать. А он под ручку с этой одноглазой красавицей. Полная гармония в плане возраста, подумала она злобно – и горько.

Закапал дождь. Они махнули рукой на Джильду, чтобы не застрять в пробках и потоке ночных гуляк, и поспешили укрыться в метро. Джослин заметил, что в нью-йоркском метро пахнет арахисом. Девушки стали, смеясь, принюхиваться и вынуждены были признать, что доля истины в этом есть. А в парижском? Какие там нотки? – спрашивала Урсула, как будто о духах. Он долго думал и наконец ответил, что не знает, потому что ездил в нем с малых лет и этот запах прочно осел у него в ноздрях и в генах.

Когда они вновь вышли на свежий воздух, дождь перестал. Пансион стоял на месте, чернея фасадом, точно открытым ртом.

Поблагодарив их за эту неожиданную и удивительную пижамную вечеринку, Джослин ушел к себе в подвал, а девушки разошлись по комнатам с теми же тщетными предосторожностями, с какими уходили. Эчика, делившая комнату «Зефир» с Пейдж, швырнула в угол шляпку и пальто, скинула туфли и сразу легла, благо переодеваться не требовалось. Она уснула, едва коснувшись головой подушки.

Пейдж заперлась в ванной. Слезы душили ее. Она села на табурет спиной к зеркалу, расплела косы и горько зарыдала.

* * *

В это время на севере города, в роскошном доме на Максфилд-Пэрриш-сквер, молодой человек, стоявший на коленях у постели любимого деда, тоже плакал, закрыв лицо руками и уткнувшись в одеяло.

Хэдли стояла за его спиной посреди огромной комнаты и слушала, затаив дыхание, этот плач, который ничто, казалось, не могло остановить.

Потом она тихонько отошла, пятясь, на цыпочках. Перед высокой закрытой дверью остановилась, сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на книгу, лежавшую на столике, – это были «Рассказы о призраках» Амброза Бирса.

Она и сама чувствовала себя призраком, когда вышла из прихожей и всё кружила и кружила много долгих минут по бесчисленным комнатам и длинным пустым коридорам в поисках обратного пути… Миссис Бауэр скрылась где-то в недрах этой немыслимой квартиры, она звонила врачу, чтобы тот констатировал смерть Нельсона Джулиуса Маколея.

Наконец Хэдли узнала галерею большого холла и входную дверь. В лифте она была одна, рабочий день лифтера закончился, но швейцар в желтых перчатках открыл перед ней дверь с тем же поклоном, что и давеча, и пожелал доброй ночи.

– Вызвать вам такси, мисс?

– Спасибо. Я пройдусь.

Когда она повернула за угол и вышла на 5-ю авеню, ветер всё так же шелестел сухой листвой из Центрального парка, как будто замкнулся круг и она вернулась к исходной точке этого необычайного вечера.

Когда они вошли в спальню Нельсона Джулиуса Маколея, Хэдли бросило в пот, так было жарко в этих стенах, обитых толстой тканью с разводами. Ни малейшего дуновения воздуха, кроме дыхания, со свистом вырывавшегося из приоткрытых губ старика на кровати. Держась за руки, они подошли ближе.

Старик лежал, белый как полотно, утопая в горе смятых подушек. Над редкими волосами блестел нездоровый пот.

Заслышав их шаги, он медленно поднял веки. Рука зашевелилась в попытке подняться, но бессильно упала на одеяло.

– Не вставай, дедуля, – прошептал Джей Джей. – Не разговаривай. Я хотел представить тебе… Это моя…

Не отпуская Хэдли, он наклонился и поцеловал бледный лоб.

– Это Эйлин, – удалось ему наконец выговорить. – О которой я… столько тебе рассказывал.

Свист прекратился. Старый Нельсон поднял бесплотную руку, и его пальцы обхватили запястье девушки. Это было странное, почти жуткое ощущение, словно на руку упал сухой лист, невесомый, хрусткий, сморщенный, с рельефными прожилками. Лист погладил кольцо.

– Эйлин… – прошелестел голос, на диво ясный, хоть и слабый. – Счастлив с тобой познакомиться. Наконец-то.

Его уши были почти прозрачными, как лепестки цветов.

– Я тоже, – прошептала она. – Я тоже, дедуля. Я счастлива видеть вас.

Он глубоко вздохнул, словно наполняя себя силой, которую берег только для этой минуты.

– Я уж было подумал… что Эйлин окажется кобылой. С десяти лет у Джей Джея… одни лошади на уме.

Все трое рассмеялись, очень тихо, почти неслышно.

– Вы тоже умеете ездить верхом?

Рука Джей Джея предупредила ее руку коротким, но сильным пожатием. Лошадей Хэдли видела только у конных полицейских в Центральном парке.

– Да, – солгала она не моргнув глазом. – Я обожаю лошадей.

Хэдли шла уже долго. Когда она добралась до 86-й улицы, мелкий дождик окутал город. До метро было далеко, и она решилась подозвать такси.

– Конец рабочего дня? – спросил шофер, когда она назвала ему адрес.

– Да. Нет. В общем, не совсем.

– Из Техаса, а? Так отвечают техасцы.

Он улыбнулся ей в зеркальце заднего вида. Руль он держал как-то странно.

– Потерял половину руки на войне, – объяснил он, поймав ее взгляд. – Война и джунгли. Мне еще повезло, другие там остались. Но вы не бойтесь, я ж не «бугатти» веду.

– Вы были… в Бирме?

– Нет. На острове, о котором здесь и не слыхали. Мы шли на смерть за пригорок, кусочек пляжа, скалу. Я искалечил руку, форсируя ручей на острове, которого никто не знает. Объедем Таймс-сквер? Сейчас как раз публика выходит из театров.

Хэдли кивнула, говорить ей не хотелось. Она откинула голову и закрыла глаза.

– Вы красивая, – шептал старый Нельсон. – Такая свежая. Будь я лет на сто моложе…

Он снова засмеялся, всё так же тихо, будто во сне. Но он не спал, несмотря на долгие паузы и опускающиеся веки. В какой-то момент взгляд его поблекших, словно размытых черных глаз устремился на Хэдли почти алчно.

– Вы его любите, правда? Вы любите моего мальчика, моего Джей Джея?

Она проглотила слюну, улыбаясь дрожащими губами, еще секунду потянула время и, склонив голову, выдохнула:

– Очень.

– Он тоже. Он говорил мне это. Много раз. Вы будете счастливы, правда, дети мои?

Его дыхание слабело с каждой минутой.

– Ну… Чего же вы ждете? – вдруг спросил он с лихорадочным нетерпением. – Жених и невеста… ну-ка поцелуйтесь.

Хэдли Джонсон и Джей Джеймсон Тайлер Тейлор переглянулись и замерли, обоим было до ужаса неловко.

– Чего же вы ждете? Чего ждете? – повторял старик.

Его бесцветная голова, до сих пор едва заметно приподнятая, опустилась на подушки, перекатилась набок. Всматриваясь в них из-под полуопущенных век, он ждал. И тогда Хэдли сама наклонилась к молодому человеку и прижалась губами к его губам.

Она почувствовала, как он чуть отпрянул от неожиданности, потом его рука нерешительно поднялась и обняла ее плечи. Губы у Джея Джеймсона Тайлера Тейлора были мягкие, очень нежные. Они отстранились друг от друга, не поднимая глаз.

– Она оставила… помаду… у тебя на губах, – улыбнулся старый Нельсон и опустил веки.

Он продолжал улыбаться, и они не сразу заметили, что он больше не дышит.

– Тяжелый был вечер? – спросил голос шофера.

Хэдли вздрогнула, открыла глаза и выпрямилась на сиденье.

– А что?

– Сначала у вас такое лицо, будто вам дали ложку розового меда, а потом вдруг гримаса как у Эдварда Дж. Робинсона, когда он получил заряд свинца в живот.

На улыбку ее не хватило.

– Да, довольно тяжелый, – только и пробормотала она в ответ.

Он поднял искалеченную руку, объединив в одном жесте Судьбу, Рок и Философию.

– Полноте. Главное, вы живы и работа есть.

Жива. Да, конечно. Работа?..

– Я только что потеряла двести долларов, – сказала Хэдли.

Шофер присвистнул. Восхищенно или сочувственно, она не поняла.

– Вот черт. Поставили не на ту лошадь?

– Можно и так сказать, – вздохнула Хэдли.

Она совершенно о них забыла – а если бы и помнила, как потребовать двести долларов у человека, когда он рыдает? Мало того, она забыла переодеться и вернуть костюм в мелкую клетку. Ее униформа из «Платинума» осталась там, за розовой ширмой. Решительно, всё не слава богу.

– Вообще-то у меня их и не было, – сказала она. – Мы приехали, поверните налево.

Ничего не понимая, шофер потеребил фуражку, но от вопросов вежливо воздержался. Машина затормозила перед «Джибуле». Улица была пуста, никого, только дождь. Шофер здоровой рукой протянул ей через дверцу сдачу.

– Оставьте себе, – покачала она головой. – Накопите на бассейн в форме сердца.

Прикрыв голову руками от дождя, девушка взбежала на крыльцо.

– Я буду плавать и вспоминать вас! – крикнул он ей вслед.

И такси скрылось в пелене дождя, взметнув опавшие листья.

В соседней комнате Пейдж услышала, как вернулась Хэдли. Она не спала.

Будь это не сегодня, она бы встала и вышла ей навстречу. Они спустились бы в кухню и поболтали за чаем или какао. Но в эту ночь Пейдж никого не хотела видеть и ни с кем говорить.

Она не знала, что Хэдли тоже этого не хотела.

14

Don’t Fall Asleep[71]

Черити оставила свою дверь приоткрытой. В слабом свете лестничной клетки Хэдли проскользнула в комнату. Девушка спала, закинув руки за голову по обе стороны подушки, как будто сон вошел нежданно-негаданно и взял ее на прицел.

На цыпочках Хэдли подошла к софе, на которой уснул Огден. Осторожно подняла его вместе с одеялом, завернутого, как сахар в бумажку. Вдохнула младенческий запах теплой постели, пота и молока. Она вышла так же бесшумно, унося ребенка в свою комнату, по другую сторону от лестницы. Зажгла лампу у изголовья, которую всегда прикрывала платком, чтобы приглушить свет, и разулась. Паркет приятно холодил ноги, точно в лужицу ступила.

Она уложила мальчика, опустилась на колени у кровати и долго слушала его сон. Потом встала, открыла шкаф и, присев на корточки, достала коробку, спрятанную в дальнем углу. В уютном замшевом коконе отдыхали рядышком ее туфельки для степа, набитые шелковой бумагой, смирно, как две уснувшие птички.

Хэдли бережно взяла их в руки. Под ними лежала маленькая визитная карточка и бежевая тетрадь с покоробившимися страницами, исписанными крупным почерком черными чернилами. Обычно, читая их, Хэдли успокаивалась. Эти слова были светом поезда в зимнюю ночь. Но сегодня…

Она сложила всё в коробку, убрала ее в шкаф и бросилась на кровать. Из глаз брызнули слезы, нос захлюпал. Схватив край одеяла, она заглушила им стон.

– О боже мой! – шептала она, уткнувшись в жесткую шерсть. – Где же ты, Арлан… Где ты…

Хэдли. Январь 1946

– Вы впервые путешествуете на «Бродвей Лимитед»?[72] – спросила женщина в соседнем кресле.

Хэдли с улыбкой кивнула.

– Я, наверно, выгляжу деревенской простушкой, – сказала она, – но да, я впервые покинула мой город и мой дом. Впервые еду в Нью-Йорк, впервые буду чистить зубы в поезде, впервые спать в вагоне. Впервые… всё!

Все кресла и диванчики в панорамном вагоне были заняты. В широких овальных окнах, как на экране, убегали назад заснеженные холмы. Паровоз мчался, силясь перегнать темные тучи, он, казалось, надеялся, что кусочек синего неба ждет его там, впереди. Дама подхватила свою маленькую дочку, которая слезла на пол вслед за упавшей куклой Брендой.

– Мы выходим в Ван-Верте, – сообщила она, пристраивая девочку и куклу на коленях. – Мой муж только что демобилизовался, мы встретимся с ним там, у его родителей.

– О! Какое это, должно быть, для вас счастье.

– Да, я счастлива. Но вместе с тем немного… трушу, признаться. Я четыре года не видела Руди. Милли была совсем крошкой, когда он уехал воевать в Европу.

Она подняла руку к затянутому в сеточку узлу волос, погладила украшавший его бархатный бант. Усталые карие глаза подернулись легкой печалью.

– Зачем же так? – спросила Хэдли своим тонким голоском. – Подумайте, как он рад, что наконец-то обнимет жену, прижмет к груди дочку. Что соединится с семьей. Что вернулся… живым.

Женщина стряхнула крошки от печенья с дочкиного рукава.

– Так-то оно так. Но мысли всякие не дают покоя… Времени ведь прошло немало. Я жила без него. Он жил без меня. Последний год он был в Париже… Ладно, будем надеяться, что всё обойдется. А вы? – Она постаралась перейти на более легкий тон, сменив тему. – Будете жить в Нью-Йорке?

Хэдли просияла.

– Может быть. То есть я уверена! Я танцовщица. В прошлом месяце мистер Казнар, мой учитель танцев, записал меня на прослушивание к Берил Хэмфорд.

Молодая мама покивала, судя по всему, не особенно впечатлившись, и Хэдли поспешила объяснить:

– Они продюсируют спектакли. Туда очень трудно попасть. Но если вы приняты в команду Хэмфорд, работа вам гарантирована, и даже в самых престижных шоу. Вы, конечно, слышали о «Красных башмачках»? Это они. По этому спектаклю будут снимать музыкальную комедию на «Метро Голдвин Майер».

– Скажите на милость, это действительно кое-что. Давайте это отпразднуем, а? Чокнемся за ваши будущие успехи.

– И за конец войны. И за возвращение мужей! Меня зовут Хэдли Джонсон.

– Альма Молден. Ты тоже хочешь попить, Милли?

Они заказали «Севен-Ап», шерри-бренди и оршад бармену в белоснежной куртке и черном галстуке-бабочке, который стоял за сверкающей стойкой в конце вагона. Полки со стаканами еще украшала новогодняя гирлянда, а на красном дереве стойки красовалась золотая надпись Happy New Year 1946! Новому году было пять дней и несколько часов. Шла первая неделя пятого мирного месяца[73].

Небо чернело. Локомотив мчался что было мочи, но темная громада туч мчалась по небу еще быстрей, и он не мог, как ни старался, ее обогнать. Редкие снежинки уже кружили в воздухе. Говорить о войне больше не хотелось.

Утопая в мягком сиденье, убаюканная легким покачиванием вагона, Хэдли потягивала лимонад, с немым восторгом созерцая уютные кресла, обтянутые синим полотном с набивным рисунком, темное золото свода над головой, бархатный ковер, атласно поблескивающие медные панели. Она попала в ларец с драгоценностями. Альма улыбнулась ей.

– Эти пульмановские вагоны так романтичны, правда? Мы с Руди ездили поездом «Чиф» в свадебное путешествие в Калифорнию. Купе люкс. Три дня… Мечта. Среди пассажиров был Кэри Грант с супругой. Вы представляете? Они занимали три сьюта. Половину вагона! Руди посмеивался, говорил, что, как бы ты ни был богат, чтобы спать, всё равно хватит одной кровати. За ужином нам достался соседний столик. Кэри Грант был так же красив и очарователен, как в фильмах…

Она отобрала стакан оршада у маленькой Милли, которая пыталась напоить свою Бренду.

– Руди обещал мне еще много путешествий. Когда настанут лучшие дни…

– Они уже настали! – пылко воскликнула Хэдли. – Война кончилась, ваш Руди вернулся, вы скоро встретитесь, а я стану звездой Бродвея! – со смехом заключила она. – Я взяла купе поскромнее, но для меня это путешествие всё равно…

Сказка. Слово казалось ей глуповатым. Умолчала она и о том, что ее родители залезли в долги, чтобы оплатить ей эту поездку: их сбережения почти целиком ушли на лечение Лоретты, ее старшей сестры, когда та заболела туберкулезом.

– Вы так молоды, – сказала Альма Молден.

– Не так молода, как ваша маленькая Милли!

Альма достала из сумки визитную карточку.

– Возьмите. Если будете когда-нибудь в Ван-Верте, навестите нас… Нет, серьезно, Нью-Йорк вас не пугает?

– Нью-Йорк меня ужасает!

Альма снова посадила Милли на колени. Девочка была неразговорчива, даже с куклой не болтала. Время от времени, однако, Хэдли ловила на себе пристальный детский взгляд: дети ведь всё видят и подмечают в окружающем мире, который зачастую забывает о них. Ее каштановые косички были уложены колечками над ушами и завязаны клетчатыми бантиками под цвет юбки.

– Но я, – продолжала Хэдли, убирая карточку в сумку, – девушка сильная, серьезная и… знаю, чего хочу.

* * *

В мягком оранжевом свете купе F, под мерное урчанье поезда, укачивавшего ее в своих объятиях, Хэдли задремала. В дверь постучали.

– Проводник! Я разберу вам постель, мисс?

Она застегнула кофточку и открыла. Проводник приветствовал ее, щелкнув пальцами по фуражке. В руке у него было нечто вроде открывалки для консервов. Легким движением фокусника он откинул кушетку, и как по волшебству появилась постель – белые, без единой складочки простыни, натянутое одеяло.

– Чудо! – захлопала она в ладоши.

– Угу, – флегматично отозвался он. – Пенсильванская железная дорога и своим служащим предоставляет эту модель. Вот только моей Марджори на ней нет. С ней-то любая койка покажется произведением искусства.

У него были большие отвисшие щеки, волосы с проседью и немного усталое лицо. Хэдли рассмеялась и сунула ему четвертак.

Проводник показал ей звонок на случай, если что-нибудь понадобится, встроенное радио, дал меню и сказал, что ужин в вагоне-ресторане подают с семи и что форель сегодня, говорят, удалась. Новый щелчок по фуражке – и он уже стучался в соседнее купе.

Поезд въехал в туннель. Закутавшись в плед, Хэдли просматривала театральные страницы «Нью-Йорк таймс», купленного на вокзале Юнион-Стейшн в Чикаго перед отъездом. Она вдыхала запах того, что ожидало ее на востоке; вот какой, возможно, будет ее жизнь в большом городе.

Туннель остался позади, ночь дохнула в окно снежными хлопьями. Провода между телеграфными столбами, точно летучие мыши, летели в стекло и отскакивали, не успев его коснуться.

Хэдли не призналась в этом Альме Молден, но она тоже трусила. Ей еще никогда не случалось расставаться с родителями. В следующем месяце она отпразднует свое восемнадцатилетие. Без них.

Она встала, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Переоделась, надела темно-синее платье с маминой ниткой жемчуга и вышла. Не успев и шага сделать, она наткнулась на кого-то, кто стоял, прислонившись к стене коридора, у самой двери.

– О, извините, пожалуйста! – воскликнули они одновременно.

Последовало неминуемое и смешное па-де-де двух пассажиров, пытающихся разойтись в коридоре поезда. В первый момент Хэдли увидела только бежевую военную форму.

Не выдержав, она рассмеялась и подняла голову. У молодого солдата были очень светлые волосы. Он тоже смеялся.

– Я бы не отказался протанцевать с вами до конца жизни, – сказал он. – Но…

Вагон качнулся, и их бросило друг на друга. Хэдли ухватилась за его рукав. Кто-то поодаль прыснул:

– Арлан был бы отличным танцором, если бы ноги не мешали!

Она увидела за плечом блондина второго солдата, пониже ростом, темноволосого, улыбающегося во весь рот.

– Вообще-то дешевый прием, чтобы подцепить девушку, – добавил чернявый нахал.

Напустив на себя неприступный вид, Хэдли обратилась к белокурому солдату:

– Позвольте мне пройти, пожалуйста.

Он посторонился, вжавшись в стену. Когда они расходились, она ощутила теплый взгляд светлых глаз. Ей очень хотелось пройти мимо с надменным видом Эгги Биглоу, первой красавицы ее класса в школе Святой Марии.

– Стратегию-то пора пересмотреть, а, парень? – хихикнул чернявый, когда она обходила его.

– Не слушайте этого грубияна, – сказал блондин.

– Поблагодарил бы меня лучше! – возмутился упомянутый грубиян. – Я сломал лед.

– Вот и утони под ним. Дурак.

Хэдли свернула в тамбур перед стыком между вагонами. Там сидела маленькая Милли, одна, прижимая к груди куклу. Уткнувшись лбом в стеклянную дверь, девочка всматривалась в снежную ночь.

– Что ты здесь делаешь совсем одна, Милли?

– Я не одна, – ответила малышка, показывая на Бренду.

– Мама будет тебя искать.

– Я считаю огоньки за окном. Я умею считать до шестнадцати.

– Замечательно, но ты знаешь, где твоя мама?

– Она принимает душ в ванной. – Девочка показала куда-то далеко в невидимый вагон. – А после шестнадцати сколько?

– Семнадцать. Хочешь, пойдем подождем ее вместе?

Хэдли протянула ей руку. Милли задумалась.

– Нет. Я хочу здесь.

– А крошка-то, похоже, с характером.

В тамбур вошел солдат. Хэдли лучше разглядела его открытое лицо, очень светлые брови, внимательную, добрую улыбку.

– С характером? – повторила Милли. – Это хорошо или плохо?

– Хорошо для тебя. Для мальчиков хуже. Вы родственницы?

Девочка прыснула, как будто он сморозил величайшую в мире нелепицу. Солдат протянул ей руку.

– Идем. Мы отведем тебя к маме.

– Кто это? – спросила Милли, показывая на солдата.

– Арлан, – само собой вырвалось у Хэдли.

Она прикусила изнутри щеку. Что он о ней подумает, если она сразу запомнила его имя, когда его давеча произнес тот второй весельчак? Она украдкой покосилась на него. Нет, он особо не возгордился, даже, кажется, ничего не заметил.

Девочка снова задумалась. Потом повернулась, шагнула к стеклянным створкам и подняла ручонку, чтобы взять за руку солдата. Она не видела, что хлястик ее пальто зацепился за ручку двери. Хэдли не успела ее предупредить – малышка шагнула, дернулась… И тут же взвыл ветер, хлестнул по лицу снег, лязгнуло железо – дверь поезда открылась. В сотую долю секунды до сознания задохнувшейся Хэдли дошли три вещи. Арлан кинулся на Милли, накрыв ее собой. Их утянуло в ревущую тьму.

Третьей был ее собственный крик.

В следующее мгновение она увидела, как они висят снаружи, уцепившись за раскачивающуюся дверь, борясь с порывами ветра и бешеной скоростью. Взметнулись волосы, залепив Арлану рот.

Одна косичка Милли расплелась в вихре.

– Возьмите ее! – прокричал Арлан.

У Хэдли перехватило дыхание. О чём он?

– Держитесь за эту перекладину! Возьмите девочку! Я не могу разжать руки!

Толчок отбросил ее к стене, в шаге от ревущей бездны. Она увидела красные искры, летящие из-под колес, горячее дыхание монстра обожгло ей легкие. С чавкающим звуком с ее ноги соскочила туфля и пулей улетела в черную дыру.

Держась за дверь, которая качалась и тряслась, придерживая Милли, вцепившуюся в его китель, Арлан вытянул пальцы в ее сторону. Слишком далеко. О боже, слишком далеко.

Девочка громко заплакала, придавленная весом солдата.

– Держись, детка! – крикнул он.

Борясь с ветром и тряской, Хэдли выгнулась, уцепилась за поручень, потом за руку Милли, потом за ее плечо. Один миг, показавшийся вечностью, ее жизнь держалась только на этом поручне. Сильный рывок – и девочка с куклой оказались в вагоне. Хэдли подхватила их на руки, и от толчка всех бросило на пол. Одним прыжком Арлан вскочил внутрь и захлопнул дверь. Он поднял их, обеих сразу, и прижал к себе.

Они долго стояли неподвижно, дрожа с головы до ног. Все молчали, слышен был только глухой стук колес поезда, который спокойно катил дальше.

Рука Арлана соскользнула с плеч Хэдли. Он присел на корточки перед девочкой.

– Твоя кукла, кажется, цела и невредима. Как ее зовут?

– Бренда.

– А тебя?

– Милли.

– Как ты, Милли?

– Я испугалась.

Молодой человек неслышно рассмеялся.

– Я тоже, – сказал он. – Очень испугался. Скажи, Милли, ты умеешь хранить секреты?

– Умею. Я никому не сказала, что Уолли Дрисколл взял…

Она закрыла рот и сжала губы.

– Взял?.. – прошептал солдат.

Малышка хитро улыбнулась. Один передний зуб у нее еще не вырос, только черточка в пару миллиметров белела среди других зубов.

– Я тебе не скажу, это секрет.

– И правильно, молодец. Но на сей раз это будет наш секрет, мы будем хранить его втроем, ты, я и мисс…

– Хэдли.

– Хэдли. Обещай, что не расскажешь маме, что здесь произошло. Не сейчас. Потом, когда-нибудь, если захочешь. Не надо сегодня портить ей поездку, она очень огорчится, если узнает, что ты чуть не… что ты танцевала степ на подножке поезда.

– Но ведь, – запротестовала Хэдли, – ее мать должна знать, что благодаря вам она…

– Зачем? На войне бывало и не такое. Поверьте, не стоит трубить об этом на всех углах. Обещаешь, Милли? Молчок?

– Рот на замок.

Она подняла руку куклы.

– Бренда тоже поклялась.

Солдат встал, стряхнул остатки снега с кителя, похлопал по брюкам.

– А я тебя ищу! – воскликнул его друг, входя в тамбур.

– Мой друг Стэн, – представил его Арлан. – Он всегда приходит к шапочному разбору.

Приложив палец к губам, он подмигнул Милли. Малышка кивнула, преисполненная сознанием важности своей клятвы.

– Знаешь что? – продолжал Стэн. – Тут в поезде есть парикмахерская. И канцелярия с секретарем. Можешь ехать и диктовать военные мемуары, вот так-то. Одна загвоздка: это секретарь, не секретарша. Но, я вижу, ты…

Тут он заметил разутую ногу Хэдли.

– Я… что? – спросил Арлан и вздохнул в потолок.

Его друг хотел было ответить, но лишь пожал плечами.

– Я усвоил в армии три вещи, – заявил он. – Три золотых правила. Всегда делать пипи перед наступлением. Помалкивать. И есть, когда время есть. Засим откланиваюсь.

Послав другу воздушный поцелуй, он скрылся за дверью тамбура, ведущей в следующий вагон.

– Идем, – сказала Хэдли, подхватив Милли на руки. – Заплетем твою косичку, ишь распустилась, что твоя Вероника Лейк, а я поищу другие туфли.

Она подняла глаза и обратилась к солдату:

– Спасибо. От всего сердца спасибо.

Тот удержал ее за руку. Он улыбался, но светлые глаза были серьезны.

– Вы… что бы вы посоветовали голодному парню, который терпеть не может есть в одиночестве?

– Вы не один, – рассмеялась Хэдли. – С вами ваш друг Стэн.

Он почесал в затылке и поднял бровь.

– Со Стэном мы ели каждый день четыре года. И столько же времени я не сидел за столом с красивой девушкой. Да и просто с девушкой тоже.

Она колебалась, прикусив изнутри щеку.

– Я знаю, – продолжал он с улыбкой, – это большая ответственность. Вы будете той, кто вернет меня к цивилизации.

Хэдли сдалась.

– В четверть девятого? – предложила она. – В ресторане?

– Я буду там в восемь часов четырнадцать минут.

Она кивнула и увела Милли, припадая на босую ногу.

* * *

Арлан, должно быть, пришел задолго до восьми четырнадцати: в стоявшем перед ним стакане с томатным соком оставалась едва ли треть.

Вагон-ресторан был переполнен. Снег оседал белыми плевками на окнах, радио тихонько играло It Had to Be You.

При виде ее солдат радостно замахал рукой. Он сменил рубашку и галстук, но остался в форменной фуражке и поспешил ее снять, когда встал, чтобы отодвинуть перед ней стул. Он, должно быть, успел побывать в парикмахерской, и от него пахло свежим мылом.

– Это платье вам очень идет, – сказал он.

Она тоже переоделась, и он это заметил. Платье было бежевое, бархатное с кружевным воротничком. Она подобрала свои каштановые волосы и оставила на шее нитку жемчуга. Он убрал фуражку, подождал, когда она усядется, и только после этого сел сам. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Хэдли отвернулась к их отражениям в стекле. Даже сидя он был выше ее на голову, да еще с плечами.

– Как там наша юная эквилибристка?

– Я вернула ее матери, умытую и причесанную. Они вышли в Ван-Верте. Мне кажется, Милли уже обо всём забыла. Знаете, я чуть было не выложила всю историю ее…

– Рано или поздно она узнает. Я заказал шампанское.

– Это безумие! Оно ведь…

Она чуть не брякнула «очень дорогое» или «наверняка с черного рынка», но прикусила язык. Он сочтет ее провинциалкой, или скрягой, или пуританкой.

– Я должен вам кое в чём признаться, – начал он торжественно. – Я никогда не пил шампанского, только в кино с Кэри Грантом и Кэтрин Хепберн.

– Я тоже! – рассмеялась Хэдли и сразу почувствовала себя свободнее.

Появился чернокожий официант, весь в белом, с блокнотом и карандашом.

– Что у вас самое вкусное? – спросил его Арлан. – Очень-очень вкусное?

– Для начала советую консоме жюльен, обычно всем нравится, сэр.

– Жюльен?

– Ассорти мелко нарезанных овощей, томленных в бульоне из…

– Недурно. И?..

– И томаты прентан, сэр.

– Прентан? Это тоже по-французски, да?

Официант перевел – весенние – и перешел к описанию вырезки Монтень, форели а-ля меньер, отбивных а-ля Вотель и картофеля на выбор Шатлен, Дюшес или Лионез.

– То есть, – сказал Арлан, – если я возьму Монтень и Лионез, то по-английски буду есть бифштекс с жареной картошкой?

– Именно так, сэр.

– Отлично, давайте бифштекс с картошкой.

Арлан подмигнул официанту. Тот подмигнул в ответ… и тотчас вновь с достоинством выпрямился в своей белоснежной форме. Хэдли выбрала форель. Когда официант, приняв заказ, отошел, они улыбнулись друг другу.

– Мне жаль. Во Франции я не воевал, я был в Бирме. Филе Монтень в джунглях не встречается.

– Вы были там всю войну?

– Большую часть. Меня демобилизуют через два месяца, но дел еще хватает. Я возвращаюсь из увольнительной, меня отпустили на Рождество. Завтра я должен быть в моем полку в Балтиморе. На дне Атлантики еще полно мин и обломков немецких субмарин. Нужна генеральная уборка. Тогда корабли будут наконец ходить спокойно. Может быть. Ну а мы вернемся к роду человеческому. Но расскажите вы, прекрасный представитель рода человеческого. Какому чуду я обязан, что вы сегодня со мной в «Бродвей Лимитед»?

С самого начала Хэдли думала, стоит ли говорить ему, что она танцовщица. Вдруг он сочтет ее пустышкой? Принесли шампанское, и это избавило ее от необходимости отвечать.

– За самую красивую девушку в этом поезде. За выпавшую мне удачу ее встретить. За счастье ужинать с ней вдвоем.

Его взгляд окутал ее, точно теплым одеялом. Она опустила глаза – сердце бухало в груди, как колокол, – и чокнулась с ним. В гомоне разговоров хрусталь звякнул скромным треугольником в симфоническом оркестре.

– Наше с вами первое шампанское. И вместе. Загадаем желание?

Локомотив протяжно загудел, проезжая по мосту. За окнами шла битва титанов, веселая компания кидалась снежками, и белые комья фейерверком разбивались о стекла.

– Так почему же? – спросил он.

– Что? – не поняла она.

– Почему вы оказались в этом поезде?

– Я еду в Нью-Йорк искать работу.

– Возможно, я смогу вам поспособствовать. Я много кого знаю. А когда я вернусь, если вам понадобится помощь…

Принесли блюда. Он не начинал есть, пока не приступила она.

– А вы из Нью-Йорка?

– Коренной житель. Я ездил в Форт-Уэйн на Рождество к брату; у него там прачечная. Вы никогда не были в Нью-Йорке?

Она вытерла губы краешком белой салфетки.

– Никогда.

– А кем вы работаете? – спросил он.

– Я… библиотекарь.

Это была не совсем ложь. Хэдли три лета работала с мисс Эверли в муниципальной библиотеке городка Уилингвиля, где она жила. Нет, не совсем ложь. Но краска залила ее лицо и шею.

– Библиотекарь!

Он отложил нож и вилку, подпер кулаком подбородок и устремил на нее внимательный взгляд – так математик смотрит на сложное уравнение, которое наконец сошлось. Хэдли опустила голову и принялась старательно разделывать форель. По радио оркестр Арти Шоу играл Dr Livingstone, I Presume.

– Я знал, что мы были созданы, чтобы встретиться, – сказал он. – Я… Потому что… в общем, я пишу. О, немного.

– Вы пишете?

Она могла подумать о нем что угодно, только не это. Мисс Эверли говорила, что писатели пьют отнюдь не томатный сок, что у них лица мучеников, или бороды, или то и другое вместе, и вообще, почти все уже умерли. Они горят в аду и вовсе не похожи на ангелов, пожирающих вас глазами за столиком в «Бродвей Лимитед» так, будто вы Джин Тирни.

– Что вы пишете? – спросила она, с трудом проглотив кусок рыбы.

– Пока ничего особенного. Я долго набивал руку в лицейской газете. В прошлом году пьесу, которую я написал, даже поставили. Но это так, безделица. Потом еще статьи в местном журнальчике. Тоже пустяки. Теперь я займусь серьезными вещами, хоть на это меня сподвигла война. Я сейчас…

Он замолчал и отрезал кусок бифштекса. Красные и синие огни промелькнули отсветами на блестящих стенах, на миг осветили их лица, точно вспышка фотоаппарата.

– Как ваша форель? – спросил он.

– Очень вкусно. Так вы сейчас?..

– Всё хорошо, мэм? Всё хорошо, сэр? – поинтересовался подошедший метрдотель.

И в эту самую минуту поезд взревел гудком и всё погрузилось в темноту. Арти Шоу с доктором Ливингстоном пошел в штопор, колеса, отчаянно заскрежетав, перестали вращаться. Хэдли едва успела подхватить на лету шампанское и свою форель. Что-то падало на пол, звенело разбитое стекло. Кто-то закричал.

Две очень долгие минуты вагон сотрясался, словно желая во что бы то ни стало свалить своих пассажиров в кучу малу. Люди цеплялись за столики. Наконец наступила гробовая тишина – поезд остановился.

Гробовая тишина… Такое впечатление возникло в первый момент после стука колес, лязга железа и гомона пассажиров. Но уже нарастал другой звук, сначала глухой рокот, потом рев. Он бился в стены, сотрясая вагон.

– Буран, – сказал кто-то в темноте. – Нас накрыло.

Арлан щелкнул зажигалкой. Его рука нашла под столом руку Хэдли. Донеслись шорохи оттуда, где были официанты и метрдотель. Их тени скрылись и вскоре появились вновь со свечами и спичками.

– Ужин при свечах, – пробормотал Арлан. – Шампанское наверняка покажется вкуснее, а?

Он улыбался в отсветах пламени, держа пальцы Хэдли в своих. Появился начальник поезда с поднятыми руками, точно мессия, шествующий по водам.

– Леди и джентльмены… Вследствие сильного бурана произошел обрыв кабеля в районе Гаррисберга. Пенсильванская железная дорога приносит вам свои глубочайшие извинения и обещает сделать всё возможное. Мы тоже. Предлагаю вам спокойно закончить ужин.

Легко сказать.

Многие пассажиры вернулись в свои купе, другие, наоборот, покинули их и толпились в баре и салоне. Лысый господин, который принимал душ, когда погас свет, растерянно озирался в халате среди смокингов и коктейльных платьев. Обслуживающий персонал был безупречен, но сбивался с ног, раздавая свечи, спички и слова успокоения. «Бродвей Лимитед» вскоре стал похож на зал ожидания в пору исхода.

Они увидели своего официанта – тот метался по проходу, как душа в чистилище, с пудингом, который ему заказали до аварии. Клиентов как ветром сдуло. Арлан, сжалившись, забрал у него тарелку.

– С изюмом, цедрой и засахаренными вишнями. Шеф-повар облил его горящим бренди. Спасибо, сэр, вы очень любезны. Глазирован…

– Отлично, – перебил его Арлан. – Наконец хоть что-то английское. Это вам! – Он протянул тарелку Хэдли.

– Спасибо. Не сейчас.

Не сговариваясь, они решили уйти из вагона-ресторана.

– Эй! – воскликнул Стэн, встретив их в тамбуре, где было не протиснуться. – А я тебя искал, парень. Когда я расскажу всё это в Род-Айленде, моя жена ни в жизнь не поверит…

– О? – округлил глаза Арлан, стараясь держать тарелку с пудингом строго горизонтально над их головами. – В Род-Айленде, оказывается, женятся? Как же ты объяснишь, что это самый маленький штат в стране?

Друг дал ему тычка. Две молодые женщины, блондинка и рыжая, пытались протиснуться между ними.

– Мы, кажется, знакомы? – спросил их Стэн и блаженно закрыл глаза в окутавшем его шлейфе духов.

– Нет, – отрезала одна. – И не говорите, что вам жаль!

Подруга толкнула ее локтем.

– Будь полюбезнее, – прошипела она. – Он же воевал.

Стэн дерзко поднял бровь и последовал за ними против толпы, протискивавшейся в обратную сторону. В коридоре люди продвигались гуськом, еле-еле. Хэдли и Арлан наконец добрались до купе F.

– У вас тоже купе? – спросила она.

Он покачал головой, по-прежнему удерживая тарелку горизонтально.

– Вы наверняка видели плакаты? Те, с солдатом? «They come first…[74]» Военные еще пользуются приоритетом. Нам даже дают скидку на кока-колу, пять центов с бутылки. Послушайте… Давайте меняться: мне купе, а вам мое купе люкс. Вам там будет удобнее. Мне, знаете ли, случалось спать и с крокодилами.

– Ни в коем случае. Не выдумывайте… У меня очень удобное купе. Да и все вещи уже распакованы. Но это очень любезно с вашей стороны.

– Вы входите или выходите? – раздался сердитый голос сзади.

Они прижались к двери. Люди проходили перед самым их носом.

– Ладно, – сказал он. – Возьмите хотя бы десерт.

Хэдли взяла тарелку, с насдаждением вдохнула запах апельсина и цедры.

– Пудинг, – сказала она, – это мой дом. Мама всегда делает его на Рождество. Папа говорит, что пудинги делятся на две категории: мамины и все остальные… Что такое?

– Ничего. Мне нравится, как вы говорите «пудинг».

– Вы смеетесь надо мной.

– Скажите еще раз.

– Никогда больше не скажу «пудинг»!

Они рассмеялись. Какая-то дама, толстая, да еще в большой шляпе, похожей на круг сыра, кинула на них испепеляющий взгляд. Они совсем вжались в дверь, чтобы дать ей пройти. Рука Арлана обняла плечи Хэдли и осталась там, когда дама уже давно скрылась за дверью тамбура.

– Хэдли…

Что-то захлестнуло ее изнутри, точно пламя. Она подняла лицо. Он не сводил с нее глаз и молчал.

– У меня сажа на носу? – пробормотала она нетвердым голосом. – Почему вы так на меня смотрите?

– Как я на вас смотрю? – прошептал он, наклоняясь к ней.

– Так… как вы смотрите.

Его нос коснулся ее виска. Маленький мальчик, который, извиваясь, пробирался по коридору, остановился и показал на них пальцем.

– Ты прямо как Роб! Такой же любитель целоваться с девушками.

Арлан со вздохом нагнулся к нему и щелкнул по носу.

– Кто это – Роб?

– Мой старший брат. У него тоже есть военная фуражка, как у тебя.

И он скрылся маленькой юркой рыбкой за ногами пассажиров. Арлан снова вздохнул. Повернув ручку, он впустил Хэдли в купе и помедлил на пороге.

– Спокойной ночи, – сказал он. – Хэдли.

– Спокойной ночи, Арлан. Спасибо за ужин.

Она заперлась изнутри, да так и осталась стоять, прислонившись к двери.

* * *

Хэдли проснулась, дрожа от холода, в замогильной тишине. По-прежнему не было ни света, ни отопления. Она ощупью нашла свечу и зажигалку – их раздали пассажирам перед сном вместе с дополнительными одеялами.

Вагон резко дернулся, потом еще раз и еще. Очевидно, это ее и разбудило. Из коридора доносились голоса. Она натянула свитер, надела халат, сунула ноги в тапочки и вышла. Туда-сюда сновали пассажиры, тоже закутанные, грея пальцы о свечи.

– Тока не будет до завтрашнего утра, – сказал кто-то. – Эта окаянная погода всё парализовала.

– Они цепляют к поезду дизельный паровоз, – объяснила какая-то дама. – Чтобы дотащить нас до станции.

– Какой еще станции? – ворчливо поинтересовался мужчина в шерстяной шапке, из-под которой двумя кругляшами выпирали уши.

– Какая-то-там-Узловая, – любезно пояснила дама.

– Ближайшая станция! – зычно крикнул проводник, появившийся с электрическим фонарем. – До нее всего девять миль, и там мы сможем погреться.

– Почему не в Нью-Йорк? Почему этот паровоз повезет нас куда-то к черту на кулички, а не до места назначения?

– Слабоват он для большого «Бродвей Лимитед». Не выдержит! – фыркнул проводник.

Изо рта у него белой струйкой шел пар, строго параллельно лучу фонаря, это была дивная картина.

– Вернитесь в купе, дамы-господа, и оденьтесь потеплее.

Хэдли послушалась. В купе она приподняла уголок шторы и выглянула наружу. Поезд лежал длинной ложкой в огромном мороженом. Девушка забилась под одеяла и стала ждать при слабом свете свечи. Ей подумалось, что она похожа на кролика Беатрис Поттер в норке, и эта мысль немного согрела, хотя пальцы на ногах почти превратились в сосульки. Согревала ее, очень согревала и коробочка на столике у изголовья. В картонном ларце, на замшевой подкладке лежали туфельки для степа. Два кругленьких состояния, сшитые на заказ; надев их на ножки, Хэдли могла летать. После каждого урока танцев она чистила их щеткой, мазала специальным кремом, натирала до блеска. Вместе они покорят Бродвей.

Поезд тронулся, поехал. Это была не прежняя скорость, веселая и резвая, теперь он тащился, так тяжело пыхтя, что становилось его жаль. До Нью-Йорка было далеко…

Полчаса спустя Хэдли была уже в пальто, теплой шапке и меховой муфте и горько сожалела, что в ее чемоданах не нашлось каких-нибудь брюк. Поезд затормозил. Свет, наконец-то, наконец! Она подняла штору.

Вокзал был крошечный. «Фернес-Узловая», гласила табличка. Хороший знак, здесь можно будет согреться[75]. И у дверей вокзала действительно полыхала жаром соблазнительная железная печка. Но до нее еще надо было преодолеть перрон, где слой белого сорбета достиг метровой высоты.

Хэдли вышла из купе, взяв с собой сумочку, несессер и прихватив под мышку коробку с туфельками. Свободную руку она прятала в муфте.

Ледяной воздух, до того холодный, что и вообразить невозможно, врывался в открытый вагон. В коридоре снова было не протиснуться. Все устремились к выходу, но перед подножкой наросла, загораживая путь даже самым смелым, снежная стена. На помощь уже вызвали команду пожарных.

Хэдли пропустила вперед чету старичков, которые спускались бесконечно долго. Даму со шляпной картонкой в конце концов снял с подножки пожарный.

– Джим! – в восторге воскликнула она, когда ее вели к огням перрона. – В последний раз на руках через порог переносил меня ты. Помнишь?

Хэдли с отвращением коснулась ногой подножки. Взглянула на сугроб, в котором через секунду ей предстояло увязнуть по колено, если не глубже. Она вздрогнула. Посмотрела на пышущую жаром печь, чтобы приободриться, и медленно спустила ногу на ступеньку.

Ее тело вдруг стало необычайно легким, невесомым. Она воспарила над сугробом, пролетела надо льдом, и полярный ветер принес ее, как пушинку, к дверям вокзала, где она мягко приземлилась у самой печки.

На этот раз она не потеряла ни одной туфли. И сумочка осталась при ней. И несессер. И драгоценная коробка. Она захлопала ресницами, ошеломленная, не понимая, каким чудом…

– Случается мне работать и ковром-самолетом, – шепнул ей на ухо Арлан. – Представляю, как пожарный мне завидует, никогда не простит, что я его опередил. Войдем? А то здесь прохладно.

На нем было коричневое пальто поверх формы, фуражка и кожаные перчатки, в руке вещмешок. Хэдли последовала за ним внутрь – ноги остались сухими.

Они не знали толком, где находятся, крошечная станция Фернес-Узловая была затеряна среди холмов Пенсильвании, которые – как заметил какой-то начитанный остряк – больше походили на Трансильванию в эту белую от снега ночь. Но в здании вокзала, во всяком случае, было тепло.

Начальник вокзала, поднятый с постели телефонным звонком сверху, маленький человечек с пышными рыжими усами, сбился с ног. И было отчего.

– Меня зовут Джаспер Хамблдор. Я начальник этого вокзала, – обратился он к пассажирам тоном начальника вокзала. – Я только что звонил в дирекцию отеля «Милтон», это единственный отель в Фернес-Узловой, но очень хороший. Простыни там меняют каждый день. Дамы и господа, пассажиры и персонал «Бродвей Лимитед», вам предоставляется ночлег за счет Пенсильванской железной дороги, включая завтрак. Подождите еще немного здесь, сейчас прибудет транспорт, и вас доставят в «Милтон».

Сказав эту речь, Джаспер Хамблдор скрылся за маленькой дверью в углу, и больше его никто не видел.

– «Хилтон»? – переспросила дама в сырной шляпе. – У них тут есть «Хилтон»?

Теперь, в тепле, Хэдли, хоть она и с трудом удерживала на коленях все свои вещи, приключение казалось даже забавным. Они сидели рядышком на скамейке, вещмешок стоял между ног Арлана.

– Что вы прячете в этой коробке?

– Сокровище, – ответила она и поджала губы, чтобы отбить у него охоту расспрашивать. – А где вы потеряли вашего друга Стэна?

Арлан указал подбородком в угол. Упомянутый оживленно беседовал с давешними девушками, блондинкой и рыжей. Обе кутались в меховые шубки. Стэн поочередно растирал ладони то одной, то другой.

– Стэн обожает свою жену, – тихо сказал Арлан.

– Но и других, похоже, стороной не обходит.

Он снял фуражку, взъерошил пятерней волосы, снова надел ее.

– В апреле сорок третьего сержант Стэн Рассел прошел двенадцать километров по бирманским джунглям, добираясь до нашего полевого госпиталя… Это заняло три дня, потому что он нес на плечах капрала О’Коннора, раненного осколком гранаты в живот… Капрал О’Коннор умер через день. А сержанту Расселу пришлось ампутировать два пальца на ноге.

Он говорил негромко, ровным голосом, как будто рассказывал сказку про Джека и волшебные бобы. Хэдли молчала.

– Вы рассердились на меня? – спросил Арлан после долгой паузы.

Она хотела было ответить, что, конечно же, нет. Но вместо этого вдруг сказала:

– Немножко. Вы могли бы спросить разрешения, прежде чем поднимать меня с подножки, как куль с тряпьем.

– Дело не терпело отлагательств. Иначе вы превратились бы в снеговика.

– Спасибо, – сказала Хэдли и повернулась к нему, чтобы он увидел ее улыбку. – И особая благодарность от моих туфель. Потерять две пары за одну поездку – это было бы чересчур.

А может быть, даже три, весело подумала она, сжимая в руках драгоценную коробку. Арлан взглянул на стенные часы, украшенные гирляндами и лентами с надписью «New Year 46! Year of peace![76]». Стрелки показывали ровно полночь.

– Привет, Золушка, – прошептал он еще тише. И, подняв руку, привлек ее к себе.

Она уткнулась щекой в его плечо. Пальто немного кололось, пахло снегом и чуть-чуть еще чем-то неприятным. Может быть, войной.

Транспорт, обещанный Джаспером Хамблдором, оказался в две лошадиные силы. Это и были две лошади, запряженные в телегу, на которой летом возили сено. Пассажиры «Бродвей Лимитед» – из купе люкс, простых купе и плацкарт вперемешку – радостно столпились вокруг.

С телеги спрыгнуло существо, закутанное в мех и кожи, то ли медведь, то ли вовсе неизвестный науке зверь, с вожжами и кнутом в руках – глубокий снег его сапогам был не страшен. Зычный голос из-под волчьей шапки скомандовал:

– Легче, легче! По одному! Места всем хватит. Сделаем две ездки, если что.

Вокзал на три четверти опустел, стало тихо и спокойно. Как будто внезапно наступил отлив. Хэдли и Арлан остались на скамье.

– Вы бы лучше уехали с ними, – сказал он без особого убеждения.

Девушка покачала головой, по-прежнему лежавшей на плече его пальто. Благодатная усталость охватила ее. Она уснула.

Чуть позже Арлан разбудил ее, ласково погладив по щеке. Телега вернулась.

* * *

Отель «Милтон» в Фернес-Узловой, Пен-Трансильвания, совсем не походил на «Хилтон». Он был гораздо лучше. Его каменный фасад с покосившимися карнизами выглядел уютно, от фиалок на кретоновых занавесках мало что осталось, а значит, их часто стирали, подушки на глубоких креслах формой напоминали биде, что говорило о том, сколь многие любили в них посидеть.

Вишенкой на торте был большой камин, в котором полыхали, весело потрескивая, огромные поленья.

Существо в сапогах и волчьей шапке с зычным голосом, которое правило телегой, войдя в холл, сбросило меха и кожи.

– Добро пожаловать в «Милтон», Фернес-Узловая.

Существо оказалось женщиной на вид лет пятидесяти, в горчичном свитере и анисово-зеленых брюках, подчеркивающих приятную полноту; она сообщила, что ее зовут Пегги, и представилась хозяйкой гостиницы, после чего кликнула каких-то Таддеуса и Нуму. Те тотчас явились с чашками и дымящимися чайниками и напоили чаем замерзших, онемевших и искренне благодарных путешественников.

Пегги Милтон встала за стойку портье. Ее острый глаз высмотрел форму и вещмешок.

– Военные вне очереди. Вы один, сэр?

Арлан подошел.

– Знаете, можно будет сэкономить одну комнату, если я поселюсь с сержантом Расселом, он должен был приехать раньше. В каком он номере?

– Сержант Стэн Рассел? Маленький чернявый весельчак? Гм, боюсь, что он уже сэкономил, – сказала хозяйка, заглянув в амбарную книгу и едва заметно дрогнув лицом, что, должно быть, означало улыбку.

– Во всяком случае, – поспешно добавил Арлан, смущенный этой улыбкой в его адрес, – я могу подождать. Здесь есть дети и пожилые люди.

Он пропустил семью с маленьким мальчиком и узнал братишку Роба-любителя-целоваться-с-девушками. Родители горячо поблагодарили его. Арлан снова сел рядом с Хэдли, которая грела руки о чашку, глядя в огонь, и вместе с ней погрузился в созерцание языков пламени. Одно полено с треском рухнуло, изойдя искрами и розовым паром.

– Это напоминает мне зимние каникулы, – тихо сказал он. – Когда мы приходили домой, целый день прокатавшись на санках. И нам с братьями давали перекусить до ужина. Бабушка Этти готовила для нас отвар на сосновых иглах. С сахаром и патокой. Очень горячий. Похожий на расплавленную конфету. Чтобы не подхватили насморк, говорила она. И сама пила его с нами.

Он откинулся на подушку и улыбнулся, глядя в потолок, где танцевали золотые олени на золотых ниточках. Подул на них, но они были слишком высоко.

– После этого ее поцелуи пахли новогодней елкой.

Он закинул ноги на вещмешок.

– Ее не стало… Я тогда был в Бирме.

Хэдли поставила чашку на колени и протянула ему руку. Он взял ее, крепко прижал к груди, опустив веки. Она что-то прошептала. Он открыл глаза. Девушка улыбалась оленям под потолком.

– Что вы сказали?

– Пудинг, – повторила она.

Он рассмеялся и поцеловал ее в ладошку.

– Спасибо.

* * *

Пегги Милтон, даром что женщина, голову на плечах имела. Летом 1937-го она выдержала нашествие приехавших на конгресс тридцати двух скотоводов из Техаса, в 39-м – итальянского тенора, всю ночь распевавшего «Лючию де Ламермур» под ее окном. Она заправляла своим маленьким провинциальным братишкой «Хилтона» прагматично и хладнокровно.

Когда очередь дошла до двух последних пассажиров «Бродвей Лимитед», оставалось два свободных номера, ни одним больше. После этого, когда все будут устроены, она сможет повесить на дверь табличку «Мест нет» и лечь спать.

– Прошу вас. Вы были терпеливы.

Про себя она называла их женихом и невестой. Отметив, однако, что они ни разу не поцеловались.

Пегги устала, она знала, что поспать может позволить себе только до рассвета, а рассветет уже через пять часов. Но ее зоркий глаз не мог не подметить, как медленно приближалась к ней парочка. Они как будто не шли, а пятились. После такого приключения разве не должны усталые путники бегом бежать к теплой постели?

Пегги достаточно долго управляла гостиницей, чтобы знать все извивы ума и причуды сердца человеческого, и ей сразу стало ясно практически всё. Не в подробностях, разумеется, их она не знала, но суть поняла.

Юноше она дала бы года двадцать два – двадцать три. Он выглядел постарше, но она давно убедилась, что война прибавила мальчишкам три-четыре лишних года. Это выражалось в мелочах – складке у рта, поникшем плече.

Девочка же на вид приближалась к восемнадцати или недалеко от них ушла.

– Демобилизовались? – подмигнула она Арлану, оторвав чистый бланк.

Он опустил вещмешок на пол и покачал головой.

– Через два месяца. Мне надо быть на базе завтра в четыре… Если этот чертов поезд когда-нибудь поедет.

– Если вы торопитесь, есть поезд в 5:52 до Филадельфии. Там как раз успеете на «Двадцатый век», он прибывает на Центральный вокзал около десяти утра.

Он снова покачал головой. Никуда он не торопился. Она готова побиться об заклад.

– Тихий океан?

– Бирма.

– Да, там тоже было жарко. Фред, мой младший братишка… Он погиб на Окинаве. Ваше имя, пожалуйста? – резко сменила она тему, уткнувшись в бланк и ни на кого не глядя.

Время как будто растянулось под звяканье чашек и блюдец, которые убирал Таддеус.

– Ваше имя, – повторила хозяйка.

– Джонсон, – первой выдохнула Хэдли.

На неуловимо короткий миг ручка Пегги Милтон зависла. Что это было? Сомнение? Но уж никак не морального толка.

– Мистер… и миссис? – тихо уточнила она.

– Мистер и миссис Джонсон, – подтвердила Хэдли.

* * *

Арлан запер дверь. Они постояли немного, не двигаясь, не касаясь друг друга, просто переводили дыхание. Потом он помог ей снять пальто и муфту. Сам раздеваться не стал. Поставил вещмешок на пол и огляделся. Комната была большая, без изысков, обставленная старенькой, но до блеска начищенной мебелью. Квадратный платяной шкаф, восьмиугольный столик, наклонное зеркало, бюро, как на Юге, два обитых заново кресла.

– Хотите воспользоваться ванной? – спросил он.

Хэдли кивнула, крепко сжимая ручки сумочки и несессера. В ванной она ополоснула лицо, вытерлась и, похлопав по щекам, внимательно рассмотрела себя в зеркале.

Она еще могла покинуть эту комнату, спуститься и попросить у Пегги Милтон последний свободный номер. Но знала, что не сделает этого.

Она сняла чулки и платье, осталась в комбинации и, не сняв жемчужной нитки, накинула сверху кофточку. Распустила волосы, расчесала их и снова заколола. Больше делать было нечего, и она вернулась в комнату.

Арлан разулся и сидел одетый в одном из двух кресел. Его ноги лежали на втором, закинутые одна на другую, сверху было наброшено пальто. Глаза его были закрыты.

Хэдли на цыпочках прошла через комнату. Поколебавшись, сняла кофточку, сложила ее в изножье кровати и тихонько юркнула под одеяло.

К окну жалась непроглядно черная ночь.

* * *

Отбросив простыню и одеяла, она встала с кровати. День едва разбавил каплей молока чернила ночи. Хэдли подошла к окну. Нет, еще не светало, это было сияние снега. Она посмотрела на часы. Проспала она всего полчаса.

Арлан, раскинувшийся во сне поперек кресел, выглядел кубистическим нагромождением рук, ног и скомканного пальто.

Хэдли взяла с кровати одеяло и одну из подушек, накрыла большое разметавшееся тело и подсунула подушку под запрокинутую на спинку голову.

Вдруг она увидела, что он проснулся и смотрит на нее.

– Вам, наверно, ужасно неудобно так лежать, – прошептала она. – То есть и не лежать вовсе! Можно подумать, что вас выбросило с чертова колеса.

Он молчал.

– Мне так жаль, это всё из-за меня. Зря я ляпнула. Вам бы дали другой номер. И вы спали бы спокойно в настоящей кровати.

Арлан фыркнул и смешно наморщил нос.

– Я же спал с крокодилами, – напомнил он тихо. – Но вы не крокодил, поэтому я не спал.

– Послушайте…

Она задумалась, соображая, что хочет сказать.

– Это глупо. Ложитесь на кровать. Пусть один возьмет перину, другой одеяло.

Ноги Арлана оторвались от кресла, он выпрямился, сел и снова фыркнул.

– Мистер и миссис Джонсон, – произнес он вполголоса, двумя руками взъерошил волосы и прыснул со смеху: – Мистер и миссис Джонсон!

Он уже хохотал во всё горло. Ей тоже стало смешно.

– Ну ты даешь… Мистер и миссис Джонсон!

Он схватил край одеяла, чтобы заглушить душивший его смех. Она, хихикая, взялась за другой край и тоже зажала себе рот.

– Шшш. Мы разбудим Пегги.

– И всех пострадавших с «Бродвей Лимитед».

– Весь отель «Милтон»!

– Всю Фернес-Узловую!

Арлан накрыл голову подушкой и запищал голосом дамы в сырной шляпке:

– «Хилтон»? У них тут есть «Хилтон»?

Потом, пальцем нарисовав себе усы, пророкотал замогильным голосом:

– Меня зовут Джаспер Хамблдор. Я начальник этого вокзала!

Они корчились и задыхались от хохота. Это продолжалось довольно долго. Казалось бы, отсмеялись, но стоило посмотреть друг на друга, и снова обоих разбирал смех. Взгляд был подобен щекотке.

– Сядьте! – сказал он наконец. – Вот. Сюда. – И похлопал себя по коленям. – Сядьте, – еще раз выдохнул он едва слышно.

Она села и почти без колебаний обняла его одной рукой. Ее лицо склонилось к его лицу.

– Это правда ваша фамилия? Джонсон?

– Угу. А ваша?

– Бернстайн.

Ее пальцы ощутили мягкий ежик волос на его затылке.

– Привет, – прошептала она. – Привет, мистер Арлан Бернстайн.

– Привет, мисс Джонсон.

Ей показалось, будто свежий ветер ворвался в ее сердце, так вдруг стало легко.

– Почему вы это сказали? – спросил он.

– Что?

– Мистер и миссис Джонсон.

Хэдли не могла ответить, она сама не знала.

– Вы же еще не назвали мне вашу фамилию, – выдохнула она, когда его рука скользнула по ней от коленки к бедру.

Она смотрела на него. Было темно, но его глаза казались удивительно светлыми.

– Пудинг, – прошептала она.

Его пальцы обхватили ее затылок.

– Поцелуй меня, крокодильчик.

* * *

«Бродвей Лимитед», обычно прибывавший в 8:40 утра, гордо въехал на Пенсильванский вокзал с опозданием почти на семь часов. Такого еще не бывало.

Под шум, похожий на рокот прибоя, они оказались в море вокзальной толпы на платформе номер 17. Стэнли хлопнул Арлана по плечу.

– Мне еще надо зайти в Объединенные организации обслуживания. Встретимся в поезде?

Хэдли догадалась, что это был только предлог: сержанту Стэну Расселу хватило такта оставить их вдвоем. Она улыбнулась ему.

Подхватив чемодан Хэдли и закинув вещмешок на плечо, Арлан крепко сжал ее руку. Его экспресс уходил в 16:10. У них было сорок пять минут.

Вокзал был великаном; его лестницы – каменными колоссами; его залы – соборами. На эскалаторе Хэдли оступилась, Арлан подхватил ее. Она смутилась, пробормотала извинение, не сводя глаз с движущихся перил, словно не зная, можно ли им доверять. Она вдруг показалась Арлану очень маленькой и хрупкой.

– В первый раз так поднимаешься?

Хэдли, смеясь, кивнула. Наверху она вцепилась в его рукав и прыгнула, как прыгала в детстве через ручей. Они вошли под гигантский центральный свод. Он украдкой поцеловал ее волосы.

Поезда на Балтимор, гласила таблица со стрелкой. 15:27, напоминали висевшие под потолком черные часы.

В Нью-Йорке не было снегопада, но с моря дул ледяной ветер. Они пересекли стоянку автобусов «Грейхаунд», свернули к 33-й улице и укрылись от холода в кафе под названием «Пенси с небес» рядом с отелем «Пенсильвания».

Народу было много, но после вокзальной сутолоки кафе показалось им тихой гаванью. 15:32.

Арлан и Хэдли сели на диванчик напротив стенных часов, рядом с седой женщиной, которую отделяла от них плетеная корзинка, прикрытая шарфом с узором из зеленых ракушек. Они заказали кофе. Их седая соседка с трудом выпросталась из диванчика. На ее юбке из толстой шерсти залегли складки от долгого сидения. Она опустила монетку в красный с розовым музыкальный автомат. Когда зазвучала песня Don’t fall asleep, она вернулась на свое место и села перед стаканом вермута со смородиновым ликером, беззвучно подпевая.

Арлан достал из кармана блокнот, вырвал листок и быстро, но тщательно написал на нем несколько строк.

– Мой адрес в Нью-Йорке и номер телефона, по которому можно мне позвонить. Только не слишком поздно вечером, это телефон моей хозяйки-церберши. Я живу в Вест-Сайде. Мой корабль вернется в начале марта.

Он положил бумажку на скатерть и наклонился к Хэдли. Обхватил ладонями ее лицо, погладил волосы, уши, щеки.

– Я буду здесь, и… о Хэдли, Хэдли, – прошептал он пылко. – И ты тоже будешь здесь, моя любимая, правда?

Она закрыла глаза, поцеловала пальцы, ласкавшие ее губы, и тихо выдохнула:

– Да. Я буду здесь, Арлан.

Их соседка напевала всё громче, вторя музыкальному автомату:

Don’t fall asleep and dream you’re Gable

Don’t fall asleep, I’m young and able[77].

15:39. Арлан вырвал из блокнота еще один чистый листок и протянул его ей вместе с карандашом.

– Напиши свой адрес.

– Я не помню его наизусть, – замялась Хэдли. – Сейчас.

Она отыскала в сумочке записную книжку, переписала адрес и подвинула бумажку к нему, как раз когда принесли кофе.

– Эй, Миджет! – окликнула официантка даму с корзинкой. – Все сегодня продала?

Та покачала головой и пригубила вермут с ликером, не переставая напевать.

I’m a girl who knows what the love means[78].

– Пончики, – сказала официантка Арлану. – Подарок от заведения гостям в военной форме.

I don’t need Lubitsch when I do my love scene[79].

– Лучшие во всей округе, – добавила девушка.

Сдвинув в сторонку бумажки и сумочку, она протерла стол тряпкой, взяла с соседнего сахарницу и поставила ее перед ними вместе с тарелкой пончиков.

Потом, незаметно показав на старушку, похлопала себя по лбу.

– Эй, Миджет! Еще вермута?

Та кивнула, продолжая петь. Официантка ушла, и тут Миджет вдруг обратила на них внимание. Она приподняла шарф с ракушками, скрывавший корзинку. В ней лежали рядком несколько чахлых букетиков фиалок. Она долго выбирала и наконец протянула букетик через стол, рукавом опрокинув сумочку. Букетик подкатился к Хэдли. Старушка кивнула ей: это вам.

– Спасибо, мэм.

– Миджет.

Арлан нашарил в кармане мелочь, а Хэдли прикрепила фиалки к муфте. Крохотка взяла монетки и снова запела.

Forget the charm of Greta Garbo

And keep your mind on me[80].

Хэдли сложила листок с адресом Арлана и поспешно убрала его в сумочку, заложив между страницами записной книжки. Арлан спрятал ее адрес в бумажник.

Oh please please… don’t fall asleep[81].

15:48. Они не притронулись к пончикам, и стаканчики кофе были наполовину полны. Арлан оставил на столе полдоллара, и они вышли в январскую стужу, чтобы вернуться назад к Пенсильванскому вокзалу. У входа они укрылись за колонной, цоколь которой был выше их плеч. Справа и слева полноводной рекой колыхалась толпа.

Арлан распахнул пальто, и она прижалась к нему. Он поцеловал ее, и еще раз, и еще.

– Знаешь, кого я вспомнил? – прошептал он. – Роба.

– Большого любителя целоваться с девушками?

– Не появись этот гадкий мальчишка, я бы сделал это раньше.

– Что сделал?

– Поцеловал тебя.

– Ты не любишь детей?

– Обожаю. Я хочу четверых. Нас в семье пятеро.

Хэдли поморщилась.

– Ты думаешь, что предназначение женщины – сидеть дома, растить детей и гладить по голове мужа, когда он приходит усталый с работы?

– Я хочу, чтобы моя жена была счастлива, и, если ей для счастья нужно полребенка, пусть будет полребенка! Но, – добавил он, обняв ее крепче, – я непременно хочу, чтобы ты гладила меня по голове каждый день, любимая.

И он сам нежно погладил ее по голове, это было так приятно. Сладко пахли фиалки на муфте. Хэдли мысленно поклялась признаться ему, что она не просто библиотекарша, а еще и танцует. Потом, в письме. У нее еще будет время, а сейчас его у них не было.

Оба обернулись к часам. 16:00.

Они помчались вниз по большой лестнице, не отпуская друг друга, пробежали по крытой галерее под железными сводами, напоминавшими куски Эйфелевой башни. Последняя лестница – и они оказались у решетки перед выходом на перроны, в море военных форм. Громкоговоритель объявил номер пути.

Сердце Хэдли ухнуло в черную дыру. Она подняла к Арлану растерянное лицо. Он поцеловал ее среди других целующихся парочек. Молодая женщина в форме Красного Креста раздавала яблоки и открытки. С клочьями дыма летали слова, отдаваясь эхом: Как приедешь, сразу напиши, и еще Возвращайся скорее, и Думай о нас, и Не забудь забрать костюм из чистки…

– Две минуты! – рявкнул контролер у решетки.

Арлан лихорадочно расстегнул ремень вещмешка и достал тетрадь в бежевой обложке, с гнутыми-перегнутыми страницами, видно, она проделала с ним долгий путь. Он быстро заговорил:

– Возьми. Я оставляю ее тебе… Это рассказы, я писал их всю войну. Иногда в таких местах, что тебе и не снилось.

Чуть поколебавшись, она крепко прижала их к груди, Арлана и тетрадь. Это был настоящий подарок, прекраснейший в ее жизни. Какую честь он ей оказал.

– Я отдам ее тебе, когда ты вернешься, – пролепетала она, оробев от груза ответственности, и убрала тетрадь в сумочку.

– Я хочу, чтобы ты прочла, – сказал он. – Прошу тебя.

– Отправляемся! – взревел контролер. И засвистел в свисток.

– Я прочту.

– Доставь мне удовольствие.

Хэдли обняла его так крепко, что чуть не задушила.

– Всё, что ты хочешь.

Он приподнял ей пальцем подбородок, и его губы беззвучно выговорили слово. Она засмеялась, как захлебнулась.

– Пудинг, – прошептала она. – Пудинг. Пудинг.

Зажегся красный свет, задребезжал звонок. Контролер впустил опоздавших, решетка скользнула по рельсу и, щелкнув, закрылась. Хэдли увидела, как несется во весь опор по перрону вещмешок, как пританцовывает у дверцы Стэн. Арлан что-то прокричал ей с подножки. Она посылала воздушные поцелуи и махала рукой, пока поезд не скрылся из виду.

Тогда она подхватила чемодан и повернулась спиной к решетке. Вышла, оставив позади колонны и каменных орлов злого великана. У будки сапожника остановилась, чтобы проверить адрес пансиона в записной книжке. Пансион «Джибуле», 78-я улица. Прежде чем пойти дальше, она вдохнула запах фиалок.

На 7-й авеню, у киоска, из которого пахло горячей выпечкой, она остановилась перед мальчишкой, который продавал крендели, нанизанные на деревянные жердочки, и спросила его, как пройти на 78-ю улицу.

– Восток или Запад?

Хэдли заглянула в записную книжку. Подросток внимательно разглядывал ее от волос до туфель.

– Новенькая здесь, да?

– Это так заметно?

Он поднял глаза к небу и сплюнул жевательную резинку.

– Самую малость. Ну так? Восток или Запад?

– Запад.

– Можно было трамваем, но он туда больше не ходит, придется на метро.

– На метро? – повторила она, поморщившись. – Я еще не привыкла, боюсь заблудиться. А пешком дойти нельзя?

Мальчик присвистнул, показал на чемодан и пакеты.

– С этим-то? Садитесь лучше на автобус до Коламбуса, подъедете поближе. Остановка тут рядом, на 34-й. Эй, вы потеряли бумажку!

Хэдли и не заметила, как она выпала из сумочки. Адрес Арлана! Она поспешно подняла сложенный листок, сердце отчаянно забилось.

– О, спасибо… Это очень важная бумага.

– Записка от вашего милого?

Она улыбнулась, зажала бумажку в кулаке, спрятала кулак в муфту. Еще раз понюхала букетик.

– Как тебя зовут?

– Куп. Так вы не ответили.

– Нет, это не записка. Огромное спасибо, Куп.

Хэдли направилась к 34-й улице. В автобусе она поставила чемодан в проходе перед собой. Где, он сказал, он живет? В Вест-Сайде. Она достала бумажку из муфты и прочла адрес.

Перечитала еще раз, не понимая, в чём дело. Перевернула листок. На обороте ничего не было. Снова перевернула, прочла. Это не был адрес Арлана – это был адрес пансиона, куда она ехала. Написанный ее почерком. Это была та бумажка, на которой она записала свой собственный адрес для него.

Хэдли перелистала записную книжку, встряхнула ее над коленями. Никаких других бумаг в ней не было. Она поискала в муфте, в сумочке, порылась во внутренних кармашках… Наверно, он остался на столике в «Пенси с небес» вместе со стаканчиками кофе.

– Эй! – окликнул ее кондуктор, двигавшийся навстречу со своей машинкой. – С вас два дайма[82]. Опустите их сюда, в эту щель.

– Я выхожу, – сказала она.

– Вы сели, стало быть, платите.

Автобус как раз стоял, но выйти ей не удалось, надо было заплатить за билет. Глотая слезы отчаяния, она отыскала в сумочке двадцать центов и, едва дождавшись следующей остановки, кинулась прочь. Перед ней вздымался Нью-Йорк-таймс-билдинг. Волоча за собой чемодан, Хэдли побежала обратно.

Запыхавшись, она ворвалась в «Пенси с небес» и бросилась к официантке, которая долго не могла понять, чего от нее хотят и что за бумажка с адресом, так сбивчиво говорила Хэдли.

– Вспомните! Я была с солдатом. Вы еще угостили его пончиками…

– Солдата я помню. Такой хорошенький. Ваш жених?

– Да. Нет. Вы не находили бумажку с адресом? На столе? На полу?

– Я только заметила, что вы ничего не ели и почти не пили. Но бумажка? Нет. Я и убирала со стола, обязательно бы ее увидела.

Они вместе посмотрели под столом. На месте Миджет сидел мужчина и в одиночестве ел гамбургер. По просьбе Хэдли он приподнял свой поднос. Она обыскала большой кусок пола, подняла пару смятых бумажек – это были выброшенные клиентами счета.

Хэдли вышла на проспект с ощущением полной катастрофы.

– Поехали не в ту сторону? – окликнул ее мальчишка с брецелями.

– О Куп… А я не теряла здесь еще одну бумажку? Вместе с той?

– Из вашей записной книжки? Упала только одна, я видел.

Хэдли всё равно и здесь обыскала всё вокруг. Даже вернулась внутрь вокзала, проделала весь путь до решетки перед перроном, обошла будку сапожника. Хоть и знала, что это напрасный труд.

Она присела на мраморный парапет у эскалатора. В груди ныло.

Это, должно быть, случилось, когда официантка принесла кофе и пончики. Хэдли вспомнила, как она сдвинула обе бумажки в сторону, чтобы протереть стол тряпкой и поставить поднос.

Или потом, когда Миджет дала ей фиалки и опрокинула ее сумочку.

Как бы то ни было, бумажки перепутались. Хэдли поспешила спрятать свою, думая, что на ней Арлан написал свой адрес, а Арлан взял другую, думая, что она написала на ней свой.

Но получилось всё наоборот. Каждый унес собственный адрес.

– Вам помочь, мисс? – спросила женщина в черном, с веником и огромной шваброй.

Хэдли увидела рядом солдата, уснувшего на каменной лестнице, пилотка упала с его головы на вещмешок. Она покачала головой, поблагодарила женщину неживым голосом и ушла с чемоданом и пакетами.

1948. День благодарения и после

15

The Skeleton in the Closet[83]

Манхэттен ушла из пансиона, не позавтракав, задолго до назначенной встречи. Она обогнула Музей естественной истории и вошла в Центральный парк.

Вдоль озера она дошла до статуи Ганса Христиана Андерсена и, присев, стала смотреть на детей и белок. На ее взгляд, они были очень похожи. Их тонкие скрюченные пальчики одинаковыми движениями хватали всё и тащили к острым мордочкам. Неужели она в детстве тоже была белкой?

Манхэттен вышла из парка на 5-ю авеню и направилась к 43-й улице.

Она назвала на входе для актеров свое имя и поднялась по указанной ей железной лестнице, замедлив шаг наверху. Умершие актеры смотрели на нее из черных рамок на стене, и она чувствовала спиной их взгляды, пока шла к уборным.

У нужной двери уже ждала молодая девушка. Чуть постарше Манхэттен, хорошенькая и умопомрачительно элегантная – в бордовом жакете в мелкую клетку и красных лодочках с бархатными бантиками. Манхэттен поздоровалась. На двери уборной было написано белыми буквами «Ули Стайнер».

Девушка отошла попить воды из фонтанчика. Манхэттен она тоже предложила стакан.

– Хоуп Черчетт. Я приехала из Панксатони. Очень интересуюсь модой и театром. Я добилась этой встречи благодаря моему дяде, он знаком с управляющим театром «Адмирал».

Вежливо улыбнувшись, Манхэттен в свою очередь представилась. У нее вышло короче.

– Вы тоже знаете кого-то в театре? – поинтересовалась Хоуп Черчетт.

Когда Манхэттен ответила, что ровным счетом никого не знает, она явно успокоилась.

Дверь уборной открылась, и появилась моложавая женщина лет сорока. Ее рыжие волосы были собраны на макушке в пучок, похожий на маленький костер. Она впустила девушек. Лицо у нее было дружелюбное и приветливое.

– Ули? – позвала она. – Вот и наши кандидатки.

Манхэттен чуть отстала, пропустив Хоуп Черчетт вперед. Из-за ее спины она увидела, как повернулся на стуле Ули Стайнер. Дракон цвета бронзы на его халате точно вписался в рамку лампочек на зеркале уборной.

– Уиллоуби? – обратился он к рыжеволосой женщине. – Давайте выберем вместе, хорошо?

Взгляд его черных глаз едва скользнул по Манхэттен и надолго задержался на безупречной фигурке Хоуп Черчетт. Стоя в сторонке и прячась за очками, Манхэттен смогла без помех рассмотреть великого человека.

– Уиллоуби, – сказал он, – наша главная костюмерша. Ей и решать, с кем в дальнейшем работать.

Было, однако, очевидно, что не от одной Уиллоуби будет зависеть решение, Ули Стайнер тоже внесет свою лепту.

– Кто вы? – спросил он.

– Хоуп Черчетт.

– Манхэттен Балестреро.

Он рассмеялся звучным смехом актера и театральным жестом провел рукой по своей напомаженной шевелюре, не сдвинув с места ни одного волоска. Под тонкими, черными-пречерными усиками белели зубы – длинные, крепкие, хищные.

– Вы слышали, Уиллоуби?

Он потер ладони. Раздался сухой, резкий звук, словно зашуршала бумага.

– Меня не волнует, как вас зовут, будь вы хоть Хоуп Черчон, хоть Манхэттен Белеццо. Начнем сначала. Мисс, вошедшие сюда, кто вы есть на самом деле?

– Я выпускница Школы живописи Ширли Моретти, – затараторила Хоуп Черчетт. – Этим летом я стажировалась в «Сакс»[84], в отделе… э-э, хм, в общем… женских корсетов.

– О, – округлил он рот, вновь лениво поворачиваясь к зеркалу, в котором ему было лучше их видно – точнее, лучше видно гармоничное сложение мисс Черчетт, – я и не знал, что бывают мужские корсеты!

И актер, казалось, погрузился в глубокое раздумье. Манхэттен готова была поклясться, что он с трудом сдерживает смех.

– Я хочу сказать… – пробормотала в растерянности Хоуп Черчетт.

Отражение Ули Стайнера смотрело на нее, как смотрит взрослый кот на полугодовалого котенка. Рыжая Уиллоуби напомнила о себе тихим вздохом.

– Ули… – почти шепотом произнесла она с укоризной.

Он не обратил на нее внимания и продолжал с деланой и какой-то усталой любезностью:

– Итак. Кто же вы в точности, мисс?

– Девушка, желающая всей душой работать в волшебном мире театра! – нашлась Хоуп Черчетт, к которой вернулось красноречие, самообладание и все заученные штампы.

На лице Ули Стайнера проклюнулась улыбка, такая же тонкая, как его губы. Он внезапно развернулся к Манхэттен. Та напряглась. Впервые с тех пор, как они вошли, он обратил на нее внимание. Его зрачков было почти не видно в совершенно черных радужках.

– А вы? Вы кто?

Ее захлестнул самый настоящий гнев от этого комедиантства. И в то же время она удивилась, какое странное чутье побудило этого человека задать именно ей такой вопрос. Что бы с ним было, ответь она правду: «Я та девчонка, которой ты влепил затрещину у театра „Бижу“ четырнадцать лет назад»?

– Я не знаю, – сказала она вслух. – Но наверняка я кто-то, ведь вряд ли никто.

Ули Стайнер помолчал. В черных глазах внезапно искоркой блеснул интерес.

– Во всяком случае, этот кто-то застегнут на все пуговицы, – произнес он.

Она машинально потянулась к воротнику пальто, но вовремя опомнилась и заставила себя выдержать его взгляд. Он отвел глаза первым.

– Уиллоуби? Что вы думаете о наших юных соискательницах?

– То же, что и вы, полагаю, – спокойно ответила Уиллоуби.

Пока Уиллоуби в свою очередь расспрашивала Хоуп Черчетт, Манхэттен наблюдала за Стайнером, который тем временем открыл портсигар из красного дерева и слоновой кости. У него были большие, сильные руки, на запястье под рукавом курчавились густые волоски. Своей элегантностью он был обязан манере двигаться. Ули Стайнер вел непримиримую борьбу с мужланом в себе. Ей вспомнилось первое впечатление от его выхода на сцену вчера вечером: ощущение первобытной силы, обузданной смокингом.

Внезапно Манхэттен захотелось одного: пусть откроется дверь уборной – да поскорее! – и можно будет взять ноги в руки… И дверь уборной открылась.

Даже распахнулась, и вбежал долговязый молодой человек в очках, на вид лет двадцати. В руках у него был вчерашний номер «Бродвей спот».

– Ули! – воскликнул он. – Ты должен это прочесть!

Рукав раздраженно заколыхался пурпурным вибрато.

– Разреши тебе представить мисс Хоуп Черч и мисс…

– Черчетт, – воркующим голосом поправила Хоуп Черчетт.

– Как вам угодно, дорогая Хоуп, – прошелестел Стайнер. – Рубен Олсон, козел отпущения, мальчик для битья, по совместительству мой секретарь.

Он так и забыл представить Манхэттен. Вновь прибывший, ничуть не обидевшись на «козла отпущения» и «мальчика для битья», раскрыл газету на нужной странице и протянул ее Стайнеру.

– Прочти сам, – приказал актер, снова взмахнув рукавами.

Рубен Олсон замялся.

– Я не уверен, что эти дамы…

– «Бродвей спот» – не отчет Кинси[85], Рубен. К тому же ты так возбудил их любопытство, что, выйдя отсюда, они немедленно купят его и прочтут… Я имею в виду «Бродвей спот».

Улыбка Стайнера была всё такой же по-открыточному тонкой. Он от души забавлялся. Секретарь шумно вдохнул и начал читать.

– «Вчера вечером звезда Бродвея Ули Стайнер в спектакле „Доброй ночи, Бассингтон“ порадовал нас всеми гранями своего поистине колоссального таланта… бла-бла-бла…»

– Там так и написано «бла-бла-бла»? – равнодушно перебил его Стайнер.

Он открыл баночку кольдкрема и тщательно массировал свои широкие пальцы.

– Вот начинается самое интересное: «Жаль, что великий Ули Стайнер выбирает постановки авторов определенно неподходящей ему политической окраски. После пьес Бадда Шулберга и сталинистки Лилиан Хеллман теперь он играет у Томаса Б. Чамберса, известного своей социально опасной деятельностью в крайне левом Синдикате драматургов. Отсюда до вывода, что мистер Стайнер разделяет их склонность к коммунистической чуме, остается один шаг, и нам бы очень хотелось, чтобы он убедил нас этот шаг не делать».

Рубен Олсон с громким хлопком закрыл газету. Стайнер, закончив старательно массировать руки, завинтил крышечку кольдкрема и поднял голову. Он улыбался.

– Это ведь написал не Эддисон Де Витт, нет?

– Нет. Подписано «Уолтер Уинчелл».

– Тем лучше. Не люблю ссориться со старыми друзьями. Уинчелл… плевать я на него хотел.

– Это правда, мистер Стайнер? – вдруг спросила Хоуп Черчетт. – Вы… Вы?..

Ее красивый ротик отчасти утратил свой розовый цвет.

– …коммунист? – сказал он за нее и разразился громовым хохотом.

На несколько мгновений его ослепительные зубы заполонили всё зеркало.

Он встал, взял ее за руку и прильнул к ней долгим томным поцелуем.

– Прощайте, дорогая Хоуп… Я буду сожалеть о вас.

Девушка попятилась к двери.

– Балестреро, останьтесь, – сухо приказал Ули Стайнер.

Рубен Олсон открыл дверь. Хоуп Черчетт развернулась и вышла. Манхэттен успела увидеть, что она сдерживает слезы. Когда дверь закрылась, Стайнер, коротко переглянувшись с Уиллоуби, снова посмотрел на Манхэттен.

– Мы так ничего и не знаем о вас, Балестреро. Кроме того, что вы застегнуты на все пуговицы.

Манхэттен посмотрела ему прямо в глаза. Подняла руку и расстегнула верхнюю пуговицу.

– Мой отец привил мне вкус к театру, – сказала она ровным голосом. – Если он и был коммунистом, то никогда мне об этом не говорил, и мне это безразлично. К тому же мне нужны деньги, а их, говорят, надо зарабатывать.

Уиллоуби тихо усмехнулась. Секретарь шагнул в сторону, должно быть, чтобы лучше ее рассмотреть. Теперь и она хорошо его видела. У Рубена Олсона был некрасивый и подвижный рот. Взгляд его темных глаз оказался хитрее, чем можно было судить по голосу. Он похож на молодого Линкольна, подумалось ей. Умный, а что внутри, не поймешь.

– Можете приступить завтра?

– Конечно, – кивнула Манхэттен.

– Я попрошу Айрин Вайдт подготовить ваш контракт, – сказала Уиллоуби. – Это наш продюсер.

Манхэттен прекрасно знала, кто такая Айрин Вайдт. Рубен снова открыл дверь. Манхэттен протянула руку Уиллоуби, потом, поколебавшись, Стайнеру. Она опасалась поцелуя ручки. Но актеру хватило такта – или чутья – избавить ее от этого унижения, и он лишь пожал протянутую ему руку, как ей показалось, чуть насмешливо, но крепко. Что до Рубена Олсона, он ограничился лаконичным «до свидания».

Выйдя, она почти бегом поспешила за угол улицы. У оружейного магазина остановилась и прислонилась к витрине. Голова кружилась. До нее дошло, что только теперь она начала нормально дышать.

Она пересекла Таймс-сквер и направилась к Пенсильванскому вокзалу. Бегущая строка новостей мерцала в сером свете пасмурного дня на фасаде «Таймс»:

Дело Уиттекера Чемберса: знаменитый журналист, донесший Комиссии по антиамериканской деятельности на своего бывшего товарища Элджера Хисса, утверждает, что последний был также советским шпионом… Кинозвезда Джин Тирни госпитализирована в Голливуде с нервной депрессией…

На углу 33-й улицы Манхэттен замедлила шаг.

Хэдли в своем киоске отпускала пончики двум молодым морякам в белых формах. Манхэттен купила эспрессо в автомате у вокзала – Хэдли кофе не продавала – и вернулась к киоску. Подруга опустила веки, давая понять, что заметила ее. Манхэттен отошла в сторонку, дожидаясь, когда она освободится.

Хэдли с отсутствующим видом обваляла пончики в сахарной глазури. Когда моряки расплатились и отошли, Манхэттен облокотилась на край окошка.

– Дела у тебя, похоже, неважные…

Хэдли натянуто улыбнулась.

– Меня уволили из «Платинума». Мистер Тореска просто сказал, что… работы для троих недостаточно. Двух сигарет-гёрл вполне хватает. Я пришла последней, сама понимаешь.

Манхэттен поняла, что она лжет. По лицу Хэдли всегда можно было обо всём догадаться. Интересно, что она скрывала?

– Ванда дала мне адрес, где требуются такси-гёрлз[86]. Ten cents a dance…[87] – тихонько пропела она с горечью. – Тариф вырос вдвое со времен песни.

– Ты этого не сделаешь! – возмутилась ошеломленная Манхэттен. – Хэдли! Ты потрясающе танцуешь, гораздо лучше нас всех… как ни обидно мне в этом признаться! – добавила она с улыбкой. – Не станешь же ты губить свой талант, чтобы зарабатывать два дайма за танец.

Она вдруг осеклась: ей кое-что пришло в голову.

– Знаешь, я ухожу из «Подковы». Могу поговорить о тебе с Майком Ониеном, это наш хореограф. Ты заменишь меня в кордебалете, это мысль, а? Я скажу ему, что ты танцевала с Фредом Астером. Платят сорок пять долларов в неделю.

Хэдли отвлеклась, чтобы обслужить парня, который попросил содовую, размахивая бейсбольной сумкой. Когда он отошел, она ответила:

– Я не танцевала два с лишним года, Манхэттен. Какая теперь из меня танцовщица?

– Вернись в танцкласс, бери уроки. Поработаешь и всё наверстаешь.

– У меня нет времени. И денег тоже. Я сто лет не платила миссис Мерл. И няне. И Черити за то, что она сидит с Огденом. Я должна всем на свете.

Хэдли отвернулась и принялась резкими движениями колоть лед.

– Но ты-то, – спросила она, помолчав, – почему ты уходишь с работы? Не хватало, чтобы и ты бросила танцевать. – В ее голосе вдруг зазвучали суровые нотки. – Не бросишь?

– Ненадолго. Я слишком люблю это занятие. Сколько тебе нужно? – спросила Манхэттен, опустив ресницы.

Хэдли убрала бачок со льдом, протерла прилавок мокрой тряпкой.

– Ты очень добра. Но нет.

Из здания вокзала выплеснулась группа калифорнийских туристов, и дел у Хэдли прибавилось. Манхэттен допила кофе.

Насыпая толченый лед в стаканчики для калифорнийцев, Хэдли смотрела ей вслед, пока она не скрылась в толпе на перекрестке. Итак, девушка, танцевавшая с Фредом Астером, станет такси-гёрл… Она не решилась признаться Манхэттен, что выходит на работу уже сегодня вечером.

16. What is this Thing Called Love? (This Funny Thing Called Love…)[88]

Дорогая моя Розетта,

как быстро летит время, правда? Месяц моего испытательного срока давно прошел (я съел второй шоколадный треугольник), но я всё еще ничего не знаю о моем будущем в «Джибуле». Так что сижу тише воды ниже травы. Keep calm, play piano[89], и молчок.

Я рад, что ты обрела покой в Сент-Аннаиг-де-л’Анж, скажи только, откуда у тебя берутся силы вставать в половине пятого, ты ведь всегда просыпалась последней? Да еще идти на молитву! Не становись слишком серьезной, хорошо? Мне нравилось, как ты флиртовала напропалую со всеми мальчиками у нас на Птит-Экюри, вынуждая меня вешать лапшу на уши Жану и Жаку, пока тебя тискал в кино Поль или Пьер. О нет, не меняйся слишком, пожалуйста, моя Розетта!

Вот сейчас, когда я тебе пишу, дверь приоткрылась, и… угадай, кто вошел? № 5, песик Урсулы, одной из здешних девушек. Все говорят, что он воняет, а по-моему, просто пахнет собакой. Самый уютный запах, правда? У него только один недостаток: никогда не знаешь, с какой стороны к нему подступиться. Хочешь погладить его по голове, а это оказывается зад.

№ 5 часто заходил к Джослину. Урсулин песик был созданием тишайшим и добрейшим и проживал по большей части под мебелью. Шик была убеждена, что его использует ФБР и на нем наверняка установлены шпионские микрофоны. И то сказать, густая шерсть, висячие уши, хвост как прическа невесты на свадьбе – их было где спрятать.

Сейчас он лежал под письменным столом, у самых ног Джослина.

В Америке с начала ноября новый президент. Вообще-то всё тот же, мистер Гарри Трумэн. Но на этот раз он законно избран. Раньше-то он просто занял место после смерти мистера Рузвельта, потому что был вице-президентом.

Когда объявили результаты, видела бы ты, какая была буря восторга! Какое шествие на 5-й авеню! Люди дождем сыпали из окон конфетти и тысячи бумажных квадратиков, воздух был полон ими, мостовая покрыта, мы ступали как по мягкому матрасу. То-то рассердилась бы бабушка Симона: «А кому всё это убирать?»

С выборами еще вышла такая умора, ты не поверишь!

Крупная газета «Чикаго дейли трибьюн» раньше всех написала о победе мистера Дьюи, соперника от Республиканской партии… Утка! Представляешь себе? Вся страна теперь потешается над «Чикаго дейли трибьюн». В ее оправдание надо сказать, что в победу мистера Трумэна никто не верил. Его избрание стало сюрпризом для всех, даже для его близких друзей. Между нами говоря, американская избирательная система для меня такая же головоломка, как и их бейсбол, я до сих пор ничего не понял ни в тех, ни в других правилах. Да и в их странном футболе тоже.

Как я писал тебе в последнем письме, с утра я пианист на репетициях, а во второй половине дня студент. В Пенхалигоне есть кампус, там очень симпатично, на лужайках можно гулять, а в корпусах работают.

– Дневник ведут только примерные мальчики! У сорванцов на это нет времени.

Силас вошел через заднюю дверь, в руках у него был маленький радиоприемник «Зенит», который миссис Мерл обещала Джослину.

– Я пишу сестре.

– Ого! Красивая у тебя сестра?

– Да.

– Можно я ей тоже напишу?

– Она послушница в монастыре. Моя сестра хочет стать сестрой. Да, встретила Бога, а раньше зажигала только так.

– Бог такой же овощ, как все, моя матушка тоже много им пробавляется. Держи, вот твое радио. Послушаешь игру «Вдвое больше или ничего», вдруг да станешь миллионером. Напомни стребовать с тебя десять процентов комиссионных, если выиграешь. Я заменил лампу, приемник как новенький. Сколько ей лет?

– Кому?

– Твоей сестре.

– Как мне. Мы близнецы.

– Да ну? Близнецы? У тебя сестра-близняшка? Ну ты и скрытник. Вы похожи?

– Немного. У Роземонды светлые волосы и большие глаза, черные, бархатные. Как… как у коровы.

– У коров самые красивые глаза на свете, – серьезно согласился Силас. – Пожалуй, я и правда напишу твоей сестре.

Джослин почесал ручкой левое ухо.

– Мальчики вокруг нее всегда так и вились. Ж-ж-ж, ж-ж-ж! Слетались, как мухи на варенье. Или на корову. И вдруг она… выкинула кульбит. Я бы сказал…

Он поколебался, но не сказал ничего. Силас установил радио, но уходить явно не хотел.

– Хорошо живется во Франции? – спросил он ни с того ни с сего, да еще таким тоном, что Джослин даже растерялся.

– Ну… неплохо. Когда нет войны. А что?

– Хотел бы я посмотреть, как живется в стране, где черные могут есть в одних ресторанах с белыми.

Джослин задумался.

– Если есть чем платить, пожалуйста, нет проблем. Но только большинство черных там такие же бедные, как здесь, так что в ресторанах их редко встретишь.

– А я бы ходил. Я был бы богат. Спал бы с Жозефиной Бейкер.

Силас изящным движением фокусника прокатил свою шляпу от плеча к ладони.

– У тебя есть подружка, Дриззл? – спросил Джослин.

– Угу. Я от нее без ума. До нее в личной жизни у меня было что в желудке у козла. Хаос, чего там. Я думал: сделать девушку счастливой – это прекрасно… Но не оставлять же всех остальных несчастными? Ну и вот. Появилась она. А у тебя?

– Нет.

– Что – нет?

– Нет подружки. А чем она занимается?

– Кто? А… Она поет. Голос у нее… Так бы и слушал с утра до ночи. Она тоже, бывает… выкидывает кульбиты. Но что я могу поделать, она меня смешит. Джо, перед девушкой, которая смеется и может рассмешить тебя, устоять невозможно.

– А где она поет? Сводишь меня послушать?

По части двусмысленных взглядов Силас был мастером, но взгляд, который он метнул на Джослина в это мгновение, был самым двусмысленным из всех. Он прыснул, скрестив руки и прижав большой палец к губам, как, наверное, прыснул бы человек, севший на ежа.

– Может быть, – сказал он загадочно. – Когда-нибудь.

Силас включил радио, оно долго разогревалось и наконец выдало хрипловатую и пришепетывающую джазовую мелодию.

– А Космо? Про его личную жизнь ты знаешь?

– Он-то? – фыркнул Силас, крутя ручки приемника. – Космо не влюбляется, он гуляка, оранжевые губки меняет как перчатки. Слышишь пианино, дружище? Запомни, это Телониус Монк, и еще никто никогда так не играл. Послушай.

Джослин послушал.

– Как тебе? – спросил Силас.

– Заковыристо. Немного действует на нервы, если любишь Шопена, как люблю его я. Но впечатляет, не спорю.

Силас взъерошил ему волосы, расплывшись в улыбке.

– I love you, Frenchy[90]. Свожу тебя на днях его послушать в Минтонс Плейхаус.

Когда он ушел, Джослин вытер перо платочком-клинексом – гениальное изобретение! Хотя сморкаться в них он пока не решался… – и снова сел за письмо.

Музыка по радио кончилась, пошли новости. Джослин размял пальцы и заправил ручку чернилами. Чтобы не спеша обдумать, что писать дальше, он прибавил звук.

…Признав перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, что был коммунистом до 1938 года, знаменитый журналист из «Таймс» Уиттекер Чемберс выдает Элджера Хисса и обвиняет его в шпионаже в пользу СССР…

Джослин еще ни разу не упоминал в письмах Роземонде о своем знакомстве с Дидо и Просперо Беззеридес.

…эффект разорвавшейся бомбы. Шпион в лоне федеральной администрации! Элджер Хисс работал в Департаменте юстиции нашей страны, был вхож к президенту Рузвельту и имел доступ к международным досье высокой секретности. Обвиняемый категорически отрицает свою причастность к советской агентуре…

Как – ну как, скажите? – рассказать сестре, готовящейся принять постриг, что он слушал танго в гостях у девушки с конским хвостиком и в закатанных белых носочках, лакомился с ней горячими каштанами из газетного кулька, смотрел фильм про фигуристку, и в эти полтора часа их разделяли всего пять сантиметров, и что глаза у нее темные, как мед из Сент-Ильё? Как?

Он заходил сегодня к Беззеридесам.

Ему открыл Просперо с тонкой кисточкой в руках, с которой капала синяя краска.

Джослин надеялся, что его впустят.

– Дидо дома?

– Нет ее. Она же вице-председатель этой своей ассоциации, сам знаешь. Времени на нее тратит больше, чем если бы была Государственным секретарем по обороне страны. Я скажу ей, что ты заходил.

Джослин встряхнул ручку и склонился над письмом.

Представь себе, после Хэллоуина американцы отмечают еще один праздник, чтобы не скучать до Рождества: День благодарения. Это четвертый четверг ноября. Так что в прошлый четверг вечером весь пансион собрался за столом, и мы ели индейку, больше похожую на теленка (миссис Мерл, должно быть, поделилась с фермером своим удобрением для хризантем!). Даже старая мисс Артемисия снизошла и почтила нас своим присутствием! Когда я увидел, что птицу здесь подают с яблоками и вареньем, не сразу решился попробовать. Сладкое с соленым – довольно странно, правда? Тем более что варенье было из тыквы! Да-да, ты правильно прочла: из тыквы. Ты меня знаешь, я хорошо воспитан… Ну вот, сначала было непривычно, но оказалось… вкусно. Я подумал, что это сама Америка у меня перед глазами и во рту, такая вот страна, наполовину сладкая, наполовину соленая…

Сладкая, соленая и ни в чём не знающая меры. Индейка с теленка, хризантемы с гриву льва… Пантагрюэль не отказался бы перебраться сюда с берегов Луары и стать американским гражданином.

Джослин почувствовал, как забегали в руке мурашки. Он встал и пошел налить себе стакан воды, прислушиваясь к радио.

…Сенатор штата Калифорния мистер Ричард Никсон, член комиссии, заверил, что будет сделано всё, чтобы очистить Америку от коммунистической заразы. А теперь послушаем I’m in the Mood for Love, и с вами «Бриз», вентилятор, производящий меньше шума, чем муха. Бр-риз-з-з-з…

– Я не помешала, Джо?

Он чуть не выронил стакан.

– Я стучала, – принялась оправдываться Пейдж. – Ты не слышал, у тебя тут радио.

Джослин выключил приемник и улыбнулся девушке. Не ищет ли она опять, с кем бы порепетировать поцелуй? До него вдруг дошло, что после того памятного посещения театра в пижаме Пейдж перестала носить косы, которые так ей шли, укладывала волосы в пучок на затылке и выглядела с ним театрально и самодостаточно, как студентки в кампусе Пенхалигона.

– Мне нужна твоя помощь.

У нее был строгий вид в закрытом платье с длинными рукавами (правда, приятного рыжеватого цвета) с воротником и манжетами из искусственной норки. К счастью, канареечно-желтый пояс демонстрировал всему миру ее тонкую талию. Она прижимала к сердцу красный блокнот, а из-за уха торчал карандаш.

– Я решила возобновить уроки французского, я его учила в лицее, – начала она почему-то смущенно. – Я… не очень хорошо успевала. Впору удивляться, как вам, французам, удается выучить ваш язык.

– С трудом, – поддержал он шутку. – И зачастую плохо.

Отложив ручку, он прикрыл письмо сестре чистым листом.

– Я тут составила список, – продолжала Пейдж. – Не могу найти английские эквиваленты. Вот, зачитываю: «пописать в скрипку», «принять мочевой пузырь за фонарь», «прокатить на лодке».

Джослин вытаращил глаза и на всякий случай обратился к своему двуязычному словарю.

Полчаса прошли за дедукциями и индукциями, они сравнивали, предполагали, переводили. В конечном счете загадки Пейдж получили следующие английские разгадки: «пустить коту под хвост», «попасть пальцем в небо» и «водить за нос». Их это очень развеселило, и следующие полчаса они провели сидя на полу, в поисках новых выражений, делающих грамматику не такой скучной.

Наконец Пейдж закрыла блокнот, куда всё старательно записала.

– Огромное спасибо, Джо, – сказала она с удовлетворенным вздохом. – Это было здорово.

– Зачем тебе учить французский, Пейдж?

В его вопросе было многоточие, которого Пейдж не уловила.

– Это… может пригодиться, если придется играть во французских пьесах, ведь правда?

Ее глаза в крапинку подернулись дымкой невысказанной мысли.

– И только? – спросил Джослин, слегка задетый.

– И чтобы читать меню в дорогих ресторанах! – добавила она задорно, но задор был чуточку вымученный.

– Это всё из-за того человека? – тихо спросил он. – Того, что толкнул нас в тот вечер у театра, когда мы ждали остальных? Я видел, как он на тебя смотрел. Ты его знаешь?

Пейдж прижала к груди красный блокнот, сунула карандаш за ухо.

– Я уже не помню. Спасибо за помощь, Джо. Я хотела сказать Жослин, – поправилась она с французским выговором и коротким смешком. – Бай…

Ему показалось, что девушка вот-вот расплачется. Возможно, так и случилось, но Джослин этого не узнал: она поспешила покинуть его комнату.

Он вернулся на свое место и усадил перед собой Адель. Погладил всё это время прятавшегося под столом № 5 пальцами ног. Через пятьдесят минут ему надо было на лекцию по музыкальному анализу. Он перечитал письмо и решил, что оно закончено. Больше писать всё равно не хотелось. Он поставил в конце:

Обнимаю тебя и крепко целую. Поцелуй от меня всех, особенно маму.

Твой Жожо

Тут он услышал издалека телефонный звонок. Через тридцать секунд прибежала Черити и сообщила, что спрашивают его.

* * *

После урока французского Пейдж помчалась в театр Этель Берримор, где ее ожидало новое прослушивание. У входа она натолкнулась на ласковую пушистость норковой шубки и, посторонившись, узнала красавицу в розовом, которая показывалась в «Розалинде» в один день с ней. Они улыбнулись друг другу. Грейс тоже узнала ее.

– И вы пришли на «В ожидании бури»? – поинтересовалась Пейдж.

– От ворот поворот! – ответила та легко, без особого огорчения. – Меня отсеяли на первом туре. А как вы прошли «Розалинду»? Я провалилась.

– Я тоже. А ведь так верила в успех. Я даже не решилась признаться Манхэттен и Джо, помните, друзьям, которые пришли со мной в тот день.

– Молоденький француз, как же, помню! – очаровательно обрадовалась Грейс. – Мне кажется, – вернулась она к насущному, – что все театры теперь продвигают только этих новых из Актерской студии.

– Да, похоже, это общая тенденция в театре. Может быть, надо туда поступить…

– Да ну! Я предпочитаю старый добрый метод этому самому «Методу», – отмахнулась Грейс, сама грация. – По правде сказать, я думаю, что создана не столько для театра, сколько для экрана. Мой преподаватель в театральной школе всё время твердит мне, что у меня нет голоса.

– В кино вы будете королевой, я уверена, – сказала Пейдж совершенно искренне. – Вы такая чудесная, Грейс.

– Очень мило с вашей стороны. Вообще-то я подумываю о телевидении. Там снимают всё больше и хорошо платят, вы в курсе? Хотите пройти пробу? Им нужны люди.

Взгляд Пейдж, точно притянутый магнитом, то и дело возвращался к норке. Вдобавок на Грейс Келли был ослепительный браслет с изумрудами. В таких мехах и с таким украшением любая другая выглядела бы содержанкой. А на ней изумруды, казалось, хотели быть ее глазами.

– Я всё же хочу посвятить себя театру, – ответила Пейдж. – Но я подумаю. Вы тоже живете в пансионе?

– В «Барбизоне». Только с этим условием мне удалось убедить папу отпустить меня одну в Нью-Йорк!

«Барбизон». Роскошное гнездышко для американских девушек из высшего общества. Пейдж предпочла обойти молчанием почтенное имя «Джибуле».

– Заходите ко мне как-нибудь на днях! – пригласила ее Грейс, издевательски подражая гнусавому голосу Мэй Уэст. – Комнаты все в зеленых и розовых тонах. Вот увидите, у нас ужасно весело. Мальчики не допускаются… Так что, ясное дело, их туда как магнитом тянет.

Она рассмеялась, и смех ее был дивной музыкой. Пейдж до сих пор не замечала ее квадратного подбородка и тяжелой челюсти. За тонкими чертами этого мелкого изъяна не было видно. Ей подумалось, что под хрупкой и изысканной наружностью эта девушка напориста, как немецкий танк. Вот и Шик была той же закалки. Им суждено стать знаменитыми актрисами, возможно, даже звездами, в этом Пейдж не сомневалась ни на йоту.

Она с горечью поняла, что завидует. Как свежо и ярко было сказано «Очень мило с вашей стороны»! А это утонченно-комичное подражание Мэй Уэст!.. Они были ровесницами, но от такой девушки, как Грейс Келли, запросто мог потерять голову какой-нибудь Эддисон. В ней был лоск, в ней чувствовалась порода, она знала, как обращаться со столовыми приборами, и могла с одинаковым блеском поддержать беседу о ломтике мерлана и о новом фильме с Барбарой Стэнвик.

– Я навещу вас при случае, – жалко пролепетала Пейдж.

– Да, пожалуйста. Буду очень ждать. Мне пора, было очень приятно. Et haut les coeurs![91]

Она еще и говорила по-французски.

* * *

Прослушивание «В ожидании бури» отменили: через двадцать пять минут – когда до Пейдж еще не дошла очередь – короткое замыкание погрузило театр в полную темноту.

В половине третьего Пейдж вышла в обществе Люка, ее однокашника по театральной школе. Он всегда получал роли героев-любовников и носил подходящие к образу большие воротники нараспашку. Даже в дни, когда, как сегодня, Нью-Йорк продувал ледяной ветер.

– Очень кстати случилось это короткое замыкание, – весело сказал он, – я не выучил текст. Пойдем погреемся где-нибудь?

Люк был само очарование, с очаровательным юмором и очаровательными манерами. Мама Пейдж пришла бы от него в восторг. А Пейдж находила его неинтересным.

– Нет времени, – плоско сымпровизировала она.

Ежась от полярного холода, веявшего с реки, она повернула к Ист-Ривер, лицом к ветру, который тотчас выбил слезы из глаз и принес мучительное облегчение. В конце 40-й улицы Пейдж свернула, еще раз свернула и оказалась у маленького сквера, так хорошо ей знакомого. Она была в Тюдор-Сити. Сквер в эту холодную погоду был пуст, печален, погребен под ржавыми листьями.

Она подняла голову к тринадцати этажам Холден-билдинг, готического, замысловатого, так похожего на самого Эддисона Де Витта. Ее взгляд устремился на высокие окна на последнем этаже.

Внезапно от мысли, что он может выйти и застать ее здесь, Пейдж бросило в дрожь. Спрятав лицо в воротник, она побежала в сторону Лексингтон-авеню.

17

Alone Together[92]

Джослин проклинал Черити. И проклинал Дидо.

Его трясло от холода, на носу висела капля, а он забыл носовой платок. Украдкой он вытер нос рукавом, но капля тотчас же повисла снова.

К тому же перед глазами всё время маячил этот Джеффри, вокруг которого так и вились девушки из высшей школы «Эллери Тойфелл», и Дидо первая! Джеффри был председателем Ассоциации учеников «Эллери Тойфелл» «За свободу слова», а она – ее вице-председателем. Но до сих пор Дидо ни разу не упоминала его имени.

– Ты можешь прийти нас поддержать? – сразу взяла она его в оборот по телефону.

Он удивился. Даже не вопросу. А тому, как, оказывается, был счастлив услышать ее голос.

– Всё, что прикажешь, бобби-соксер, – радостно согласился он.

Злосчастная фраза… Перебор. Выпустивший на волю монстров.

– Нет времени объяснять, но встречаемся через двадцать минут у отеля «Вудворд». Спасибо, Джо!

– Где это? – крикнул он в трубку, но она уже отключилась.

Он пошел спросить миссис Мерл; она как раз удобряла свой сад, второй раз за эту неделю, и, несмотря на стремительно падающую температуру, хризантемы цвели пышным цветом. Ни дать ни взять грифоны из легенд.

– «Вудворд»? – переспросила она, поправив большим пальцем свою садовую шляпу. – Это на Бродвее, у 55-й улицы. Да, кстати, Джо… Насчет вашего испытательного срока… Я всё забываю с вами поговорить…

Момент она выбрала хуже некуда. Но…

– Да? – отозвался он.

Она рассмеялась и слегка покраснела.

– Будь только моя воля, никаких бы проблем, вы же знаете. Я так рада, что в этот дом вернулась музыка. Мы часто играли с Артемисией… Как давно это было…

– Да?.. – нетерпеливо повторил он.

– Артемисия еще не приняла решения, поэтому я не поговорила с вами раньше. Она хочет сначала… Хотела бы…

– Да? – вздохнул Джослин. – Миссис Мерл, вы меня уморите.

– Ее покер! – перешла она на шепот, покосившись на хризантемы, которые действительно склонились в их сторону, как будто прислушивались. – Она приглашает вас на ближайшую партию, которая состоится на днях.

По тому, как миссис Мерл это произнесла, он понял, что «она приглашает вас» определенно означало «она вам приказывает». Эта новость была катаклизмом, сбившим Джослина с ног. Старая карга сразу поймет, что он приврал, прихвастнул, что игрок из него никакой. Ведь он и сыграл-то в жизни всего пару жалких партий, с кузеном Вивианом и тремя одноклассниками, такими же дилетантами, как и он сам.

Какие последуют санкции? До сих пор он так радовался своей удаче, что даже не подумал прикрыть тылы.

Джослин вдруг понял, что мысль покинуть «Джибуле» ему невыносима. Он сглотнул и ответил, через силу улыбнувшись:

– Я буду.

– Только… э-э… – замялась миссис Мерл, дотронувшись до его руки. – Форма одежды требуется более корректная. Артемисия на этом настаивает.

– …

– Достаточно будет строгого костюма. Я одолжу вам галстук-бабочку Финлейсона. Моего покойного супруга, – поспешила она пояснить, увидев недоумение на его лице: он не знал, кто такой Финлейсон. – На деньги не играют! – крикнула она ему вслед, когда он уже мчался со всех ног на встречу с Дидо.

И вот, пряча руки в карманах дафлкота, Джослин пританцовывал на замерзших ногах перед отелем «Вудворд». Ассоциация «За свободу слова» учеников школы «Эллери Тойфелл» пришла поддержать драматурга Элину Берлинер, известную своими ангажированными пьесами, которая послезавтра должна была предстать перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности в Вашингтоне.

Джослин готов был тысячу раз обменять покер с Драконом на заседание комиссии.

Придя к «Вудворду», он сразу понял, что его позвали «для массовости». Трое членов того, что Дидо называла их «передовым отрядом», слегли с бронхитом и не пришли. Он был здесь, чтобы пополнить поредевшие ряды.

– Ты читал Берлинер? – поинтересовалась девушка в красном капоре.

– Нет, – ответил Джослин. – Хорошо пишет?

– До мурашек, – заверила она.

У нее были кривые, но очень белые зубы, а носик от холодного ветра подходил по цвету к капору.

– Француз? – спросила она.

– Пари-и, – сказал он.

– Эйфелева башня! – воскликнула девушка.

– И статуя Свободы! – не остался в долгу Джослин.

– Ронда, – представилась она, крепко стиснув его руку.

– Джо, – ответил он.

Она и не думала признавать себя побежденной.

– Джин Келли, когда делал первые шаги на Бродвее, – начала она вдохновенно, – жил в этом отеле. Занимал две комнаты с кухонькой.

– Повезло ему. А я живу в студии в подвале.

Ронда, неуверенно улыбнувшись, повернулась к нему спиной.

Их было в целом около дюжины, все с прибитыми к палкам плакатами: «Поддержим Элину Берлинер», «Нет допросам», «Нет доносам», «Свободу мысли Америке». Девушки теснились вокруг Джеффри, у которого к вороту свитера был приколот бейдж «Председатель».

Упомянутый председатель вдруг кинулся к Джослину, высоко подняв что-то вроде ризы из картона с вырезом для головы. Джеффри был высокий и худой, с меланхолично-длинной шеей, сумрачными бровями и по-женски пушистыми ресницами, в обрамлении которых глаза казались бархатными. Таких парней девушки находят красивыми. Джослин был вынужден признать, что он действительно красив.

– У тебя подходящий рост. Надень-ка это и встань у входа в отель, ладно? – сказал он Джослину и помог ему облачиться в картон.

Превратившись в сандвичмена с надписями спереди и сзади, Джослин послушно встал у входа в «Вудворд». Под картонным панцирем, по крайней мере, не так донимал ветер.

Тут Дидо наконец соизволила обратить на него внимание. Улыбка расплескала мед в ее глазах.

– Спасибо, что пришел, Джо, – сказала она и, понизив голос, воровато огляделась вокруг. – Видишь вон там типа с газетой? И еще одного в телефонной будке?

Она округлила губы и беззвучно выговорила: ФБР.

– Э-э… – выдавил из себя Джослин. – Кажется, твой отец говорил, что иностранный гражданин рискует… э-э… влипнуть в неприятности на таких митингах?

Дидо отмахнулась от вопроса, пожав плечами.

– Джеффри говорит, что в случае чего ты можешь попросить убежища в своем посольстве. Это французская территория. Там тебя не достанут. Ты это знал?

– Вот как? Э-э… нет, – пробормотал он. – А ты уверена, что эти типы из ФБР?

Она только прижала палец к губам и отошла со своим плакатом.

– Эй! – крикнул ей Джослин. – А как от посольства добраться до порта, чтобы сесть на корабль?

Но Дидо его не услышала.

Уличная толпа вдруг всколыхнулась. Метрах в двухстах со стороны 55-й улицы катилась черная волна.

Джослин окликнул Дидо громче. Она обернулась, увидела и оцепенела.

Он бросился бежать, срывая с себя картонную рясу, которая никак не хотела сниматься, – пришлось порвать ее и сбросить на асфальт, не замедляя бега.

Волна приближалась. Уже были видны палки, дубинки, биты, вздымавшиеся лесом мачт над армадой пиратских кораблей. Джослин схватил Дидо за руку.

– Нельзя здесь оставаться!

– Я остаюсь! – упиралась она.

В конце улицы со стороны авеню Америк взвыла полицейская сирена. Волна прибавила скорости и обрушилась на них, как девятый вал. Изо всех сил сжимая руку Дидо, Джослин потащил ее в противоположную сторону, к Бродвею.

– Я остаюсь, я тебе сказала! – повторила она, тяжело дыша, и оглянулась через плечо.

Где же остальные? Трое в коричневых фуражках, с бейсбольными битами в руках уже гнались за ними.

Джослин пригнулся, не сбавляя темпа, Дидо тоже. Перед самым перекрестком с Бродвеем, снова обернувшись и высматривая своих преследователей, они с разбегу налетели на пожарный гидрант. От кульбита перехватило дыхание, и оба оказались ничком на земле между «понтиаком» и продуктовым фургоном.

– Как ты? – спросил Джослин, с трудом поднимаясь.

– Замечательно, – отозвалась Дидо, вытаскивая рукав из водосточного желоба. – Осталась бы здесь на всю жизнь.

Он помог ей встать, подумав, что жить стало веселее, хоть согрелся наконец. Поднял упавший розовый берет, сунул его в карман. Три коричневые фуражки приближались.

Почти уткнувшись носом в задние дверцы фургона, Джослин заметил между ними щелку. Он просунул туда палец – не заперто!

– Скорее!

Они вскочили внутрь и захлопнули дверцы. Стало темным-темно.

– Кто эти парни? – спросил Джослин, переводя дыхание.

– Они устраивают облавы на комми. Громилы. Коричневые. Подонки. Пользуются моментом, отрываются вовсю. Где мы? – прошептала Дидо.

– Понятия не имею, а ты?

– Откуда мне знать? Куда ты, туда и я.

– Только никому об этом не говори. – Он рассмеялся. – Как тебе здесь?

– Не жарко.

Стужа в фургоне действительно стояла лютая, куда холоднее, чем на улице. Было то ли тесно, то ли загромождено, чем – не видно. Тянуло непривычным, но знакомым запахом ссадин на коленках.

Голоса их преследователей стали до жути близкими. Было слышно, как они стучат битами по земле, по стенам, простукивают машины.

– Ты уверен, Джек? – крикнул один. – Они были здесь?

Джослин и Дидо сидели, скрючившись, на корточках, как индийские божки, прижимаясь спиной к холодным мягким глыбам, свисавшим сверху. Вытянуть ноги было невозможно. Дидо заёрзала, ощупью пытаясь устроиться поудобнее.

– Ты сидишь на моих ребрах, – слабо запротестовал Джослин.

– Так это ты, Джо? – прошептала она, хихикнув.

– Сам не знаю.

– Прости, – сказала Дидо и попыталась отодвинуться.

– Уолдо! – кричал другой голос снаружи. – Они, верно, где-то здесь, под машинами!

Слышно было всё: преследователи заглядывали под каждую машину, совсем рядом. Стенка фургона заходила ходуном от удара. Биты служили им локаторами. Прутиками лозоходца. Джослина одолел смех, тотчас заглушенный тяжестью, придавившей его грудную клетку.

– Ты всё еще сидишь на моих ребрах, – тихо простонал он.

– Извини.

– Ничего. Просто у меня есть скверная привычка иногда дышать.

– Вот если бы, – проворчала Дидо и снова завозилась рядом, – парни были такими удобными, как старая добрая диванная подушка.

Да, если бы. Что-то мягкое, будто тающее растеклось по щеке Джослина. Где-то повыше голос Дидо воскликнул: «О, прости!» Он понял, что это ее груди нежно прижимались к его щеке, как два новорожденных ягненка. Его бросило в пот, несмотря на холод, от которого уже окоченели руки и ноги.

– Что ты там делаешь? – спросил он сдавленным голосом.

– Завязываю шнурки. На всякий случай, если опять придется бегать.

– Надо было надеть шпильки и вечернее платье, – глупо хихикнул Джослин.

Он сказал это для шумового фона. Иначе, он был уверен, Дидо услышала бы, как бухает молотом сердце, его сердце, которое, заходясь и колотясь о грудную клетку, рвалось наружу.

– Ничем не могу помочь, – сказала Дидо. – У меня только коричневая юбка и ботинки на шнурках.

– Каждому свой крест, – выдохнул он и возблагодарил небеса за темноту.

Короткий луч дневного света вспышкой прорезал непроглядную ночь в фургоне. Что-то упало к их ногам, и снова сгустилась тьма. Но в эту четверть секунды, когда дверцы приоткрылись, в их мозгу запечатлелась моментальная картинка содержимого фургона. Оба в панике отпрянули, и их пальцы переплелись, вцепившись друг в друга, точно испуганные эльфы.

И тут послышался металлический лязг.

– Нас заперли! – всполошился Джослин. – Давай кричать? Надо же выйти!

– Прямо в лапы тем паршивцам? Они нас ждут снаружи!

– Но здесь нельзя оставаться! – простонал он. – Ты видела, где мы находимся?

– Видела, – мрачно отозвалась Дидо. – Если у тебя есть спички или зажигалка, давай закатим барбекю. Только я не сообразила захватить с собой соль.

– А я не курю.

Он выпрямился, глубоко вдохнул и стал громко звать на помощь. Но услышать его никто не мог, потому что в эту минуту затарахтел мотор и холодильный фургон с мясом тронулся. Он был старенький и очень шумный.

С минуту они молчали, приуныв, потом Дидо попыталась приободриться:

– Оно и к лучшему. Нас увозят от охотников за головами.

И добавила уже менее оптимистично:

– Надеюсь только, что этот грузовик не должен доставить товар во Флориду. Заметь, Флорида – не самая неприятная перспектива, когда ты заперт в рефрижераторе.

Делать было нечего, только ждать, когда фургон остановится. Джослин достал из кармана берет, сейчас, правда, не розовый, а цвета тьмы.

Он вслепую протянул руку туда, откуда слышал дыхание Дидо. Коснулся ее носа, глаз, добрался до волос и нахлобучил на нее берет. Натолкнулся на ее локти, когда натягивал его поглубже на уши. Потом он поднял капюшон дафлкота и обхватил себя руками, мелко дрожа: бр-р-р…

Некоторое время они молча сидели рядом, коченея. Дидо била дрожь. Она энергично растерла ноги и расправила складки юбки, натянув ее до самых щиколоток.

– Трудно поверить, что мы на одной широте с Неаполем, – проворчал Джослин.

– Подожди, вот придет лето, – возразила она и попыталась улыбнуться (но это нелегко, когда стучишь зубами).

В сознании Джослина оформилась фраза, несколько слов, которые он, как полагается, семь раз обдумал, прежде чем произнести вслух, – и даже восемь.

– Закрой глаза, – сказал он. – Закрой глаза, Дидо Беззеридес, и представь, что мой дафлкот – это такая портативная Флорида, где ты можешь погреться.

Ответом сначала были только дрожь и стук зубов. Потом он услышал:

– Ты предлагаешь мне прижаться к тебе, Джо Бруйяр?

Тянуть резину она не стала и тотчас оказалась в его объятиях. Он чувствовал, как она мостилась, сворачиваясь клубочком под полами дафлкота, слышал, как дышала на пальцы, словно раздувая угли.

– Да, – прошептал он, – именно это я и хотел сказать, Дидо Беззеридес.

Он нарочно повторил ее имя полностью, с этой странной фамилией, из двух первых слогов которой получался на его языке поцелуй. И он снова и снова повторял ее про себя, пока фургон катил своей дорогой, и им в этой блаженной тесноте некуда было деваться от неловкой, но переполняющей счастьем близости.

– Хотела бы я знать, где сейчас остальные, – вздохнула Дидо. – Мы договорились, что в случае чего уходим внутрь отеля и оттуда звоним в полицию. Думаю, они так и сделали.

Фургон накренился на повороте, прижав их друг к другу еще теснее. Они не противились. Стук зубов стал реже. Джослин пристроил подбородок на край берета. Шерсть кололась.

– Это мне напомнило, как во время войны… – начал он.

– В Париже?

– Нет. Мы уехали в горы, там было безопасней. Папа был в плену в Германии, и мама осталась с нами пятерыми одна. Она боялась, что Париж будут бомбить, и увезла нас к Мамидо и Папидо, в Овернь. В Сент-Ильё.

– Это твои бабушка и дедушка?

– Да. Мы называем их так, потому что их зовут одинаково, Доминик и Доминика. Забавно, правда?

– Умора. Это далеко от Парижа?

– В самой середке страны. И в обычное-то время поездом ехать целый день. А мы тогда добирались четыре дня. Ты, может быть, знаешь, Франция была разделена надвое. На севере зона, оккупированная немцами, на юге так называемая свободная. Многие бежали из оккупированной зоны на юг. Некоторым потом удавалось добраться до Испании, Португалии и уехать оттуда в Соединенные Штаты или в Южную Америку.

– Синийтилле – где это? – спросила Дидо. – В свободной зоне?

– Сент-Ильё, – поправил Джослин. – И никакой он не синий.

Он несколько раз повторил название, но ей так и не удалось произнести его правильно.

– Да, в свободной зоне, – продолжил он свой рассказ. – Многие там прятали беженцев, особенно евреев. Я поначалу мало что понимал, мне было лет десять-одиннадцать. Но я чувствовал, догадывался, что есть тайны, вещи, о которых нельзя говорить…

Джослин пошевелил окоченевшими пальцами, встретил под пальто пальцы Дидо и, поколебавшись, взял ее руку в свою.

– У Мамидо и Папидо я просыпался каждую ночь. В один и тот же час. Открывал глаза, прислушивался, но в доме было тихо, и я снова засыпал. Вот только однажды я проснулся немного раньше… И увидел под дверью моей комнаты свет. Я встал, приоткрыл ее… Увидел бабушку со свечой и каких-то незнакомых людей. Они шли с чердака…

– Кто это был? – спросила Дидо, затаив дыхание.

– Наберись терпения, дай мне рассказать, как я хочу. Там был мужчина возраста моего отца. И трое детей. Два малыша и девочка – примерно моя ровесница.

– И ты в нее влюбился.

Джослин шумно выдохнул и сделал вид, что не будет рассказывать дальше.

– Ну расскажи! – затеребила его Дидо. – Кто были эти люди? Они прятались?

Джослину и самому до смерти хотелось продолжать, и он продолжил:

– Они ждали своей очереди, чтобы проводник из Сопротивления переправил их дальше на юг. Там он должен был передать их другому проводнику, и так далее, до самых Пиренеев. Ты знаешь, что такое Пиренеи?

– Пир неи? Понятия не имею.

– Это горы, по которым проходит граница с Испанией. В общем, путь им предстоял трудный, очень долгий и опасный. Вот только это я сейчас тебе рассказываю, а тогда ничего этого знать мне не полагалось. Утром я первым делом спросил Мамидо, что это за люди спускались ночью с нашего чердака… Она как раз ощипывала курицу и уронила ее на пол! Перья разлетелись, как будто подушка лопнула. Она даже не стала ни убирать, ни подметать, схватила меня двумя руками за щеки и зашептала: «Только никому об этом не говори. Никому, слышишь?» И я ничего не сказал. Ни слова. Даже моей сестре Роземонде. Ни одной живой душе. До того дня, когда…

Джослин вдруг осекся и стал принюхиваться.

– Точно… Вот оно что. Запах в этом фургоне как в Сент-Ильё. Мертвыми животными пахнет.

– До того дня, когда?..

– Это было много позже. Уже в мае. Однажды утром… Я вообще-то должен был быть в школе, но месье Валетт, сельский учитель, распустил нас по домам, потому что несколько учеников заболели ветрянкой. Мои младшие сестры учились в другом классе. А Эдит и Роземонда ушли к своей подруге Монике…

– Сколько же у тебя сестер?

– Четыре.

– Повезло тебе, – грустно вздохнула Дидо. – Вот бы я радовалась.

– Я тоже радуюсь… иногда. Эдит – старшая. За ней мы с Роземондой. Мы близнецы.

– Как? У тебя еще и близняшка есть?

– И младший братик. Он единственный родился после войны. Мама говорит, что Шарли – дитя мира, он не узнает, что такое война, и никогда не будет солдатом. Он сейчас делает первые шаги.

– Вот скрытник, – прошептала Дидо. – У тебя есть сестра-близняшка, а ты никогда о ней не говоришь…

То же самое сказал ему Силас. Почему они все думают, что он скрывает Роземонду? Разве похоже, что он ее стыдится? Он ведь гордился своей сестрой, своей прекрасной Роземондой. Она была его вторым «я», лучшим другом и верным товарищем. Хотя теперь он думал о ней с тайной болью, потому что двумя половинками им больше не быть. Что-то ушло и никогда не вернется.

– Ну? – снова поторопила его Дидо. – Дальше?

Джослин согнул и разогнул колено, выигрывая время, чтобы вернуться к своим баранам и собрать их в стадо.

– Ну вот, в тот майский день я вернулся из школы один, – продолжал он. – Дома никого не было, бабушка с дедушкой куда-то ушли. Я пошел на кухню сделать себе бутерброд. Там крутился наш кот Мистигри. Ну-ка скажи: Мис-ти-гри.

– Мистер Грей, – послушно повторила Дидо.

– Угу. Я дал Мистигри молока. И вот оборачиваюсь, чтобы убрать кувшин, и вдруг вижу ту девушку…

– Красавицу, в которую ты влюбился?

– Я не говорил, что она была красивая.

– Но ведь была?

– Да. Очень красивая. Но старая для меня. Лет тринадцать, не меньше.

– Ну и что? В четвертом классе начальной школы я по уши влюбилась в Томми Оберноти, а он был на семь месяцев младше меня.

Джослин фыркнул – пффф, – подняв глаза к небу, вернее к крыше фургона.

– Она думала, что одна в доме. Я тоже. Мы уставились друг на друга, остолбенев. Потом она развернулась и, ни слова не говоря, метнулась к лестнице. Мистигри догнал ее первым, на втором этаже. И там – угадай, кого я вижу? Двух малышей и отца. Тех самых, что были ночью. Они жались друг к дружке в чуланчике без окон, который Мамидо всегда запирала на ключ. Там было теснее, чем в этом фургоне. В комнате наверху когда-то устроили кабинет. Дверь была открыта настежь. Чтобы дышать, понимаешь? Мальчики сидели и вели себя на диво смирно для малышей. Как будто им сказали, что за дверью поджидает страшный серый волк. Да ведь так оно и было. Мир для них тогда обернулся Страшным Серым Волком. Отец учил их умножению. И знаешь что? Они не повторяли за ним, как попугаи. Нет. Он специально вырезал маленькие кораблики из разноцветной бумаги. Его звали Аттикус Фейдер. Замечательный человек, добрый, душевный. В прошлой жизни он был учителем математики и физики. У Аттикуса был настоящий талант, больше я таких не встречал: он мог объяснить самое трудное уравнение, самый сложный закон физики так, что сразу всё становилось понятно. С ним это было как игра, он будто фокусы показывал. Нет, ты представляешь? Вырезать разноцветные кораблики, чтобы учить таблицу умножения!

– Жаль, что я с ним незнакома, – произнесла Дидо мечтательно.

– До тех пор я был средним учеником. А благодаря ему полюбил учиться. Вот так. Каждый день после уроков я поднимался в чулан. Он сам сочинял для меня задачи и задавал их так, будто это были ребусы, игры, фокусы. Такое придумывал, я только диву давался. Еще он научил меня играть в шахматы. Это было здорово. И ему веселее, я видел.

– А девочка? Старая красавица, в которую ты влюбился?

– Ее звали Марианна.

Рев мотора стих. Оба вскинули головы. Но это был всего лишь светофор. Вскоре фургон покатил дальше.

– Он и правда едет во Флориду, – мрачно сказал Джослин.

Дидо тут же дала ему тычка.

– Не отвлекайся.

– Марианна играла на пианино. В нашем доме ей это запрещалось: чтобы никто не услышал. Она была очень несчастна, ей ужасно этого не хватало. Но со временем вся семья была посвящена в тайну, и тогда ее отец разрешил. Только с одним условием: я должен был находиться рядом с ней, когда она играла. Он сказал, что это НЕПРЕМЕННОЕ условие.

– Не понимаю, – пробормотала Дидо.

Джослин догадался, что она нахмурила брови. Ему ужасно захотелось потрогать ее лоб, чтобы в этом убедиться.

– Мы выработали стратегию, – объяснил он. – Если вдруг прохожий или гость поинтересуется, кто играет на пианино, Марианна должна быстро спрятаться в большой сундук, его специально поставили рядом, и пусть думают, будто за инструментом я один. Но этого ни разу не случилось. И потом, мы играли тихонько. Весь день Марианна ждала меня. Ждала, чтобы наконец-то поиграть на своем любимом пианино. Если я задерживался, она сердилась.

– Мальчикам нравится, когда девочки их ждут.

– Никогда я не слышал, чтобы так играли. Au clair de la lune[93] под ее пальцами – это было нечто, слеза прошибала.

– Оклей дела лун? – с трудом выговорила Дидо по-французски.

– Ты никогда не слышала?

Джослин напел ей первый куплет, единственный, который знал, – единственный, который знают все французские дети.

– А что это значит? – спросила она. – Нет, ладно, не надо. Расскажи лучше про ваш первый поцелуй с этой Марианной, может, я засну.

– Мы с ней никогда не целовались, глупая. Мы музыку играли, только музыку. В Париже меня с шести лет водили на уроки к мадемуазель Обуэн. Сущее наказание. Я там умирал от скуки, – вздохнул Джослин. – С Марианной было совсем другое дело… Она дала мне стимул. Я старался не отставать от нее, играть лучше. Мне было просто необходимо ее поразить. Музыка стала нашей общей страстью. Спортом, виртуозным и чертовски увлекательным. Марианной, кстати, ее назвали в знак благодарности. Потому что Франция приняла их[94], когда они бежали из Венгрии. У Марианны была мечта: стать знаменитой пианисткой и выступать с концертами во всех оперных театрах мира. Если бы не она, мне бы самому и в голову не пришло стать пианистом. Всё это продолжалось без малого год.

Джослин помолчал. Пальцы ног в ботинках превратились в ледышки, но двигаться не хотелось.

– У тебя ноги не мерзнут?

– Не знаю, – совсем тихо ответила Дидо. – Я их совсем не чувствую. Рассказывай дальше.

– Фейдеры всё лето ждали проводника. Но обстановка была непростая, диверсии, карательные меры… Местность прочесывали, повсюду были войска. Уйти не удалось. Потом, зимой, и вовсе стало невозможно. Зима в этих краях может стать настоящей западней. Был случай, один крестьянин много часов искал в метель дорогу к своей ферме, а два дня спустя его нашли мертвым под снегом, в тридцати метрах от дома… Представляешь?

Дидо промычала гм-гм и вздохнула.

– Аттикусу с детьми пришлось дожидаться весны. А я и думать забыл, я так привык, что они с нами… И вот однажды, в марте, они ушли. Исчезли. Я прихожу из школы – а чулан заперт. Мамидо сказала, что проводник увел их, это держали в тайне. Ну и… вот. Больше я их не видел.

Джослин опять надолго замолчал.

– В ту ночь, – продолжал он, – я не сомкнул глаз. Всё надеялся услышать их шаги, ждал света под дверью. Сейчас, – вздохнул он, – они, скорее всего, в Аргентине. Я нашел прощальную записку Марианны под крышкой пианино, и подпись Аттикуса там тоже была. Они уходили в спешке, жалели, что не смогли со мной попрощаться, писали, что обнимают меня, Марианна за всё благодарила. Только в прошлом году Папидо признался мне, что проводник взял их вместо другой семьи – она пряталась в амбаре в сорока километрах от нас, немцы нашли ее и расстреляли…

Голова Дидо тяжело скатилась на грудь Джослина, дыхание стало глубже.

– Эй! – встревожился он. – Спать нельзя! – И принялся энергично растирать ей руки. – Иначе замерзнешь насмерть!

– Ну и пусть, – сонно пробормотала она. – Мне будет хорошо.

Он в панике попытался выпрямиться… и в эту самую минуту грузовик затормозил. Это разбудило Дидо.

Оба сели, стукнувшись макушками о мягкую массу… Поспешно втянули головы в плечи.

Снова лязгнул замок. Дверцы распахнулись. Джослин и Дидо сощурили глаза, как разбуженные лисята в норе.

Поверх шерстяной куртки в красную и черную клетку на них смотрело мужское лицо, увенчанное мясницким колпаком ослепительной белизны, подчеркивавшей черноту глаз и такую же черную кожу.

– Ого! – воскликнула Дидо, к которой разом вернулась вся ее энергия. – Не пора ли слезть с этой карусели?

– Какого черта вы тут делали? – воскликнул мужчина. – Вы, часом, не дружки трех давешних громил? Тех, с битами?

– Нет-нет! – поспешно ответила она, вставая среди мясных туш и стараясь не смотреть на них. – Наоборот, они нас хотели взгреть.

Мясник смотрел, как она вылезает из фургона, с озадаченным выражением на круглом лице.

– Другого места не нашли, чтобы обжиматься и целоваться, – буркнул он.

– Мы не обжимались и не целовались, – с достоинством возразил Джослин. – Ваш грузовик был единственным убежищем нашей свободы слова. Огромное спасибо, что оставили его незапертым, – закончил он с широкой улыбкой.

Кивнув на прощание, они побежали к огням, светившимся метрах в ста.

– Хаустон-стрит, – определила Дидо. – Гринвич-Виллидж.

В этом квартале улицы были не такие ровные, кое-где кривые, дома более провинциальные; на окнах сушилось белье. После холодильной камеры температура казалась почти сносной, но восточный ветер скоро напомнил, что зима на пороге.

– Жаль, что здесь не Флорида, – вздохнула Дидо, потуже завязывая шарф.

Эта вскользь оброненная фраза повергла Джослина в бездну догадок. Что она имела в виду? Флориду-Флориду? Или дафлкот?.. Ну почему девушки всегда говорят загадками? Особенно о самом важном?

Они нашли магазинчик с дубовой барной стойкой в углу. Дверь закрылась, и тепло от угольной печки окутало их ласково, будто обнял старый дядюшка, вернувшись из Бразилии.

В баре было еще два человека. Мужчина, сидевший у стойки с саквояжем на коленях, пил эспрессо с таким блаженным выражением, будто это был старый коньяк. А на банкетке в дальнем углу клевала носом седая дама, тихонько напевая мотив, звучавший по радио. Они сели недалеко от нее и заказали какао.

Было тесно и плохо видно из-за пыли и мошек, круживших тучей вокруг плоской люстры, но место выглядело приветливым и уютным: пышущая жаром печка, штабели консервов с разноцветными этикетками, реклама на эмалированных табличках, банки фруктового компота и коробки с хлопьями, выстроившиеся, точно книги, на полках.

– Зря мы не захватили из грузовика баранью ножку, – заметил Джослин. – Был бы у нас полный обед.

Он чувствовал себя… как еще никогда себя не чувствовал. Голова, сердце, желудок, казалось, готовы были взорваться. Дидо сняла шарф и пальто в крупную клетку. Ее нос походил на редиску только что из холодильника (да ведь почти так оно и было) – розовый, влажный и холодный, так и хотелось его с хрустом съесть.

– Дидо… это уменьшительное, да?

– Да, – вздохнула она.

– А какое твое полное имя, Дидо?

– Ты не будешь смеяться?

– Обещаю.

– Теодора.

– Как византийская императрица?

– Ты знаешь? – удивилась она. – Это папина идея.

– Отличная идея. Теодора…

Почему он никогда не замечал родинку в левом углу ее лба? Это на розовом фоне берета он разглядел ее теперь? Или потому, что впервые видел Дидо в рамке из хлопьев и компотов?

Ему хотелось сказать ей еще… многое. Но в голове всё перемешалось, как в ранце у отстающего ученика.

Хозяин принес им какао. С блаженным вздохом Дидо сжала чашку двумя руками. На Джослина накатило жгучее – и донельзя авантюрное – желание обхватить ее ладони своими. Чтобы не рисковать, он отвернулся.

Взгляд его упал на корзинку, стоявшую на банкетке рядом с седой дамой. Шарф с узором из зеленых ракушек прикрывал ее содержимое. Старушка улыбнулась, не переставая напевать, сначала ему, потом стоявшему перед ней стакану вермута с черносмородиновым ликером. Вид у нее был, пожалуй, слегка придурковатый. Она покачивала головой в такт песне.

– Теодора, – снова заговорил он. – Я должен тебе сказать… много всего. Но я не знаю, с чего начать. Я хотел…

Хозяин прибавил громкость радио. Их соседка тоже повысила голос, ее пальцы выплясывали свинг на краю стола в ритме оркестра Арти Шоу. Джослин закусил губу и почувствовал на языке соленый пот.

What is this thing called looo-oove?

The funny thing called love?[95]

– Хорошо бы нам узнать друг друга получше, – вздохнул он.

– Рассказать друг другу свою жизнь? – улыбнулась Дидо с гримаской, чуть скосив глаза. – Ты это уже сделал.

– Нет… Конечно нет, – забормотал он, осекшись (и уже разочарованный ее несерьезным отношением).

Is there anybody who can solve this mystery-yyyy?

What is this thing called looo-oove?[96]

– Ты бы наверняка предпочла, – надулся он, – чтобы на моем месте был Джеффри.

– Ох, Джо! – выдохнула она в чашку какао. – Какой ты еще маленький!

– Хорошо ловится рыбка-бананка, – буркнул он.

– Что-что?

Джослин зажмурился. Он слишком много говорил, молол невесть что.

«Сейчас я открою глаза, – подумал он. – Через две секунды я их открою и, боже мой, если увижу на ее лице это издевательское выражение, которое так хорошо ей удается, когда… Я…»

Он открыл глаза.

Дидо Беззеридес не смеялась и не думала издеваться, она смотрела на него серьезно, с легким недоумением, как будто просто не понимая, о чём он толкует.

Tell me why should it make a fool of me-eee?

Whaa-aat is this thing called looove?[97]

Старушка с корзинкой вдруг задвигалась по банкетке по-крабьи с явным намерением сократить разделявшее их расстояние.

Корзинку она толкала перед собой.

– Фиалки? – предложила она, придвинувшись почти вплотную.

– Нет, – сказала Дидо.

Джослин отпил какао, поднял глаза на старушку и поставил чашку на стол, вдруг просияв.

– Да! – воскликнул он, лихорадочно порывшись в карманах, отыскал немного мелочи и купил букетик, который старушка сама приколола к розовому берету, достав, как фокусник, булавку из рукава.

– Спасибо, мэм, – поблагодарила Дидо.

– Миджет.

– Спасибо, Миджет, – сказал Джослин, шалея от благодарности.

А он еще назвал ее про себя придурковатой! Ведь, если бы не она, он не смог бы сделать Дидо подарок.

Песня кончилась. Старушка взяла корзинку, встала с банкетки, оставив на столе недопитый вермут с черносмородиновым ликером, и вышла. Помахав им рукой из-за стекла витрины, она скрылась в ночи.

– Очень миленько столько фиолетового на розовом, – буркнул хозяин, когда принес счет.

Щелкнув по берету, он удалился с хмурым видом.

Дидо улыбнулась Джослину.

– Я тебя слушаю, Джо. Ты говорил, что хочешь много мне…

Но он растерял все слова. Ранец закрылся, и было не добраться до мешанины плохого ученика.

– Уффф, – выдохнул он и полез в карман за бумажником. – Не обращай внимания. Я иногда такое ляпну…

18

Have You Got Any Castles, Baby?[98]

В три часа, в метро на обратном пути со 125-й улицы, Шик сказала себе, что если этот день будет продолжаться так же, как начался, то лучше всего ей выпить травяного чаю и лечь в постель.

Невезение преследовало ее с восьми утра, когда она приехала на профессиональный показ в пригороде Ньюарка. Шик сегодня встала на рассвете. Усилий это ей стоило нечеловеческих, если учесть, что вчера она танцевала (очень плохо) до глубокой ночи с наследником пробкового магната.

Показ проходил в большом шатре. Шик определили в секцию тостеров на пару с некой Пэтси.

Платили тридцать долларов за полдня; девушкам выдали коротенькие платьица с желтым корсажем, стразовые ожерелья и туфли на острых шпильках; в этой амуниции им полагалось рассказывать о демонстрирующихся товарах. Шик знала о тостерах не больше, чем о танках американской армии, но добросовестно проштудировала прилагавшуюся брошюру.

Потом… это были пять часов ада. Шатер, где поначалу стоял лютый холод, как в леднике, незаметно превратился в доменную печь, а торговые представители и прочие бизнесмены предпочитали щупать не электроприборы, а их попки. Улыбки были сальные, руки шкодливые, а реплики двусмысленные:

– Я раскалился добела от встречи с вами, мисс.

– Мисс, не поджаривайте меня на медленном огне…

– Я сгораю от ваших прекрасных глаз.

И так далее в том же духе. В час дня она, падая с ног и дрожа, получила свои тридцать долларов, переоделась в юбку и свитер, закуталась в теплое вигоневое пальто и отчалила, оставив Пэтси в одиночестве – та, бедняжка, подрядилась на полный день, – преисполненная ненависти к профессиональным показам.

По холодному и пустому Ньюарку она добралась до паромной переправы через Гудзон в конце 125-й улицы.

В «Джибуле» никого не было. Шик раздевалась, твердо решив лечь, когда зазвонил телефон. Пришлось спуститься и ответить. Это был Эрни Калкин. Пробковый наследник. Танцевал он плохо, а собеседником был таким, что челюсти сводило от зевоты, но после всей головной боли этого дня голос Эрни был как таблетка аспирина.

– Привет, Фелисити! – сказал он. – Я всё время думаю о вас. Не хотите сходить сегодня вечером в «Эль Морокко»?

Она пошла бы и в Бронкс, чего там. Но роскошный «Эль Морокко» был перспективой куда более радужной.

– Э-э… Фелисити?..

– Да?

– Наденьте ваше красное платье. Я обожаю красный цвет.

Шик повесила трубку с резко улучшившимся настроением, подумав, что успеет заскочить в салон красоты в отеле «Грейт Нортерн». Пусть тридцать долларов с показа послужат хорошему делу.

Она была уже одной ногой на лестнице, когда телефон опять зазвонил.

Это была Вэлли, ее агент.

– В каком состоянии твои волосы?

– Черные, чистые.

– Короткие?

– Вэлли! Ты же видела меня на прошлой неделе! Даже с чудо-удобрением миссис Мерл…

– Что?

– Ничего. Короткие, да.

– Приходи на Си-би-эс, студия D-bis. Девушка отпала в последний момент. Фотосессия для рекламы яичного шампуня. Прямо сейчас.

– Еду… А почему девушка отпала?

Но Вэлли уже повесила трубку. Шик вздохнула. Что ж, салон красоты подождет. Она зайдет туда позже, если фотосессия не слишком затянется…

* * *

Она затянулась на два часа. Два ада за один день… Шик хотелось уже не лечь в постель, а просто умереть.

– У вас найдется фен? – спокойно спросила она, когда всё закончилось.

Два часа в пеньюаре, сто раз окунать голову в таз с водой и снова поднимать, щелк-щелк, тараща глаза и улыбаясь под пенной шапкой, от которой щиплет веки. Она задумалась, не лучше ли были супы «Кэмпбелл». В тазу колыхались островки пены цвета взбесившейся креветки. Яичный шампунь? Не от розовой ли курочки яйца?

Фотограф, шикарный парень в шикарной футболке, пригласил ее в буфет. Она ответила, что ей не хочется ни есть, ни пить. Чистой воды ложь.

Когда она обсушилась и была уже одета, в пальто и перчатках, фотограф, по-прежнему шикарный, повторил свое приглашение. Если буфет ее не прельщает, можно пойти в «Чинчеринчи», это в двух шагах.

Шик хорошо представляла себе, каким может быть место под названием «Чинчеринчи». И каким будет продолжение вечера, представляла не хуже. А у нее так болели глаза…

– Почему другая девушка отпала? – поинтересовалась она в дверях.

– Э-э… Она была блондинкой, – неопределенно ответил фотограф.

– Ну и?..

– А шампунь ярко-розовый.

В коридорах Си-би-эс Шик отправилась на поиски зеркала, стекла, чего-нибудь, чтобы проверить, не осталось ли чужеродных розовых мазков на волосах… Пробковый наследник любил красный цвет. Но не взбесившуюся же креветку?

Она остановилась перед застекленной афишей фильма Notorious [99] и подошла ближе. Ткнулась носом прямо в нос Ингрид Бергман, прищурилась. Кажется, виден креветочный блик, вот здесь, на виске…

– Что вы ищете? – осведомилась какая-то услужливая дама, подойдя и прильнув ноздрями к носу Кэри Гранта.

– Вы видите? – спросила Шик.

– Ну… Вижу наши отражения. Что не так?

– Мои волосы розовые, как яйцо, да?

Дама смерила ее взглядом с головы до ног и удалилась, сложив губы куриной гузкой. Решительным шагом.

Шик шагнула в сторону, чтобы лучше себя рассмотреть. И тут в первое «О» слова Notorious, как в рамку, вписалось очкастое лицо. В следующую секунду еще одно лицо появилось в обрамлении второго «О». С торчавшим между ними, как клюв, «Т» всё вместе на миг показалось Шик чопорной совиной физиономией. Она повернулась и тихонько ахнула.

– Аллан Конигсберг! – радостно воскликнула она. – Опять прогуливаешь школу?

Рыжий взгляд юного Конигсберга засветился ликованием – если только может ликовать печальный кокер: это же надо, его узнали, да не кто-нибудь, а такая красивая девушка. С напомаженными волосами, в черном галстуке, он походил на тощего подросшего щенка после стрижки.

– Пришел после уроков помочь моему другу Уайти. Шик. Уайти. Вы незнакомы?

Шик поздоровалась с Уайти, щуря глаза, и не только из-за шампуня.

– Мы знакомы, – тихо сказал он с легкой улыбкой.

Она-то отлично его помнила.

– Да-да! – воскликнула она, выдержав продуманную паузу. – Это же вы летите на помощь сыновьям, чьи матери имеют обыкновение являться, э-э, не вовремя…

Молодой осветитель нес, как и в прошлый раз, кольца проводов на плече, электрическую батарею под мышкой, и улыбка у него была та же, добрая и рассеянная, и говорил он тем же безмятежным тоном, и так же казалось, будто он не здесь, а где-то очень далеко.

– Вы опять снимались в рекламе? – спросил Уайти.

– Фотографировалась. Я сегодня заработала шестьдесят долларов в аду. Не знаете ли вы рая неподалеку, где можно было бы выпить чего угодно, только погорячее?

– Расти? – обратился он к юному Конигсбергу. – Проводишь даму к украинцам? Я еще не закончил, надо убрать оборудование в подвал. Встретимся там.

– Пойдемте лучше вместе, – предложила Шик. – Мы вас подождем.

В подсобке, где хранилось электрическое оборудование, она сидела рядом с Алланом на огромных катушках медных проводов, пока Уайти занимался своими делами. Мальчишка достал откуда-то колоду карт.

– Выньте одну, мне не показывайте. Засуньте обратно и перетасуйте.

Она так и сделала. Он, в свою очередь, перетасовал колоду, состроил сосредоточенную мину и с победоносным видом показал трефового валета – ту самую карту, которую выбрала Шик.

– Браво! – воскликнула она. – Так ты хочешь стать фокусником?

– Я много кем хочу стать. Фокусником. Режиссером. Тарзаном. Спайдерменом. Кларнетистом. Писателем. Педикюрщиком. Шляпой Хамфри Богарта. Но жизнь слишком коротка.

Шик окликнула Уайти, открывавшего стенной шкаф.

– Этот малыш решительно всё в жизни понял.

– Расти – это голова, – отозвался тот, ставя на полку ящик с лампочками. – Его преимущество в том, что он может забавы ради строить из себя дурака.

– Моя кузина Хетти – живое доказательство того, что обратное невозможно ни при каких обстоятельствах, – парировал юный Конигсберг.

Шик рассмеялась, искоса поглядывая на Уайти, который подошел к ним. Парень был моложе, чем ей казалось, с удивительно мягким профилем.

– Твоя мама не будет волноваться, Конигсберг? – спросил он, вытирая руки.

– Мама пьет чай у сестры. Они обсуждают семейные дела. Я могу быть спокоен как минимум на три дня.

– Вы позволите? Я приму душ, это займет пять минут. Подождите меня наверху.

Они поднялись в мраморный холл. За стойкой блондинку с воротником из мертвой белки сменила другая блондинка, с воротником из не менее мертвого кролика.

– Он славный, – сказал Аллан Конигсберг.

– Кто?

– Мой друг Уайти. Его зовут Уайти за светлые волосы. А он называет меня Расти. За мои рыжие[100].

– Мальчик с зелеными волосами мог быть и рыжим, а?

– Вам нравятся рыжие?

– Лучший цвет волос на всём белом свете. И это тебе говорит не кто-нибудь, а девушка с розовыми волосами!

– Я же спросил, нравятся ли вам рыжие, а не рыжий цвет.

Он с лукавым видом посмотрел на короткие черные волосы Шик, дерзко завивавшиеся над ушами, и хихикнул.

– Надо же, правда. Видны розовые блики. Вам очень идет. Мы будем звать вас Пинки[101].

Появился Уайти. Он сменил рабочую блузу на темно-серый пиджак и пальто антрацитового цвета, на фоне которого его волосы казались еще светлее.

Троица направилась в «Украинскую чайную», богемное кафе, где полыхала жаром дровяная печь и фырчал большой самовар с черным чаем. Они уселись в кружок за столиком из красного дерева под бордовым потолком.

– Вы часто сюда заходите? – спросила Шик, повернувшись к Уайти.

Им принесли дымящиеся кружки и печенье из ржаной муки. Где-то фоном скрипка играла «Очи черные».

– Иногда, – ответил он. – Вечерами я чаще бываю у поляков, в «Полиш Фолк Холл». Там чай еще лучше. И подают его в стаканах. С рассолом.

Они молча прихлебывали чай. Шик проголодалась. Уплетая печенье, она подумала, что ей хорошо впервые за весь этот тяжелый день. И глаза больше не болели.

– Тебе, похоже, не нравится в реальном мире, юный Конигсберг, – сказала она, – но, согласись, где еще тебе подадут горячий чай, когда ты замерз, и печенье, когда проголодался?

Она повела плечами и с долгим блаженным вздохом сбросила пальто на спинку стула. Ей было тепло.

На миг она встретила бесцветный взгляд Уайти – и прочла в нем нечто такое, что ее смутило.

Он ее попросту не видел. Фелисити Пендергаст по прозвищу Шик не привыкла быть невидимкой в глазах мужчины.

– Ты ходил сегодня в кино? – спросила она юного Аллана, который, наоборот, не сводил с нее своих окуляров.

– У меня был урок кларнета. Зато вчера я посмотрел «Эту замечательную жизнь». Там Джеймс Стюарт…

Он принялся подробно пересказывать фильм.

– Вот было бы здорово, – заключил он, – если бы и нам на помощь, как в фильме, приходил ангел-хранитель. Он мог бы, например, усыпить мою маму на двое суток.

– Я не уверена, что хотела бы встретиться нос к носу с моим ангелом-хранителем, – сказала Шик. – Ведь это значило бы, что я умерла. Как твой Джеймс Стюарт в фильме.

– Он же воскрес. Кроме шуток, вы хотели бы стать бессмертной? Прикиньте, какой долг вы бы имели у вашей портнихи! К тому же, – добавил он, – проведи вы хоть один вечер у моего дяди, знали бы, что есть вещи хуже смерти.

Испарина покрыла его очки и серьезные глаза за ними. Шик расхохоталась.

– Да тебе надо писать репризы для радио или телевидения!

– У меня не одна тетрадь ими исписана.

Она повернулась к Уайти, тот по-прежнему молчал. От движения соскользнул ее шарф, открыв плечи. Впервые она увидела его улыбку, но смотрел он на часы.

– Уже поздно, Конигсберг, – сказал он. – Пора тебе двигаться в Бруклин, если не хочешь, чтобы твоя мама…

– Отсюда всего полчаса на метро до Мидвуда.

– Ой! – вскрикнула Шик и вытаращила глаза, взглянув на часы Уайти. – Уже очень поздно!

Пробковый наследник! «Эль Морокко»… Боже мой, боже, она же хотела подготовиться! Хоть бы ему понравились розовые волосы, вымыть их уже нет времени. Она оттолкнула стул. Уайти поднялся и помог ей надеть пальто.

– У вас свидание? – полюбопытствовал Аллан Конигсберг, игриво блеснув очками.

– У меня… бридж. С соседками по пансиону. Спасибо за чай.

– Хотел бы я быть шпионом, – вздохнул Аллан Конигсберг. – Джи-меном.

Он задержал ее пальцы в своей руке чуть дольше, чем следовало. Ладонь у него была горячая и влажная, что естественно для робкого и дерзкого мальчишки.

– Тебе пришлось бы глотать микрофильмы, – сказал Уайти, в свою очередь пожимая протянутую руку Шик. – Твой желудок стал бы похож на шестой этаж универмага «Мэйсис».

Его пожатие было коротким, но дружеским. Он не садился, пока Шик не отошла от столика. Покинув «Украинскую чайную», она устремилась в нью-йоркскую зиму.

* * *

Шик успела забыть, как плохо танцует Пробка. Она с тоской вспомнила Ромео Вивальди. Да, он дарил рожки для обуви, зато знал, что такое свинг.

Она ушла с танцпола и рухнула, как могла грациозно, на полосатый диванчик «Эль Морокко». Пробка – он же Эрни Калкин – протянул ей бокал белого вина. Шик покачала головой.

– Я несовершеннолетняя, – напомнила она. – Не хочу скомпрометировать это историческое заведение.

Он прыснул. У него была одна удивительная особенность: когда он смеялся, все его волосы волнообразно двигались от лба к затылку. Тот же феномен проявлялся и когда Эрни размышлял, только это случалось реже. Пробка был недурен собой – для тех, кому по вкусу типаж Джека Карсона. Он выглядел лет на тридцать, а было ему всего двадцать один.

Два кубинца в смокингах исступленно извивались посреди танцпола, закружив своих партнерш в симметричном экстазе.

Пробка выпил свой бокал и оглянулся на них через плечо.

– Что такое есть у этих латиносов, чего у нас нет? – вздохнул он.

– Диктатуры.

Шевелюра так и заходила ходуном, Шик не могла оторвать от нее глаз.

– Фелисити, – сказал Эрни Калкин и положил свою лапищу на ее тонкое запястье. – Дорогая Фелисити… Вы не хотите пойти в какое-нибудь местечко поспокойнее?

«Да, – подумала Шик про себя. – Без вас».

– Нет, – ответила она вслух, – мне очень нравится в «Эль Морокко».

– Вы сегодня не так веселы, как обычно… или это мне кажется?

Ему не казалось. Это был закономерный конец неудачного дня. Почти неудачного.

– Мне сегодня крепко досталось. Простите, Проб… Эрни.

Кубинцы закончили. Пробка склонился перед ней.

– Вы подарите мне следующий танец?

– Почему бы нет, что мне терять?

К счастью, следующим оказалась конга, достаточно было встать в цепочку с остальными танцующими. Ноги Пробки, слава богу, оставались позади. Когда они вернулись к столику, Шик выпила один за другим два бокала. Пищевод ее пошел в штопор. Хорошо, что этого никому не было видно.

– Если моя голова лопнет, – сказала она Пробке, – вы меня опознаете?

Шевелюра заколыхалась, как бамбуковый лес под тайфуном.

– Вы такая забавная, Фелисити! Я вас обожаю.

– Вы бы лучше предложили мне что-нибудь поесть, Проб… Эрни. Я очень проголодалась.

– Но… пять минут назад вы говорили, что не сможете проглотить ни крошки.

– Это было десять минут назад. Не пять. А теперь я голодна.

Он сделал знак метрдотелю, и тот поспешно поднес меню.

Какое-то время ей было совсем хорошо… пока она не услышала, как Пробка заказывает отбивную с кровью. Перед глазами вдруг растекся красный сок из банок «Кэмпбелл» в студии Си-би-эс.

– Позвольте, – пробормотала Шик, вскакивая. – Мне надо… попудриться.

Она промчалась через весь зал, чуть не сбила с ног «мадам пи-пи», оттиравшую до блеска мраморные раковины; извинившись, заперлась в кабинке, и ее вырвало.

Когда она вернулась к столику добрых четверть часа спустя, Пробка при виде ее помрачнел.

– Вы очень бледны.

– Боюсь, мне лучше уйти, я, кажется, подхватила грипп.

Под лазурным козырьком «Эль Морокко» холодный воздух отчасти вернул ей краски. Он вызвался проводить ее до пансиона. Шик удержала его за локоть и покачала головой.

– Огромное спасибо, Эрни, я лучше одна.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, она опередила его и наскоро чмокнула в щеку.

– Спасибо за всё. Всего хорошего, Эрни.

Швейцар уже подозвал такси, она села. Эрни дал шоферу банкноту и просунул голову в открытую дверцу.

– Вы не сказали «прощайте», – заметил он. – Полагаю, это значит, что мы еще увидимся.

– Я никогда не говорю «прощайте», – устало ответила Шик, натягивая на ноги красные складки платья.

– До свидания, Фелисити… Я вас очень люблю.

Дверца захлопнулась. Она забилась в уголок сиденья; хотелось плакать, то ли от облегчения, то ли…

– Ну? – нетерпеливо обернулся к ней шофер. – Я вас тоже очень люблю и полюблю еще больше, если вы скажете мне, куда ехать!

Она колебалась лишь долю секунды.

– Вы знаете, где находится «Полиш Фолк Холл»?

19

Mister Gentle and Mister Cool[102]

Человека, открывшего дверь, Джослин никогда прежде не видел.

– Добрый вечер, я пришел…

– Я знаю, зачем вы пришли, – ответил незнакомец с тягучим итальянским акцентом, приоткрыв в улыбке золотые зубы.

Его волосы, подстриженные мыском на затылке, блестели от помады. На нем был альпаковый[103] костюм в тонкую полоску и галстук – тоже бабочка. Темно-синий. Галстук Джослина (с гибискусами), некогда принадлежавший покойному Финлейсону Мерлу, натирал подбородок. Он не посмел отклонить предложение миссис Мерл, но, повязав его и посмотревшись в зеркало, показался себе флаконом духов, перевязанным подарочной ленточкой с бантом.

– Северио Эрколано, – представился итальянец.

– Джо Бруйяр, – ответил Джослин, поразившись, до чего человек может соответствовать расхожему представлению о мафиози.

Он не был в личных покоях Артемисии с того вечера, когда явился в «Джибуле» с поезда, с чемоданом и сундуком. Чьи-то энергичные руки отодвинули кресла, столики и прочую громоздкую мебель к стенам. Комната походила на Красное море, расступившееся перед Моисеем. Посередине, вокруг раздвинутого стола, уже сидели гости. При виде Джослина Силас, по своему обыкновению, затейливо пошевелил бровями.

– Мы тебя ждали, Джо.

Силас выглядел шикарно в шелковом галстуке и сдвинутой на лоб фетровой шляпе, а широкий пиджак джазмена сидел на нем невероятно элегантно. Напротив него царственного вида женщина, вся в белых шелестящих оборках, с орхидеей в высокой прическе, затягивалась сигаретой через мундштук.

– Истер Уитти! – воскликнул Джослин. – Вы великолепны!

– Есть в жизни три момента, когда вы обязаны быть красивым, – заявила она торжественно. – На своей свадьбе. На своих похоронах. И когда вам готова улыбнуться фортуна.

– И когда позируешь фотографу! – добавил мужчина с золотыми зубами.

– В нашем с тобой возрасте, Эрко, – осадила его Артемисия, – чаще приходится позировать перед рентгеновским аппаратом, чем перед фотографическим.

Джослину пришлось долго всматриваться, прежде чем он убедился, что перед ним действительно Артемисия. Она сияла, как комета на темном небе. Драгоценности буквально облепили ее шею, уши, руки, точно железные опилки магнит, поверх сари из ярко-красной парчи перепутались шелковые шали, на руках алели митенки; накладные ресницы были гуще чертополоха. Она курила сигариллу.

– Полно, Митци, – ответил ей Северио своим бархатистым голосом. – Весна за этим столом – ты.

– Очень старая весна, скупая и подозрительная, – буркнула она.

– Выходи за меня замуж, – проворковал он. – Я сделаю тебя кинозвездой. Я знаком с Луисом Б. Майером.

Истер Уитти прыснула в кружевные воланы. Артемисия устремила едкий, как серная кислота, взгляд на Джослина.

– Молодому человеку с клумбой на шее, похоже, не терпится поиграть… Давайте начнем. Стад-покер, всех устраивает?

Силас подмигнул Джослину, и тот сел рядом с ним.

– Кто сдает?

– Эрко, как обычно.

Истер Уитти встала и открыла какую-то коробку. В ней оказалось множество маленьких шоколадок, завернутых в разноцветную фольгу. Она достала часть и разложила рядами по цветам в середине стола.

– Золотая стоит сто доларов, серебряная пятьдесят, красная двадцать, синяя десять долларов, – объявил Северио Эрколано, как будто перечислял марки духов или дорогих ликеров.

– Вы как будто не в своей тарелке, Little Джо, – заметила Артемисия, зажав сигариллу в уголке рта. – Вы не любите шоколад? Вам еще повезло. Раньше мы ставили корнфлекс или попкорн. Или это ваша съемная клумба вам мешает?

Джослин завертел шеей. Старая лиса видела его насквозь. Галстук покойного Финлейсона огнем жег ему адамово яблоко.

Северио Эрколано понюхал колоду карт и принялся тасовать их с головокружительной быстротой. Между его виртуозными пальцами, в движениях которых не осталось ничего томного, карты шелестели, как крылья голубей, схлопывались уголками со звуками поцелуев. Этому типу на пианино бы играть, мысленно отметил Джослин, закусив губу. Его стоило остерегаться.

Первую партию выиграл Силас. Вторую Эрколано.

– Вы умеете играть на пианино? – ни с того ни с сего спросил Джослин итальянца в конце очередной партии.

Партии следовали одна за другой уже второй час. Джослин всё время проигрывал. У него осталось только три шоколадки, две красных и синяя. Пятьдесят долларов. Северио, раздавая прикуп, ласково улыбнулся ему.

– Две дамы. Валет на короля. Я играю только O sole mio на концертине моей бабушки Джельсомины. Мир праху твоему, Nonna[104]. Десятка, флеш.

Силас усмехнулся себе под нос. Вдруг дверь комнаты, бесшумно скользнув, открылась. Появился № 5, а за ним маячила фигурка в синем свитерке. Джослин, сидевший лицом к двери, первым увидел, как они засеменили к столу.

– Огден! – воскликнул он полушепотом. – Откуда ты взялся?

– Виу шапаю, – залопотал мальчик, дернув собаку за ухо.

– Что ты здесь делаешь, малыш? – всполошилась, обернувшись, Истер Уитти. – Тебе давно пора спать!

– Несовершеннолетние в игорные дома не допускаются! – фыркнула Артемисия и, ворча, загасила сигариллу.

– Я тоже несовершеннолетний, – напомнил Джослин.

Истер Уитти хотела взять малыша на руки, но он, поелозив по оборкам, скатился, как с горки, на пол.

– Он, верно, улизнул от Черити, – вздохнул Силас. – Продолжим партию?

– Масичон ляля глюкглюк, – сказал Огден, карабкаясь на колено Джослина.

– Глю-ук глю-ук? – повторил Эрколано. – Этот мальчуган может принести нам buona fortuna…[105] или, наоборот, неудачу.

Огден поднял ручонку и сгреб со стола стодолларовую золотую шоколадку, развернул ее и как ни в чем не бывало сунул в рот. Потом, уютно устроившись на руках у Джослина, стал заглядывать в его карты. № 5 тоже, судя по всему, метил на теплое местечко на коленях, но Джослин остановил нашествие, похлопав по тому месту, где, как ему казалось, была голова. Песик покладисто улегся на его правый ботинок. Артемисия закурила новую сигариллу.

– Вы хотите убить ребенка, прокоптив его маленькие легкие? – возмутился Силас.

– Его никто не приглашал, – невозмутимо ответила старуха. – Ты помнишь, Эрко? Покер на Таймс-сквер в 1945-м? В тот день мы ждали, когда светящаяся строка на фасаде «Таймс» сообщит о капитуляции Германии, помнишь? Я повышаю, еще двадцать. Десять тысяч человек стояли, задрав головы, на Таймс-сквер! Мы сыграли пятнадцать партий, чтобы скоротать время.

– Я помню, Митци, – кивнул Эрколано. – Я пас.

– Мы наказали на тридцать долларов того типа, что загримировался под побежденного Гитлера, – продолжала она. – Он нарисовал себе раны красной помадой и забинтовал голову. А потом мы все вместе с ним поднялись на крышу отеля «Астор» и бросали оттуда конфетти.

– Еще двадцать, – сказала Истер Уитти, делая ставку. – А ты, Силас?

– Пас.

– А я, – тоже пустилась в воспоминания Истер Уитти, – лучшую партию в покер сыграла во время беспорядков в 43-м. В Гарлеме. Последнее слово за копами не осталось, нет. У одного, наверно, до сих пор сохранился на правой ляжке отпечаток от моего ящика со свеклой. Вы тоже ставите, мистер Джо?

– А цену на билет в метро нам всё равно в этом году повысили с пяти центов аж до десяти! – проворчал Силас. – Джо? Ты не ответил.

– Я ставлю, – сказал Джослин, надеясь, что его голос не дрожит.

Он сглотнул. В сотый раз заглянул в свои карты, не смея поверить во внезапную удачу. Почти все одной масти. Почти флеш. Знать бы, что там у Артемисии и Истер Уитти… Прикорнув у него на коленях, Огден уже спал. Глю-ук, подумал Джослин. Buona fortuna. Не подведи, Огден, ну пожалуйста.

– Но самую лучшую партию, – снова заговорила Артемисия, – мы сыграли против тех нацистов на 86-й улице. Ты помнишь, Эрко? Как мы их разгромили с твоими друзьями-сицилийцами из Хобокена?

– Я помню, Митци.

Она закурила новую сигариллу, прикрыв глаза-угли.

– В октябре 39-го. Через месяц после того, как френчи и инглиши объявили войну, фашисты из Бунда маршировали по 86-й Восточной! Флаги, свастики, а шуму-то, шуму! Они выезжали в летние арийские лагеря в Коннектикут, устраивали митинги в казино Йорквилла. А уж что учинили в Мэдисон-сквер-гарден в феврале… Я еще повышаю. Двадцать. Ты помнишь, Эрко?

– Я помню, Митци.

– Как бишь его звали, их вождя? Того, что был рабочим на конвейере у Форда и вдруг стал в одночасье представителем фюрера в Нью-Йорке? Еще одну, Эрко.

– Семерка на даму. Кюн, Фриц Кюн. Пара девяток. Его звали Фриц Кюн. По вечерам он тайком ходил слушать музыку вырожденцев в Свинг-клуб. Валет, стрит-флеш.

– А вы что делаете, Little Джо? – ласково прошелестела Артемисия, устремив на него глаза, точно фары.

За картами и дымом сигариллы ему была видна только зелень ее поблескивающих радужек.

– Я думаю, – ответил Джослин ровным голосом.

От банта покойного Финлейсона Мерла подбородок уже горел огнем. Он оттянул пальцем воротник. Шея взмокла. У него был стрит-флеш. Непостижимо. Он едва сдерживался, чтобы не ущипнуть себя. Догадалась ли Артемисия? Огден, пригревшись у его живота, тихонько похрапывал и пускал слюни.

– Этим мерзавцам сам черт был не брат. Магазин на 92-й Восточной, – продолжала она. – «Майн кампф» в витрине. Нацистские нарукавные повязки. Вся их атрибутика в свободной продаже. Здесь! В Америке! Свастика на свастике. Мы всё еще думаем, Little Джо?

Джослин решительно подвинул все свои шоколадки на середину стола. Истер Уитти присвистнула.

– Круто берете. С чего же вы вдруг так осмелели?

Он взмолился про себя, чтобы у нее не оказалось короля, а у Артемисии треф. Взмолился, чтобы не проснулся Огден.

– Хорошее было время, а, Эрко? Мы вываливали мусорные баки перед их лавочкой. Отвечаю на пятьдесят малышу Джо.

– Да, Митци. Хорошее время. Если ты выйдешь за меня, обещаю тебе время еще лучше. Я познакомлю тебя с Луисом Б. Майером, ты станешь королевой Голливуда.

– А-а-ах… Если бы в мужчинах было ума, как в кабошоне алмаза! – отозвалась Артемисия, хрюкнув (возможно, это был смех). – Не говори глупостей, Эрко… Я только об одном жалею в моем прошлом – слишком оно было долгим. Повышаю.

Джослин даже залюбовался ею: надо уметь блефовать с таким хладнокровием и апломбом. А она блефовала, в этом он был почти уверен. Дым сигариллы повалил клубами.

– Если бы можно было прожить жизнь заново, – вздохнула она, – я наделала бы тех же глупостей… Но гораздо раньше!

Ноги Джослина затекли под тяжестью малыша. Но он не позволял себе шевельнуться. Если Огден проснется, глю-ук и buona fortuna сделают ручкой, это точно. Северио раздал. Джослин получил карту… и волосы на его голове встали дыбом.

Теперь у него был полный стрит-флеш, и только при очень большом невезении она могла его обыграть. Если, например, у нее роял-флеш, что теоретически возможно, но крайне маловероятно.

– ОК, – медленно произнес Джослин, чеканя каждую букву. – У меня больше нет шоколадок. Поэтому я ставлю… Я ставлю мое пребывание здесь. В «Джибуле».

Он вытер пальцы и уперся ими в край стола, чтобы никто не видел, как они дрожат. Под тяжеленькой попкой Огдена в коленях уже кишели мурашки.

– ОК, – повторила Артемисия, вдруг оживившись.

Атмосфера сгустилась, хоть ножом режь. Джослину казалось, будто он стоит на краю утеса под штормовым ветром.

Истер Уитти со вздохом открыла две пары. Артемисия нарочито медленно выложила свои карты веером. У нее была отличная сдача: каре. Но… не роял-флеш! Джослин бесшумно выдохнул и небрежно кинул на стол свой стрит-флеш.

Старуха и бровью не повела. Не спеша затянулась сигариллой, выдохнула на него дым. Он заслонился растопыренной рукой, сдерживая кашель.

– Удача переменчива, – протянула она самым что ни на есть ласковым голосом. – Везет в картах… не везет в любви.

Стрела попала в цель и пронзила Джослина улыбкой Теодоры Беззеридес. Старая сова знала, куда уколоть.

Северио Эрколано сиял всеми золотыми зубами. Он приложился пылким поцелуем к ручке Артемисии и шепнул Джослину:

– Если хочешь увидеть радугу, пережди дождь.

Он проиграл. Артемисия проиграла. Он щедро плеснул себе бурбона, чтобы отметить этот явный знак их buona fortuna в любви.

– Аккуратней с этим, Эрко, – прошелестела Артемисия. – Там есть и вода.

Силас наклонился к Джослину и дал ему тычка в бок.

– Ну вот, ты остаешься с нами. Ты так и так бы остался. Кто бы тебя отпустил? Не правда ли, миледи?

– Иди к черту, – фыркнула Артемисия, но улыбнулась дружелюбно.

Она встала и поставила на виктролу пластинку Дика Пауэлла.

I’m goin’ shopping with you…

To buy a dress or two… and a new chapeau[106].

От общей суеты проснулся Огден. Он огляделся, сгреб со стола пятьдесят долларов, сковырнул фольгу и умял шоколадку в один присест.

– Покер, – отчетливо выговорил он и, соскользнув с колен Джослина, схватил за ухо № 5.

* * *

Это было в Мидтауне, и местечко оказалось добродушно-веселым и простоватым, обычно Шик бежала от таких как от чумы.

Народу было много, пахло сосисками, водкой и потом. Очень знакомым потом – так пахли родители Шик, когда возвращались после двенадцати часов каторжной работы на апельсиновой плантации.

Едва войдя в «Полиш Фолк Холл» в своем красном вечернем платье и маленькой бобровой накидке, смешавшись с толпой, где, казалось, все друг друга знали и где она не знала никого, Шик поняла, что ей здесь не место. Тем не менее, стараясь держаться непринужденно, она направилась к бару.

– Halo! – приветствовал ее бармен. – Jak sie masz?[107]

– Добрый вечер, – поздоровалась она. – Вы знаете Уайти?

Имя пришлось повторить дважды, но ответом была лишь недоуменная мимика. Шик спросила еще двоих или троих, тоже безрезультатно. Она села в уголке, хмуря брови. Уайти, однако, ясно дал понять, что часто здесь бывает.

Молодой человек в коричневом костюме с оранжевым галстуком заговорил с ней по-польски. Она поняла, что он приглашает ее танцевать. На шахматной плитке в центре зала отплясывали неистовую польку. Шик покачала головой, но юноша настаивал и в конце концов, бесцеремонно обхватив за талию, увлек ее в танец.

Ее кавалеру было лет двадцать, на вид славный малый, волосы ежиком, чуть приплюснутый, но симпатичный нос, пухлые губы.

Она станцевала с ним три польки, мазурку, вальс. Полы красного платья развевались вокруг ее ног, задевая порой ноги кавалера. Они смеялись, ничего друг другу не говоря, и совсем запыхались. Шик и подумать не могла, что ей будет так весело на этих допотопных танцульках.

– Ты… выпить со мной? – спросил он после очередного танца.

У него были светлые глаза, как почти у всех здесь. Она отказалась.

– Есть?

Она опять отказалась – героически, потому что в последний раз толком ела за завтраком, рано утром, еще до профессионального показа. Ржаное печенье в «Украинской чайной» не в счет…

– Вы знаете Уайти? Уайти? – повторила она несколько раз. Ее танцор надулся. Если сказать, что она ищет светловолосого и голубоглазого молодого человека, ее здесь засмеют. Да и как сказать «светлые волосы» и «голубые глаза» по-польски? Шик выдохлась и сделала знак партнеру, что хочет отдохнуть. Он ушел танцевать с другой. Она обернулась и увидела Уайти.

Он сидел в сторонке на табурете за высоким столиком и разговаривал с рыженькой курносой девушкой.

Шик глубоко вдохнула.

– Добрый вечер, – сказала она, шагнув к нему.

Молодой человек прервал разговор, обернулся. Если он и удивился, то умело это скрывал.

– Добрый вечер, – поздоровался он. – Как вы сюда добрались?

– Без особых трудностей.

Но с нетерпением, добавила она про себя. Всё вдруг стало простым и понятным. Как эта кафешка. Она была там, где хотела быть с тех пор, как рассталась с ним и юным Конигсбергом в «Украинской чайной». Шик кивнула рыженькой девушке, та улыбнулась в ответ, открыв хорошенькие мелкие зубки, и соскользнула с табурета. Она отошла, но прежде ее рука пробежалась мимолетной лаской по рукаву Уайти.

– Она могла остаться, – заметила Шик, радуясь, что оказалась с ним наедине. – Я никого не гоню.

– Сарина очень чувствительна. Прошу вас, садитесь.

Он показал на свой стакан чая, посмотрел вопросительно. Она кивнула. Так же молча, жестом, он сделал заказ официанту.

– А вы? – спросила она. – Ваши чувства я затронула?

– Нет.

Полька сменилась венским вальсом, нежным и плавным. Он успел побриться после «Украинской чайной» и переоделся в белую рубашку с пастельным галстуком. Шик ощутила досаду. Ну ни дать ни взять рабочий в свой законный выходной. Ей были слишком хорошо знакомы такого рода ритуалы. Решительно, Уайти воплощал всё, чего она избегала.

– Вы любите славянскую еду? – спросил он.

– Возможно, – неуверенно кивнула Шик. – Я с ней незнакома. А вы поляк?

– Мои родители родом оттуда. Хотите поужинать?

Шик зажмурилась, словно готовясь к молитве.

– Я-уми-раю-от-го-ло-да, – вполголоса проскандировала она.

Сколько раз за сегодняшний вечер она мысленно произносила эту фразу?

Им подали копченые сосиски с огурцами в кисло-сладком рассоле, паштет из утиной печени, хрен и душистый хлеб с тмином. Она отведала всего, всё нашла восхитительным и завершила ужин фруктовым желе со взбитыми сливками. Уайти улыбался. На этот раз не часам, нет. Он улыбался ей.

– Я вижу, вам понравилась славянская еда, – сказал он.

Народу было всё больше, столики заполнены до отказа. На миг она с нежностью вспомнила Пробку, с легкой руки которого надела красное платье.

– Очень славный получился ужин, – добавил Уайти.

– Да. И это ваша заслуга.

Пухлогубый кавалер в оранжевом галстуке снова пригласил ее на танец. Шик покачала головой.

– Спасибо. Я устала, – сказала она и улыбнулась ему в утешение своей самой неотразимой улыбкой.

Он отошел, пожав плечами: не судьба. Шик видела, как он пригласил девушку в шафранно-желтой юбке. Она повернулась к Уайти.

– Потанцуем?

– Две секунды назад вы сказали, что устали.

– Не две, а четыре. Я уже отдохнула.

Зазвучал другой вальс, веселый, деревенский. Он встал, увлек ее на танцпол, округлив руку вокруг талии. Шик дала себя вести, их пальцы переплелись, она чувствовала лицом его дыхание. Когда танец кончился и девушка открыла глаза, лампы под потолком превратились в падающие звезды, и чувствовала она себя точно так же, как в детстве, слезая с качелей. К столику она шла, держась за его пиджак, и смеялась просто так, без причины.

– Уайти… А вы когда-нибудь гуляли в зимнюю ночь по Манхэттену? Огни на мосту Куинсборо, пустая, как в воскресенье, Уолл-стрит, Чайна-таун, Эмпайр-стейт?..

– Нет. А вы?

– Я еще не сошла с ума… Но очень хочу попробовать! – сказала она и снова залилась смехом.

Он расплатился, и они вышли. После влажной, полной запахов духоты «Полиш Фолк Холл» от холода перехватило дыхание.

– Не отложить ли нам экскурсию по Манхэттену by night до другого раза? – спросил Уайти чуть насмешливо. – Когда вы смените этот носовой платочек, служащий вам платьем, к примеру, на лыжный костюм?

Шик подошла ближе и прижалась к нему. Он не вынул рук из карманов.

– А будет другой раз? – прошептала она.

Ее руки скользнули в карманы его пальто. Пальцы нащупали сжатые кулаки. Она запрокинула голову, привстала на мыски лодочек и, прильнув поцелуем к холодным губам, молча посмотрела ему в глаза.

– Зачем? – спросил он.

Шик убрала руки и прыснула, уткнувшись носом в бобровый мех.

– Если вы не поняли зачем, значит, я плохо объяснила. Повторить еще раз?

Обычно это ей приходилось охлаждать пыл воздыхателей.

– Вы не должны были дарить мне этот поцелуй, – сказал Уайти.

– Что ж. Ладно. Я возьму его обратно.

С этими словами она проворно чмокнула его второй раз – в подбородок. Он мягко оттолкнул ее, как отталкивают чересчур надоедливого ребенка, слишком крепко уцепившегося за палец, – без злости, без раздражения, даже ласково, но как помеху.

– Вы любите Сарину? – спросила она. – Поэтому?

Он махнул проезжавшему такси, и оно, взвизгнув тормозами, остановилось. Уайти открыл дверцу. Шик не двинулась с места.

– Вы подхватите пневмонию, – сказал он и тихонько подтолкнул ее под локоть.

Шик высвободилась, захлопнула дверцу и осталась стоять на тротуаре. Красное платье хлопало полами на ветру.

– Эй! – крикнул шофер, высунув голову в окно. – Если вам никуда не надо, езжайте на метро!

Взревел мотор, и машина умчалась, точно огромный жук.

– Поужинаем вместе завтра вечером? – спросила Шик.

– Зачем?

– Зачем, зачем… Затем, что к завтрашнему вечеру я наверняка проголодаюсь. А может быть, и захочу потанцевать.

Лицо Уайти наконец согрела улыбка. Что не помешало ему, однако, махнуть другому такси, показавшему из-за угла свой желтый нос. Ей подумалось, что, решительно, сегодня вечером этот город к ней не благоволит, так и киша свободными такси, – о, она знала, как хорошо он умеет их прятать, когда они действительно нужны.

Шик капитулировала.

– Коламбус 5–083, – быстро сказала она Уайти, прежде чем сесть в машину. – Это телефон пансиона, где я живу. Коламбус 5–083.

Его кулаки снова прятались в карманах пальто. Она успела опустить стекло на треть, пока шофер не тронулся, выставив в прямоугольник окна свои синие глаза под черной челкой.

– Я догадывалась, – крикнула она, – что вы не похожи на других мужчин ростом метр восемьдесят пять, которых я знаю.

Помахав на прощание краем бобровой накидки, она закрыла окно. Машина уже катила по улице. Шик обернулась и посмотрела в заднее стекло.

Уайти уходил в противоположную сторону.

20

Perfidia[108]

Объявили перерыв.

С дружным вздохом облегчения кордебалет «Рубиновой подковы» рассыпал стройную цепь и рассеялся вокруг сцены. Одни девушки легли прямо на подмостки, другие снимали со столиков перевернутые стулья, чтобы положить на них усталые ноги.

– Всё хорошо? – спросила Манхэттен, тронув Джослина за плечо.

Он перестал играть.

– Видел бы меня месье Логалетт, мой преподаватель гармонии в консерватории, он перевернулся бы в скрипичном футляре. А так всё хорошо, просто отлично.

Всё утро Манхэттен казалась чем-то озабоченной и как будто не находила себе места.

– А ты как? – спросил он.

Майк Ониен в своем углу слезал со стула, отряхивая мел с рукавов.

– Всё в порядке, – вяло ответила Манхэттен и, оставив Джослина, побежала к хореографу, который как раз был один.

– Что-нибудь случилось, Манхэттен? – спросил он.

Девушка стояла перед ним, точно окаменев.

– Мистер Ониен, – решилась она, сглотнув слюну. – Я… я ухожу из шоу.

Джослин за пианино вздрогнул. Боксерский нос Майка вопросительно наморщился, на лице отразилась тревога. Манхэттен затараторила, торопясь выложить всё, она боялась участия, которого не заслужила.

– Мой отец, – выпалила она. – Мне надо к нему. Это очень важно. Я хотела сказать вам сегодня утром, но всё оказалось… так непросто.

Очень трудно, если уж начистоту. На рассвете после долгой ночи, когда борьба с бессонницей походила на боксерский поединок, Манхэттен всё еще не знала, сможет ли. Хватит ли у нее духу изо дня в день видеть лицо, глаза, жить бок о бок с отцом, который не ведает, что она его дочь.

– Твой старик болен? – спросил хореограф.

Она неопределенно повела головой и плечами, чтобы не врать в глаза, совесть и без того ее мучила. При всей своей вспыльчивости Майк Ониен был душа-человек.

– Что ж! Не могу сказать, что ты облегчаешь мне жизнь, цыпа. Пианист ушел, теперь кордебалет разбегается. Что я могу поделать? Иди ухаживай за своим стариком. Это надолго? Ну конечно, ты не можешь знать. Я попрошу Коттона, чтобы тебя заменили.

Он повторил «Что я могу поделать» еще дважды, но уже без вопросительного знака.

– Спасибо, мистер Ониен.

Джослин поймал Манхэттен в кулисах.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты бросаешь шоу?

Утром, когда они вместе ехали в автобусе, она ничего ему не сказала.

– Я тебе потом объясню, Джо, – ответила она вполголоса. – Не здесь.

– Что-нибудь серьезное?

Манхэттен молча покачала головой и ушла переодеваться. Через несколько минут, уже в пальто, она открыла дверь служебного входа. Она уходила, ни с кем не простившись.

– Манхэттен!

Запыхавшийся Джослин что-то протягивал ей – маленький плоский пакетик.

– Вот, – сказал он, облизнув губы, как будто на них осталось съеденное тайком варенье. – Я давным-давно хочу тебе это отдать. В благодарность.

– В благодарность, Джо? Мне? За что?

– Только благодаря тебе я теперь за деньги четыре часа в день занимаюсь тем, что мне всегда запрещала мама: таращусь на женские ножки. Это, кстати, чулки.

Дрогнув лицом в странной кривоватой улыбке, Манхэттен взяла пакетик, перевязанный золотой ленточкой.

– Надеюсь, размер твой, – сказал Джослин.

– Спасибо, Джо, – ответила она севшим голосом. – Ты прелесть.

И, сняв очки, чмокнула его в щеку.

* * *

Во французской пьесе или каком-нибудь романе с закрученным сюжетом об интригах, изменах и мести сказали бы, что она «внедрилась».

Уже две недели работала Манхэттен за кулисами театра «Адмирал», но с Ули Стайнером пересекалась редко. Работа у нее была самая неблагодарная. В полдень она готовила костюмы актеров и относила их кастелянше. Когда они возвращались чистыми, Манхэттен гладила их, упаковывала в полотняные чехлы и вешала в костюмерной на плечики. Обнаружив прореху или оторванную пуговицу, аккуратно штопала, пришивала. За полтора часа до начала представления всё должно быть готово – это она усвоила. К этому времени приходили актеры, и она помогала им облачиться в сценические костюмы. В промежутке находились дела в пошивочной мастерской или надо было помочь Уиллоуби.

Серый форменный халат, в котором она выглядела брошенной мужем гувернанткой, Манхэттен вполне устраивал. Она сливалась с декорациями, занавесами, полумраком коридоров.

Ей очень нравилась Уиллоуби. Главная костюмерша, простая, как ее короткая пламенеющая прическа, и сдержанно-обаятельная, она с царственным спокойствием уже два десятка лет держала в руках судьбы костюмерного цеха «Адмирала» и еще нескольких соседних театров.

В тот вечер – до представления оставалось два часа, – когда Манхэттен в одиночестве отглаживала лацканы, в уборную ворвался Рубен Олсон, личный секретарь Ули Стайнера. Манхэттен с ним почти не общалась, да и не стремилась к этому. Длинные ноги кузнечика и костюм Авраама Линкольна не располагали. Впрочем, когда случай сводил их вместе, он ее не замечал.

С Рубеном Олсоном вошел еще один человек, с белой дирижерской шевелюрой, в наброшенном дождевике с капюшоном, какой мог бы носить старый доктор в семейном фильме с Лесси или Ширли Темпл; в руке у него был тоже докторский кожаный саквояж.

На нее никто не обратил внимания. Оба, правда, поздоровались, но ее для них всё равно что не было. Они говорили между собой, и Манхэттен поняла, что человек, словно вышедший из фильма про Лесси, был адвокатом.

– Ули пугает меня и очень огорчает! – причитал «доктор». – Он опять будет играть свою коронную сцену и упираться рогом, а ведь вся эта история может стать для него роковой.

– Мы должны убедить его, что речь идет уже не просто о нападках в какой-нибудь газетенке, что всё очень серьезно. Если эти люди начнут копаться в его прошлом…

– Они найдут то, что хотят найти. Это не составит труда, Ули никогда не скрывал своих симпатий.

– Когда он должен ехать туда?

– Через три недели. Есть время обдумать стратегию, выяснить, ссылаются ли на первую или пятую поправку…

– Насколько я понял, первая и пятая поправки – больной вопрос для Комиссии, – перешел на шепот Рубен.

– Постараемся этого избежать, если получится. Но нам Ули должен рассказать правду…

Дверь уборной громко хлопнула, как хлопают двери в старинных драмах. На пороге стоял Ули Стайнер, в своем верблюжьем пальто с черным бархатным воротником и шляпе с такой же лентой, приняв театральную позу и выдерживая положенную драматическую паузу. Из нагрудного кармана выглядывал платочек от Hermès с узором из стремян. Он не спеша снял перчатки цвета свежего масла.

Манхэттен не смогла удержаться от улыбки… которую Ули Стайнер заметил. Она тотчас опустила глаза, уставившись на гладильную доску, и постаралась снова стать мебелью среди мебели.

– Добрый вечер, Сесил, – сказал он адвокату. – Вы с Рубеном решаете мою судьбу?

– Мы как раз говорим, что за твою судьбу никто гроша ломаного не даст, если ты будешь относиться ко всему этому так легкомысленно.

– Я не отношусь легкомысленно. Я никак не отношусь.

С гримасой скуки, близкой к отвращению, он огляделся вокруг.

– Это не моя уборная. Пойдемте в мою. Мне пора готовиться.

Взявшись за ручку двери, Стайнер повернулся на каблуках.

– Манхэттен, будьте добры, отнесите мои вещи ко мне в уборную. Боюсь, разговор будет долгим. Я пока оденусь, чтобы не терять времени.

Манхэттен поспешно собрала всё, что нужно, выключила утюг и направилась в уборную Стайнера.

Уиллоуби была уже там, и все трое мужчин тоже. Стайнер, без верблюжьего пальто и шляпы, в одной рубашке, раскинул руки перед Уиллоуби на манер распятого Христа, принимая на плечи халат с драконами.

– Ули, – говорил адвокат, – нам лучше не высовываться (и все поняли, что «нам» означало «тебе»). – Иначе все двери Бродвея захлопнутся перед твоим носом.

Запахнув полы халата и глядя в зеркало, актер дважды хохотнул.

– Бродвей еще долго не обойдется без моих услуг! О чём мне беспокоиться? Да и не до того мне, у меня другие терзания, куда слаще. Вы знаете мисс Эллибаш? Мисс Стеллу Эллибаш? Прелестная крошка со сливочной кожей, двадцать лет, а ножки – с ума можно сойти.

– Нет незаменимых актеров, – невозмутимо продолжал адвокат. – И драматургов тоже. Незаменимых вообще нет. Четыре месяца назад Говард Лус отказался назвать комиссии имена своих друзей-коммунистов. И вот результат: его контракт на предстоящий сезон с Брайтонским театром таинственным образом исчез.

– Пусть мне еще приплатят, чтобы я играл в Брайтонском! – сухо отрезал Стайнер. – Так вы мне не ответили. Вы знаете Стеллу Эллибаш?

– Которая дрыгает своими хорошенькими ножками в клубе «Канарейка»? – подколола Уиллоуби без улыбки.

Манхэттен молча разложила перед Ули Стайнером три белые рубашки. Он подумал, выбрал шелковую и только после этого ответил:

– Точно. Бросьте, чем морочить мне голову вашими бреднями, скажите лучше, как вам… вот это!

Он выдвинул ящик и извлек две переплетенные золотые буквы «С» в оправе из серого бархата – футляр для украшений фирмы Картье. В следующее мгновение появился браслет – золото, сапфиры и рубины переливались в его пальцах, как виноградная гроздь на солнце.

– Покупать фрукты не в сезон – без штанов остаться можно, – невозмутимо заметила Уиллоуби.

– Эти, – промурлыкал Стайнер, – обошлись мне подороже штанов. Но малышка Эллибаш этих денег стоит с лихвой. Особенно ее ножки. Рубен? Приложите карточку, пожалуйста. Напишите что хотите. «Их блеск не может затмить сияние ваших глаз», что-нибудь в этом роде…

Адвокат открыл было рот, но Стайнер остановил его жестом трибуна на ступеньках Капитолия.

– Ради бога, Сесил. Потом.

Сесил раздраженно поморщился. Не сказав ни слова, он нехотя пожал Стайнеру руку и отступил к двери. В ту же минуту та распахнулась, как от порыва ветра, впустив в уборную огненную птицу. Птицу в дорогих мехах.

– Ули! – проворковала птица в норковом оперении, точно спикировав на браслет, который Ули Стайнер всё еще держал в руках. – О! Это мне?

Манхэттен попятилась, зарывшись в ворох одежды между вешалками в гардеробе. Маловероятно, что Юдора Флейм запомнила ее среди кордебалета «Рубиновой подковы», но как знать. Тем не менее она осторожно высунула голову наружу: браслет уже перешел из рук в руки.

– Darling![109] – щебетала Юдора, гладя пальцами драгоценные камни. – Ты с ума сошел, ты просто сошел с ума…

Стайнер окаменел, Уиллоуби держалась царственно-спокойно. Рубен молчал, не зная, куда девать ручку и карточку. Адвокат улизнул.

Юдора крутила браслет так и этак, прикладывала к руке. На ее аспириново-белой коже рубиновые виноградины казались сверкающими каплями крови.

– Я обожаю браслеты, – пропела она, обвиваясь вокруг Ули Стайнера. – Хотела бы иметь их сотню! Быть спрутом, чтобы носить все сразу! Обожаю тебя…

Он наконец пришел в себя и двумя руками отстранил спрута.

– Обожай, – сказал он. – С моей стороны возражений нет. Но должен тебя огорчить, это украшение предназначено не тебе.

Не успела птица взмахнуть не по-птичьи длинными ресницами, как Ули Стайнер снял с нее браслет.

– Его хозяин – Рубен, – сказал он строго. – Это подарок его… будущей жене. Когда ты вошла, он просто интересовался нашим мнением о покупке.

В первое мгновение Юдора только подняла свои безупречные брови, потом испустила красноречивый вздох. И наконец включила мозг, который неминуемо стал вырабатывать подозрения.

– Как Рубен может позволить себе такое дорогое украшение на жалованье, что ты ему платишь, Ули? – спросила она, продолжая с сожалением поглаживать левое запястье, которое ей больше нечем было украсить. И выдвинула еще один аргумент: – Сколько я здесь бываю, никогда не замечала, чтобы у твоего секретаря была подружка.

Юдора крутанулась, взметнув меха, и пригвоздила Рубена к месту своим огненным взглядом. Секретарь разом уменьшился, совсем утонув в недрах своего траурного костюма.

– Я ее знаю? – спросила она.

– Ну… – промямлил он, откашлявшись, – не сказать чтобы, но…

– Не сказать чтобы? – прошипела Юдора. – Что вы этим хотите… сказать?

Из груди Ули Стайнера вырвался бесконечно долгий вздох. Его усталый взгляд переместился с секретаря на гардероб, с гардероба снова на секретаря. Он свинтил крышку с баночки Max Factor, стоявшей на туалетном столике, и, глядя в освещенное зеркало, размазал по лицу немного грима.

– Хорошо. Ты добилась своего, Юдора, – тихо сказал он с выражением крайней скуки на лице. – Будущая жена здесь. Перед тобой.

Уиллоуби от неожиданности споткнулась о ножку софы.

– Где? – воскликнула Юдора, вытянув шею совсем по-птичьи, точнее, по-гусиному.

– В этой комнате. Она такая скрытница, что прячется сейчас среди вешалок, вон там, в гардеробе. Ее зовут Манхэттен.

Манхэттен так и подскочила, не веря своим ушам. Она открыла было рот, поперхнулась, закрыла его и прижала к груди два чехла с костюмами, внезапно забыв, что хотела повесить их на место.

– Рубен собирается на ней жениться. Но должен тебе сказать, что ты всё испортила! – закончил на трагической ноте Ули Стайнер.

– Манхэттен? Она новенькая? – спросила Юдора, ощупав девушку взглядом своих птичьих глаз.

Могла ли эта женщина ее узнать? Могла ли вообще Юдора поверить нелепой лжи любовника, которому просто не терпелось свернуть этот разговор?

– Она заменила Хельгу, костюмершу, которую, помнишь, ты… не любила, – сказал Стайнер. – Ну полно. Обними нашего бедного Рубена.

Сомнения и подозрения так и сочились в этот миг из всех пор Юдоры. Даже не взглянув на futurs mariés[110], Ули Стайнер точным ударом добил противника.

– Когда ты пришла, я как раз предлагал им отметить это событие как-нибудь на днях. В «Копакабане», например. Я просто обязан это сделать для моих голубков. О… ты, разумеется, приглашена, Юдора.

Теперь он наносил на лицо грим с внезапной щедростью человека, чудом спасшегося от гибели.

– Как вы на это смотрите, Рубен? – промурлыкал он до обидного ласковым тоном. – А вы, Манхэттен?

21. Moses Supposes His Toes are Roses (but Moses Supposes Erroneously)[111]

Когда Джослин, едва не уснув на лекции под монотонный голос профессора Патриции Гельмет, возвращался под вечер в «Джибуле» с головой, нафаршированной историей музыки Средних веков, из эркерного окна его окликнула Дидо, в пальто, готовая к выходу. Она махала ему чем-то похожим на кошку орехового цвета.

– Хочешь, пойдем посмотрим фильм? – предложила она. – Папа сегодня дежурит в «Пенсильвании».

– Хм, почему бы нет.

– Не снимай пальто.

После долгой прогулки по холоду от Пенхалигона Джослину очень хотелось в туалет. Но сказать об этом было выше его сил, легче сдержаться.

– Какой фильм? – спросил он, но окно уже захлопнулось.

Джослин ждал у крыльца. Дидо появилась через минуту.

– Идем? – сказала она, нахлобучив на голову ореховую кошку, которая при ближайшем рассмотрении оказалась шапочкой из искусственного кролика и очень ей шла, – впрочем, как говорится, на красотке и рогожа – шелк.

– Прямо сейчас?

– Сеанс через четверть часа. Не люблю опаздывать к началу.

Джослин как раз хотел спросить ее о чём-то очень важном. Он был рад ее видеть… и в то же время боялся опять ляпнуть глупость, как в прошлый раз. Но, поймав себя на том, что завороженно смотрит, как двигаются маленькие сухожилия на ее щиколотках над закатанными носочками, а потом на мысли, что в кошке-шапочке она похожа на очаровательного казачка, он по-настоящему испугался – не ее, себя.

Его сердце окончательно ушло в пятки, когда она запросто продела руку ему под локоть и повела его к проспекту. Ладно, сбегать в туалет можно и в кино.

Просперо встретил их в дверях своей будки киномеханика.

– Скорее, сеанс сейчас начнется, – сказал он, мягко подталкивая их к залу. – Вперед, вас ждет магия кино!

Дидо рассмеялась и увлекла Джослина в большой зал, обитый золотисто-коричневым бархатом, именуемый залом Теды Бары.

– Папа говорит, что нет ничего лучше для просмотра фильма, чем бархатное кресло в бархатном зале, – сказала Дидо, снимая пальто и кошку. На ней оказалась юбка цвета жженого сахара и кремовый пуловер из какой-то шелковистой и тягучей на вид материи.

– А где еще можно смотреть фильм, если не в кинозале? – спросил Джослин, незаметно отодвигаясь от подлокотника, чтобы их разделяло не меньше четырех сантиметров.

Она подтянула коленки к груди и пристроила ноги на переднее кресло. Он отвел глаза от носочков и маленьких сухожилий.

– О, есть еще эти автокинотеатры[112], которые просто бесят папу. Их всё больше, по всей стране. Никакого зала, ты приезжаешь на машине, смотришь фильм через ветровое стекло, а ребята на роликах подают тебе через окно гамбургеры.

– Какие вы всё-таки чудики, американцы, – вздохнул Джослин и вдруг подумал, что надо было снять шарф.

Разматывая его, он – отчасти намеренно – коснулся рукава Дидо. Пуловер оказался на ощупь именно таким, как он себе представлял, мягким и пушистым, а под ним чуть бугрился твердый бицепс.

– Да, странная идея – есть под Кэри Гранта! – согласилась она.

– Ставлю ужин с ним, что это не приживется! – подхватил он с глуповатым смешком.

Когда пошли титры «Призрака и миссис Мьюр», Дидо уселась поглубже и откинула голову на спинку кресла. Джослин тоже.

И всё вдруг стало невообразимо чудесно – хорошенькая миссис Мьюр в доме с привидениями, пуловер Дидо, призрак капитана Грегга и его подзорная труба, веселый, а потом печальный плеск морских волн, рука Дидо под тягучим рукавом, рука Дидо на подлокотнике, чарующая музыка, конский хвостик Дидо, подпрыгивающий между спинками их кресел, – так чудесно, что Джослин забыл о своем переполненном мочевом пузыре.

Выйдя из зала, он со всех ног кинулся в туалет. И там, среди белого фаянса и зеленого мрамора, задумался, как же задать Дидо тот самый важный вопрос.

Но когда он вернулся, они поссорились. Дидо утверждала, что никакого призрака на самом деле не было и миссис Мьюр сочинила свой роман сама. Джослин же, наоборот, считал, что автором книги был не кто иной, как призрак капитана, а героиня просто писала под его диктовку.

– Папа, рассуди нас. Кто прав?

Просперо крутил ручку проектора, перематывая пленку назад. Лохматая шевелюра поэта-математика покачивалась в такт его движениям.

– Если хочешь верить, верь. Если не хочешь, кто тебя заставит?

Дидо закатила глаза, поправила кошку-шапочку и, привстав на цыпочки, поцеловала отца.

– Ужинать придешь?

– К полуночи буду. Не жди меня. Я подменяю Сендак, ее малыш простужен.

Они вышли в море декабрьских огней, прогулялись по 5-й авеню, поглазели на витрины. По дороге поели вафель с кленовым сиропом и жареного миндаля. Между обжигающими глотками Дидо принялась напевать песню, которой Джослин не знал.

– Lorsque tout est finiiii… Que se meurt noo-otre beau rêve… Pourquoi pleurer le temps enfouiiii…[113]

– Enfui, – тихо поправил Джослин. – Не enfoui.

Больше он ничего не нашелся сказать. Его тронуло, что она поет по-французски – и фальшиво.

– Что это? – спросил он.

– Это поет Марлен Дитрих в «Марокко». Ты видел?

Да, фильм он видел, еще маленьким, до войны. Только во Франции он назывался «Обожженные сердца». Джослин даже помнил, что это Эдит, старшая, повела однажды его и сестренок на этот фильм вместо обещанных Лорела и Харди. Всю дорогу Эдит повторяла, что это кино не для детей, но она очень сильно влюблена в Гэри Купера, так сильно, что не может ждать.

– Каждый раз, когда на экране целовались, – сказал он, – Эдит закрывала нам глаза руками. Мне было шесть лет.

– Тогда ты, наверно, пропустил ту сцену, где Марлен Дитрих поет в кабаре, одетая в мужской смокинг. Lorsque tout est finiiii… Que se meurt noo-otre beau rêve… Она там стащила розу из декольте одной женщины в зале и приколола ее к лацкану смокинга. А потом в знак благодарности поцеловала женщину в губы.

– Действительно, – кивнул Джослин и вдруг почувствовал себя дурак дураком. – Я этого не помню.

– Это чудесная сцена, такая легкая, веселая, – вздохнула Дидо.

Он восхищался ею. Ему нравилась ее вольная речь. У кого она этому научилась – у Просперо? В семье Бруйяров о таких вещах не говорили. Не то чтобы они были под запретом, нет. Просто никому не приходило в голову, что женщины иногда целуют себе подобных.

– Сегодня бы такое не сняли, – продолжала Дидо, хмуря брови под шапочкой. – Мы живем в эпоху запретов, подозрений и тотального надзора.

Они подошли к гигантской рождественской елке у Рокфеллер-центра, опутанной километрами светящихся гирлянд. Электрических лампочек хватило бы на мост через океан от Нью-Йорка до Парижа, и Джослину подумалось, что он впервые встретит Рождество вдали от семьи. Он поднял капюшон.

Дидо, доев вафлю, облизывала с губ сахарную глазурь. Домой Джослину не хотелось. Сначала он должен ее спросить…

– Знаешь, что бы доставило мне удовольствие? – сказал он.

– Музыкальное? Экстремальное? Брутальное?

– Монументальное.

Он достал свой батистовый платок и вытер остатки глазури в уголке губ Дидо.

– Ты когда-нибудь поднималась на Эмпайр-стейт-билдинг?

– Один раз, мне было десять лет. А ты, Джо?

– Еще ни разу.

– Не может быть! Обычно туристы бегут туда в первую очередь.

– Вот и Роземонда мне пеняет. Она пишет, что если в следующем письме я не расскажу, как побывал там, то могу вообще его не посылать.

– Твоя сестра, я смотрю, тот еще экземпляр.

– Еще какой. А я, между прочим, не турист, – добавил он, складывая платок.

Посреди 5-й авеню, в холле самого большого в мире обелиска, их встретили маленькие плюшевые и нейлоновые Кинг-Конги, во множестве покачивающиеся в витринах.

– Музыкальное, монументальное… и брутальное! – прыснула Дидо.

Хоть и битком набитая, кабина лифта летела вверх легко, как воздушный шарик. К сороковому этажу заложило уши. На восьмидесятом Джослин и Дидо вышли, смеясь, слегка оглушенные. Второй лифт поднял их еще на шесть этажей, прямо к небу.

Народу на обеих смотровых площадках, открытой и закрытой, было много. Вокруг гудела пустота. Темноволосая женщина в накидке из толстой шерсти любезно посторонилась, пропустив их к решетке ограждения. Бетонный пол вибрировал, и казалось, будто небоскреб качается.

Манхэттен сверху выглядел тем, чем он и был: островом, усеянным маяками. Маяк Крайслер. Маяк «Уолдорф-Астория». Маяк RCA. Маяк Флэтайрон…

– Видишь голову сыра, вон там? Если войдешь внутрь – это Тадж-Махал, – шепнула ему Дидо. – Радио-сити-мьюзик-холл.

Девушки в «Джибуле» часто о нем говорили. Там что ни день были громкие премьеры фильмов или спектаклей, и они сетовали, что не могут попасть.

– С этой стороны, – рассказывал гид у входа на закрытую смотровую площадку, – бомбардировщик В-25 врезался три года назад в сорок пятый этаж. Из-за тумана. Последние слова пилота были: «Я ничего не вижу, даже Эмпайр-стейт…» Четырнадцать человек погибло, но небоскреб выстоял!

Джослин придвинулся ближе к Дидо. Ветер здесь был сильнее и холоднее. Он открыл рот, чтобы задать свой вопрос…

– Смотри! – перебила она его. – Каток Рокфеллер-центра. Отсюда он похож на осколок зеркала Снежной королевы.

Снежная королева с волосами цвета платины, в длинном меховом манто, подошла в эту минуту к брюнетке в шерстяной накидке. Женщины сделали то, что Марселина, младшая сестренка Джослина, называла «помадным поцелуем»: тщательно накрашенные губки издали чмок в воздухе, не прикасаясь друг к другу.

– Вау, Барбара! – воскликнула первая. – Норка? Настоящая? Oh my God… Да ты просто Лана Тернер!

Они повернулись спиной к пейзажу и защебетали. Дидо отошла купить два жетона для телескопа. На них можно было смотреть три минуты. Рядом с ними две подруги так и стояли спиной к панораме, увлеченные разговором.

– Вид просто обязан быть не хуже, чем в подзорной трубе призрака у миссис Мьюр, – тихо заметил Джослин.

И вид был хорош. Он увидел крыши, террасы с бассейнами, пустыми зимой. Феерию паромных огней на Гудзоне. Темный параллелограмм Центрального парка… Они по очереди смотрели в телескоп, а тот тикал – тик-тик-тик, – отсчитывая время.

– Это Джим тебе подарил? – говорила рядом брюнетка в шерстяной накидке с ноткой зависти в голосе. – Расскажи! Как тебе удалось?

– О, – блондинка пожала норковыми плечами. – Мы были в кино. Кларк Гейбл и эта, знаешь, рыжая. Вот, и я сказала Джиму: «Красивая норка, правда?» Джим ответил: «Золотые слова». Тогда я ему: «Ты ведь подаришь мне такую на день рождения, правда?» А Джим опять: «Золотые слова». Ну и вот. Я не отказалась. Разве можно, если мужчина так хочет доставить тебе удовольствие?

Они отошли, хихикая. Три минуты истекли.

– Манхэттен похож на вечный именинный пирог со свечками, – заметил Джослин.

Они помолчали. Джослин сказал себе, что момент самый подходящий.

– Ой, смотри! – вдруг воскликнула Дидо.

Придерживая одной рукой шапочку, она на что-то показывала. Прямо над ними, на шпиле Эмпайр-стейт, зависло облако. Белое на фоне темного неба, пышное, как перина, неподвижное, оно казалось… живым.

– У него форма зонта, – заметил Джослин. – Довольно странно. Для облака, я хочу сказать.

Да, это было удивительное облако. Некоторое время они смотрели на него со странным ощущением – будто и оно на них смотрело.

– Оно как будто ждет, – тихо сказала Дидо. – Кого?.. Подружку?

Она наклонила голову и прижалась лбом к решетке парапета, пытаясь посмотреть вверх. Часть толпы тем временем скрылась внутри.

– Как ты думаешь, можно растянуть здесь транспарант? – вдруг прошептала Дидо, блеснув глазами. – Вдоль фасада?

– Транспарант? Зачем здесь транспарант?

– Длинный-длинный, с надписью огромными буквами: «Нет Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности! Нет допросам! Нет доносам!» Снизу всем будет видно! Отовсюду! О, как было бы здорово…

– Ты свободна двадцатого? – поспешно выпалил он. – В Пенхалигоне будет новогодний бал, и я хочу… я хотел бы…

Он сбился и замолчал, как за последнюю надежду, цепляясь за ее улыбку.

– Да, – сказала она наконец. – Двадцатого я свободна.

– Ты… согласна быть моей дамой?

Улыбка стала шире, мед ее взгляда, теплый, хмельной, жгучий, растекся в сердце Джослина, согрел замерзшие руки и ноги.

– Я буду рада, Джо.

Рада… Он облегченно вздохнул. Гора с плеч. Счастье. Джослин зажмурился от внезапно ударившего в голову хмеля, на секунду закружилась голова, и повлажнели ладони. Дидо поправила кошку на голове и повернулась к лифту, который как раз подъехал.

Открывая решетку, лифтерша обратила внимание на затуманенные глаза Джослина.

– Головокружение от высоты? – спросила она, перекатывая жевательную резинку из-за одной щеки за другую.

Он посмотрел на нее с таким видом, что девушке померещился пар над закипающим молоком.

Джослин ощутил под ногами асфальт со знакомым и неотвязным чувством, будто только что сошел с корабля на твердую землю. Стоя у головокружительной вертикальной стены, Дидо задрала голову. Потом посмотрела на Джослина с улыбкой, чуть тронутой жалостью.

– Я уверена, – сказала она, – что Джеффри одобрит мою идею с транспарантом. Он скажет, что я гений.

Она нарочно пощекотала его ревность, и это было лучезарным обещанием. Благословив про себя Джеффри, Джослин посмотрел вверх.

На шпиле гигантского обелиска так и висело, застыв, странное облако в форме зонта.

1948. Незадолго до Рождества…

22

It’s Beginning to Look Like Christmas[114]

Прошло пять дней, а облако-зонт всё еще было на месте.

Стальной шпиль Эмпайр-стейт-билдинг пронзил его, точно стрела Купидона. Только зеваки, влюбленные да поэты-песенники заметили его над небоскребом. Всем остальным в эти дни было недосуг.

Облаку и дела было мало, оно ничего не боялось, и уж тем более людей. Разве что жар солнца, пожалуй, мог бы заставить его дрогнуть или даже испариться. Но солнца не было и в помине достаточно давно, чтобы облако чувствовало себя прочным и неуязвимым.

С каждым днем, с каждым часом оно крепло и наливалось силой.

Оно ожидало.

Оно смотрело на пролетающих птиц, на рассеивающийся в небе дым из труб, на снующих по проспектам людей, и детский смех отскакивал от него, как от стенки. Оно даже чувствовало запахи жареного мяса, глинтвейна, теста, корицы и бергамота, поднимающиеся из печей и жаровен. Большой город лежал у его ног, замерзший, оледеневший, но он жил и боролся, как мог.

В Центральном парке атласно поблескивал опалом каток «Уоллмен-Ринк», на мостах, Бруклинском, Вильямсбургском, Трайборо, Куинсборо, мерцали вереницы машин. В роскошных магазинах под вывесками «Мэйсис», «Сакс», «Бергдорф Гудман», «Тиффани» сновали среди гирлянд и золотых ангелочков рождественские толпы, а по радио Бинг Кросби распевал White Christmas и Santa Claus Is Coming to Town.

Облако было терпеливо. Его собратья уже спешили к нему. Скоро, скоро они все будут здесь, кто из Арктики, кто из Канады, кучевые и слоистые, миллионы хлопьев, туманы, снегопады, лед, сугробы, иней, гололедица…

18 декабря 1948 года в 16:12 метеостанция в Бронксе получила от своей сестры в Мейпл-Хайтс тревожный бюллетень, предупреждавший о приближении циклона. Давление упало с 1011 до 971 миллибар.

А над шпилем, выше самого высокого в мире небоскреба, раскинув круг своего зонта, ожидало облако.

23

Baby, It’s Cold Outside[115]

Когда закончилось очень розовое и очень заводное шоу «Копакабана-гёрлз», в круг синего света прожектора вышел конферансье в смокинге и объявил о прибытии Дина Мартина и Джерри Льюиса. Юдора выронила мундштук с сигаретой и восторженно захлопала в ладоши.

Ули Стайнер взглянул на часы и бесшумно вздохнул. Манхэттен очень хотелось сделать то же самое. Она завидовала Уиллоуби, у которой как нельзя более кстати загрипповала кузина Мейбл, избавив ее от этого нелепого маскарада. С самого начала вечера Манхэттен и Рубен смирно сидели за столом и молчали как рыбы. Во время шоу это было не очень заметно, а комический дуэт дал им новую отсрочку.

– Я спою песню, – промурлыкал в микрофон Дин Мартин, – которую привез из Лондона. Она называется I Love Paris…

Юдора расхохоталась совершенно по-детски. Манхэттен вдруг представила ее девчонкой, мечтающей где-то в глуши Огайо (или Оклахомы, или Вайоминга) о звездах экрана и большом городе. По-настоящему ее звали, наверно, Мэри, или Эбби, или Шарлотта… Юдора казалась ей версией Пейдж, только более жесткой, очерствевшей и нарастившей броню. Манхэттен невольно улыбнулась ей. И пожалела об этом. Взгляд Юдоры тотчас устремился на браслет, украшавший запястье Манхэттен.

Ули Стайнер в который уже раз взглянул на часы… Красивые ножки Стеллы Эллибаш могут его и не дождаться, подумала Манхэттен, чего доброго, убегут.

Шоу продолжалось три четверти часа. И вот настал момент, которого так боялась Манхэттен, когда представление кончилось и они вчетвером оказались предоставлены сами себе, лицом к лицу, без алиби.

Юдора заказала еще бутылку шампанского, оживленно болтая со Стайнером. Манхэттен попыталась проявить интерес.

– Он очень хороший булочник, – щебетала Юдора. – Хоть и черный. Мне нравятся черные. А тебе? – спросила она, наставив золоченый мундштук на Стайнера, как дуло пистолета.

– Нет, – ответил он. – Мне нравятся хорошие булочники. Точка.

Золоченый мундштук озадаченно вздрогнул.

Ули Стайнер удержался от нетерпеливого жеста и лишь отклонил указательным пальцем мундштук от прямой траектории.

– Мне нравится хороший булочник, какого бы он ни был цвета. А в тебе, душенька, мне нравится то, что ты понятия не имеешь о ментальном рабстве.

Это было выше понимания Юдоры. Она сделала знак, чтобы официант наполнил ее бокал.

– Ну, голубки! – воскликнула она, обращаясь к Манхэттен и Рубену. – Вы как будто не очень рады скорой свадьбе…

Взгляд хищной птицы в обворожительном оперении снова скользнул по браслету на руке Манхэттен.

Ули Стайнер откровенно скучал. Манхэттен стало его жаль, и она решила сделать над собой усилие.

– Я никогда не была в «Копакабане», – сказала она. – Очень оригинальное убранство.

– Да, не правда ли? – подхватил Стайнер с облегчением – хотя благодарность за то, что она наконец открыла рот, была чуть окрашена сарказмом. – Эти пальмы из папье-маше, фонтаны, пластмассовые ананасы, искусственные раковины… Юдора обожает в «Копе» всё! Даже сегрегацию, даже китайскую еду.

Оркестр в три ряда пюпитров заиграл в ритме румбы «Маринеллу», французский хит. Несколько парочек встали.

– Потанцуем? – предложила Юдора Стайнеру. – А то я начинаю смертельно скучать.

– Тебе не составит труда найти кавалера, – отозвался Стайнер. – Достаточно пройти через зал в дамскую комнату.

К счастью, какой-то мужчина в смокинге узнал «экзотическую певицу» из «Рубиновой подковы» и пригласил Юдору. Когда она уходила с ним, ее узкое вечернее платье с большими черными розами на серебряном фоне переливалось, как чешуя на хвосте русалки. Как только они отошли достаточно далеко от стола, Стайнер обрушил на жениха и невесту громы и молнии.

– Вы могли бы хоть немного мне помочь, – прошипел он. – Как, по-вашему, Юдора поверит моим байкам, если вы отмалчиваетесь и сидите, точно кол проглотили?

– Я не просил ни приглашать меня сюда, ни женить на младшей костюмерше, – холодно ответил Рубен.

Манхэттен скрыла улыбку. Вот, значит, что задело двойника Линкольна. Что она – мелкая сошка. Секретарь наверняка сыграл бы эту комедию более убедительно, будь на ее месте, скажем, инженю из пьесы. Он сменил черный костюм на смокинг и повязал галстук-бабочку, но наряд его всё равно выглядел похоронным.

– Я тоже не собиралась замуж за мальчика на побегушках, – спокойно сказала она, сняв очки и протирая их краешком белой салфетки.

– Ох, ну пожалуйста, постарайтесь! – взмолился Стайнер. – Вы похожи на жениха и невесту, как я на зубного врача. Мне тоже в тягость этот бредовый вечер. От вас не требуется ничего, что не могли бы сыграть актеры в фильме категории Z. Потанцуйте пару раз, подержитесь за руки – и дело в шляпе, можно будет уходить. А то… красивые ножки меня заждались.

Манхэттен посмотрела на браслет. Она никогда не носила таких украшений и вряд ли могла на это надеяться в будущем. Безделушка стоила, наверно, ее зарплаты костюмерши за десять лет. Ей вспомнилась мать, умершая четыре года назад от усталости и лишений. Нет, скорее от бесконечного горя – угораздило же ее полюбить ветер. А Ули Стайнер тем временем дарил целые состояния первым встречным ножкам.

– Потанцуем? – сказала она Рубену и встала, сдерживая рвущийся из горла крик боли и гнева.

К ее удивлению, оказалось, что Рубен Олсон совсем неплохо танцует. Его ноги кузнечика вдруг стали изящными. Манхэттен увидела, что и она его удивила. Откуда ему было знать о ее настоящей профессии?

– Недурно, – одобрил он ее грациозные па. – Эй, полегче, а? Веду всё-таки я!

Они впервые улыбнулись друг другу.

– Вы давно работаете у Ули Стайнера? – спросила она, когда оркестр заиграл You Must Have Been a Beautiful Baby.

– Довольно давно.

– И как с ним работается?

– Неплохо.

Ули Стайнер явно не был излюбленной темой для разговоров у Рубена Олсона. Манхэттен всё же решила прощупать почву, осторожно, как на минном поле.

– Моя мать была с ним знакома когда-то, – сказала она, и ее сердце забилось чаще. – Задолго до моего рождения.

– Да? – обронил Рубен, сосредоточенно отбивая ритм каблуками. – Ули знаком со многими женщинами, – добавил он с усмешкой.

– Что вы хотите сказать?

Он опустил свои темные глаза. Манхэттен ощутила легкий шок. Ей почудилось что-то знакомое. Так бывает, когда случайно натыкаешься на вещь, которую уже не чаял найти.

– Что я, по-вашему, хочу сказать, кроме того, что сказал? – раздраженно нахмурился он. – Ваша мать с ним спала?

Девушка отшатнулась, как от пощечины. Часто заморгала, надеясь, что лицо ее не выдало.

– Вы, похоже, не очень его любите, – пробормотала она наконец.

Танец кончился. Рубен отвел ее к столику, где Стайнер в одиночестве доедал креветок в кисло-сладком соусе.

– Я вас видел, – сказал он, обмакивая в соус последнюю креветку. – Браво. Продолжайте в том же духе. Вы прекрасно танцуете, Манхэттен. Вы этому учились?

Она села, медленно и аккуратно. Танцы были опасной темой, грозившей разоблачением.

– Раз в неделю в начальной школе, как все девочки, – сказала она и подумала, что впредь надо быть осторожнее. – Мисс Флейм еще не вернулась?

Юдора кружилась в танце уже с другим смокингом в ритме Traffic Jam. Они молча дождались конца песни. Юдора вернулась и, тяжело дыша, рухнула на стул.

Прикоснувшись к уголку губ, Ули Стайнер бросил на жениха и невесту многозначительный взгляд. Рубен взял Манхэттен за руку и увлек на танцпол.

– Perfidia[116], – сказал он, имея в виду латину, которую играл оркестр. – Подходит к случаю.

– Послушайте, – не выдержала Манхэттен. – Этот дурацкий вечер вам невыносим так же, как и мне. Почему бы не закончить его поскорее?

– Я только об этом и мечтаю. Но как?

– Доставив удовольствие Ули Стайнеру.

– Мы танцуем. Держимся за руки. Мы две послушные дрессированные собачки. Что еще от нас требуется?

– Поцеловаться.

Он засмеялся, как будто всхлипнул.

– После этого мы сможем уйти отсюда, – решительно продолжала она. – Дав понять мисс Флейм, что нам хочется… побыть только вдвоем. Что скажете?

– Ну…

Она обняла его одной рукой за шею и запрокинула лицо. Он колебался долгую, очень долгую секунду. Потом наклонился, всё такой же по-линкольновски негнущийся, но не поцеловал ее. Он только прижался левой щекой к левой щеке Манхэттен, вложив в это движение весь скудно отмеренный ему актерский талант. Его нос зацепился за дужку очков. Она хихикнула.

– Юдоре хватит и этого, – шепнула она ему на ухо. – Попробуем продержаться так подольше. Я считаю до 47.

– Почему 47?

– А почему не 47? Она смотрит?

– Не знаю, – пробормотал он. – Мы смешны.

– Нет, – покачала она головой. – Смешны Стайнер и Юдора.

Руки Рубена Олсона закружили ее в ритме Perfidia. Через его плечо она взглянула в сторону Ули Стайнера и Юдоры… Да, на них смотрели.

Они продолжали кружить. Одна из танцующих пар попала в поле зрения Манхэттен крупным планом на фоне духовых и ударных. Она поправила большим пальцем очки. Мужчина через плечо своей партнерши посмотрел на нее в упор, удивленно поднял брови, и его взгляд тотчас скользнул в другую сторону, словно сбился с пути.

Манхэттен оступилась. Сердце часто бухало в груди. Скотт Плимптон! По какой невероятной случайности Скотт Плимптон оказался на танцполе в метре от нее здесь, в «Копакабане»? Он, кажется, был ошеломлен не меньше, чем она.

– Что случилось? – проворчал Рубен. – Я отдавил вам ногу? Вы позеленели.

– Нет, ничего…

Она решилась еще раз взглянуть через плечо Рубена. Скотт Плимптон кружил посреди танцпола со своей партнершей. Она видела его квадратную фигуру, похожие на сухую солому волосы, белый шелковый шарф. Даже танцуя в ритме латины, он сохранял свою апатичность и как будто обдумывал каждое следующее па. Она рассмотрела его молоденькую партнершу. Красивые формы. Невинное личико в обрамлении платиновых локонов.

– Идемте сядем? – насмешливо спросил Рубен, глядя поверх ее головы. – С чувством выполненного долга?

– Мне хочется еще потанцевать.

Она была слишком возбуждена, чтобы вернуться сейчас к Стайнеру и Юдоре. Даже голос дрожал.

Скотт Плимптон сделал вид, будто не заметил ее. Но частный детектив не обязан вступать в разговор с клиенткой в ночном клубе, если на то нет необходимости. Она видела, как он взял свою спутницу за руку, когда та захотела сесть, и следом сел сам. Оркестр заиграл Out of Nowhere, медленно и томно.

– Она всё еще подсматривает за нами, – сказала Манхэттен, покосившись на Юдору. – Поцелуемся на этот раз по-настоящему, и привет честной компании.

Она прижалась к Рубену. Смокинг сидел на нем как на пугале, но, по крайней мере, танцевать он умел. Руки Рубена крепко сжали запястья Манхэттен. Браслет больно врезался в кожу, и она едва не вскрикнула. Продолжая танцевать, он так посмотрел на нее своими черными глазами, что девушка оцепенела. И снова это мимолетное, но такое знакомое выражение промелькнуло на его мрачном лице. Не встречались ли они где-то раньше? – вдруг подумалось ей. Когда-то давно?

– Не надо! – приказал он так резко, что ее бросило в дрожь. – Перестаньте ребячиться, я вас очень прошу.

Всё так же танцуя, Манхэттен с нервным смешком высвободила руки.

– Мы играем комедию, вы не забыли? – напомнила она.

– Я знаю. Но о поцелуях не может быть и речи.

Она крутила в голове эту фразу на протяжении нескольких тактов Out of Nowhere и наконец спросила:

– Вы предпочитаете мужчин?

Он приблизил лицо вплотную к ее лицу, почти коснувшись его носом. Она видела капли пота на виске, маленькие красные пятнышки вокруг адамова яблока.

– Ваша мать когда-то знала Ули Стайнера, говорите? В каком смысле?

Она ничего не ответила, только моргнула. Ее тоже прошиб пот.

– Ваше молчание красноречивее ответа, – вздохнул Рубен. – Я сразу догадался, как только вы вошли в уборную. Они все так делают. Приходят и требуют денег. Или плачут. Или хотят стать актрисами, как их папа. Вы первая ни о чём не просили. И вы моложе всех.

Ладонь Манхэттен выскользнула из руки Рубена. Он удержал ее почти нежно.

– Их было много? – спросила она так тихо, что ему пришлось переспросить. – Этих… девушек?

– Три. Может быть, есть и другие, но они не давали о себе знать.

У нее закружилась голова. Острый палец вонзился в череп и выскреб все мысли до единой. Три дочери. Out of Nowhere. Ниоткуда.

– Три… – тихо выдохнула она. – Трое детей.

После долгой паузы он поправил:

– Четверо.

Манхэттен подняла голову, пытаясь понять, что он имеет в виду, но она больше не различала его лица. Машинально она потрогала очки. Они были на месте.

– Со мной четверо, – повторил он. – Ули согласился взять меня на работу при условии, что наше… родство останется тайным. Он никогда не хотел обременять себя детьми. А теперь тем более.

Музыка смолкла. Они так и стояли посреди танцпола.

– Сами понимаете, что даже в шутку мы не можем поцеловаться так, как Ули Стайнеру хотелось бы, – заключил он, и снова она увидела этот сумрак, эту знакомую черноту, напоминавшую ей – теперь это было очевидно – Ули Стайнера.

Рубен был ненамного старше ее. «Вы моложе всех», – сказал он. Это значило, что, когда отец бывал у них с матерью, уезжал и возвращался ненадолго, любил их пунктирно и заботился наездами, он уже разрывался между несколькими семьями.

Рыдания накатили, подступили к горлу. Она перестала дышать, чувствуя, что, если вдохнет, – упадет и завопит, катаясь по полу.

До золотого блеска на конце руки было далеко, как до луны. Манхэттен медленно сняла браслет.

– Отдайте это Ули, – сказала она.

Оставив Рубена одного на танцполе, девушка кинулась в гардероб, схватила свое пальто и поднялась по лестнице к выходу. Выходить на проспект не хотелось, она была уверена, что выглядит безумной.

Свернув на соседнюю улицу, Манхэттен прошла несколько метров и рухнула между двумя машинами. Опершись на капоты, согнувшись пополам, она исторгала рыдания в сухой водосточный желоб волнами, потоками, точно пищу, которую не могла переварить.

Что-то коснулось сзади ее пальто. Но прошло несколько секунд, прежде чем она нашла в себе силы выпрямиться. И ноги тут же снова подкосились. Перед ней стоял Скотт Плимптон.

Манхэттен обмякла у него на руках и заплакала еще горше. Она жалобно скулила, как маленькая, и билась, билась лбом о его пальто, как о стену. Пальто оставалось неподвижным, обвившие ее руки ждали.

– Идемте, – сказал Скотт Плимптон, когда слезы иссякли.

Он продел руку ей под мышку и повел ее, дрожащую, сотрясаемую всхлипами, к проспекту. Подозвал такси и сел с ней в машину.

* * *

Его квартира в Вест-Сайде выходила окнами на реку. Две спальни, гостиная с камином, в котором он поспешил развести огонь, пока она сидела без сил на диване, чувствуя себя так, будто всю ночь проплавала в ледяном море. Плимптон молчал, и она была ему за это благодарна.

Прежде чем уйти в кухню, он накрыл ее одеялом, и она, не меняя сидячего положения, свернулась под ним клубочком и поджала под себя ноги. Ее больше не трясло. Было слышно, как полилась вода, чиркнула спичка, зашипел газ. Даже не видя его, Манхэттен знала, что все его движения спокойны и неспешны.

Вскоре он вернулся.

– Чай или кофе?

Это были его первые слова, с тех пор как они ушли из «Копакабаны». Она прыснула. Он как будто обращался к гостье, заранее приглашенной на five o’clock tea.

– У меня есть остатки какао в порошке, но боюсь, что срок годности…

– Лучше чай.

– А вам, – спросил он, – лучше?

Она пожала плечами. Пламя в камине шипело и потрескивало, словно мяли бумагу. В кухне засвистел чайник. Плимптон ушел заваривать чай. Завернувшись в одеяло на манер индейца сиу, Манхэттен оглядела комнату.

Квартира Скотта Плимптона совсем не походила на ее представление о Скотте Плимптоне. Прежде она виделась ей загроможденной пыльными папками, покосившимися полками и рассохшимися выдвижными ящиками. А эта квартира была светлой, хорошо обставленной, с диваном, на котором она сидела, стульями, пишущей машинкой на простом прямоугольном столе и книжным шкафом, а на потолке играли блики от реки.

Он принес поднос.

– Как вы пьете чай?

– Опускаю пакетик в кипяток.

С выразительной гримасой он подал ей чашку, налил себе, потом выдвинул стул на середину комнаты и сел на него верхом напротив Манхэттен, держа чашку поверх спинки.

Сделав два обжигающих глотка и ощутив благодатную боль в кончике языка, она заговорила:

– Мне очень жаль, это не в моих привычках, я…

Он поднял руку.

– Не чувствуйте себя обязанной.

– Я и не чувствую себя обязанной.

Манхэттен помолчала.

– Вы оставили вашу спутницу одну, – сказала она наконец, постаравшись обойтись без вопросительной интонации.

– Джулия предпочла остаться, она обожает танцевать. Хотите чего-нибудь поесть?

Она покачала головой и сказала, отпив чаю:

– Я думала, это из-за меня.

– Нет.

Он держал чашку снизу, поставив ее на ладонь.

– Хотя ваш вид, когда вы бежали через зал «Копакабаны», бледная, как привидение, в достаточной мере меня заинтриговал, чтобы возникло желание за вами последовать.

– Профессиональная деформация.

Он поставил чашку на стол и провел рукой по своим светлым волосам.

– Вероятно.

– Это здесь вы пишете свои истории? – спросила Манхэттен, показав на машинку со вставленным в нее листом бумаги.

– Какие истории?

– В баре «Уилбура» вы сказали мне, что пишете.

– Протоколы, отчеты, документы, – ответил Скотт Плимптон так же, как в тот день, внимательно разглядывая кончики своих ногтей. И добавил: – Вы хорошо танцуете.

– Это же моя профессия, – удивилась она.

– Я хочу сказать, действительно хорошо. Наверно, дело в очках. Вы видите, куда ставите ноги.

Она рассмеялась.

– Я не уверена, что знаю, куда ставлю ноги, если влезла в эту историю. К тому же я близорука, как бутылка кьянти.

– А бутылки кьянти близоруки?

Улыбки Скотта Плимптона были столь же редки, сколь ослепительны. Он впервые улыбнулся ей. Манхэттен допила чай, поставила чашку на подлокотник и выпростала ноги из-под одеяла.

– Спасибо, – сказала она. – Я вызову такси.

– Я вас провожу.

– Мне уже лучше, уверяю вас.

Он покачал головой и слегка прищелкнул языком: т-т-т…

– Я вам верю, но не отпущу одну в Нью-Йорке красивую девушку в вечернем платье и очках в третьем часу ночи. Я вас провожу.

– Уже действительно третий час?

– Мм-хм.

Когда он унес поднос и чашки в кухню, Манхэттен успела взглянуть на листок в пишущей машинке. «Глава 7», прочла она заголовок. И обрывок фразы: «…дверь закрылась за ней, как…»

Он вернулся.

– Не очень похоже на протокол, – сказала Манхэттен.

– Я перепечатываю набело книгу одной знакомой.

– Джулии?

– Нет, – ответил он, улыбнувшись половиной рта. – Не Джулии.

На улице шел снег крупными хлопьями и, наверно, уже давно: черноты асфальта совсем не было видно. Свободную машину удалось найти довольно далеко, у церкви. Когда они сели, Манхэттен обхватила себя руками. Она снова чувствовала внутри холод, и вместе с ним вернулись гадливость и сомнения.

Голос Скотта Плимптона подействовал на нее как ложка сиропа после приступа кашля, хотя вопрос ее ошеломил.

– Этот юноша, с которым вы танцевали сегодня… Он родственник Стайнера?

– Почему вы спрашиваете? – напряглась Манхэттен.

Она искоса посмотрела на него. Даже плечами он пожимал неспешно.

– Просто так. Мне показалось, они похожи.

Сказано было как само собой разумеющееся, без задней мысли, в этом она почти не сомневалась. Но какое, однако, чутье. В один вечер он обнаружил то, что ей было невдомек две недели.

– Вы замечательный детектив, мистер Плимптон.

– Спасибо, мисс Балестреро. Но это не ответ на мой вопрос.

– Он секретарь Стайнера, – тихо сказала она. – Кажется, они дальние родственники.

– Вам холодно? – спросил он, увидев, что она снова дрожит.

Взяв ее за руки, он стал растирать их между своими ладонями, теплыми и чуть шероховатыми. Именно это ей и было нужно. Немного тепла и шероховатости. Она высвободила руки и спрятала их в карманы.

Они доехали до 78-й улицы. Вокруг было бело, снег валил всё гуще. Под снежной повязкой на макушке фонарь у дверей «Джибуле» стоял в позе тяжелораненого, сбежавшего из госпиталя.

– Спасибо вам за всё, мистер Плимптон, – сказала Манхэттен. – Нет, не выходите. Я сама найду дорогу до крыльца.

Она медленно открыла дверцу. Ледяной воздух ворвался внутрь такси. Скотт Плимптон вдруг перегнулся через нее и снова закрыл. Она осталась сидеть, прижавшись спиной к дверце, и их лица оказались очень близко друг к другу.

– Я бы очень хотел еще увидеться, – сказал он тем свойственным ему тоном, в котором – она только теперь начала это понимать – как будто пришепетывала усталость, но на поверку это был лишь снисходительный скептицизм.

– Да, – ответила она.

– Вы тоже?

– Да.

– Когда?

– Да.

– Ответ не по теме.

– В субботу?

– Отлично. Я вам позвоню.

Он открыл дверцу и смотрел, как она идет сквозь снег, минует тяжелораненого и сражается с замком. Когда она вошла, Скотт Плимптон дал шоферу свой адрес и поудобнее устроился на сиденье.

– Славная малышка, – сказал шофер в зеркальце заднего вида. – Жаль, что эти красивые очки скрывают неказистые глазки.

24

I’ve Got My Love to Keep Me Warm[117]

Много раньше, в самом начале вечера, когда снег еще не накрыл большой город, Пейдж вышла из театральной школы. Она несколько раз пыталась извиниться перед Люком за свою давешнюю грубость, но Люк ее подчеркнуто игнорировал.

Она взглянула на часы на Карнеги-холле, надела перчатки, подняла воротник и пошла вниз по Бродвею пешком. За неделю до Рождества город выглядел празднично.

Санта-Клаусы разгуливали на каждом углу, и даже дети им не удивлялись. Пейдж встретила одного, который пил шаста-колу в аптеке «Уолгрин», куда она зашла полистать «Бродвей спот» и прочесть последнюю хронику Эддисона.

Она долго шла, не замечая жгучего холода, и всё время видела впереди Эмпайр-стейт-билдинг. Остановилась у витрины «Мэйсис», поглазела на четверку северных оленей, запряженных в сани, послушала шарманку Армии спасения, игравшую рождественский гимн Adeste Fideles. Под звуки песни Winter Wonderland в исполнении мужчины с голосом Перри Комо юноша в расшитом блестками колпачке, торговавший в одном из рождественских киосков возле Брайант-парка, подарил ей блестящее сахаром карамельное яблочко и сказал, что она красивая.

– Совсем одна? – попытал он счастья.

Пейдж, улыбаясь, покачала головой, поблагодарила за яблочко и ушла. Немного не доходя до Эмпайр-стейт, она свернула на запад, на 38-ю улицу, и вскоре вошла под безмятежную сень Тюдор-Сити.

Она приходила сюда всё чаще и уже призналась себе, что, застань ее Эддисон, ей абсолютно всё равно. Она посмотрит ему прямо в глаза и скажет, что…

В глубине сквера, напротив Холден-билдинг, Пейдж привычно прислонилась к углу статуи из розового гранита, изображавшей какую-то греческую богиню – она не знала какую, – и не спеша лакомилась карамельным яблочком, исходившим паром в морозном воздухе.

Французские окна наверху светились. Эддисон был дома.

Прошел час, закружили первые снежинки, а продрогшая Пейдж неподвижно стояла на том же месте. Она не знала, чего ждет, зачем вообще здесь торчит, но уйти не могла. Она так долго задирала голову к тринадцатому этажу Холдена, что болела шея, так пристально смотрела на окна, что щипало глаза.

Такси обогнуло сквер и остановилось перед зданием. Снежные хлопья в свете фар метались, как бешеные кошки.

Внутри машины вспыхнул огонек зажигалки, язычок пламени приблизился к сигарете, которую держали два пальца, обтянутые красивой перчаткой. Через минуту открылась дверца, и вышел мужчина. Пейдж узнала фетровую шляпу Эддисона.

Его спутница в красивых перчатках осталась в машине, и он наклонился к открытой дверце, прощаясь с ней.

– Увидимся на «полковничьей» репетиции[118] «Маленького чуда»? – сказала женщина. – В понедельник?

– Отлично, – ответил Эддисон. – До понедельника.

Пейдж не могла как следует разглядеть женщину из-за бликующего стекла и снежной завесы, но с облегчением отметила, что они не поцеловались. Эддисон ждал, пока такси не скрылось вдали, и только тогда направился к освещенному холлу Холдена.

Он вошел не сразу. Помедлил под стеклянной маркизой, резко развернулся, будто что-то услышав. Пейдж подумала было, что он заметил ее. Но нет. Он постоял на пороге, задумчиво глядя на снежные хлопья. Эддисону Де Витту просто захотелось посмотреть, как идет снег. Пейдж засунула окоченевшие руки поглубже в карманы и, словно подталкиваемая ветром, отделилась от гранитной богини, вышла из тени и шагнула к нему.

Увидев, как она идет ему навстречу сквозь снег, Эддисон не вздрогнул, не удивился, как будто знал, что она здесь. Она остановилась шагах в десяти, чтобы не попасть в круг света от холла и маркизы. Их дыхания клубились бледным туманом вокруг лиц.

– Что вы здесь делаете, детка? – спросил он.

Когда-то Пейдж задала подобный вопрос с точно такой же интонацией маленькому мальчику, пытавшемуся забраться в мусорный бак, куда попал его мячик.

– Я жду вас, – еле слышно произнесла она.

Эддисон достал из кармана кожаный портсигар, вынул сигарету, не спеша зажег ее и, затянувшись, выдохнул длинную струйку дыма.

– Это неразумно, – сказал он мягко.

Но она уже преодолела несколько разделявших их шагов. Он увидел ее в круге света – мокрые заснеженные волосы, белое от холода лицо, дрожащий подбородок. Отбросив сигарету, он схватил ее за руку.

– Боже милостивый… Пейдж! – воскликнул он испуганно. – Вы же совсем замерзли.

И он повел ее, крепко взяв под локоть, в теплый холл.

– Добрый вечер, мистер Де Витт, – поздоровался консьерж за сверкающей лаком стойкой. – Добрый вечер, мисс.

В лифте Пейдж повернулась спиной к зеркальной стене, чтобы прислониться к ней… и не видеть нечто жуткое, серое и насквозь мокрое, мелькнувшее перед ней, когда открылись двери, – оно было ни на что не похоже, но, вероятно, это была она, больше некому.

– Вы простудитесь насмерть, – ворчал Эддисон. – Сколько времени вы здесь проторчали, маленькая дурочка?

Она рассмеялась каким-то мелким, как дрожь, смехом и ничего не ответила.

Квартира действительно была освещена, этот свет Пейдж видела снизу и не удивилась бы, появись перед ней женщина. Жена, или любовница, или даже мама. К характеру Эддисона подходили все три варианта.

Но появился Хольм.

– Сэр, – сказал он, – на улице такой снег, что я позволил себе оставить на плите…

– Спасибо, Хольм, – ответил Эддисон, передавая ему шляпу. – Камин в библиотеке горит?

– Угли, скорее всего, еще не погасли. Я подброшу дров.

– Будьте добры, Хольм. И принесите чашку горячего бульона. Идемте, Пейдж.

Снег выписывал арабески на стеклах французских окон. Вслед за Эддисоном Пейдж пересекла две большие комнаты, которые ее мозг, несмотря на оцепенелость от холода, сразу определил как по-мужски строгие.

Он привел ее в кабинет с панелями и темно-зеленым ковром на полу; мебель тут была частью обитая кожей, частью из темного дерева, три стены полностью заняты книгами. Эддисон усадил ее в кресло, словно прибывшее прямиком из замка где-нибудь в Шотландии.

Вернулся Хольм с чашкой бульона и корзиной дров и принялся деловито раздувать огонь. Он, тоже худой и высокий, в двубортном пиджаке с медными пуговицами и черных брюках, мог бы быть уроженцем далеких кельтских равнин, но цвет кожи и певучий акцент указывали скорее на Атланту или Новый Орлеан.

Бульон разлился у Пейдж внутри, словно горячая кровь.

– Вам лучше?

Она едва заметно кивнула и спросила:

– Так это здесь вы пишете ваши статьи?

– Я пишу их в постели, – ответил Эддисон. – Или в ванной.

Он стоял вплотную к ней, нависая над креслом, в котором она съежилась, поджав ноги, и снова улыбался уголком рта, по своему обыкновению, непонятно над чем посмеиваясь.

– Вы пришли снова просить меня о прослушивании у Блумгардена? – задал он следующий вопрос. – Не беспокойтесь, я обязательно поговорю о вас… когда вы будете готовы.

Она проглотила шпильку молча, глубоко задетая. Блумгарден давным-давно вылетел у нее из головы.

– Нет, – сказала она очень тихо. – Я пришла не из-за Блумгардена. Я зря просила вас об этом, я знаю. И знаю, что мне надо еще много работать. Вы правы, я пока не готова.

Он неопределенно повел плечом. Легкие победы ему не нравились. Эддисон лучше чувствовал себя в схватке с сильным противником.

– Объясните мне тогда, – снова заговорил он, – что вы делали у моего дома в этот вечер начала новой ледниковой эры?

Ох уж эти его выражения… Никогда он не говорил как все люди.

– Я гуляла, – ляпнула Пейдж.

Почерпнув немного сил в обжигающем глотке бульона, она продолжила:

– Я пошла посмотреть рождественскую иллюминацию, мальчик в колпачке с блестками сказал, что я красивая, и подарил мне карамельное яблочко, а потом я заблудилась, потерялась… Я уже давно потерялась, а вы которую неделю не отвечаете на мои звонки.

И она расплакалась, уткнувшись носом в чашку. Эддисон тихонько прищелкнул языком. Он постоял немного, глядя на нее, и присел на корточки рядом с креслом. Положив локоть на подлокотник, подпер кулаком подбородок и, улыбаясь, посмотрел ей в лицо. Пейдж не знала, чему он улыбается, улыбка была на первый взгляд ласковая, но в ней, она отлично это знала, могло таиться коварство.

– Перестаньте плакать, детка, – прошептал он. – А то похудеете.

Ну вот. Коварство. От этого ей захотелось заплакать еще сильнее, но она сдержалась, чтобы он ее не возненавидел.

– Вы мне не верите, когда я говорю, что потерялась?

– Что вы. Я верю вам, Пейдж. Но боюсь, что…

Он коснулся ее губ кончиком ногтя. С таким же выражением лица, какое было у ее матери, когда Чип, младший братишка Пейдж, выдавал какую-нибудь несусветную ложь, например, что сосед по парте съел все его тетради.

– Боюсь, – повторил он, – что вы сейчас строите из себя капризницу. Капризницы меня утомляют, а я не хочу утомиться от вас, Пейдж.

Она спрятала глаза за чашку, прижавшись лбом к фарфоровому краю. Он не хочет утомиться от нее. Она не поняла в точности, что значила эта фраза, только почувствовала, что наконец-то, может быть, услышала от него что-то доброе.

– Если бы я была капризницей, – парировала она, – то сначала сделала бы прическу в салоне «У Жан-Пьера» и позаимствовала у Эчики помаду от Коко Шанель, а не пришла бы к вам как мокрая собачонка с Фултон-стрит.

– Ах, – усмехнулся он. – Как знать? Возможно, вы более тонкая актриса, чем сами думаете. Нельзя недооценивать мелодраматический эффект мокрых собачонок.

Он встал и включил проигрыватель. Пластинка уже стояла. Комнату наполнили звуки джаза, отрывистые и нежные.

– Дюк Эллингтон. Creole Rhapsody. Эта музыка напоминает мне о вас… Встаньте.

Он протягивал ей руку. Пейдж поставила чашку и послушно встала. Эддисон обнял ее за талию и повел в танце, прижав к себе полами пальто, которое он так и не снял. Пейдж часто случалось танцевать с Эддисоном в клубах и ресторанах, но наедине – никогда. И не целовались они ни разу. У нее закружилась голова при мысли, что сейчас он ее поцелует.

– Вы… – начала Пейдж.

– Тсс, тихо, пожалуйста.

Рапсодия Эллингтона длилась несколько минут.

– Вы меня обольщаете? – прошептала она.

– Вы уверены, что мне этого хочется, детка? Обольщай я вас, вы бы не задавали вопросов.

Пейдж остановилась.

– О Эддисон, Эддисон! – воскликнула она с отчаянием в голосе. – Почему вы такой злой?

Он увидел, что она обижена, вот-вот расплачется, и вдруг крепко обнял ее.

– Ох, детка, детка, – пробормотал он, уткнувшись ей в шею.

Она запустила руки в его волосы. Он стоял неподвижно под ее ладонями, не в силах произнести ни слова.

– Я люблю вас, – сказала Пейдж.

Игла на пластинке зашипела, музыка кончилась. Эддисон выпустил ее из объятий, чтобы выключить проигрыватель.

– Вы меня слышали, Эддисон?

– Я вас слышал.

Он выдержал ее взгляд, помутившийся, измученный, взыскующий большего.

– Любить – сладкое заблуждение, Пейдж, – сказал он наконец. – А любить меня – просто заблуждение.

Девушка молчала.

– Похоже на диалог в театре, – ответила она после долгой паузы.

– Браво, туше! – воскликнул он и даже зааплодировал. – Это действительно диалог из пьесы.

– Вам должно быть стыдно.

– Боже мой. Чего мне стыдиться?

– Вы пользуетесь чужими словами, чтобы говорить такие вещи… такие… для которых у вас нет своих.

Он повернулся, снова улыбаясь уголком рта, взял ее за руки и стал целовать безвольные пальцы множеством коротких насмешливых поцелуев, которые рукам Пейдж помимо ее воли были приятны.

– Но ведь для того и существует театр, моя маленькая Пейдж. И все на свете книги. И все фильмы. И стихи. И даже песни. Они говорят за нас слова, которых мы говорить не умеем. К ним надо прислушиваться. Пользоваться ими. Повторять.

Она высвободила пальцы и села в кресло, очень прямо держа спину, стиснув руки на сжатых коленках.

– Вы так много всего знаете, Эддисон. А я так мало. Я же чувствую, что раздражаю вас. Нет, не спорьте, я вас раздражаю. Я глупая. Нет, не так. Может быть, и не глупая. Но еще пять-шесть лет назад я была девчонкой. У вас было больше времени, чтобы узнать… всё это.

Он сделал жест рукой, словно отмахивался от дыма.

– Вы знаете, что очень хорошо сказали? Помяните мое слово, когда-нибудь вы будете писать пьесы.

– Не смейтесь надо мной, Эддисон! – пылко перебила она его. – Научите меня. Научите театру, научите комедии, научите понимать всё, чего я не понимаю.

– Черт побери! – процедил он сквозь зубы и потер затылок. – Не вы ли сказали мне однажды, что хотите стать королевой Бродвея? Чтобы ваше имя писали большими буквами на афишах и всё такое?

– Да. Сказала. Я по-прежнему хочу этого, но не только. Я хочу большего. Другого. Хочу учиться.

Он опять выдержал долгую паузу и, вернувшись к проигрывателю, включил всё ту же Creole Rhapsody. Снова печально заколыхалась музыка среди множества книг библиотеки. Старая музыка, написанная, наверно, когда она еще не родилась, а Эддисону было столько лет, сколько ей сегодня… Пейдж зажмурилась, словно силясь побороть судороги.

Эддисон поднял ее, обнял двумя руками и увлек на второй тур долгоиграющей пластинки.

– Мне всегда нравилось танцевать с вами, – шепнул он ей в самое ухо.

– Это вы меня научили.

Она слышала, как глубоко он дышит.

– Только знайте, детка, я буду тираном. Если мы начнем уроки, вам не удастся запросто от меня избавиться.

– Это будет взаимно, – засмеялась она и умиротворенно выдохнула в его плечо. – Работы у меня непочатый край.

– Гении работают всегда. Они умирают от скуки, столько им приходится работать! Чтобы достичь таланта Моцарта или Паганини, надо часами отрабатывать гаммы.

– Я готова, Эддисон.

Он рассмеялся.

– Если это не любовь, то мы с вами, наверно, изобрели новый недуг.

Эддисон смеялся, и она на него не обижалась. Они продолжали танцевать. Она прижималась к его груди, потому что знала, что через две или три минуты пластинка кончится.

– Скажите, – вдруг спросил он, что-то вспомнив, – когда мы встретились на улице, ну, в тот вечер, вы еще были с компанией друзей…

– А вы с циклопихой?

– Циклопихой?

– Ну да, у которой виден только один глаз. Под этой прядью и не поймешь, есть ли у нее второй.

– Вы просто чума. Кей Парсонс из «Чикаго трибьюн» – циклопиха! Но не надо менять тему. В тот вечер… Мне померещилось или вы действительно были в ночной рубашке под плащом?

– Да, – призналась она, помолчав. – Мне хотелось провалиться сквозь землю, когда вы меня увидели.

– Напротив, это было прелестно. Нет, просто восхитительно. Только мальчишки и девчонки могут скакать, кривляться и, никого не стыдясь, визжать от радости на людях… В моем возрасте такого себе уже не позволишь.

Его руки вдруг упали. Он отступил на шаг, другой. Застыв посреди комнаты, Пейдж смотрела, как он оперся о письменный стол и, полусидя, рассеянно вертел в руках хрустальное пресс-папье.

– Между нами пропасть в двадцать лет, Пейдж.

– В моем возрасте тоже, – возразила она почему-то тонким голосом, – не очень-то позволишь себе визжать от радости на людях.

– А я думаю, запросто. По-моему, вы и ваши подруги вполне способны кривляться на людях. И знаете что? Я даже уверен, что вы еще это делаете и никто не удивляется. А меня бы забрали в участок или в психушку. О Пейдж, – добавил он с усталой усмешкой, – видит бог, я ненавижу штампы, но я мог бы быть вашим отцом.

– У меня уже есть один, – сказала она, не сводя глаз с пресс-папье, которое он продолжал крутить в пальцах.

– И достаточно. Бегите отсюда, Пейдж.

– Нет.

– Ступайте домой, детка, заклинаю вас. Еще секунда – и мы будем смешны. Я даже больше, чем вы, – добавил он, обращаясь к скарабею, застывшему в хрустале.

– На улице снег, – жалобно напомнила Пейдж.

Эддисон мысленно взвесил довод.

– Что ж, – вздохнул он и нажал кнопку на стене.

Тут же появился вышколенный Хольм.

– Хольм, будьте добры, проводите мисс в гостевую комнату. И позаботьтесь, чтобы там было тепло.

– Хорошо, сэр.

Дворецкий выжидательно повернулся к гостье. Пейдж вздохнула и медленно последовала за ним. Она прошла мимо Эддисона, который придержал перед ней дверь.

– Доброй ночи, Пейдж.

– Доброй ночи, – пробормотала она, не поднимая на него глаз.

* * *

Хольм поспешил отодвинуть ей стул. Пейдж села к столу.

– Я не съем всё это одна, – сказала она. – Мистер Де Витт здесь?

– Он уже позавтракал и уходит. У него сегодня важная встреча.

Пейдж проглотила разочарование и досаду. Во взгляде Хольма ей почудилось сочувствие, и она поспешно опустила голову, пока он наливал ей кофе.

– М-м-м, – промычала она, сделав первый глоток, – какой божественный вкус. Как вы его сварили?

– Господи, как все варят кофе, мисс. Залил горячей водой и дал закипеть.

– Вам бы надо зайти в «Джибуле» и объяснить это Черити. А это называется круассаны?

– Французские круассаны, да, мисс. Их только что доставили из «Франсинс Кукинг», несмотря на снегопад. Это мистер Эддисон заказал специально для вас. Ешьте их, пока теплые, так вкуснее.

Он улыбался ей и смотрел такими добрыми глазами, что девушка была тронута.

– Это очень любезно со стороны мистера Эддисона, – пробормотала она.

– Мистер Эддисон очень любезный человек. Он ко всем внимателен.

«Любезный» – сама Пейдж, пожалуй, не охарактеризовала бы Эддисона так, но это, подумалось ей, было первым, что она о нем узнала. Точнее, вторым, если считать новый для нее вкус (воздушный) теплого круассана. Третьим, считая кофе (божественный, как уже было сказано).

– Вы давно его знаете? – спросила она.

– О да. Я был тогда еще молод. А он совсем юношей.

Он открыл занавески на всю ширину французского окна. Нью-йоркское утро предстало в нем почтовой открыткой большого формата – заснеженное, искрящееся, неподвижное.

– По радио предупреждают о новых снегопадах сегодня, – сказал Хольм. – Мистер Эддисон попросил меня вызвать вам такси, когда вы будете готовы.

Пейдж рассмеялась, надкусив второй круассан, показавшийся ей не таким вкусным, как первый.

– Кажется, мистер Эддисон хочет от меня избавиться, – произнесла она, упражняясь в манерности.

Хольм налил сливки в маленький фарфоровый кувшинчик, такой же белый, как скатерть.

– Боюсь, ему со мной скучно, – заключила она.

Хольм осведомился, не хочет ли гостья еще чего-нибудь, и, когда она покачала головой, вежливо откланялся.

– А. Вы проснулись… Доброе утро, Пейдж. Хорошо спали?

Эддисон стоял в широком проеме распахнутой двери, уже в пальто и неизменной фетровой шляпе. Он натягивал перчатки, и это выглядело как ласка.

– Всё хорошо? – продолжал он.

С такими интонациями метрдотель спрашивал бы клиента в гастрономическом ресторане.

– Нет, не очень хорошо, – тихо сказала она.

Вздох, который он сдержал, царапнул ее, точно наждаком. Он присел по другую сторону стола, на самый краешек стула, давая понять, что разговор наедине будет недолгим.

– Вы уходите? – спросила Пейдж.

Она снова хотела прибегнуть к манерному тону и похолодела, услышав свой плачущий голос.

– Я еду к адвокату моего друга, который находится под колпаком у Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности. Это важно.

– Я могу подождать вас здесь.

Он уселся на стуле чуть поудобнее, поосновательнее. И покачал головой.

– Нет, не ждите меня, детка. Не надо больше меня ждать. Толпы воздыхателей изнывают сейчас во всех концах города. Они только о вас и думают, и вам будет с ними веселее, чем со мной.

Пейдж молча уронила голову щекой на скатерть, и на несколько мгновений всё вокруг стало бесцветным и безжизненным.

Боль разрезала ей сердце надвое.

Рука Эддисона легла на ее висок, точно теплый компресс.

– У вас всё получится, Пейдж, – сказал он ласково. – Я вам не нужен, уверяю вас… Вот увидите. Ваша свежесть покроется лоском манер и шика. Вы станете одной из тех молодых женщин, которых можно встретить на Парк-авеню, роскошных и неприступных. Или в «Метрополитене», в черных шелках и побрякушках от Тиффани… Вас будут окружать красивые мужчины, все как на подбор ваши ровесники. А вернувшись домой под утро… раздевшись, умывшись и приняв душ, будете счастливы и горды констатировать, что этот персиковый цвет лица, эту юную прелесть не стереть мокрой рукавичкой.

Белый, замерший Нью-Йорк за окнами безмолвствовал.

Рука Эддисона, погладив щеку Пейдж, осторожно поднялась. Он встал и вышел из комнаты.

25

Somebody Loves Me (I Wonder Who)[119]

Ступеньки уходили глубоко в подвал «Кьюпи Долл» в нижней части Гринвича, на юге Манхэттена, между оружейным магазином и винной лавкой. Замороженный ореол вывески помаргивал синим неоном над фасадом, до того обшарпанным, что на ум приходил старый сыр.

Спустившись по лестнице прямо с тротуара, можно было попасть в просторный, похожий на ангар зал. Всю правую стену занимал бар, а на бетонном полу, выкрашенном коричневой краской, стояли только узкие неудобные табуреты, чтобы клиенты побольше пили и танцевали, а не рассиживались.

В глубине зала гремели выстрелы – там был тир, дальше – бильярдная, освещенная зеленым светом, и дверь кабинета, которой часто хлопал Бенито Акавива, хозяин заведения, наделенный луженой глоткой. В середине зала такси-гёрлз – их было около дюжины – танцевали с клиентами. А поскольку до Рождества оставалась всего неделя, танцевали они под бумажными гирляндами, явно пережившими не одно Рождество.

У Хэдли болела пятка. Она не поспевала за партнером, который развил такой темп, будто за ним гналось стадо бизонов.

– Я выиграл танцевальный марафон в Покипси, – предупредил он ее перед танцем.

Судя по всему, она ему понравилась, потому что он купил сразу пять билетиков.

– На такой скорости, – сказала Хэдли, – мы закончим этот танец раньше всех!

Она вздохнула с облегчением, когда он отдал ей свои билетики, и мысленно взмолилась, чтобы ему не вздумалось выбрать ее снова. На нее наткнулся низенький толстячок в твидовой кепке с картонными мишенями в руке.

– Тир там, – показала она.

Это был завсегдатай, робкий малый, он ходил за девушками по пятам, не осмеливаясь их пригласить. Он кивнул и ушел в дальний угол. Больше всего на свете ей хотелось снять туфли и вытянуть ноги, но клиент в полосатой рубашке, помахав билетиком, цепко ухватил ее за руку.

Этот сунул ей на прощание визитную карточку. Так делали многие в надежде продолжить танец позже, в другом месте.

– «Прюитт, Прюитт, Прюитт и Смит», – холодно прочла она вслух. – Который же вы?

– Смит, – ответил он, показав в улыбке больше десен, чем зубов.

– Вам, наверно, очень одиноко, – сказала Хэдли, возвращая ему карточку.

В этом последнем танце она постаралась увести партнера поближе к двери кабинета, где можно было укрыться и дать наконец отдых ноющим ногам, чтобы не пришлось идти через зал, где ее мог перехватить любой клиент.

Она миновала тир. Самым тяжким в этой работе были хлопки пневматических карабинов вперемешку с громыхающей музыкой. В «Джибуле», ночами в постели, в ушах у нее звенело так, что не сразу удавалось заснуть.

– Упс! – сказал толстячок в твидовой кепке, снова столкнувшись с ней. Он помахал картонными мишенями и пробормотал извинение.

Она вошла в кабинет, где была аптечка для оказания первой помощи натертым ножкам такси-гёрлз. Но в эту минуту там был и Бенито Акавива, оравший по своему обыкновению в телефон. Речь шла о не доставленных вовремя ящиках с газировкой.

Хэдли открыла шкафчик, украдкой вздохнув. Ей так хотелось побыть в покое хотя бы пять минут – пусть даже через дверь была слышна пальба из тира. Она взяла коробку с пластырем и села в уголке.

– Девятнадцать долларов! – разорялся патрон в трубку. – Сколько раз вам повторять? Девятнадцать долларов!

Просунув палец под воротник, он чесал свою бычью шею. Из-под напомаженных волос струился пот. Хэдли мельком подумала, что, пожалуй, предпочла бы мистера Тореску.

– В чём дело? – рявкнул он на нее, повесив трубку.

Голос у него сел от постоянного крика, глаза были красные, остекленевшие от усталости.

– Я натерла пятку до крови, – сказала Хэдли. – Я быстро, мистер Акавива.

Патрон раздраженно махнул рукой – словно оцарапал воздух – и направился к двери.

– Есть вата и какая-то дезинфицирующая пакость на полке наверху, – сердито бросил он с порога. – Пощипет, зато микробы убьет. Возьмите.

Дверь хлопнула так, что задрожали стены. Хэдли перевела дух. Она заклеила пятку пластырем и посидела несколько секунд, наслаждаясь относительным покоем. Руки и ноги ныли. Девушка поправила висевший на боку полотняный кармашек с билетиками. Уходя из «Кьюпи Долл», она обменяет их на деньги. Ее заработок за вечер. Судя по толщине кармашка, можно было рассчитывать на восемь или девять долларов.

Уже собираясь встать, она вдруг услышала странные звуки. Сначала ей показалось, что где-то в кабинете мяукает кошка. Потом она поняла, что звуки доносятся из угла. Там была невидимая из кабинета дверь, скрытая в нише.

И это не кошка мяукала. За дверью кто-то плакал. Поколебавшись, Хэдли постучала. Тотчас наступила тишина.

– Я могу вам помочь? – спросила Хэдли.

Ответа не последовало.

– Вам нужна помощь?

Никто не отвечал, и Хэдли уже хотела было выйти, но снова услышала плач. Она вернулась, постучала и, набравшись смелости, осторожно открыла дверь.

За ней оказалась комната чуть поменьше кабинета. Мигали желтые огоньки на маленькой рождественской елочке, на столе лежали книги, рядом пустая тарелка и стакан. За столом сидела девочка. Она перестала плакать и уставилась на Хэдли.

– Боже мой… – тихо ахнула та. – Ты здесь одна?

Она подошла ближе, сопровождаемая взглядом глубоких темных глаз из-под коротких, черных как смоль кудряшек. Над ушами кудряшки были стянуты в два хвостика круглыми заколками со смеющимся личиком Малютки Энни.

– Меня зовут Хэдли, а тебя?

Девочка молчала. Она была хорошенькая, и в тонких чертах уже угадывался характер.

– Как тебя зовут? – снова спросила Хэдли.

– Я не сказала вам «войдите».

Голос был на диво серьезный для маленькой девочки.

– Не сказала, ты права, – признала Хэдли, не удержавшись от улыбки при виде ее надутого личика. – Я вошла, потому что услышала плач. Это ты плакала?

Девчушка сердито оттолкнула одну из лежавших перед ней книг. Это был «Фонарщик», детская классика, Хэдли сама читала ее, когда ей было лет десять, столько, сколько этой девочке.

– Правда, – кивнула она, – это очень грустная история. Но всё кончится хорошо.

– Не надо! – так и подскочила девочка. – Не рассказывай мне конец! Я плачу не потому, что это грустно, я очень люблю, когда грустно! Я плачу, потому что эта глупая Миртл вырвала последние страницы на растопку! Теперь я никогда не узнаю, женится ли Вилли на Изабелле Клинтон…

Ее обиженная мордашка и вправду была забавна под веселыми заколками с Малюткой Энни.

– Я ненавижу Миртл! – крикнула она и снова расплакалась.

Хэдли подошла ближе и чуть не ахнула, увидев, что малышка сидит в инвалидном кресле. Она не могла заметить этого раньше: спинка была накрыта девочкиным пальто. Ее сердце сжалось еще сильнее при виде свисавших из-под синего шерстяного платья ног, закованных в сложную конструкцию из металлических прутьев и кожаных ремней.

– Полно, не плачь, – сказала она, достав носовой платок из кармашка с билетиками. – Знаешь что? Завтра я найду тебе эту книгу, куплю или возьму в библиотеке. Хорошо?

На нее уставились два черных глаза между Малютками Энни.

– Правда?

Хэдли кивнула и, улыбаясь, протянула ей платок.

– Теперь ты скажешь мне, как тебя зовут?

– Лизелот.

– О, какое красивое имя. Будто из книги. Ты кого-то ждешь, Лизелот?

– Папу.

– Почему же он оставил тебя здесь?

– Он работает. Когда закончит, заберет меня. Он не хочет оставлять меня дома одну.

– Он работает здесь? Я его видела?

– Вы его точно слышали! – вдруг прыснула девочка.

Хэдли раскрыла рот от удивления.

– Мистер Акавива?

Девочка кивнула. Хэдли не могла опомниться. Человек, от чьих воплей у нее две недели вяли уши, оказывается, был отцом, да еще и отцом этой Лизелот с хорошенькой мордашкой. Хотя хмурый вид, похоже, был у них… семейным.

– У него тяжелая работа, – вздохнула Хэдли, не зная, что сказать. – Твой папа добрый, – добавила она, вдруг проникшись сочувствием к этому человеку, который не хотел оставлять парализованную дочку дома одну. Спросить о матери она не решилась.

Дверь вдруг распахнулась, и в комнату ворвался Бенито Акавива.

– Какого черта вы тут делаете? – по своему обыкновению напустился он на Хэдли. – Чем меньше танцуете, тем меньше заработаете!

– Иду, мистер Акавива, – покорно ответила Хэдли и, ласково улыбнувшись, помахала на прощание Лизелот.

– Ты не забудешь про книгу? – заерзала малышка.

– Обещаю.

Мистер Акавива, когда она проходила мимо него, недовольно буркнул:

– Одни книги у девчонки на уме. Читает, читает, читает. Ладно, идите уже, поторапливайтесь! Клиенты заждались.

Хэдли вышла из кабинета и столкнулась с твидовой кепкой.

– Вы шпионите за мной? – спросила она, нахмурив брови.

– Нет. А вы? – вопросом на вопрос ответил твидовый, обмахиваясь картонными мишенями.

Пожав плечами, она стала пробираться к танцполу. Там танцевали под One For My Baby. На сегодняшний вечер Хэдли одолжила черную юбку с разрезом у Эчики и очень облегающий корсаж в цветочек у Шик.

По дороге она встретила Лили. Ее коллега, лет тридцати, с пергидролевыми кудряшками и влажными глазами лани, всегда держала в руках веер.

– Танцевать – это еще полбеды, – вздохнула она. – Труднее всего избегать шкодливых рук, не гневить Бога, любить ближнего и быть дома к полуночи.

Хэдли рассмеялась.

– Гэри Купер по твою душу! – шепнула ей Лили, показав на мрачного господина, который уже махал своим билетиком перед носом Хэдли.

One For My Baby сменили томные звуки You Are My Lucky Star.

– Вы хорошо держите темп, – сказала она партнеру, не раскрывавшему рта в первые минуты танца.

На самом деле танцором он был средним – и вдобавок чем-то опечален, – но ей хотелось его приободрить. Обычно она избегала грубой лести, хоть это и было частью ее странной работы.

– Я только что заплатил налоги, – ответил он. – Естественно, легкость необыкновенная.

Было жарко, в заведении работал гардероб, но он почему-то остался в пальто с большими серыми нашивками на рукавах, довольно, надо сказать, потрепанном. В порыве, которого сама не могла себе объяснить, Хэдли сделала то, чего никогда не делала с клиентами: опустила голову на его плечо, прижавшись щекой к шву реглана.

В нескольких миллиметрах от ее зрачков геометрия ткани заполонила всё поле зрения, такая мучительно родная и мучительно далекая. Как давно в последний раз щека Хэдли лежала на плече пальто…

– Вы сами неплохо танцуете, – заявил ее кавалер угрюмо.

– Я танцевала с Фредом Астером, – сказала она, хихикнув.

Партнер что-то буркнул. Он явно не поверил ей.

Девушка, которая танцевала с Фредом Астером… и даже едва не упала к его ногам на пятой неделе репетиций фильма «Голубые небеса».

Это было в Голливуде, в 23-м павильоне студии «Парамаунт», на лестнице в виде свадебного торта, которая кружилась и мерцала. Не закончив пируэт, Хэдли рухнула в объятия небесного Фреда, как раз когда он повязывал алый галстук, служивший ему поясом. Он подхватил ее на лету. Она успела подумать, что его руки – сама благодать, такие большие, надежные… и – уффф – потеряла сознание.

Огден – еще не Огден, а крошечный комочек в чреве мироздания – впервые дал о себе знать дурнотой.

Хэдли поставила крест на Голливуде, куда ее отправило агентство Берил Хэмфорд, и на заработке в двести пятьдесят долларов в неделю и вернулась в Нью-Йорк, цепляясь за тоненькую ниточку, за два коротких слова: Вест-Сайд. Половина Манхэттена, ни больше ни меньше.

Было начало марта, время Арлану вернуться.

Без адреса, но с безумной надеждой на встречу, на счастливый случай, на чудо, Хэдли без устали бродила по улицам, площадям, проспектам, заглядывала в бары, аптеки, скверы, магазины… Широко открыв глаза, она ощупывала взглядом каждое встречное лицо, каждый силуэт.

Побывала она и в Объединенных организациях обслуживания вооруженных сил, но, как ответила ей молодая женщина в форме за стойкой у входа – окинув ее при этом подозрительным взглядом, – справок о военнослужащих там не давали.

Хэдли вздрогнула. Оказывается, ее хмурый кавалер заговорил.

– Извините, – пробормотала она. – Что вы сказали?..

– Что я предпочитаю Джеймса Кэгни. Это мой любимый танцор.

– А он танцует? – удивилась Хэдли. – Я думала, он только давит грейпфруты о лица девушек.

– Это же человек на пружинках. Эльф. Живой штопор. Вы видели его в «Клубничной блондинке»? В «Янки Дудл Денди»? Кувырнется и до луны допрыгнет.

Партнер внезапно оживился. Хэдли не перебивала его и почти не слушала, прижавшись щекой к реглану.

В телефонном справочнике округа Манхэттен было тридцать семь Бернстайнов. Телефон был у квартирной хозяйки, уточнил Арлан, когда за столиком «Пенси с небес» записывал на бумажке номер. Он не мог быть зарегистрирован на его имя. Тем не менее Хэдли обзвонила всех Бернстайнов, помечая крестиком тех, кто не ответил, чтобы перезвонить позже. Никто из них не знал Арлана. Один таксист сказал ей, что остров Манхэттен насчитывает 1 903 280 жителей.

С тех пор Хэдли всматривалась в лицо каждого блондина, в каждые светлые глаза, не думая, не размышляя, инстинктивно, неотвязно.

Танец кончился, и она убрала билетик на место. Кармашек толстел. Ее локоть на кого-то натолкнулся.

– Нет, вы правда за мной шпио… – прошипела Хэдли, развернувшись и ожидая увидеть перед собой твидовую кепку.

Она застыла как вкопанная.

Перед ней стоял Джей Джей. На его плечах и волосах белели снежинки.

– Добрый вечер, Хэдли.

– Добрый… вечер.

– Ваша подруга Ванда из «Платинума» сказала мне, где я могу вас найти.

Молодой человек поднял руку с кипой билетиков. Он купил сразу целый блок.

– Я хотел отыскать вас раньше, – продолжал он, – но из-за смерти дедули… Меня не было в Нью-Йорке всё это время, пришлось улаживать массу окаянных дел.

Под гармошками гирлянд Джей Джеймсон Тайлер Тейлор III с аккуратно причесанными волосами, в пальто от Фиппса и Бергсона походил на джентльмена с картины Джона Сингера Сарджента, непонятно как попавшего в желтый журнал.

– Как вы поживаете? – поинтересовался он по-светски.

Лицо его исказила гримаса от череды выстрелов из тира.

– Что вы делаете в этой дыре, Хэдли? – спросил он потрясенно.

Ее вдруг захлестнула обида.

– Нашла здесь работу, – отрезала она.

– Простите, – поспешно извинился он. – Я знаю. Это из-за меня вы потеряли место.

– Давайте танцевать, – сказала она и подняла руки, чтобы он обнял ее. – Если вы не хотите, чтобы я потеряла и это.

– Нет, – покачал он головой. – Я не танцевать сюда пришел, я пришел заплатить долг.

Хэдли уронила руки и устало пожала плечом.

– Я тоже должна костюм в клеточку вашей сестре, – напомнила она. – Он висит в чехле и ждет вас.

– Оставьте себе. Она о нем давно забыла и, боюсь, в замужестве не сохранила осиную талию. Здесь найдется тихое местечко, где мы могли бы?..

– Здесь нет холодной комнаты, – сказала Хэдли с тенью улыбки, вспомнив, как ответила ему на тот же вопрос в «Платинуме». – Но, может быть, у бара найдется…

Свободных мест у бара не было, но нашелся уголок у стены, рядом с парочкой, которая громко ссорилась, уплетая чизбургеры. Хэдли и Джей Джей втиснулись туда стоя, не совсем бок о бок и не совсем лицом к лицу.

Он без промедления вручил ей деньги, отдал и целый блок билетиков, которые она могла, по его словам, обменять на три доллара.

– Вы уверены, что не хотите потанцевать? – спросила она и поспешно добавила: – Не обязательно со мной, конечно.

Он покачал головой. Лицо его выглядело похудевшим, но, на ее взгляд, более спокойным, и глаза больше не горели лихорадочно, как в «Платинуме». Ощутив в своей ладони стодолларовые банкноты, Хэдли вдруг поняла, что они означают.

Ее сердце отчаянно заколотилось.

Теперь она сможет купить Огдену самый лучший подарок на Рождество, отдать все долги, заплатить вперед новой няне, и, о боже мой, еще останется… она расстегнула кармашек, чтобы убрать банкноты. Они были новенькие, хрустящие, и Хэдли вдруг заметила, что их не две, как она ожидала, а четыре! Она вскинула глаза.

– Вы ошиблись…

Он сжал ее руку в кулачок, не взяв банкноты, которые она ему протягивала.

– Ваша подруга Ванда рассказала мне, как мистер Тореска преследовал вас, угрожал из-за этой формы, которую вы забыли у дедушки. Возместите ему ущерб.

– Но… – возразила она, – форма стоит восемнадцать долларов, не двести! И я договорилась с мистером Тореской, что буду выплачивать ему по три доллара в месяц…

Джей Джей крепче сжал ее пальцы.

– Расплатитесь быстрее. Ванда сказала мне, что вы заботитесь о сынишке вашей сестры…

– Но…

Он оттолкнул ее руку мягко, но решительно.

– Купите ему электрическую железную дорогу в подарок от дядюшки Джей Джея. Я обязан вам большим, Хэдли, – тихо сказал он. – Много большим. Благодаря вам мой дедуля упокоился с миром.

Глаза Хэдли наполнились слезами.

– У Ванды слишком длинный язык. Но… о, спасибо, спасибо! – Она убрала банкноты и добавила: – Ванда тоже заслужила подарок. Я куплю ей что-нибудь… от дядюшки Джей Джея! – заключила она дрогнувшим голосом и рассмеялась, как всхлипнула.

Ее мозг уже начал напряженно работать. Теперь можно было обдумать идею, которую она втайне лелеяла давно, но всё откладывала, потому что у нее не было средств… На эти деньги она наймет детектива, который разыщет Арлана. У профессионала наверняка есть свои методы, подходы, связи. Найти адрес для него пара пустяков, и, как знать, может быть, не пройдет и месяца… Надо будет навести справки немедленно, на этой неделе.

Обмякнув от счастья, она едва не упала. Джей Джей успел подхватить ее под локти. Она слышала, как он что-то говорит. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы вернуться в «Кьюпи Долл», к парочке с чизбургерами, которая всё еще переругивалась, и к Джей Джею.

– Я сказал «алло», – тихо проговорил он, наклоняясь, чтобы их лица оказались на одном уровне.

– Простите… я была далеко, – пробормотала Хэдли.

– Путешествие было приятным? – Он всё еще держал ее за локти. – Я рад, что вы вернулись.

Зазвучала музыка When Winter Comes. Парочка с чизбургерами повысила тон, женщина замахнулась на своего спутника сумкой. Хэдли, стоявшая спиной, ничего не видела, но Джей Джей поспешно притянул ее к себе, чтобы уберечь от удара.

– Вы… Санта-Клаус! – восхищенно прошептала Хэдли.

Как ей благодарить его за всё это вдруг подаренное счастье? Ее сердце готово было выскочить из груди.

– Надо будет познакомить Огдена с дядюшкой Джей Джеем, – сказала она, высвобождая локти. – Чтобы он смог его поцеловать.

– Его зовут Огден?

– Это имя я… моя сестра Лоретта вычитала в своих детских книжках. Мы читали про капитана Огдена и его шайку веселых пиратов с добрым сердцем, это было что-то вроде морского Робин Гуда. Я… Мне надо идти работать.

– Да, вы правы, – кивнул он. – Я не хочу, чтобы снова… До свидания, Хэдли.

– Спасибо.

Задумчиво поглаживая свой кармашек, Хэдли смотрела ему вслед, пока он пробирался между танцующими парами к выходу… Потом вдруг поняла, что должна сделать. Спросив у кого-то, который час, она побежала искать Лили.

– Если мистер Акавива про меня спросит, – шепнула она ей, – говори что хочешь, что я вышла в туалет или прицепить запасные ноги! Главное, скажи, что я скоро вернусь!

Лили кивнула, мол, всё поняла, и пошла отдать дань трем билетикам очередного клиента. Хэдли помчалась в раздевалку, достала из шкафчика пальто и шарф и, никем не замеченная, выскользнула через служебный выход.

Магазин, куда ей было нужно, находился поблизости, она обернется за десять минут. Патрон даже не заметит.

На улице пошел снег.

* * *

В салонах красоты отеля «Грейт Нортерн», открытых круглосуточно, царила возбужденная атмосфера гарема, римских бань и уборных хористок, которую Шик обожала. Женщины сновали из салона в салон полуодетые, некоторые с собачками или кошками, в бигуди, намазанные разноцветными кремами, разгуливали по коридорам, читали «Харперс Базар», курили, поклевывали блюда, доставленные из соседней закусочной, а под сурдинку звучали голоса Синатры, Пегги Ли и Дорис Дэй.

Шик провела здесь весь вечер.

Благоухающая, напудренная, с освеженной стрижкой, слушая голос Джейн Рассел, воркующий из громкоговорителей Let’s Put Out the Lights, она бродила среди витрин, где красовались предметы роскоши дорогих марок, и обещала себе когда-нибудь непременно их купить. Она ждала маникюршу, когда ее вдруг позвали к телефону.

«Добрый вечер» в трубке был для нее сюрпризом. И облегчением.

Шик узнала его сразу и по тому, как расслабились мышцы спины, поняла, что очень ждала этого звонка. Она сосчитала до четырех, чтобы придушить ненавистные высокие ноты, как на грех, всегда звучавшие в ее голосе от радости.

– Добрый вечер, Уайти. Какой сюрприз, – сказала она, изо всех сил стараясь не показать, что это в самом деле сюрприз и, боже мой, до чего же приятный. – Как вы меня нашли?

– Я звонил по телефону, что вы мне оставили. Там мне дали этот. Где вы? – спросил он.

Значит, он запомнил или записал ее телефон. И он позвонил ей. Он позвонил ей. Он позвонил.

– Сейчас? – переспросила она, не в силах больше сдерживать рвущийся из груди счастливый смех. – Я между Сциллой и Харибдой! Жду, чтобы кто-нибудь меня освободил. Куда вы меня поведете?

– Куда захотите, – ответил он. – Только мне надо сначала заскочить в книжную лавку Трумана, это в Гринвиче. Прислали книги, которые я заказывал.

– Встретимся там!

Повесив трубку, Шик в темпе оделась, покрутилась перед зеркалом, в дверях столкнулась с подоспевшей маникюршей и опустила взгляд на свои руки, с короткими ногтями, без лака…

– Ну и ладно! – крикнула она, вихрем промчавшись через холл. – Может быть, ему понравится хирургический стиль!

Черт. Снега она не предусмотрела. Он мог погубить всё, что досталось ценой двух часов в бигуди под сушкой. Шик поглубже натянула круглую шапочку под стать бобровой накидке и бегом побежала к метро, чтобы укрыться от снега и побыстрее добраться до места встречи.

Книжная лавка Трумана находилась на юге Гринвича, в двух шагах от станции метро. Уайти еще не пришел. Несмотря на небольшую толпу рождественских покупателей, теснившуюся у кассы и вокруг полок, здесь веяло покоем и задушевностью хорошего книжного магазина. Только теперь Шик удивилась, что Уайти бывает в таком месте. Уж очень это было непохоже на простецкий «Полиш Фолк Холл»…

Она вдруг узнала в очереди к кассе знакомый силуэт… Решительно, в книжных магазинах всегда найдется чему удивиться. Предвкушая, какой же это будет сюрприз для Хэдли, Шик не стала ее окликать, а как бы случайно тронула за рукав. Хэдли повернулась, и глаза ее округлились.

– Я и не знала, что ты библиотечная крыска, – лукаво шепнула ей Шик. – Что ты здесь делаешь?

Хэдли показала «Фонарщика», которого ей только что отыскала продавщица. Это было красивое издание с цветными иллюстрациями.

– Для дочурки моего патрона. Я тебе потом расскажу. А ты? Какая ты элегантная! И как хорошо пахнешь!

Шик прошептала еще тише ей на ухо:

– У меня свидание с Прекрасным Принцем.

Подошла очередь Хэдли. Она достала из кармашка стодолларовую банкноту и дала кассирше. На этот раз глаза вытаращила Шик. Хэдли замялась, рассмеялась смущенно.

– По-моему, нам нужно так много друг другу рассказать, – тихонько поддразнила ее Шик, – что зима пролетит – не заметим!

Продавщица в черном искрящемся свитере насыпала немного блесток между страницами книги, завернула ее в золотую бумагу и перевязала ленточкой с листьями омелы.

– Мне надо бежать на работу, – сказала Хэдли.

Они послали друг другу воздушный поцелуй кончиками пальцев. Хэдли бережно спрятала сверток под пальто и побежала под снегом в сторону «Кьюпи Долл», до которого было три квартала. Ей не терпелось подарить книгу малышке Лизелот. Она отсутствовала недолго, если повезет, Бенито Акавива ничего не заметит. Впрочем, он вряд ли будет ругаться, когда увидит, что Хэдли принесла книгу, которая мигом осушит слезы его дочурки…

Она улыбнулась снегу и подумала, что завтра с утра пораньше пойдет за покупками к Рождеству. Она теперь богата. Столько денег у нее не было с тех пор, как она танцевала с Фредом Астером. Ее ботинки вязли в четырехсантиметровом слое густого снега, но ей казалось, будто она парит над землей.

Сквозь витрину книжной лавки Трумана, украшенную рождественской елочкой, Шик посмотрела вслед подруге и, когда та скрылась в темноте и кружении снежных хлопьев, снова стала караулить приход Уайти. Она не знала, где он жил, наверно, далеко.

Было время вволю побродить среди стеллажей. Шик всегда со смутной опаской относилась к книгам. Ей, спортивной девочке, выросшей под апельсиновыми деревьями в Калифорнии, книги казались чем-то вроде засад, откуда в любой момент может выскочить герой с насмешкой, а то и с угрозой. «Как? – рявкнет д’Артаньян. – Ты меня не знаешь?» «Эй, – накинутся на нее Гамлет, Жан Вальжан[120], Том Сойер и Джеруша Эббот[121], – ты о нас слыхом не слыхивала?»

Уайти заказал книги, он, наверно, любит читать. Хотя, может быть, это для подарка. Шик посмотрела на часы, вернулась к витрине и снова стала всматриваться сквозь иней в темноту, натягивая шапочку на уши всякий раз, когда открывалась дверь, впуская покупателей и ледяной ветер. Она придержала дверь перед дамой с высокой прической, упакованной в сеточку: та была нагружена свертками и вела за руку маленькую девочку. Продавщица показала им детский отдел в глубине торгового зала.

– Куда я могу положить свертки? – спросила дама таким тоном, будто интересовалась, где помойка. У нее был измученный вид, как у всех, кто исходил, истоптал, избегал, взмыленный, километры магазинов во святое имя Рождества.

Шик встала в сторонке у витрины. Снег ложился кляксами на черную дыру, в которой колыхался свет уличных фонарей.

Он пришел еще через десять минут с маленькими сугробами на светлых бровях. Ей стало смешно, он напоминал мистера Сноу – мистера Снега из рекламы холодильников. И, о, это исходящее от него тепло…

– Вы опоздали, – сказала Шик.

– Мы не договаривались о времени.

– Правда, – признала она. – Но вы всё-таки опоздали.

Она огляделась. Никто на них не смотрел. Тогда она привстала на цыпочки и быстро поцеловала его в губы. Они были холодные и пахли снегом. Он не ответил на поцелуй, как и в прошлый раз, когда она была так напориста в «Полиш Фолк Холл», но Шик всё же показалось, что сегодня его броня дрогнула.

Она пошла за ним следом. Продавщица в черном искрящемся свитере узнала Уайти – значит, он был здесь завсегдатаем – и поспешила принести ему заказанные книги.

Пока они ждали, Уайти стал листать роман на стойке с новинками, и она не решалась ему мешать. Когда Шик открывала книгу, что случалось нечасто, ее всегда терзали тревоги, смутные страхи и голос матери в уголке сознания говорил, что это трогать нельзя, потому что, не дай бог, порвется и придется платить ни за что.

Руки Уайти явно были привычнее. Они вертели книгу так и этак, не зачем-нибудь, а именно в поисках смысла, открывали ее, почему-то вдруг останавливались, отмечали страницу, возвращались к ней, закрывали книгу и снова открывали. Непривычно было видеть за этим занятием осветителя с Си-би-эс. Шик была благодарна ему за то, что он не спрашивал: «Вы это читали? А это?»

Он погрузился в книги и был как будто за стеклом.

Они стояли у прилавка недалеко от рождественской елочки, поджидая продавщицу, как вдруг громкий возглас нарушил уютную тишину в магазине.

Дама со свертками, которая ждала, пока ей упаковывали книгу, вдруг увидела, как ее дочурка стремглав промчалась через проход из детского уголка. Девочка – ей было лет семь или восемь – встала перед Уайти, который всё еще пребывал за стеклом. Она всмотрелась в него и, поколебавшись не больше четверти секунды, выпалила:

– Здравствуй! Ты меня не узнал?

Уайти перевел взгляд на малышку. И тут его лицо стало эпицентром десятибалльного землетрясения, а когда он наклонился, чтобы ответить девочке, голос его был неузнаваем.

– Милли! – воскликнул он и вдруг крепко обнял девочку. – Милли! Ну конечно! Ты подросла, но, конечно же, я тебя узнал… Как я мог тебя забыть?

Тут подошла мать с упакованной книгой в руке.

– Милли? – спросила она растерянно и с ноткой тревоги. – Ты знаешь этого господина?

– Это Арлан. Тот самый, который не дал мне упасть с поезда. Ты же знаешь, я тебе сто раз рассказывала!

Дама неуверенной рукой потрогала бархатный бант, украшавший сетку на ее прическе, и наморщила лоб.

– Такая ужасная история… Это правда, сэр? Милли так любит фантазировать.

Он выпрямился, продолжая держать руку девочки в своей, и улыбнулся матери.

– Милли говорит правду. Я взял с нее обещание не рассказывать вам об этом сразу, мы договорились, что она немного подождет.

– Боже мой… – ахнула ошеломленная мать. – Так это правда… О господи, я, честно говоря, никогда не верила.

– Это правда, правда! – закричала девочка.

– Боже мой, господи, – повторяла мать.

Молодой человек с улыбкой кивнул. Он показался Шик непостижимым образом помолодевшим, как будто окутывавший его таинственный покров вдруг прорвался.

– Как поживает Бренда? – спросил он девочку.

Шик не сразу поняла, что речь идет о кукле. Она внезапно почувствовала себя лишней. Уайти, Арлан – как бы его ни звали – даже не подумал ее представить. Она отошла в сторонку и наблюдала за ними с почтительного расстояния.

– Мы только что из Ван-Верта, – рассказывала дама. – Приехали на Рождество к моей сестре, она недавно перебралась в Нью-Йорк. О боже мой! – воскликнула она в сотый раз. – Я вас совсем заговорила, а должна бы бежать ставить свечку за здравие! Какой ужас, моя дочь чуть не упала с поезда, вы ее спасли, а я об этом даже не знала!

– Ты знала, – невозмутимо отозвалась Милли. – Я тебе рассказывала.

– О боже мой, – вздохнула мать. – Бедная моя девочка…

Она вцепилась в руку дочки, как будто книжная лавка была тамбуром поезда, откуда та могла упасть на рельсы. Оглядевшись, увидела, что несколько человек с интересом наблюдают за этой сценой, и вдруг заторопилась уйти. Порывшись в сумке, она достала визитную карточку.

– Вот наш адрес в Ван-Верте. Заезжайте к нам при случае. Пожалуйста… Мы будем счастливы вас видеть. О боже мой, как я расскажу всё это Руди… Вот так история!

Она благодарила, извинялась, снова благодарила, ошеломленная, взволнованная, снедаемая чувством вины. Тут вернулась продавщица.

– Сэр, ваш заказ, – сказала она.

Молодой человек взял книги, но даже не взглянул на них. Он не сводил глаз с матери и дочери. Они были уже в дверях, с головы до ног нагруженные свертками. Он вдруг метнулся к ним и тронул девочку за плечо.

– Милли… А ты что-нибудь знаешь про девушку? Про ту девушку, помнишь, что нам помогла, а потом причесала тебя… Вы ее с тех пор не встречали? – спросил он у матери, которая ничего больше не слышала, уже за дверью, в уличном шуме, шорохе снега и свисте ветра.

Малышка обернулась и покачала головой.

– Никогда? – настаивал он, удерживая ее ручонку между свертками, которые несла мать. – Никогда?

– Нет, – ответила Милли. – Нет, мы больше никогда ее не видели.

Она успела помахать ему рукой, когда мать уже тащила ее прочь из магазина в белый вихрь. А он так и остался стоять, словно замороженный, уткнувшись лбом в витрину.

Шик долго терпела и наконец решилась подойти.

– Вы взволнованы, – тихо сказала она.

Он не ответил. Он был… снова за стеклом. В герметически закрытом сосуде. Они стояли рядом перед заснеженной витриной, ничего не видя.

– Эта девочка напомнила вам о чём-то плохом, – решилась Шик.

Уайти повернулся и долго смотрел на нее молча, словно не узнавая.

– Нет, – сказал он наконец. – Нет, не о плохом.

Он опустил глаза на книги, принесенные продавщицей, и как будто не понял, зачем они здесь. Потом вдруг положил их на прилавок, прямо на стопку других.

– Простите меня, – выдохнул он, быстрым шагом направился к двери и вышел из магазина.

Шик видела, как его силуэт смешался с густым снегом и растаял в нем. Она стояла и ждала.

Ждала. Ждала. Ждала бесконечные полчаса, пока не поняла, что он не вернется.

26

Traffic Jam[122]

Утром 20 декабря Джослин открыл один глаз и удивился, почему сердечная мышца сокращается в бешеном темпе, тогда как еще минуту назад вся его анатомия почивала мирным сном младенца.

Что с ним – эмболия? Тахикардия? Джослин ощупал ребра, посчитал пульс. От эмболии однажды утром в одночасье умер Жан, хомячок мадам Ванильон, учительницы начальной школы. Еще десять минут назад Жан потешал класс, крутясь в железном колесе, и бац! – вдруг упал навзничь лапками кверху. Мадам Ванильон расплакалась, а Люпино, самый маленький в классе, закрыл глаза руками и кричал, что еще никогда не видел мертвеца.

Джослин рывком сел и понял, что происходит что-то странное. Он не слышал ни звука, а сумрак в студии заставил его задаться вопросом, который теперь час. Он взглянул на будильник – и вдруг вспомнил. Новогодний бал в Пенхалигоне…

Это же сегодня!

И хотя его сердце вновь заметалось в груди – совсем как бедняга Жан в колесе, – Джослин почему-то успокоился. Он был просто… счастлив.

Он встал, зажег свет, хотя по часам уже давно рассвело, и раздвинул занавески на полукруглом окне.

Брови сами собой нахмурились. За окном не было видно ни тротуара, ни прохожих. Зачем кому-то вздумалось натянуть большую простыню по ту сторону стекла? Надев жилет, так как было не жарко, он решил выйти посмотреть.

Джослин поднялся по ступенькам, открыл дверь… и исчез.

* * *

Последним, что он помнил, была приятная прохлада свежего крема шантильи, наполняющего горло и нос. Мама говорила, что крем лучше «восходит», если взбивать его в миске со льдом.

Первым, что он увидел, был круг склонившихся над ним встревоженных лиц. Истер Уитти, миссис Мерл, Черити, Силас, вскинувший на плечо укулеле, и кто-то незнакомый, толстый, в теплой куртке и меховой шапке. И еще… Артемисия? Да, это была она.

– Как ты, старина? – спросил Силас.

Джослин привстал под одеялом, которым был укрыт, с секундным опозданием осознав, что одет он под ним очень относительно, даже скорее раздет. Он натянул одеяло до подбородка и снова опустился на софу.

– Ну и напугали вы нас, – прощебетала миссис Мерл.

– Что случилось? – воскликнул он, тоже вдруг испугавшись, сам не зная чего.

Они были в пансионе, в гостиной с маковым ковром. Силас, услышав вопрос Джослина, отошел, присел за столик с гнутыми ножками и принялся пощипывать струны укулеле.

– Что-то случилось? – повторил Джослин, которому от нависших над ним внимательных лиц стало по-настоящему страшно.

Тем более что сам Дракон соблаговолил спуститься со своей горы…

– Как вы себя чувствуете? – поинтересовался толстый незнакомец в меховой шапке и, сунув нос в туго набитый портфель, извлек оттуда шприц.

– Эй! – запаниковал Джослин.

– Французы обожают делать уколы, – хихикнула Артемисия и, захлопав ресницами, стала похожа на Минни Маус с чертовщинкой. – Подставлять под них мягкое место им нравится куда меньше.

Справа от Джослина примостилась Бетти Грейбл, дружески обмахивая его хвостом. Слева Мэй Уэст приобнял его лапкой, как старый товарищ. Даже № 5 выбрался из своего логова под мебелью, и под спутанной шерстью угадывался его добрый взгляд.

Почему они все собрались здесь и смотрят на него? – ломал голову Джослин. У него, правда, побаливала шея, но в остальном…

– Если с кем-то что-то случилось, – медленно выговорил он, с трудом сглотнув, – то этот кто-то – не я.

– Бедняга, он бредит, – всхлипнула Черити.

– Я, и ты, и синие Гавайи… – безмятежно запел Силас под звуки струн укулеле.

– Он бредит? Как вы думаете, доктор? – всполошилась миссис Мерл.

– Нет, он в сознании, – авторитетно заявил толстячок в шапке.

– В полном сознании, – заверил Джослин, глядя на приближающийся шприц. – Зачем… укол?

– Ночь, и ты, и синие Гава-а-айи…

– На всякий случай, – успокоил его толстый доктор. – Просто на всякий случай. Вам на голову упал сугроб, и…

– Сугроб? – ахнул Джослин и резко отпрянул, спихнув с софы одну из кошек. – Ох, прости, Мэй Уэст…

– Лежите спокойно, – прикрикнул на него доктор и осклабился, напомнив Бориса Карлоффа во «Франкенштейне». – Разве я похож на палача? – добавил он, оглянувшись в поисках поддержки на миссис Мерл, потом на Артемисию.

– Если я отвечу, – фыркнула та, – вы обидитесь.

– Скажите, доктор, – тихо вмешалась Истер Уитти, – а просто стаканчик чего-нибудь такого не будет полезнее, чем эта игла длиной с мою швабру?

И тут № 5 впервые залаял. Неодобрительно, вне всякого сомнения. Джослин забился в угол софы.

– Расскажите мне сначала, что случилось, – потребовал он. – Иначе я не дам себя уколоть.

– Снегу насыпало тонну, всю ночь шел и всё утро, – отозвался Силас. – Прекрасна ты и синие Гава-а-айи…

– Спуск к вашей двери весь завалило снегом, – подхватила Черити. – Целая гора выросла, до самого тротуара!

– Когда вы открыли дверь, – добавил доктор, – всё обрушилось на вас.

– К счастью, – сказала миссис Мерл, – Артемисия была у окна, когда вас поглотила лавина. Она и подняла тревогу.

Джослин напрягся, пытаясь собрать разбегающиеся воспоминания, пощупал одеяло, которым был укрыт.

– А кто… Кто меня раздел? – вдруг встревожился он.

– Не беспокойся, – отозвался Силас. – Луна молода, и мы тоо-оже… Твоя славная анатомия запечатлелась только на моей сетчатке.

Воспользовавшись тем, что Джослин отвлекся на Силаса, доктор ловко всадил иглу ему в руку.

– Ай! – возмущенно вскрикнул Джослин.

– Ух ты! – фыркнула Истер Уитти. – Это называется удар из-за угла.

– Истер Уитти! – прошипела миссис Мерл, сделав большие глаза.

– Что там? – обреченно вздохнул Джослин, глядя на воткнутую в руку иглу.

– Витамины. Укрепляющие. Чтобы вы не подхватили ангину. Или чего похуже. Не беспокойтесь, я доктор пульмонологии, профессор и почетный декан Совета гуманитарных наук.

– Ну-ну, – проворчала Истер Уитти. – Тому, что вы сделали, есть название, и это уж точно не почетный декан Совета гуманитарных наук.

– Имейте уважение, Истер Уитти! – возмутилась миссис Мерл. – Иначе я буду вынуждена вас уволить.

Шприц вернулся на свое место в коробочку, а коробочка в докторский портфель.

– Во вторник увольняют, в среду увольняют и в четверг тоже, – хихикнула Истер Уитти. – Смотрите, доувольняетесь.

– Тебе вкатили столько витаминов, – подбодрил Джослина Силас, – что сегодня вечером, Джо, ты будешь в олимпийской форме.

– Если бы еще, – добавила Истер Уитти, мрачно покосившись на медицинское светило, – от лечения и уколов можно было покайфовать, как от наперсточка текилы.

– Сегодня вечером! – вдруг осенило Джослина. Он соскочил с софы как был босиком и поспешно прикрыл свою наготу одеялом, придерживая его под мышками. – Новогодний бал! Боже мой, который час?

– Вы были без сознания довольно долго, – весело сказал доктор, закрыл портфель и простился, похлопав по меховой шапке.

– Мечты сбыва-аются на голубых Гава-а-йях… – допел Силас в безупречном диминуэндо.

Он посмотрел на Джослина, выразительно пошевелив бровями, как это умел он один, и тоже поспешил покинуть гостиную.

Истер Уитти нырнула в стенной шкаф и вынырнула с крошечной рюмочкой текилы, уже наполненной и готовой к употреблению; никого не спрашивая, она поднесла ее Джослину.

– Апачи обмазывают тело врага медом и бросают его муравьям! – проворчала она, сердито глянув на дверь, за которой скрылся доктор. – А я угощаю медом друзей.

– В прошлый раз это были сиу, Истер Уитти, – заметил Джослин, прикидывая размер рюмки.

– Для нашего доброго доктора, – вставила Артемисия, постукивая тростью по полу, – будет нелегко найти достаточно муравьев!

И они с Истер Уитти ушли под ручку, корчась от смеха. Миссис Мерл вздохнула, закатив глаза, и спрятала рюмку, которую Джослин поставил на стол.

– Oh dear, dear, dear, что сказала бы ваша мама, Джо…

– Мне надо, – решительно заявил Джослин, – выйти купить кое-что для сегодняшнего вечера.

В его списке необходимых покупок значился галстук-бабочка, но об этом он благоразумно умолчал. Второго вечера в цветастом скребке покойного Финлейсона Мерла он бы не выдержал.

Миссис Мерл незаметно сделала знак Черити, та взяла одежду Джослина, уже высохшую и сложенную на стуле, и протянула ему. Он с достоинством завернулся поплотнее в одеяло, взял стопку одежды под мышку и вышел из гостиной.

– Я думаю, это его первый бал, – тихо сказала миссис Мерл, и ее голосовые связки зазвучали нежным вибрато струн укулеле.

* * *

Продавец в «Мэйсис» был несгибаемо вежлив, хоть ему и приходилось гнаться за сотней зайцев сразу. Не всех ждал бал в колледже нынче вечером, но Рождество маячило на горизонте у всего Нью-Йорка, а стало быть, половина Нью-Йорка устремилась в «Мэйсис».

– Этот галстук-бабочка – эксклюзив нашего магазина, – говорил он Джослину, вытягивая шею поверх голов двух джентльменов, увлеченно обсуждавших небывалый снегопад. – Его не нужно завязывать, видите, он уже завязан. Мэм, please, не надо трогать галстуки… Нет, сэр, гетры не в этом отделе… Сэр? – Шея продавца в пышном, как зоб цесарки, жабо вновь вытянулась в сторону Джослина. – Это вечный узел. Видите нашу застежку? Ловко придумано, не правда ли?

Джослин поворачивался перед зеркалом вправо, влево. Конечно, в дафлкоте было трудно…

– Конечно, в дафлкоте, – отозвался на его мысли продавец, извиваясь между покупателями, точно гусеница Льюиса Кэрролла, – вам трудно…

– Конечно, – согласился Джослин.

– Конечно.

В соседнюю примерочную вошел Санта-Клаус, сел и, сняв красные сапоги, стал менять носки.

– Я не знаю, – замялся Джослин. – Как вы думаете, серый…

– Всё зависит от корсажа вашей дамы. Если преобладает белый цвет, ансамбль будет производить впечатление, э-э, снега. Это тоже не запрещено. Но если корсаж яркий, получится идеально.

Он не поленился произнести французское слово, удвоив «а»: корса-аж.

– Я не знаю, что она наденет, – сказал Джослин, – корсаж или что-то другое.

Лицо над жабо расплылось в улыбке, и продавец вдруг стал похож на добродушную амфибию.

– Тогда вам надо позаботиться о том, чтобы цвет подходил к галстуку, сэр.

Джослин плохо представлял себе, как постучит в дверь Беззеридесов и попросит посмотреть, какой корсаж выбрала Дидо. А может быть, она вообще наденет платье?

– Я возьму этот, – вздохнул он. – Alea jacta est[123].

Он отказался от предложенного платочка в тон, расплатился и выбрался из сутолоки, растрепанный, взмокший, потратив на преодоление четырех этажей «Мэйсис» больше времени, чем на выбор галстука.

Вдоль тротуаров высились снежные брустверы. Увязая в белой каше под желтым небом, по следам, оставленным до него всем населением города, Джослин отправился на 6-ю авеню в парикмахерскую. Там его побрили, помассировали щеки и подбородок, подстригли волосы, прочертили безупречно ровный пробор и вылепили прическу, смазав голову бриллиантином.

– Вы похожи на Алана Лэдда, – с гордостью заметил парикмахер. – В тот момент, когда он целует Веронику Лейк. Освежить нашим душистым лосьоном?

Польщенный – и слегка ошарашенный, – Джослин кивнул. Автобус, двигаясь по снегу юзом, довез его до Коламбуса. Он надеялся, что Космо не забыл о своем обещании одолжить ему смокинг.

* * *

Космо не забыл. В пять часов в дверь позвонил рассыльный с заиндевевшим носом. Он держал на руках огромную прямоугольную коробку. Урсула, варившая себе на кухне кофе, побежала открывать. Она расписалась в получении и, взяв коробку, внимательно оглядела рассыльного с головы до ног.

– Вы новый курьер «Федерал Раш»?

– Да, – не смутился он, глядя на нее в упор. – Все задают мне этот вопрос с самого утра.

– Гм. Кажется, с этого дня я буду часто посылать себе подарки.

– Для постоянных клиентов специальный тариф.

– Рассмотрим! – сказала Урсула, закрывая дверь. – Букет роз от поклонницы? – пропела она прибежавшему на звонок Джослину.

Он не отвечал, торопясь подняться по лестнице и одновременно развязывая бечевку. Из любопытства Урсула пошла следом и сделала знак выходившей из своей комнаты Манхэттен. Обе вскрикнули от восторга, когда, остановившись у ванной, Джослин поднял крышку.

– Джо!

– Мы тебе поможем! – постановила Урсула, втолкнув его внутрь. – Он побывал у парикмахера, ты только посмотри на него, Манхэттен! Наш Джо похож на Эррола Флинна, когда он целует Оливию де Хэвилленд…

Джослину пришлось признать, что без девушек ему было не обойтись. Сначала он не знал, как прикрепить манишку. Потом чуть не сломал «ловко придуманную, не правда ли?» застежку галстука. Потом рукава смокинга оказались чуточку длинноваты. Эчика побежала к миссис Мерл за коробкой со швейными принадлежностями, они взялись за иголки и, присев каждая у своего рукава, подогнали их по мерке.

Беда и со штиблетами: они были велики на полразмера. Манхэттен нарисовала на последнем номере «Нью-Йоркера» отпечатки ног Джослина, а Эчика вырезала их в толщину четырех страниц и вложила внутрь. Получилось идеально.

Когда наконец всё было сделано, он посмотрелся в зеркало и даже слегка опешил, увидев себя таким… другим.

– Джо! – зааплодировали девушки.

Он ощутил их удивление как эхо своему собственному и не мог определить, отчего так заблестели их глаза, но что-то в нем как будто приосанилось.

– Я не очень смешно выгляжу? – жалобно спросил он.

Ничего подобного, он сам отлично это знал, но до чего же хотелось, чтобы ему сказали это вслух, желательно женским голосом.

– Ты похож на Роберта Тейлора, – оценила его Эчика, – когда он целует Вивьен Ли.

– Кто твоя Вивьен Ли, Джо? – лукаво шепнула ему Манхэттен.

– Дидо, – просто ответил он.

Но лицо его всё же порозовело.

– Ты, надеюсь, подумал о корсаже твоей дамы?

Корса-аж. Эчика произнесла это слово, как продавец в «Мэйсис», на французский манер, удвоив «а».

– Дидо наденет что захочет, – уклончиво ответил он. – А это очень плохо, если галстук не гармонирует с корса…

– Эй, молодой человек! Держите-ка вот это! – перебила их Артемисия.

Стоя в дверях, она помахивала белым шелковым шарфом. Джослин оглянулся на девушек. Неожиданное явление ошеломило их не меньше.

– Ну же, возьмите! Джентльмен не может считать себя одетым без белого шелкового шарфа. В мое время это даже не обсуждалось. Ну-ка быстро повяжите его на шею.

Джослин повиновался и снова посмотрелся в зеркало. А ведь старая лиса была права. Последний штрих оттенил белым лоск и шик лацканов его смокинга.

– Вы похожи на Рудольфа Валентино, – проворчала Артемисия. – Когда он целует Аллу Назимову. Вы, разумеется, уладили вопрос с корса-ажем? – с вызовом спросила она и повернулась, опираясь на трость.

Ну почему все придавали такое значение корсажу его дамы? Зеленые глаза вопрошали из-под опущенных век.

– Э-э, ну… – замялся он. – Дидо вольна поступать на свое усмотрение.

– Решительно, с каждой зимой и с каждым балом джентльмены растворяются, как сахар в воде, – припечатала она с жалостливой усмешкой и скрылась среди теней в сумраке лестничной площадки.

Было слышно, как ее трость пересчитывает ступеньки одну за другой, и вскоре стук стих в конце верхнего коридора.

Захлопнув дверь, Артемисия долго стояла неподвижно, созерцая свои покои. Потом медленно прошла через комнату и открыла японский буфет, на котором стояли граммофон-виктрола и английские часы с вестминстерским боем. Ее больным суставам стоило немалого труда потянуть за металлическую ручку – ящик давненько не выдвигали. Пальцы пошарили внутри и нашли то, что искали: длинный коричневый футляр из кожи ящерицы.

Новым препятствием стал замочек: футляр не открывали еще дольше, но наконец крышка, покорившись, откинулась.

Содержимое удивило ее. Вещица, прятавшаяся в футляре, почти драгоценность, выглядела как новенькая, словно время ее не коснулось.

Это была пара черных искрящихся птичек, казалось, застывших в полете. Длинные хвостики, острые крылышки рассекали воздух в кильватере гибких, как пружинки, перьев. Нарисовавший их художник поймал короткий и чудный миг, когда вот-вот, через мгновение они сядут. Зажим был украшен мелкими богемскими гранатами.

Ей едва исполнилось двадцать лет, когда она в первый раз приколола их к вырезу платья… Она царила тогда в сердце и в мыслях самого пленительного, самого пылкого из джентльменов Парк-авеню. Молодой человек подарил их ей перед балом и прошептал на ухо:

– Я их выбрал, потому что они такие же, как вы, Артемисия. Воздушные и неуловимые.

«Не такой уж я была воздушной, – подумала старуха, – и не такой уж неуловимой. Если бы ты только захотел, Нельсон Джулиус Маколей, если бы ты захотел…»

Несколько недель назад она прочла некролог на страницах «Таймс».

– Боже мой, дорогой, дорогой Нельсон, – шепотом продолжала она. – Как же я тебя мучила… Прости меня за всё. Если мы встретимся однажды в этом окаянном загробном мире, где вряд ли угощают супом из спаржи, я позволю тебе взять реванш!

Она водила по щеке гибкими и упругими перышками, а в голове всё крутился давешний странный ответ маленького француза… Наконец, незадолго до обеда, она извлекла из секретера карточку, немного подумав, написала на ней две строчки, открыла дверь и зычным голосом позвала Истер Уитти.

* * *

В 19 часов минута в минуту Джослин в смокинге, со сложенным дафлкотом на руке, постучал в дверь Беззеридесов. Стук был точным эхом ударов его сердца о грудную клетку.

Он заранее заказал такси, попутно выяснив, что хуже парижского таксиста может быть только таксист нью-йоркский. Из-за снега большинство их отказывались ехать на юг дальше Центрального парка. Но всё же дело удалось уладить.

Занесенные снегом машины вдоль улицы казались белыми дотами. Часовые-фонари в круглых шлемах, выстроившись в ряд, ждали маловероятной смены караула. Пониже соседней ограды, в том самом рву, где утром его накрыла лавина, еще остался кратер.

Ему открыл Просперо.

– Mazette[124], Джо! Какой вы элегантный! – воскликнул он по-французски. – Эй, бобби-соксер! Пришел кавалер, похожий на Дэна Эндрюса… Когда он целует Линду Дарнелл. Входите, входите, блестящий юноша.

Джослин тщательно вытер ноги о коврик, набираясь храбрости. В своем наряде он чувствовал себя автоматом среди других автоматов в комнате. Потеребив мочку уха, Просперо показал на потолок.

– Дидо вот-вот будет готова. Ей осталось только принять душистую ванну, подшить платье, сделать прическу, накраситься, купить новые туфли… Я шучу, мой мальчик! – добавил он, увидев, как вытянулось лицо Джослина. – Она просто должна собраться с духом, чтобы предстать пред ясные очи того, кто поведет ее на первый бал. Первый и для тебя тоже, мой мальчик, да?

– Угу…

Просперо поставил пластинку на проигрыватель.

Oh, the weather outside is frightful!

But the fire is so delightful![125]

Он подмигнул и вдруг посмотрел на руки молодого человека.

– А ты?.. Ты не?.. – начал он.

– Да? – встревожился Джослин. – Что?

Просперо промолчал, только мотнул головой – так обычно стряхивают капли, ненароком попав под дождь.

– Она сейчас спустится. Девушки, знаешь ли…

And since we’ve no place to go

Let it snow, let it snow, let it snow![126]

Две лаковые туфельки показались наверху деревянной лестницы и замерли на ступеньках, как две нотки на пяти линейках нотной тетради. Джослин завертел шеей между манишкой и галстуком-бабочкой. Две нотки спустились андантино до нижней линейки, и появилась Дидо, сияющий скрипичный ключ, в платье, похожем одновременно на плавучий остров и на облако.

– Привет, Джо, – сказала она веселым тоном, не скрывавшим, однако, смущения: ей всё же непривычно было показаться в таком виде Джослину, который и сам был сегодня столь же непривычным. – Я не очень смешно выгляжу? – тихо спросила она.

Ничего подобного, она сама отлично это знала, но ей тоже хотелось, чтобы это сказали вслух, желательно мужским голосом.

– Ты… – начал Джослин, чувствуя, как натолкнулось адамово яблоко на узел галстука.

– Да?.. – улыбнулась Дидо, покружившись на месте.

– Belle![127] – выпалил он по-французски.

И тут же с неудовольствием вспомнил блеющий голос Квазимодо и это многократно повторенное Эсмеральде прилагательное. Но Дидо, судя по всему, комплимент был приятен.

– Ты тоже красивый, Джо, – просто сказала она. – С этим белым шарфом в тебе есть что-то от… Синатры. Так бы и вставила тебя в рамку! – добавила она, смеясь.

– Почему бы не обоих в одну рамку, если на то пошло? – тихонько прыснул Просперо. – Ого! Синатра? Скажите на милость… Такого она еще никому не говорила. Не забудь надеть сапоги, бобби-соксер.

– Не забуду! – ответила Дидо и, подобрав подол плавучего острова, сняла с ног нотки. – Не беспокойся, – добавила она, увидев сомнение на лице Джослина, – я возьму их с собой в сумке и надену, когда будем танцевать. Наверняка так сделают все девушки.

Когда она натягивала сапоги, за окном загудел клаксон.

– Такси, бобби-соксер! – поторопил ее Просперо, снимая с вешалки накидку из серебристого каракуля. Он подержал ее в руках и на миг прижался щекой к подкладке. – Она еще пахнет духами твоей мамы, – вздохнул он, помогая дочери одеться. – «Арпеж» от Жанны Ланвен… Сколько лет прошло.

Дидо повисла у него на шее и поцеловала. В ее волосах, завитых и собранных на макушке, поблескивали крошечные розочки из розовых стразов.

– До свидания, папа. Я вернусь к полуночи. Если позже, то ненамного, обещаю.

Клаксон снова загудел. Просперо на несколько секунд крепко прижал дочь к себе и отпустил ее к Джослину. На улице Дидо продела руку под локоть молодого человека.

– Ты же не думал, что я останусь в носочках, а?

27

Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow![128]

Праздник проходил в Бритчетт-холле, одном из корпусов Пенхалигона. Заснеженный фасад был ярко освещен, и длинные муслиновые фестоны цветов колледжа колыхались вокруг каменных колонн. На извилистых аллеях кампуса были брошены машины, точно детские игрушки, забытые капризными непоседами.

Джослин с трудом узнал гимнастический зал в праздничном убранстве, с развешанными по периметру золотистыми софитами, заливавшими его янтарным светом. Когда он вошел под руку с Дидо, оркестр, состоявший из двенадцати студентов, играл Moonglow на галерее, где обычно упражнялись на брусьях. Внизу были оборудованы бар и буфет, маленькие столики под шпалерами прятались за огромной рождественской елкой. Среди официантов Джослин узнал мистера Клодаха, преподавателя английского, и Расса, старосту общежития второкурсников.

– Хелло, Джо, – приветствовал его Винсент Даббс, такой же, как и он, freshman, то есть первокурсник. – Иди отметься у Свампи. Добрый вечер, мисс, – поклонился он Дидо.

Джослин представил ее. После того как Свампи, вахтер колледжа, сидевший за столом у входа, отметил галочкой его фамилию в списке, Винсент повел их с Дидо к шкафчикам, служившим в этот вечер гардеробом, – обычно в них хранились коврики, мячи и гантели. Вдоль всей стены выстроились внушительной шеренгой сапоги и боты, на некоторых еще белел снег.

Винсент, опередив Джослина, помог Дидо снять накидку. Платье-облако открывало затылок девушки и часть спины.

– Дорогая! – всплеснул руками Винсент. – Не устроить ли нам сегодня конкурс на самый красивый позвоночник? Вы бы точно победили!

Скорчив ему жуткую гримасу, которой так боялась его сестренка Марселина, Джослин отвоевал похищенную Винсентом руку Дидо и увел девушку в зал.

Ее гибкий и податливый стан был послушен его руке. Джослин чувствовал под пальцами, где-то в облаке, тонкий шовчик застежки-молнии.

– А твой друг Винсент умеет польстить! Позвоночник ведь не нарисует гримом никакая мастерица.

– Винсент Даббс – тот еще лоботряс, – надулся Джослин. – Он думает, что «Болеро» Равеля называется «Болеро-де-Равель».

– В анатомии он явно лучше подкован, – лукаво улыбнулась Дидо.

Джослин представил ее своим однокурсникам и нескольким преподавателям, которых они встретили по пути.

– Джо! – воскликнула хорошенькая брюнетка и кинулась к ним, шурша изумрудной тафтой. – О, ты разбил мне сердце! – простонала она, поглаживая приколотые к бретельке платья белые орхидеи. – Я надеялась, что твоя дама окажется страхолюдиной! Добрый вечер! – поздоровалась она с Дидо, добродушно рассмеявшись. – Меня зовут Элейн Бруссетти.

– Мы с Элейн, – сказал Джослин, – играем в скрабл на лекциях по истории музыки Средних веков у профессора Гельмет. Она всегда выигрывает.

– Ваши орхидеи… Они великолепны! – восхитилась Дидо.

– Я подозреваю, – шепнула Элейн с гордостью, – что Рой, мой верный рыцарь, взял кредит на двадцать лет, чтобы подарить мне их. О, – добавила она возбужденно, – я предчувствую, что этот вечер будет донельзя же т’эмизированным[129].

Когда она отошла, Дидо ткнула Джослина локтем.

– Ты мне не рассказывал про эти партии в скрабл.

– Ты мне тоже не рассказываешь про председателя Ассоциации «Эллери Тойфелл» «За свободу слова». Ты ревнуешь?

– Нет, а ты?

Они рассмеялись, но Джослину почему-то было не по себе. Орхидеи не давали ему покоя… Он как будто прочел сожаление на лице Дидо. Они вышли на танцпол, где юноши и девушки зажигали под Smoke! Smoke! Smoke! (That Cigarette)[130].

Парень, чей пышный чуб очень пригодился бы трубочисту, пробрался к ним, не переставая извиваться; на руке у него висела симпатичная белокурая толстушка в шелках цвета лаванды, с глубоким вырезом, украшенным свежими пионами.

– Хелло, Розанн! Хелло, Квентин! – приветствовал их Джослин.

Весь зал скандировал хором: Smoke, smoke, smoke that cigarette!

– И личико не хуже спины! – воскликнул Квентин, весело покачивая чубом. – Вы оставите мне следующий танец, Дидо?

Все стали отбивать ритм руками и ногами. Джослин и Дидо тоже хлопали в ладоши, надрывая глотки вместе со всем залом:

Smoke, smoke, smoke that cigarette!

Puff, puff, puff…

За танцем и пением Джослин успевал поглядывать на кружившие вокруг платья. Розы, сирень, камелии, фиалки… Почти все декольте были украшены букетиками. Тревога уже точила ему сердце. Неужели он что-то упустил?

Кто-то хлопнул его по спине.

– Космо! – изумился он. – Тебя-то каким ветром занесло в такое пристойное место, как Пенхалигон? Ты не говорил мне, что придешь, хитрюга!

– Это для меня самого сюрприз. Декан Кроули счел меня достаточно пристойным, чтобы сопровождать на бал его внучку!

Внучка декана оказалась рыженькой девушкой с опаловыми глазами, прелестной, но без блеска, если только не улыбалась. Ее платье из органди было оранжевым, но – отметил про себя Джослин – не в тон губкам.

– Холли Кроули, сама доброта, – представил свою спутницу Космо. – А что это за небесное облачко с тобой, Джо?

– Дидо Беззеридес, – ответил Джослин и почувствовал себя совершенно счастливым оттого, что в этот особенный вечер с ним были те двое, кого он любил больше всех по эту сторону Атлантики. – Космо Браун, – сказал он Дидо. – Я обязан ему моим смокингом.

– Где ты прятал этого ангелочка? – не отставал Космо.

– Что? Я ее не… – начал Джослин, и вдруг лицо его просияло. – Это она пряталась!

– Permesso?[131] – сказал Космо, завладев рукой Дидо.

В мгновение ока и без долгих церемоний он увел ее на танцпол.

– Эй! – нахмурился ошарашенный Джослин. – В Париже вызывают на дуэль и за меньший грех!

Он и Холли Кроули остались вдвоем. Оркестр грянул Take Your Shoes Off, Baby, и девушка подняла руки.

– У тебя нет выбора, – сказала она кротко, но кротость эта, похоже, была ее оружием. – Ты должен потанцевать со мной. Речь идет о моей чести.

Джослин обнял ее за талию, и они заскользили под музыку.

– Здесь такой обычай, – объяснила Холли. – Мы, знаешь ли, люди неотесанные. Наследие индейцев, наверно: «Твоя дать скво танцевать со мной». Или, наоборот, это высший шик? «Моя делить скво с другом».

Холли обладала отменным чувством юмора. Танцевала она грациозно, а камелии у нее на груди приятно пахли. И Джослин даже немного загордился, что его друзья готовы драться за расположение Дидо.

– Кстати, об обычаях, – сказал он, – у всех девушек цветы на платьях… или это ничего не значит?

Девушка подтвердила его подозрения изящным движением подбородка.

– Ты имеешь в виду корса-ажи? Я видела, – замялась она, – что у Дидо их нет. Но это не обязательно! – Она удержала руку Джослина, который резко выпустил ее ладонь. – Не все мальчики их дарят.

Джослин похолодел. Корса-аж. Вот, значит, какая мелочь может погубить счастье.

– Ты ведь заметила, – сказал он, помолчав. – Это должен сделать галантный и воспитанный молодой человек, правда? Подарить корсаж девушке, которую он пригласил.

– И это у нас от индейцев, – ободряюще улыбнулась Холли. – «Скво носить тотем своего воина».

– Я не знал про этот обычай, – признался он сконфуженно и жалко. – Мне действительно говорили про корсаж. Но по-французски корсаж означает совсем другое!

Ох уж этот коварный иностранный язык, язык-убийца, похищающий слово из вашего родного, чтобы сделать его чужим! Корса-аж… Это же надо…

– Какая разница? – весело отмахнулась Холли. – Я вижу, Дидо счастлива, что ты ее пригласил.

Джослин обернулся в сторону Космо и Дидо. Приятно было видеть их, танцующих вместе. Дидо, окутанная облаком. Космо с носом-туфлей, нескладный, но весьма элегантный.

– Дидо наверняка думает как я, – продолжала Холли. – Да и все девушки с нами согласятся. Лучше хороший танцор, чем субчик, который осыплет вас орхидеями, а потом оттопчет все ноги и погубит сорокапятидолларовые туфли.

– Вы очень добры, Холли. Но я от стыда и досады просто рассыпаюсь на кусочки.

– Еще чего, мне совсем не хочется танцевать с пазлом.

Джослин не удержался от смеха, одновременно перебирая в уме все возможные варианты. Можно было отправиться на поиски лавки флориста, открытой аптеки или хотя бы старушки – продавщицы фиалок… Если бы не этот окаянный снег, парализовавший всё движение. Он вернется разве что через сто световых лет, если не больше… Или нарвать цветов с газона кампуса? Но все клумбы давно завяли. Чертов снег.

Когда танец кончился, Джослин вдруг понял, что говорил только о своих проблемах. Ему даже в голову не пришло узнать что-нибудь о Холли. Решительно, джентльмен из него сегодня никакой. Но девушка, судя по всему, нисколько на него не обиделась, и он с благодарностью поцеловал ей руку.

К ним вернулись Дидо и Космо, оживленно болтая с Элейн и ее кавалером. Рой был второкурсником, на здешнем университетском жаргоне sophomore. Взгляд Джослина задержался на пустом плече Дидо, и сердце его мучительно сжалось.

Он словно раздвоился, один Джослин отделился от себя, взлетел под потолок и смотрел оттуда на второго Джослина, стоявшего среди других юношей и девушек. Он видел чужака, инородное тело. Самозванца. Белую ворону. Он чувствовал себя… французом.

Дождавшись паузы в разговоре, которого не слушал, он увлек Дидо в свинг, название которого – выкрикнутое одним из музыкантов в микрофон – звучало как «Резня на 110-й улице».

Джослину хотелось сказать, до чего ему жаль, так жаль, объяснить, что он не знал, какие корсажи нужны американским девушкам, когда они идут на бал, что Холли только сейчас просветила его на этот счет. Но он промолчал, решив, что лучше не наступать на больную мозоль.

Дидо вдруг рассмеялась. Как это чудесно, когда смеется облачко, подумал он с бесконечной горечью.

– Ну и лицо у тебя! Брось, Джо! Вспомни: мир замерзает, а ты танцуешь на балу со мной!

И то правда. Он крепко обнял ее, его вдруг захлестнула волна любви, благодарности и такой печали, что стало трудно дышать.

– Ты права, – кивнул он. – Тебе в самом деле весело? Мне так показалось сейчас, когда ты танцевала с Космо.

– Меня научили держать себя в обществе. Я поделилась с ним моей идеей о транспаранте на Эмпайр-стейт. Он чуть не лопнул от смеха. Может, пойдем выпьем что-нибудь? – предложила она, когда отзвучали последние ноты «Резни». – У меня в горле пересохло.

Он предпочел бы не выпускать ее из объятий, но сказал, что ему тоже хочется пить. Духовые грянули Feeling High and Happy, и они, приплясывая в такт музыке, стали пробираться к столикам под сверкающей огнями елкой.

– Хей! – окликнул их Космо, уже извивавшийся в танце с Лиз Лэндон.

Лиз Лэндон – гениальная скрипачка и серенькая мышка весь учебный год, обернувшаяся сегодня алой райской птичкой, – была явно под хмельком. Спиртное в стенах университета категорически запрещалось, в том числе и в праздники. Космо перехватил ближайшую к нему руку (принадлежавшую Дидо) и сделал им обоим знак подойти ближе.

– Идите в бар, спросите Расса, – проорал он в ухо Джослина, – и скажите волшебные слова: «Разрази меня муравей!» Вот увидите, произойдет чудо!

– У них есть такая бутылка – обхохочешься! – добавила Лиз Лэндон и залилась алым смехом.

Джослин и Дидо выразительно закатили глаза и пошли своей дорогой. Они приближались к вахтеру Свампи, вокруг которого толпились студенты. Некоторые подпрыгивали на месте под музыку, одновременно лакомясь мороженым из стаканчика или мандарином и наблюдая за происходящим.

У стола, притопывая пяткой, ждал юный рассыльный с заиндевевшим носом, в заснеженной пилотке и с чем-то длинным, коричневым, перевязанным розовой лентой с огромным бантом в руках. Свампи, вооружившись карандашом, просматривал список гостей.

– Не нахожу! – нервничал он. – Это имя мне ничего не говорит! А вам? – обратился он к облепившим стол студентам.

– Ничегошеньки!!! – весело закричали они в один голос.

– Вы уверены, что не ошиблись адресом? – спросил вахтер.

Пятка рассыльного стучала по полу всё быстрее.

– Отметьте галочкой правильный вариант, – заговорил он вкрадчиво. – Один: я на забеге манчкинов у волшебника страны Оз. Два: на праздновании пятого развода Микки Руни. Три: на новогоднем балу в Пенхалигон-колледже.

Насмешливый тон разозлил Свампи, и его карандаш чуть не порвал бумагу.

– Вы привезли подарок? – спросило из толпы желтое платье, подергиваясь в ритме музыки.

– Похоже на то, – кивнул рассыльный, показывая на большой розовый бант. – Если только это не бедро Клеопатры.

Элейн Бруссетти протиснулась вперед, вежливо, но решительно отстранив Дидо и Джослина, стоявших у нее на пути.

– Вы новый курьер «Федерал Раш»? – осведомилась она.

– Мне сегодня часто задают этот вопрос, – ответил парень и дерзко посмотрел ей прямо в глаза. – Ответ: да.

– Это само по себе подарок, – улыбнулась девушка.

– Какое спрашивают имя, Свампи? – поинтересовалась одна из студенток между двумя глотками ice cream soda.

– Теодора Бе… ззери… – вздохнул вахтер.

– Это же я! – воскликнула Дидо. Еще раз повторив «Это я!», она метнулась прочь от Джослина. – Что это?.. Это для меня?

– Если вы носите это имя, которое вряд ли кому под силу было выдумать, – устало усмехнулся Стампи. – Тогда да, это посылка для вас.

– Да, это я, – в который раз повторила удивленная Дидо.

Рассыльный сунул ей в руки коробку с розовым бантом и выдохнул с таким облегчением, что закачались фонарики под потолком. Когда он поспешил к выходу, за ним увязалась Элейн. Было слышно, как она говорила ему:

– Не уходите так сразу, выпейте что-нибудь в баре. Там есть чудесный фруктовый сок, он играет всеми красками и называется «Разрази меня муравей!», от него разбирает смех и…

Все взгляды устремились на Дидо. Оркестр заиграл заводную Heartaches Теда Уимса, но всем хотелось знать, что же в таинственной коробке. Вся группка как пришитая следовала за Дидо, когда та отошла к столику под елкой, чтобы развязать розовый бант. И вот наконец она подняла крышку.

У всех вырвалось восхищенное «Ах!», чуточку театральное, но искреннее.

Проворным движением Дидо приподняла лежавшую в футляре пару птичек, искрящихся, феерически черных, и длинные гибкие перья защекотали приблизившиеся любопытные носы.

– Что это? – прошептала она и даже зажмурилась.

– Это… украшение? – вопросило желтое платье, не переставая подергиваться. – Вроде тиары?

– Там есть еще что-то на дне, – заметил чей-то голос, возможно Свампи: тон был мрачный. – Конверт.

Дидо взяла его и, прочитав имя адресата, протянула Джослину. Они удивленно переглянулись. Джослин вскрыл маленький конверт. В нем была карточка с золотым ободком и надписью дрожащим почерком, со старомодными завитушками:

Этот «корсаж» сегодня ваш, мой дорогой Джо. Это подарок вам от Капитана Блая. Преподнесите его вашей избраннице.

Артемисия

Джослин надолго лишился дара речи, читая, перечитывая, пытаясь понять. Наконец он очень бережно взял птичек из рук Дидо и прикрепил их к ее левому плечу так, что перышки концом черной стрелы касались края облака. Щелкнул зажим.

Дидо улыбалась. Какая-то девушка в пышных голубых юбках дала ей свою пудреницу, чтобы она могла полюбоваться собой.

– Спасибо, Джо…

Он один это слышал, потому что губы Дидо почти касались его щеки, а оркестр как раз заиграл Sweet Leilani. Когда группа рассеялась, Джослин увлек Дидо на танцпол.

– Это чудесный подарок, – шепнула она, опустив голову на его плечо.

Джослин молчал. Он боялся глупо рассмеяться или еще глупее расплакаться. Не только из-за этого – о да, чудесного, волшебного – подарка старого Дракона, нет, его сжигали изнутри ему самому не совсем понятные, противоречивые чувства.

Он сосредоточился на музыке, которая обволокла их, как водяной купол, и на послушном его рукам теле, прижавшемся к нему в этом пузыре.

Sweet Leilaniii,

Heavenly flow-eeer

Tropic skies are jealous of your charm[132].

В детстве Джослин выиграл на ярмарке двух красных рыбок в банке. Он чувствовал себя сейчас в точности как одна из этих красных рыбок. Второй рыбкой была Дидо. Они были одни в закрытой банке и плавали в этой музыке-воде, журчавшей им нежные глупости.

I think they are jealous of your blue eyes

O lovely Lei-la-niii.[133]

Sweet Lei-lani, heavenly flow-eeer… От таких глуповатых песенок он обычно внутренне хохотал. Но не в этот раз, о нет, не в этот раз… В этот раз он был готов поверить в тропические небеса, ревнующие к глазам прекрасной таитянки, поверить во всю эту патоку, в dreams come true[134] и в мое сердце полно тобой. В этот раз он держал маленькую теплую руку Дидо в своей, а другая его рука лежала на ее талии, там, где облако застегивалось на молнию.

Танец продолжался, и он уже обнимал ее обеими руками, ладони лежали строго плашмя на ее позвоночнике. У Джослина мелькнула мысль, всего на мгновение, что ему не с чем сравнить, слишком мало имел он дело с женскими позвоночниками; но этот, несомненно, был в числе самых прекрасных и самых желанных на свете.

Он повернул голову, сам не зная, поцелует ли ее сейчас или что-то скажет на ушко, как раз в ту секунду, когда музыка, божественная глуповатая музыка, кончилась. Парочки на танцполе разомкнули объятия с отставанием на такт.

– Я обожаю укулеле, – шепнула Дидо. – Просто дрожь пробирает. Правда?

– Да, – ответил он.

Следующим танцем был буги. Джослин вопросительно посмотрел на девушку. Но под эту музыку ей танцевать не хотелось. Не сейчас, попозже, сказала она. И это тоже было счастьем, он понял, что их желания совпали и ей, как и ему, хочется сохранить вкус глуповатой песенки.

– Ты проголодалась? – спросил он.

– Немного. Я тут видела очень аппетитные сандвичи…

У буфета толпились желающие отведать аппетитных сандвичей.

– С лангустами из штата Мэн! – зычно объявлял Расс, чьи руки и глазомер были большим подспорьем мистеру Клодаху, преподавателю английского. – Мистер Клодах, здесь присутствующий, делает их своими руками! Литературе всё под силу. Немного терпения, пожалуйста.

Было странно видеть, как Я-Клавдий – такое было прозвище у мистера Клодаха, – повязав красно-зеленый фартук, намазывает тосты. У буфета обнаружился и Космо, до краев наполнявший свою тарелку. Джослин похлопал его по руке.

– У тебя всё путем, я вижу? – подмигнул ему Космо.

Он протянул Дидо свою тарелку с сандвичами. Девушка покачала головой.

– Поешьте! – настаивал Космо. – Иначе откуда возьмутся силы забраться на Эмпайр-стейт и вывешивать революционные транспаранты?

Она снова отказалась, и тогда он, взяв двумя пальцами сандвич, сунул его ей в рот.

– Изумительно, правда? На, попробуй и ты! – И во рту у Джослина тоже оказался сандвич.

Космо смотрел, как они жуют, и тихонько посмеивался.

– А где ты потерял Холли? – спросил Джослин, когда проглотил всё, что было во рту.

К буфету, не дотанцевав буги, подбежали Розанн и Квентин. Притопывая и подпрыгивая, они принялись наполнять тарелки.

– Вы готовитесь к танцевальному турниру? – спросил их Космо. – Или это приступ белой горячки?

– Нет, – ответил Квентин, не переставая приплясывать. – Просто отчаянное желание нажить люмбаго.

Тарелки опасно раскачивались в их руках. Джослин рассмеялся. Он обнял Дидо одной рукой, и она прислонилась к нему. Космо потеребил пальцем хвостики птичек в вырезе облака. Перышки затрепетали, щекоча Джослину щеку.

– Я должен вернуться к моей даме, – сказал Космо, покончив с последним сандвичем. – Noblesse oblige[135]. – И он скрылся в толпе.

Танец кончился. Квентин и Розанн перестали выделывать фигуры буги и занялись содержимым своих тарелок, разделив его с Дидо и Джослином.

– Видела бы моя мама, что я ем! – сказал Квентин, запихивая в рот огромный кусок. – Она двинутая на диетах доктора Хаузера[136].

– Всё, что родители считают полезным, как правило, отвратительно, – объявила Розанн. – Рыбий жир, сырой лук, шпинат, школа.

Джослин поднял голову. Оркестр заиграл, и он узнал первые такты. Глаза его заблестели.

– Идем, – сказал он Дидо.

На танцполе он вновь ощутил ее талию, бедра, плечи, всё такие же гибкие и податливые и уже так невероятно, немыслимо знакомые. Дидо положила подбородок на его плечо, а он начал подпевать оркестру.

– Ты знаешь? – пощекотали его шею губы Дидо.

– По-французски. Это любимая песня Мамидо.

Колено Дидо пристроилось между его ног, и их тела соединились, как части пазла. Его бросило в дрожь. Боже мой, до чего глупые песенки воодушевляют и… жё т’эмизируют!

In the chapel in the moonlight, томно стонал в микрофон трубадур оркестра… When the moonlight turns to dust… I’ll still be there…[137]

– La chapelle au clair de lune, – тихо подпевал по-французски Джослин, прижимаясь к щеке Дидо, – où j’ai tant rêvé de vous… garde nos amours encloses…[138]

– Нозамур занклоз? Что это значит?

– Понятия не имею! – рассмеялся он.

– На французском звучит более замысловато, зато не так придурковато, как на английском.

– Гм, гм. А какой, по-твоему, глубокий смысл в when the moonlight turns to dust?

– Тоже понятия не имею! – прыснула она. – Никогда не видела, чтобы лунный свет превращался в пыль, а ты?

– И я никогда. Но на английском звучит красивее и не так глупо, как на французском. Или это с тобой, – добавил он по-французски, обнимая ее крепче, – всё кажется красивее.

На этот раз дрожь охватила обоих, и больше они не сказали ни слова.

* * *

Праздник затянулся почти до полуночи. Дирижер оркестра, junior – третьекурсник – по имени Гарольд Хоу объявил последний номер в микрофон, подняв палочку.

– Возьмемся за руки, – сказал он, – и споем Auld Lang Syne[139].

Джослин не знал английских слов и пел, как помнил с детства, по-французски: Ce n’est qu’un au revoir…[140] – сжимая руку Дидо в своей.

Когда песня кончилась, все зааплодировали, стали целоваться и желать друг другу счастливого Рождества, веселых праздников и хороших каникул.

Джослин надел дафлкот, Дидо спрятала птичек в футляр и натянула сапоги. Он подал ей меховую накидку. Все собирались с духом: на улице еще подморозило, а снега насыпало с метр.

Прощания и объятия продолжались на белых темных аллеях вокруг машин.

– Ты нас не подбросишь, Космо? – спросил Джослин, наклонившись к дверце «бьюика».

– Я на север, мне надо отвезти Холли и Марсию. Спроси Элейн, кажется, Рой едет через Коламбус.

Ледяной ветер гнал студентов к машинам, как снежную пыль. Джослин поискал глазами изумрудное платье Элейн; его не было видно, и он спросил, где машина Роя. Розанн сказала, что они уже уехали. Он хотел было попросить ее захватить их с Дидо, но машина Квентина уже была полна под завязку. Он вернулся к Дидо, которая стояла на крыльце, закутанная в длинную накидку, и дышала на свои перчатки.

– Боюсь, – сказал он жалобно, – что нам придется ехать на метро.

– Отлично! Там тепло, и доберемся быстрее! – весело воскликнула она, радуясь, что можно наконец подвигаться.

Им пришлось идти в обход, потому что на аллее, по которой можно было срезать путь, намело сугробы. Они шли через эту часть кампуса добрых четверть часа. Дидо начала стучать зубами. Джослин снял шарф и повязал ей на шею. Наконец они вышли на эспланаду, откуда уже был виден город.

Нигде ни души. Мир стал белым остолбеневшим хаосом. Деревья превратились в согбенных столетних старцев, машины и грузовики в опрокинутые геометрические фигуры, тротуары в траншеи.

Вход в метро оказался закрыт. Табличка сообщала, что из-за непогоды станция затоплена, и предлагала воспользоваться следующей.

Дидо прятала левую руку в правый карман дафлкота Джослина. С щемящим чувством он ощущал ее маленький кулачок, который бился на ходу о его бедро и своим легким весом чуть оттягивал с этой стороны ткань. Они шли, подумалось ему, как пара животных в басне Лафонтена. Он не помнил, в какой басне и какие это были животные.

Набрав в грудь побольше воздуха, Джослин начал громко декламировать на пустом проспекте басню «Кот, Ласочка и Кролик». За ней последовали «Муха», «Земледелец и его дети». Дочитав последнюю, он замолчал, потому что только эти три басни знал наизусть. Но они как-никак прошли полдороги. Так и не встретив ни одной живой души.

– Знаешь, о чём я подумала? – спросила Дидо.

– Что хочешь задушить меня?

Она тихонько засмеялась и после довольно долгой паузы ответила:

– О Хиросиме. После бомбы. По радио тогда говорили об атомной зиме. Холод, дождь из пепла покрыл всё на десятки сантиметров, дороги, обугленные деревья, разрушенные дома…

Ее голос надломился и смолк.

– Вон тот сугроб рядом, – тихо сказал Джослин, – это Луна-парк.

Они молча шли там, где снег был притоптан. Инстинктивно останавливались у светофора, смотрели направо на пустой проспект, налево на пустой проспект.

– Так странно видеть, что светофоры работают, а машин нет, – заметил Джослин. – Как знать… Может быть, мы ничего не чувствуем, а нас прямо сейчас давят колесами машины-призраки.

– Ой… Что за ужасы ты говоришь, прекрати!

Она вырвала руку из кармана дафлкота. Джослин согнулся и засеменил на манер нечисти из «Франкенштейна», содрогаясь всем телом и взрыкивая. Завертелся вприсядку. Белая комета пролетела, задев его макушку.

– Эй! – закричал он сердито. – Это запрещенный прием!

Вторая комета угодила ему прямо в грудь. Не желая оставаться в долгу, он тоже запустил в нее снежком, но нарочно промазал. Дидо ответила целой очередью белых комьев с профессиональным замахом игрока в бейсбол. Один попал ему в щеку.

– Не жди пощады, Филипп де Гонзаг! – заорал он и пустился за ней вдогонку, целясь снежком прямо в сердце.

Он почти настиг ее у изгороди, отделявшей проспект от Центрального парка, но Дидо увернулась и побежала к холмику нетронутого снега. Ее сапоги увязли в нем, как в суфле. Дальше бежать она не могла.

– Защищайся, изменник! Тебе конец, Филипп де Гонзаг! – закричал Джослин и бросился на снежную целину. От каждого шага вздымался белый фейерверк, снег таял в ботинках. – Ты не уйдешь от меня, это я, Лагардер![141]

Запыхавшись, он поймал ее и опрокинул в снег под золотым колоколом уличного фонаря.

– Кто такой Филипп де Зигзаг? – пропыхтела она. – А Лагардер?

Крошечные розочки из стразов в ее волосах блестели точно так же, как кристаллики льда вокруг.

– Это герой романа, – сказал Джослин. – Ты не уйдешь от него.

Она засмеялась. Ее зубы тоже блестели. Блестел весь Нью-Йорк.

– Я Лагардер, – прошептал он, – и ты не уйдешь от меня.

Он погрузил руки в глубокий снег, и их губы нашли друг друга.

28

Who’s Excited?[142]

Кто-то, наверно Силас, расчистил ступеньки перед студией. Джослин искал ключи; пальцы дрожали, и он нашел их не сразу, а когда нашел, уронил в остатки снега. Он долго стоял и смотрел на них в свете фонаря, забыв, что надо делать. Наконец нагнулся, поднял ключи и открыл дверь.

Спускаясь, он споткнулся на последней ступеньке, как пьяный. Свет зажигать не стал. В камине еще тлел огонь, угольки шипели, как выплеснувшийся из бутылки лимонад. Он поморгал, привыкая к темноте. В слабом свете камина и уличного фонаря из полукруглого окна дошел до кровати и рухнул навзничь, прикрыв рукой глаза.

Ему виделись слоеные пирожки с яблоками. Те, что пекла мадам Фавьер, булочница с улицы Мартель. Перед тем как посадить их в печь, она надрезала сырое тесто ножом. Жар раздувал их, золотил корочку. Верх приобретал цвет карамели, а там, где были три надреза от ножа, оставались маленькие выемки, и в них проступал сок. Джослин трогал их кончиком языка и, продавив тонкий слой теста, всасывал яблочную кашицу, сладкую, скользкую и еще теплую.

Джослин тысячу раз представлял себе свой первый поцелуй. Но ему никогда и в голову не приходило вообразить его на снегу. Он рывком повернулся на бок и зарылся лицом в подушку.

Они целовались несколько долгих минут, пока не перехватило дух. Оторвавшись от Дидо, он уткнулся лбом в снег и долго слушал свое частое дыхание. Потом они целовались еще и еще, молча, не в силах остановиться, не чувствуя своих тел в снежном коконе. Их лица были в снегу, они целовались, и снег таял на щеках, и они снова целовались до потери дыхания, пока их готовые разорваться сердца не требовали передышки. Губы Дидо были яблочным пирожным, но пирожным с пронзительно новым вкусом, сводившим его с ума всякий раз, когда он ощущал его языком.

Внезапно раздавшийся в тишине белой ночи шум вырвал их из снежного гнездышка. Они сели, утирая мокрые лица, как будто оба нарыдались.

– Машина…

Он сказал это, как всхлипнул. Они повозились в снегу, встали, отряхивая одежду, и, еще оглушенные, держась друг за друга, спустились с холмика.

– Грузовик, – выдохнула Дидо.

Ярко освещенное желтое чудище двигалось на них, выпуская клубы пара.

– Нет, – сказала она, – снегоуборочная.

Вопреки всем ожиданиям, желтое чудище остановилось. Неуклюже, но решительно.

– Эй! – окликнул их шофер с высоты своей кабины. – Вы на бал?

– Мы с бала! – крикнул в ответ Джослин.

– Прекрасные принцы нынче не те, верно, Золушка-красотка? Раньше у них были резвые кони, а теперь неисправные машины. Ладно, мне прямо. А вам?

– Нам тоже! – воскликнула Дидо.

– Осторожно, ступенька обмерзла, скользкая.

Обхватив Дидо за талию, Джослин поднял ее и поставил на ступеньку. Она скрылась в кабине. Он забрался следом и захлопнул дверцу.

Внутри было тепло. Ветровое стекло украшали фото Энн Шеридан и рождественские гирлянды. Шофер, которого звали Бастер, угостил их горячим кофе из термоса и печеньем «Crispy Avalon» и показал фотографии своей жены и четверых детей.

И пока чудище ползло, разгребая снег, и проплывали мимо по обеим сторонам проспекта высокие дома с квадратными, как клеточки рождественского календаря, окнами, Дидо, держа в руке стаканчик кофе, положила другую на бедро Джослина ладонью вверх, и он накрыл ее своей, и их пальцы переплелись.

* * *

Джослин привстал в сумраке студии и сел на край кровати. Он так и не разделся.

Кто-то очень тихо разговаривал на улице у самой его двери. Так тихо, что он бы и не обратил внимания, если бы не услышал сдавленный смех.

Джослин повернул выключатель, поднялся по ступенькам и открыл дверь.

– Дриззл? – удивился он. – Ты потерял ключи?

Силас был один. Он смотрел на Джослина с видом воришки, который лез за сливами в соседский сад и был пойман за руку прямо на заборе. Вдруг его затрясло в беззвучном смехе, даже шапочка с узкими полями подпрыгнула на голове. Глаза уморительно вытаращились.

– Нет, – выпалил он. – Нет. Я не потерял ключи.

– Ты разговариваешь сам с собой?

– А что?

– Да так. Мне показалось, я слышал еще один голос.

Силас уставился на свои ботинки.

– Послушай, Джо…

Он стиснул его плечо.

– Я не знал, что ты вернулся. Свет не горел.

Он снова зашелся беззвучным смехом, и Джослина впервые поразило, как печален был этот смех.

– Дриззл, что случилось? Тебе нужна помощь?

Силас задумался, прижав палец к губам. Потом процедил сквозь зубы:

– Смешно всё это. – Его рука устало прочертила в воздухе кривую и бессильно упала. – Ладно. Выходи, Урсула…

Она вынырнула из-за угла, где пряталась. Ее прямые волосы падали на светлый мех двумя черными занавесями по обе стороны бледного лица.

– Ты умеешь хранить тайны? – прошептала она.

Джослин пожал плечами, слегка ошарашенный.

– Конечно, – ответил он, – я ничего не скажу. Ни миссис Мерл, ни… Никому.

– Миссис Мерл нам не враг, – вздохнул Силас, обнимая Урсулу. – Враг – Америка.

Он улыбнулся.

– Ну вот. Теперь ты знаешь, кто моя певица. Теперь мы с тобой можем вместе пойти ее послушать. Доброй ночи, Джо. Кстати, – вспомнил он и обернулся, – как твой бал? Хорошо было?

– Неплохо.

– Оно и видно, – кивнул Силас, окинув насмешливым взглядом измятый, еще влажный смокинг и заляпанные грязью ботинки.

Урсула пошла было за ним, но вдруг вернулась и сжала руки Джослина в своих. Пальцы у нее были ледяные.

– Прости, что побеспокоили тебя, Джо. Мы с Дриззлом просто хотели перемолвиться словом в тихом уголке.

Стоя на пороге, он провожал глазами две темные фигуры, четко выделявшиеся над ним на фоне заснеженных машин.

Урсула поднялась на крыльцо «Джибуле», а Силас свернул за угол, засунув руки в карманы, ссутулившись и подняв воротник.

Постояв немного в задумчивости, Джослин вернулся в студию, разделся и облачился в пижаму.

Кто-то в его отсутствие поставил на камин венок из еловых веток, украшенный красными яблочками, орехами и серебряным галуном, – Джослин только сейчас его заметил. Он подошел ближе, чтобы вдохнуть запах. Пахло еловой смолой, костром, яблоками Мамидо, Рождеством в Сент-Ильё…

Спать не хотелось. Слишком велико было всё случившееся. Слишком ослепительно.

Он направился к столу, по дороге захватил олененка Адель и усадил перед собой. Выдвинул нижний ящик, посмотрел на подарки, купленные на этой неделе, – Огдену, миссис Мерл и Артемисии, Истер Уитти и Черити, Силасу и всем девушкам из «Джибуле». Не забыл он и кошек, и № 5. Много маленьких пакетиков, красиво перевязанных ленточками. Завтра он купит подарки Космо, Просперо и Дидо.

Завтра он поднимется к Артемисии и поблагодарит за корсаж.

Он достал бумагу для писем, отвинтил колпачок ручки, проверил, есть ли чернила.

Моя дорогая Розетта,

надеюсь, что у тебя всё хорошо. Я послал маме поцелуй в последнем письме, но, если ты еще раз поцелуешь ее от меня, лишним это не будет. Я с грустью думаю, что это мое первое Рождество без вас. Наверно, поэтому мне так не терпится написать тебе сегодня. Потом я с горя приму ванну.

Семнадцать дюймов снега выпало за двадцать часов в Нью-Йорке и соседних штатах (1 дюйм = 2,5387 см… Ты же так любишь считать в уме). Декабрь 1948 года отныне войдет в число рекордсменов века.

Через неделю я съем еще один шоколадный треугольник. Третий. Уже три месяца.

Мне очень нравится в пансионе «Джибуле». Во-первых, здесь всегда тепло. И я поймал себя на том, что мне не хочется слишком скоро покидать этот «семейный альбом».

Сегодня я побывал на новогоднем балу в Пенхалигоне. Всё было очень здорово. Представь, я тебе пишу, едва успев снять смокинг. И кстати, знаешь ли ты, что такое «корсаж»? Здесь произносят «корса-аж», и это совсем не то, что ты думаешь. Это ложный друг. А может даже стать злейшим врагом. Вообще-то это букетик, который девушки прикалывают к платьям. Тебе бы и в голову не пришло, правда? Мне тоже.

А теперь, дорогая Розетта, я обязательно должен рассказать тебе про одну девушку, о которой тебе еще не писал. Она живет в соседнем доме, ее зовут Теодора, но все называют ее Дидо…

Конец первого тома

Приложение

Музыка

1. Begin the Beguine

Begin the Beguine – «Начинается бегуэн» (англ.). 1935. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). По-русски эта песня известна также под названием «Начало танца». Стала популярной в 1938 году в аранжировке и исполнении Арти Шоу (Artie Shaw) и его джаз-банд-оркестра, которым принесла славу. Вошла в репертуар многих мировых звезд джаза. Также звучит в музыкальном фильме «Бродвейская мелодия 1940 года» (Broadway Melody of 1940, 1939), где под нее танцуют Фред Астер и Элинор Пауэлл.

2. The Gentleman Needs a Shave

The Gentleman Needs a Shave – «Джентльмену нужно бриться» (англ.). 1940. Музыка – Гай Вуд (Guy Wood), слова – Ким Гэннон (Kim Gannon). Песню исполнял знаменитый свинговый оркестр Гленна Миллера (Glenn Miller & His Orchestra), вокальные партии – Мэрион Хаттон (Marion Hutton) и Текс Бенеке (Tex Beneke).

3. Snug as a Bug in the Rug

Snug as a Bug in the Rug – «Уютно устроился» (англ.; буквально: уютно, как клоп под одеялом). 1939. Музыка – Мэтти Малнек (Matty Malneck), слова – Фрэнк Лессер (Frank Loesser). Песня звучит в детективной комедии «Грейси Аллен расследует убийство» (The Gracie Allen Murder Case, 1939) в исполнении группы Джана Сэвитта (Jan Savitt & His Top Hatters). Входила в репертуар оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra).

«Грезы любви» – Liebesträume (нем.). 1850. Цикл из трех ноктюрнов венгерского композитора и пианиста Ференца Листа (1811–1886). Первоначально Лист задумывал их как произведения для вокала и фортепиано на стихи немецких поэтов, но их авторские фортепианные переложения стали значительно известнее. Наиболее популярен ноктюрн под номером 3 – скорее всего, именно его исполняет Джослин.

«Хлеб с маслом» – Das Butterbrot (нем.), также La tartine de beurre (фр.). Год создания неизвестен. Фортепианная пьеса (вальс до мажор), создание которой приписывают австрийскому композитору Вольфгангу Амадею Моцарту (1756–1791) либо его отцу Леопольду Моцарту (1719–1787).

Maple Leaf Rag – «Регтайм кленового листа» (англ.). 1899. Музыка – Скотт Джоплин (Scott Joplin). Регтайм-композиция для фортепиано, одно из первых и самых известных произведений в этом жанре, заложившее основы его развития. После выхода этой композиции Скотта Джоплина прозвали Королем регтайма.

Pineapple Rag – «Ананасовый регтайм» (англ.). 1908. Музыка – Скотт Джоплин (Scott Joplin).

Walking the Dog (Promenade) – «Прогулка с собакой» («Променад») (англ.). 1937. Музыка – Джордж Гершвин (George Gershwin). Композиция была написана для музыкальной комедии «Потанцуем?» (Shall We Dance, 1937) с Фредом Астером и Джинджер Роджерс в главных ролях.

4. I’m the Laziest Girl in Town

The Laziest Gal in Town – «Самая ленивая девушка в городе» (англ.). 1940. Музыка и слова – Коул Портер. Впервые исполнена оркестром Фрэнки Трумбауэра (Frankie Trumbauer and His Orchestra), вокальная партия – Фредда Гибсон (Fredda Gibson). Позднее входила в репертуар многих исполнителей, в частности, ее пела Марлен Дитрих (Marlene Dietrich) в фильме Альфреда Хичкока «Страх сцены» (Stage Fright, 1950).

Tuxedo Junction – «Перекресток Таксидо» (англ.). 1939. Музыка – Эрскин Хокинс (Erskine Hawkins), Билл Джонсон (Bill Johnson), Джулиан Дэш (Julian Dash). Слова – Бадди Фейн (Buddy Feyne). Завоевала широкую популярность в 1940 году в исполнении оркестра Гленна Миллера (Glenn Miller and His Orchestra). Песня названа в честь района в Бирмингеме, штат Алабама, где находилось много музыкальных клубов, танцевальных залов и баров, популярных среди чернокожих жителей города.

Frenesí – «Неистовство, безумство» (исп.). 1939. Музыка и испанские слова – Альберто Домингес (Alberto Domínguez). Композиция, первоначально написанная для маримбы, стала широко известна в джазовой обработке, как в инструментальном варианте, так и со словами на испанском и английском языках. Одной из самых успешных стала версия, записанная оркестром Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) в 1940 году.

5. Lullaby of Broadway

Lullaby of Broadway – «Колыбельная Бродвея» (англ.). 1935. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Эл Дьюбин (Al Dubin). Песня звучит в музыкальном фильме «Золотоискательницы 1935 года» (Gold Diggers of 1935) в исполнении Уини Шоу (Wini Shaw) и получила премию «Оскар» за лучшую песню к фильму. Позднее ее исполняли, в частности, Дорис Дэй (Doris Day) и Элла Фитцджеральд (Ella Fitzgerald).

In the Mood – «В настроении» (англ.). 1939. Музыка – Уинги Манон (Wingy Manone). Слова – Энди Разаф (Andy Razaf). Инструментальная версия в аранжировке и исполнении оркестра Гленна Миллера (Glenn Miller and His Orchestra) стала классикой джазового свинга. В этом варианте мелодия звучит в музыкальном фильме «Серенада солнечной долины» (Sun Valley Serenade, 1941).

I’ve Got You Under My Skin – «Ты – частичка меня» (англ.; букв.: ты у меня под кожей). 1936. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). В исполнении Вирджинии Брюс (Virginia Bruce) звучит в музыкальном фильме «Рожденная танцевать» (Born to Dance, 1936). Позднее вошла в репертуар Фрэнка Синатры (Frank Sinatra).

6. I Got Rhythm

I Got Rhythm – «У меня есть ритм» (англ.). 1930. Музыка – Джордж Гершвин. Слова – Айра Гершвин (Ira Gershwin). Песня из бродвейского мюзикла «Сумасшедшая девчонка» (Girl Crazy, 1930; киноверсии – 1932, 1943). Айра Гершвин решил оставить часть строк в тексте без рифмы, что было необычно для того времени. Позднее песня стала широко известна в исполнении Эллы Фицджеральд (Ella Fitzgerald).

Chattanoga Choo Choo – «Поезд на Чаттанугу» («Чаттануга Чу-чу») (англ.). 1941. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Мэк Гордон (Mack Gordon). Одна из самых известных композиций в исполнении оркестра Гленна Миллера – эта запись первой в истории получила статус «золотого диска» (ее продажи составили более 1,2 млн экземпляров). Звучит в фильме «Серенада солнечной долины».

7. A Pretty Girl Is like a Melody

A Pretty Girl Is like a Melody – «Красивая девушка как мелодия» (англ.). 1919. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Песня написана для бродвейского музыкального ревю «Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies). Звучит в фильме «Великий Зигфелд» (The Great Ziegfeld, 1936), где под нее исполняется главный танцевальный номер, получивший премию «Оскар» за лучшую хореографию.

Mr Gallagher and Mr Shean – «Мистер Галлахер и мистер Шин» (англ.). 1921. Музыка – Эл Шин (Al Shean). Слова – Эдуард Галлахер (Edward Gallagher) и Брайан Фой (Brian Foy). Самая известная песня водевильного дуэта Галлахера и Шина, гвоздь программы ревю «Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies) в 1922 году. Известна также под названием Positively, Mr Gallagher? Absolutely, Mr Shean! («Это верно, мистер Галлахер? Безусловно, мистер Шин!»), по строкам из первого куплета.

8. Nice Work If You Can Get It

Nice Work If You Can Get It – «Не работа, а мечта» (англ.; букв.: «Отличная работа, если сможешь такую получить»). 1937. Музыка – Джордж Гершвин (George Gershwin). Слова – Айра Гершвин (Ira Gershwin). Написана для фильма «Девичьи страдания» (A Damsel in Distress, 1937), где она звучит дважды: с вокальной партией Фреда Астера (Fred Astair) и The Stafford Sisters и в инструментальном варианте, когда Фред Астер исполняет танец, одновременно играя на барабанах.

Temptation – «Искушение» (англ.). 1933. Музыка – Насио Браун (Nacio Brown). Слова – Артур Фрид (Arthur Freed). В исполнении Бинга Кросби звучит в фильме «По дороге в Голливуд» (Going Hollywood, 1933). Включена в музыкальный фильм «Поющие под дождем» (Singin’ in the Rain, 1952).

Body and Soul – «Тело и душа» (англ.). 1930. Музыка – Джонни Грин (Johnny Green). Слова – Эдвард Хейман (Edward Heyman), Роберт Сауэр (Robert Sour) и Фрэнк Эйтон (Frank Eyton). Песня была написана для британской актрисы и певицы Гертруды Лоуренс (Gertrude Lawrence), а в США впервые исполнена Либби Холман (Libby Holman) в бродвейском мюзикле «Третий лишний» (Three’s a Crowd, 1930). Это одна из наиболее часто записываемых песен эпохи до рок-н-ролла. В репертуар джазовых исполнителей ее ввел Луи Армстронг (Louis Armstrong).

Strange Fruit – «Странный плод» (англ.). 1939. Музыка и слова – Абель Миропол (Abel Meeropol) под псевдонимом Льюис Аллан (Lewis Allan). Текст будущей песни, стихотворение под названием «Горький плод» (Bitter Fruit), Миропол написал под впечатлением от фотографии публичного линчевания двух афроамериканцев, выражая протест против расизма в США. Он опубликовал стихи в 1937 году, а затем сам положил их на музыку и стал первым исполнителем песни. В 1939 году ее включила в свой репертуар Билли Холидей (Billie Holiday), и именно в ее исполнении Strange Fruit стала легендарной песней протеста и символом борьбы за права человека. Журнал Time назвал ее главной песней XX века.

April in Paris – «Апрель в Париже» (англ.). 1932. Музыка – Вернон Дьюк (Vernon Duke). Слова – Ип Харбург (Yip Harburg). Написана для бродвейского мюзикла «Иди побыстрее» (Walk a Little Faster, 1932), где ее исполняла актриса Ивлин Хой (Evelyn Hoey). Стала хитом в исполнении оркестра Фредди Мартина (Freddy Martin and His Orchestra) в 1933 году.

Blue Hawaii – «Голубые Гавайи» (англ.). 1937. Музыка – Ральф Рейнджер (Ralph Rainger). Слова – Лео Робин (Leo Robin). Написана для фильма «Свадьба в Вайкики» (Waikiki Wedding, 1937), где звучит в исполнении Бинга Кросби.

9. One, Two, Button Your Shoe

One, Two, Button Your Shoe – «Раз, два, застегни ботинок» (англ.). 1936. Музыка – Артур Джонстон (Arthur Johnston). Слова – Джонни Берк (Johnny Burke). Написана для фильма «Пенни с небес» (Pennies from Heaven, 1936), где ее исполняет Бинг Кросби. Также входила в репертуар Билли Холидей и Арти Шоу.

Jump for Joy – «Прыгай от счастья» (англ.). 1941. Музыка – Дюк Эллингтон (Duke Ellington). Слова – Сид Каллер (Sid Kuller), Пол Уэбстер (Paul Webster). Песня из одноименного музыкального ревю Дюка Эллингтона, в котором участвовали только темнокожие артисты. Шоу стремилось порвать со стереотипами изображения афроамериканцев в кинофильмах и музыкальном театре.

Back Bay Shuffle – «Толкучка на Бэк-Бэй» (англ.). 1938. Музыка – Арти Шоу (Artie Shaw) и Тедди Макрэй (Teddy MacRae). Бэк-Бэй – вокзал в Бостоне, откуда, в частности, ходят поезда в Нью-Йорк. Многие нью-йоркские джазовые музыканты того времени ездили выступать в Бостон, а после вечерних концертов спешили на вокзал, чтобы успеть на последний поезд до Нью-Йорка.

10. Pennsylvania Six Five Oh Oh Oh!

Pennsylvania Six Five Oh Oh Oh – «Пенсильвания 6–5000» (англ.). 1940. Музыка – Джерри Грей (Jerry Gray). Слова – Карл Сигман (Carl Sigman). Песню исполнил оркестр Гленна Миллера (Glenn Miller and His Orchestra). «Пенсильвания 6–5000» – телефонный номер нью-йоркского отеля «Пенсильвания». В конце 1930-х – начале 1940-х в ресторане этого отеля, Café Rouge, часто выступали джазовые оркестры, в том числе и оркестр Гленна Миллера.

We’re in the Money – «Мы при деньгах» (англ.). 1933. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Эл Дьюбин (Al Dubin). Звучит в музыкальном фильме «Золотоискательницы 1935 года» (Gold Diggers of 1935) в исполнении Джинджер Роджерс (Ginger Rogers). Известна также под названием The Gold Diggers’ Song – «Песенка золотоискательниц».

«Бесаме мучо» (исп. Bésame mucho – «Целуй меня крепче»). 1940. Музыка и слова – Консуэло Веласкес Торрес (Consuelo Velázquez Torres). Песня в жанре кубинского болеро. Одна из известнейших музыкальных композиций XX века и наиболее часто записываемых песен в истории. Начало мелодии заимствовано из оперы Энрике Гранадоса «Гойески» (Goyescas, 1916). В 1943 году Санни Скайлар (Sunny Skylar) написал для уже ставшей хитом Bésame mucho текст на английском языке. В этом варианте песню исполнял, в частности, оркестр Джимми Дорси (Jimmy Dorsey and His Orchestra).

Çok Agladim – «Я столько плакал» (турецк.) 1940-е. Музыка и слова – Фехми Эге (Fehmi Ege). Песню исполнил «король турецкого танго» Ибрагим Озгюр (İbrahim Özgür) и его оркестр Park Hotel Orchestra. В конце 1920-х – 1930-е годы в Турции вошло в моду аргентинское танго, которое стало символом европеизации страны, и скоро турецкие музыканты стали исполнять собственные композиции в таком жанре, получившие популярность и за рубежом.

11. You’re a Sweet Little Headache

You’re a Sweet Little Headache – «Ты милая маленькая неприятность» (англ.). 1938. Музыка – Ральф Рейджер (Ralph Rainger). Слова – Лео Робин (Leo Robin). Вошла в фильм «Медовый месяц в Париже» (Paris Honeymoon, 1939), где звучит в исполнении Бинга Кросби (Bing Crosby).

12. Swingin’ till the Girls Come Home

Swingin’ till the Girls Come Home – «Танцуй свинг, пока девушки не пойдут домой» (англ.). 1951. Музыка – Оскар Петтифорд (Oscar Pettiford). Позже композиция получила известность в вокальной версии трио Lamber, Hendricks and Ross, а также в аранжировке саксофониста Эдди Локджо Дэвиса (Eddie «Lockjaw» Davies).

Кариока (от порт. carioca – житель или жительница Рио-де-Жанейро, также название бразильского танца, родственного самбе). 1933. Музыка – Винсент Юманс (Vincent Youmans). Слова – Эдвард Элиску (Edward Eliscu), Гас Кан (Gus Kahn). Песня из музыкального фильма «Полет в Рио» (Flying Down to Rio, 1933), где впервые вместе появились на экране Джинджер Роджерс (Ginger Rogers) и Фред Астер (Fred Astair). Танец кариока, который они исполняли, на некоторое время вошел в моду после выхода фильма, но популярным не стал из-за сложных и необычных движений.

Puttin’ on the Ritz – «Нарядиться для „Рица“» (англ.). 1929. Музыка и слова – Ирвинг Берлин. Звучит в одноименном фильме 1930 года в исполнении Гарри Ричмана (Harry Richman). В том же году песню записал Фред Астер (Fred Astair). Название отсылает к американскому сленговому выражению to put on the Ritz (от названия сети фешенебельных отелей «Риц») – одеваться по последней моде, красоваться, пускать пыль в глаза, демонстративно тратить деньги. Песня известна с двумя авторскими вариантами текста: в первоначальном, 1929 года, речь шла о чернокожих жителях Гарлема, которые наряжаются на последние деньги; в 1946 году Берлин изменил текст – сделал персонажами состоятельных белых нью-йоркцев и обновил описания костюмов в соответствии с модой. Новая версия прозвучала в фильме «Голубые небеса» (Blue Skies, 1946) в исполнении Фреда Астера.

13. A Lovely Way to Spend an Evening

A Lovely Way to Spend an Evening – «Славный способ убить вечерок» (англ.). 1943. Музыка – Джимми Макхью (Jimmy McHugh). Слова – Гарольд Адамсон (Harold Adamson). Песня из мюзикла «Выше и выше» (Higher and Higher, 1943). В одноименном музыкальном фильме, снятом по мотивам мюзикла, песню исполнил Фрэнк Синатра (Frank Sinatra) и включил ее в свой репертуар.

14. Don’t Fall Asleep

Don’t Fall Asleep – «Не засыпай» (англ.). 1940. Музыка – Арти Шоу (Artie Shaw). Слова – Артур Квензер (Arthur Quenzer). Песню исполнял оркестр Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra), вокальная партия – Полин Берн (Pauline Byrne).

It Had to Be You – «Это должен быть ты» (англ.). 1924. Музыка – Ишэм Джонс (Isham Jones). Слова – Гас Кан (Gus Kahn). Как инструментальная, так и вокальная версия использовались во многих кинофильмах, включая «Ревущие двадцатые, или Судьба солдата в Америке» (The Roaring Twenties, 1939), «Касабланку» (Casablanca, 1942) и «От судьбы не уйдешь» (It Had to Be You, 1947).

Dr Livingstone, I Presume – «Доктор Ливингстон, я полагаю» (англ.). 1940. Музыка – Арти Шоу. Записана Арти Шоу с Gramercy Five – коллективом в составе его оркестра. Название композиции – знаменитая фраза журналиста Генри Мортона Стэнли, которую он, как считается, произнес при встрече с Дэвидом Ливингстоном, исследователем Африки и миссионером, на берегу озера Танганьика в 1871 году.

15. The Skeleton in the Closet

The Skeleton in the Closet – «Скелет в шкафу» (англ.). 1936. Музыка – Артур Джонстон (Arthur Johnston). Слова – Джонни Берк (Johnny Burke). Звучит в исполнении Луи Армстронга и его коллектива (Louis Armstrong and His Band) в фильме «Пенни с небес» (Pennies from Heaven, 1936).

Ten Cents a Dance – «Десять центов за танец» (англ.). 1930. Музыка – Ричард Роджерс (Richard Rogers). Слова – Лоренц Харт (Lorenz Hart). Песня, рассказывающая о жизни танцовщицы – такси-гёрл, написана для комедийного мюзикла «Саймон-простачок» (Simple Simon, 1930), где ее исполнила Рут Эттинг (Ruth Etting). Звучит в двух одноименных фильмах, «Десять центов за танец» (Ten Cents a Dance, 1931, 1945). Фильмы не связаны между собой, но в обоих героиня работает в танцевальном клубе.

16. What Is This Thing Called Love? (This Funny Thing Called Love…)

What Is This Thing Called Love? – «Что это за штука, которая зовется любовью?» (англ.). 1929. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Написана для музыкального ревю «Проснись и мечтай» (Wake Up and Dream, 1929). Коул Портер отмечал, что на необычные модуляции в этой песне его вдохновили народные танцы Марокко. Это одна из наиболее часто аранжируемых и исполняемых композиций Портера, как с вокальной партией, так и в инструментальной версии.

I’m in the Mood for Love – «Я в настроении любить» (англ.). 1935. Музыка – Джимми Макхью (Jimmy McHugh). Слова – Дороти Филдс (Dorothy Fields). Написана для музыкального фильма «Каждый вечер в восемь» (Every Night at Eight, 1935), где ее исполняет Фрэнсис Лэнгфорд (Frances Langford). В том же году свою версию композиции записал Луи Армстронг (Louis Armstrong).

17. Alone Together

Alone Together – «Только вдвоем» (англ.). 1932. Музыка – Артур Шварц (Arthur Schwartz). Слова – Говард Дитц (Howard Dietz). Написана для бродвейского музыкального ревю «На пять с плюсом» (Flying Colors, 1932). В 1939 и 1940 годах Арти Шоу записал две версии этой композиции в разных аранжировках и ввел ее в джазовый репертуар.

Au clair de la lune – «При свете луны» (фр.). XVI, XVII или XVIII век. Автор музыки и слов неизвестен. Популярная во Франции колыбельная. Простая мелодия часто используется при обучении детей музыке. Запись первой строчки этой песни, сделанная на фоноавтограф, считается первой в истории аудиозаписью.

18. Have You Got Any Castles, Baby?

Have You Got Any Castles, Baby? – «Детка, хочешь, я тебе построю замок?» (англ.) 1937. Музыка – Ричард А. Уайтинг (Richard A. Whiting). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Первое исполнение – оркестр Джолли Корберна (Jolly Corburn and His Orchestra). Звучит в исполнении Присциллы Лейн (Priscilla Lane) в музыкальной комедии «Капустник в университете» (Varsity Show, 1937).

19. Mister Gentle and Mister Cool

Mr. Gentle and Mr. Cool – «Мистер Нежный и мистер Крутой» (англ.). 1958. Музыка – Дюк Эллингтон (Duke Ellington), Гарольд Бейкер (Harold Baker).

O sole mio – «Мое солнце» (неаполит. итал.). 1898. Музыка – Эдуардо ди Капуа (Eduardo Di Capua), Альфредо Мадзуччи (Alfredo Mazzucchi). Слова – Джованни Капурро (Giovanni Capurro). Знаменитая неаполитанская песня, чаще всего исполняется в оригинале (хотя существуют переводы текста на ряд других языков).

I’m Goin’ Shoppin’ with You – «Я иду с тобой по магазинам» (англ.). 1935. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Эл Дьюбин (Al Dubin). Песня звучит в музыкальном фильме «Золотоискательницы 1935 года» (Gold Diggers of 1935) в исполнении Дика Пауэлла (Dick Powell) и Глории Стюарт (Gloria Stuart).

20. Perfidia

Perfidia – «Коварство» (исп.). 1939. Музыка – Альберто Домингес (Alberto Dominguez). Слова – Альберто Домингес (исп.), Мильтон Лидс (Milton Leeds) (англ.). Песня в жанре кубинского болеро. Стала хитом в исполнении Шавьера Кугата и оркестра «Вальдорф-Астория» (Xavier Cugat and His Waldorf-Astoria Orchestra). Входила в репертуар оркестра Гленна Миллера и Нэта Кинга Коула. Песня звучит во многих фильмах, в том числе в «Касабланке» (Casablanca, 1942), где под нее танцуют герои Хамфри Богарта и Ингрид Бергман.

21. Moses Supposes His Toes Are Roses (But Moses Supposes Erroneously)

Moses Supposes – «Моисей полагает» (англ.). 1952. Музыка – Роджер Иденс (Roger Edens). Слова – Бетти Комден (Betty Comden), Адольф Грин (Adolph Green). Песня написана для музыкального фильма «Поющие под дождем» (Singin’ in the Rain, 1952), где звучит в исполнении Джина Келли (Gene Kelly). Moses supposes his toeses are roses, but Moses supposes erroneously («Моисей полагает, что пальцы на его ногах – розы, но Моисей ошибается») – начало английской скороговорки, положенной в основу текста песни.

Quand l’amour meurt… – «Когда умирает любовь…» (фр.). 1904. Музыка – Октав Кремье (Octave Crémieux). Слова – Жорж Милланди (Georges Millandy). Песня получила известность в исполнении французского певца Анри Диксона (Henri Dickson). Звучит в фильме «Марокко» (Morocco, 1930) в исполнении Марлен Дитрих.

22. It’s Beginning to Look like Christmas

It’s Beginning to Look a Lot like Christmas – «Чувствуется приближение Рождества» (англ.). 1951. Музыка и слова – Мередит Уиллсон (Meredith Willson). Одну из самых популярных версий песни записали Перри Комо (Perry Como) с вокальным трио The Fontane Sisters и оркестром Митчелла Айреса (Mitchell Ayres & His Orchestra).

White Christmas – «Снежное Рождество» (англ.; букв. «белое Рождество»). 1941. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Написана для музыкального фильма «Праздничная гостиница» (Holiday Inn, 1942), где ее исполняет Бинг Кросби, и удостоена премии «Оскар» как лучшая оригинальная песня для кино. Запись White Christmas в исполнении Бинга Кросби с хором Кена Дарби (Ken Darby Singers) и оркестром Джона Скотта Троттера (John Scott Trotter Orchestra) стала самым продаваемым синглом в истории.

Santa Claus Is Comin’ to Town – «Санта Клаус приходит в город» (англ.), 1934. Музыка – Фред Кутс (Fred Coots). Слова – Хейвен Гиллеспи (Haven Gillespie). Впервые прозвучала на радио в исполнении Эдди Кантора (Eddie Cantor), а первую запись сделал оркестр Гарри Резера (Harry Reser and His Orchestra).

23. Baby, It’s Cold Outside

Baby, It’s Cold Outside – «Детка, на улице холодно» (англ.). 1944. Музыка и слова – Фрэнк Лессер (Frank Loesser). Лессер исполнял песню дуэтом с женой на вечеринках, а позднее продал права на нее киностудии MGM. Песня стала широко известна после романтической комедии «Дочь Нептуна» (Neptune’s Daughter, 1949), получив премию «Оскар» как лучшая оригинальная песня для кино. Хотя в тексте праздники не упоминаются, песня считается в США рождественской.

I Love Paris – «Я люблю Париж» (англ.). 1953. Музыка и слова – Коул Портер (Cole Porter). Написана для бродвейского мюзикла «Канкан» (Can-Can, 1953), вошла в репертуар многих исполнителей, включая Бинга Кросби (Bing Crosby), Эллу Фицджеральд (Ella Fitzgerald) и Фрэнка Синатру (Frank Sinatra). Дин Мартин (Dean Martin) впервые записал эту песню только в 1962 году.

«Маринелла». 1936. Музыка – Венсан Скотто (Vincent Scotto). Слова – Рене Пужоль (René Pujol), Эмиль Одиффре (Émile Audiffred), Жорж Коже (Géo Koger). Песня из одноименного музыкального фильма (Marinella, 1936), где звучит в исполнении Тино Росси (Tino Rossi).

You Must Have Been a Beautiful Baby – «Наверное, ты была красоткой еще в пеленках» (англ.). 1938. Музыка – Гарри Уоррен (Harry Warren). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Звучит в фильме «Неприступная» (Hard to Get, 1938) в исполнении Дика Пауэлла (Dick Powell). В том же году песню записал Бинг Кросби (Bing Crosby) с оркестром Боба Кросби (Bob Crosby and His Orchestra).

Traffic Jam – «Дорожная пробка» (англ.). 1939. Музыка – Арти Шоу (Artie Shaw) и Тедди Макрэй (Teddy MacRae). Звучит в фильме «Танцовщица-студентка» (Dancing Co-Ed, 1939) в исполнении оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra). Также название главы 26.

Out of Nowhere – «Ниоткуда» (англ.). 1931. Музыка – Джонни Грин (Johnny Green). Слова – Эдвард Хейман (Edward Heyman). Первый хит Бинга Кросби (Bing Crosby) в качестве сольного исполнителя. Также он исполняет эту песню в фильме «Признания студентки» (Confessions of a Co-Ed, 1931).

24. I’ve Got My Love to Keep Me Warm

I’ve Got My Love to Keep Me Warm – «Меня согревает любовь» (англ.). 1937. Музыка и слова – Ирвинг Берлин. Звучит в музыкальном фильме «На авеню» (On the Avenue, 1937) в исполнении Дика Пауэлла (Dick Powell) и Элис Фэй (Alice Faye). Хотя в тексте праздники не упоминаются, песня считается в США рождественской.

Adeste Fideles – «Придите, верные» (лат.). Середина XVIII века. Музыка – Джон Фрэнсис Уэйд (John Francis Wade). Слова – Джон Фрэнсис Уэйд (лат.), Фредерик Окли (Frederick Oakeley) (англ.). Авторство и время написания гимна точно не установлены, но в англоязычной традиции создателем мелодии и латинского текста считается Джон Фрэнсис Уэйд, чье имя стоит на первом печатном издании нот. Гимн много раз переводился с латыни на разные языки; в англоязычных странах наиболее распространен перевод Фредерика Окли 1841 года (O Come, All Ye Faithful).

Winter Wonderland – «Зимняя сказка» (англ.; букв.: «Зимняя страна чудес»). 1934. Музыка – Феликс Бернард (Felix Bernard). Слова – Дик Смит (Dick Smith). В США считается рождественской песней. Исполнялась многими артистами, одна из первых и самых популярных – запись в исполнении Гая Ломбардо с группой Royal Canadians (Guy Lombardo and his Royal Canadians). В 1946 году песню с успехом исполнял Перри Комо (Perry Como).

Creole Rhapsody – «Креольская рапсодия» (англ.). 1931. Музыка – Дюк Эллингтон (Duke Ellington). Композиция известна в двух авторских вариантах: 1931 года (в двух частях) и переработанном, 1932 года. Один из первых экспериментов Эллингтона с длительностью композиции. Большинство музыкальных произведений того времени были не длиннее трех минут – столько умещалось на одну сторону стандартной пластинки, – а Creole Rhapsody занимала обе стороны.

25. Somebody Loves Me (I Wonder Who)

Somebody Loves Me – «Кто-то любит меня» (англ.). 1924. Музыка – Джордж Гершвин. Слова – Баллард Макдональд (Ballard MacDonald), Бадди Десильва (Buddy DeSylva). Звучала в бродвейском ревю «Скандалы Джорджа Уайта» (George White’s Scandals) в 1924 году. Первая запись – инструментальная версия в исполнении оркестра Пола Уайтмена (Paul Whiteman and His Orchestra). «Somebody loves me, I wonder who» – «Кто-то любит меня, интересно кто» – начало второго куплета песни.

One for My Baby (And One More for the Road) – «Одну за мою милую (и еще одну на дорожку)» (англ.). 1943. Музыка – Гарольд Арлен (Harold Arlen). Слова – Джонни Мерсер (Johnny Mercer). Написана для музыкального фильма «Выше только небо» (The Sky’s the Limit, 1943), где ее исполняет Фред Астер (Fred Astair). Позже стала очень популярной в исполнении Фрэнка Синатры (Frank Sinatra).

You Are My Lucky Star – «Ты моя счастливая звезда» (англ.). 1935. Музыка – Насио Браун (Nacio Brown). Слова – Артур Фрид (Arthur Freed). Написана для музыкального фильма «Бродвейская мелодия 1936 года» (Broadway Melody of 1936, 1935), где звучит в исполнении Фрэнсис Лэнгфорд (Frances Langford). Позже вошла в фильм «Поющие под дождем» (Singin’ in the Rain, 1952).

When Winter Comes – «Когда придет зима» (англ.). 1939. Музыка и слова – Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Написана для фильма «Вторая скрипка» (Second Fiddle, 1939) с Соней Хени в главной роли, где песню исполняет Руди Валли (Rudy Vallee). Пользовалась популярностью запись в исполнении оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra) с вокальной партией Тони Пастора (Tony Pastor).

Let’s Put Out the Lights – «Давайте погасим свет» (англ.). 1932. Музыка и слова – Герман Хупфельд. Написана для бродвейского ревю Джорджа Уайта «Мюзик-холл варьете» (George White’s Music Hall Varieties, 1932), которое продолжало традицию его же «Скандалов». Первая запись – в исполнении Руди Валли и его группы Connecticut Yankees (Rudy Vallée and His Connecticut Yankees).

26. Traffic Jam

Traffic Jam – см. примеч. к главе 23.

27. Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow!

Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow! – «Пусть идет снег, пусть идет снег, пусть идет снег!» (англ.). 1945. Музыка – Джул Стайн (Jule Styne). Слова – Сэмми Кан (Sammy Cahn). Первая запись, в исполнении оркестра Вона Монро (Vaughn Monroe and His Orchestra), сразу стала хитом. Одна из самых известных рождественских песен на английском языке.

«Болеро» (фр. Boléro). 1928. Музыка – Морис Равель. Произведение для оркестра, первоначально написанное для балетной постановки в испанском стиле и вдохновленное танцем болеро. Одна из наиболее часто исполняемых классических композиций в мире.

Moonglow – «Лунное сияние» (англ.). 1933. Музыка – Ирвинг Миллс (Irving Mills), Уилл Хадсон (Will Hudson). Слова – Эдди Деланж (Eddie DeLange). Инструментальный вариант композиции быстро завоевал популярность в аранжировках квартета Бенни Гудмена (The Benny Goodman Quartet), оркестра Дюка Эллингтона и в фортепианной версии Арта Татума (Art Tatum). Вариант с вокальной партией позднее исполняли Бинг Кросби (Bing Crosby), Джун Кристи (June Christie), Билли Холидей (Billie Holiday).

Smoke! Smoke! Smoke! (That Cigarette) – «Кури, кури, кури эту сигарету» (англ.). 1947. Музыка и слова – Мерл Трэвис (Merle Travis) и Текс Уильямс (Tex Williams). Комическая песня в стиле вестерн-свинг, ставшая хитом 1947 года в исполнении ансамбля Текса Уильямса (Tex Williams and His Western Caravan).

Take Your Shoes Off, Baby – «Сними туфли, детка» (англ.). 1941. Музыка и слова – Джин Остин (Gene Austin). Песню записал оркестр Арти Шоу, вокальная партия и партия трубы – Хот Липс Пейдж («Hot Lips» Page).

Feelin’ High and Happy – «Кайф и счастье» (англ.). 1938. Музыка – Руб Блум (Rube Bloom). Слова – Тед Келер (Ted Koehler). Песню исполняли оркестры Джина Крупа (Gene Krupa and His Orchestra), Хот Липса Пейджа (Hot Lips Page Orchestra), Бенни Гудмена (Benny Goodman and His Orchestra).

Heartaches – «Страдания» (англ.). 1931. Музыка – Эл Хоффман (Al Hoffman). Слова – Джон Кленнер (John Klenner). Самой коммерчески успешной оказалась в исполнении оркестра Теда Уимса (Ted Weems Orchestra): запись, сделанная в 1933 году, сначала прошла незамеченной, но в 1947 году ее обнаружил диск-жокей радио в Северной Каролине, поставил в ротацию, и песня обрела вторую жизнь и огромную популярность, а Тед Уимс на время заново собрал свой музыкальный коллектив.

Sweet Leilani – «Сладкая Лейлани» (англ.). 1937. Музыка и слова – Гарри Оуэнс (Harry Owens). Звучит в фильме «Свадьба в Вайкики» (Waikiki Wedding, 1937) в исполнении Бинга Кросби (Bing Crosby), получила «Оскар» как лучшая оригинальная песня для кинофильма.

In the Chapel in the Moonlight – «В часовне в лунном свете» (англ.). 1936. Музыка и слова – Билли Хилл (Billy Hill). Впервые песню исполнил оркестр Шепа Филдза (Shep Fields and His Ripplong Rhythm Orchestra). Позднее, в 1960-е, пользовалась большой популярностью в исполнении Дина Мартина (Dean Martin).

Auld Lang Syne – «Старое доброе время» (англ.). 1788. Музыка народная. Слова – Роберт Бёрнс. Поэт обработал и дополнил текст старинной шотландской песни. На русском языке это стихотворение известно под названием «Старая дружба» в переводе Самуила Маршака. Песня исполняется в англоязычных странах при праздновании Нового года, в Шотландии часто сопровождается традиционным танцем. В США наиболее известна в исполнении Гая Ломбардо и его музыкального коллектива (Guy Lombardo and his Royal Canadians) – они выступали в новогодних программах на радио, а позднее на телевидении. Запись Auld Lang Syne в их исполнении по сей день ежегодно воспроизводится в Нью-Йорке на Таймс-сквер в празднование Нового года.

28. Who’s Excited?

Who’s Excited? – «Кто взволнован?» (англ.) 1940. Музыка Арти Шоу (Artie Shaw). Инструментальная композиция в исполнении оркестра Арти Шоу (Artie Shaw and His Orchestra). Вместе с Begin the Beguine (см. примеч. к главе 1) в 1940–1950 годах служила музыкальной темой популярной радиопередачи Burns & Allen Show, которую вел комедийный дуэт: супруги Джордж Бернс (George Burns) и Грейси Аллен (Gracie Allen).

Кинофильмы

«Брак поневоле» (It Started with Eve, букв.: «Все началось с Евы»), 1941, реж. Генри Костер (Henry Koster). Музыкальная драма. В главных ролях Дина Дурбин (Deanna Durbin) и Чарльз Лоутон (Charles Laughton). К этому фильму отсылает сюжет с Хэдли и Тейлором: богатый наследник нанимает бедную девушку, чтобы она сыграла роль его невесты.

«Бродвейская мелодия» (Broadway Melody) – название четырех музыкальных фильмов. Первый вышел в 1929 году (известен также как «Бродвейская мелодия 1929 года») и получил премию «Оскар» за лучший фильм. В тридцатые годы были сняты еще три ленты с таким названием, главную женскую роль в них исполнила Элинор Пауэлл (Eleanor Powell): «Бродвейская мелодия 1936 года», 1935, реж. Рой дель Рут (Roy del Ruth), «…1938 года», 1937, реж. Рой дель Рут (Roy del Ruth) и «…1940 года», 1939, реж. Норман Таурог (Norman Taurog). Фильмы не связаны между собой сюжетно, но во всех четырех действие развивается вокруг постановки шоу на Бродвее.

«Веревка» (Rope), 1948, реж. Альфред Хичкок (Alfred Hitchcock). Детективная драма. Герой Джеймса Стюарта (James Stewart) расследует убийство, совершенное его учениками.

«Всё о Еве» (All About Eve), 1950, реж. Джозеф Манкевич (Joseph Mankiewicz). Драма. В главных ролях Бетт Дэвис (Bette Davis), Энн Бакстер (Anne Baxter), Джордж Сандерс (George Sanders). Фильм не упоминается в романе напрямую, но оттуда заимствованы два персонажа – актриса Марго Ченнинг и критик Эддисон Де Витт. Пьесы «Выдержка в бочке» также не существует в действительности, она фигурирует только в этом фильме.

«Глубокий сон» (The Big Sleep), 1946, реж. Говард Хоукс (Howard Hawks). Фильм-нуар с Хамфри Богартом (Humphrey Bogart) и Лорен Бэколл (Lauren Bacall) в главных ролях. Богарт играет частного детектива, а Бэколл – дочку его клиента.

«Голубые небеса» (Blue Skies), 1946, реж. Стюарт Хейслер (Stuart Heisler), композитор Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Музыкальная комедия. В главных ролях Фред Астер (Fred Astair) и Бинг Кросби (Bing Crosby).

«Дурная слава» (Notorious), 1946, реж. Альфред Хичкок (Alfred Hitchcock). Фильм-нуар, в главных ролях Кэри Грант (Cary Grant) и Ингрид Бергман (Ingrid Bergman).

«Изгнанник» (The Exile), 1947, реж. Макс Офюльс (Max Ophüls). Приключенческий фильм, действие которого происходит в XVII веке. Дуглас Фэрбенкс – младший (Douglas Fairbanks Jr.) играет английского короля Карла II Стюарта, ищущего убежище в Голландии.

«Клубничная блондинка» (The Strawberry Blonde), 1941, реж. Рауль Уолш (Raoul Walsh). Музыкальная комедия. В главных ролях Джеймс Кэгни (James Cagney) и Рита Хэйворт (Rita Hayworth).

«Мальчик с зелеными волосами» (The Boy with Green Hair), 1948, реж. Джозеф Лоузи (Joseph Losey). Новаторский фильм-притча. В 1950-е режиссер Джозеф Лоузи и автор сценария Бен Барцман (Ben Barzman) попали в черный список Голливуда по подозрению в симпатиях к коммунизму. Песню «Nature Boy» («Дитя природы») в самом фильме исполняет хор, но в том же году ее выпустил джазовый певец Нэт Кинг Коул (Nat King Cole), и именно в его исполнении она стала популярной.

«Марокко» (Morocco), 1930, реж. Джозеф фон Штернберг (Joseph von Sternberg). Мелодрама с Марлен Дитрих (Marlene Dietrich) и Гэри Купером (Gary Cooper) в главных ролях. Туфли героини Дитрих – значимый элемент финальной сцены фильма.

«Призрак и миссис Мьюр» (The Ghost and Mrs. Muir), 1947, реж. Джозеф Манкевич (Joseph Mankiewicz). Комедийная драма с Джин Тирни (Gene Tierney) и Рексом Харрисоном (Rex Harrison) в главных ролях. Героиня живет в доме, где обитает призрак моряка, и записывает его мемуары.

«Сокровища Сьерра-Мадре» (The Treasure of the Sierra Madre), 1948, реж. Джон Хьюстон (John Huston). Приключенческий вестерн с Хамфри Богартом (Humphrey Bogart) в главной роли.

«Ты никогда не будешь богаче» (You’ll never get rich), 1947, реж. Сидни Лэнфилд (Sidney Lanfield). Музыкальная комедия. В главных ролях Фред Астер (Fred Astair) и Рита Хэйворт (Rita Hayworth). К этому фильму отсылает сюжет с Манхэттен, Рубеном и браслетом: бродвейский продюсер делает вид, что браслет, купленный им для любовницы, – на самом деле подарок его помощника невесте.

«Ты никогда не была восхитительней» (You Were Never Lovelier), 1942, реж. Уильям Сайтер (Wiliam A. Seiter), композитор Ирвинг Берлин (Irving Berlin). Музыкальный фильм с Фредом Астером (Fred Astaire) и Ритой Хэйворт (Rita Hayworth) в главных ролях.

«Унесенные ветром» (Gone with the Wind), 1939, реж. Виктор Флеминг (Victor Fleming). Историческая драма по одноименному роману Маргарет Митчелл, в главных ролях – Вивьен Ли (Vivien Leigh) и Кларк Гейбл (Clark Gable).

«Франкенштейн» (Frankenstein), 1931, реж. Джеймс Уэйл (James Whale). Легендарный фильм ужасов. В роли Монстра – Борис Карлофф (Boris Karloff).

«Эта замечательная жизнь» (It’s a Wonderful Life), 1947, реж. Фрэнк Капра (Frank Capra). Драма. Джордж, герой Джеймса Стюарта (James Stewart), встречает своего ангела-хранителя (Генри Трэверс (Henry Traverse)), и тот показывает ему, каким был бы мир, если бы Джордж не родился на свет. В США этот фильм традиционно показывают на Рождество.

«Янки Дудл Денди» (Yankee Doodle Dandy), 1942, реж. Майкл Кертиц (Michael Curtiz). Музыкальная биографическая драма о композиторе, продюсере и артисте Джордже Коэне, названная по одной из самых известных его песен. В главной роли Джеймс Кэгни (James Cagney).

Спектакли

«Безумства Зигфелда» (Ziegfeld Follies) – серия музыкальных ревю, которые ставились на Бродвее в 1907–1931, 1934 и 1936 годах. Постановщик, Флоренц Зигфелд (Florenz Ziegfeld), вдохновлялся представлениями парижского варьете «Фоли-Бержер».

«В ожидании бури» – вымышленная пьеса.

«Выдержка в бочке» (Aged in Wood) – вымышленная пьеса из фильма «Всё о Еве» (All About Eve, 1950).

«Давай поцелуемся, Розалинда» – вымышленная пьеса.

«Доброй ночи, Бассингтон» (Good Night, Bassington) – вымышленная пьеса из комедии Ноэля Кауарда (Noёl Coward) «Планы на жизнь» (Design For Living), шедшей на Бродвее в 1933 году. В том же году комедия была экранизирована (на русском языке фильм известен под названием «Серенада трех сердец»).

«Красные перчатки» (Red Gloves) – бродвейский спектакль 1948 года по пьесе Жан-Поля Сартра (Jean Paul Sartre) «Грязные руки» (Les mains sales).

«Мистер Робертс» (Mister Roberts) – пьеса Томаса Хеггена (Thomas Heggen) и Джошуа Логана (Joshua Logan) по мотивам одноименного романа Хеггена. Премьера состоялась на Бродвее в 1948 году. Заглавную роль как в спектакле, так и в экранизации пьесы в 1955 году исполнил Генри Фонда (Henry Fonda).

«Траклайн-кафе» (Truckline Cafe) – пьеса Максвелла Андерсона (Maxwell Anderson), поставленная на Бродвее в 1946 году. Спектакль выдержал всего 13 представлений, но привлек внимание к молодому Марлону Брандо (Marlon Brando), сыгравшему в нем свою первую крупную роль на Бродвее.

«Трамвай „Желание“» (A Streetcar Named Desire) – знаменитая пьеса Теннесси Уильямса (Tennessee Williams). Премьера состоялась в декабре 1947 года. Марлон Брандо (Marlon Brando) был первым исполнителем роли Стэнли в бродвейской постановке, а затем сыграл эту же роль в экранизации 1951 года (главную женскую роль в фильме исполнила Вивьен Ли (Vivien Leigh).

«Харви» (Harvey) – пьеса Мэри Чейз (Mary Chase). Премьера на Бродвее состоялась в 1944 году. Джеймс Стюарт (James Stewart) был одним из исполнителей главной роли в бродвейской постановке, а также сыграл ее в экранизации 1950 года.

«Чаепитие с милой» (For Teatime, Darling) – вымышленная пьеса. Возможно, сюжет с гибелью героя Рональда Колмана – отсылка к фильму «Двойная жизнь» (A Double Life, 1947, реж. Джордж Кьюкор (George Cukor)), где Колман играет театрального актера, который настолько вживается в роль, что в финале закалывает себя на сцене. За эту роль Колман получил «Оскар» и «Золотой глобус».

«Этот смех», также «Настоящая комедия» (Present Laughter) – пьеса Ноэля Кауарда (Noёl Coward) о жизни комедийного актера, написанная в 1939 году. В США ставилась с 1946 года. Название пьесы взято из «Двенадцатой ночи» Уильяма Шекспира (один из вариантов перевода этой строки – «Тот, кто весел, пусть смеётся»).

Примечания

1

Сигарет-гёрл (англ. cigarette girl) – девушки в кафе, клубе, продающие сигареты, сигары, подающие зажженную спичку или зажигалку курильщикам. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

«Золотоискательница» (англ. gold digger) – здесь: охотница за деньгами, за богатым женихом.

3

В пансионе «Джибуле», где живут будущие звезды сцены и экрана, даже кошки носят имена кинозвезд.

4

«Начинается бегин» (англ.) – песня Коула Портера, также известная как «Начало танца». Все заглавия в книге – это названия музыкальных произведений, популярных в то время. Подробнее о композициях см. в приложении. Бегин (бегуэн) – латиноамериканский танец. – Примеч. ред.

5

Дафлкот (англ. duffle coat) – укороченное шерстяное пальто с капюшоном, большими накладными карманами, продолговатыми пуговицами-«клыками» и накладными петлями.

6

Бруйяр (фр. brouillard) – туман.

7

О боже (англ.). В английском употребляется целый ряд восклицаний с таким смыслом: oh dear, oh boy, oh gosh и т. д. – Примеч. ред.

8

Высадка в Нормандии – десантная операция США, Великобритании и Канады 6 июня 1944 года, позволила открыть второй фронт во Второй мировой войне.

9

Пансион, меблированные комнаты со столом (англ.).

10

Джентльмену нужно бриться (англ.).

11

Обязательно (фр.).

12

Уютно устроился (англ.).

13

Веселые девяностые (англ.).

14

Я самая ленивая девушка в городе (англ.).

15

Джи-ай (англ. GI, обычно расшифровывается как Government Issue – «казенное» [обмундирование, оружие и т. п. ]) – прозвище американских военнослужащих. – Примеч. ред.

16

Чесуча́ (кит. чи-сун-ча, чусуча) – плотная ткань из шелковых нитей, обычно имеет естественный кремовый или песочный цвет. Была в большой моде в 1940-е годы.

17

Редингот – удлиненный приталенный жакет, первоначально – часть костюма для верховой езды.

18

Ток – шляпка без полей.

19

Рутбир (англ. root beer, букв.: корневое пиво), или сарсапарилла – газированный напиток, обычно изготовленный из коры дерева сассафрас. Бывает алкогольным и безалкогольным.

20

Японская авиация и флот атаковали Пёрл-Харбор, военную базу США на Гавайских островах, 7 декабря 1941 года, что стало поводом для вступления США во Вторую мировую войну.

21

Центральный массив – горный массив в центре и на юге Франции. На востоке отделен от Альп глубокой долиной Роны, вытянутой с севера на юг.

22

Колыбельная Бродвея (англ.).

23

Спаги (от тур. сипахи) – легкая кавалерия французской армии в тогдашних колониях Франции в Африке (Алжире, Тунисе, Марокко).

24

The Stork Club – один из самых престижных в мире ночных клубов, работавший с 1929 по 1965 год на Западной 53-й улице Нью-Йорка, постоянными посетителями которого были звезды кино, шоу-бизнеса и др.

25

Понимаешь? (англ.)

26

Вход на сцену (англ.).

27

Помнишь (англ.).

28

У меня есть ритм (англ.).

29

Студенческие братства (англ. fraternity, от лат. frater, брат, и sorority, от лат. soror, сестра) – общественные организации в высших учебных заведениях США. Связи, сложившиеся в братствах, часто поддерживаются и после окончания учебы.

30

Папочка (англ.).

31

После Второй мировой войны Берлин оказался на территории советской оккупационной зоны, но был разделен между СССР, США, Великобританией и Францией на четыре сектора влияния. Когда три западные оккупационные зоны объединились, СССР организовал блокаду Западного Берлина и не пропускал туда по территории Восточной Германии железнодорожный, водный и автомобильный транспорт союзников. Блокада продолжалась с 24 июня 1948-го по 11 мая 1949 года. – Примеч. ред.

32

В октябре 1947 года Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности пригласила 43 кинематографиста разных специальностей дать показания об их принадлежности к компартии и отношении к коммунизму. Десять человек (их прозвали Голливудской десяткой) отказались отвечать на вопросы. Они попали в черный список и на много лет лишились возможности работать в киноиндустрии. Это положило начало преследованию «неблагонадежных» американцев, позднее получившему название «маккартизм» (по фамилии сенатора Джозефа Маккарти). – Примеч. ред.

33

Sardi’s – престижный ресторан на углу Бродвея и Западной 44-й улицы в театральном квартале Манхэттена.

34

Эй, друг, это «Чаттануга Чу-Чу»? Да, да! Путь двадцать девять (англ.).

35

У-у… А вот и Чаттануга! (англ.)

36

О, Чаттануга, мне бы «чу-чу» домой! Чаттануга, Чаттануга… (англ.)

37

Красивая девушка как мелодия (англ.).

38

Бобби-соксерами (от bobby socks – короткие белые носочки, элемент школьной формы) в США в 1940-е годы называли девочек-подростков или юных девушек, в особенности фанаток поп-музыки. – Примеч. ред.

39

Не работа, а мечта (англ.).

40

Большой мальчик (англ.).

41

Юный (англ.).

42

Черные тела раскачиваются на южном ветру (англ.) – строчка из песни Strange Fruit.

43

Апрель в Париже, каштаны цветут, праздничные столы под деревьями… (англ.)

44

Здесь: любимчик (англ.).

45

Нарастание звука, с огнем (ит.).

46

Раз, два, застегни ботинок (англ.).

47

Кавер-герл (англ. cover girl, букв.: девушка с обложки) – фото- или рекламная модель.

48

Аллан Конигсберг, которому в то время было 13 лет, начал писать репризы в 15, вскоре стал сценаристом, а потом знаменитым режиссером под именем Вуди Аллен. – Примеч. автора.

49

Пенсильвания шесть-пять-ноль-ноль-ноль (англ.).

50

«Хорошо ловится рыбка-бананка» (англ. A Perfect Day for Bananafish) – рассказ американского писателя Джерома Дэвида Сэлинджера, впервые опубликованный 31 января 1948 года в еженедельнике «Нью-Йоркер».

51

Рудольфо Валентино – звезда немого кино. Карлос Гардель – певец и танцор танго, актер.

52

Профессор Косинус – герой французских комиксов конца XIX века. Их автор Мари-Луи-Жорж Коломб подписывал свои произведения псевдонимом Кристоф.

53

Ту-ду-лу-ду-у! Пенсильвания шесть пять ноль ноль ноль! (англ.)

54

Мы любим вас, Адриан (англ.).

55

G-Man – американский сленговый термин для специальных агентов правительства США, в частности ФБР.

56

Ты милая маленькая неприятность (англ.).

57

Скорее всего, имеется в виду Соня Хени – норвежская фигуристка, олимпийская чемпионка, которая после ухода из спорта стала звездой голливудского балета на льду и снялась более чем в десяти фильмах. – Примеч. ред.

58

Туаль – плотная хлопковая ткань с набивным рисунком.

59

Утка Дейзи-Дак и собака Плуто – персонажи диснеевских мультфильмов.

60

В России название «хот-дог» применительно к булочке с сосиской прижилось в оригинальном варианте, а для француза это странное словосочетание, переведенное буквально: hot dog – горячая собака. – Примеч. ред.

61

«Маленькие женщины» – роман американской писательницы Луизы Мэй Олкотт, опубликованный в двух частях между 1868 и 1869 годами.

62

Да упокоится с миром (лат.).

63

Сент-эмильон – красные французские вина, которые производятся в регионе Сент-Эмильон.

64

Танцуй свинг, пока девушки не пойдут домой (англ.).

65

42-я улица – одна из самых оживленных деловых улиц центрального Манхэттена в Нью-Йорке. Центр знаменитого Театрального квартала.

66

Четвертак (англ. quarter) – монета достоинством в 25 центов.

67

Ретт Батлер – герой культового фильма «Унесенные ветром» («Gone with the Wind», США, 1939), роль которого исполнял Кларк Гейбл.

68

Братья Маркс, знаменитые комедийные артисты театра и кино.

69

Славный способ убить вечерок (англ.).

70

«Навеки твоя Эмбер» («Forever Amber», 1944) – знаменитый любовный роман американской писательницы Кэтлин Уинзор.

71

Не засыпай (англ.).

72

«Бродвей Лимитед» (Broadway Limited) – главный пассажирский поезд Пенсильванской железной дороги, курсировал между Нью-Йорком и Чикаго с 1912 по 1995 год и напрямую конкурировал с поездом «Двадцатый век Лимитед» (20th Century Limited) Нью-Йоркской центральной железной дороги.

73

Вторая мировая война закончилась 2 сентября 1945 года, когда капитулировала Япония, и американцы отсчитывают мирное время от этой даты.

74

Прежде всего они… (англ.).

75

Furnace (англ.) – печь, очаг.

76

Новый год 46! Год мира! (англ.)

77

Не засыпай, тебе снится, что ты Гейбл; не засыпай, я молода и умела (англ.).

78

Я девушка, знающая, что такое любовь (англ.).

79

Мне не нужен Любич, когда я играю любовную сцену (англ.).

80

Забудь о прелестях Греты Гарбо и думай обо мне (англ.).

81

О, пожалуйста, пожалуйста… не засыпай (англ.).

82

Дайм – монета достоинством в 10 центов.

83

Скелет в шкафу (англ.).

84

Saks Fifth Avenue – американская сеть роскошных универмагов. Первый магазин сети расположен на 5-й авеню в центре Манхэттена.

85

«Отчеты Кинси» – общее название для двух монографий доктора Альфреда Кинси, «Сексуальное поведение самца человека» (1948) и «Сексуальное поведение самки человека» (1953).

86

Такси-гёрл (англ. taxi-girl) – профессиональная партнерша по танцам для посетителей, желающих потанцевать в дансинге, клубе, ресторане.

87

Десять центов за танец (англ.).

88

Что это за штука, которая зовется любовью? (Смешная штука, которая зовется любовью…) (англ.)

89

Сохраняй спокойствие, играй на пианино (англ.).

90

Я люблю тебя, французик (англ.).

91

Выше голову! (фр.)

92

Только вдвоем (англ.).

93

При свете луны (фр.) – французская народная песня XVIII века.

94

Марианна – персонифицированный образ Французской республики, изображается в виде молодой женщины в старинном головном уборе – фригийском колпаке, символизирующем свободу.

95

Что это за штука, которая зовется любовью? Странная штука, которая зовется любовью? (англ.)

96

Кто может разгадать эту тайну? Что это за штука, которая зовется любовью? (англ.)

97

Скажи, почему она делает из меня глупца? Что это за штука, которая зовется любовью? (англ.)

98

Детка, хочешь, я тебе построю замок? (англ.)

99

В русском переводе «Дурная слава», фильм Альфреда Хичкока (1946).

100

Уайт (white) по-английски «белый», раст (rust) – ржавчина.

101

Pink – розовый (англ.).

102

Мистер Нежный и мистер Крутой (англ.).

103

Альпака (альпага) – тонкая, плотная и теплая ткань из шерсти альпаки, южноамериканского домашнего животного семейства верблюдовых.

104

Бабушка (ит.).

105

Удача (ит.).

106

Я иду с тобой по магазинам… Купить платье или два… и новую шляпку (англ.).

107

Как дела? (польск.)

108

Коварство (исп.).

109

Дорогой (англ.).

110

Будущие супруги (фр.).

111

Моисей полагает, что пальцы на его ногах – розы (но Моисей ошибается) (англ.).

112

Автокинотеатр (англ. drive-in) – кинотеатр под открытым небом, где зрители располагаются в своих автомобилях, на парковке перед большим экраном.

113

Когда всё кончено… Пусть умрет наша прекрасная мечта… Зачем плакать об ушедшем времени… (фр.) Дидо вместо «ушедшее» произносит «закопанное».

114

Чувствуется приближение Рождества (англ.).

115

Детка, на улице холодно (англ.).

116

Коварство (исп.).

117

Меня согревает любовь (англ.).

118

Во французском языке «полковничьей» называется предпоследняя репетиция, перед генеральной.

119

Кто-то любит меня (интересно кто) (англ.).

120

Жан Вальжан – герой романа Виктора Гюго «Отверженные».

121

Джеруша Эббот – героиня повести Джин Уэбстер «Длинноногий дядюшка» и (как героиня второго плана) «Милый недруг».

122

Дорожная пробка (англ.).

123

Жребий брошен (лат.).

124

Вот это да! (фр.)

125

О, погода на улице ужасная! Но у огня так чудесно! (англ.)

126

А раз нам никуда не идти, то пусть идет снег! (англ.)

127

Красивая (фр.).

128

Пусть идет снег, пусть идет снег, пусть идет снег! (англ.)

129

От фр. je t’aime – я тебя люблю.

130

Кури, кури, кури эту сигарету! (англ.)

131

Разрешите? (ит.)

132

Прекрасная Лейлани, небесный цветок… Тропические небеса завидуют твоей прелести (англ.).

133

Я думаю, они завидуют твоим голубым глазам, о прелестная Лей (англ.).

134

Мечты, ставшие явью (англ.).

135

Положение обязывает (фр.).

136

Бенджамин Гэйлорд Хаузер – известный американский диетолог, консультировавший многих голливудских звезд. – Примеч. ред.

137

В часовне в лунном свете… Когда лунный свет превратится в пыль… Я всё еще буду здесь… (англ.)

138

Часовня в лунном свете, где я столько мечтал о вас, хранит в своих стенах нашу любовь (фр.).

139

«Старое доброе время» – шотландская песня на стихи Роберта Бёрнса (в переводе Самуила Маршака «Старая дружба»). Ее часто поют при встрече Нового года, сразу после полуночи.

140

Это лишь до свидания (фр.).

141

Цикл романов «Приключения семьи Лагардер» французских писателей Полей Февалей (отца и сына) был написан в середине XIX – начале ХХ века. Наиболее известен первый роман, «Горбун», и его экранизация в классическом жанре «плаща и шпаги» с Жаном Маре в главной роли.

142

Кто взволнован? (англ.)

Content

Малика Ферджух
Мечтатели Бродвея. Том 1. Ужин с Кэри Грантом

Действующие лица

1948. Под самый Хэллоуин…

1 Begin the Beguine

2 The Gentleman Needs a Shave

3 Snug as a Bug in the Rug

4 I’m the Laziest Girl in Town

5 Lullaby of Broadway

6 I Got Rhythm

7 A Pretty Girl is like a Melody

8 Nice Work if You Can Get It

9 One, Two, Button Your Shoe

10 Pennsilvania Six Five Oh Oh Oh!

11. You’re a Sweet Little Headache You’re a Sweet Little Headache

12 Swingin’ Till the Girls Come Home

13 A Lovely Way to Spend an Evening

14 Don’t Fall Asleep

Хэдли. Январь 1946

1948. День благодарения и после

15 The Skeleton in the Closet

16. What is this Thing Called Love? (This Funny Thing Called Love…)

17 Alone Together

18 Have You Got Any Castles, Baby?

19 Mister Gentle and Mister Cool

20 Perfidia

21. Moses Supposes His Toes are Roses (but Moses Supposes Erroneously)

1948. Незадолго до Рождества…

22 It’s Beginning to Look Like Christmas

23 Baby, It’s Cold Outside

24 I’ve Got My Love to Keep Me Warm

25 Somebody Loves Me (I Wonder Who)

26 Traffic Jam

27 Let It Snow, Let It Snow, Let It Snow!

28 Who’s Excited?

Приложение

Музыка

Кинофильмы

Спектакли

Примечания